# Жертва

Алексей Николаевич Зубов

Жертва.


Зимой, когда минуют первые, казавшиеся дико свирепыми с непривычки, ранние морозы, и погода, выдохнув и успокоившись, станет женственнее, помягче, и позволит вынуть руки из карманов парки и, без страха снежной пощечины от метели, приподнять голову - где-нибудь после обеда можно и прогуляться.

Поглазеть на окружающее.

Поучиться рисовать.

Заостренные копья и черные, гербовые медальоны ограды, стекающей темно-фиолетовыми ручьями поперек снежного тротуара, усыпанного крупным черным песком поверх серого льда. И каждый твой шаг отзывается мягким поскрипыванием песчинок по льду, как бесконечные рифмы обезумевшего поэта, который ты и есть. На замершие от холода, бесчисленные в хаосе переплетения, исхудавшие ветви боярышника, усыпанные красными шариками ягод. И одну можно взять и попробовать.

И ледяная капля скользнет внутрь тебя, а потом во рту появится слабый вкус - маняще сладковатый и успокаивающий.

Ищу покой мятущейся душе.

Татьяна Николаевна находит успокоение в работе.

Это очень странно, учитывая, что работа у нее, на мой взгляд, грустная. Она грамотный ученый. Биолог. И работает в коммерческой клинике, где бесплодные супружеские пары пробуют искусственное зачатие. Работает эмбриологом.

У нее в лаборатории, в стеклянном кубе, десятки чашечек Петри с прозрачной, блестящей жидкостью, в которых происходит первичное слияние женских и мужских начал и старт деления организма.

Мы познакомились у них в ординаторской, за чаем, а я оказался там вот почему - заглянул к приятелю. Он врач андролог, невероятно толстый, шумный и энергичный, нас, мужиков пользует.

Такой вот Валера врач.

Татьяна Николаевна произвела на меня очень приятное впечатление - она была улыбчива,

постоянно мурлыкала какие-то песенки и вся просто источала добродушие.

Мы перекинулись парой фраз, и, хоть мы и не говорили ни о чем таком явно, я, просто через аромат фраз, почувствовал ее какую-то болезненную совестливость. Порядочность. Даже жертвенность.

Это привлекало.

Это приглашало укусить.

И я довольно бестактно спросил, чем же она оправдывает копание в том, что есть промысел Божий. На что она очень просто ответила, что во всех нас течет беспокойный сок райского древа познания, и что наука всегда опережает совесть.

А я, как обычно, попав под власть движения фраз, которые у поэтов быстрее ума, уколол ее, сказав, что наука или знание без опыта - просто чепуха, и она сама это знает, и я не удивлюсь, если она, ученый - микробиолог, втихаря выращивает Гомункула у себя в лаборатории.

А она засмеялась, сказала, что я желчный фантазер и потом долго, минут десять, рассказывала мне о современной генной инженерии и необходимых условиях жизни человеческого плода.

Вот так мы и стали с ней приятелями.

Во всяком случае, во мне появилось желание иногда встречаться и покусывать. Дружески.

А когда она ушла, Валера сказал мне:

- Ты, знаешь, помягче с ней, она у нас и так жизнью замордована. Работает, как дура, одна, вечно допоздна, дома мужика нет, и бесконечная война с дочерью. Кошмар.

- Да? А что так? Дочь бандитка? Дерзит, гуляет с мальчиками, кладет ноги на стол?

- Дочь малявка, и, как и мать, помешана на справедливости, у них обо всем бесконечные споры до крика. Дочь ее в грош не ставит и считает дурой, а та жертвует для нее всем и только утирается.

- Это потому, что у них нет мужчины, - заметил я, - мужчина, дети и справедливость - вот три кита женского мироздания, ради которых они всегда готовы жертвовать. А без одного из китов, мир шаток.

Это их, женщин, правило, даже, правило социума - жертвуй, чтобы жить.

Тут я спохватился:

- Прошу великого пардону, чуть не забыл!

Я подошел к своей куртке, висящей в углу на вешалке, вынул из кармана бутылку виски и вернулся к столу Валеры.

- Вот, жертвоприношение, врач.

Он хмыкнул и убрал виски в стол.

- Ну, рассказывай, с чем пожаловал, - закончил он разговор о женщинах, китах и жертвах.

Я принял важный вид, соответствующий предстоящей теме, и поведал приятелю врачу о понятном беспокойстве взрослого мужчины по поводу того-сего.

На что мне с академической уверенностью было отвечено, что то-се требует наблюдения.

И неусыпного контроля. Но без фанатизма!

Разговор наш потек вокруг того, что, возможно, не интересно широкой аудитории - Валера излагал научные факты, а я прилежно внимал.

Поведано было о многом. О вреде лишней в вопросах здоровья художественной фантазии, и о вреде жареной до хруста курочки, чрезмерном увлечении напитками из перебродившего винограда, и об опасности экспериментов с какими-то флавоноидами, усиливающими кровоток в малом тазу.

При этом было чуть ли не выкрикнуто:

- Не шути с природой! Природа - женщина и не терпит горделивой пошлости! Природа не терпит пауз и застоя! Не покушайся быть в любви деревянным богом, не знающим меру и время - все искусственные паузы ведут к застою, а застой к гангрене и ампутации.

Это было жутко даже представить.

Вот в этом и ценность разговоров с образованным товарищем - начинаешь, был одним, а заканчиваешь, совсем другой человек. Одухотворенней, что ли. Без лишней дури в голове.

Из всего сказанного, впрочем, я уяснил лишь одно - курочку полезнее запекать, а не жарить.

Я уже собирался уходить, и тут в ординаторскую вернулась Татьяна Николаевна. Она прошла к своему столу и стала что-то читать на мониторе.

- Представляешь, - обратилась она к Валере, - не могу найти фирму, чтобы наклеить обои на кухне. Там всего один рулон, и фирмам это неинтересно. А сама боюсь.

- А ты вон его попроси, - ответил Валера и кивнул в мою сторону, - они, художники, все что угодно наклеят.

- А вы художник? - обратилась она ко мне.

- Ну да, - медленно ответил я, обдумывая свое новое, неожиданное качество.

- И вы умеете клеить обои?

- Разумеется, раз я художник.

Мне начинало нравиться быть художником. Это давало ощущение превосходства человека творческого над серой наукой.

- Ох, - сказала Татьяна Николаевна, - я заплачу, только наклейте мне этот несчастный рулон.

- Когда же? - спросил я с небрежностью мэтра, которого просят показать приемчик.

"Вот так, неожиданно, всплывают киты, госпожа эмбриолог", - вертелось в голове лукавое.

Любопытство мужчины всегда сильнее разума, и я был готов стать его жертвой.

- Можно в субботу? Мы с дочкой все приготовим, снимем шкафчики.

И мы договорились на субботу.


Татьяна Николаевна жила в новом многоэтажном доме, незаметно белом, со скучным, голым двором, обремененным припаркованными, присыпанными снегом, машинами и мертвыми, пластиковыми детскими площадками, на которых не хотелось ни посидеть, ни даже и пива попить. Просвечивали. Продувались.

Подъезд был неуютно чист, лифт не скрипел. Тишина и полное отсутствие запахов.

И не верилось, что за дверями квартир протекает жизнь.

Мне открыли, и я увидал Татьяну Николаевну и совсем юную девушку, очевидно, ее дочку.

Они обе были одеты по-рабочему - трико, футболки, волосы убраны тугими косынками. Странно, но теперь, рядом с дочерью, Татьяна Николаевна и сама выглядела девушкой, ладно, молодой женщиной, да она ею и была, что уж там, лет тридцати пяти, не больше. Просто строгая атмосфера ординаторской, белый халат и шапочка врача, сами понимаете. Обманывают. Пририсовывают мудрость и возраст.

Я получил от хозяек крошечного размера резиновые тапочки, которые, примерив, тут же вернул, наотрез отказался выпить кофе и скушать какие-то только что испеченные булочки и прошел на кухню.

Кухня объемами не пугала. Стены ее были голы и внешне не сильно горбаты.

"Справлюсь", - решил я.

Интернет - инструкции были вызубрены мною на "отлично".

Я повернулся к дамам и сухо произнес:

- Посторонние свободны, не люблю, когда за мной наблюдают. Мешает процессу. Давайте уже ваши обои.

Татьяна Николаевна упорхнула, вернулась и выдала мне клей, ведерко и кисточку, а Саша - так звали девочку - принесла из комнаты с заманчивой стеклянной дверью вскрытый от упаковки рулон обоев.

- Цветы бутонами наверх, - строго сказала она, и теперь я разглядел ее внимательнее.

Это была худенькая до болезненности девушка-подросток, еще не получившая от природы дар грациозности, свойственной девушкам расцветшим, явно далекая от спорта и даже просто подвижных развлечений. С шеи у нее свисали очки на шнурке, волосы, выглядывающие из-под платка, были не в мать, темными и тревожными, такими же были глаза. Да, глаза выделялись. Редко встретишь такие, в которых просто утопаешь.

"Многих же мальчиков ты утопишь в своих глазах", - мелькнуло с доброй иронией. - "Или уже утопила".

- Согласен, бутоны вниз как-то чересчур скорбно.

И я занялся наклейкой обоев.

...

...

Впоследствии, когда боль от падений с табуретки и ярость от идиотов, когда-то якобы выравнивавших кухонные стены, утихли, и все стало вспоминаться даже с легким юмором, я никогда не признавался в том страшном умственном сквернословии, которое, оказывается, обитало во мне и внезапно проявилось тогда, в тех отчаянных проклятиях, и в тех страстных призывах к Богу уничтожить и приятеля - андролога и всю их клинику под корешок.

Из всех неудобств я упоминал лишь одно:

- Ноги, в отличие от обоев, зверски липли к полу, даже босые.

...

- Все, - сказал я, холодно готовясь к единственно приемлемой в таких случаях лжи, про модный тренд из Скандинавии, клеить обои с нарочитым нахлестом, сантиметров по пять, не меньше.

Женщины зашли на кухню.

- Ах, какая красота! Саша, как хорошо, что мы выбрали именно эти обои, они такие веселые!

Я хранил важное молчание мастера.


Мне опять был предложен кофе, булочки - они оказались с маком - было выделено кресло, словом, со мною нянчились. Я кайфовал.

Гостиная у Татьяны Николаевны была средних размеров, впрочем, она до середины была заставлена ящичками и тумбочками, принесенными с кухни, и казалась маленькой. Слева, у стены светился, переливаясь цветами, беззвучный телевизор. Шло бесконечное разговорное представление, но с отключенным звуком оно не гипнотизировало, потому что собственно смотреть было не на что. Актеры играли плохо.

Мало двигались, не дрались, не целовались.

"Много пауз, мало движения, а это гангрена", - вспомнился Валера.

- У вас телевизор работает, - машинально заметил я.

- Да, он у нас почти не выключается, чтобы быть в курсе, - ответила Татьяна Николаевна.

- Это, наверное, утомляет. Узнавание, а еще больше обсуждение новостей высасывает силы, и на поступок ничего не остается. Жизнь - штука тесная, каждое место в ее секундах занято чем-то одним. Мне вот не до обсуждений. Мест нет.

- Как же без новостей?

Они обе смотрели на меня с удивлением.

- Вы не поняли - кто-то новости сообщает, а кто-то совершает. Интереснее быть вторым.

- И какие же новости предлагаете вы? - с улыбкой спросила Татьяна Николаевна.

- А, их у меня целое производство, на любой вкус. Вот буквально вчера я закончил новость о щах с кайенским перцем, а до этого новостил о кишечных бактериях.

- Где же их посмотреть? - спросила она.

И я с удовольствием дал ей ссылку на литературный сайт, где мы с вами и коротаем досуг.

Во время этого шутливого разговора Саша поглядывала то на меня, то на экран телевизора, и явно желала что-то спросить. Но не спросила - и хорошо. Пришлось бы отвечать и говорить чужими словами, а это не солидно. Мальчишество.

...

И тут я заметил стоящую в углу гитару.

- А кто играет на гитаре? - спросил я с любопытством.

- Это Саши гитара, - ответила Татьяна Николаевна.

- Можно?

И Саша встала и подала ее мне.

Гитара была весьма приличной и, что удивительно, настроенной.

- Когда-то давно я любил что-то тренькать, да забросил.

И я взял пару уменьшенных септаккордов.

- Мне было удобнее петь в тональности "ля мажор", а играть легче в "соль", на открытых струнах.

Саша неотрывно смотрела на меня.

- Вы где-то учитесь? - спросил я.

- В интернете есть школы.

- Учимся плавать по самоучителю, - я улыбнулся.

- У меня не получаются аккорды, - сказала она.

- А зачем они? Начинать нужно с простой партии ритма и баса. На двух трех струнах. Приучать кисти и пальцы. Пока подушечки не загрубеют.

Саша посмотрела на свои пальцы. Они были маленькие и худенькие, но с длинными накладными ногтями. Потом посмотрела на меня.

- Ну, если играть ногтями, они должны быть стальными, как у испанского тореадора.

Рвать струны на раз.

И я протянул ей гитару. Она засмеялась и ушла с ней в другую комнату.

- Саша вас так слушала, как бога, просто удивительно! - воскликнула Татьяна Николаевна.

- Ну уж, нашли божество. Это семечки. Пустяки.

И я поднялся, чтобы уходить. И тут в гостиную вернулась Саша.

Она протянула ко мне руку.

- Так правильно?

Накладных ногтей не было.

- А как же красота? - поинтересовался я.

- Можно вас попросить, как-нибудь зайти и помочь с гитарой?- просьба была из тех, что не откажешь. Женская.

- Просите, я добрый.

Мы обменялись с ними номерами телефонов, потом я прочел лекцию о правилах использования обоев на кухне - это была блестящая импровизация, даже верхнее "до" у тенора, вот что, а потом я вышел на вечернюю улицу и, наконец, перевел дух.

Урок рисования завершался, потому что мир растворялся в сумерках.

Был мягкий, чуть морозный зимний вечер. Вдоль тротуаров вздымались рукотворные сугробы, рекламные вывески магазинчиков освещали их праздничными огоньками, отбрасывая веселые искры на эти снеговые холмы, и создавали ощущение карнавала. А за темными окнами домов дремали, как сонные почки деревьев, разные "я", "она", они", и ждали, ждали, ждали. А вся жизнь прижималась к этим освещенным праздничным светом сугробам, к тротуарчикам с уютными магазинами, к черным теням молчаливых пешеходов и движущейся реке машин посередине, потому что в километре от этих движущихся живых тротуаров была зима, молчание, холод и смерть.

И рифмы, вылетая с дыханием из горла, замерзали и превращались в иней.

Оставалось только слиться с тенями и молча идти и смотреть, чуть дыша, и не разговаривая.

Сжавшись в узенький ручеек улицы, живое жертвовало отдельное "я" и отдельное "мое",

как боярышник стряхивает осенью листья, оставляя для будущего лишь общий ствол, "мы".

Просто потому, что было такое время года - зима.