# Человек без маски

Владимир Великий

Жизненный путь главного героя книги Андрея Рокотова ; явление очень исключительное. Молодой офицер сделал попытку выступить против устоев тоталитарного режима в СССР. В итоге оказался в 13 отделении окружного военного госпиталя. 38 дней и ночей были для ·психа▌ настоящим кошмаром. Несмотря на это, он не отступил от своих убеждений. К сожалению, и гражданская жизнь у него не сложилась. Любимая женщина его покинула, многие годы он был изгоем общества... Сей труд посвящаю офицерам чести и достоинства, которые добросовестно исполняли свой священный долг перед Отечеством. Именно благодаря им, прирастала мощь Советской Армии и ее неувядаемая слава во всем мире.

Владимир Великий


Человек без маски


Жизненный путь главного героя книги Андрея Рокотова ─ явление очень исключительное. Молодой офицер сделал попытку выступить против устоев тоталитарного режима в СССР. В итоге оказался в 13 отделении окружного военного госпиталя. 38 дней и ночей были для "психа" настоящим кошмаром. Несмотря на это, он не отступил от своих убеждений. К сожалению, и гражданская жизнь у него не сложилась. Любимая женщина его покинула, многие годы он был изгоем общества...


Сей труд посвящаю офицерам чести и достоинства, которые добросовестно исполняли свой священный долг перед Отечеством. Именно благодаря им, прирастала мощь Советской Армии и ее неувядаемая слава во всем мире.


Глава первая.

Дон Кихот в погонах


1979 год. 19 февраля. Понедельник. 7 часов утра. На крохотном автовокзальчике грузинского города Вале стояли два молодых офицера. Они почти одновременно то и дело поглядывали на свои наручные часы. До отправления автобуса оставалось минут пять, не больше. Однако военнослужащие словно не замечали транспортную безрельсовую машину на колесном ходу, уже стоявшую на парах.

Старший лейтенант, он был несколько ниже ростом своего коллеги, капитана и к тому же очень упитанный, довольно часто бубнил себе под нос:

─ Андрюха, перестань горевать... Пытаться что-либо начальнику доказывать ─ бесполезно, ты же ведь об этом сам знаешь...

Иногда он снимал со своей головы фуражку с красным околышем, приглаживал рукой волосы, торчавшие по разные стороны, и вновь произносил:

─ Не переживай, Андрей Петрович... Береги свое здоровье для гражданки....

Старший по званию на нравоучения однополчанина почти не реагировал. Он стоял и молчал, словно изваяние, лишь иногда не то от нервов, не то от нечто другого часто сжимал свои зубы, порою даже скрипел ими. Не без особого труда можно было определить, что этого стройного молодого человека с несколько продолговатым симпатичным лицом, что-то беспокоило. Он также изредка поглядывал по сторонам и от прохлады густого тумана растирал свои холодные руки или засовывал их в карманы своего офицерского полупальто.

Капитан Рокотов был полностью погружен в мир своих тягостных размышлений, которые были подвластны только ему одному и больше никому. В это же время водитель, пожилой мужчина с довольно длинным носом помахал рукой в сторону неподалеку стоявших офицеров и с небольшим акцентом по-русски прокричал:

─ Товарищи офицери-и, прошу занять свои места... Мы отправляемся... Ждать уже не будем, не бу-де-ем...

Рокотов тяжело вздохнул, и внимательно посмотрев на коллегу, начальника медицинской службы полка, с улыбкой произнес:

─ Женя, я думаю, что я и без тебя найду окружной военный госпиталь... ─ Затем, слегка похлопав по плечу не по возрасту располневшего офицера, добавил. ─ Иди-ка ты к себе в лазарет и глуши спирт... Это куда лучше, чем трястись в металлическом саркофаге, где едут не только люди, но и козы или куры...

Женька Михайлов, так звали старшего лейтенанта, на язвительную просьбу своего закадычного друга прореагировал совершенно спокойно. Он несколько скривил свою физиономию, затем, приложив руку к козырьку фуражки, с улыбкой его успокоил:

─ Товарищ капитан... Для меня приказ начальника ─ закон для подчиненного... ─ Потом он слегка толкнул офицера в плечо, и взяв его за руку, почти с силой втянул его в автобус.

В небольшом салоне пассажиров было куда меньше, чем всевозможных баулов, мешков и ящиков. Они были на руках у сидевших, ими были забиты не только сиденья, но и часть прохода. Однополчане почти полчаса стояли, не было свободного места. Стояли молча, лишь изредка бросали друг на друга взгляды и улыбались. Каждый думал о своем. Рокотов то и дело закрывал глаза, пытался воспроизвести все то, что произошло с ним вчера вечером, несколько часов назад.

Сначала ему позвонил майор Сафронов из политотдела дивизии. Он очень долго просил его сделать "отметку" в окружном госпитале. Потом предупредил, что в противном случае для строптивого капитана карьера вообще будет закрыта. Рокотов все внимательно слушал. Вскоре указания начальника ему надоели. Он не выдержал и смачно его отматюгал. Положив трубку, он некоторое время сидел неподвижно. Размышлял, что делать дальше. Посоветоваться было не с кем. Жена была в России, у своих родителей. Он прилег на диван. Вновь впал в раздумья. Затем решил пойти в военный городок. Хотел развеяться и "подчистить" кое-какие бумаги. Он неспеша переоделся и вскоре оказался в части. Не успел он пройти контрольно-пропускной пункт, как перед ним вырос командир полка. Рокотов криво усмехнулся, начальник имел дурную привычку. После посещения ресторанчика, расположенного неподалеку, полковник Пукас, как правило, заглядывал к своим подчиненным. Увидев офицера, немолодой мужчина сильно зевнул, затем с некоторой ехидцей произнес:

─ А что здесь делает гвардии капитан Рокотов? ─ Смачно плюнув на асфальт, он продолжил. ─ По моим агентурным данным, ты должен уже быть в психушке...

Рокотов внимательно посмотрел на начальника, у которого живот чем-то напоминал большой воздушный шар, и сквозь зубы процедил:

─ Должен, но не обязан, товарищ гвардии полковник... Тем более, Вы никакого понятия в медицине не имели и не имеете...

Лихо козырнув, капитан направился в сторону штаба, где находился его кабинет. Он вошел в небольшую комнату и уселся за стол. Призадумался...

Внезапно в коридоре раздался не то грохот, не то ему подобное. Рокотов быстро открыл дверь и слегка был ошарашен. По коридору бежала дюжина солдат с автоматами через плечо. Позади с перекошенной физиономией ковылял Пукас. Тут же раздался громовой голос мужчины в папахе:

─ Караул, слушай мою команду! К бою!

Подчиненные, скорее всего, не поняли приказ начальника, от которого несло как из винной бочки. Возможно и растерялись. Одни, сломя голову, бросились назад, на улицу. Они чуть было не смели со своего пути того, кто ими командовал. Другие, упав на пол, неподалеку от кабинета Рокотова, присоединили к автоматам магазины с боевыми патронами. Передернули затвор. Затем уставились на мужчину в высокой меховой шапке.

Несогласованнось действий караульных рассмешила Андрея Роктова. Он сделал несколько шагов навстречу начальнику, и слегка покачивая головой, произнес:

─ Товарищ полковник... Я что-то не пойму... Зачем такие маневры, да и еще в штабе части?

Пукас сначала ничего не сказал. Скрипел зубами. Корил себя за то, что по-настоящему не проинструктировал состав караула по захвату вольнодумца в погонах. Во время обеда ему звонил полковник Самойлов. Просил во что бы то ни стало доставить Рокотова в окружной госпиталь, вплоть до применения силы. Затем он открыл рот и с ухмылкой отпарировал:

─ Не говори, капитан... Этих салаг учить бесполезно, хоть днем или ночью. Одна бестолковщина...

Только сейчас, в этом переполненном автобусе, Рокотов понял, что прошлым вечером была не очередная игра полупьяного полковника с вооруженными солдатами. Это была попытка насильственной его депортации в психушку. К счастью, она оказалась неудачной...

Михайлов, видя перед собою мрачное выражение сослуживца не сомневался, что Андрюхе Рокотову, главному умнице полка и служаке сейчас очень тяжело. Через несколько часов они войдут на территорию окружного военного госпиталя и он, как начальник медицинской службы, представит его для обследования. В том, что пропагандист полка капитан Рокотов не псих, а вполне разумный человек, он, как врач и как человек с погонами на плечах, нисколько не сомневался. И в военном городке мало кто в этом сомневался.

Рокотова два года назад перевели из Группы советских войск в Германии. За это короткое время он зарекомендовал себя только с положительной стороны. Не только как главный теоретик партии в войсках, но и как офицер. "Немец", так довольно часто называли тех, кто приехал из ГДР, все проверки как по стрельбе, так и по вождению боевой техники сдавал только на "отлично" или "хорошо". Преуспевал он и в физической подготовке. Ему не было равных в беге на короткие дистанции, как не было равных и в игре в волейбол. Михайлов, едва познакомился с новеньким, тотчас же стал ему завидовать, не только как офицеру.

Завидовал как мужчине, который был не только высокого роста и подтянутый, но и еще к тому же, имел очень красивую жену. Алла, так звали супругу Андрея Рокотова, была несколько ниже своего мужа и чуть тоньше. Шефу полковой медицины очень нравились глаза блондинки, которые, как ему иногда казалось, могли втянуть в омут своей синевы любого офицера, да и генерала. Михайлов при встрече с полковой красавицей довольно часто вел себя неординарно. Он иногда становился красным как рак, когда она внимательно разглядывала его физиономию. Затем почти по-дружески протягивала ему руку. От такого внимания офицер млел и что-то бурчал себе под нос. Пунцовое выражение лица мужчины вызывало у женщины улыбку. При этом она обнажала свои очень ровные и очень белые зубы.

Встречался он с Аллой почти ежедневно, как и с другими женами офицеров и прапорщиков. Встречались, как правило, в военторге, в небольшом магазинчике, находившимся на территории части или во время небольших банкетов. Они проводились по поводу присвоения очередных воинских званий или по причине знаменательных дат в истории советского народа и его армии. Каких-либо сокровенных разговоров Михайлов с женой своего друга не вел. Обходился репликами о ее здоровье или просто-напросто улыбался. Он не скрывал от себя, что с женами других офицеров он вел себя куда раскованнее. Как правило, без анекдотов про зайцев или о правителях не обходилось. Замужние женщины с очень большим вниманием слушали полкового балагура, от всей души смеялись, кое-кто из них строил глазки симпатичному холостяку. На этом все и заканчивалось.

В военном городке все представительницы слабого пола были замужние. Исключение составляла лишь молодая девушка Надя, армянка, работавшая телефонисткой. Со служащей Советской Армии никто из холостяков не флиртовал. И не без причин. Отец девушки, пожилой мужчина был очень крутой и своенравный. Он всегда держал свою единственную дочь под контролем. Рано утром он ее привозил на своем стареньком "Запорожце" к контрольно-пропускному пункту части, вечером за пять минут до окончания службы забирал. И во время службы мало кто видел местную красавицу. Она сидела за пультами в комнатке при штабе части, на двери которой был прибит фанерный щит с надписью "Посторонним вход строго воспрещен". К "важной персоне" имел право входить только начальник связи и командир части со своими заместителями. Михайлов за четыре года своей службы так и ни разу не был в этом труднодоступном помещении. Не была на приеме у него и Надя. За медицинской помощью она обращалась к гражданским медикам. Поликлиника находилась на горе, в десятке метров от ее дома. Михайлов, к своему сожалению, мало знал и о других обитателях небольшого городка, спрятавшегося среди гор.

Не слишком много знал он и о семейной жизни однополчан. В том числе и о том, кого сопровождал в госпиталь. За все время знакомства он так и не побывал у "немца" на квартире. Рокотовы сами его к себе в гости также не приглашали. Желание поближе познакомиться с новенькими у медика было, но оно вмиг улетучивалось, когда перед ним появлялся капитан с серьезным выражением лица. Мало того. Каких-либо разговоров о семейной жизни мужчины во время службы не вели. Одно Михайлов знал точно, что детей у Рокотовых не было. Об этом ему однажды сказал капитан Маркович, помощник начальника штаба полка. Рокотов пару раз в офицерском общежитии, где проживал Михайлов, был. Скорее всего, по долгу службы...

Скудная информация о своем друге сейчас мало тревожила Евгения Ивановича. Он уже давно понял, что в военном городке расспрашивать о семейных радостях или неурядицах было не заведено. Во время совместных застолий мало кто из офицеров изливал свою душу соседу по столу. Мужи в погонах держали "домашную" жизнь за семью замками. Не исключением был и гвардии капитан Рокотов.

Офицерам вскоре повезло. На автовокзале города Ахалцихе из автобуса вышла пожилая грузинка с дюжиной авосек. Сидячее положение не прибавило разговорчивости мужчинам. Михайлов, посетовав на загруженность автобуса и внезапную усталось, надвинул на свой лоб фуражку и вскоре захрапел. Рокотову было сейчас не до сна. Он, слегка откинувшись на спинку сиденья, закрыл глаза и вновь впал в раздумья.

Его "личный вопрос" возник два года назад, после того, как он прибыл из ГСВГ. Его, старшего лейтенанта направили в мотострелковый полк, дислоцированный в Ахалцихе. Офицер и его жена, едва переступив порог КПП, оказались в круговороте проблем. К их удивлению некогда вакантная должность заместителя командира батальона по политической части оказалась занятой, равнозначной ─ не оказалось. Совершив в первый же день продолжительный круиз по кабинетам начальников, новенький сильно приунул. Никто не ожидал "двойника", даже из самой мощной военной группировки мира. Мало того. Командир полка, полковник Суматохов, уроженец Карелии предложил ему "поработать" заместителем командира роты по политической части, правда, только на время. Майору Ушакову, одному из замполитов батальона, до увольнения оставался год с небольшим.

За время короткой беседы со старшим офицером Рокотов не проронил ни слова. Молчал он и тогда, когда тот "предложил" ему новую должность. Перед уходом из кабинета новенький сжал зубы, и кисло улыбнувшись, очень четко произнес:

─ Товарищ гвардии полковник... Пять лет службы в ГСВГ были достаточны для меня, чтобы освоить батальон... ─ Тяжело вздохнув, добавил. ─ На роте я был почти четыре года... ─ Затем он лихо козырнул и вышел вон.

На душе у Рокотова было очень скверно. Не так хотел он начинать службу на новом месте. Офицер, который имел около десятка благодарностей за безупречное выполнение служебных обязанностей, мастер вождения боевой техники мечтал о большем. Не только мечтал, но и делал все возможное для успешной карьеры. В ГСВГ его рота три года была отличной. В первый же год некогда "чепешный" батальон стал также отличным. В этом была и его заслуга, молодого заместителя командира батальона по политической части. Рвение и порядочность Рокотова замечали его подчиненные. Не замечали это только его начальники. Хотя и они не могли ни видеть его успехов. Довольно часто на базе первого батальона проводились показные занятия, как по военной подготовке, так и по политической. Нередко в расположении батальона также были местные немцы или военнослужащие Национальной народной армии ГДР. За год до замены Рокотова во внутренний округ в двухэтажную казарму пришли очень высокие немецкие гости. Среди них был генерал из Министерства обороны ГДР, а также руководитель союза свободной немецкой молодежи. По полку поползли слухи, что после такой "отметки" Рокотов, исполнявший обязанности командира батальона, досрочно получит очередное воинское звание или уйдет на повышение. Однако, этого не случилось. Подобного не случалось с ним и раньше...

Довольно грустные размышления Рокотова прервал его коллега, сидевший рядом. Михайлов слегка толкнул его в плечо и еле-еле слышно шепнул ему на ухо:

─ Андрюха, смотри... К нам пополнение прибыло. По-моему, целых два барана или козла, они почему-то не горят желанием занять себе места получше...

Капитан приоткрыл глаза и бросил взгляд вперед, на место водителя. Старик был против четвероногих пассажиров, которые то ли от его недовольного взгляда, а может и от естественного страха перед урчавшей машиной, то и дело мотали головами в разные стороны. Словесная перепалка между молодой грузинкой, владелицей баранов и водителем вскоре переросла в настоящее сражение, правда, без оружия и мордобоя. Мужчина, привстав с сиденья, со слюною на губах доказывал, что перевозка больших животных в общественном транспорте категорически запрещена. Женщина же из-за всех сил стремилась опротестовать его доводы. Вещественные доказательства были налицо. В заднем отсеке салона спокойно лежали два поросенка, они мирно хрюкали и изредка портили воздух. С правой стороны от рулевого колеса, прямо перед носом водителя стояла небольшая клетушка, в которой во все горло кудахтали две страшно облезшие курицы. Рокотов, увидев перед своими глазами настоящий зверинец на колесах, невольно улыбнулся. Небольшая союзная республика, в которой он служил, жила по-своим законам, жила своими странностями и причудами. Откровенно говоря, он не противился премудростям здешней жизни. Он прекрасно понимал тех, кто сидел в автобусе. Каждый из них по-своему добывал кусок хлеба. Они, как и Рокотов, хотели жить лучше...

За относительно короткое время службы в Грузии у офицера сложилось положительное мнение о местных жителях. Хотя он не кривил душой, что он еще до сих пор по-настоящему ни с кем из них не поговорил по душам и не пригласил к себе на чашку чая. Для этого не было времени. Служба для него была превыше всего. О ней он думал в части, думал о ней и дома. Несмотря на то, что у него в прямом подчинении не было военнослужащих, он один из первых приходил в полк, один из последних покидал свой рабочий кабинет.

Текучка все больше и больше заедала офицера. Ценные указания из политического отдела дивизии или корпуса в прямом смысле лилилсь как из рога изобилия. Проблема еще ухудшалась и тем, что он нередко исполнял обязанности заместителя командира полка по политической части. Майор Солодов не был на службе неделями, а то и больше. Причиной этому были его престарелые родители или болезнь жены. Нередко отсутствовал он и по другой причине, пьянствовал. Рокотов не интересовался личными проблемами начальника, считал неприличным делом. Не допытывался он и о том, почему офицер во время службы употреблял спиртные напитки. Не расспрашивал об этом он и его жену, которая приходила за пьяным мужем. Антонида Ивановна незаметно проскальзывала через проходную и так же незаметно проникала в штаб части. Он находился в небольшой одноэтажной постройке. Приходила она, как правило, очень поздно. Военный городок уже был в плену темноты. Открывала служебный кабинет своим ключом. Второй ключ муж ей сделал специально, на всякий случай. Открывала дверь и тяжело вздыхала. Ее любимый Боренька, Борис Иванович, так она порою называла своего мужа перед его сослуживцами, лежал на диване и сильно храпел.

Отсутствие Солодова на нет урезало свободное время у пропагандиста полка капитана Рокотова. Нередко на службе он был с раннего утра до позднего вечера. В напряженные дни он звонил домой и уже в который раз объяснял жене причины своей неявки на обед или на ужин. Алла спокойно его выслушивала и с тяжелым вздохом ложила трубку. И на этот раз она ему не перечила. Андрей все ее годы замужества бредил только службой. Жену свою, как ей иногда казалось, он вообще не замечал. Если и замечал, то все лучшее для своей любимой женщины обещал в будущем, когда получит очередную ступеньку по службе...

Разборки между водителем автобуса и владелицей баранов затянулись. Никто из противоборствующих сторон не сдавался. Громкая перебранка, содержание которой Рокотову было непонятно, она велась на грузинском языке, напрочь заглушала звуки всего живого, что находилось в салоне. Среди них были: человеческие голоса и смех, хрюканье свиней и кудахтанье кур, щебетание птиц. Иногда спор на какое-то время затихал, затем разгорался с новой силой. Первым не выдержал водитель. Он со злостью стукнул обеими руками по рулевому колесу, открыл дверь и спрыгнул на землю. Затем подошел к женщине и начал перед ее носом махать руками. О чем или о ком они говорили или спорили, никто из пассажиров не знал. Все сидели молча, словно набрали в рот воды. Молчали и офицеры. Михайлов сидел и равнодушно смотрел через окно, лишь изредка хихикал себе под нос. Рокотов, наоборот, с очень серьезным выражением лица наблюдал за мужчиной и женщиной. Ему страшно хотелось, чтобы их словесная перепалка затянулась. Спешить ему было некуда. Он прекрасно понимал, что насильственная высылка в госпиталь раз и навсегда покончит с его офицерской карьерой, да и, скорее всего, с его молодой жизнью вообще. Он закрыл глаза и представил себя в роли "психа" и от этого ему стало не по себе. В его голове в сей миг, откуда не возьмись, появились молоточки, которые со страшной силой били по его вискам. Волна не то теплого, не то прохладного воздуха прокатилась по его телу...

Развязка между "врагами, как и ожидал Рокотов, закончилась мирным путем. Сколько денег запросил водитель за "декоративных" пассажиров его не интересовало. Взятки, большие или малые, все больше и больше пронизывали нутро Советского Союза. И здесь была вполне обычная ситуация. Водитель на свой страх и риск брал жвачных парнокопытных семейства полорогих, зная о том, что через некоторое время перед ним появится работник Государственной автомобильной инспекции или контролер с жезлом или с повязкой на руке. И каждому надо платить. На зарплату прожить было невозможно. Об этом знал не только он, знала об этом и грузинка. Знали об этом все от мала до велика, кто жил в стране с несметными природными богатствами.

Законная пассажирка с улыбкой на глазах направилась к автобусу и поставила ногу на подножку двери. Поставила и тут же отпрянула назад. Никто из баранов ей не подчинился. Они стояли, словно заколдованные, и не двигались с места. Особенно упорствовал большой и довольно худой, он топал копытами и вертел своей головой с красивыми изогнутыми рогами. Животный мир рассмешил пассажиров. Кое-кто из них привстал со своих сидений и прильнул к окнам. Оживились и офицеры. Остановка могла сильно затянуться, теперь уже по вине домашних животных. Неизвестно сколько все это продолжалось, если бы не инициатива Михайлова. Он подмигнул своему соседу и показал двумя пальцами вверх в форме буквы V, что по-гречески означало "победа". Затем быстро приподнялся с сиденья и направился к выходу. Рокотов моментально его намек понял, последовал за ним. Противостоять двум натренированным мужчинам в военной форме животные не смогли. Офицеры усмиряли их пыл соообща, проявив при этом смекалку. Сначала они в прямом смысле положили на землю самого большого худого барана, который все еще сильно упирался. Перевязав ему поводком ноги, они схватили его за бока, за шерсть и внесли его в салон. Второй баран особых усилий от молодых людей не потребовал. Он был не только спокойным, но и очень легким. Хозяйка на радостях вытащила из небольшой котомки бутылку вина, своеобразную благодарность за погрузку. Офицеры почти одновременно покрутили головами из стороны в сторону и очень вежливо от подарка отказались. Они лишь слегка улыбались, когда кое-кто из пассажиров в ответ на благородный поступок военных стал им аплодировать. Михайлов, стоявший посередине прохода, от неожиданного внимания к своей персоне снял фуражку и стал ею махать перед своей физиономией. На Рокотова людское окружение и небольшая физическая разминка мало подействовала. Он оставался все таким же серьезным и сосредоточенным, как и раньше. Вал горестных размышлений давал о себе знать.

В небольшом городе Боржоми, расположенным на берегу реки Куры, автобус простоял почти целый час. Простоял из-за поломки. Водитель копошился возле старого водяного радиатора, из которого по причине ветхости бежала вода. На этот раз длительная остановка была как нельзя кстати. Почти все кинулись к туалетам. Кинулись к ним и офицеры. Вскоре они неспеша прогуливались по вокзалу и неподалеку от него. Никто из них не скрывал, что этот клочок земли Бог природой не обидел. Рокотов с восхищением смотрел на окружавшее его зеленое убранство и с огромным желанием вдыхал в свои легкие свежий горный воздух. Город славился на весь мир не только своими бальнеологическими и климатическими курортами, но и своей одноименной минеральной водой. Рокотов здесь был уже во второй раз. Впервые он был два года назад, когда с женой и с двумя огромными вещмешками держал путь к новому месту службы. Алле также понравился чудесный уголок природы. Она не уставала восхищаться красотой леса, в котором произрастали дуб, ель восточная, пихта кавказская, бук восточный. По информации водителя "Волги", который за вполне доступную цену напросился довезти офицера и его жену из аэропорта Тбилиси до его нового места службы, здесь было много и зверей. Среди них: кавказский олень, медведь, лесная и каменная куницы, кавказская белка.

От теплых воспоминаний о недавнем прошлом и от обилия свежего воздуха у Рокотова приподнялось настроение. Это успел заметить и Михайлов. Он, перед тем как сесть в автобус, слегка хлопнул рукой своего "больного" по плечу и с некоторым сарказмом пробубнил себе под нос:

─ Андрюха... Я все не пойму, почему наши бывшие цари ссылали в Грузию многих знаменитостей... Ведь здесь и не так уже плохо... Ты согласен, мой кореш?

На реплику друга Рокотов не прореагировал. Мало того. После того, как водитель пригласил пассажиров занять свои места в автобусе, он вообще расклеился. Словно, только что не вдыхал в свои легкие свежий воздух. Словно и не было прекрасной погоды. Стояла середина февраля, несмотря на это, солнце, находившееся в зените, хоть и не припекало, но радовало своими лучами абсолютное большинство людей.

Капитан, слегка приспустив фуражку на свой высокий лоб, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Он вновь был в плену своих тревожных мыслей. Для будущего психа природа и ее прелести в один миг перестали существовать, они исчезли для него навсегда. Иногда молодой мужчина открывал глаза и задерживал свой взгляд то на медленно пробегавшем мимо него горном пейзаже, то на пассажирах. Он не обманывал себя. Во время поездки у него все больше и больше появлялось желание попросить водителя остановиться и выпрыгнуть из автобуса. Затем пойти назад, нет лучше побежать в сторону небольшого селения Вале, где дислоцировался его мотострелковый полк. Бежать в ту часть, где он, еще молодой мужчина занимал высокую должность. Желание вновь оказаться на небольшом участке земли, огражденном высоким забором из колючей проволоки, подогревалось не только тем, что он жаждал власти над людьми. Ему хотелось возвернуться назад и потому, что в его душе вновь вспыхнул огонек надежды, благодаря которой он окажется в своей уже родной нише огромного и справедливого военного организма. Этот организм, эта мощная машина называлась Советской Армией, армией народа, армией для народа. Чем больше он склонялся к этой в некоторой степени пафосной мысли, тем радостнее становилось у него на душе. Его "чудачества" начальники все равно ему простят, спишут на его молодость, и он вновь, как и раньше, будет рвать когти, чтобы замолить свой первый и очень неожиданный грех. При этой мысле пассажир облегченно вздохнул...

Через некоторое время из его головы или из его мозжечка исподволь "выкатилась" другая мысль, которая, как ему стало казаться, была наиболее реальной и в стократ правильной. Ему, сыну из семьи простых учителей, Советская Армия никогда ошибку не простит. Его молодость также ему не поможет. Политические работники по всем канонам не должны ошибаться, ни в службе, ни в семье. Они, не так давно с этим соглашался и сам Рокотов, должны быть преданы делу партии беспредельно. Иначе они не могут иметь реального авторитета, в первую очередь, морального...

В город Тбилиси офицеры приехали только к вечеру, прибыли с большим опозданием. Произошло это не только по причине многочисленных поломок автобуса, но и также из-за водителя. Несмотря на почтенный возраст, он не имел опыта вождения по горной местности. На некоторых участках дороги машина сильно дергалась, что казалось вот-вот она разорвется на две, а то и большее число частей. Достигнув очередной вершины, пожилой мужчина иногда давил на газ. От бешеной скорости у многих пассажиров захватывало дух, кое-кто крестился. Нередко происходило и другое. Из-за резкого торможения в салоне раздавался скрежет, он был такой сильный, что приходилось закрывать руками уши. В отличие от своего соседа в военной форме, Рокотов на внешние раздражители почти не реагировал. Ему было все равно, где погибать. На вершине неизвестной ему горы или в афганской провинции Кандагар. В одном он не сомневался. Именно сегодня, через пару часов для него начнется совсем иная жизнь, скорее всего, даже не жизнь, а существование, которое, он выбрал из-за своих принципов. Все эти годы он очень прилежно служил и жил по Уставу, будь то Устав внутренней службы, будь то партийный или будь то моральный кодекс строителя коммунизма. Он везде и всегда их придерживался. Он еще в детстве мечтал стать настоящим человеком, борцом за справедливое будущее. И сейчас, изредка отвлекаясь от своих грустных мыслей, он окунался, уже в который раз, в реальную действительность и вновь приходил к единому решению. От своих установок он никогда не отступит...

На автовокзале офицеры зашли в небольшое кафе, закусили. Затем спустились в метро, через несколько остановок из него вышли и пересели на автобус. Окружной военный госпиталь находился на окраине города. Вскоре они оказались перед воротами контрольно-пропускного пункта военного городка. Розовощекий прапорщик, дежурный по КПП очень долго вертел перед своим носом стандартный лист бумаги, где стояла большая печать и размашистая подпись командира мотострелкового полка. Содержание написанного почему-то только сейчас шокировало Рокотова. Он внимательно посмотрел на Михайлова и сжал кулаки. В записке было написано, что гвардии капитан Рокотов А. П. направлялся для медицинского освидетельствования о пригодности к военной службе. Некоторое время офицер молчал.

Все его надежды, даже сиеминутные, пусть даже очень робкие или потаенные остаться в рядах Советской Армии, рухнули в один миг. Он, и сам не зная почему, со всей силой рванул медика за плечо и со злостью прорычал:

─ Ты, медицина, почему все это время молчал?... Почему ты, не сказал мне правду? ─ Несколько задыхаясь, он вновь прокричал. ─ Почему ты все время и всю дорогу тарахтел о моем таланте, а сейчас поступаешь как последняя шавка, которая жалит исподтишка... Почему ты исполняешь безмозглые приказы командира?

Говорить какие-либо непристойности в адрес начальника медицинской службы полка Рокотов больше не стал. Он быстро вышел из небольшого помещения и стремительно направился в сторону автобусной остановки. Ему все еще казалось, что у него есть хоть какая-нибудь возможность вновь зацепиться за службу, найти хоть какую-либо толику правды в этой армии, в этой стране. В конце концов в этой партии, которая называлась коммунистической...

От внезапного бессилия перед существующей системой у офицера выступили слезы. Он то и дело сжимал кулаки и скрипел зубами. Подлость своего сотоварища по службе его также страшно взбесила. Вскоре позади него раздался знакомый голос. На этот раз Рокотов на него не среагировал, просто-напросто не хотел реагировать. Он также не среагировал и на дружеское похлопывание по его плечу. Михайлов прижал его к своей груди и с некоторым всхлипыванием произнес:

─ Андрей, прости меня, прости дружище... Я никогда не был подонком и стукачом... Ни в детстве, ни в армии, пойми меня, мой начальник...

Смахнув с глаз внезапно появившиеся слезы, он вновь прошептал:

─ Я, товарищ капитан, никогда, никогда не был подонком... Ты слышись меня, Андрюха...

Через несколько мгновений офицеры обнялись и неспеша двинулись по улице, которая примыкала к окружному госпиталю. Увидев скамеечку, они присели. Долгое время молчали. Каждый думал о своем. Михайлов первым нарушил молчание. Он неспеша открыл свой саквояж и вынул из него небольшую папку синего цвета. Затем промолвил:

─ Эти бумаги мне командир части приказал лично передать начальнику отделения. Тебе показывать их запрещено, причем очень строго...

Тяжело вздохнув, он с уверенностью в голосе продолжил:

─ Я, Андрюха, точно знаю, что ты настоящий мужик и настоящий офицер, на которых вся наша армия и все наши победы держались и будут держаться. Только поэтому я тебе даю прочитать эти документы.

Привстав со скамеечки, он добавил:

─ Я пойду, немного погуляю и успокоюсь, а ты, Андрюха, прочитай все то, что здесь написано... Прочитай внимательно и подумай очень хорошо...

Рокотов с благодарностью посмотрел на медика и несколько дрожавшими руками схватил папку. Стал смотреть ее содержимое. Медицинская инструкция по перевозке и сопровождению больных его мало интересовала. Его сейчас интересовало то, что было написано на стандартных листах бумаги. Он очень осторожно взял первый лист.

Едва посмотрел и тут же его руки обмякли. Он еле слышно прошевелил пересохшими губами: "Учитывая представленные характеристики, жалобы и психическое состояние больного, капитан Рокотов А. П. направляется на консультацию в гарнизонную поликлинику г. Тбилиси, к психиатру и нервопатологу. Диагноз: Астенический синдром в выраженной форме с явлениями депрессии". Внизу стояла дата и подпись начальника медицинской службы полка. Второй лист особой радости офицеру также не принес. В служебной характеристике на капитана Рокотова, подписанной командиром части, преобладали негативы: боевую технику в полном объеме не освоил, из стрелкового оружия стрелял неуверенно, к исполнению служебных обязанностей не всегда относился добросовестно.

Над содержанием "документов" Рокотов не стал размышлять. Сомнений уже никаких не было. На него в прямом смысле состряпали компромат, притом под оком главного политработника дивизии полковника Самойлова. Он вновь перевернул страницу и уже со спокойной душой прочел, что командир части направлял его на главную военно-врачебную комиссию для определения годности к дальнейшей службы в СА.

Молодой мужчина тяжело вздохнул и неспеша закрыл папку. На его душе внезапно стало легко, даже несколько радостно. Он повернулся в сторону офицера, который все еще неспеша прохаживался неподалеку, и зычным командирским голосом прокричал:

─ Старший лейтенант Михайлов, приказываю Вам в срочном порядке прибыть в мое распоряжение...

Михайлов, увидев просветленный взгляд "больного", сделал улыбку до самых ушей и почти строевым шагом подошел к маленькой беседке, на которой сидел его однополчанин. Докладывать о своем прибытии он не стал, зная о том, что не от хорошего настроения Рокотов преобразился в командиры. Присев на скамеечку, он полуобнял своего кореша и произнес:

─ Андрей, ты все теперь знаешь... Я тоже о тебе думал... ─ Внимательно посмотрев в глаза офицера, он очень серьезно продолжил. ─ Мой тебе совет... Тебе не надо отступать, иначе ты попадешь в стан бесперспективных офицеров, в стан пьяниц и никчемных... ─ Слегка усмехнувшись, он с большим трудом из себя выдавил. ─ Я уже одной ногой в этом стане... Буду ждать пенсии, а потом куда жизнь выведет...

Откровенность Михайлова в некоторой степени подкупила Рокотова. Он некоторое время молчал. Размышлял над довольно трезвыми мыслями "медицинского спиртовоза", так кое-кто в полку называл начальника медицинской службы. За семь лет службы Андрей успел кое-что поведать из подноготной родной армии. За его бытность один офицер покончил с собою, другой оказался в тюрьме.

Откровения вновь вылились из уст Михайлова:

─ Андрей, я написал направление по приказу командира части... Ты, ведь сам знаешь, что он с самого начала на тебя зуб точил... И ты также прекрасно понимаешь, почему...

Неожиданно он замолк, выискивал в своей голове наиболее разумные мысли, которые бы хоть чем-то могли облегчить участь его кореша. Сделав серьезное выражение лица, он продолжил:

─ Одно, мой Андрюха, скажу... Если взялся за гуж, то не выпускай его из рук... В противном случае, наша любимая армия тебе такую службу сделает, что и жить не захочешь...

Рокотов на реплику товарища не среагировал. Он посмотрел на часы, вспохватился. Было уже половина шестого вечера. Стемнело почти незаметно. Он пожал руку офицеру, и приложив руку к козырьку, очень четко произнес:

─ Да, Женя, я готов нести свою ношу, свою судьбу до конца... Я не сомневаюсь, что я это испытание выдержу...

Вскоре офицеры вновь оказались перед воротами КПП. Их попытка попасть в продолговатое серое здание, где находилось психиатрическое отделение, с треском провалилась. Михайлов почти со всей силой стучал кулаком в большую металлическую дверь с небольшим окошечком. Все было бесполезно, никто не откликался. Не помогали ему и офицерские ботинки, каблуками которых он нередко барабанил по двери. Шло время, изнутри никто не отвечал и никто не появлялся. Словно, все вымерли. Рокотов в дверь не стучал. Он стоял молча, засунув руки в карманы офицерского полупальто и лишь изредка качал головой. Иногда улыбался. Несколько таинственное "заведение" не горело желанием взять его в свои объятия. Однако мысль о возврате домой, в войсковую часть он напрочь отбрасывал. Он однозначно решил, служить в рядах доблестной армии он никогда не будет, ни при каких условиях.

Через некоторое время из небольшого стеклянного окошечка показалась чья-то голова и тут же раздался несколько приглушенный голос:

─ Товарищ старший лейтенант... Наш начальник приказал никого в отделение не пускать... Время уже очень позднее...

Длительное пребывание возле двери и русская речь с большим кавказским акцентом Михайлова страшно разозлили. Он со злостью ударил ногой в дверь и во все горло прокричал:

─ Ты, земеля, открывай свои хоромы, а то я всю эту конуру расшибу, одни только перья полетят...

После этих слов окошечко мигом закрылось. Вновь наступила тишина. Никто из офицеров на этот раз в дверь не стучал. Ждали ответной реакции. Вскоре раздался громкий скрежет, затем открылась входная дверь. На пороге появился подполковник медицинской службы. Это был небольшого роста мужчина, с большими залысинами на голове. В одной руке он держал портфель черного цвета, в другой ─ фуражку. Михайлов, увидев старшего офицера, лихо приложил руку к козырьку и очень четко отрапортовал:

─ Товарищ подполковник. Мною доставлен в окружной военный госпиталь гвардии капитан Рокотов... ─ После некоторой заминки продолжил. ─ Для медицинского освидетельствования...

Подполковник с явно недовольным выражением лица пробурчал себе под нос:

─ Я, товарищи офицеры, строго-настрого дежурным приказал: никого и ничего не запускать и не выпускать после семнадцати часов...

Слегка, хмыкнув себе в кулак, он несколько заискивающе продолжил:

─ Наше заведение ─ особое заведение... Таких в армии ─ раз-два и обчелся...

Бурчанье начальника Михайлова не испугало. Он улыбнулся, и козырнув рукой, еле слышно прошептал:

─ Товарищ подполковник... Сделайте нам исключение.... Мы ведь из-под самой турецкой границы приехали. Пожалуйста, товарищ подполковник...

Затем он протянул офицеру тонкую папочку. Подполковник, взяв ее в руки, задом попятился в помещение и закрыл за собою дверь. Появился он не скоро, минут через двадцать. Открыв дверь, он рукой поманил к себе офицеров, прогуливающихся неподалеку. Потом поднял указательный палец в сторону Рокотова и четко произнес:

─ Так и быть, капитан, для тебя сделаю исключение... ─ Слегка скривив свои тонкие губы, он нараспев добавил. ─ Больным офицерам нашей армии не по-ло-же-но-о-о бродить по ночным улицам...

Прощание однополчан было скоротечным. Михайлов слегка шлепнул своего "больного" по плечу, и пожав ему руку, резко развернулся и ускоренным шагом направился к КПП. Рокотов тяжело вздохнул и посмотрел вслед уходящему офицеру. Затем он уверенно шагнул через проем и тут же закрыл за собою дверь. На несколько мгновений замер. Его лицо было страшно бледным, словно полотно. Он машинально посмотрел на свои часы. Они показывали восемнадцать часов десять минут.

Глава вторая.

Психушка и ее обитатели


1979 год. 19 февраля. Понедельник. Вечер. Дрогов, так представился начальник отделения, опять что-то бурча себе под нос, ринулся к себе в кабинет. Рокотов едва успевал за ним. Открыв дверь, медик присел за письменный стол, включил настольную лампу и стал поочередно подносить к своим глазам бумаги, находившиеся в папке синего цвета. Служебную характеристику на только что поступившего в отделение, он читать не стал. Отложил ее в сторону. Отложил в сторону и направление командира части. Заключение полкового врача он прочитал очень внимательно и несколько задумался. Затем громко хмыкнул, и посмотрев на больного, лицо которого было неподвижным, словно изваяние, с явным недоверием в голосе произнес:

─ Ну, молодой капитан, придется тебя лечить, притом довольно долго... Сейчас я тебя разглядывать не буду... Поверю этим бумажкам...

Взяв в руку папочку, и прижав ее к груди, Дрогов с вздохом произнес:

─ Бумажки начальников, в первую очередь, больших, ох как много значат... Ох, как много значат в нашей жизни...

Слегка покачав головой, он протянул руку к небольшому деревянному шкафу. Вытащил из него отпечатанный бланк, положил его на стол и корявым почерком стал его заполнять. Вскоре отложил бумагу в сторону и стал накручивать телефон. Рокотов, он все это время стоял и молчал, несколько подался вперед к столу и тут же прочитал: "19. 02. 1979 г. Осмотр психиатра. Диагноз: Невротические реакции? Госпитализировать в 13 отделение. Подполковник Дрогов". Затем следовала размашистая подпись начальника.

Свою первую ночь новенький пациент 13 отделения окружного военного госпиталя ╧ 367 почти не сомкнул глаз. Ему было не до сна. Его тревожила не столько необычная обстановка в большом спальном помещении, а сколько прожитые им годы, в первую очередь, служба в Закавказском военном округе. Его мечта поступить в академию рухнула в один миг. Хотя не так давно шансы поступить в высшее военное заведение у него были, и немалые.

В этом году зима в ГДР была суровая, часто валил снег или стояли сильные морозы. Природные катаклизмы старшего лейтенанта Рокотова не волновали. Он с оптимизмом смотрел в будущее. Причиной этому стало его собеседование с заместителем начальника политического отдела танковой дивизии. Встреча произошла совершенно случайно.

Андрей контролировал прием пищи личным составом батальона. Появление незнакомого подполковника в солдатской столовой для него было полнейшей неожиданностью. Своих офицеров он знал наперечет, старожилов и новеньких. Знал он также многих офицеров и из управления дивизии. Этого же молодцеватого вида мужчину с двумя большими звездами на погонах он видел впервые. Он представился старшему по званию. Подполковник Рыбалкин тут же напросился в гости в отличный батальон. Рокотов за вверенное ему подразделение почти не волновался. Два этажа казармы, где располагались военнослужащие, всегда были в полном порядке. В этом, конечно, была заслуга командиров рот и их старшин. Далеко не последняя и заместителя командира батальона по политической части.

Гость остался доволен внутренним порядком. Ленинские комнаты трех мотострелковых рот и минометной батареи также вызвали у него неподдельную радость. Не упустил он из виду и документацию батальонного политработника. И здесь все оказалось в ажуре. В кабинете у Рокотова состоялся откровенный разговор. Был ли он по душам или просто для галочки, он и до сих пор не понимал. Скорее всего, это было данью времени, требованиям партии.

Очередная ступенька в военной карьере для Рокотова далась нелегко, с большим трудом. Через два года после его прибытия в мотострелковый полк на отчетно-выборном собрании партийной группы роты присутствовал начальник политического отдела 1-ой танковой армии. Седой генерал с одной большой звездой на погонах во время отчетного доклада, который делал парторг, часто кивал головой. Это означало, что он полностью поддерживал критику в адрес коммунистов низового звена. Затем состоялись прения. Клерки говорили очень коротко и по-деловому. Выступление седовласого мужчины было заключительным и во многом напоминало доклад, который изобиловал ценными указаниями. Рокотов сидел с умным видом и с большим усердием делал пометки в своей толстой тетради. Напряженно работал авторучкой не только он один. Мудрые мысли шефа конспектировали: начальник политического отдела дивизии, замполит полка и командир батальона. Очередное мероприятие для больших начальников, подготовка которого полностью лежала на ротном политработнике, прошло на ура. Через два дня о собрании, "ставшим настоящей школой для молодых коммунистов", написала групповая газета "Советская Армия". Еще через месяц на совещании молодых политработников начальник Политического управления ГСВГ, седовласый генерал уже с тремя большими звездами на погонах среди лучших офицеров Рокотова назвал первым. Время неумолимо шло и шло. Офицер, некогда подававший большие надежды, все еще оставался на ротном олимпе. Только через четыре года его заметили...

Во время задушевной встречи с подполковником молодой офицер поделился своими задумками. Его желание учиться в академии Рыбалкин полностью поддержал, хотя посетовал, что время для подачи документов уже ушло. Предложил для начала пройти медицинскую комиссию. Тепло прощаясь, незваный гость крепко пожал руку Рокотову и с улыбкой подытожил:

─ Давай дерзай, батальонный начальник... Все надо делать заранее и вовремя... ─ Скорее всего, собственная мысль визитеру понравилась. Он вновь широко улыбнулся и уже на полном серьезе произнес. ─ Хочешь сделать карьеру ─ учись...

Подчиненный без промедления исполнил указания своего шефа. Через неделю он успешно прошел медицинскую комиссию в Дессау, где находился военный госпиталь. Здоровье считалось одним из важных элементов для тех, кто мечтал о больших звездах. Еще через неделю он собрал остальные необходимые документы для поступления. Все бумаги были приобщены к его личному делу.

Через год после службы в Закавказье Рокотов вновь обратился по команде по поводу своей мечты. Майор Солодов был не против, чтобы пропагандист полка учился. Оставалась очередная ступень повыше. Здесь вышла осечка, притом довольно серьезная. Попытки Солодова связаться с начальником политического отдела дивизии по телефону, как правило, заканчивались крахом. Самойлов отсутствовал или у него не было времени для личных разговоров. Приближалась весна. Кое-кто из офицеров мотострелкового полка, желавших учиться в военных академиях, подали документы. У Рокотова времени уже было в обрез. Он обратился к начальнику напрямую. Произошло это во время совещания в политотделе дивизии, его проводил Самойлов. Не получилось. Низкорослый офицер, на голове которого полностью отсутствовала волосяная растительность, даже не соизволил взглянуть на высокого капитана, который стоял по стойке "смирно" и с некоторым страхом смотрел на своего шефа. Полковник на приветствие подчиненного вообще не прореагировал. Он слегка взмахнул рукой в его сторону и тут же устремился к выходу. Рокотов обратился к заместителю Самойлова. О майоре Иванове в соединении ходили разные слухи и сплетни. Каких хороших или плохих было больше, Андрей не считал. И здесь его надежды не оправдались. Иванов, слегка приподняв плечи, сквозь зубы процедил:

─ Знаешь, капитан, мне мой шеф не по зубам... ─ Затем, втянув в себя табачный дым, медленно его выпустил из своих широких ноздрей и с некоторым равнодушием к стоявшей рядом с ним персоне, ехидно произнес. ─ Петрович, ты ведь не мальчишка... Наш устав, я думаю, знаешь хорошо... Куда ни кинь, везде надо ждать команду...

Рокотов, скрепя сердце, решил больше не докучать начальникам. Прошел еще месяц. Все это время он страшно нервничал. В начале мая ему повезло. Солодов пригласил его к себе в кабинет и стал накручивать телефон. Тотчас же раздался хриплый голос Самойлова. Едва майор заикнулся о возможности обучения своего подчиненного в академии, как его лицо страшно осунулось. Рокотов понял ситуацию мгновенно. Он быстро взял трубку из рук замполита и приложил ее к своему уху. До него донеслось:

─ Я вижу, майор, что этот нахрапистый капитан из Германии мечтает стать генералом... Мечтать ни кому не запрещено... Я же, как его начальник, считаю, что пусть он сначала послужит в моей дивизии, например, пару лет, а потом дело будет видно...

Рокотов не выдержал. Он с некоторым волнением в голосе произнес:

─ Товарищ гвардии полковник... Я считаю, что я достоин быть кандидатом для поступления в академию... ─ На какой-то миг он замолк, перевел дыхание. Затем более уверенно добавил. ─ Мне уже двадцать семь... Я должен ждать еще пять лет в Закавказье, потом...

Внезапно офицер поперхнулся. Его руки ослабли, его голос пропал. Его мозг пронизывала одна единственная мысль. После такого разговора с большим начальником его карьере пришел каюк. Армейская дыра, находившаяся в пяти километрах от турецкой границы, обеспечена ему до самой пенсии. Он положил трубку и устало засеменил к выходу...

Во время тяжких размышлений у только что прибывшего пациента появились головные боли. Он встал с постели и вышел в небольшой полуосвещенный коридорчик. Дежурный по отделению, облаченный в халат синего цвета, сидел на стуле возле входной двери и клевал носом. Рокотов улыбнулся и посмотрел на свои "Командирские". Они показывали двадцать два часа сорок минут. До начала очередного дня оставался час с небольшим. Он зашел в туалет и подставил голову под кран, включил холодную воду. Немного полегчало. Вскоре он вновь оказался в коридорчике. Сторож на этот раз уже храпел. Его "бдение" в некоторой степени приободрило офицера. Он слегка покачал головой и направился в холл. В полутемном помещении на специальной подставке стоял телевизор. Неподалеку от него, возле окна стоял небольшой столик, на котором лежали Уставы Советской Армии и подшивки газет. Рокотов наощупь нашел за столиком выключатель, им щелкнул. На потолке, прямо над ним загорелась небольшая лампочка. Он увидел знакомые ему газеты. "Красная звезда" его мало интересовала. Ему больше нравилась центральная партийная газета "Правда". Он нередко использовал идеи и выдержки из ее передовиц в своей работе...

Молодой мужчина в предвкушении почитать, слегка потер руки и присел за стол. Его попытка придвинуть стул к себе поближе успехом не увенчалась. Однако он не расстроился. Желание полистать свежий источник информации взяло верх. В последнюю неделю ему было не до газет. Вскоре он двинулся в спальное помещение. Лег в постель и по самую голову укрылся одеялом. Напрягать свой мозжечек ему больше не хотелось. Он все настойчивее погружался в сон, физиологическое состояние покоя и отдыха.

1979 год. 20 февраля. Вторник. 7 часов 40 минут. Рокотова неожиданно кто-то толкнул в плечо и быстро снял с его груди одеяло. Затем раздался голос:

─ Советский воин, хватит спать... Просыпайся, а то опоздаешь в столовую. ─ Из-за неподвижности лежачего голос тут же перерос в командный. ─ Эй, салага, вставай, а то останешься голодным...

Рокотов нехотя открыл глаза и увидел перед собою худощавого мужчину, лет тридцати пяти, сорока. Его лицо было тщательно выбритым, о чем свидетельствовали еле заметные ссадины от электрической бритвы. Одет он был в темно-коричневую пижаму. Его русые волосы были тщательно зачесаны на бок, на голове был пробор. Несколько ехидный взгляд незнакомца, стоявшего возле кровати, новенького разозлил. Он слегка приподнял голову с подушки, и зыркнув глазами по сторонам, сквозь зубы процедил:

─ Ты, земеля... Я вижу, что ты еще не научился отличать салагу от старика. ─ Заметив на физиономии коротышки не то растерянность, не то страх, он продолжил натиск. ─ И кто ты такой, что даешь мне указания?

Рокотов вновь повернулся на бок и набросил на свою голову одеяло. Ему сейчас было все безразлично. И это новая обстановка и личная жизненная неопределенность. В том, что его поучал не то прапорщик, не то "задвинутый", так прозывали в армии офицеров, которые дослуживали свой век и ждали пенсии, он нисколько не сомневался. Через некоторое время его вновь толкнули в плечо. И опять раздался уже знакомый ему голос:

─ Товарищ новенький... Просыпайся, останешься голодным... Голодать надо с умом, без ума голодать ─ комедия...

Рокотов и на этот раз не реагировал, продолжал лежать. Он слегка вздохнул, когда неизвестная, притом наглая "муха" зашаркала ногами в сторону коридора. Он слегка скинул одеяло на уровень плеч и приложил руку к своему лбу. Закрыл глаза и тяжело вздохнул. Лоб был страшно горячий, словно раскаленный утюг. В висках стучало и сильно давило. От чего появились боли, лежачий и сам толком не знал. Возможно от душевных переживаний или от сквозняков, которые гуляли в автобусе. Кое-кто из пассажиров не выдерживал спертого воздуха и открывал окна или воздушные задвижки на крыше салона.

Через некоторое время к Рокотову опять кто-то подошел. На этот раз его не толкали в плечо и не пугали голодом. Он услышал:

─ Товарищ капитан, я сержант Георгадзе... Я дежурный по отделению...

Офицер не среагировал. Продолжал лежать с закрытыми глазами. После сиеминутного молчания донесся все тот же голос, но уже более уверенный:

─ Товарищ капитан, подполковник Дрогов ждет Вас у себя в кабинете в десять часов утра...

Новенький с неохотою открыл глаза и очень медленно повернул голову в сторону, откуда только что раздался звук голоса. Неподалеку от его кровати стоял высокий молодой человек, одетый в халат синего цвета. Андрей некоторое время лупал глазами. Он все еще не понимал, почему солдат был такой мордоворот и к тому же в синем халате. За всю жизнь он всего пару раз был в медицинских учреждениях, никто из обслуги не ходил в подобном одеянии. Заметив удивление на лице новенького, Георгадзе встал по стойке "смирно", и словно на военном параде, протараторил:

─ Товарищ капитан, Вам необходимо переодеться... Начальник отделения в военной форме одежды никого не принимает...

Капитан указания дежурного пропустил мимо ушей. Ему и так было давно известно, что больные должны иметь специфическую одежду. Он быстро сбросил с себя одеяло, встал и неспеша оделся. Саквояж, полупальто и фуражку взял в руки. Затем он последовал за "синим халатом". В голове офицера внезапно появилась неординарная мысль, которую он подхватил стремительно, почти слету. Он решил следовать ей до самого окончания пребывания в госпитале. Его кредо заключалось в следующем. Гвардии капитан Рокотов в этом заведении никому не мешает и ему никто не должен мешать. Искать правду, особенно в психушке, равносильно бегать по стенам или по потолку. Делать первое, он считал не только бессмысленным, но и опасным занятием. Делать второе он не мог по причине своей физической немощи...

Мужчины вышли из спального помещения, затем прошли по коридору и вскоре оказались в небольшой каморке. В отличие от вещевого склада, где капитану приходилось частенько бывать, здесь не было ни обмундирования, ни нательного белья, ни кожаных офицерских ремней. На двух полках лежала "психическая" одежда для больных ─ пижамы, все они были коричневого цвета. На третьей полке находилось несколько стопок с полотенцами. В этой же комнате стояло два деревянных шкафа, в них складировалась военная форма больных. Георгадзе внимательно окинул взглядом, стоявшего рядом с ним мужчину, и вытащил из стопки сначала брюки, затем куртку. Рокотов неспеша примерил одежду.

Она, к его удивлению, оказалась ему впору. Заметив улыбку на лице офицера, неофициальный каптенармус весело произнес:

─ Товарищ капитан, я на складе еще до армии работал, работаю и сейчас... Не переживайте, я никогда ошибок не делал...

Затем слегка похлопал себя по груди и с нескрываемой гордостью продолжил:

─ Мои начальники всегда меня в пример ставили...

Рокотов на хвастовство молодого грузина не среагировал. Он быстро снял с себя офицерскую форму и тут же облачился в коричневое одеяние. Затем руками стал его щупать, проверял качество. "Роба" и на самом деле была новой, от нее исходил особый специфический запах. Георгадзе, уловив заметное оживление пациента, подошел к нему и еле слышно прошептал ему на ухо:

─ Товарищ капитан, я выдаю хорошим людям только новое... Этому меня учила моя бабушка Сулико, учил этому и мой отец...

Новенький не удержался. Он положил руку на плечо сержанта, и слегка покачивая головой, с улыбкой произнес:

─ Молодец, Георгадзе, правильно делаешь и правильно говоришь... Гвардии капитан Рокотов неплохой человек. Я думаю, что мы с тобою в этом спецзаведении найдем общий язык...

Внимание начальника к собственной персоне дежурному сильно понравилось. Он широко улыбнулся и разоткровенничался:

─ Товарищ капитан, я думаю, что Вы не бандит и не убийца... Хотя подобные у нас есть...

После этих слов он очень внимательно посмотрел на офицера. Рокотов на его реплику не ответил, промолчал. Ему сейчас не хотелось заводить речь о обитателях психушки. К тому же, он еще не знал, чем "дышит" эта мощного телосложения детина. В том, что он мог быть подставной уткой начальника отделения, он не исключал. Он улыбнулся, и пожав сержанту руку, произнес:

─ Правильно делаешь, товарищ Георгадзе... Капитан Рокотов ─ боевой офицер. Он не должен ходить даже в этом заведении в потертых брюках... Спасибо тебе, каптенармус...

Затем, лихо приложив руку к своей голове, он вышел из комнаты. Направился в столовую. Чувство голода Андрей испытывал давно, еще ночью. Что-либо покушать в столь позднее время, он не надеялся. Однако ему повезло. В столовой, которой служила довольно просторная комната, сидело человек пятнадцать - двадцать, не больше. Вошедший медленно повел глазами по сторонам. Все места были заняты. Лишь за небольшим столиком, стоявшим рядом с раздаточной, имелось свободное место. За ним сидел мужчина и очень лениво пережевывал пищу. Рокотов подошел к столу, кивнул головой и на мгновение замер. В сидевшим он признал коротышку, который совсем недавно приглашал его в столовую. Узнал его и худощавый. Он криво усмехнулся, и резко выбросив указательный палец в сторону офицера, с нескрываемым злорадством произнес:

─ Ну, вот, салага, я же тебе говорил, что голодать надо с умом... Я же говорил, салага...

Панибратство коротышки у Рокотова вызвало негодование. Он все еще стоял и не знал, что ему делать дальше. Желание стукнуть прапорщика по физиономии, он откладывал на задний план. В том, что мужчина, лениво двигающий челюстями, прапорщик, он не сомневался. Не сомневался, несмотря даже на то, что тот был одет в подобную робу, что и он. Не нравились офицеру и его желто-темные зубы, которые он оскаливал во время разговора.

Вскоре произошло нечто непредсказуемое. Коротышка сильно постучал по столу кулаком и зычным голосом прокричал:

─ Я прапорщик Соловьев... Почему на моем столе нет русской водочки? Почему нет моей водочки?...

Ехидно улыбнувшись, он перевел взгляд в сторону раздаточной, где стояла женщина в белом халате. Затем медленно покрутил головой по сторонам и истерически завопил:

─ Где моя водочка? Где моя жена Машка, которая страшно меня любит?...

Рокотов на дурачество коротышки не прореагировал, он лишь слегка стиснул зубы и незаметно присел за стол. Тут же к нему подошла женщина в белом халате и поставила перед ним металлическую тарелку с картофельным пюре и с небольшим куском жареной рыбы. Андрей слегка опустил голову вниз, принюхался. Приятный запах жаренного возбудил в нем сильный аппетит. Он почти автоматически протянул руку к центру стола и тут же несколько опешил. Вместо вилки на столе лежала ложка, и та была почему-то с тупым концом. Он невольно повернул голову в сторону соседа. Соловьев, лениво уплетая за обеи щеки картофель, еле-слышно пробубнил себе под нос:

─ Товарищ начальник, береги свои нервы... Здесь особые условия труда и службы... Как видишь, салага, здесь даже нет моей любимой водочки...

Ответ соседа не удовлетворил новенького. Он приподнял голову и внимательно присмотрелся к тем, кто принимал пищу. В руках у них вместо вилок были ложки. В центре каждого стола стояла металлическая тарелка с нарезанными кусками хлеба. Неподалеку от нее стояли кружки с компотом, они также были из металла. Рокотов вздохнул и принялся кушать. Доверительного разговора во время завтрака у мужчин не получилось.

Прапорщик Соловьев первым забросил удочку для общения. Облизав ложку, и от удовольствия пару раз щелкнув языком, он пригнул голову вниз, словно кого-то боялся, затем прошипел своему соседу:

─ Слушай меня, салага... Я сегодня покидаю этот дурацкий балаган... Жена соскучилась по мне, она меня уже давно в постель зовет... ─ Затем, почти вплотную прильнув к офицеру, он с ехидцей прогнусавил. ─ Ну, а ты, вояка, по какой линии сюда прибыл? По пьяни или по разбою?

Коротышка на этот раз "достал" Рокотова окончательно. Он привстал из-за стола, и схватив рукой мясистый нос прапорщика, со злостью сквозь зубы процедил:

─ Ты, дебил в погонах... Запомни, что я не салага, а капитан Советской Армии. Это, первое... Второе, катись быстрее к жене или в родную часть, пока я тебя не удушил...

Стиснув зубы, он резко отпрянул от худощавого и тут же выпустил из руки его нос. Затем ринулся в туалетную комнату. Несколько капель светло-темной жидкости, оставшиеся на ладони, вызывали у офицера отвращение. Он открыл кран, и закрыв глаза, подставил обеи руки под струю воды. Некоторое время он не мог успокоиться. Сказалась стычка с Соловьевым. Желание найти его и по-настоящему врезать ему по физиономии у Рокотова то появлялось, то исчезало. За время службы он довольно часто попадал в подобные конфузы с "прапорами". Его ротный старшина Корольков имел грех ─ тащил из роты все, что попадалось ему под руки. В батальоне у двух прапорщиков был другой грех ─ пили. Поглощали все, что кружило голову. Иногда останавливали местных немцев и просили у них денег. Никто не отказывал...

В спальное помещение Андрей пришел где-то через полчаса. Все больные находились в горизонтальном положении. Гробовая тишина вызвала у новенького удивление. Он присел на табуретку и окинул взглядом соседнюю кровать, она была незанятой и застелена синим одеялом. Офицер невольно усмехнулся. Синий цвет в постельном деле был самым любимым в Советской Армии. Одеяла синего цвета были в военном училище, были они и в Группе советских войск в Германии. Были они и здесь, в 13 отделении госпиталя ╧ 367 Закавказского военного округа.

Неподалеку от окна, напротив, стояла другая кровать, также незанятая. Скорее всего, обе кровати были приготовлены для очередных больных. Рокотов невольно поерзал на табуретке, затем привстал и попытался придвинуть ее поближе к своей кровати. К его удивлению, сиденье на четырех ножках оставалось неподвижным. Он принапряг силы. Деревянное изделие и на этот раз стояло на месте. Он с недоуменным выражением лица наклонился вниз, присмотрелся. От увиденного невольно засмеялся. Ножки табуретки были прикручены к полу, с помощью специальных едва заметных металлических пластинок. После этого у офицера уже сомнений не было. Министерство обороны СССР, да и не только оно одно, вся страна боялась психов, которые из-за своей головы могли сотворить что-то опасное не только соседу по психушке, но и власти. Стиснув зубы, он подошел к своей кровати и обеими руками схватился за металлическую дужку, затем резко дернул ее в сторону. Длинная рама с ножками и двумя боковыми спинками не шелохнулась. Подобное он сделал и с тумбочкой, она также не двигалась.

От внезапного шока Рокотов прилег на кровать и закрыл глаза. Он все еще не понимал специфические особенности заведения, в которое его насильно упрятали. Вскоре он открыл глаза и приподнял голову, бросил взгляд на окно, которое было напротив его кровати. От увиденного вновь заскрипел зубами. Прозрачный твердый материал, получаемый из кварцевого песка и окислов ряда металлов, снаружи был обрешечен заграждением из металлических прутьев. Бытовой и столовый "сервис" не прибавили настроения армейскому политработнику. Он уставился на потолок и некоторое время смотрел на белое полотно. Оно, к его удивлению, было без решеток...

Рокотова вызвали к начальнику отделения ровно в десять часов утра. За ним пришел все тот же Георгадзе. Эдик, так звали сержанта сопровождал его до самого кабинета Дрогова. На приветствие вошедшего начальник не среагировал. Он что-то еле слышно буркнул себе под нос и показал рукой на майора медицинской службы, который сидел на стуле и внимательно наблюдал за поведением новенького. Офицер слегка приподнялся, и протянув руку пациенту, представился:

─ Майор Колесников Алексей Михайлович... Я буду у Вас лечащим врачом...

Рокотов, соизмерив глазами мужчину, которому было за сорок лет, без всякого желания ответил на его рукопожатие. Затем он слегка насупился и опустил свои глаза. Он все еще не понимал, как его совершенно здорового человека кто-то и от чего-то будет лечить. Мало того. Обстановка, царившая в специальном заведении, необъяснимые меры предосторожности в столовой, и особенно металлические решетки на окнах, очень сильно бередили его душу. Он, молодой человек, которому всего-навсего было двадцать семь лет, все еще был в недоумении, почему он должен проходить обойму каких-то специальных наказаний или лечений лишь за то, что он не всегда мыслил и действовал, что предусматривали циркуляры. В черепной коробке Андрея Петровича Рокотова никогда не было какой-либо крамолы. У него была единая цель и обязанность ─ честно и добросовестно служить Родине...

Колесников кивнул головой своему начальнику, который уже кому-то звонил, и вышел из кабинета. Рокотов последовал за ним. Офицеры сначала прошли по узкому коридору, затем оказались в кабинете. Изысканной обстановки в нем не было. В самом углу комнаты стоял письменный стол с небольшим светильником на высокой подставке. Позади стола, на стене на специальных крючках висела книжная полка с медицинскими справочниками, другой литературой. Возле двери лежал картонный ящик, скорее всего, для мусора. Врач кивком головы пригласил пациента присесть на стул, стоявший неподалеку от окна. Он было единственном в кабинете. Сам же сел в кресло, за письменный стол. Затем из небольшой стопки бумаг, лежавших прямо перед его носом, он вытащил папку синего цвета.

Рокотов не удержался, невольно улыбнулся. Без знакомого ему "досье", медицина не могла его лечить. Прочитав бумаги, майор поднял указательный палец кверху и с улыбкой воскликнул:

─ Постой, постой, Андрей Петрович... Я чуть было не забыл... А где твоя медицинская книжка? При тебе? Или ты ее в своей части оставил?

Рокотов кисло улыбнулся и со вздохом еле слышно пробормотал себе под нос:

─ Я, товарищ майор, всегда ношу ее только с собою. Она для меня как неоспоримое доказательство, что я все-таки здоровый человек...

Врач с удивлением посмотрел на пацинета, немного приподнялся с кресла и с явно недоуменным выражением лица переспросил:

─ Как это следует понимать, товарищ капитан? Ты считаешь, что здорового человека можно сделать больным?

Ярко выраженное притворство медика или просто его игра в выкрутасы в сей миг вывела новенького из себя. Он сильно стиснул зубы, и с явным пренебрежением к сидевшей персоне, выпалил:

─ Я все прекрасно понимаю, товарищ майор медицинской службы... Здоровый человек, то есть я, капитан Рокотов Андрей Петрович не должен сидеть в психиатрической больнице... ─ Переведя дух, он продолжил. ─ Я уже повторял, повторю еще раз, повторю и сотню раз... Я не должен здесь сидеть, не дол-жен...

Затем он быстро встал со стула и направился к выходу. Перед дверью остановился, и сжав кулаки, со злостью прошипел:

─ Я принесу медицинскую книжку, она в моем саквояже... Я всегда ее, особенно сейчас, берегу... ─ Перед тем, как закрыть за собою дверь, он добавил. ─ Я буду очень рад, если сегодня же окажусь в моем мотострелковом полку...

Рокотов вернулся в кабинет лечащего врача очень быстро. Ему повезло, Георгадзе в это время был в каптерке. Колесников с нескрываемым интересом открыл медицинскую книжку своего необычного пациента. Чем больше он углублялся в ее чтение, тем больше его физиономия расцветала в недоумении. Через некоторое время он закрыл книжку, задумался. Затем, слегка покачивая головой, опять ее открыл. Пролистал несколько страниц. Потом поднял голову и очень внимательно посмотрел на довольно симпатичного владельца этого важнейшего документа. Он, как врач, лучше всех знал, что стоила эта небольшая книжечка для офицера, особенно молодого. В ней фиксировались все болячки военнослужащего, от его пеленок до выноса тела.

За шесть с небольшим лет у лейтенанта, потом старшего лейтенанта и молодого капитана со здоровьем все было в полном порядке. Даже все тридцать два зуба были на месте. В разделе "Анамнез" везде стояло одно и то же: не было, не лечился, не отягощена, нет и тому подобное. Отменное здоровье новенького все сильнее подогревало интерес у врача. Он слегка опустил голову вниз, и ткнув пальцем в книжку, громко прочитал:

─ Пункт 9. Вредные привычки: алкоголь, курение и др. Черным по белому написано: не курит, алкоголь употребляет умеренно...

Затем приподнял голову и почти в упор спросил у Рокотова:

─ Ну, капитан, правильно здесь написано?... Согласно этому документу, ты являешься настоящей находкой для наших доблестных Вооруженных Сил...

Почесав рукой левое ухо, майор усмехнулся и с явным недоверием к своему пациенту, произнес:

─ Андрей Петрович, хоть режь меня, но по-моему здесь написана настоящая туфта. Я, честно, этому не верю...

Слегка крякнув, и показав рукой на графин с водой, стоявший на краю стола, он почти на полном серьезе добавил:

─ Ну, ты, как армейский политработник, скажи честно, кто из советских офицеров, я о прапорщиках вообще не говорю, не пьет?

Заметив строгое выражение лица пациента, он еле слышно прошептал:

─ Да, все пьют, как сапожники, особенно в больших дырах, где лишь питейное ремесло спасает нашего брата от сумасшествия... ─ Тяжело вздохнув, он продолжил. ─ Мой друг пару лет назад приехал из Забайкальского военного округа... Там такое творится...

Новенький, к огромному удивлению врача, разговор его не поддерживал. Он стоял мрачный, лишь иногда скрипел зубами. Рокотов не скрывал, что никчемные разговоры медика его сильно раздражали. Ему сейчас казалось, что майор просто-напросто разыгрывал тюльку. Почему медик это делал, он еще до конца не понимал. Ему же лично самому все было понятно. В папке синего цвета все было четко расписано, зачем и почему его направили в окружной военный госпиталь.

Вскоре Колесников в какой-то мере прочитал мысли только что прибывшего на лечение офицера. Он тяжело вздохнул и по-дружески сказал:

─ Ты, уже извини меня, старика, я просто-напросто хотел тебе поднять настроение. Однако, вижу, что тебе сейчас не до цирка... Извини, меня, Андрей...

После этих слов он вновь взял в руки медицинскую книжку. Перевернул пару страниц, и с явным непониманием написанного, произнес:

─ Андрей Петрович... Я вот смотрю в этот архиважный документ и удивляюсь... 17 декабря 1976 года медицина войсковой части полевая почта 83032 определила тебя годным для поступления в Военно-политическую академию имени Ленина. Это же прекрасно...

Хмыкнув себе в кулак, и уставив глаза на пациента, он с улыбкой спросил:

─ И сколько тебе в ту пору годков-то было, сынок...

Панибратство медика, облаченного в белый халат, в конце-концов вывело Рокотова из себя. Он сделал выпад телом вперед, и сжавшись в единый комок, словно ястреб, преследующий свою добычу, со злостью прошипел:

─ Товарищ майор, я прошу, как офицер, придерживаться военной субординации, которая существует в нашей армии, независимо от того, где ты в казарме или лежишь на бабе...

Суровость и в некоторой степени наглость молодого человека в цивильном форме темно-корчиневого цвета не испугали сидевшего в кресле. Наоборот, прибавили ему сил и задора. Колесников привстал, вышел из-за стола и подошел к ершистому. Полуобнял его и с улыбкой произнес:

─ Не обижайся на меня, Андрей, я тебе это почти по-отцовски говорю... Неделю назад мне стукнуло сорок три... Через пару годков уйду на заслуженную пенсию. Я, хотя и врач, но право не знаю, сколько протяну гражданскую лямку...

Сделав кислое выражение лица, он со вздохом продолжил:

─ Родине отслужил честно, отдал двадцать лет... На большее я не способен...

Искренность майора в какой-то мере подкупила Рокотова, его глаза внезапно повлажнели. Он тут же остыл и с большим трудом выдавил из себя улыбку. Он в какой-то мере уже жалел "задвинутого" медика-офицера. Однако от появившегося умозаключения ему лично самому не становилось лучше. Майор через два года получит неплохую пенсию, квартиру и будет у себя на родине ловить рыбу или разводить пчел. У него же, салаги ничего не было и нет. И не будет. Он даже не знал, что произойдет с ним через год, даже через час.

Одновременно он не исключал, что медик ему о своей службе просто-напросто лгал. Прилив грустных мыслей вновь "поставил" его на прежнее место. Он насупился, слегка сжал кулаки. Колесников молниеносную перемену настроения пациента не заметил, а может и не хотел замечать. Он вновь сел за стол, полистал медкнижку и опять с явным недоумением произнес:

─ Андрей Петрович, через два года ты опять прошел медицинскую комиссию, уже в нашем любимом округе и опять положительное заключение комиссии ─ диагноз ─ здоров...

Ткнув пальцем в жирную печать, удостоверявшую написанное, он с некоторым пафосом прочитал:

─ На основании ст. гр. III приказа Министра обороны СССР ╧ 185 - 73 года признан: годен к поступлению в Военно-политическую академию на общевойсковой факультет очного отделения. Председатель ГВВК майор Коновалов.

Дальнейшее поведение врача у "психа" особой радости не вызывало. Наоборот, страшно раздражало. Майор то очень медленно листал книжку, то внимательно смотрел на того, кто стоял перед ним, словно истукан. Показное трюкачество в конце концов медику надоело. Он закрыл книжку и повернул голову в сторону гражданского в коричневом одеянии. Затем, словно мальчишка или первооткрыватель, громко прокричал:

─ Андрей... Я все не понимаю, как наша медицина умудрилась через два месяца признать тебя больным и направить в мое заведение... Скажи-ка мне, на милость...

Рокотов, наблюдая за своим лечащим врачом, молчал. Словно, все то, что происходило и говорилось в этом кабинете, его вообще не касалось. Хотя он не скрывал, что желание открыть свою душу майору у него было. Однако он всеми жабрами сдерживал себя. Не хотел делать очередную ошибку, которая и без этого могла ухудшить его трагическое, даже архитрагическое положение. Чем больше он всматривался в черные глаза военного врача, тем холоднее был его взгляд, тем плотнее закрывалась его душа для тех, кого на этой земле называли людьми, человеками.

Только поэтому он прикусил себе нижнюю губу и очень резко произнес:

─ Товарищ майор, Вы прекрасно знаете, что наша армия по составу ─ рабоче-крестьянская, а ее умное руководство...

Стрельнув холодным взглядом сидевшего в кресле, он ехидно добавил:

─ Не мне учить Вас, товарищ майор... Я думаю, что Вы все это и сами прекрасно понимаете...

Строгий и недоброжелательный взгляд, даже в какой-то мере ненависть пациента обидела врача. Он не сомневался, что задушевного разговора с ним не получилось. И навряд ли уже получится. Оставлять же молодого человека в таком нервном состоянии, он не хотел. Не хотел, как старший по возрасту мужчина и как офицер. Колесников неспеша вышел из-за стола и направился к небольшому металлическому шкафу, стоявшему в самом углу кабинета. Открыл ключом сейф и положил в него медицинскую книжку и папку своего подопечного. Рокотов кисло улыбнулся. Он был не против того, чтобы его "доказательство" было под надежной охраной. В каптерке документы могли выкрасть или даже выбросить. Хранить их в тумбочке, в спальном помещении вообще не было смысла. Медицинская книжка являлась документом строгой отчетности. Они хранились в специальных шкафах в медицинских пунктах частей под замком. При направлении военнослужащего на лечение или консультацию книжка выдавалась ему в запечатанном конверте под росписку или пересылалась служебной почтой. Таким же порядком она возвращалась обратно в часть. Свою книжку Рокотов после прохождения медицинской комиссии для поступления в академию не сдал. Она находилась у него дома, на всякий случай. И этот случай представился. Михайлов, скорее всего, про нее забыл. Лишь после того, как врач щелкнул ключом, пациент с облегчением вздохнул.

Колесников Алексей Михайлович очень медленно закрывал сейф. Его голову все больше и больше будоражили мысли, притом очень интересные. Он уже не сомневался, что новенький был и есть здоровый человек. Свидетельством этому ─ медицинская книжка. Доказательством этого было и его вполне цивилизованное поведение. Рокотов, несмотря на страшнейшую нервную нагрузку, держался относительно спокойно. И это вновь приводило спиециалиста к сомнению в его диагнозе. Только поэтому он хотел стать на сторону парня, который в свои двадцать семь лет сделал очень неплохую карьеру, как военный человек. Закрыв сейф, он подошел к "психу", слегка похлопал его по плечу и по-дружески произнес:

─ Андрей, не переживай сильно... Я знаю, тебе сейчас очень тяжело... Страшно тяжело, но крепись... ─ После очень короткого раздумья он продолжил. ─ Я тебе скажу честно... На убийцу или алкаша ты не похож... В моей практике, а может и вообще в истории советской военной медицины ты первый, Андрей...

Не высказав свою мысль до конца, врач несколько приподнялся на носках и прямо в ухо прошептал своему пациенту:

─ Я не всегда понимал этих комиссаров... Их первых расстреливали, они первыми шли в атаку... Сейчас их первых посылают...

Колесников и на этот раз не до конца высказал свою мысль. Рокотов же и не горел желанием переспрашивать намеки старшего по званию и по возрасту офицера. Он был далеко неглупый человек. Он прекрасно понимал, пусть даже не все, но очень многое понимал. Четыре года военного училища, шесть лет офицерской службы многому его научили. Он успел за это время почерпнуть не только радости, но и разочарования. Последних, как ему сейчас казалось, у него было куда больше. Он протянул руку медику, быстро развернулся и вышел вон...

Майор медицинской службы в кабинете просидел еще где-то около получаса. Все думал о новеньком. Он восхищался им и одновременно его жалел. За время его службы ребят, подобных Рокотову, он видел многих. Они отдавали военной службе себя без остатка. Благодаря им прирастала боевая мощь подразделений и частей. Через два-три года военная машина, которая называлась Советской Армией, многих из них ломала, кое-кого выбрасывала на обочину жизни. В первую очередь, в эту мясорубку попадали выходцы из рабоче-крестьянских семей. Сынки военных боссов, партийно-советской номенклатуры шли выше и выше. Количество больших звезд на погонах для отпрысков определялось в столице большой страны. Единицы из "пролетариев", в лучшем случае, "засыхали" на полковом уровне. Были и такие, кто спивался или в прямом смысле становился преступником. Советская Армия с подобными расправлялась безжалостно. Не последнюю роль в этой гильотине играли и психиатрические отделения окружных госпиталей. Из некогда служивых мало кто неписаным законам противился. Было бесполезно, да и бессмысленно. За преступления, будь они малые или большие, никто не хотел сидеть в тюрьме или в дисциплинарном батальоне.

С солдатами было куда проще. Им прощалось все или почти все. Прощали и убийства. Колесников тяжело вздохнул, в его памяти всплыл свежий случай. Один из молодых солдат во время несения караульной службы не вынес физического оскорбления "стариков" и в гневе расстрелял троих сослуживцев. После "промывки" мозгов оказался в психушке. Затем его списали. Преступников в военной форме списывали под различными соусами. Списывали с ведома очень больших начальников, которые на все это закрывали глаза. Закрывал глаза и он, майор Колесников Алексей Михайлович, отец двух детей. Сначала молчал ─ хотел сделать карьеру. Сейчас молчал ─ ждал пенсию...

У Рокотова, как он считал, случай же особый. Молодого политработника в психиатрическое отделение направили неспроста, даже очень неспроста. Уж больно что-то непотребное он сказал или натворил. Что он натворил, майор пока еще не знал. Однако в том, что вскоре к ним в психушку одна из больших звезд позвонит или даже приедет, он не сомневался...

После своего первого визита к лечащему врачу Рокотов некоторое время слонялся по еще незнакомому ему заведению. Отделение было небольшим. Основное время "психи" проводили в спальном помещении или в небольшом холле, где стоял телевизор и столик с уставами и подшивками газет. За столиком, как правило, никто не сидел. Сначала новенький подумал, что больные безграмотные люди или ленивые. Склонялся к последнему. В этом он убедился несколько позже. Никто из психов за целый день ни к газетам, ни к уставам не прикоснулся. Только единицы смотрели художественные фильмы или развлекательные программы. Подавляющее большинство лежало в постели ─ давило на "массу". Общесоюзную программу "Время" новенький смотрел в гордом одиночестве, сидя на "специальном" табурете. Не ушла из его поля зрения и печатная информация.

Спать Рокотов пошел очень поздно, засиделся за телевизором. Дежурное освещение, оно представляло собой небольшую лампочку синего цвета, ввернутую в пластмассовый цоколь черного цвета прямо над входом в помещение, позволило ему добраться до кровати. Он неспеша разделся и лег в постель. К его удивлению, сон не шел. Желания поразмышлять о первой встрече с лечащим врачом у него также не было. Он не сомневался, что Колесников, как и все люди в погонах, выполняли приказ сверху. И больше ничего.

Неожиданно офицера кто-то слегка толкнул в плечо. Он приподнял голову и увидел перед собою дежурного. Молодой человек, как и его предшественник, был высокого роста, только с небольшим животом, который едва заметно выпирал из-под халата. Он тихо представился:

─ Дежурный по ночной смене старшина Наседкин... ─ Слегка передохнув, он вновь прошептал. ─ Товарищ капитан, извините, я закрутился и забыл... Колесников передал Вам таблетки. ─ Протянув лежачему небольшую бумажную упаковку, он с улыбкой добавил. ─ От этих таблеток лучше спится...

Едва дежурный улетучился, Рокотов встал с постели и направился в сторону туалетной комнаты. Он спокойно прошел по коридору. Выйти из коридора ему не удалось. Массивная ручка двери из металлических прутьев, через которую ему предстояло пройти, чтобы оказаться в туалетной комнате, почему-то не проворачивалась. Он сделал очередную попытку. Неожиданно позади себя он почувствовал отрывистое дыхание. Повернулся и увидел перед собою старшину, он только что приносил ему снотворное. Наседкин приложил руку к "пустой голове", так называлось в Советской Армии приветствие без головного убора, и с нескрываемым удивлением произнес:

─ Товарищ капитан... Вы у нас новенький и еще не знаете, что без помощи дежурного никто из больных не может попасть ни в одно помещение...

Рокотов с недоумением посмотрел на верзилу. Затем слегка отпрянул и тихо прошептал:

─ Старшина, я только вчера вечером пришел в это заведение, точнее, меня привели... Раньше этих запоров я не замечал...

Неожиданно для себя он затаил дыхание и уже с явным недовольством прошипел:

─ Получается, что капитан Советской Армии должен идти в туалет в сопровождении солдата, вполне возможно и еще вооруженного...

Напористость офицера дежурный, что было полнейшей неожиданностью для Рокотова, воспринял очень спокойно. Он вел себя с ним почти на равных, а может, даже и сверх этого. "Синий халат" слегка приподнялся на носках армейских полуботинок и очень четко отрапортовал:

─ Товарищ капитан, в этом заведении для нас все равны... Солдаты или прапорщики, и также офицеры...

Слегка смутившись, он продолжил:

─ Мне, товарищ капитан, каких-либо особых указаний в отношении Вас начальник не давал... Я не хочу иметь каких-либо приключений...

Философствование низшего по званию и должности окончательно вывело Рокотова из себя. Он стиснул зубы и резко схватил дежурного за руку. Затем с гневом прорычал:

─ Наседкин, хватит мутить воду... Что я должен сделать, чтобы попасть в это заведение, которое называется "М" и "Ж"...

Собственное изречение рассмешило офицера. Улыбнулся и Наседкин. Он несколько приободрился и не то всерьез, не то в шутку сказал:

─ Товарищ капитан... В нашем заведении все делается под наблюдением дежурных. Они также все открывают и закрывают... Днем несут службу два человека, ночью ─ один. В случае каких-либо потасовок мы звоним дежурному по госпиталю...

Рокотов кисло улыбнулся. Спорить дальше или давать какие-либо замечания дежурному он посчитал бессмысленным занятием. В этом заведении он просто-напросто подконтрольный псих, хотя и капитан Советской Армии. Верзила вытащил из кармана ключ и очень ловко провернул им в замочной скважине. Пациент вошел в туалетную комнату и невольно обернулся назад. Наседкин стоял неподалеку и лупал глазами по сторонам. Сделав серьезное выражение лица, "псих" прикрыл за собою дверь, которая, к его удивлению, была без ручки. Затем он вошел в небольшую кабинку и очень быстро вытащил из бумажной упаковки несколько таблеток. Повернул голову назад. Вокруг не было ни души и бросил медикаменты в унитаз. И тут же с силой дернул рукой очень короткий обрубок толстой проволоки, свисавший со сливного бака. Поток воды со свистом почти мгновенно смыл неизвестные для больного лекарства...

Старшина встретил офицера с улыбкой, и помахав ему рукой, тихо прошептал:

─ Спокойной ночи, товарищ капитан... Не переживайте, все будет нормально...

Рокотов в ответ ничего не произнес, лишь слегка кивнул головой. Затем посмотрел на часы, они показывали десять минут первого ночи. Наступил новый день...

1979 год. 21 февраля. Среда. И вторую ночь капитан Рокотов практически не спал. Все переживал. Первый день пребывания в "карцере для особо выдающихся", так он уже успел окрестить 13 отделение окружного военного госпиталя, не принес ему какого-либо оптимизма. Сомнений не было. После "психушки" ему уже никогда не сделать успешной военной карьеры. Хотя, казалось, что только вчера он еще имел надежду, и притом очень большую, на достойную себя карьеру...

Поздно вечером Рокотову позвонил дежурный по части. В восемь часов утра он должен прибыть в кабинет командира части для встречи с военным сотрудником из Москвы. Его попытка узнать большее, успехом не увенчалась. Старший лейтенант передал слово в слово все то, что ему сказал оперативный дежурный по штабу дивизии. Загадочный звонок долго не давал спать обитателю двухкомнатной квартиры. Жены дома не было, она два дня назад уехала к родителям. Он "перелопатил" в своей голове все возможные и невозможные варианты. И все склонялся к единому выводу. Собеседование связано либо с его очередным повышением по службе или с учебой в академии.

Проснулся Рокотов очень рано, будильник показывал шесть часов утра. Несмотря на это, он быстро встал, привел себя в порядок, плотно покушал. Затем сел за письменный столик, и взяв в руки Устав внутренней службы, повторил обязанности заместителя командира части. Солодова опять не было, он болел. Потом он направился в полк. Военный городок находился неподалеку от пятиэтажного дома, где проживали семьи офицеров. Едва капитан переступил порог КПП, как его тут же встретил дежурный, прапорщик Кульков. Лихо козырнув, он с некоторым волнением в голосе протараторил:

─ Товарищ гвардии капитан.... Вас срочно ожидает какой-то мужчина в кабинете командира полка... Пукас там же...

Рокотов посмотрел на свои часы. До начала встречи было почти тридцать минут. Он улыбнулся и промолчал. Пожал руку прапорщику и ускоренным шагом направился в штаб части. Зашел в кабинет заместителя командира полка по политической части. Из металлического сейфа взял толстую общую тетрадь, в которую заносились не только данные о боевой подготовке и ход социалистического соревнования между подразделениями, но и анализ дисциплинарной практики. Быстро ее пролистал...

"Командирские" часы показывали без пяти минут восемь, когда Андрей Рокотов подошел к кабинету и постучал в дверь. Затем ее открыл, и приложив руку к головному убору, направил свой взор к столу, за которым обычно восседал командир части. На этот раз его здесь не было, он стоял возле двери, и увидев вошедшего, кивком головы показал ему в сторону солидного мужчины в драповом пальто. Он сидел в кресле Пукаса. Рокотов сделал два шага вперед, представился. Незнакомец встал и крепко пожал ему руку. Затем с улыбкой произнес:

─ Андрей Петрович, не надо представлений и официальных обращений... Ничего не надо... Я знаю о Вас больше, чем Вы думаете...

Неожиданная осведомленность неизвестного мужчины на какой-то миг привела офицера в замешательство. Он слегка покраснел и тяжело вздохнул. Гость из Москвы его волнение заметил. Он улыбнулся, взял офицера под руку и усадил его на стул, напротив "командирского" стола. Рокотов присел и с недоумением стал смотреть на стоявших мужчин. Он все еще не понимал, с какой целью они пригласили его в кабинет. Развязка не заставила себя долго ждать. Для капитана она была очень неожиданной. Визитер из столицы мило улыбнулся, и повернув голову в сторону командира полка, очень вежливо сказал:

─ Товарищ полковник... Я попрошу Вас на некоторое время оставить нас наедине... Слегка наклонившись к Рокотову, он в прежней манере продолжил:

─ Нам с Андреем Петровичем предстоит кое-что обсудить...

Пукас слегка выпятил грудь вперед, приложил руку к своей папахе и отчеканил:

─ Я Вас понял, товарищ полковник...

Только после этих слов капитан Рокотов в прямом смысле пришел в себя. Он снял с головы шапку и положил ее на колени. Общую тетрадь с информацией о состоянии боевой и политической подготовки полка положил на краешек стола. Затем с облегчением перевел дух. Перевел ненадолго. Неопределенность все больше и больше давала о себе знать. Он никогда не думал, что в такую дыру для собедования с ним приедет целый полковник. Подобных ему, капитанов в Советской Армии тысячи...

От внезапно нахлынувшего волнения молодой мужчина почувствовал на своей физиономии мелчайшие капельки пота, которые, как ему сейчас казалось, бежали по его лицу большими ручьями. Он невольно провел рукою по щекам, затем по своим губам. И на этот раз гражданский его волнение уловил. Он слегка привстал из-за стола и вновь протянул офицеру руку. Затем очень тихо представился:

─ Полковник Митрофанов Николай Данилович... Представляю Главное разведывательное управление при Генеральном штабе Советской Армии...

Увидев некоторое недоумение на лице мужчины, который сидел словно истукан и все лупал глазами, он доверительно прошептал:

─ Я, Андрей Петрович, сейчас все объясню по порядку...

Рокотов сидел и не двигался. Он немного встрепенулся, когда из уст старшего офицера услышал:

─ Я по поручению Генерального штаба совершаю поездку и набираю достойных офицеров в Академию Советской Армии... Иногда ее называют военно-дипломатической академией. Однако для нашего дела это большой роли не играет...

Приглашенный приободрился. Он открыл рот и почти пересохшими губами прошептал.:

─ Товарищ полковник, я Вас понял...

Определенное оживление офицера вмиг преобразило Митрофанова. Он вышел из-за стола и почти на цыпочках подошел к входной двери, резко ее открыл и слегка прислушался. В коридоре стояла тишина. Затем он закрыл дверь и направился к окну, форточка которого была приоткрыта. Заметив улыбку на физиономии молодого человека, Митрофанов слегка покачал головой и почти нараспев произнес:

─ В нашем деле, Андрей Петрович, любая предосторожность никогда не помешает... Правильно я говорю, капитан?

Рокотов расцвел в подобострастной улыбке. Он слегка приподнялся со стула и очень спокойно ответил:

─ Так точно, товарищ полковник...

Дальнейшее поведение чиновника с большими звездами с каждой секундой подкупало капитана Рокотова. Он очень внимательно наблюдал за тем, кто, как ему казалось, мог определить или уже определил его дипломатическую карьеру.

Митрофанов присел за стол, расстегнул ворот драпового пальто. Рокотов невольно подался вперед, присмотрелся. Сомнений уже не было. Перед ним сидела важная персона, притом из очень серьезного заведения. Свидетельством этому была одежда. На мужчине была дорогая рубашка белого цвета и также дорогой галустк в крапинку. За пять лет пребывания в Германской Демократической Республике Андрей научился различать дешевое и дорогое, качественное и ширпотреб, особенно в одежде. Здесь он редко ошибался. Проблемы были у него совсем в другой сфере. Он до сих пор плохо разбирался в золоте, в других драгоценных металлах. В отличие от жены, она бредила днем и ночью дорогими безделушками, он был профаном в украшениях.

Его размышления тут же прервал Митрофанов. Он слегка поправил очки на своем носу, словно проверял их наличие, затем почти-по дружески произнес:

─ Андрей Петрович, не подумай, что я на одну из самых южных точек нашей необъятной страны приехал просто так, наскоком... Нет, еще раз нет... Твое личное дело я основательно изучил в Москве, потом кое-что узнал о тебе и на месте...

Он слегка провел рукой по своей груди, и громко рассмеявшись, подытожил:

─ Ты все имеешь для нашей работы. Ты молодой и бравый офицер... Ты красивый парень, да и косая сажень в плечах...

Рокотов слегка улыбнулся, но ничего не сказал. Он продолжал молчать. Его сейчас интересовало не то, что было написано в его личном деле. Интересовало его, в первую очередь, то, что о нем в столице еще не знали. Только поэтому он молчал, в какой-то мере даже равнодушничал. Митрофанов пристально посмотрел в глаза симпатичному молодому человеку и очень серьезно продолжил:

─ И еще я скажу тебе, Андрей Петрович, такие преданные люди, как ты, нам и нашей стране нужны для выполнения очень важных правительственных задач... Очень нужны, Андрей Петрович...

Рокотов не выдержал. Несколько вытянув шею, он еле слышно прошептал:

─ Товарищ полковник, честно говоря, я еще не представляю, что ждет меня в этой академии... ─ Он неожиданно поперхнулся, сильно волновался. Быстро прокашлялся и опять зашевелил губами. ─ Извините, например, я окончил академию... Где я буду потом ─ в войсках или в другом месте?

Неосведомленность капитана, в некоторой степени даже его наивность, какого-либо раздражения у полковника не вызвала. Он невольно улыбнулся. Он и сам ровно двадцать лет назад был таким же, как этот молодой человек. Он также не знал, что делали в этой академии. Шло время. Митрофанов все больше и больше набирал опыта, не только жизненного, но и как советский разведчик. Свое первое боевое крещение он получил в Чехословакии, куда были введены войска Варшавского договора. Лично сам майор Митрофанов в танке не сидел и солдатами не командовал. Он был в цивильной форме одежды и очень редко видел вооруженных участников братства по оружию. Его интересовал, как сейчас говорили, менталитет живущих в этой стране. В том, что попытка вооруженного переворота не удалась, была заслуга лично его и его сотоварищей, которые денно и нощно информировали центр о политико-моральном состоянии населения. И не только об этом...

Молниеносный экскурс в недалекое прошлое несколько омолодил полковника. Он расправил плечи и по-детски улыбнулся. Ему сейчас только двадцать пять лет и он командир мотострелковой роты в Забайкальском военном округе...

Сорокапятилетний мужчина вышел из-за стола, подошел к окну и посмотрел через стекло. Небольшая группа офицеров кучковалась возле домика, где находился дежурный по части. Затем он перевел взгляд на молодого капитана, который непонятно почему внезапно замолчал, лишь преданными глазами смотрел на того, кто стоял у окна. Митрофанов вновь сел в кресло, и постучав пальцами рук по столу, очень серьезно, даже с некоторой официальностью продолжил:

─ Товарищ капитан, наша работа очень серьезная работа... Это, скорее всего, даже и невоенная служба... Здесь требуется преданность нашей идеологии, и конечно, государственная ответственность...

Вербовщик из Москвы внезапно замолчал. Молчал и тот, кому предстояло выполнять очень важные государственные задания. Рокотов лишь иногда мимолетом бросал взгляд на мужчину, сидевшего за столом. Он молчал не только как младший по званию или по должности. Он молчал сознательно, хотел как можно больше узнать, что предстояло ему делать в будущем. Будет он это делать или нет, он окончательно еще не решил.

Он слегка приподнял голову вверх и несколько приободрился, когда до него вновь донесся знакомый голос:

─ Андрей Петрович, в нашей работе ошибки исключены... Даже маленькая, очень мизерная ошибка может привести к гибели целой системы, которая ковалась не одним поколением советских разведчиков, наших специалистов...

Рокотов от важности предстоящей работы, своей персоны слегка приоткрыл рот. Он в этот миг был окрылен, он еще никогда в своей жизни не имел такого предложения. Желание стать разведчиком все больше и больше овладевало им. О многих из них он читал еще в годы своего детства. Фильмы об умных и очень смелых людях просто-напросто захватывали мальчишку. Молодой мужчина в звании капитана пристально рассматривал того, кто приглашал его в когорту умных и смелых...

Симпатии к гостю из Москвы у Андрея возрастали с каждой секундой. Митрофанов, без всякого сомнения, играл далеко не последнюю роль во внешней политике советского государста. Он открыл рот и с нескрываемой радостью произнес:

─ Товарищ полковник... Мне очень приятно слышать, что мне оказывают такое доверие...

Мужчина в гражданском одеянии с облегчением вздохнул. Мотострелковый полк, находившийся почти в двух метрах от турецкой границы, был последним в его недельной командировке. Все предыдущие кандидатуры, согласованные с командованием округа, прошли на ура. Офицеры от заместителя командира батальона до заместителя командира полка руками и ногами рвались в Москву. Особое рвение проявляли те, кто служил в дырах, заведома зная, что вырваться из оных можно лишь за счет учебы в академии. В другие высшие военные заведения предстояло сдавать экзамены, в это же заведение достаточно было одного собеседования. Ни одна академия не гарантировала столько благ, сколько эта... Как в дальнейшем сложится служба или жизнь кандидатов, гонца из Москвы не интересовало...

Николай Данилович вышел из-за стола, немного прошелся по кабинету. Затем подошел к капитану, слегка потрепал его по плечу. Улыбнулся, присел на стул, стоявший напротив. Потом приподнял голову и шепотом произнес:

─ Андрей Петрович, Вы прошли службу в Германии... Это очень большой плюс для Вас... Опыт заграницы важен и для нас...

После этого умозаключения он загнул палец своей довольно нежной руки. Оскалив зубы, загнул второй палец и с оживлением продолжил:

─ Очередное преимущество... Едва Вы переступите порог нашего заведения, как для Вас и для супруги будет предоставлена благоустроенная трехкомнатная квартира...

Вербовщик, словно фокусник, по-чьему велению и хотению отпускались одни только сладости, с самодовольным выражением лица вновь изрек из своих уст:

─ И еще, Андрей Петрович... Молодая семейная чета получит современную машину "Волга" любого цвета и гараж... И еще, что для советского человека немаловажное ─ это дача...

Полнейшее изобилие в будущем рассмешило младшего офицера. Он улыбнулся и привстал со стула. Его ноги были окаменелыми, недвижимые. Сказалось нервное напряжение. Он улыбнулся и обеими руками постучал по бедрам, сделал пару шагов в сторону. Затем вновь присел на стул. Дружеская беседа подкупала кандидата. Он уже не имел страха, который господствовал в его душе всего лишь несколько минут назад. Раскованность привела его к неординарной мысли, она появилась в его голове совершенно неожиданно. Он прекрасно знал, что любые привилегии, опускаемые сверху, давались незадаром. В том числе и для офицеров Советской Армии. Кое-кто из них служил в районах вечной мерзлоты или в знойных пустынях, имея определенные льготы. Как правило, у мужчин со звездочками и членов их семей слез было куда больше, чем радости. Он слегка прикусил губы и выдавил из себя:

─ Товарищ полковник... Ну, а если, у меня что-то не получится... Что меня тогда может ожидать?

Каверзный вопрос капитана Митрофанову понравился. Он засмеялся, почесал рукой левое ухо, оно у него с самого утра зуделось. Затем не то с облегчением, не то, наоборот, с тяжестью на душе на полном серьезе проговорил:

─ Да, капитан, очень хороший вопрос... Я не отрицаю, кто имеет погоны, всегда мечтает о карьере... ─ Тяжело вздохнув, он продолжил. ─ Я, вот, например, также мечтал стать генералом, хотя хожу полковником. Три звезды меня вполне устраивают...

Затем он внимательно вгляделся в физиономию молодого мужчины, сидевшего напротив. Он ему импонировал. Кандидат в академию был сейчас намного спокойнее, чем в начале беседы. Он также про себя отметил, что этот парень, с довольно умным выражением лица, далеко неглупый человек. Без всякого сомнения, и он мечтал о красных лампасах на штанах. Он слегка откинулся на спинку стула и без всяких обиняков произнес:

─ Андрей Петрович, скажу честно... Ну, а тех, кто делает ошибки, мы посылаем туда, где макар телят не пас...

Ответ философского содержания вполне удовлетворил Рокотова. Вале, где он служил, чем-то напоминало то место, где не пасли телят. Офицеры без всякого желания тянули лямку. Без всякой радости приехал сюда и Рокотов...

Несколько мгновений в кабинете господствовала тишина. Мужчины думали о своем. Первым нарушил молчание Митрофанов. Он привстал со стула, и отставив его в сторону, с некоторым сожалением в голосе произнес:

─ Андрей Петрович, как правило, я приглашаю на собеседование офицера и его супругу. Мне сказали, что твоя жена уехала в Россию...

Для Рокотова подобный вопрос был в какой-то мере неожиданным. Он насторожился и с опаской посмотрел на холеного мужчину, лицо которого было очень серьезным. Затем, тяжело вздохнув, словно корил себя за неожиданное отсутствие жены, он еле слышно вытянул из себя:

─ Так точно, товарищ полковник... Она находится у своих родителей... Скоро приедет...

Полковник слегка усмехнулся и неспеша пошел к столу. Опустился в кресло и призадумался. Конечно, личное собеседование с женой офицера не помешало. Успех работы разведчика во многом определялся и его второй половиной. Он приподнял голову вверх, затем очень медленно опустил ее вниз и скороговоркой спросил:

─ Андрей Петрович, а какой иностранный язык ты изучал? И твоя жена?

Рокотов улыбнулся и скоропалительно ответил:

─ Я учил немецкий язык, жена также немецкий...

Вербовщик постучал пальцами рук по столу. Некоторое время молчал, словно набрал в рот воды. Несколько хмурое выражение лица чиновника из Москвы обеспокоило капитана. Он и сам, не зная почему, стал нервничать. Его руки повлажнели, на спине появились капелки пота. Он никогда не думал, что жена может играть столь важную роль в его возможной карьере. Для снятия внезапной напряженности требовалась разрядка. Рокотов собрался с мыслями, хотел задать полковнику вопрос, просто так. К его удивлению, вопрос, даже примитивный, в его голову не приходил. Безмолвие напрочь лишило его возможности не только мыслить, но и двигаться. Он стиснул зубы и на какой-то миг закрыл глаза. Трагический финиш довольно продолжительной и очень доверительной беседы его страшно пугал. Неизвестно, что дальше с ним могло произойти, если бы не голос, которого, как ему сейчас казалось, он ждал целую вечность. Полковник видел, что его кандидат очень сожалел, что рядом с ним не было жены. Ему также было жалко молодого парня, который, наверняка, хотел дать деру из армейской дыры. Он одновременно не сомневался, что выходец из семьи простых учителей до последнего издыхания выполнит любой приказ. Такие кадры нужны партии, нужны армии...

─ Андрей Петрович, ─ прошевелил губами Митрофанов, ─ ты сам прекрасно знаешь, что для офицера супруга играет далеко не второстепенную роль...

Рокотов сжался в единый комок. Он был весь во внимании к тому, кто говорил и давал ему наставления. Опытный наставник продолжал:

─ Это я сам на своем горбу испытал... В том, что на моих погонах три большие звезды, есть заслуга моей жены и даже детей...

Капитан с облегчением вздохнул. Страх, некогда господствующий в его душе и теле, незаметно улетучился. Он оживился, и уловив улыбку на лице полковника, уверенно произнес:

─ Товарищ полковник... Моя жена порядочная женщина и хорошая боевая подруга... Она всегда понимала меня... Поймет и там, где партия и командование окажет честь нам служить... ─ Слегка улыбнувшись, он добавил. ─ Она по профессии зубной врач, с высшим образованием...

Ответ офицера, который чем-то напоминал выдержку из военной присяги или партийного устава, рассмешил Митрофанова. Он широко улыбнулся, вышел из-за стола и подошел к сидевшему молодому мужчине. Слегка похлопал его по плечу и с иронией в голосе произнес:

─ Спасибо за откровенность, Андрей Петрович, еще раз спасибо... Быть чиновником в посольстве, конечно, очень хорошо. Еще лучше, когда жена под боком... Но, ведь бывают, Андрей Петрович, ситуации куда посложнее...

Рокотов слегка привстал со стула и с недоумением посмотрел на мужчину в драповом пальто. Он вновь терялся в догадках о предстоявшем ему задании. Митрофанов же, наоборот, вел себя очень спокойно. Словно не замечал вновь прихлынувшего волнения к офицеру. Возможно и замечал, но не придавал этому особого значения. Он сделал пару шагов к столу, затем резко повернулся и очень серьезно подытожил:

─ Андрей Петрович, о руководящей роли партии ты, пожалуйста, не переживай... Она тебя всегда будет опекать, особенно в наших посольствах за рубежом...

Слова опытного коммуниста прибавили оптимизма Андрею Рокотову. Он не хотел упускать возможности козырнуть своей преданностью идеалам партии и славным вооруженным силам. Он улыбнулся, и сделав серьезное выражение лица, с некоторой долей пафоса в голосе, произнес:

─ Товарищ полковник, я сделаю все возможное, чтобы оправдать ваше доверие... Доверие нашей партии...

На этот раз пустозвонство главного идеолога мотострелкового полка, в котором было более двух тысяч человек, в какой-то мере задело Митрофанова за живое. Он на реплику офицера ничего не сказал, лишь утвердительно кивнул головой. Затем направился к столу, опустился в кресло. Призадумался. В голове седовласого мужчины почему-то мельтешили довольно невеселые мысли. Работа разведчика, особенно в экстремальных точках, требовала не только преданности идеям партии, но и настоящей борьбы за свое выживание, в первую очередь, физическое. Полковник не понаслышке знал, что ради выполнения указаний из Москвы многие из советских разведчиков отдали свои жизни. Кое-кто перешел на сторону классового врага... При этой мысли он слегка улыбнулся. Его подопечные никогда не подводили...

Доверительный разговор между полковником и капитаном продолжался еще минут десять, не больше. Вербовщик из Москвы не сомневался, что молодой мужчина с голубыми глазами и со смуглым лицом осенью этого года окажется в Москве. Затем его направят в Афганистан. В дружественной стране было неспокойно...

Прощание было несколько трогательным. Вербовщик по-отцовски обнял своего кандидата и крепко пожал ему руку. Затем очень серьезно произнес:

─ Андрей Петрович, я тебя с ответом не тороплю... Идти в наше заведение ─ значит посвятить себя служению родине, отдавать себя без остатка...

Поистине собачья преданность молодого офицера придавало полковнику больше энергии для откровения. Он продолжил:

─ Андрей Петрович, сейчас иди домой или погуляй по городу... Не мешало бы позвонить и Алле Ивановне... Она должна знать решение своего мужа...

Рокотов почти не слушал наставления гостя из Москвы, который за время беседы стал ему не только знакомым, но и очень близким человеком. "Служака" витал в облаках, находился в плену грез. Быть политработником дивизионного или армейского звена он уже не хотел. Он хотел большего, жаждал государственных масштабов. Перед тем, как он закрыл дверь, до него донесся голос:

─ Андрей Петрович, завтра утром я жду твоего телефонного звонка... Даешь согласие ─ твое личное дело идет дальше...

Рокотов лихо щелкнул каблуками своих полуботинок и очень уверенно сказал:

─ Товарищ полковник, я все понял... До скорой встречи в Москве...

Вскоре капитан Андрей Рокотов оказался на высоком холме, который находился за пределами части, неподалеку от гражданского кладбища. Он снял шинель и шапку, присел на валун, округлый камень. Затем прислушался. Тишина стояла гробовая. Лишь изредка она нарушалась человеческими голосами или лаем собак, исходившим из различных частей небольшого селения. Наслаждаться тишиной или свежим воздухом молодому мужчине не предстояло. Он тотчас же окунулся в мир собственных размышлений, притом очень серьезных.

Ему предстояло определить не только личную жизнь, но и жизнь жены, которую он полюбил с первого взгляда, еще будучи курсантом...

Молодые люди встретились в одной из деревень Новосибирской области. Шестая рота заготавливала картофель для училища. Андрей зашел в сельский магазин. Купил целый ящик ситро для взвода. Едва он вышел, как встретил двух девушек. Они стояли возле входа и лакомились мороженым. Познакомились. В этот же вечер он попросил адрес у симпатичной девушки Аллы, которая запала ему в сердце. Она училась в медицинском институте...

Прогулка офицеру удалась. Он пришел к единому решению. В престижную академию идти надо. Он кое-что уже о ней знал. Многие из ее выпускников работали под эгидой каких-либо советников или атташе за границей, жили неплохо. Желание поступать в политическую академию у Рокотова отпало, отпало навсегда. Он все еще сомневался, что главный политшеф дивизии подпишет ему рекомендацию. В разведчики же ему путь был открыт, благодаря полковнику Митрофанову.

Звонить жене в Россию он посчитал бессмысленным занятием. Алла, наверняка, была у кого-нибудь в гостях. Сделать прямой звонок из Вале было невозможно. Надо было ехать в районный центр Ахалцихе и на телефонной станции заказывать переговоры. На это уходило пару часов, как минимум. Состоится разговор или нет, бабка надвое сказала. И еще. Разница поясного времени с Новосибирском составляла пять часов...

Первые вечерние сумерки уже опустились на землю, когда Андрей Рокотов вышел на главную улицу города. На пути повстречался с капитаном Виктором Еникеевым, начальником солдатского клуба. Мужчина среднего роста, едва поравнявшись со своим шефом, быстро протянул ему руку и скороговоркой произнес:

─ Андрей Петрович, наш мотострелецкий полк весь стоит на ушах... Особенно наше бабье... Все только и говорят о том, что наш замполит вскоре уедет в Москву...

Рокотов замедлил шаг, затем очень внимательно посмотрел в глаза рано поседевшего офицера. Еникееву было далеко за тридцать лет и относился он к "задвинутым". После окончания Омского высшего общевойскового командного училища пять лет сидел на взводе. Затем подался на партполитработу, начальником клуба. И здесь он особого рвения не проявлял. Рокотову частенько приходилось разыскивать капитана, который отмечался на разводе, потом исчезал в неизвестном направлении.

Он тепло поздоровался с офицером, приостановился, и очень спокойно отпарировал:

─ Говорят, что в Москве кур доят... Пошли... и ничего не нашли... Так ли я говорю, Виктор...

Еникеев на народную присказку своего шефа отреагировал не сразу. Призадумался. Он знал, что капитан Рокотов уже прошел медицинскую комиссию для поступления в военно-политическую академию. В том, что этот очень умный и инициативный офицер сдаст экзамены, он не сомневался. О молодом немце, едва он переступил КПП части, заговорили в первый день, еще точнее, в первый же час. Офицеры управления полка сдавали огневую подготовку. Новенький сразу же попал с корабля на бал. Все три мишени поразил с первой очереди. Еникеев боекомплект израсходовал до последнего патрона, получил неуд. Причиной этому была вчерашняя попойка. Его рука тряслась, словно у паралитика, мушка прицела почему-то уходила в сторону. Иногда Еникеев приходил на службу трезвым, и сразу же оказывался в кабинетах воспитателей. Он и сам прекрасно понимал, что алкоголь не только вредил его военной службе, но и начисто разрушил его семью. Жена с дочерью уже год жила в Белгороде, у своих родителей...

Виктор страшно завидовал новенькому, который побывал в ГСВГ. Социалистическая Германия была голубой мечтой для всех офицеров Советской Армии, настоящим земным раем. Ему же, начальнику клуба, ничего не светило, ни раньше, ни сейчас. Оставалось одно утешение и радость ─ проводить свободное время за кружкой пива. И на этот раз он держал путь в забегаловку. Слегка взяв начальника под руку, Еникеев еле слышно прошептал:

─ Петрович, я знаю что тебе дали время для раздумья... Думать никому не запрещено, как и расслабиться после тяжелой службы...

Предложение офицера посетить шашлычную и выпить пива, Рокотов категорически отверг. Он никогда не был в "злачушниках", так жены офицеров называли питейные заведения. Он не был здесь еще и потому, что считал неприличным для себя "глушить" пиво или вести разговор с полупьяными подчиненными, особенно с прапорщиками. Кое-кто со звездами напивался до чертиков и засыпал за столом или под столом.

Еникеев все-таки настаивал на своем. Он хотел сегодня и именно сейчас посидеть за столиком и неспеша потянуть прохладное пиво. И не только поэтому. Он хотел окунуться в поток свежих новостей и сплетен, которыми жил в этот вечер мотострелковый полк. Первая состояла в том, что капитан Рокотов , без всякого сомнения, навострил лыжи в предложенную ему академию. Вторая новость также была немаловажной. Утром неожиданно для всех появился майор Хомуло. Он вернулся из Демократической республики Афганистан, где находился в командировке. Офицеры все без единого понимали, что это означало. Понимал это и Рокотов. О майоре Хомуло он мало знал, однако предложение Еникеева встретиться с офицером за кружкой пива, он категорически отверг. Не сломила его и информация о том, что Хомуло совершил подвиг и во время боевой операции получил ранение. Он лениво козырнул и ускоренным шагом двинулся по улице, в конце которой стоял офицерский дом. Крупнопанельный трехэтажный дом, стоявший на горе, по-настоящему нельзя было назвать жильем. Кое-кто из офицеров свою необустроенность объяснял просчетами строителей. Сначала дом предназначался для жителей города. Внезапно обостирвшаяся международная обстановка вынудила огромную страну укреплять свои границы, в том числе и на юге. Недостройку передали в руки военных...

Многоквартирное строение не могло противостоять капризам природы. Не лучшим было жилье и у капитана Рокотова, особенно зимой. Небольшие металлические батареи едва теплились. Во время дождей то и дело промокали углы. До дома оставалось метров триста, как из магазина, стоявшего у дороги, вышел офицер, он сильно прихрамывал на правую ногу. Рокотов внимательно пригляделся. Это был мужчина лет сорока пяти, даже чуть больше. Его поразили размеры этого человека. Он был почти двухметрового роста, плечи его были широкими и чем-то напоминали плечи фараонов, лежавших в гробницах.

Поравнявшись, офицеры почти одновременно приложили руки к головным уборам и обменялись рукопожатиями. Рокотов сразу же почувствовал огромную физическую силу незнакомого ему майора. Он первым и заговорил:

─ Если я не ошибаюсь, передо мною стоит майор Хомуло... Правильно я сказал, товарищ майор...

Здоровяк тут же обменялся подобной репликой, только с небольшим дополнением:

─ Если я не ошибаюсь, то я вижу капитана Рокотова... Моя жена о нем уже почти все уши прожужжала.. Даже забыла о муже, который скитался по горной стране Афганистан, выполняя интернациональный долг...

Доселе неизвестный человек мгновенно заинтриговал Рокотова. Жажда общения, жажда новой информации взяли свое. Он пригласил "афганца" к себе в гости. Майор тотчас же согласился. Офицеры жили в одном доме, только в разных подъездах. Рокотов жил на втором этаже в первом подъезде, Хомуло ─ в третьем. Гость не стал рассматривать достопримечательности двухкомнатной квартиры. У хозяина, как и у него, шикарной мебели и дорогостоящих ковров не было. Хомуло двадцать лет прослужил в Вале, попал сюда после окончания артиллерийского училища. В центральной части России или за Уралом не служил. Не служил и за пределами большой страны. Отпуск проводил в Сочи или в Адлере. В этих курортных городах жили его близкие родственники. Три года назад ему предложили ответственное задание. Он без всякого колебания согласился. Хотел перед пенсией получить повышение или очередное воинское звание. До этого все звания "задерживались" от шести месяцев до двух лет, хотя документы отсылали в штаб округа вовремя. Партийная характеристика была всегда чистой, но, увы. Кто-то ему мешал...

Во время собеседования в штабе округа полковник обещал бесперспективному офицеру почти все и вся. Хомуло молчал, лишь утвердительно кивал головой. Изредка прикладывал руку к своей груди. Его сердце сильно щемило. Надя, его жена целую ночь плакала. Боялась, что ее любимый Ванечка погибнет на чужой земле...

Рокотов быстро накрыл на стол и предложил тост за знакомство. После первой рюмки русской водки мужчины разговорились. Затем выпили еще и еще... Было уже далеко за полночь, когда гость покидал квартиру гостеприимного хозяина. Перед самым уходом Хомуло обнял Рокотова, и крепко прижав его к своей груди, очень серьезно произнес:

─ Андрюха, прислушайся к моему голосу... Насчет предложенной тебе академии очень серьезно подумай... Мы дети рабочих и крестьян служили и будем служить пушечным мясом на полях битв еще многих стран мира. И притом еще очень долго... Затем, помахав пальцем перед носом хозяина, с некоторым сарказмом подытожил:

─ Это нам, дуракам, бездарные политики рассказывают сказки под различными соусами... Так, что, мой дружище, еще подумай, хорошо подумай...

Рокотов, едва закрыв дверь за интернационалистом, мгновенно плюхнулся в кровать. В его голове страшно шумело. Шумело не столько от спиртного, сколько от нервных переживаний. Неожиданная встреча с майором Хомуло была ему только на пользу. За пару часов откровенного разговора с опытным офицером в его душе произошел надлом. Он был таким сильным, что он все больше и больше приходил к неординарным мыслям, которые никогда доселе не посещали его голову. Вскоре он погрузился в пелену сна...

Капитан Рокотов проснулся и сразу же посмотрел на будильник. Он показывал ровно девять часов утра. Митрофанов просил его позвонить ровно в восемь. От внезапно нахлынувшего страха у мужчины учащенно забилось сердце, повлажнели руки. Он быстро выпрыгнул из постели и рванулся к телефону, стоявшему на тумбочке в коридоре. Затем с отчаянием принялся листать справочник. К его удивлению, номера гостиницы в нем не оказалось. Он чертыхнулся и позвонил дежурному по части. Он также не знал номера. Выручила Рокотова Надя Артян, полковая телефонистка. Она буквально через пару минут позвонила ему на квартиру и связала его с гостиницей. Из трубки раздался женский голос:

─ Товарищ Митрофанов покинул гостиницу полчаса назад... Каких-либо других справок мы не даем...

Рокотов моментально обмяк и медленно опустился на пол. Его мечта стать профессиональным разведчиком, военным дипломатом в сей миг улетучилась, улетучилась навсегда. Митрофанов в своей беседе четко ему сказал. Второй возможности поступить в престижное военное заведение никому не давали...

Молодой мужчина некоторое время сидел, сидел без движений. Из его глаз текли слезы. Почему он плакал, он и сам еще до конца не понимал. Не быть разведчиком, может ему сам Бог не дал. Не исключал он и того, что он лично сам, как человек сделал очередную ошибку в своей жизни...

1979 год. 22 февраля. Четверг. Бессоная ночь дала о себе знать. Рокотов пролежал в постели до тех пор, пока его не пригласили на завтрак. Согласно личному плану, он хотел сегодня более основательно познакомиться не только с особенностями столовой, но и с теми, кто здесь кушал. Само помещение каких-либо недоумений у него не вызвало. Почему столы и стулья не двигались, ему уже было известно. Между двумя рядами небольших столиков, у противоположной стены от входа стоял продолговатый стол, раздаточная. На нем стояли металлические бачки, в них были первое или второе блюда. Утром и вечером стоял один бачок, днем два. Здесь же, на столе стояли чайники, в них был чай или компот. Больные лично сами подходили к раздаточной и получали пищу. Небольшие кусочки масла, а также хлеб на столы приносила раздатчица тетя Маша. Прием пищи контролировался "синявками", так про себя окрестил Рокотов дежурных. Свои обязанности они выполняли слаженно и четко. Один стоял возле раздатки и строго следил за черпаком. Неписаные законы дедовщины или землячества в это время напрочь отметались. Уравниловка существовала как для солдат, так и для офицеров. Другой дежурный прохаживался между столами и бдил за едоками.

Едва Андрей вошел в столовую, у него тотчас возникла мысль поближе познакомиться с тетей Машей. Он подошел с тарелкой к женщине, и слегка улыбнувшись, произнес:

─ Ну, чем сегодня нас накормит закавказская кухня?

Затем несколько с театральной позой добавил:

─ Тетя Ма-ша-а-а, я бы хотел...

Он внимательно посмотрел на физиономию раздатчицы и тут же осекся. Женщине было лет под сорок, может даже и чуть за тридцать. Небольшая разница в возрасте на какое-то мгновение вывела мужчину из равновесия. Он проглотил в себя непонятно почему появившуюся слюну и неестественно улыбнулся. Затем постучал рукой по тарелке, и словно ничего не произошло, продолжил:

─ Маша, а сколько мне как больному полагается гречневой каши по утрам? Я ведь еще и офицер нашей Советской...

Он вновь осекся. На этот раз причиной этому был не возраст женщины, а ее пронзительный взгляд, вобравший в себя столько ненависти и презрения, что у психа невольно отпало желание не только знакомиться, но и кушать. Он слегка покраснел, и хмыкнув себе в кулак, развернулся и неспеша побрел к своему столу. Он сидел за ним один. Соловьева утром выписали. Внезапно его кто-то слегка хлопнул по плечу. Он обернулся и увидел перед собою раздатчицу Машу, физиономия которой была в той же позе, что и пару минут назад. Поставив перед мужчиной тарелку с кашей, женщина недовольным голосом пробубнила:

─ Товарищ Рокотов запомните одно... В этом заведении все равны, в том числе и перед моими бачками...

После этих слов она приняла гордую осанку, и словно петух перед боем со своим соперником, направилась к раздаточной. Она так быстро улетучилась, что Рокотов не успел ее даже поблагодарить за услугу. Он посмотрел ей вслед, слегка поерзал на стуле и принялся кушать. На какие-то мгновения он отрывался от пищи и вглядывался в тех, кто сидел в зале. Едоки, все без исключения, сидели "по-стандарту". Головы были опущены, друг другу в глаза не смотрели. Кушали молча, челюстями двигали очень медленно... Вникать в духовный мир психов Андрею сейчас не хотелось. Это было бессмысленно и бесполезно. В том, что и сидевшие за столами, считали его также психом, он нисколько не сомневался. Он сжался в единый комок и опустил голову вниз, затем помешал гречневую кашу в тарелке. Кушанье из варенной крупы было сухое и неаппетитное.

В том, что здравомыслящий мужчина по фамилии Рокотов относился к психам, он убедился тут же, как только оказался в туалетной комнате. Она состояла из небольшого умывальника и самого туалета. В умывальнике находилось несколько человек, все они брились. Брились электрическими бритвами, и словно истуканы, смотрели на узкое и одновременно довольно продолговатое зеркало, которое было глубоко впрессовано в стену. Андрей кисло улыбнулся. И здесь все предусмотрено, чтобы психи не разбили стекло и не поранили себя или друг друга. Он внимательно всмотрелся в зеркало. Его физиономия была почему-то расплывчатой и угрюмой. Он включил бритву и очень медленно стал водить ею по своему явно исхудавшему лицу. И чуть было не остолбенел. Позади него стоял сержант Георгадзе. Глаза мужчин на какой-то миг встретились и разбежались...

В это же утро капитан Рокотов прошел свое первое медицинское обследование. Началось оно с азов. Сначала Колесников посадил его на стул и попросил раскрыть рот. Просьба врача вызвала у больного усмешку, но он подчинился. Он слегка приоткрыл рот и с безразличным видом уставился на мужчину в белом халате. Медику показалось, что рот пациента, в котором находилось два ряда белых ровных зубов, недостаточно открыт. Он попросил сидевшего еще шире его открыть. На этот раз псих исполнил просьбу майора очень охотно. Он раскрыл рот на сколько это было возможно и почти одновременно вывалил наружу свой язык. Детская шалость офицеру понравилась. Он улыбнулся и с большим вниманием осмотрел язык. Каких-либо особенностей на подвижном мышечном органе в полости рта, воспринимающим вкусовые ощущения и участвующим в артикуляции, у Рокотова не было обнаружено.

И все остальные просьбы врача он с удовольствием выполнял. При этом он то и дело улыбался. Кое-что ему даже нравилось. Он очень прилежно бегал своими глазами за худощавой рукой старшего офицера, в которой был небольшой металлический молоточек с резиновым набалдашником. Этим же молоточком врач постучал по его коленям, ноги неестественно вскакивали. Рокотов получал от этого определенное удовольствие. Эти приемы ему были уже давно известны. И не только ему.

К удивлению Рокотова дальше его ожидала новинка. Колесников поставил его возле стула, сам же отошел на несколько метров в сторону. Затем попросил пациента закрыть глаза. Вскоре до него донесся едва слышный голос:

─ Вы слышите меня... Я сейчас Вам говорю ─ раз, два, три... Что сейчас слышите, товарищ капитан?

Доселе неизвестная методика определения слуха сначала вызвала замешательство у Андрея. Он невольно подумал, что у мужчины с погонами поехала крыша. Однако тут же успокоился. Вступать в какие-либо козни или перипетии в этом заведении было бесполезно. Он улыбнулся и слукавил. Он почти прокричал:

─ Никак нет, товарищ майор медицинской службы... Повторите еще раз, повторите еще раз, товарищ майор...

Вскоре опять донеслось:

─ Вы слышите меня, капитан? Я еще раз повторяю... Вы слышите меня?... Я майор Колесников... Я майор Колесников...

Рокотов не кривил душой, что на этот раз он едва улавливал голос офицера, который то приближался к нему, то удалялся. Он слегка вздохнул и открыл глаза. Затем указательными пальцами обеих рук принялся ковыряться в ушах. И в этот же момент в комнате погас электрический свет. Пациент насторожился и затаил дыхание. Возникшая ситуация была неординарной. Вскоре вновь раздался знакомый голос:

─ Я даю вводную... Вы слышите меня, Рокотов Андрей Петрович? Даю вводную... За вашей спиной раздаются шорохи, шорохи, шо-рроо-о-хи... Вам, кажется, что кто-то с Вами разговаривает, кто-то разговаривает... Вы слышите меня?

Рокотов в прямом смысле навострил уши. Его попытка хоть что-либо понять в этом словесном каламбуре ни к чему не приводила. Он стал нервничать, все еще не понимая, что в конце концов хочет от него военный медик. Да и причем здесь темнота, человек слышит независимо от времени года или света. Он сделал пару шагов вперед и в этот же момент услышал своеобразный щелчок. Он слегка вздрогнул и посмотрел в сторону двери. Колесников стоял возле выключателя и широко улыбался. Недоуменное выражение лица пациента у врача особой тревоги не вызвало. Он, потирая руки, с нескрываемой радостью произнес:

─ Сегодня мы с Вами, Андрей Петрович, очень славненько поработали... Очень славненько поработали...

Затем он вплотную подошел к больному, похлопал по его плечу и направился к письменному столу. Плюхнулся в кресло, тотчас же привстал, и глядя на остолбеневшего высокого мужчину, почти на одном дыхании выпалил:

─ Таким образом, Андрей Петрович... Вам все время, ну почти все время кажется, что с Вами кто-разговаривает... Разговаривает и даже Вас преследует, преследует днем и ночью...

Рокотов от неожиданного умозаключения отпрянул назад. Его глаза расширились, нервно задергались пальцы обеих рук. Он не исключал, что еще несколько слов подобного диагноза армейского медицинского светилы, и он упадет в обморок. Это в лучшем случае... Он открыл рот, чтобы противостоять настоящему бреду врача. К его удивлению, в голове каких-либо адекватных мыслей не было. Он слегка пошевелил губами, они почему-то были страшно сухими и наподвижными. И в этот же момент из уст Колесникова вырвалось очередное умозаключение:

─ Андрей Петрович, учитывая Ваше очень сильное стрессовое состояние, можно сделать вывод....

Майор ударил в ладоши и сделал улыбку до самых ушей. В успешном исходе своего эксперимента сомнений у него уже не было. В несколько квадратную голову Алексея Михайловича, покрытую редкими волосами, приходили все новые и новые мысли. Он слегка крякнул и вновь произнес:

─ Вы, уважаемый Андрей Петрович, разговариваете с собою... И этот факт, как мне представляется, никто не отрицает... Не отрицает этого и сам больной...

Очередная порция сногсшибательных заключений на этот раз наповал поразила пациента. Он не то от умопомрачительных выводов врача, не то от усталости или нервного истощения, несколько обмяк. Затем медленно опустился на стул, рукавом куртки вытер вспотевшее лицо. Его руки слегка вздрагивали. Некоторое время он сидел неподвижно, словно околдованный. Затем он стиснул зубы и стал приподниматься со стула, хотел подойти к врачу и напрочь отмести его бред. Едва он приподнялся, как тотчас же оказался в крепких объятиях Колесникова. Майор с силой надавил обеими руками на его плечи и в том же наступательном духе изрек:

─ Вам, товарищ Рокотов надо немедленно пройти основательное медицинское обследование... Сейчас дело за нами...

Затем он ринулся к столу, присел и начал быстро что-то писать. Рокотов сидел на стуле и почти с безжизненным выражением лица смотрел на потолок. Сомнений у него не было. Военная медицина под руководством партии начала его обстреливать. И это ей удается. Она выполняла заказ искусно, даже очень профессионально. Капитан Рокотов был сейчас бессилен что-либо против этого сделать. Вывод напрашивался сам собой. После подобного "лечения" в его личном деле появится "психическая" статья, которую ему никогда при социалистическом режиме не выкорчевать.

Дальнейшее поведение врача для Рокотова было также неожиданным. Перед тем, как проститься, он прошептал ему на ухо:

─ Андрей Петрович, вчера твоим здоровьем интересовались из политуправления округа... Об этом мне сказал мой шеф...

Рокотов на реплику майора медицинской службы не ответил. Он сильно сжал зубы и тяжело вздохнул. Этого ему только не хватало. За часовое пребывание в кабинете у врача его и так сильно измотали. Он закрыл за собою дверь и медленно поплелся по небольшому коридорчику, ведущему в отделение, где находились психи. Дойти до решетчатой двери из металла ему не удалось. Неведомая доселе ему слабость, словно тяжелый молот опустилась на его тело. Ноги с каждым его шагом становились ватными. Он присел на пол...

Проснулся Рокотов к обеду. Открыл глаза и увидел перед собою симпатичную женщину в белом халате, на ее голове был белоснежный чепчик. Сначала он все еще не понимал, что с ним произошло и почему он оказался в постели. Некоторое время он прокручивал в голове возможные варианты и на многие вопросы не находил ответа. Скорее всего, женщина поняла его волнение. Она слегка положила свою руку на грудь мужчины и тихо прошептала:

─ Андрей Петрович, пожалуйста, не переживайте... У Вас был небольшой обморок... Все будет в порядке, вот увидете...

Обворожительная улыбка блондинки несколько подняла жизненный тонус лежачего. Он улыбнулся и пересохшими губами прошевелил:

─ Спасибо Вам... Спасибо Вам, сестричка...

Уловив желание больного назвать ее по имени и отчеству, блондика улыбнулась, и слегка наклонившись к его изголовью, прошептала:

─ Меня зовут Ольга Ивановна, Ольга Ивановна Коркина...

Оскалив белоснежные зубы, она пристально посмотрела на Рокотова и добавила:

─ Зовите меня просто Оля, конечно, если мы наедине...

Затем она привстала с краешка постели, и помахав рукой, быстро покинула палату. Андрей на какой-то миг остановил свой взгляд на уходящей женщине. Про себя отметил. На блондинке очень ладно сидел белоснежный халат и поразительно стройными были ее ноги. Он улыбнулся, опустил голову на подушку и вновь оказался в плену своих тягостных размышлений.

Капитан Рокотов не ожидал, что звонок из политуправления округа Дрогову, главному психиатру напрочь лишил его физических сил. Почему это произошло он и сам еще до конца не понимал. Наверняка, сказались нервные переживания. Нагоняла ему тоску и тяжелая обстановка в отделении. Психи, которых было около двух десятков, между собою не общались. Каждый ходил особняком, словно помешанный. Ни с кем не общался и Рокотов. Однако это его сейчас не беспокоило. Он переживал за другое. Информация, которую он получил от Колесникова, его в прямом смысле шокировала. Он уже нисколько не сомневался, что Самойлов об его "деле" сообщил наверх. Притом очень быстро. Хотя до этого у него не было времени принять капитана Рокотова по личному вопросу...

После впечатлительной встречи с афганцем майором Хомуло Рокотов несколько раз перепроверил свои плюсы и минусы в отношении будущей карьеры. Его недавняя мечта стать разведчиком погасла мгновенно, как и появилась. Он уже не сожалел, что забыл завести будильник. Однако и шансы для поступления в политическую академию на очное отделение у него были также небольшими. В случае наложения начальником табу, в резерве у претендента оставалось три года. В худшем случае, он был не против учиться и на заочном отделении. Однако и здесь требовалась резолюция Самойлова. Андрей от тяжких мыслей порою брался за голову. Барские замашки чиновников с большими звездами на погонах не раз ломали судьбы талантливых офицеров. После длительных раздумий он пришел к однозначному решению. Надо ехать к большому шефу, ехать во что бы то ни стало. Иного пути он не видел.

Был понедельник. Рокотов проснулся утром рано и сразу же позвонил оперативному дежурному по дивизии. Майор сказал, что у Самойлова каких-либо совещаний в этот день не было, не было у него и выездов в другие части. Капитан обрадовался, что его шеф работал по индивидуальному плану. У него не только приподнялось настроение, но и появилась надежда на удачный исход встречи. Мало того. Во время последнего посещения мотострелкового полка Самойлов громогласно заявил, что его кабинет всегда открыт для тех, кто желает обратиться к нему по личному вопросу. Рокотов после звонка набросал в записной книжке небольшой план предстоящей беседы. В случае очередного отказа учиться, он будет просить разрешения у Самойлова обратиться к начальнику политического отдела корпуса.

"Командирские" показывали ровно семь часов. Рокотов взял с тумбочки ключи от квартиры и мимолетом посмотрел в зеркало. Все было в норме. Китель и брюки были тщательно отутюжены. На голове была новая фуражка с красным околышем, одел он и новое офицерское полупальто. До штаба мотострелковой дивизии, он располагался в городе Ахалцихе, он добирался рейсовым автобусом. Использовать служебный УАЗ он не решился. Не хотел, чтобы об его визите знал кто-либо из подчиненных. Во время пути у офицера было сумрачное выражение лица. На душе скребли кошки. От тягостных мыслей он иногда хотел подойти к водителю и попросить его остановиться. Затем пешком идти в свой гвардейский мотострелковый полк, который с каждым днем становился ему все ближе и ближе. Пятнадцать-двадцать лет и не такой уже большой срок до пенсии. Не исключал он и того, что через пару лет его заметят и найдут местечко в дивизии или в корпусе, а может даже и в самом Тбилиси. Капитан от подспудных мыслей скрипел зубами и все чаще глазел в окно. Небольшой автобус надрывно урчал или на какой-то миг затихал, преодолевая подъем или спуск. Ядовитые выхлопные газы иногда просачивались в салон. Из пассажиров мало кто на это реагировал. Для многих это было привычным явлением. Рокотов же, наоборот, часто открывал окно и с жадностью вдыхал свежий воздух. По мере приближения к городу физиономия симпатичного мужчины, одетого в военную форму, все больше и больше становилась одухотворенной. Грустные мысли постепенно, хотя и очень медленно, уползали прочь.

Рокотов вышел из автобуса и ускоренным шагом направился в штаб дивизии, он находился неподалеку от автовокзала. Сразу же метнулся в комнату оперативного дежурного, хотел узнать местонахождение Самойлова. Лысый майор с парой золотых зубов во рту был занят. Из штаба округа только что пришла важная телефонограмма, содержание которой он очень старательно записывал в большой талмуд. Андрей обратился к помощнику дежурного. Лейтенант с довольно большим животом, скорее всего, это был двухгодичник, лихо ему козырнул и показал рукой на здание напротив, где находился политический отдел. Рокотов с некоторым недоумением посмотрел на офицера. Расположение кабинетов политического отдела он и сам знал, не хуже, чем молодой узбек.

В кабинет своего шефа подчиненный сразу не пошел. На всякий случай прозондировал обстановку. Сначала он зашел к его заместителю. Майор Сафронов, недавний выпускник военно-политической академии имени В. И. Ленина, пожав руку вошедшему, на его вопрос ничего конкретного не сказал. По его словам, Самойлов совсем недавно был во дворе, курил. Визитер облегченно вздохнул. Начальники курят, как ему представлялось, либо от нервного напряжения, либо от безделья. Он слегка улыбнулся, и помахав рукой коллеге, вышел из кабинета. Затем почти на цыпочках двинулся в глубину коридора, к большой двери, обитой дермантиновым покрытием. Двери начальников всегда чем-то отличались от дверей простых клерков. Он осторожно подошел к кабинету, на миг затаил дыхание. За дверью было тихо. Затем слегка расправил плечи, приподнялся на носках и постучал. Никто не отозвался. Через несколько мгновений он вновь постучал. Опять тишина. Рокотов тяжело вздохнул, отошел в сторону. Стал раздумывать, как вести себя дальше. В том, что шеф в кабинете, он почему-то не сомневался. Неопределенность стала его волновать. Он сильно обрадовался, когда в коридоре появился капитан Половкин, заместитель начальника политического отдела по комсомольской работе. Рокотову нравился симпатичный, подтянутый офицер, бывший детдомовец. Он знал и то, что Сергей написал рапорт по команде, рвался в Афганистан. По его мнению, вояку с боевым орденом скорее заметят...

Офицеры тепло поздоровались. Половкин, сославшись на то, что его вызывает Самойлов, быстро скрылся за дверью. Рокотов с облегчением вздохнул, оставалось только ждать. Половкин вышел из кабинета минут через тридцать. Его лицо было страшно красным, словно у рака. Увидев недоуменный взгляд капитана, он махнул рукой, затем покрутил пальцем вокруг своего виска. Общеизвестный знак для жителей большой страны привел Рокотова в отчаяние. Он с пониманием покачал головой и ститснул зубы. Плохое настроение начальника могло сослужить ему плохую службу. Он посмотрел на часы, была половина первого. Через тридцать минут в штабе начинался обеденный перерыв. Мысль о том, что Самойлов вот-вот покинет кабинет, вальяжно сядет в УАЗ и поедет домой, мгновенно подтолкнула молодого мужчину к действиям. Очередная возможность поговорить с начальником по душам, вообще могла ему больше не представиться...

Офицер быстро снял с себя полупальто, положил его на спинку стула, стоявшего в самом конце коридора, и сделал несколько шагов вперед. Затем резко повернулся налево и сильно постучал в дермантиновую дверь. Последовало ли разрешение войти или нет, на этот раз он не слышал. Неистовое желание встретиться с начальником и еще раз объяснить ему сложившуюся жизненную ситуацию, взяло верх над страхом. Высокого роста капитан вошел в кабинет, щелкнул каблуками туфель и громко произнес:

─ Товарищ гвардии полковник... Гвардии капитан Рокотов... Разрешите обратиться по личному вопросу?

Самойлов сидел в это время за столом и неторопливо потягивал чай из стакана с металлической подставкой. Перед его глазами лежала газета "Советский спорт". Появление визитера было для начальника неожиданным. Он нехотя приподнял голову и с недоумением прогнусавил:

─ А, капитан Рокотов... Я вроде тебя сегодня не вызывал... ─ Затем, сделав глоток полугорячей жидкости, с явным раздражением в голосе буркнул себе под нос:

─ Я, капитан, знаю одно правило... Прежде чем ломиться в кабинет начальника, надо предварительно постучать... ─ Потом он слегка покачал головой и в том же назидательном тоне продолжил. ─ А вдруг у меня сидит дама, да еще без трусов... Ведь неприлично, капитан...

После этих слов чинодрал заразился гомерическим смехом. Смех был необыкновенной силы. Рокотову казалось, что его слышат не только в штабе, но и покупатели небольшого магазинчика, стоявшего неподалеку от контрольно-пропускного пункта соединения. Поведение начальника поразило младшего офицера. Он не ожидал, что политработник Советской Армии может так кичиться своим положением. Мало того. Не так давно этот мужчина с большими залысинами на круглой голове почему-то вообще не реагировал на его стуки в дверь. Замешательство визитера продолжалось недолго. Он внимательно посмотрел на начальника и тяжело вздохнул. Самойлов, наверняка, не горел желанием решать какие-либо служебные вопросы, не говоря уже о чьих-то личных. Рокотову, как подчиненному, ничего не оставалось делать, как стоять по стойке "смирно" и ждать, когда это безмозглое существо с большими звездами на погонах соизволит открыть свой рот.

Самойлов спокойно продолжал пить чай, словно и никого в его кабинете не было. Рокотов первым прервал внезапно наступившую тишину. Он слегка вздохнул и хмыкнул себе в кулак. Полковник оторвался от газеты и с явным пренебрежением к стоявшему навытяжку офицеру, лениво прошевелил губами:

─ Ну, что там у тебя, капитан... Давай говори, а то я скоро уеду на обед... Я не ломовая лошадь, должен подкрепиться...

Капитан подал свое тело несколько вперед и очень четко произнес:

─ Товарищ гвардии полковник... Я прошу Вашего разрешения для поступления в военно-политическую академию на очное отделение... В этом году...

На информацию подчиненного политический шеф соединения прореагировал не сразу. Он неспеша отставил стакан с чаем в сторону и забарабанил пальцами рук по столу. Призадумался. Этот недавний немец ему уже порядочно надоел со своей учебой. Бесила его и настойчивость молодого офицера, который в прямом смысле был "голый". За его спиной маячили родители-учителя. Какой-либо блат с важными армейскими фигурами у него вообще отсутствовал. Сведениям, поступающим от подчиненных, в том числе и от стукачей, Самойлов всегда верил. Пролетарское происхождение служаки начальника страшно радовало. Одновременно и несколько огорчало. Рокотов успел его в чем-то даже обскакать. Например, он пять лет прослужил в ГДР. Попасть в рай Виктор Федорович и сам хотел, хотел уже давненько. Шли годы, мечта оставалась только мечтой. В политуправлении округа все знали, что он первый кандидат на заграницу. Полгода назад ему предложили Монголию, он очень вежливо отказался. Ему, особенно его жене, нужна была только Германия, в худшем случае, Чехословакия. Наличие больших звезд позволяло не только иметь приличную зарплату, но и воровать. Мотострелковая рота, на которой прозябал четыре года капитан, не дивизия, не говоря уже об армии...

Самойлов тяжело вздохнул и несколько отрешенными глазами посмотрел на статного мужчину, который стоял не шелохнувшись, словно на параде. Его прилежание полковнику нравилось. От правды некуда не денешься. Он неоднократно слышал о высокой личной подготовке Рокотова. Как и не отрицал, что с приходом этого офицера валейцы, так иногда называли мотострелковый полк, сделали приличный шаг в повышении уровня боевой и политической подготовки. Виктор Федорович не кривил душой, что он сам, как мужчина и как офицер, частенько ему завидовал. Зависть, как правило, перерастала в ненависть. Только по этой причине при подведении итогов или на торжественных собраниях он нередко пропускал его фамилию. Самойлов лично сам никогда ничего не писал, писаниной и сбором информации занимался его заместитель со своими клерками. Никто из политотдельцев не интересовался, почему не была названа фамилия капитана. Полковник с пафосом перечислял фамилии офицеров: победителей социалистического соревнования или настоящих воспитателей солдатских масс. Перед фамилией Рокотова он слегка переводил дух и отрывался от напечатанного текста. Некоторое время водил головой по залу. Замирал его взгляд на правом ряду, где неподалеку от президиума сидели валейцы. Рокотов нередко сидел рядом с командиром части. Майор Солодов частенько отсутствовал. Шеф едва заметно ухмылялся и вновь опускал голову вниз. Пропустив фамилию Рокотова, зачитывал другую. И в сей миг бросал взгляд в сторону. Лицо капитана было страшно бледным...

Самойлов придвинул к себе стакан с чаем, неспеша его пригубил. Затем от удовольствия громко крякнул и с явно напыщенной важностью выдавил из себя:

─ Рокотов, я тебе уже раньше говорил... Говорю и сейчас... И в этом году тебе никакая академия не светит... Капитан, ты меня понял... Не светит...

Подчиненный на категорическое заявление начальника среагировал очень спокойно. Он сейчас уже окончательно убедился, что этот чинуша с большим мясистым носом просто-напросто издевался над ним. Он вплотную подошел к столу и сквозь зубы процедил:

─ А чем Вы, товарищ полковник, объясните свое решение... ─ Затем слегка приглушенным голосом продолжил. ─ Я все равно не отступлю... Я имею право учиться в академии, как сотни других офицеров...

Напористость клерка Самойлову не понравилась. Он резко выскочил из-за стола и двинулся в сторону визитера. Двинулся неудачно. Заступил ногой за ногу и повалился на пол. Во время падения зацепил рукой небольшой поднос с электрическим чайником. Раздался горохот. Рокотов рванулся на помощь своему начальнику. Помочь ему не удалось, да, и скорее всего, в его помощи шеф не нуждался. Несколько грузный мужчина со злостью смотрел на капитана и одновременно приподнимался с полу. Приподнялся и с отдышкой плюхнулся в кожаное кресло. Виновник неожиданного происшествия стоял неподвижно и лупал невинными глазами то на начальника, то на дверь. Он все еще оставался в неведении, не знал, что ему делать дальше.

Наступила тишина. Каждый из офицеров думал о своем. Визитер не сомневался, что ему при этом начальнике не видеть очередной звездочки, не говоря уже о каком-либо повышении. Внезапная апатия на все и на вся придала ему необычайное спокойствие. Он с нескрываемым интересом наблюдал за своим шефом. В том, что он вот-вот его атакует, не сомневался. И в этом он не ошибся. За пару минут мертвой тишины, царившей в просторном помещении, полковник решил сделать все или почти все, чтобы окончательно похоронить строптивого офицера в горах Закавказья. Скорее всего, даже лучше здесь, в небольшом укрепрайоне, куда пропускали только по специальным пропускам. До турецкой границы было рукой подать...

Самойлов до боли сжал свои тонкие губы и выпалил, словно из ружья:

─ Рокотов, ну ты и дрянь, довел меня до белой горячки... Еще раз тебе повторяю... В моей дивизии тебе не будет ни звезды, ни должности...

Рокотов отреагировал без всякой подготовки, почти мгновенно. Он сделал пару шагов в сторону двери и неспеша повернулся лицом к начальнику. Затем совершенно спокойно произнес:

─ Я, товарищ полковник, Советскую Армию знаю не понаслышке. Ее неписаные законы ощущаю на своей шкуре уже несколько лет...

Сделав очень короткую паузу, он продолжил:

─ Я все равно буду обращаться по команде...

Самойлов от неожиданных умозаключений подчиненного сначала несколько поперхнулся. Затем привстал из-за стола и с ненавистью уставился на того, кто успел за короткое время изрядно попить из него крови в его же собственном кабинете. Выйти из-за стола и помахать кулаком перед носом капитана он побоялся. Он вновь опустился в кресло. Какие-либо мысли в голову ему сейчас почему-то не приходили. Он был в гневе, притом в необычайном. Желание нажать кнопку и вызвать на помощь своего заместителя, в крайнем случае, дежурного по штабу, улетучилось мгновенно, как и появилось. Он не хотел позориться из-за этого сопляка, который, без всякого сомнения, приказы и директивы по кадровой политике знал не хуже его, а может даже и лучше. Он сжал кулаки и словно ошалевший сильно завопил:

─ Я тебя, служака, сгною... Я тебя, щенок вонючий, сошлю в Афганистан...

Схватившись за сердце, он вновь прорычал:

─ Я тебя из партии выкину, сопляк вонючий...

Беспомощность начальника придала подчиненному силы. Он решил играть в жестокую игру до победного конца, до последнего издыхания. На деле это означало полнейший провал его военной карьеры. И не только это. Размышлять о чем-то другом страшном у него не было времени. Он подошел к полковнику, который почему-то закрыл глаза и откинулся на спинку кресла, и четко произнес:

─ Товарищ полковник, не надо меня пугать Афганистаном... Я никогда не боялся трудностей, не побоюсь и пуль...

Приподнявшись на носках полуботинок, он с уверенностью в голосе добавил:

─ Всем известно, что прежде чем воевать, надо хорошо знать вероятного противника. ... Вы, товарищ полковник, историю сопредельного государства не знаете...

Самойлов на нравоучения клерка не реагировал, не было сил. Одно он знал очень четко. Он никогда не будет уважать себя, если сегодня, пусть даже завтра или послезавтра, если он не расправится с этой гнидой.Тем временем, Рокотов наступал. Он, словно стервятник, жаждущий крови, нападал на того, кто сидел в кресле с закрытыми глазами. Молодому хищнику с человеческим обличием сейчас было все равно. Он уже не видел смысла в своей жизни, несмотря на то, что ему было всего-навсего двадцать семь лет... Все то, что можно было потерять, он уже потерял, потерял навсегда...

Он слегка поправил фуражку на голове и словно оракул, человек, суждения которого признавались непреложной истиной, откровением, изрек из себя:

─ Мне известно, что за всю историю существования Афганистан никто и никогда не побеждал... И еще, товарищ полковник... В это государство надо с цветами приходить, а не с оружием...

Неожиданное умозаключение полкового идеолога Самойлова окончательно вывело из себя. Он мигом открыл глаза и несколько подался вперед, затем привстал из-за стола и почти по-бабьи взвизгнул:

─ Ты, капитан... Ты, умник, решил подвергнуть сомнению внешнюю политику нашей родной Коммунистической партии... Я, я-я-я слов не нахожу...

Что-либо еще говорить мужчина средних лет уже не мог. Он обеими руками схватился за голову и неестественно плюхнулся в кресло. Рокотов же, наоборот, был предельно спокоен. Ему не хотел попадать в какой-либо переплет, тем более, политический. Это всегда плохо заканчивалось. Однако свое суждение он решил довести до конца. Он несколько приободрился и еле слышно прошептал:

─ Товарищ полковник, не надо утрировать мои слова... Одно запомните раз и навсегда. Я всегда был предан идеалам нашей партии и свое дело, как политработник и как коммунист выполнял очень честно... ─ Затем он развернулся и стремительно вышел вон...

За пределами небольшого клочка земли, обнесенного серым забором, кипела жизнь со своими законами и со своими причудами. Рокотову захотелось пить и кушать. Он зашел в первый же попавший ему на пути овощной магазин и купил мандаринов. Прямо у прилавка разорвал упаковку и очистил самый большой плод, с жадностью его проглотил. Кавказские цитрусы ему очень нравились. Нравились они и его жене, Алле. Вскоре он вновь вышел на улицу и двинулся в сторону офицерского клуба. Одноэтажное здание старой постройки, обрамленное двумя десятками вечнозеленых елей, было одним из красивейших в городе. Оно чем-то напоминало ту жизнь, которая кипела в этих краях лет сто-двести назад. Рокотов присел на скамеечку, открыл упаковку и стал очищать очередной мандарин. Неожиданно позади раздался чей-то топот. Он обернулся и увидел перед собою солдата. Он страшно запыхался и некоторое время не мог отдышаться. Затем он улыбнулся, приложил руку к головному убору и протараторил:

─ Товарищ гвардии капитан, Вам необходимо срочно явиться к военному прокурору дивизии...

Увидев недоуменную физиономию офицера, солдат еле слышно продолжил:

─ Я выполняю приказ дежурного по штабу...

О чем-либо расспрашивать посыльного офицер не стал. Солдату приказали ─ он выполнил приказ. Остальное уже не его дело. Андрей утвердительно кивнул головой и вновь стал кушать мандарины. Они теперь казались ему уже не столь вкусными, какими были лишь несколько минут назад. За время очень короткой трапезы он успел довольно серьезно поразмышлять. Вывод напрашивался сам собой. Он был однозначным. Над ним навис дамоклов меч, он может не только разрушить его военную карьеру, но и снести его голову. Мысль о том, что его вызывают к прокурору по приказу полковника Самойлова у офицера появилась несколько позже. Появилась и тотчас же отошла на задний план. Какой-либо связи между визитом в кабинет своего шефа и армейским правонарушением он не видел...

С этими вполне благими мыслями Рокотов постучал в дверь кабинета военного прокурора. Едва он вошел в помещение, как ему навстречу поспешил худощавый мужчина с майорскими звездами на погонах и с непонятными знаками на петлицах. Карпов, так представился офицер, тепло поздоровался с вошедшим и пригласил его присесть. Капитан, сделав несколько недоуменное выражение лица, опустился на стул и внимательно посмотрел на того, кто сидел за большим столом, покрытым драпом зеленого цвета. На очень короткое время глаза офицеров остановились друг против друга, замерли и тут же разминулись. Первым начал разговор хозяин кабинета. Он, как показалось Рокотову, первым отвел взгляд в сторону, что вызвало у него определеное подозрение. Заметил он и волнение юриста. Карпов нервно барабанил по столу своими очень тонкими пальцами или слегка крутил своей головой по сторонам. Словно кого-то боялся. Андрей, наблюдая за офицером, все больше и больше приходил к единому умозаключению. Пригласили его сюда неспроста. В этом он убедился сразу же, как только мужчина с редкими седыми волосами на голове, с некоторым придыханием произнес:

─ Андрей Петрович, мне только что позвонили и настоятельно попросили с Вами побеседовать.

Затем, словно оправдываясь, он добавил:

─ Мне по долгу службы не приходилось раньше с Вами общаться...

Рокотов утвердительно кивнул головой. Теперь ему все стало ясно. Самойлов решил себя не утруждать партийными разборками и отдал его, как строптивого офицера на растерзание органов прокуратуры, осуществлявшей высший надзор за соблюдением законов и законности и привлекающей к ответственности за совершение преступлений. Остаточные знания из советского военного законодательства, которое он изучал в училище, да и опыт повседневной жизни все-таки не приводили его к однозначному выводу. Он все еще не понимал, почему он оказался именно в этом кабинете. Он не делал каких-либо противоправных действий: ни против своих подчиненных, ни против устоев власти, которая называлась Советской. Он криво усмехнулся и с некоторым презрением посмотрел на мужчину с несколько приплюснутым носом, который, без всякого зазрения совести, намеревался его покарать.

Карпов придвинул к себе довольно толстую книгу и с ехидной улыбкой проговорил:

─ Товарищ капитан, в этой книжечке расписан порядок работы наших органов на все случаи жизни...

Посмотрев на симпатичного мужчину, который все еще не понимал цель своего визита в это серьезное заведение, он тихо пролепетал:

─ Остается только одно: как это дело пристегнуть. Хорошо ─ проблем не будет, плохо ─ они сразу же появятся, да еще какие...

Неосторожные намеки прокурора в конце концов Рокотова вывели из себя. Он быстро привстал со стула и с ненавистью посмотрел на того, кто вальяжно сидел в кресле, и как ему казалось, с нескрываемым наслаждением гладил своими длинными кривыми пальцами обеих рук не то зеленого, не то серого цвета обложку книги. Разглядывать ее название он не стал. Ему было не до этого. Да и незачем. Он, наверняка, не хуже майора знал основополагающие законодательные акты, которыми руководствовалась очень мощная военная машина огромной страны. Он был уверен в одном. К нему, как офицеру и как человеку, невозможно было пришить какую-либо статью, тем более преступного характера. Только поэтому он хотел как можно скорее покинуть кабинет и распрощаться с его хозяином. Карпов же, без всякого сомнения, корчил из себя не то царька, не то властителя его судьбы.

Рокотов еле слышно, но очень четко из себя выдавил:

─ Товарищ майор... У меня нет времени вместе с Вами разгадывать какие-либо ребусы... Я, как и Вы, отвечаю за определенный участок работы, которая называется военной службой...

Реакция на его реплику со стороны прокурора последовала незамедлительно. Он ехидно улыбнулся и слащавым голоском прошипел:

─ Я, гвардии капитан, нахожусь на своем месте, притом на законном и притом на правильном месте..

Затем угрожающе сверкнул глазами и уже без всяких обиняков продолжил:

─ Вот, ты, капитан, я не уверен, что находишься на правильном месте...

Очередные намеки прокурора, которые Рокотов все еще не понимал, в конце концов его взбесили. Он вновь присел на стул, и уставив глаза на Карпова, словно бык на новые ворота, в открытую спросил:

─ Товарищ майор, я вижу, что Вы при помощи начальника политического отдела горите желанием пришить мне какую-нибудь статью антипартийного, антисоветского характера... Правильно я понял?

Худощавый подобных умозаключений от строптивого политработника валейского полка как раз и ожидал. Он оживился и с наслаждением поерзал задницей по кожаному креслу. Теперь ему оставалось совсем малое...

Рокотов, заметив оживление на физиономии майора, несколько призадумался. Невольно вспомнил о недалеком прошлом подобных органов. Он не исключал, что под столом прокурора или в каком-либо другом месте вмонтировано подслушивающее устройство. От умело поставленной ловушки его могло спасти только молчание. Карпов перемены в поведении приглашенного заметил. Он, словно опытный массажист, нащупав болевые точки организма молодого мужчины, решил форсировать ход дела. Он понял, что капитан, облаченный не столь уже и малой властью, в некоторой степени надломился. Надломился, правда, не до конца. Он слегка улыбнулся. Затем привстал из-за стола, прошелся по кабинету. Вынул из кармана брюк пачку сигарет и неспеша закурил. Предлагать сигарету тому, кто был в сидячем положении, не стал, посчитал излишним. В его кабинет, как правило, приходили люди в погонах не для получения наград. В большинстве своем он работал с теми, кто переступал черту закона. С солдатами было куда легче, чем с офицерами.

Судьбу преступников определял не только он один, Карпов Анатолий Иванович. Казнить или миловать их ─ прерогатива партийных органов Советской Армии. И даже сейчас, не позвони ему начальник политического отдела, и не было бы никакого досье на Андрея Петровича Рокотова. Майор сильно затянулся, слегка почесал своей влажной ладонью верхушку головы. Он не ожидал, что ему сегодня придется нервничать. Потом неспеша подошел к столу и медленно опустился в кресло. Беседу он начал издалека. Хотел проверить состояние нервной системы офицера, который сидел очень смиренно, и словно истукан, изредка блукал глазами то на потолок, то на стену, на которой висел портрет Министра обороны СССР.

Карпов слегка кашлянул, с голосовыми связками все было в порядке, и очень доверительно произнес:

─ Андрей Петрович, извините меня... Сегодня у нас как-то нехорошо получилось. Мы с Вами образованные люди и к тому же коммунисты...

Ответной реакции со стороны капитана не последовало. Он молчал и продолжал внимательно следить за губами худощавого мужчины, которые почему-то были страшно влажными и липкими. Словно, он только что кушал арбуз или пил сгущенное молоко. Безмолвие не испугало прокурора. Он лишь слегка покачал головой и уже на более серьезной ноте продолжил:

─ У полковника Самойлова появилось определенное опасение за то, что Вы обвиняете нашу армию в коррупции...

Рокотов опять молчал. Карпов, скорее всего, и на этот раз не ждал ответной реакции со стороны офицера. Он вновь произнес:

─ Мне, честно говоря, не верится, что у недавнего интернационалиста могло возникнуть сомнение в необходимости укрепления наших границ на юге страны...

Карпов внезапно замолк. Перевел дух и Рокотов. Он теперь нисколько не сомневался, что надо во что бы то ни стало придерживаться прежней тактики поведения. Только молчание может его спасти. В противном случае, эта худоба с редколесьем волос на голове нальет на него столько грязи, что не унесешь.

Майор, постучав пальцами рук по столу часто и дробно, словно барабанщик, продолжил:

─ Андрей Петрович, Вы прекрасно знаете, что интернационалистом был великий Ленин. Партия и на современном этапе развивает его учение...

Поерзав задницей, и слегка наклонившись в сторону посетителя, он почти по-дружески, даже в какой-то степени заискивающе прошептал ему на ухо:

─ Немалый вклад в это дело внесли и Вы, уважаемый Андрей Петрович...

Притворное сюсюканье прокурора ни на йоту не изменило поведение Андрея Рокотова. Он молчал. Его безразличие у юриста сильного раздражения не вызвало. Карпов только слегка ухмыльнулся и покачал головой. Он на месте гордого валейца точно так же себя бы вел. Молчание ─ золото. Этому правилу придерживались в древние времена, придерживаются его некоторые личности и сейчас. Он вновь бросил взгляд на того, кто сидел напротив. Глаза симпатичного мужчины были отрешенными, даже неживыми. Затем он посмотрел на свои часы. Прошло около получаса беседы наедине. Ощутимых результатов все еще не было. Полковник Самойлов просил позвонить сегодня же...

Карпов вновь встал из-за стола и подошел к окну. Желание несколько отвлечься от привычной работы, у него тут же отпало. Самойлов, наверняка, жаждал крови от офицера-валейца. И это кровопускание должен сделать никто иной, как он, прокурор дивизии. Его далеко нерадостные размышления прервал телефонный звонок. Анатолий Иванович подбежал к аппарату и приложил трубку к уху. Рокотов, которому сейчас было не до посторонних звонков, кое-что уловил из разговора офицера. Из полка, который дислоцировался в километре от штаба дивизии, сбежал солдат. Он взломал дверь одного из магазинов и украл два ящика пива...

Майор положил трубку и тяжело вздохнул. Затем посмотрел на портрет Министра обороны СССР и несколько загадочно произнес:

─ Вот опять надо разбираться... Почему наши доблестные защитники Родины взламывают магазины и расстреливают своих сослуживцев в карауле? Почему?... Все не пойму...

После этих слов он вальяжно уселся в кресло, и бросив взгляд на собеседника, с хитринкой с голосе добавил:

─ Хотя пора понять, Андрей Петрович, пора понять...

Рокотов оставался верен своей тактике поведения, молчал. На заумную реплику прокурора он лишь слегка усмехнулся и покачал головой. В том, что с помощью этого типа не сегодня, так завтра на него будет заведено дело, он уже нисколько не сомневался. Он встал со стула, лихо приложил руку к головному убору и неспеша покинул кабинет...

1979 год. 23 февраля. Пятница. Очередной день для психов начался как обычно. Подъем, туалет, затем завтрак. Несмотря на всенародный праздник ─ День Советской Армии, какой-либо прибавки к столу не было. Для начальников, среди которых было три офицера и два прапорщика, был тот же разносол, что и у психов без звездочек.

Торжественных мероприятий в честь праздника в отделении также не было. Не было и поздравлений от лечащих врачей или руководства госпиталя. Медицинская обслуга и раньше не испытывала большого желания быть со своими подопечными, тем более в этот день. И, как думал Рокотов, врачи правильно делали. Никто из больных не стонал, как и никто из них не истекал кровью. Не говоря уже о каких-либо послеоперационных швах или перевязочных бинтах. В большинстве своем обитатели психушки жили по своему личному плану. Львиная доля времепровождения отводилась лежанию в постели или сну. Боевая подготовка начисто отсутствовала, не было и политической.

Демократия, скорее всего, анархия исключалась только во время приема пищи. Каждый псих прекрасно знал своенравный характер раздатчицы тети Маши, она исполняла свои обязанности не только строго по уставу, но и строго по времени. Опоздай на пару минут в столовую ─ остался голодным. Приносить какую-либо пищу в палату строго воспрещалось. Только по этой причине набивание желудка происходило по графику, опорожнение кишечника ─ по мере естественной необходимости. Во время дневного, так и ночного пребывания в горизонтальном положении по палате прогуливался дежурный. Он очень внимательно следил за психами, особенно за теми, кто нарушал покой или делал попытку его нарушить. В его обязанности входила и борьба с храпом. "Синявка" неспеша подходил к источнику повышенного звука и с силой дергал лежачего за плечо. При этом строго соблюдал субординацию. Солдатам первого года службы доставалось куда больше, чем "старикам". Более лояльное отношение было и к прапорщикам. Офицеров он не трогал.

Драк или подобных стычек за свое непродолжительное время среди психов Андрей Рокотов не видел. Это его радовало. За свою бытность офицером среди его подчиненных много казусов было, больших и малых. И все это проходило через его душу и сердце. Здесь же для него была настоящая отдушина от личного состава. Он ни за кого не отвечал, за него также никто не отвечал. Поэтому он очень спокойно воспринял небольшое происшествие, оно случилось прошлой ночью. Сам Рокотов свидетелем этому не был. Об этом ему рано утром нашептал на ухо старшина Наседкин. Офицер не только внимательно выслушал пространный монолог, но и осмотрел место происшествия ─ туалет.

Дело было так. За час до полуночи из спального помещения вышли два психа, не то узбеки, не то таджики и начали между собою о чем-то громко спорить. О чем они говорили, никто не знал. Да и невозможно было узнать. Психи из союзных республик почти всегда говорили на своем родном языке. Сакимов, так звали больного, оттолкнул руками своего земляка и рысью рванулся в туалетную комнату. Затем, непонятно почему, стал биться головой об стенку, на которой висел большой металлический сливной бак. Его крышка, к удивлению Рокотова, была намертво прикручена болтами. По словам "синявки", псих оказался не столь и уже дурным. Он сначала слегка постучал головой по стенке, затем несколько отошел назад, и разбежавшись, словно японский самурай, направил свой "думающий агрегат" вперед, несколько ниже сливного бачка. Наседкин, услышав дикий вой, тут же рванулся в туалетную комнату. Каких-либо ранений, не говоря уже об увечьях, "самурай" себе не причинил. На его голове, наголо постриженной, была только небольшая шишка. Желание поговорить с солдатом по душам Рокотов после очень короткого раздумья, напрочь отбросил. "Спецконтингент" был куда умнее, чем он сам, в недалеком прошлом воспитатель...

В одиннадцать часов дня Рокотова неожиданно пригласили в кабинет лечащего врача. Едва он открыл дверь, как сразу же заметил приподнятое настроение Колесникова. Его глаза ярко светились, словно огоньки. Лицо было несколько розовым. Майор привстал из-за стола и протянул руку вошедшему. Затем улыбнулся и заискивающее произнес:

─ Пойми меня правильно, Петрович, сегодня наш праздник... Наша Родина, наш народ никогда не забывал о славных защитниках страны...

Псих на это ничего не ответил. Он тяжело вздохнул и покорно сел на стул, стоявший напротив письменного стола начальника. Ему сейчас было не до торжеств. Он уже тешил себя надеждой, что этот балаган вот-вот закончится. В худшем случае, через неделю, а может и раньше. Его тошнило не только от смурных типов, одетых в темно-коричневые робы. Не было и желания черпать металлическим обломком, который назывался ложкой, жидкость непонятного цвета под условным названием "суп" или "борщ".

Алексей Михайлович после приветствия и небольшой здравицы в честь Советской Армии сразу же уткнулся в талмуд, некоторое время что-то писал. Затем слегка подмигнул больному и вместе с ним вышел из кабинета. Мужчины прошли по коридору, спустились вниз по лестнице и оказались перед дверью черного цвета. Была ли она деревянной или металлической, Рокотов все еще не мог понять. Майор вытащил из кармана брюк связку ключей, и вставив один из них в проушину, легко провернул щеколду. Открыл дверь и включил свет. Пациент от увиденного слегка вздрогнул. Он никогда не думал, что в психушке может быть такое оборудование. В самом центре небольшого помещения стояла установка, не то труба, не то нечто другое, ей подобное. На отдельном столике лежала пара наушников. Заметив удивление больного, врач улыбнулся и произнес:

─ Петрович, не бойся, разрезать тебя лучами не будем...

Слегка похлопав по установке, военный медик оживился и с уверенностью добавил:

─ А вот твою умную голову, Андрей Петрович, мы сегодня основательно проверим...

Рокотов слегка стиснул зубы и тут же с недоуменным выражением лица спросил:

─ Ну, а почему только одну голову? Ведь я состою не только из одной головы... Есть кое-что еще...

От своего неожиданного заключения он улыбнулся и показал обеими руками под низ своего живота.

Колесников от несколько неординарного поведения психа опешил. За четыре дня пребывания в психушке он впервые по-настоящему улыбнулся. Улыбка сейчас его несколько молодила. Не только молодила, но и как бы доказывала, что в его молодом организме еще есть жизненные силы, которые почему-то были скрыты или даже придавлены. От подспудных мыслей Колесников слегка приуныл. Он уже исписал половину тетради, где "признавал" явные симптомы больного Рокотова. Больше всего давил на психику своего подопечного. Некоторые выдержки из его болезни и поведения он подчеркивал красным карандашом. "В контакт вступает пассивно, выражение лица постоянно скорбное, хмурое. Активное внимание заметно снижено, в ходе беседы постоянно крутится, вертится, часто переспрашивает. Память и мышление без формальных расстройств, однако в суждениях несколько сумбурен, непоследователен и противоречив. Общий фонд настроения заметно снижен, эмоциональные реакции преимущественно отрицательно окрашены. В отделении держится от больных обособленно. Большую часть времени проводит в постели, ни чем не занят. Книг не читает, телепередачи не смотрит. Психотерапевтической коррекции не поддается. При упоминании о событиях в части мгновенно раздражается. Довольно часто высказывает угрозы в адрес командования. Сон с частыми просыпаниями, утром жалуется на разбитость, вялость. Эффекта от проводимого лечения не отмечает, стойко фиксирован на неприятных соматических ощущениях, конфликтных отношений в части...".

Несколько оживленное поведение больного майор связывал, без всякого сомнения, с сегодняшним праздником. Лично сам он уже опрокинул пару рюмочек водки. Не удержался. Его коллега, майор Сотников пить не стал. Он лечил солдат, боялся, что они его "сдадут". Кому сдадут ─ понятно ─ начальнику отделения. Штатного политработника в психушке не было. Слишком малочисленное подразделение. Да и зачем он? Психи есть психи... За этими благостными мыслями врач на некоторое время забыл о своем пациенте, который все еще стоял и лишь изредка бросал взгляд то на офицера, то на медицинские аппараты.

Рокотов тяжело вздохнул и еле слышно прошептал:

─ Эту технику я уже осваивал, когда проходил медицинскую комиссию для поступления в академию...

Колесников на реплику не прореагировал. Не хотел наступать на любимую мозоль своего пациента. Он прекрасно знал, что молодой офицер все еще бредил о военной карьере. Но, увы... Из "выпускников" 13 отделения мало кто оставался на плаву. Они, как правило, опускались на дно общества. Бывало и то, что некоторые жены и подруги из-за позора расставались со своими мужчинами, расставались навсегда. Социалистическое общество очень негативно реагировало на психов, считало их ненормальными и социально опасными.

Майор вытащил из деревянного шкафчика белую простыню и положил ее на кушетку. Затем попросил пациента прилечь на нее спиной вниз, что он быстро сделал. Вскоре на голове Рокотова оказалось небольшое металлическое приспособление, чем-то напоминавшее шлем воинов из времен Римской империи. От специального устройства исходило несколько резиновых шлангов и проводов. Посмотрев на новоиспеченного "космонавта", Колесников громко рассмеялся и сквозь смех произнес:

─ Ну, что, капитан, летим в космос? Слетаем напару, а к вечеру вернемся домой и сядем за праздничный стол...

Потом, как бы невзначай, он прошептал:

─ Моя Маринка уже сбегала в магазин и купила целую котомку всякой всячины...

Вновь бросил взгляд на лежачего и вмиг осекся. Из глаз космонавта текли слезы. Колесников стиснул зубы и слегка прикусил нижнюю губу. Он только сейчас понял, что слишком сильно обидел своего коллегу. Хотя обижать его не хотел. Он точно знал, что у капитана есть жена, скорее всего была... Вчера в отделение принесли письмо на имя капитана Рокотова. Он не хотел его вскрывать, но на этом настоял начальник отделения. Ему негласно было приписано в любом случае проверять письма и записки для тех, кто находился на лечении. Офицеры были не исключением. Проверялась не только почта. Проверялись и продукты питания, которые приносили родственники для обитателей психушки. Дрогов не хотел иметь приключений, до пенсии ему оставалось четыре года. Алла очень коротко сообщала, что на своей малой родине она нашла себе друга жизни. Извинялась перед Рокотовым, что в молодости совершила ошибку. Алексей Михайлович лично сам не хотел передавать письмо, боялся навредить больному. Он отдал его старшей медицинской сестре. Она обещала передать его Рокотову чуть-чуть позже...

Результаты обследования майора Колесникова нисколько не удивили. У пациента особых отклонений со здоровьем не было. Однако он почти автоматически в своем талмуде написал: "Больной в связи с семейными неурядицами и болезнями родных, стал заметнее вспыльчив и раздражителен, допускал грубость и физическое оскорбление по отношению к сослуживцам. Имеются аналогичные случаи и во время пребывания в отделении. Требует постоянного контроля, настроение отличается крайней неустойчивостью, склонностью к реакциям отчаяния и пессимизма. Нередко плачет...".

Мужчина в белом халате отложил авторучку в сторону, призадумался. Сочинять дальше научную напраслину на Рокотова в этот праздничный день он уже не хотел. До окончания дежурства оставалось два часа. Он закрыл глаза, представил свою любимую жену Марину и своего сына Владимира, от которого он был без ума. Без ума он был и от своей маленькой дочурки Танечки, неделю назад ей исполнилось пять лет...

После расставания с лечащим врачом Андрей Рокотов сильно приуныл. Он не скрывал, что он сейчас сильно завидовал майору Колесникову, у которого сложилась семейная жизнь. Одновременно он не кривил душой и не обманывал себя. С женой ему не повезло. Находясь в ГДР, где, как ему казалось, был и неплохой достаток, его отношения с Аллой не улучшились, наоборот, ухудшились. Он часто задумывался над создавшейся ситуацией, правильных ответов не находил. Возможно, она тяжело переносила одиночество. Муж почти каждый день приходил домой очень поздно. Даже во время праздников, когда большинство офицеров и прапорщиков разбегалось по ресторанам или магазинчикам, он торчал сначала в роте, потом в батальоне.

Все служил, надеялся сделать хорошую карьеру. Шесть лет пролетели незаметно. Высокой должности Рокотов не имел, орденов также. Две юбилейные медали получил не только он один, их вручали и тем, кто не просыпался от запоя. Из-за бугра супруги приехали почти голыми: ни машины, ни сервизов, не говоря уже о деньгах. Здесь, как считал Рокотов, вина в большей степени ложилась на его супругу, она значительную часть его зарплаты просаживала на золотые изделия. Она бредила ими днем и ночью, в любое время года.

В грузинском городке Вале Алла Рокотова пробыла недолго. Сославшись на сердечную недостаточность, причиной этому она считала высокогорье, она поехала к своим родителям. Андрей ей не перечил. Знал, что все бесполезно. Слезно просить боевую подругу остаться или в очередной раз объясняться ей в любви, было не в его правилах. Ошибку он сделал лично сам, и никто иной. Лично сам он и хотел ее исправить. Псих Рокотов подспудно ждал семейной развязки. Детей у них не было, что его сильно радовало. Он не хотел, чтобы его сын или дочь жила с чужим дядей и называла его отцом. Это его страшило, как страшило и то, что после недельного пребывания в психушке он все еще не знал свою "статью". В том, что ему ее пришьют, он нисколько не сомневался. Увольняться по "головной коробке", так он называл свою голову, он не хотел...

После обеда Рокотов присел к телевизору. Неожиданно кто-то подошел к нему сзади и положил руку на его плечо. Он повернулся и замер. Перед ним стояла старшая медсестра Ольга Ивановна, она вчера оказывала ему помощь. Он быстро привстал с табурета и улыбнулся, нестолько от появления женщины, а сколько от ее естественной красоты. Коркина была в белой кофточке с длинными рукавами и в короткой юбке черного цвета. Ее белые волосы были несколько завиты. Мужчина в коричневой робе очень медленно отвел вгляд в сторону, таращить глаза на красивую женщину посчитал неприличным делом. Хотя про себя уже отметил, что ее губы были накрашены перламутровой помадой, подведены ее ресницы и брови...

Нескрываемое любопытство обитателя психушки к собственной персоне заметила и Коркина. Она улыбнулась и еле слышно прошептала:

─ Андрей Петрович, пойдемте в ординаторскую...

Покрывшись румянцем, словно оправдывалась за неожиданный визит к психу, тут же промолвила:

─ Я сегодня выходная... Прибежала поздравить моих офицеров с праздником...

Андрей Рокотов внимательно посмотрел на блондинку. Ее глаза светились не то от радости, не то от совсем другого, что ему не дано было понять. Он кивнул головой и последовал за женщиной. В ординаторской его ожидал небольшой сюрприз. Коркина, едва они вошли в комнату, открыла шкаф и вытащила из него небольшую книжку. Протянула ее Рокотову, который от неожиданного подарка отпрянул несколько назад. Он, все еще оставаясь в недоумении, тихо произнес:

─ Ольга Ивановна, извините, пожалуйста... Я не пойму, за что я сегодня заслужил от Вас столь пристальное внимание?

Коркина отпарировала мгновенно:

─ Ну, как почему? Ведь сегодня праздник настоящих мужчин...

Широко улыбнувшись, она продолжила:

─ Свои разбежались... Среди пациентов два прапорщика, попали сюда из-за пьянки... Есть и два офицера, они ─ алкоголики...

При этом она слегка покачала головой и показала рукой на свою точеную шею. Потом неожиданно громко рассмеялась и сквозь смех произнесла:

─ Остался только один, капитан Рокотов Андрей Петрович... Он не только самый умный, но и самый красивый...

Довольно пространное объяснение очаровательной женщины психа в большей степени обидело, чем рассмешило. Он слегка побагровел. Затем положил книгу на стол, сделал шаг назад и очень серьезно пробубнил:

─ Ольга Ивановна, зачем же Вы меня унижаете? Всем известно, что в психушку попадают не просто так... Здесь люди с дефектами...

И эта сиеминутная обида высокого мужчины не остановила блондинку. Она рукой коснулась плеча понуро стоявшего "психа" и с волнением ответила:

─ Андрей Петрович, поймите меня правильно... Никто из наших врачей не считает тебя психом.. Я, тем более, в эту сказку не верю... Вы кому-то сильно помешали, вот и все...

Блондинка улыбнулась, взяла книжку со стола и положила ее в карман куртки офицера. Он стоял без движений, словно оловянный солдатик. Затем она пригласила мужчину на чай. Он улыбнулся и утвердительно кивнул головой. Он все еще не понимал, что притягивало его сейчас к этой стройной и очень добродушной девушке. Возможно, ее откровенность или небольшой томик со стихами всемирно известного персидского и таджикского поэта Омара Хайямы. Коркина обещала пациенту прочесть наизусть его несколько стихов о любви.

За чаепитием, которое продолжалось недолго, настоящего разговора между молодыми людьми не получилось. Старшая медсестра обмолвилась лишь тем, что начальнику госпиталя присвоили очередное воинское звание "полковник". Майору Колесникову вручили ценный подарок ─ наручные часы. У психа новостей не было...

1979 год. 24 февраля. Суббота. Рокотов проснулся очень рано. Его "командирские" показывали около семи часов утра. Несмотря на то, что ночью он спал неплохо, настроение было паршивое. Причиной этому, без всякого сомнения, была вчерашняя встреча с Ольгой Коркиной. Он никогда не думал, что симпатичная блондинка, да и вообще какая-либо женщина, обратит на него внимание, притом еще на психа. Лично он сам не видел в естественном виде душевнобольных, но довольно много о них был наслышан. Особенно, в анекдотах. Он слегка протер глаза и приподнял голову. Посмотрел по сторонам. Ему подобные, словно загипнотизированные, давили на "массу". Кое-где раздавался громкий храп. Он неспеша перевел взгляд на полуоткрытую дверь и усмехнулся. Неподалеку от входа на стуле, слегка покачиваясь из стороны в сторону, спал Наседкин. Старшина так сильно храпел, что казалось, вот-вот от своего нечеловеческого свиста и чмоканья, он взлетит вверх или раздастся гудок, и "паровоз" стремительно покинет спальное помещение.

Андрей спрятал голову под одеяло и закрыл глаза. Сон не шел. Он опять стал раздумывать о Коркиной. Он все еще не понимал, почему она пришла именно к нему и пригласила его к себе на чай. Было ли это специально сделано только для него? Или причиной этому было совсем другое? Он на какой-то миг воспроизвел перед собою голубые глаза женщины. Они, как ему сейчас казалось, светились необычайной теплотой и лаской. Он тяжело вздохнул и на какое-то время (и уже в который раз!) вновь оказался в плену своих проблем. Он все больше и больше приходил к однозначному выводу. Он не псих, он был и есть нормальный человек, подобный десяткам миллионов жителей огромной страны. Правда, в отличие от многих он имел свои специфические принципы. Вскоре он незаметно заснул...

Гвардии капитан Рокотов, конечно, не предполагал, что вокруг его персоны в верхах развернется настоящая битва, целью которой было его моральное уничтожение. Самойлов после того, как строптивый офицер покинул его кабинет, еще долго сидел за письменным столом. Домой он не поехал. Ему было не до обеда. В голове полковника творилось нечто непонятное, настоящий винегрет. Мысли, словно темно-синие облака перед дождем, то настойчиво вползали, то тотчас же покидали его черепную коробку, исчезая в неизвестном направлении. На какое-то время низкорослый мужчина с лысой головой отрывался от своих тяжких раздумий и подходил к окну. Раздвигал темно-коричневые шторки и смотрел на улицу. Для офицера, наделенного большой властью, внешний мир сейчас не существовал. Желание расправиться с вольнодумцем все больше и больше его преследовало. Он уже в своей голове успел набросать десятки планов, но все они, как ему казалось, были бескровными, комариными укусами. Капитан из Вале от них мало пострадает. Самойлов жаждал крови, притом крови большой. Его глаза неестественно засветились, когда он вспомнил о нестоль далеком времени. По доносу соседа за решетку садили любого человека. Для важной птицы в чине полковника вообще бы проблем не существовало...

Самойлов тяжело вздохнул. За четверть века службы он впервые видел такого настойчивого и принципиального офицера, который в прямом смысле сражался за свое место под солнцем. Он был редким исключением из себе подобных. Многие из претендентов на высшие должности или звезды сразу же понимали свое пролетарское происхождение и спокойно оседали на шесток, который им определила советская система. Были и другие рычаги для успокоения ретивых. Они, как правило, имели упущения по службе. В первую очередь, те, кто имел подчиненных. Самойлов был не лыком шит, знал все тонкости и премудрости своего дела. В своей работе он опирался на многочисленный аппарат информирования. Не только опирался, но и непосредственно им руководил. В его подчинении были штатные политработники и комсомольские активисты, а также стукачи. Последние были во все времена. Они были при царях, есть они и при Генеральных секретарях...

Внезапно в голову полковника пришла мысль, от которой он улыбнулся. В валейском полку, в котором служил Рокотов, ему все больше и больше нравился капитан Моисеев, секретарь партийного комитета. Виктор Федорович дважды слушал выступления офицера на партийном активе соединения. Они были очень критичными, особенно в адрес коммунистов ротного звена. В том, что этот верзила с большой головой и с большими квадратными очками на горбатом носу, уйдет на пенсию майором, он не сомневался. Как и не сомневался, что именно он, и никто другой из его подчиненных, поможет ему раздавить непокорного валейца, который осмелился возразить не только ему, полковнику, но и многомиллионной армии коммунистов...

Самойлов с облегчением вздохнул и набрал номер телефона. Почти мгновенно из трубки раздалось:

─ Секретарь партийного комитета мотострелкового полка гвардии капитан Моисеев... Слушаю Вас, слушаю очень внимательно...

Начальник не стал испытывать терпение подчиненного, представился. До него тотчас же донеслось:

─ Слушаю, товарищ гвардии полковник... Я сейчас оформляю протокол партийного собрания, на котором Вы присутствовали...

Полковник улыбнулся и почти по-дружески произнес:

─ Я, Петр Иванович, знаю, что ты всегда в работе, среди солдатских масс... Это очень хорошо... Это по-ленински...

Молниеносно ухо лысого мужчины уловило очень тихий смех, затем слащавый голос:

─ Спасибо за доверие, товарищ гвардии полковник... Служу Советскому Союзу, товарищ гвардии полковник... Я, товарищ гвардии полковник...

Виктор Федорович прикрыл ладонью трубку, затем положил ее на стол. Ему не хотелось слушать стукача, имевшего кличку "Колокольчик". Он регулярно информировал его о происшествиях в части: кто из офицеров пил во время службы или играл в азартные игры, кто тащился за юбками... Солдатские массы стукач оставлял без внимания. И правильно делал. За них несли ответственность командиры подразделений и их заместители...

Он вновь поднес трубку к уху и услышал знакомый голос:

─ Товарищ полковник, наверное, связь прервалась... Я сейчас же наведу справки, почему нас прервали... Это начальник связи полка виноват... Майор Сакашвили вчера был в ресторане, на дне рождения своего подчиненного старшего лейтенанта Грибова... Их обоих сегодня не было на службе...

Самойлов слегка хмыкнул в кулак, затем в несколько повелительном тоне произнес:

─ Товарищ капитан, я хотел бы завтра утром в часиков десять пригласить тебя к себе в кабинет... Очень большая указивка из политотдела корпуса пришла...

Слегка хихикнув, добавил:

─ Я знаю, Петр Иванович, что лучше тебя никто это не может сделать...

─ Так точно, товарищ гвардии полковник... Завтра ровно в десять часов утра... До свидания, товарищ гвардии полковник...

В свой кабинет Самойлов пришел на полчаса раньше до назначенной встречи. За это время он набросал план разгрома и уничтожения непокорного капитана. Моисеев постучал в дермантиновую дверь черного цвета ровно в десять. До этого стоял и очень внимательно смотрел на наручные часы. Как только секундная стрелка зашкалила за ноль, стукнул три раза в дверь. Начальник встретил подчиненного очень тепло. Крепко пожал ему руку и любезно усадил его на стул, напротив своего письменного стола. Присел и сам. Затем предложил ему знаменитую грузинскую минеральную воду "Боржоми". Моисеев от напитка вежливо отказался, и слегка приподняв голову, уставился на своего шефа. Светло-зеленоватые глаза и белесые брови полковника почему-то особой радости у него не вызывали. Он сжал зубы, затем еле заметно вздохнул и вынул из своей кожаной черной папки стандартный лист бумаги. Петр Иванович всегда это делал, независимо от того, с кем встречался. Разница состояла лишь в том, какую авторучку он использовал. При общении с подчиненными в руках у него была авторучка с черной пастой, с большими начальниками ─ четырехцветная. Ценные указания или очень важные мысли, исходившие из уст последних, он подчеркивал красным цветом. В любом своем выступлении, будь то партийное собрание или политическая информация, он всегда находил место для их цитат.

Самойлов начал беседу издалека, хотел узнать слабые и сильные стороны приглашенного. От себя не скрывал, что за всю службу с этим офицером, он не удосужился посмотреть его личное дело. Кадрами, как правило, занимался заместитель. Сейчас он решил в какой-то мере исправить свой промах. Он улыбнулся и с уверенностью произнес:

─ Я смотрел твое личное дело, Петр Иванович... У тебя хорошая характеристика, да и медаль уже есть...

Бросив взгляд на офицера, с облегчением вздохнул. На груди капитана был знак "ВУ", начищенный до блеска и едва заметная орденская колодка с единственной юбилейной медалью "60 лет Вооруженным Силам СССР". Сделав серьезное выражение лица, он продолжил:

─ Петр Иванович, тебе бы учиться надо... Учиться ─ никогда не поздно...

Моисеев, все это время смотревший преданными глазами на шефа, слегка привстал и подобострастно выпалил:

─ Товарищ полковник... В моем личном деле есть выписка, что я учусь в педагогическом институте...

Заметив одобрительный взгляд начальника, он слегка придвинул к своему выпуклому лбу большие очки и с нескрываемой напыщенностью подытожил:

─ Хочу подавать документы в высшую партийную школу...

Полковник усмехнулся и незаметно посмотрел на лист бумаги, исписанный мелким почерком, план по уничтожению Рокотова. Несколько мгновений его лицо было неподвижным, без признаков жизни, словно окаменело. Затем оно вновь ожило. Из уст мужчины раздалось:

─ Надо учиться, Петр Иванович... Надо идти дальше по служебной лестнице...

От мудрых слов шефа у клерка запело в душе. Ему стало необычайно легко и даже несколько дурно. Он вновь приподнялся со стула, и приложив руку к голове, с необыкновенным вдохновением отчеканил:

─ Я, товарищ полковник, Вас понял... Я сделаю все возможное и невозможное для продолжения моего образования...

Раболепие офицера с несколько нескладной фигурой не удивило чиновника с большими звездами. Он и сам не так давно вел себя подобным образом. Советская система, в том числе и армия, имела неплохой опыт чинопочитания. Кое-кто получал высокие должности и без всякого образования. Сержанты становились генералами, доярки партийными вожаками...

Самойлов искоса посмотрел на приглашенного, постучал пальцами по столу. Поезд подобных "карьеристов" уже давно ушел, как только они получили полукруглый значок розового цвета с двумя большими буквами "ВУ". Большинство из его обладателей и на самом деле умирали взводными командирами. Этому же еще повезло...

Виктор Федорович опустил голову вниз. Его план до сих пор оставался только на бумаге. Времени для раскачки не было. Он внимательно посмотрел на своего подчиненного. Физиономия капитана не располагала к серьезному разговору, что несколько его насторожило. Он слегка стиснул зубы, и как бы подытоживая предыдущий разговор, пробубнил себе под нос:

─ Я, Петр Иванович, всегда знал, что ты настоящий политработник, человек завтрашнего дня...

Затем он широко улыбнулся и мягко произнес:

─ Я же при первой возможности постараюсь о Вас не забыть....

Очередную порцию комплиментов в свой адрес Моисеев воспринял уже как должное. Он сидел спокойно, без всяких движений. Его лицо озарялось самодовольной улыбкой, душа летала по светло-голубому небу. Лично сам он почему-то лежал на берегу Черного моря...

Вновь раздался голос Самойлова, на этот раз он был несколько повелительный, даже приказной:

─ Петр Иванович, а что ты скажешь по поводу своего однополчанина капитана Рокотова? Ты, ведь с ним в одной упряжке почти два года...

Моисеев сначала чуть-чуть оторопел. Он никогда не думал, что ему придется высказывать свое мнение об офицере, который исполнял обязанности заместителя командира полка по политической части. Петр Иванович и сам был не против порулить, хотя бы и временно, однако боялся ответственности. Его спасали от нее инструкции. Секретарей партийных и комсомольских организаций на боевое дежурство не ставили...

Неожиданно в его голову пришла мысль, от которой он покраснел, по спине побежали мурашки. Так вот зачем его вызвал к себе Самойлов?! Все предыдущее было просто-напросто профанацией... Он сжал кулаки, и сделав преданное выражение лица, слащавым голосом ответил:

─ Товарищ полковник, я знаю, что капитан Рокотов имел предложение в Военно-дипломатическую академию при Генеральном штабе ВС СССР... Почему у него это заглохло, мне пока неведомо...

Несколько переведя дух, он продолжил:

─ Знаю и то, что он прошел медицинскую комиссию для поступления в военно-политическую академию...

Хвалебные отзывы приглашенного о строптивом офицере начальника политического отдела дивизии явно не устраивали.Он решил видоизменить свою тактику. Он вышел из-за стола и обеими руками слегка поправил продолговатый ромбик об окончании ВПА имени В. И. Ленина. Затем, как бы невзначай, переспросил у сидевшего капитана, который смотрел на него, как на бога:

─ Петр Иванович, Вы не поняли мой вопрос... Мне архиважно знать морально-политические качества этого офицера, в первую очередь, как политработника... Ты же прекрасно знаешь, что с нашего брата три шкуры дерут не за то, что солдат купил бутылку водки, а за то, почему он напился...

Несколько философское сравнение повседневного ЧП из жизни армии приободрило Моисеева. Он слегка вытянул шею в сторону начальника, все еще стоявшего напротив него, и очень серьезно произнес:

─ Две недели назад, точнее три, партийный комитет полка утвердил партийную характеристику на капитана Рокотова. Она была положительная, товарищ полковник...

Очередное непонимание подчиненным существа предстоявшей проблемы, в конце концов разозлило Самойлова. Он задергал губами, вплотную подошел к офицеру и без всяких обиняков выпалил:

─ Капитан, причем здесь партийная характеристика... Я же указаний не давал...

Теперь уже клерк с таким же недоумением смотрел на начальника. Ему хотелось как можно скорее разрубить гордиев узел, который был завязан его шефом. Он быстро встал, сделал шаг в сторону Самойлова, и стуча кулаком себе в грудь, почти по слогам произнес:

─ То-варищ пол-ков-ник, мы дали ему ха-рак-теристику, согласно...

Внезапно он поперхнулся, замолк. Его попытка навскидку отыскать в своей голове нужную директиву Министра обороны СССР и Начальника главного политического управления СА и ВМФ полностью провалилась. Он слегка наклонил голову вниз и виновато пробурчал себе под нос:

─ Аттестация офицеров в нашей армии проводится ежегодно... Товарищ полковник, все было по уставу...

Ответ секретаря партийного комитета мотострелкового полка и на этот раз не устроил Самойлова. Он уже сожалел, что не поехал на заседание парткома. Негативы в службе Рокотова, конечно, нашлись бы...

Обуреваемый далеко не радостными мыслями, Виктор Федорович подошел к окну, открыл форточку и почти со свистом втянул в себя свежий воздух. Несколько полегчало. Затем он вновь опустился в кожаное кресло. Бросил взгляд на план. Два пункта из десяти оказались не у дел. Изобретать в очередной раз велосипед он уже не хотел. Не хотел он и менять лошадей во время переправы. Моисеев, как и раньше, оставался для него основным палачом, способным уничтожить Рокотова. Он внимательно посмотрел на свою ударную силу. Лицо у Моисеева было красным, будто он только что вышел из парилки или раздавил на своей физиономии очень спелый помидор...

Самойлов ехидно улыбнулся и сжал кулаки. Отступать назад, тем более, перед сыном каких-то учителей, одетого в военную форму, было не в его правилах. Из своего жизненного опыта он знал, что если подобных Рокотову внизу не остановят, то Москва, наверняка, поставит перед ними шлагбаум. При этой мысли он цокнул языком и тяжело вздохнул. Лично ему самому столица шаровары с красными лампасами также не дала, ни раньше, ни сейчас. Да и вряд ли когда даст. Его надежда занять место заместителя у генерала Корякина, не говоря уже о нем самом, таяла с каждым днем... Буквально три месяца назад его замом стал недавний выпускник ВПА. Самойлов это заведение окончил десять лет назад...

Моисеев, видя смурное выражение лица своего начальника, страшно приуныл. Он все еще не понимал, что он хотел от него. Поэтому он с нескрываемым интересом и одновременно с большой тревогой ожидал его очередной вопрос. И он вскоре появился. Самойлов еще раз внимательно посмотрел на заготовку и с некоторой иронией в голосе произнес:

─ Петр Иванович, ну а как наш знаменитый служака ведет себя среди женского общества? Он ведь далеко неурод...

Моисеев широко улыбнулся и слегка перевел дух. Слава Богу, на этот раз вопрос не касался партийных качеств коммуниста Рокотова. Сделав серьезное выражение лица, он с оживлением ответил:

─ Я, товарищ полковник, не имею возможности наблюдать за всеми офицерами... У многих негативы есть... Например, у старшего лейтенанта Овчинникова. Из Сибири пришло письмо, его девушка беременная, а он еще не зарегистрировал с нею брак... Я лично сам с ним уже беседовал...

Заметив недоуменную физиономию сидевшего за столом, ответчик быстро спохватился и тут же исправил свою ошибку:

─ Ну, капитан Рокотов, несмотря на то, что его жена длительное время находится в России, ведет себя прилично...

Очередная детская наивность и явное непонимание подоплеки своего визита подчиненным не на шутку разозлили Самойлова. Он стиснул зубы и ударил кулаком по столу. Затем с трудом выдавил из себя:

─ Петр Иванович... Капитан Моисеев... Скажите мне на милость... Где сейчас капитан Рокотов? Чем он занимается?

Моисеев как на духу выпалил:

─ Капитан Рокотов в настоящее время находится на обследовании в окружном военном госпитале... Мне об этом докладывал начальник медицинской службы старший лейтенант Михайлов... Об этом мне говорил и командир части...

И на этот раз ответ подчиненного не удовлетворил начальника. Он отрешенно покачал головой и вновь посмотрел на свою заготовку. Из десяти пунктов трем уже было приказно жить. И остальные также могли с треском провалиться. Оставался последний вариант, и он, как сейчас казалось Самойлову, должен сработать наверняка. Он вышел из-за стола, взял в руки стул, стоявший возле двери, и подсел к капитану. Затем положил руку на его плечо и со вздохом проговорил:

─ Я очень сожалею, что командир части и начальник медслужбы, алкоголик не понимают социальную опасность чрезвычайного происшествия, которое совершил полковая гордость и любимец женщин гвардии капитан Рокотов...

Моисеев насторожился. Он все еще не допускал мысли, что при его живом присутствии могло совершиться какое-либо ЧП, тем более, с Рокотовым. Он вытянул шею и с огромным вниманием выслушал то, что ему рассказал Самойлов...

Из кабинета Моисеев вышел через два часа. Все это время он работал напару с начальником. Под его диктовку написал характеристику на Рокотова, кое-что и сам корректировал. Перед тем как ее переписать начисто, он не вытерпел и еле слышно поделился личными соображениями:

─ Товарищ полковник... Я думаю, что Рокотова за его антипартийность и антисоветчину надо исключить из рядов КПСС... Он недостоин носить высокое звание коммуниста...

Самойлов после короткого раздумья покачал головой и с некоторым равнодушием произнес:

─ Петр Иванович, время покажет ─ исключать его или нет.... Одно я скажу четко, я всегда боролся и буду бороться против тех, кто нарушает Устав и Программу нашей партии...

Капитан утвердительно кивнул головой и тут же взял в свою руку авторучку. Работал он очень напряженно. Старался писать как можно аккуратнее и красивее, выводил каждую букву. Каждое слово перечитывал несколько раз, боялся допустить ошибку. Ошибка в присутствии шефа, была смерти подобна. Полковник в это время читал газету и лишь изредка бросал взгляд на того, кто не то от удовольствия, не то от усердия порою громко сопел, что у него вызывало отвращение. Однако архиусердие клерка начальника почти не раздражало. Он знал, что это явление мимолетное и скоротечное. Он также не сомневался, что верзила с большими очками на носу и со значком "Умру взводным" способен на большее, чем то, что он сейчас делал...

Моисеев сделал размашистую подпись и протянул стандартный лист бумаги шефу. Самойлов очень внимательно прочитал написанное, и заметив на лице капитана вопросительный взгляд, утвердительно произнес:

─ Печать я поставлю сам... Остальное дело за мною...

Затем он приложил руку к голове и с улыбкой продолжил:

─ До скорой встречи, Петр Иванович... Я думаю, что на днях выберу время и забегу на пару минут в твою часть... А может, даже и раньше...

Намек начальника подчиненный схватил налету. Он быстро взял со стола свою черную папочку, и пятясь задом к двери, как попка, стал приговаривать:

─ Я, Вас понял, товарищ полковник... Я все понял, товарищ полковник....

1979 год. 25 февраля. Воскресенье. Утро и весь день в отделении психов царила тишина. Никого из начальников не было. Дежурный врач майор Сотников появлялся только во время приема пищи. Он, сделав серьезное выражение лица, и положив обеи руки за спину, неспеша проходил мимо сидевших за столами. Кое-кого офицер приветствовал кивком головы. Затем подходил к раздатчице Маше, которая, как казалось Рокотову, работала без выходных. Здесь офицер задерживался, притом надолго. Обсудив с женщиной местные и мировые новости, он удалялся к себе в кабинет. Чем он там занимался, было неведомо. Не знал этого и Рокотов, да и знать об этом он не хотел. Окружающий его мир, и в том числе, и кто ходил на двух ногах, все меньше и меньше его интересовал. За время пребывания в психушке он так и ни с кем по-настоящему не познакомился. Солдат он вообще не замечал. Офицеры, с которыми можно было по душам поговорить или обсудить что-либо разумное, его также не интересовали. Одиночество его необычайно радовало, как радовало и то, что никто из обитателей психушки к нему по-прежнему особого внимания не проявил.

Постель все больше и больше принимала мужчину со звездочками в свои объятия. В отличие от большинства психов, которые в основе своей тут же предавались сну, он очень долго лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Думал о смысле жизни, и конечно, о том, почему он так быстро стал изгоем в армии. Думал и не находил ответа. Как правило, после подобных размышлений он засыпал.

Ближе к вечеру одиночество Роктова было неожиданно нарушено. Во время ужина к нему за столик подсел Сотников, дежурный врач. Протянув ему руку, он еле слышно представился:

─ Майор Сотников Александр Николаевич...

Затем он наклонился к собеседнику и опять прошептал:

─ Андрей, ты не против заглянуть в мой кабинет... Меня, честно говоря, скучища замучила... Хоть в картишки поиграем...

Рокотов улыбнулся и утвердительно кивнул головой. Он уже десять часов провалялся в постели. От лежания болело все тело, особенно голова. Небольшая подушка, набитая непонятно чем, давила, словно пресс, то на затылок, то на лицо. Лежачий довольно часто менял свое положение, было бесполезно. Боли на какой-то миг отступали, потом вновь приходили. Порядком надоели ему и мучительные мысли, в которые он погружался, как только просыпался.

Он тут же встал из-за стола и вместе с врачом последовал в его кабинет. Он был копией комнаты майора Колесникова. Отличие было лишь в том, что на письменном столе в деревянной рамке стояла большая фотография. На ней был изображен Сотников, в гражданской одежде. Рядом с ним стояла молодая женщина с ребенком на руках. Андрей тяжело вздохнул и слегка прикусил нижнюю губу. В отличие от майора у него не было детей. Скорее всего, не было уже и жены. Алла не писала и не звонила. И сама не появлялась. Он два дня назад сильно завидовал, когда к одному из офицеров приехала жена. Булатов сидел в столовой за соседним столиком. В этот же день супруги уехали. Капитан лично сам не соизволил проститься с психами. За него это сделала его жена. Симпатичная женщина с большой копной черных волос вошла в помещение, и помахав рукой лежачим, положила, на стоявшую перед нею кровать, большой кулек с конфетами. Едва она вышла, Рокотов тут же натянул на свою голову одеяло. Его душили слезы. Дабы окончательно не разрыдаться, он стиснул зубы и обеими руками сдавил свое лицо. Одиночество, тоска по любимой женщине давали о себе знать.

Рокотов играл в дурачка без всякого напряжения. Проводил время. И не только это. Иногда он бросал карты невпопад. Сказывалось недельное заточение. Сотников своего партнера прекрасно понимал. Он, как специалист медицины знал, что этому изможденному молодому человеку нужна хоть какая-нибудь разрядка. Только по этой причине он не задавал ему серьезных вопросов, не говорил и о военной службе. Александр Николаевич во время игры травил анекдоты, о женщинах или о зайцах. Пациент в отличие от врача молчал. Он лишь иногда криво усмехался, когда очень маленький рассказ на самом деле был очень смешной или поучительный для жизни. Он придерживался своей тактике ─ молчал. Он не сомневался, что майор с наголо постриженной головой и несколько сгорбленной фигурой, денно и нощно следил за его поведением, за его высказываниями, даже малейшими...

Во время игры Сотников, посетовав на занятость офицеров, сказал о том, что Дрогов ищет специалиста по черчению. Предстояло сделать схему расположения помещений психиатрического отделения. Рокотов, почти не раздумывая, предложил свои услуги. Рокотов вышел из кабинета врача и направился к психам. Несмотря на позднее время, в холле горел свет и работал телевизор. Он внимательно огляделся и увидел Наседкина. Он сидел на стуле неподалеку от туалетной комнаты и вертел головой по сторонам. Словно кого-то ожидал. Рокотов улыбнулся и кивком головы поприветствовал дежурного. Появление офицера несколько приободрило старшину. Он быстро вскочил со стула и почти на цыпочках подошел к Рокотову. Затем еле слышно произнес:

─ Товарищ капитан... Я сижу и зрю на этого придурка Исмагилова... Он сидит на очке или стоит у писсуара... Все писит и писит...

Андрей слегка усмехнулся. В ночное время, что делают психи, особенно солдаты, его не интересовало. Для приличия он спросил:

─ Ну, и что у него там? Понос от гречки или от недожареной рыбы...

Приложив палец к своему виску, он на полном серьезе продолжил:

─ А может у него какие-то перебои в черепной коробке, которая называется головой...

Умозаключение офицера рассмешило дежурного. Он с некоторым недоумением посетовал:

─ Товарищ капитан... Вы, наверное, не в курсе того, что рядовой Исмагилов делает по-маленькому в постель? Об этом знают все психи...

Заметив равнодушие офицера, старшина не стал ему больше докучать своими проблемами. Сославшись на занятость, он лихо козырнул и побежал в туалетную комнату. Рокотов за ним не последовал. За его службу подобных случаев с энурезом было десятки.

Остаток ночи Рокотов не спал, он вновь был в плену воспоминаний. За время пребывания в психушке он взял себе за правило. Каждый день или ночь ─ новые эпизоды из личной жизни. Получался своеобразный дневник. Воспоминания о прошлом его мало нервировали. В какой-то мере даже поднимали его жизненный тонус.

1979 год. 26 февраля. Понедельник. Колесников пригласил пациента к себе в кабинет ровно в десять часов утра. Он слегка оживился, когда увидел его в прежнем виде. Лицо Рокотова было бледным и скорбным, словно он только что перенес смерть близкого ему человека. Мало того. Его рука во время рукопожатия была влажной и несколько дрожала. Майор уже не сомневался, что он и на самом деле чокнулся. Слегка покачав головой, он с явным недоверием спросил у вошедшего:

─ Андрей Петрович, я слышал, что ты имеешь желание помочь нам на поприще канцелярской работы... Я же, тем временем, буду искать пути твоего духовного выздоровления...

Рокотов на реплику врача не ответил. Он только слегка кивнул головой и тотчас же ее опустил. Он не отрицал, что на его душе было скверно. Почему это происходило, он и сам толком не понимал. Возможно, причиной этому был дождь, который моросил с самого утра. В помещении психов было темно, словно ночью. Не прибавляла ему настроения и скука, она преследовала его с каждым днем все больше и больше. Иногда ему хотелось биться об стенку головой или спать, спать напрополую. Однако, он не делал ни того, ни другого. Он хотел лишь одного. Как можно скорее покинуть этот страшно однообразный маленький мир, который назывался психушкой.

Работа писаря Роктова обрадовала. В ней он ничего сложного не видел. Он еще в школе писал плакатным пером. Затем в армии, особенно в родной мотострелковой роте, затем и в батальоне. Сейчас же в полку он не прибегал к своему хобби. В его распоряжении была портативная пишущая машинка и авторучка.

Схему расположения помещений психиатрического отделения Андрей чертил два часа. Колесников лишь изредка заходил в свой кабинет, смотрел результаты труда своего пациента. К его удивлению, они были неплохие. Майор с радостью взял лист ватмана и понес его к начальнику. Увидев почти профессиональную работу, Дрогов от удовольствия крякнул и тут же ринулся к психу. Он в это время сидел с понурым видом за письменным столом и листал медицинский словарь. Вникать в историю возникновения сотен болезней, желания у него не было. Читал просто так, тянул волынку. Появление Дрогова в некоторой степени его насторожило. За все время пребывания он видел его только два раза.

Главный медик в прямом смысле влетел в комнату, и протянув руку Рокотову, с оживлением протараторил:

─ Андрей Петрович, ты настоящий мастер каллиграфии... Ты для меня настоящая находка...

Затем он пару шагов отступил назад и уставился на молодого мужчину в коричневой робе. Слегка вздохнул и с некоторой осторожностью выдавил из себя:

─ Андрей Петрович, а ты случайно на пишущей машинке клавиши не нажимал? Нам нужна машинистка... Без нее вообще хана...

На какой-то миг в помещении наступила тишина. Двое офицеров, облаченных в белоснежные халаты, с некоторым испугом и одновременно с определенной надеждой смотрели на того, кто сидел в кожаном кресле. Никто из них не двигался, даже не дышал. Рокотов приподнял плечи, и бросив равнодушный взгляд на офицеров, уверенно произнес:

─ Писать могу, товарищи офицеры... Печатать также могу, товарищи офицеры...

Тотчас же раздались жидкие аплодисменты. Дрогов улыбнулся и слегка похлопал талантливого пациента по его плечу. Он все-таки еще не верил в его универсальные способности. Решил их проверить, полностью и окончательно развеять свои сомнения. Он вплотную подошел к Рокотову, взял его за руку и повел его в свой кабинет. Посадил его за пишущую машинку. Пациент посмотрел на механическое изделие и кисло улыбнулся. "Москва" была у него всегда под рукой, дома или на службе. Он печатал на ней информационные материалы для руководителей политических занятий. Дрогов вложил в машинку лист бумаги, отошел от стола и почти по слогам продиктовал:

─ Совет-ская Ар-мия есть оплот мира во всем ми-ре...

Рокотов быстро забегал пальцами по клавишам и с некоторой иронией в голосе пробубнил себе под нос:

─ Этот тезис никто и не отрицал, в том числе и наши медики...

Дрогов на его заумные слова не прореагировал. Он наклонил голову и с облегчением вздохнул. Затем поднял кверху большой палец левой руки и победоносно воскликнул:

─ Андрей Петрович! С этого момента ты моя правая рука... Я сейчас, прямо с этого момента, тебя озадачу...

Он быстро подошел к небольшому шкафу, вытащил из него кипу папок и начал их перебирать. Вскоре на столе появилась небольшая горка бумаги, многие листы были написаны рукой. Новоиспеченный "печатник" внимательно посмотрел на офицера и слегка прошевелил губами:

─ И все это принадлежит мне, товарищ подполковник? Я так понял...

Дрогов несколько опешил. Он, скорее всего, не понял вопрос психа. Он еще раз переворошил бумаги, изъял несколько страниц и очень спокойно произнес:

─ Я думаю, что этих бумаг тебе на неделю хватит... А там, посмотрим...

Слова о возможном недельном пребывании, словно молния, пронзили Андрея. Он с ненавистью зыркнул на врача и сквозь зубы процедил:

─ Я все понял, товарищ подполковник... Я еще целую неделю должен прозябать в этом заведении, чтобы получить от медиков и от партии официальное заключение, что я законный псих... Так это?...

Он отодвинул от себя машинку и с унылым выражением лица прошипел:

─ Я все понял, товарищ начальник... Меня просто-напросто забивают как скотину на мясокомбинате...

Ненависть к людям в белых халатах все больше и больше переполняла душу молодого человека. Он встал со стула и ринулся прочь. Дрогов его не остановил. Знал, что сделать это невозможно и бесполезно.

Остаток дня Рокотов провалялся в постели. Он даже не обедал, хотя сильно хотел кушать. Он вновь был погружен в тягостные размышления. Он уже нисколько не сомневался, что его "болезнь" требует времени, возможно, месяц, два, а то и год. От этого понимания и одновременно от неспособности перевернуть существующие порядки небольшого заведения, этой армии и даже этой огромной страны, он злился и всеми жабрами души ненавидел тех, кто лежал рядом с ним, и тех, кто его "лечил". Только к вечеру он немного успокоился. После ужина подошел к газетному столику. Полистал газеты.

В эту ночь псих со звездами заснул очень поздно. Его вновь и вновь одолевали мысли, благодаря которым он приходил к неоспоримым выводам. Его, капитана Советской Армии в психишку просто-напросто запихали, запихали насильно. Он также не отрицал, что рядом с ним спали и питались из одного котла далеко не все больные люди. Среди них были и преступники. Были здесь и отпетые алкоголики. Те и другие позорили высокое звание защитника Родины. А что сделал противозаконного он, гвардии капитан Рокотов Андрей Петрович, который всю жизнь жил честно и добросовестно исполнял свой воинский долг? Почему он оказался среди правонарушителей? Где социальная справедливость?!

Разрыв между словом и делом Рокотов почувствовал на собственной шкуре уже в начале службы, в ГСВГ. После его появления рота через полгода стала отличной. В этом была заслуга и молодого политработника. Через месяц на повышение ушел его командир. Еще через полгода получили повышение два взводных командира. "Комиссара" же никто из начальников не замечал. Прошло еще полгода. Командир роты получил орден "За службу Родине" третьей степени и через месяц ушел в соседний полк, на повышение. Рокотов ничего не получил, не считая пяти благодарностей и ценного подарка ─ настольной лампы.

Многое в те не очень далекие годы передумал офицер. Он уже тогда приходил к мыслям, которые его пугали, даже убивали. Получить очередную должность или звездочку необязательно честно служить. Нужна только протекция, в любой форме. Взводные Котельников и Простаков ушли наверх неспроста. Один водил дружбу с командиром батальона, они часто посещали офицерское кафе. Клерк делал гостинец для начальника за свои деньги. У другого взводного мать была секретарем областного комитета партии...

Андрей Рокотов только через четыре года получил повышение по службе. Получил совершенно "случайно" и неожиданно. В штабе танковой дивизии, она дислоцировалась в г. Росслау, проходило совещание командиров частей и их заместителей. Полковник Колышкин, делая доклад о состоянии боевой и политической подготовки за прошедший год, перечислил фамилии отличных офицеров. Фамилию Рокотова назвал последней и сделал некоторое отступление. Седовласый мужчина с молодцеватой выправкой приподнял голову, окинул взором зал и с явным недоумением в голосе произнес:

─ И что, Вы, товарищи офицеры, думаете? Старший лейтенант Рокотов служит четыре года и все это время его рота является отличной...

Сделав небольшую передышку, исполняющий обязанности командира соединения, поднял левую руку кверху и словно искусный оратор патетически добавил:

─ За это время из подразделения на повышение ушло четыре командира взвода, два командира роты. Он же получает только моральное удовлетворение... Висит на доске почета и о нем пишут в боевых листках...

Неординарное сравнение известного политработника вызвало оживление среди старших офицеров. Колышкин вновь уткнулся в бумагу, затем тут же приподнял голову и с нескрываемым сарказмом посмотрел на полковника, сидевшего неподалеку от трибуны. Под давлением пристального взгляда офицер привстал, и повернувшись в сторону докладчика, с умилительной улыбкой прогнусавил:

─ Товарищ гвардии полковник... Старший лейтенант Рокотов стоит в резерве на выдвижение...

В зале раздался смех и жидкие аплодисменты. Кое-кто из сидевших зашушукался. Ответ начальника политического отдела дивизии Колышкина явно не удовлетворил. Он тяжело вздохнул, и покачав головой, сквозь зубы процедил:

─ Вот так в нашей армии убивают талантливых офицеров, преданных нашей армии, нашей партии...

Затем он повернулся в сторону политического шефа, лысина которого даже от дневного света ярко блестела, и слегка пригрозив рукой, очень серьезно его предупредил:

─ Твой подчиненный заменяется в следующем году... Не забывай об этом, полковник...

Об этом необычном эпизоде Рокотову рассказал водитель командира части. Откуда солдат это знал, офицер не стал интересоваться.

Через неделю старший лейтенант Рокотов принял батальон, через три месяца пришел приказ об его назначении...

Лежа в постели, псих с офицерскими погонами задавал себе один и тот же вопрос. Почему народная армия снизу до верху коррумпирована? Коррупция, в первую очередь, выгодна отпрыскам генералитета и партноменклатуры. Перед ними открывались двери академий и престижные должности...

1979 год. 27 февраля. Вторник. С самого утра и до позднего вечера у Рокотова было приподнятое настроение. Причиной этому была работа ─ печатание инструкций. Уютный кабинет Дрогова пустовал, он находился на совещании. Никто из офицеров к писарю не заходил. После обеда к нему зашла старшая медсестра Коркина. Он в это время читал рукопись начальника. Не только читал, но и исправлял грамматические ошибки. Мало того. Многие слова были непонятными. Он несколько раз заходил в кабинет Колесникова и переспрашивал у него то или иное предложение, и даже абзац. Боялся напортачить.

Ольга неслыханно обрадовалась, когда узнала, что "умный псих", так называл иногда своего пациента майор Колесников, сидел за пишущей машинкой в кабинете начальника отделения. Всю смену она крутилась, словно заводная. Ее неоднократные попытки увидеть любимого мужчину в ординаторской или в небольшом коридорчике успеха не имели. Из-за этого она нередко нервничала. Иногда хотела все бросить и зайти к Рокотову, зайти просто так или по служебной необходимости. Причин было множество, хоть отбавляй. Однако она все тянула и тянула. Лишь к четырем часам дня решилась и едва слышно постучала в дверь. Рокотов на стук не прореагировал. Он сидел за машинкой и неспеша стучал пальцами по клавишам, словно дятел по дереву.

Коркина почти на цыпочках подошла к писарю, и слегка хлопнув рукой по его плечу, с улыбкой спросила:

─ Андрей Петрович, а Вы всегда так работаете на этом сложном агрегате? Стучите так сильно, что в палате слышно...

Появление блондинки мужчину неслыханно обрадовало. Он вышел из-за стола, улыбнулся, затем, сделав серьезное выражение лица, ответил:

─ Ольга Ивановна... Я весь в трудах... Выполняю ответственное задание Дрогова, начальника психиатрического отделения прославленного госпиталя...

Притворное мальчишество Рокотова вошедшую обрадовало. Она протянула ему руку и очень тихо прошептала:

─ Андрей... Я вижу, что тебе хоть немного лучше стало... Все медики думали, что тебе вот-вот придет хана...

Рокотов внимательно посмотрел в глаза женщины и со вздохом произнес:

─ Да, Ольга Ивановна, наша медицина, особенно под руководством партии способна на многое...

Затем он сделал смурное выражение лица и резко опустился на стул. Напоминание о болезни вновь разбередило его душу. Некоторое время он был недвижим, словно парализованный. Коркина слегка наклонилась и посмотрела в глаза того, кого она любила. Они были злыми. Она развернулась и тут же вышла из кабинета.

Эту ночь Ольга не спала. Все думала об офицере Рокотове, который находился в ее отделении. Она не кривила душой. В небольшом сером здании с зарешеченными окнами, и обнесенного колючей проволокой, больных не было. Люди в белых халатах, в том числе и она, условно лечила тех, кто переступил черту закона. Среди них были также алкоголики и симулянты. Были и убийцы. Ее любимый мужчина на пьяницу, тем более, на преступника похож не был. Вся его культура поведения говорила об обратном. Он также резко отличался от ее коллег по работе...

1979 год. 28 февраля. Среда. День у Андрея Рокотова начался удачно, лучше нельзя. Получилось это, благодаря подполковнику Дрогову. Он открыл кабинет и радостно улыбнулся. На столе лежала большая стопка готовой бумажной продукции. Он присел и внимательно прочитал все то, что было напечатано. От удовольствия крякнул. Псих со звездочками на погонах и на самом деле был не дурак. Он тотчас же направился к больным. Рокотов в это время наводил порядок в прикроватной тумбочке. Увидев начальника, он развернулся и встал по стойке "смирно". Лицо подполковника медицинской службы сияло. Дрогов тепло поздоровался, полуобнял подопечного и шепнул ему на ухо:

─ Андрей Петрович, огромное тебе спасибо, огромное спасибо... Скажу еще больше... Ты не только знаток военного дела, но и знаток русского языка...

Заметив несколько лукавый взгляд пациента, он, словно оправдываясь за свои ошибки, продолжил:

─ Андрей Петрович, пойми меня правильно... Я ведь пишу, как загнанная лошадь, все времени не хватает...

Рокотов ничего не ответил. Он лишь едва заметно улыбнулся и опустил голову. В его глазах светились огоньки не то надежды, не то радости. Его несколько приподнятое настроение Дрогов заметил. Он еще раз пожал ему руку и направился к выходу. Затем остановился и неожиданно для психа спросил:

─ Андрей Петрович... А как ты смотришь, если я дам тебе отгул, правда в нашем отделении?...

Рокотов молчал, словно не слышал этих слов. Непонимание или замешательство писаря насторожило офицера. Сделав удивленное выражение лица, он посмотрел по сторонам и еле слышно произнес:

─ Андрей Петрович, если есть желание ─ пойди погуляй по свежему воздуху. Свежий воздух больным людям очень полезен, особенно зимой...

Затем улыбнулся и почти по слогам пролепетал:

─ Я сей-час же дам ко-ман-ду дежурным и старшей мед-сест-ре...

И на этот раз Рокотов не прореагировал на неожиданные поблажки начальника. Лишь после того, как Дрогов вышел из помещения, он неспеша лег на кровать и укрылся одеялом. До боли стиснул зубы, тихо всхлипнул. Ему впервые разрешили подышать свежим воздухом, вдохнуть глоток свободы!

Коркина вошла в спальное помещение и удивилась, что ее любимый мужчина спал, давил "на массу". Она не думала увидеть его в горизонтальном положении. Дрогов на оперативном совещании объявил, что капитану Рокотову разрешено выходить на свежий воздух, в сопровождении дежурных или медицинской сестры. В ее голову пришла тревожная мысль. Не исключено, что Андрей заболел. Она подошла к кровати и слегка приоткрыла одеяло. Рокотов мгновенно приподнял голову. Затем несколько безразличными глазами посмотрел на блондинку, привстал с постели. Огляделся. Странное поведение больного вызвало у медсестры неподдельную тревогу. Она приложила руку ко лбу мужчины и тихо его спросила:

─ Андрей Петрович, ты случайно не заболел? По городу ходит грипп...

Рокотов осторожно отвел ее руку в сторону и равнодушно ответил:

─ А почему я должен болеть? В этом заведении больных нет, есть одни только психи, только психи..

Коркина сразу поняла, почему офицер был не в духе. Она улыбнулась и вновь прошевелила губами:

─ Андрей, ты, пожалуйста, не обижайся... Я тебя очень прошу... Дрогов ведь не знает, что в твой голове...

Андрей слегка стиснул зубы. Умозаключение блондинки особой радости ему не придало. Сомнений не было. Его и на самом деле все это время принимали за умалишенного и боялись выпустить во двор. Сейчас же выпускают, но только с охраной. Он повернулся в сторону зарешеченного окна и слегка покачал головой.

Неизвестно чем бы закончилась эта ситуация, если бы не Коркина. Она присела на краешек кровати, и положив руку на грудь мужчины, с некоторой мольбой в голосе произнесла:

─ Андрюша, я тебя очень прошу... Пойдем погуляем... Так и на самом деле можно сойти с ума... Я тебя очень прошу, Андрюша... Приходи ко мне...

Приятный запах духов и еле уловимая теплота женского тела мгновенно ворвались в доселе закрытый мир молодого мужчины. Он и сам, не зная почему, взял руку Коркиной и слегка ее сжал. Она была не только очень теплой, но и сильно дрожала...

На сборы психу понадобилось минут пятнадцать, не больше. Едва он вошел в комнату, Ольга сразу же почувствовала приятный запах одеколона "Шипр". Не упустила она из виду и тщательно причесанные волосы мужчины. Вскоре они вышли из отделения. Рокотов закрыл за собою дверь небольшой пристройки, и сделав пару шагов вперед, тотчас же остановился, словно вкопанный. Мощный поток свежего воздуха на какой-то миг парализовал его организм. У него слегка кружилась голова, першило в горле. Коркина, увидев неестественное выражение пациента, взяла его за руку. Они неспеша пошли вглубь скверика, который неподалеку от высокого забора. Посадив мужчину на скамейку, она уверенно произнесла:

─ Андрей Петрович, не переживайте... Все пройдет.. Вам надо только время... Не беспокойся, Андрей...

Рокотов едва заметно улыбнулся и тяжело опустился на широкую деревянную доску, небрежно обтесанную и также небрежно покрашенную. Рядом с ним присела и Коркина. Молчание больного ее сильно беспокоило. Она то и дело бросала взгляд на несколько отрешенного мужчину, который почему-то очень пристально глядел то на забор, то на окна серого особняка.

Офицеру из валейского полка сейчас и на самом деле было не до женщины, даже и очень привлекательной. Он находился в плену своих размышлений и дум. Ровно десять дней и ночей он не был в обществе, которое называлось человеческим. Ровно десять дней он не видел ни деревьев, ни слышал пение птиц. Ровно десять дней он не дышал свежим воздухом, которым дышали миллионы людей. Этой целебной смесью газов, составляющей атмосферу Земли, дышали также всевозможные букашки. У него же, офицера Советской Армии это право забрали...

Рокотов перевел взгляд на небольшие кустарники и несколько вечнозеленых деревьев, листья которых едва заметно шевелились под напором легкого ветра. Минут пять, а то и больше, он внимательно вглядывался в каждое зеленое насаждение, словно с ними разговаривал. Затем встал и подошел к забору, наверху которого было насажено несколько рядов колючей проволоки. Вновь задержал свой взгляд, на этот раз уже на создание рук человеческих. Он тяжело вздохнул, развернулся и впился глазами в серое здание. Большие окна, на которых были навешаны металлические решетки с довольно толстыми прутьями, вызвали у мужчины, одетого в корчиневую робу, саркастическую улыбку. Он подошел к окну и обеими руками взялся за решетку. Затем со всей силой рванул ее к себе. Рванул еще раз и еще... Металлическое изделие оставалось без малейшего движения...

Ольга Коркина внимательно наблюдала за любимым мужчиной и украдкой смахивала со своего лица слезы. Сидела и смотрела, но с места не двигалась. Она переживала за офицера, который, как и она, все еще до сих пор не понимал, почему за убеждения, даже пусть и за неправильное понимание коммунистических постулатов, надо сажать в психушку. За своими размышлениями она не заметила, как к ней подошел пациент. Он взял ее за руку, улыбнулся и произнес:

─ Ну, что, моя сестричка, пойдем побродим по нашей родной земле... Ведь жизнь идет и нам надо жить...

Ольга на реплику Андрея ничего не ответила. Знала, что он сильно переживал из-за принудительного заключения. Она широко улыбнулась и протянула ему руку. Вскоре они оказались на асфальтированной дорожке, ведущей в сторону главного корпуса госпиталя. Зашли в буфет. Небольшое помещение было абсолютно пустым. Молодые люди безлюдью сильно обрадовались. Никто из них не хотел оказаться в каком-либо переплете. Рокотов усадил блондинку за столик, сам направился к буфетной стойке, за которой стояла молодая девушка кавказской национальности. Он вынул из кармана коричневой куртки десять рублей, заказал две бутылки ситро и два коржика. Часть денег офицер припрятал, на всякий случай. Удостоверние личности и остальные деньги хранились в металлическом сейфе у начальника отделения. Психам не разрешалось иметь в палате ни денег, ни документов, не говоря уже о чем-то режущем или колющем.

За столом медсестра и ее подопечный немного разговорились. Рокотов все больше молчал, его жизнь была у всех на виду. Тревожить в очередной раз свою душу воспоминаниями о неудавшейся военной карьере, тем более, о своей личной жизни, он не хотел. Коркина же, наоборот, хотела как можно больше рассказать о себе. Молодой офицер с симпатичным и одновременно умным выражением лица, ей сильно импонировал. Она не кривила душой. Едва она его увидела, тотчас же ее женское сердце екнуло. Высокий мужчина с темными, несколько вьющимися волосами снился ей по ночам...

Со своим мужем Николаем Оля познакомилась во время выпускного бала. Она сильно зарделась, когда один из молодых парней пригласил ее на танец. В этот же вечер они пошли гулять по городу. Курган ей всегда нравился. Он был не только очень уютным, но и чистым. Нравился ей и молодой учитель, он отрабатывал установленный срок в небольшой деревушке. Через год влюбленные поженились. Сначала они жили в общежитии, потом получили квартиру. Оба работали, муж преподавал математику в школе, жена работала медсестрой в совхозной больнице. Через пять лет разошлись. Вскоре Коркина завербовалсь, стала военнобязанной. В психушке работала третий год...

1979 год. 1 марта. Четверг. 10 часов утра. Колесников пригласил Рокотова к себе в кабинет. На этот раз обследования не было. Предстояло собеседование, что пациента обрадовало. Майор сел за стол, и вытащив толстый талмуд, в котором "складировались" записи о больных, сделал серьезное выражение лица. Затем пристально посмотрел на сидевшего напротив и в упор его спросил:

─ Андрей Петрович, твои родители, случайно не были отягощены какими-либо психическими заболеваниями? Некоторые болезни передаются по наследству...

Страшно каверзный вопрос застал Андрея врасплох. За свои неполные тридцать лет он никогда не задумывался над этим. Отец и мать были здоровыми людьми, понимали друг друга с полуслова. Были порядочными людьми и его другие предки, что вызывало у него гордость. Он с явным непониманием бросил взгляд на мужчину в белом халате. Врач смотрел на него очень внимательно, не шелохнувшись. Его глаза, словно горящие угольки, насквозь прожигали того, на ком была коричневая роба. Рокотов медленно опустил голову вниз. В том, что вопрос начальника был с подвохом, сомнений у него не было. Не сомневался он и в том, что майор с погонами переступил какие-либо черты человеческого приличия. Он решил постоять за себя и честь своих предков. Он вновь поднял голову, и надувшись как индюк, сквозь зубы процедил:

─ Майор, я понимаю, что на мне нет погонов, но это не означает, что ты все можешь...

Несколько переведя дух, он продолжил:

─ Ты, майор, заруби себе на носу, моя биография, мои родственники для тебя табу...

Колесников мгновенно покраснел. Понял, что сделал промашку. Рокотов же наступал, притом очень стремительно. Наступал, невзирая на ранги. Он встал со стула и вплотную подошел к письменному столу. Мужчина, сидевший в кресле, моментально отпрянул назад и испуганными глазами уставился на того, кто, как ему сейчас казалось, угрожал физической расправой. На голове майора, покрытой редкими волосами, появились капельки пота, правая рука, в которой была авторучка, предательски дрожала. Рокотов же стоял, как мощный исполин, равных которому не было во всем мире, и с ненавистью смотрел на своего обидчика. Затем он сжал кулаки, и стараясь, как можно быть спокойным, выдавил из себя:

─ Ты, майор... Я знаю, что ты выполняешь приказ сверху... Но зачем оскорблять моих родителей, их светлую память? Кто тебе дал это право? Или ты считаешь, что я и на самом деле дурак?

Внезапно его голос задрожал. Он боялся, что еще чуть-чуть и он ударит подонка в офицерской форме. Он не делал этого только потому, что тот сидел и молчал. Только это спасало его от веской пощечины, а может даже и от сокрушительного удара. Чрезвычайное происшествие в психушке могло стать настоящей сенсацией в округе или в Воруженных Силах. От понимания непредсказуемости последствий, Рокотов заскрежетал зубами и стремительно вышел из кабинета.

Уход пациента в какой-то мере уберег Колесникова от непоправимых действий. Сделай Рокотов еще одно движение вперед или даже взмахни рукой, он бы, без всякого сомнения, ударил его тем, что лежало на его столе. Алексей Михайлович пробежал глазами по столу и кисло улыбнулся. На нем кроме объемной папки с бумагами ничего не было. Он достал из кармана брюк носовой платок и вытер вспотевший лоб. Затем открыл талмуд, и отыскав историю болезни капитана Рокотова, несколько дрожавшими руками написал: "1 марта 1979 года. Провел собеседование с больным Роктовым А. П. Общий фон настроения, особенно при упоминании родителей или о жизни в части, заметно снижен. В беседе со старшими довольно часто вспыльчив. Угрожает физической расправой. Собеседование длилось тридцать минут...".

Рокотов вышел из кабинета и неспеша пошел по коридору. Ему надо было хоть немного времени, чтобы успокоиться. Он зашел в туалетную комнату, и увидев коллегу-офицера, попросил у него сигарету. Он никогда не курил, сейчас решился. Иначе и не мог. К сожалению, табачный дым не прибавил ему настроения, только на время загнал его мрачные мысли в его душу. Разговаривать с мужчиной, который был почти такого же возраста, как и он, желания не было. Выкурив до конца сигарету, он кивком головы простился и направился в спальное помещение. Оно было почти пустое. Лишь один солдат, стоявший возле койки, о чем-то шептал себе под нос. Рокотову сейчас было не до людей, какими-либо они не были, умными или дураками. Он сбросил с ног комнатные тапочки и плюхнулся в постель. По самую голову укутался одеялом, закрыл глаза. Размышлять о ком-либо или о чем-либо ему сейчас не хотелось. Он тяжело вздохнул и прилег на бок. И почти мгновенно уснул.

1979 год. 2 марта. Пятница. С утра до вечера Рокотов провалялся в постели. Поднимался лишь по естественной необходимости и на прием пищи. Остальное время лежал в горизонтальном положении. Ни с кем также и не общался. Обитатели психушки чем-то напоминали ему маленьких зверьков, которые вдоволь нажравшись, тут же впадали в спячку. Он делал то же самое, что и они. Лишь с небольшим исключением. Он все это время думал и думал. Иногда думал до изнеможения, думал так, что сильно трещала голова.

К его удивлению каких-либо собеседований или процедур ему в этот день не было предписано. Он не исключал, что майор Колесников пожаловался об его необычном поведении своему шефу. Не появлялась среди психов и старшая медицинская сестра Ольга Коркина. Она, скорее всего, также была извещена о нервном тике капитана Рокотова. Эту, как совсем недавно ему казалось, порядочную молодую женщину, он сегодня вообще выбросил из своей головы. Он не сомневался, что блондинка, наверняка, выполняла специальные поручения Дрогова или куда выше начальников. Как и не исключал, что она входила в доверие офицерам-психам и получала необходимую от них информацию. Была красивая шпионка...

1979 год. 3 марта. Суббота. После завтрака в психиатрическом отделении началась генеральная уборка помещения, своеобразный парко-хозяйственный день. Больше всех потели дежурные. Они не только нанесли мастику на пол, но и щетками натерили его до блеска. Психов, независимо от возраста и звания, к "ответственной" работе не допустили. Им дали одну большую тряпку на всех, которой они, каждый в отдельности, протер свою кровать, тумбочку и табаретку. Навел марафет и Андрей Рокотов. В отличие от многих он тщательно вытряхнул свое одеяло, прямо перед собою. Открыть окно или выйти на улицу ему не разрешили.

После обеда обитатели психушки сделали небольшую вылазку на свежий воздух. Десять человек, в числе которых было шесть солдат, два офицера и два прапорщика, в сопровождении сержанта Георгадзе вышли из серого здания и неспеша стали прогуливаться в скверике. Рокотова на прогулку не пустили. Он уже стоял перед открытой дверью, как перед ним появился старшина Наседкин. "Синявка" с очень серьезной миной произнес:

─ Товарищ капитан... Начальник отделения не разрешил Вам выходить за пределы помещения....

Рокотов слегка отпрянул назад и с непониманием прошипел:

─ Наседкин, ты что с ума сошел? Я же лучший друг и писарь у твоих начальников...

Однако на старшину это не подействовало. Он прикрыл дверь, и оставшись наедине с офицером, ответил:

─ Товарищ капитан, раньше было так, сейчас так... Поймите меня правильно, товарищ капитан...

Рокотов не унимался. Он подошел к зарешеченному окну, через которое проникали яркие лучи весеннего солнца, улыбнулся и сказал:

─ Наседкин, ты посмотри на это солнце, чудо природы... Оно же светит для всех людей, в том числе и для тебя ─ начальника, и для меня ─ психа Советской Армии...

И на этот раз дежурный не уступил. Он лишь слегка покачал головой из стороны в сторону и с независимым видом вышел из помещения. Успокоился и офицер. Он понимал, что приказ начальника отделения для "синявки" ─ закон. Он тяжело вздохнул и направился к телевизору. Включил его и в сей миг выключил. Комментатор всесоюзного радио и телевидения вел репортаж из актового зала одного из заводов г. Свердловска о встрече кандидата в депутаты со своими избирателями. От политической порнухи Рокотову стало не по себе. Он громко чертыхнулся и направился к своей кровати. Лег, призадумался. Дрогов, несмотря на хороший каллиграфический почерк больного и его умение работать на пишущей машинке, все-таки не рискнул его выпустить на прогулку. Желание посмотреть на собратьев, гулявших на свободе, все больше и больше овладевало лежачим. Он неспеша поднялся с постели и подошел к окну. Солдаты смиренно сидели на скамейке, психи со звездочками лениво прохаживались. Неподалеку от психов стояли дежурные...

1979 год. 4 марта. Воскресенье. Проснулся гвардии капитан Рокотов очень рано. И сразу же подошел к телевизору. Великая страна с самого утра избирала достойных людей в Верховный Совет СССР, высший орган государственной власти. Шел прямой репортаж с избирательных участков Дальнего Востока и Сибири. Он выключил телевизор и прошелся по отделению. К его удивлению, в нем какой-либо приподнятости не чувствовалось. Ни плакатов, ни транспорантов, не говоря уже о фотографиях кандидатов, не было. Не было и лечащих врачей. На стуле, неподалеку от входа в спальное помещение, как и раньше, сидел "синявка". Кто сидел, он внимания не обратил. Офицеру сейчас было не до этого. Он весь был в полнейшем ожидании, как и в полнейшем недоумении. Он, гражданин страны Советов мог остаться в стороне от управления государственными делами. Желания управлять и голосовать у него было хоть отбавляй, но почему-то все еще не было возможности. Молодой мужчина то и дело погружался в размышления, искал причину архичрезвычайного происшествия. Иного слова он не находил. Всю вину он сваливал на коммунистов окружного госпиталя, которые явно не сработали, упустили из поля зрения обитателей психушки. Скорее всего, начальников заела текучка или большая занятость. Рокотов и сам недавно был в круговерти аналогичных событий. Выборы во все уровни власти для политработников были архиважнейшим событием. Не дай Бог, если кто-то из обитателей военного городка не проголосовал. Особенно, солдат, да еще первогодок. Подобное считалось чрезвычайным происшествием, которое потрясало мощные Вооруженные Силы. И всегда находили козла отпущения. Взводный командир или ротный политработник уже не мог мечтать о светлом будущем...

За час до обеда Рокотов все-таки решил напомнить о своих правах и обязанностях. Он подошел к специальному небольшому щитку и нажал на кнопку электрического звонка. Психи прибегали к нему в экстренных случаях, когда требовалась неотложная помощь врачей. Сейчас же, к его удивлению, никто из медиков не появился. Он еще трижды давил на кнопку, давил с некоторыми перерывами. Опять ни души. Во время обеда он подошел к Георгадзе, который с важным видом прохаживался по столовой, и тихо шепнул ему на ухо:

─ Эдик, а когда мы будем голосовать? Ведь надо посмотреть на тех, кто будет представлять наши интересы в Москве...

Дальнейшее поведение дежурного мужчину в коричневой робе поразило. Он внимательно посмотрел на офицера и кивком головы указал ему на выход. Вскоре мужчины оказались в комнате старшей медсестры. Георгадзе довольно часто был здесь. По просьбе Коркиной приводил сюда больных на процедуры. Сама Ольга Ивановна в спальное помещение психов шла без всякого желания. Заведомо знала, что многие из них были преступниками. Визит поневоле иногда сильно бередил сердце и душу молодой женщины. Пять лет назад погиб единственный сын ее сестры. Коркина часто приезжала в гости к своему племяннику. Приезжала, как правило, в начале сентября, сибирские леса в прямом смысле кишели грибами. Володя с самого детства привязался к тетке и нередко по ней скучал. Она отвечала ему взаимностью. Своих детей у нее не было. Скорее всего, причиной этому был ее муж, Николай. Он в прямом смысле родился с бутылкой. Во время обмена обручальными кольцами жених уже лыка не вязал. Зеваки сначала на выкрутасы пьяного не прореагировали. Скалили они зубы позже, когда вдоволь наелись и напились. Сплетничали не без причин. Женатик во время торжества "отходил", спал на сеновале...

Владимир Постников погиб за день до увольнения из армии. Его тело привезли из-под Москвы. При каких обстоятельствах погиб сержант, никто не знал. Не объяснили этого ни офицер, сопровождавший гроб с покойником, ни работники военкомата. Коркина на похоронах не была. Лежала в больнице с аппендицитом. Потом она вообще не ездила в Сибирь. Смерть парня навсегда вырвала из ее сердца жалость к людям, даже к родной сестре Надежде. Три коротеньких письма от близкого ей человека, она все это время хранила и перечитывала. Хотя ничего особенного в них не было. Солдат очень коротко сообщал любимой тетушке о своей службе, желал ей крепкого здоровья и счастья. В последнем письме обещал приехать к ней в гости. Не получилось...

Георгадзе плотно закрыл дверь комнаты и рукой показал офицеру на стул. Пригласил присесть. Рокотов усмехнулся. Он стоял и с недоумением смотрел на дежурного. Ему до сих пор было непонятно его загадочное поведение. Не понимал его и "синявка". Несколько мгновений мужчины, словно враги, пожирали друг друга глазами. Первым разрубил гордиев узел Георгадзе. Он с улыбкой посмотрел на пациента, который был старше его по возрасту и званию, и несколько заикаясь, произнес:

─ Товарищ капитан... Нам на поли-и-тических занятиях говорили, что в нашей стране лишены избирательных прав только умали-шен-ные и заключенные...

Рокотов, услышав это, остолбенел и замер, словно истукан. Несколько мгновений мозг и всевозможные мышцы или мускулы его тела были отключены. Необычное поведение офицера не на шутку испугало дежурного. Он подошел к замершему мужчине, затем слегка похлопал по его плечу. Рокотов все еще не двигался. Его отрешенность или что-то тому подобное требовало от Георгадзе каких-либо действий. Он ринулся к графину, стоявшему на столе. Быстро его открыл, и немного налив воды на ладонь своей руки, взмахнул ее в направлении лица психа. Освежающая процедура благоприятно подействовала на Рокотова. Он слегка улыбнулся, затем тяжело вздохнул, и посмотрев на учителя простых истин, прошевелил губами:

─ Спасибо тебе за подсказку, Эдик... Я всю жизнь учился и сам учил других... Получается ─ не доучился...

После этих слов он неспеша развернулся и вышел вон. Сержант все еще не понимал поведение офицера. Он считал его самым умным из всех обитателей психушки. Сейчас же произошла осечка...

Рокотов на ужин не пошел. Лежал в постели и раздумывал. Несовершенство советской избирательной системы его просто убило. Его, как человека, как гражданина великой страны взяли и просто так лишили избирательных прав. Мало того. Себя он к психам не относил, не был он и убийцей. К заключенным, тем более политическим, он, скорее всего, не дотягивал. Для лишения избирательных прав необходимо было решение суда... С этими мыслями он и заснул...

1979 год. 5 марта. Понедельник. С самого утра Рокотов тянул волынку. После завтрака лежал в постели или смотрел телевизор. Приемник с черно-белым изображением беспрестанно информировал о прошедших выборах в высший орган власти СССР. Сидя на табурете, офицер почти не вникал в содержание пропагандистской шумихи. Он все еще не отошел от вчерашнего чрезвычайного происшествия. Его попытка позвонить замполиту госпиталя, поделиться своими далеко нерадостными впечатлениями, успехом не увенчалась. Дежурные говорили одно и то же. Любые контакты психов с внешним миром должны согласовываться с начальником отделения. Встречаться с Дроговым или Колесниковым он не хотел. Он все больше и больше приходил к однозначному выводу. Врачи с погонами на плечах действовали по указке сверху. Он то и дело перебирал в своей голове вероятных противников по службе. На первом месте был начальник политического отдела мотострелковой дивизии полковник Самойлов...

1979 год. 6 марта. Вторник. В этот день Рокотов сделал "хождение в народ". Впервые за время пребывания в психушке поговорил с солдатом. Поговорил по душам. Получилось это случайно и при довольно необычных обстоятельствах. Рядовой Акаев в столовой сидел через столик от офицера и довольно часто поглядывал в его сторону. Капитан на это раньше внимания не обращал. Ему было не до людей, не говоря уже о каком-то психе. Сегодня же он не мог ни обратить внимания на небольшого роста молодого человека, лежавшего в постели. Он был полностью накрыт одеялом, плечи его вздрагивали. Офицер подошел к кровати и приподнял одеяло. Лицо солдата было заплаканным. Затем он еле слышно его спросил:

─ Ну, что, гвардеец, кто тебя обидел? Или любимая девушка нашла другого?

Псих с недоверием взглянул на подобного себе, который был его значительно старше, и вновь укрылся одеялом. Неожиданно к кровати подошел Наседкин. Он поманил пальцем к себе Рокотова, потом полушепотом произнес:

─ Товарищ капитан, рядовой Акаев сегодня ночью пытался покончить с собою... Я даже не знаю, где ему удалось найти бечевку... Хорошо, что она оказалась гнилой и лопнула...

Рокотов на информацию старшины ничего не сказал. Он лишь стиснул зубы, что-то буркнул себе под нос и вышел из спальни. Затем вновь вернулся. Желание принять горизонтальное положение почему-то пропало. Смотреть телевизор ему также не хотелось. Не приглашали его к себе и врачи. Ничегонеделание очень сильно угнетало офицера. Для того, чтобы скоротать время, чего он только не делал! Искурил две сигареты, бесцельно ходил по комнатам и несколько раз считал до тысячи. Таким образом хотел отдохнуть от страшных мыслей, которые, как ему казалось, приходили в его голову не без помощи чиновников с большими звездами.

За обедом Рокотов посмотрел через столик и увидел Акаева. Он вновь очень пристально смотрел в его сторону. Офицер слегка покачал головой и улыбнулся. Улыбнулся и солдат. Около четырех часов дня в отделение принесли свежую почту. Андрей ринулся к знакомому столику. Его интересовали итоги прошедших выборов. Он быстро взял в руки газету "Правда" и пробежал глазами передовую статью. В день выборов к шести часам вечера проголосовало ─ 99,58 процента избирателей. Он ехидно улыбнулся. В огромной стране оказалось очень мало психов и заключенных!

Внезапно Рокотова слегка толкнули в плечо. Он повернулся и увидел перед собою Акаева. Солдат стоял несколько смущенный, его смуглое лицо было чуть-чуть розовым. Офицер улыбнулся и протянул ему руку. Затем словно, перед ним был старый знакомый, произнес:

─ Ну, коллега, говори начистоту, что там у тебя стряслось...

Акаев внимательно посмотрел по сторонам и тихо прошептал:

─ Товарищ капитан... Может мы пройдем в столовую, там никого нет... Вы, не против, товарищ капитан?

Роктов утвердительно кивнул головой и вскоре они оказались за столиком, неподалеку от раздаточной. Разговор между военнослужащими затянулся.

Аналогичная история для капитана Рокотова была не в первой. Молодого солдата направили в мотострелковый полк, по своему составу он был многонациональным. Верховодили в нем кавказцы. Киргизов было единицы. В первую же ночь Акаева поставили во внутренний наряд, вместо старослужашего. Вторую ночь его вновь поставили дневальным. Молодой солдат не выдержал, заснул. Под утро раздался звонок от дежурного по части. В автопарке загорелась автомашина, требовалось подкрепление. Вскоре в роту прибежал капитан, и увидев спящего на полу солдата, вызвал командира подразделения. Акаев тотчас же оказался на гауптвахте. Под арестом он просидел целую неделю. Командир роты не забирал его специально. Разгильдяев и так хватало. Через месяц Акаева поставили в караул. Две смены он выстоял, в начале третьей не выдержал ─ заснул на посту. Сказалась физическая усталость. Он всю ночь работал за старослужащих солдат. Мыл посуду, убирал помещение.

Его сон заметил Аганесов, заместитель начальника караула. Он стал избивать караульного. Акаев увернулся и с автоматом в руках дал деру по периметру колючей проволоки, которой был опоясан парк боевой техники. Сержант и еще двое караульных бросились вдогонку. Попытка молодого солдата перепрыгнуть через ограждение не увенчалась успехом. Он зацепился за проволоку, упал на землю. Затем передернул затвор автомата и нажал на спусковой крючок. От страха выпустил два магазина патронов. Стрелял в воздух, хотел попугать стариков...

После чрезвычайного происшествия начались разборки. Сначала его "воспитывали" в полку, потом в дивизии. Последней инстанцией для молодого солдата был полковой врач. Майор очень мило с ним побеседовал и предложил ему окружной госпиталь. Сказал, что его там немного полечат и отпустят к своим родителям...

После монолога Акаев уставился на своего собеседника, ждал его совета. Рокотов не заставил себя долго ждать. Подобных случаев в многомиллионной армии страны Советов были сотни, тысячи... Он слегка улыбнулся, затем по-дружески похлопал солдата по плечу и спросил:

─ Курбат, а что ты хочешь от меня? Ведь у тебя раньше было столько помощников, что и в корзине не унесешь...

Неординарное сравнение вызвало у солдата оживление. Он улыбнулся, наклонился к офицеру и прошептал:

─ Товарищ капитан, я должен увольняться через год... Майор Сотников вчера мне сказал, что я скоро поеду домой...

Слегка смутившись, он продолжил:

─ Приеду я домой и что скажу родителям, моей сестре? Они ждут меня позже...

Обеспокоенность молодого солдата за свою честь и за честь своих родственников вызвала у Рокотова не только уважение к нему, но и определенную озабоченность. Он не сомневался, что "псих" был из простой семьи. Честь и труд еще кое-что значили для этих людей. Он слегка вздохнул, призадумался. Затем уверенно произнес:

─ Ну, что я тебе скажу, Курбат... Первое и это самое главное. Командиры и медицина руками и ногами спишут тебя из армии...

После этих слов Роктов внимательно посмотрел на того, кто просил жизненного совета. Акаев был весь во внимании. Его небольшие глаза вот-вот готовы были выйти из своих орбит. Андрей вновь задумался. Ему не хотелось делать "галочку" с молодым человеком, который только что вступил во взрослую жизнь. Ему также льстило, то он из всех обитателй психушки, включая и медиков, выбрал именно его, капитана Рокотова, чтобы посоветоваться. Он стиснул зубы и тяжело вздохнул. Советская Армия отправляла в день десятки гробов с погибшими солдатами к их родителям. Жертв было бы куда меньше, ежели у ребят, одетых в военную форму, были бы настоящие воспитатели, мудрые советчики... Роктов приподнялся из-за стола, улыбнулся и сказал:

─ Знаешь, Курбат... Жизнь очень сложная штука. Порою попадаешь в такие переделки и ситуации, что, кажется, нет никого выхода... Тебе же скажу так... Езжай домой и все честно расскажи отцу и матери...

Полуобняв сидевшего, он с уверенностью в голосе подытожил:

─ Они честные люди, будь и ты таким... Чем больше подобных ─ нам всем легче жить... И последнее. Пройдет время и ты сам поймешь, что ты сделал правильно или совершил ошибку... На ошибках тоже учатся, Курбат...

Этими словами и закончилась почти получасовая беседа между психами. Они пожали друг другу руки и тотчас же покинули столовую. Офицер направился к телевизору, солдат - в спальное помещение.

1979 год. 7 марта. Среда. После обеда Рокотов принял горизонтальное положение. Спать не хотелось, не было желания и о чем-либо думать. Он долгое время смотрел через окно на улицу. Решетка не была помехой для наблюдения за маленькими птичками черного цвета, которые сидели на заборе с колючей проволокой или на кустарниках. Псих мало разбирался в подобной живности, да и во всем, что называлось флорой и фауной. Неожиданно к нему подошел сержант Волков, новенький из состава дежурных и попросил его выйти. Куда и зачем, он не объяснил. Рокотов покорно поплелся за молодым человеком. Послушно вошел он и в пристройку. Отсюда психи выходили на прогулку. Волков открыл окошечко в двери, лихо козырнул и тотчас же скрылся.

Рокотов некоторое время стоял в недоумении. Сначала он подумал, что невропатолог майор Колесников проводил с ним очередной эксперимент, используя при этом небольшие порции свежего воздуха. Он придвинулся к окошку и тут же перед собою увидел Михайлова. От неожиданной встречи псих несколько отпрянул назад. Затем вновь подал свое тело вперед. Друзья протянули друг другу руки и весело рассмеялись. Никто из них не скрывал радость встречи. Особенно ей был рад Михайлов. После приветствия он проснул голову вовнутрь, втянул в себя воздух и весело съязвил:

─ Петрович, ну и у тебя воздух, настоящий воздух свободы...

Рокотов не замечал, что говорил или делал его однополчанин. Желание узнать все полковые и дивизионные новости переполняло его. Сквозь пелену тумана, который внезапно опустился на его глаза, он сначала даже не знал, что ему делать. Визит Михайлова для обитателя психушки был полнейшей неожиданностью, словно гром среди зимнего дня. Он уже давно хотел поговорить с человеком, который хоть в чем-то его понимал. Надеялся узнать что-нибудь и о своей жене. От Аллы до сих пор не было ни весточки, ни звука. Андрей на какой-то момент замер, задумался. И тут же метнулся к запору, хотел открыть дверь. Неожиданно кто-то сзади сильно схватил его за плечо и почти оттолкнул. Рокотов сделал шаг в сторону и поставил обеи руки перед своей грудью. Вмиг в его голову пришла мысль, что кто-то из психов пытался на него напасть. Недолго думая, он развернулся и сделал резкий выпад всем телом в сторону. И тотчас же подал свою левую руку резко вперед. Она была у него ведущей. С левой руки он стрелял из пистолета, ею же рубил мясо и делал все остальное. Через мгновение он почувствовал не то чье-то тело, не то что-то другое. Думать об этом ему было некогда. Высокий мужчина в коричневой робе с несколько осунувшимся лицом чем-то напоминал зверя, у которого отбирали добычу, ради которой он потратил много сил и времени...

Неожиданно раздался громовой голос:

─ Андрей, стой, остановись... Стой же... Стой...

Рокотов повернулся на голос и встал, как вкопанный. Он все еще не понимал, кому принадлежал этот голос и почему его просили остановиться. Он опустил руки, неспеша приподнял голову и в проеме небольшого окошка увидел знакомого офицера. Внимательно посмотрел на него, потом медленно развернулся. Перед ним на коленях стоял "синявка" Волков, он почему-то был страшно мрачным. Псих все еще продолжал лупать глазами, которые были красными не то от внезапного притока крови, не то от нервного напряжения. Сержант встал, поправил свое одеяние и с явным недовольством пробурчал:

─ Товарищ капитан, Вы же могли меня убить...

Затем он подошел к дверной задвижке и поставил щеколду на прежнее место. И вновь пробурчал:

─ Подполковник Дрогов запретил к Вам пускать посетителей, кроме близких родственников...

Только сейчас до психа "дошло". Он никогда не думал, что новенький так усердно будет исполнять приказ своего начальника, окажет физическое сопротивление офицеру. Он стиснул зубы и поглядел на дежурного. Он стоял бледный, со сжатыми кулаками. Неизвестно чем все это закончилось, если бы не Михайлов. Он вновь с мольбой в голосе прокричал:

─ Андрей, успокойся, я тебя очень прошу... Я уже пытался к тебе зайти, но мне запретили...

Рокотов от бессилия опустил голову. Он все еще не понимал, почему и по-чьей указке его держат в этих стенах, как политического заключенного. Он тяжело вздохнул, протянул руку Михайлову, и полуобняв его через окно, еле слышно прошевелил губами:

─ Ты уже прости меня, дружище... Никогда не думал, что попаду в это заведение, никогда не думал...

Евгений с сочувствием посмотрел на полковую умницу и на миг задержал внимание на его голове. В густых зарослях темного цвета была седая прядка волос.

Однополчане простояли у двери около часа. Основным источником информации был гость. Он делал все для того, чтобы развеять грустные мысли психа. И это ему удалось сполна. Андрей перед уходом друга широко улыбнулся, крепко пожал ему руку и на полном серьезе произнес:

─ Ну, Женька, спасибо тебе за визит... Без твоей подпитки мне была бы хана... А сейчас...

Он сжал руки в локтях, и оскалив зубы, добавил:

─ Сейчас сил у меня будет предостаточно...

Михайлов был на седьмом небе от счастья, он хоть чем-то помог своему другу. Он впервые видел его таким одухотворенным, даже несмотря на то, что новости он принес ему не только хорошие, но и скверные. Он еще раз пожал ему руку и в шутку сказал:

─ Андрюха, тебе бы не мешало бородку отпустить... Помнишь фильмы нашей юности о революционерах... Все в этой жизни бывает... Может через десять-двадцать лет напишешь мемуары о своей психушке... ─ Псих ничего не ответил. Он лишь слегка улыбнулся и тут же исчез из проема...

Желание поразмышлять над тем, что рассказал неожиданный гость, Рокотов оставил на ночь. Он не любил анализировать те или иные события, даже сплетни сразу, с кондачка. Времени подумать и все переварить у него было предостаточно, хоть отбавляй.

Было ровно десять часов вечера, когда он лег в постель. Михайлов совершенно случайно оказался в Тбилиси. Провожал в аэропорту жену офицера с больным ребенком. Ее муж находился в командировке. Информация, полученная от Михайлова, стала для Рокотова настоящей проверкой его нервов, его психики. Ему было о чем переживать. В том, что командир полка и секретарь парткома плели против него интриги, он уже нисколько не сомневался. Делали они это и раньше. Пукас уже несколько лет находился в резерве на повышение. Быть генералом ему не светило, но мечта хоть перед пенсией очутиться в Европе, на худой конец, в Москве, его не покидала. Моисееву двигаться наверх мешал значок. Он об этом и сам прекрасно знал. Только по этой причине пошел на партийную работу. Он был не только инициатором многих "починов" в полку, но и основным критиканом. Рокотов для него был не по зубам. Причиной была не только его должность, но и страх перед его возможным взлетом. Моисеев, узнав о том, что Рокотов находится в психушке, обрадовался. Через неделю он вообще стал ходить петухом. Командир уехал в Поволжье, в отпуск. Замполит ударился в запой, сидел дома под строжайшим контролем жены. Моисеев, взявший в одни руки должности замполита, секретаря парткома и пропагандиста части, был настоящим Генеральным секретарем...

1979 год. 8 марта. Четверг. Утром Рокотов не выдержал, позвонил в часть. Звонил из кабинета начальника отделения. Трубку взял Моисеев. Едва офицеры поприветствовали друг друга, как тут же раздался гнусавый голос стукача:

─ Андрей Петрович... У нас выборы прошли очень организованно, как никогда раньше... К нам приезжал сам Самойлов... Виктор Федорович лично присутствовал на избирательном участке... Затем он побывал в столовой, с солдатами откушал, не побрезговал...

После этих слов Рокотов несколько обмяк, приложил ладонь к микрофону. Задумался. Интерес к полку у него внезапно пропал. Почему это произошло, он и сам не понимал. Он вновь приложил трубку к уху. Из нее все еще лилась хвальба в адрес полковника Самойлова. Он кисло усмехнулся и надавил рукой на рычаг аппарата.

Газет в этот день не было. Не появились в отделении и врачи. Они, как и вся страна, праздновали Международный женский день. Попытка Рокотова позвонить домой и поздравить жену с праздником, успехом не увенчалась. К телефону никто не подошел...

1979 год. 9 марта. Пятница. Проснулся Рокотов к обеду. Причиной этому была его беспокойная ночь, он то и дело видел страшные сноведения. Одно из них ему особенно запомнилось.

Он был в каком-то палисаднике, вокруг него летали черные птицы. Их было видимо-невидимо, словно саранча, закрывавшая все небо. Позвоночные животные с крыльями, двумя конечностями и клювом сильно каркали и по-человечески вопили:

─ Андрей, она тебя не любит... Не любила тебя... Ты, дурак и дураком умрешь... Она уже любит другого...

Кое-кто из птиц набрасывался на Рокотова, стремился пробить своим длинным и очень острым клювом его голову. Он закрывался обеими руками, иногда падал навзничь на землю и вновь вставал. В схватке с птицами он поднимал руки кверху и просил помощи от Всевышнего. Ее не было. Он обращал свой взор к красивым березам, стоявшим перед ним. Они тоже ему не помогали. Он целовал зеленую траву, и она отказывала ему в помощи. Неожиданно в саду все стало красным, красными стали и некогда черные птицы...

Роктов сильно вздрогнул, затем медленно открыл глаза. Они были очень влажными. Внезапно через пелену тумана он увидел перед собой огромного не то человека, не то зверя. Он хотел ему что-то сказать, но язык не шевелился. От появившегося страха он по-детски вскрикнул и вновь погрузился в сон. Через некоторое время лежачего кто-то сильно толкнул в плечо. Он проснулся и слегка опешил. Перед ним стоял Наседкин. В руках он держал стакан воды и таблетку. Верзила через силу выдавил из себя улыбку, и подложив свою руку под голову офицера, тихо произнес:

─ Товарищ капитан, примите эту таблетку... Она Вам хорошо поможет...

Увидев отчужденный, даже несколько звериный взгляд больного, он продолжил:

─ Это снотворное рекомендовал Вам майор Колесников...

Упоминание о лечащем враче ни только не успокоило Рокотова, наоборот, его сильно разозлило. Он вмиг сбросил с себя одеяло, резко приподнялся. Затем выхватил из рук дежурного стакан и с силой швырнул его в сторону. Цилиндрический сосуд словно пушинка пролетел в воздухе несколько метров и ударился об стену. Тут же раздался звон разбитого стекла. Рокотов машинально повернулся в сторону, откуда раздался звон, и в этот же миг почувствовал на своем левом плече чью-то руку, которая все больше и больше прижимала его к постели. Он оглянулся и увидел перед собою разъяренную физиономию Наседкина. Офицер мгновенно понял, что его может ожидать. В отделении в его бытность подобное уже было. На психа наваливались дежурные и тут же привязывали его специальными ремнями к кровати. Не били, но в таком состоянии он лежал часами.

Капитан Рокотов не хотел такой участи. Он сильно вскрикнул, подал свое тело вперед, и в этот же миг сделал резкий рывок в сторону и почти одновременно ударил согнутым локтем в солнечное сплетение тому, кто на него наседал. Один из приемов самообороны превзошел все его ожидания. Наседкин неестественно ойкнул, и схватившись за живот, снопом рухнул на кровать. Пациент неспеша повернулся и стал разглядывать результаты своего контрприема. Лицо старшины было красным, глаза навыкате. Изо рта сочилась небольшая струйка не то слюны, не то другой жидкости. Безжизненное выражение лица "синявки" не испугало офицера, наоборот, придало ему ненависти. Он подскочил к своей жертве, и схватив обеими руками ее горло, почти громовым голосом проревел:

─ Ты, сексот... Еще раз поднимешь на меня руку ─ задушу, поганец... Ты понял меня, урод... Ты меня понял, вонючий...

Что дальше говорил или кричал, офицер не помнил. Он был вне себя. В его подсознании витала одна и та же мысль: убей этого нечеловека и тебе будет очень легко...

Неизвестно, чем стычка закончилась, если бы к дерущимся не подбежал старший лейтенант Мороков. Он ринулся к "победителю" и с силой оторвал его от того, кто издавал протяжные звуки. Затем обеими руками схватил высокого мужчину за поясницу, прижал к себе. Рокотов слегка опустил голову вниз. Небольшого роста обитателя психушки он видел, но ни разу с ним не разговаривал. Вскоре он успокоился, легко разжал "замок" и отошел в сторону. Тяжело вздохнул и слегка покачал головой. Он не ожидал, что такое с ним могло случиться. Бросил взгляд на свою кровать. Наседкина на ней уже не было, что Андрея неслыханно обрадовало. Его противник был живой и невредимый. Он улыбнулся, подошел к коренастому мужчине, своему спасителю и крепко пожал ему руку. Еле слышно прошевелил губами:

─ Спасибо тебе, дружище... Спасибо, что выручил меня...

Внезапно на его глаза надвинулась влажная пелена. Чтобы не расплакаться, он быстро направился в умывальник. Освежился и вновь принял горизонтальное положение...

Наседкин после неожиданного "поражения" вскочил с кровати и ринулся в ординаторскую. Врачей в ней не оказалось. Рванулся в кабинет начальника отделения, его также не было. Оставалась последняя надежда ─ Колесников. Ему повезло. Неожиданное вторжение дежурного застало офицера врасплох. Майор сидел в кресле, и положив обе ноги на письменный стол, читал газету "Советский спорт". Испуганная физиономия сотрудника, его дрожавшие руки вызвали у невропатолога некоторое замешательство и испуг. Он быстро выскочил из-за стола и почти вприпрыжку подбежал к старшине.

─ Сергей, что случилось у тебя... ─ вскрикнул он.

Обойдя верзилу вокруг, он вновь переспросил:

─ Что стряслось, Сергей? На тебе же лица нет...

Непонятное молчание подчиненного все больше и больше злило офицера. Он с силой схватил старшину за руку и посадил его на стул. Затем наклонился, и увидев небольшой кровоподтек на его лице, истерически завопил:

─ Сергей, тебя же избили эти бандиты... Избили?! Говори же, избили?

Наседкин не стал больше испытывать нервную систему своего начальника. Он привстал и мигом распахнул халат. Затем со страхом ткнул пальцем в область шеи и очень осторожно провел рукой по своему туловищу, от подбородка до низа живота. Всхлипнув, он еле слышно промямлил:

─ Товарищ майор... В этих местах я чувствую острую боль...

Потом медленно опустился на стул и со слезами на глазах произнес:

─ Капитан Рокотов пытался меня убить... У меня есть свидетели, товарищ майор... У меня есть свидетели, правда... Они есть у меня...

Колесников с облегчением вздохнул. Человеческих жертв в отделении не было, остальное уже не страшно. Он вплотную подошел к потерпевшему, и положив на его плечо руку, очень спокойно произнес:

─ Сергей, ты же будущий военный врач, сохраняй спокойствие... Лучше расскажи все по порядку, что было и как было...

Наседкин внимательно посмотрел на офицера и утвердительно кивнул головой. Майор медицинской службы очень внимательно слушал монолог подчиненного. Не перебивал его и не останавливал. Этого и не надо было делать. Он рассказывал все так, как должно было быть. И как надо было быть. От удовольствия Колесников изредка потирал свои руки. Компромат на капитана Рокотова был очень полный и очень убедительный. О происшедшем он сразу же утром доложит начальнику отделения. Пустить дело дальше или его приостановить, это уже право Дрогова. Оставалось только собрать досье. При этой мысли он, сделав серьезное выражение лица, подытожил:

─ Ну, а сейчас, мой Сережа, тебя надо основательно осмотреть... Медицинская экспертиза, особенно для нас с тобою, многое значит...

Увидев преданное выражение лица "синявки", он добавил:

─ Я прошу тебя к этому делу серьезно отнестись... Пожалуйста, не утаивай своих побоев и болячек...

Потерпевший и не собирался что-либо таить. Заведомо знал, что майор Колесников в итоге решит сам, что зафиксировать в протоколе, что нет. После тщательного осмотра врач записал: "Диагноз: Ушиб грудной клетки, нижней челюсти справа, мягких тканей головы. В области левого предплечья на участке 1,5x2 см ссадина... Других повреждений при внешнем осмотре нет. Выводы: повреждения относятся к категории легких, без расстройства здоровья, могли возникнуть от действия тупого твердого предмета". Остальные показания потерпевшего Колесников начисто отмел, посчитал нецелесообразным. Наседкин после экспертизы написал объяснительную записку о случившемся. Исписал два листа. Затем вновь все переписал, с учетом рекомендаций своего протеже. Майор не стал больше задерживать старшину. Для нервной разрядки дал ему два часа отдыха.

Наседкин лихо козырнул и быстро вышел вон. Он не ожидал, что визит поневоле к офицеру будет таким успешным. Недаром в народе говорят: не было счастья, да несчастье помогло. Он вошел в ординаторскую, снял с себя халат и с удовольствием растянулся на кушетке. Слегка прикрыл глаза. Его мечта поступить в военно-медицинскую академию с каждым днем становилась все реальнее...

Колесников тепло попрощался с дежурным, затем закрыл на ключ дверь кабинета. Перед тем, как опуститься в кресло, сделал коротенькую разминку. Пару раз присел, несколько раз отжался на руках. Все это он делал без особого напряжения. И вообще он в своей жизни мало потел, хотя и уже многое, как ему самому казалось, добился. Медиком он стал благодаря отцу, благодаря же ему сначала служил в Москве. Затем на Украине. Служба в красивом и гостеприимном городе Тбилиси уже была заслугой его жены, Марины. У Алексея Михайловича все шло по плану. Красивая, богатая жена, любимые дети, сын и дочь. Непыльная работа. Что еще надо для человеческого счастья? Вчера была очередная везуха. Тесть подарил ему новую автомашину "Жигули". Сделал своеобразный сюрприз своей единственной дочери на Женский праздник.

Сегодня Колесникову также повезло, хоть не так сильно как вчера, но все равно повезло. Повезло на службе. Мрачный тип с умной физиономией, без всякого сомнения, в его руках...

Внезапно раздался телефонный звонок. Алексей Михайлович посмотрел на часы. У Марины было время обеденного перерыва. Он быстро взял трубку и тут же проворковал:

─ Твой любимый на проводе... Что случилось, моя дорогая? Уже соскучилась?

Нежный женский голосок услышал и мужчина. Обмен любезностями продолжался недолго. Сославшись на занятость, офицер простился с женой и положил трубку. Вновь переключился на службу. Сначала внимательно еще раз просмотрел все то, что написал Наседкин. Подходило. Лучше не досолить, чем пересолить. Небольшая стычка куда лучше, чем кровавое побоище. Затем он достал талмуд и очень старательно сделал следующую запись: "Капитан Рокотов довольно часто впадает в состояние галлюцинации. Постоянно бредит, очень резко реагирует на внешние раздражители. Сделал попытку физического оскорбления одного из работников медперсонала. 9.03. 1979 г.".

1979 год.10 марта. Суббота. Рокотова пригласили в кабинет лечащего врача ровно в десять часов утра. Идти на прием к Колесникову желания у него не было. Он прекрасно знал, что в отличие от прежних визитов, сегодняшний будет куда серьезнее. Неисключено, что майор после дежурных тестов и указаний попытается приписать ему и статью за физическое оскорбление дежурного. Последнее мало страшило психа. Лично сам он не был зачинщиком драки. Первым физическое насилие к нему, как к начальнику, применил Наседкин, подчиненный, низший по званию и по должности. Офицер защищался, вынужден был защищаться. После недолгого раздумья он все-таки решил идти.

Увидев Рокотова, Колесников быстро покинул свое кресло, широко улыбнулся и протянул руку вошедшему. Пациент нехотя поздоровался и сделал кислую мину. Нельзя было не видеть, что врач вел двойную игру. В этом он тут же убедился. Майор вальяжно опустился в кресло, внимательно посмотрел на подопечного и заискивающее произнес:

─ Андрей Петрович... Я уже наслышан о вчерашнем... Неприятное дельце получилось... Ты уже прости меня, я за Наседкиным не доглядел...

Самобичевание медика чуть было не шокировало психа. Он несколько подался вперед, приподнялся со стула и уставился на того, кто раскаивался. Он не верил, что этому существу могла быть присуща когда-либо порядочность, не говоря уже о других положительных человеческих качествах. Его недоумение заметил и сам Колесников. Он едва заметно ухмыльнулся и вышел из-за стола, прошелся по комнате. Призадумался. Он все еще не знал, как вести себя. Ради галочки провести очередное медицинское обследование, дать пару успокоительных таблеток или начать с другого, что вчера написал старшина Наседкин. Склонился к последнему.

Он вновь опустился в кресло. Затем приоткрыл выдвижной ящик письменного стола и вынул из него небольшую папочку красного цвета. Пациент тяжело вздохнул, когда увидел канцелярскую принадлежность цвета знамени. Как правило, в картонных переплетах красного цвета хранились важные документы или персональные дела. В своих предположениях он не ошибся. Майор откинулся на спинку кресла, несколько напыжился и почти угрожающе произнес:

─ Товарищ Рокотов... Я не пугаю, но впреди тебя ожидает тюремное заключение, с плохими последствиями...

Потом он придвинулся к столу, и открыв папочку, спросил сидевшего напротив мужчину:

─ Андрей Петрович... Вам прочитать написанное или Вы уже в курсе всего?

Рокотов некоторое время молчал. Затем, слегка улыбнувшись, протараторил:

─ Алексей Михайлович, я не против очередного пасквиля на мою персону... Читайте, товарищ майор...

Самоуверенность пациента и его несколько приказной тон неожиданно привели невропатолога в замешательство. Он вспыхнул как спичка, и скрипнув зубами, все в том же угрожающем тоне продолжил:

─ Капитан, Вы думаете, что я не прочитаю эти документы... Не прочитаю объяснительные записки многих свидетелей этого настоящего побоища, которое Вы устроили?... Я-я сейчас же это сделаю...

Рокотов брезгливо посмотрел на медика, лицо которого с каждым мгновением розовело. Его черные глаза бегали из стороны в сторону, слегка дрожали его губы. Он несколько приободрился. Стал развивал психическую атаку на своего противника. Он подошел к офицеру и взял из его рук папку. Пробежал глазами первую страницу. Затем саркастически улыбнулся, положил "дело" на стол. Несколько мгновений он стоял в задумчивости. Потом неспеша подошел к двери, открыл ее и очень спокойно произнес:

─ Колесников, подобная порнуха для меня уже давно забытая вещь... Больше не старайся... Тебе мне тюрьму не пришить... Никогда, запомни это, майор... ─ Он с силой хлопнул дверью и вышел вон.

До самого обеда Рокотов провалялся в постели. Лежал страшно понурый, не ожидал, что и суббота станет для него очередным днем нервотрепки. Он уже окончательно убедился, визиты к врачу ничего полезного ему не давали. Одни только нервные переживания. Он думал над очень простым вопросом. Сколько дней и ночей ему "положено" отбыть в этом заведении, чтобы его и на самом деле признали психом? У военной медицины, без сомнения, была определенная разнарядка. В отделении было пятнадцать человек. Советская Армия существовала шестьдесят лет...

После обеда Андрей закурил, не от нервов. Закурил просто так, сигарету стрельнул у знакомого ему старшего лейтенанта Морокова. Во время перекура познакомился с ним основательно. Не потому, что время было, а потому, что слишком интересной показалась ему жизнь этого офицера. Мороков еще в детстве мечтал стать военным. Сначала летчиком, потом командиром. Мечта сбылась. Закончил Алма-Атинское высшее командное училище. Учился он, так себе, через пень колоду. Его направили в дыру ─ в Забайкалье, в Даурскую дивизию. От дикости и одиночества холостяк запил. В первый же отпуск твердо решил ─ жениться. К такому выводу помогли прийти ему и его воспитатели: командир полка и комитет комсомола. Они строго предупредили: приедешь один ─ накажем, с женой ─ помилуем. Никто из них не хотел терпеть правонарушения, которые плодил молодой офицер. Ивану повезло в первый же день отпуска. В аэропорту родного города Алма-Аты он встретил девушку, она возращалась из Москвы, была в гостях у тети. Молодые люди летели в одном самолете, встретились в багажном отделении. Разговорились. В этот же день Тоня пригласила парня к себе домой. Вечером к нему пришла очередная удача. За столом, который был изысканно накрыт, он познакомился с родителями девушки. Папа работал директором одного из автопредприятий города, мама была референтом министра здравоохранения республики. У лейтенанта радостно екнуло сердце. Удачу ни в коем случае не надо упускать. За два дня до окончания отпуска он признался в любви к студентке Московского государственного университета, попросил ее руки. Антонида не колебалась, сразу же сказала "да". Она уже давно ждала этого момента. Ее не пугало даже то, что ее любимый Ванечка очень далеко служил от ее шикарной квартиры, которую подарили родители. Выбор дочери предки не одобрили. Молодой парень в сереньком костюме, пусть даже и защитник родины, особого доверия им не внушал. Не о таком принце для единственной дочери они мечтали. Горевали недолго, поджимало время. Свадьбу сделали чин-чином, с большим размахом. Не упали лицом в грязь перед многочисленными друзьями и знакомыми.

Мороков вернулся в полк через три месяца. С собою привез свидетельство о браке и справку о своей болезни. На обоих документах стояли печати. Первый был законный, второй ─ липовый, заслуга тещи. Антонида приехала к мужу через год, летом. За время ее отсутствия Иван многое добился. Он уже не приобщался к спиртному. Это было его личной заслугой, проявил железную волю. Сказалась, конечно, и любовь. Офицер имел успехи и на военном поприще. Да еще какие! Через пару месяцев после возвращения в часть его назначили командиром роты, еще через полгода ─ начальником штаба батальона. Воинское звание "старший лейтенант" Мороков получил досрочно. Порядочный офицер, он же и примерный муж встретил свою супругу в небольшом аэропорту города Читы. Вручил ей огромный букет цветов и крепко ее поцеловал. Поцеловал при большом скоплении народа. Не скрывал, что это была лишь небольшая плата за все то, что сделала Тоня и ее родители для сироты, мать которого работала сварщицей в автоколонне. В первый день офицер делал все возможное и невозможное для боевой подруги, чтобы ее усладить. Сначала они побывали в ресторане. Затем на такси объехали все места, связанные с декабристами. Для многих русских дворянских революционеров, поднявших в декабре 1825 года восстание против самодержавия и крепостничества, город в 1826-30-х годах стал местом их заключения.

Начало семейной развязки было положено через неделю. Жительнице двух столичных городов место службы мужа страшно не понравилось. Она увядала не по дням, а по часам. Молодожены на этой почве сильно повздорили. Дочь крупных чиновников не выдержала, дала пощечину своему некогда любимому. В день проводов, которые чем-то напоминали прощальную панихиду, офицер не выдержал, напился. Вскоре он опять вошел в прежнюю колею. Через год ему объявили служебное несоответствие. Еще через два года направили в небольшое селение Ахалкалаки, где облака можно и рукой достать...

Рокотов очень внимательно слушал собеседника, который в прямом смысле глотал сигарету за сигаретой. Ему сейчас было очень жаль этого коренастого мужчину, который жил одним днем и не знал, для чего он жил или существует на этой земле...

Во время откровенной беседы Рокотов новому знакомому свою душу не открыл, следовал своему правилу.

1979 год.11 марта. Воскресенье. До обеда в психушке начальников не было. Ее обитатели проводили время по индивидуальному плану. Он был копией для всех. Они лежали в постели или смотрели телевизор. Рокотов не был исключением. После завтрака он пару часов поспал, затем сидел за телевизором. Ничегонеделание его не только угнетало, но и нервировало. Произошедшая стычка с Колесниковым вынуждала его думать и думать. Определенное взаимопонимание между офицерами раньше давало Рокотову надежду, что Колесников хоть в какой-то мере скостит его "болезнь". Сейчас же подобные мысли он начисто изгонял из головы. Понимал, что майор может сделать так, что его, еще молодого человека на гражданке даже в дворники не возьмут. Посмотреть же все то, что написал о нем в талмуде врач, было невозможно. Папка находилась в металлическом сейфе, ключ от него Колесников носил с собою, в небольшой общей связке. Мысль обратиться за помощью к старшей медсестре сначала Рокотова приободрила. Коркина под предлогом служебной необходимости могла взять папку или в худшем случае лично сама поинтересоваться историей болезни офицера. Вскоре от своей идеи он все-таки отказался. Он ни только не хотел подвергать женщину какой-либо опасности, но и почему-то не верил блондинке. Она не была в психов три дня. Рокотов за это время не искал с нею каких-либо контактов. Тем более, сейчас, после вчерашнего инцидента с невропатологом.

После обеда в отделении появился Дрогов. Его визит для Рокотова был полнейшей неожиданностью. Он впервые видел шефа в воскресный день. Подполковник, одетый в белоснежный халат, кивком головы поприветствовал дежурного, вошел в спальное помещение. Повернулся направо, неспеша подошел к стене, остановился. Затем развернулся на сто восемьдесят градусов. На несколько мгновений замер. Потом приподнял голову кверху и уставился глазами вперед, на противоположную от себя стену, на которой висел портрет Министра обороны СССР Д. Устинова. Психи, лежавшие в горизонтальном положении, словно по команде повернули головы в сторону маленького человека с большими залысинами на голове. Подобный реверанс они делали утром, по понедельникам, когда он делал обход. Позади него следовала свита его приближенных. В ее составе было два майора, старшая медсестра и "синявка". Все они держали в руках объемные папки с историями болезни своих подопечных. Исключением был дежурный. Он ходил с ученической тетрадью. Дрогов после небольшой консультации с лечащими врачами принимал решение: кого выписывать, кого лечить дальше.

И на этот раз психиатр не изменил своей привычке, которую выработал за последние пять лет, когда стал шефом над всеми психами округа. Он почти по-строевому отпечатал два шага вперед и резко повернулся налево, к койке, где лежал больной. Затем глазами "прострелил" худощавого паренька, который, словно из пулемета, протараторил:

─ Товарищ подполковник... Рядовой Уйгуров находится на лечении с 8 февраля... Жалоб и предложений нет...

Уверенный голос старослужащего в какой-то мере приободрил Николая Николаевича, но ненадолго. Уйгуров оказался в госпитале по просьбе командира полка. "Старик" жестоко избил сослуживца, отбил у него почки и выбил несколько зубов. Сделал его инвалидом первой группы...

Очередной псих оказался первогодок. Дрогов это сразу не только почувствовал, но и увидел. Арканов, уставившись испуганными глазами на офицера, некоторое время молчал, скорее всего, собирался с мыслями. Затем с большим заиканием из себя выдавил:

─ Товарищ полковник... Я-я-я за-ме-ечаний не имею... Товарищ...

Дрогов слегка улыбнулся, и показав большой палец кверху, спросил больного:

─ У тебя все хорошо, все нормально, товарищ?

Солдат широко улыбнулся и утвердительно закивал головой. Кивнул ему и подполковник. Он не стал воспроизводить в своей голове, почему молодой солдат оказался в психушке. Причины были почти однотипные.

Рокотов ждал своей очереди с большим нетерпением. Желание побеседовать с начальником отделения по душам все больше и больше его преследовало. Едва Дрогов подошел к нему, как он, сбросив с себя одеяло, приподнялся, намеревался встать. Офицер тут же его приостановил. Затем протянул ему руку для приветствия и еле слышно проговорил:

─ Андрей Петрович... Я знаю, что у тебя сегодня выходной, но мне срочно нужна твоя помощь... Завтра комиссия с проверкой грянет...

Пациент слегка улыбнулся и утвердительно кивнул головой. Комиссий в армии, хоть пруд пруди. Он быстро оделся в робу и вскоре оказался в холле. Некоторое время смотрел телевизор, ждал начальника, который уже заканчивал обход. На душе у Андрея было спокойно. Он не ожидал, что ему так быстро предоставится возможность поговорить с Дроговым. Колесников для него уже никакой роли не играл.

Задание оказалось сущим пустяком. Рокотову предстояло переписать небольшой планшет, где расписывались функциональные обязанности начальника отделения. Тушь от времени в некоторых местах поблекла. Вскоре писарь с большим прилежанием заскрипел плакатным пером, его шеф с заумным видом перелистывал кучу документов и делал пометки в тетради. Андрей то и дело отрывался от работы и бросал взгляд в сторону старшего офицера. Сомнений не было, подполковник был в настроении. В приподнятом или еще лучше, он не мог определить. Он прекрасно знал, что если у начальника дурное настроение, лучше не подходить со своими проблемами. Закончив работу, он протянул планшет Дрогову. Офицер не скрывал своей радости. Ему нравился не только красивый каллиграфический почерк пациента, но и то, как он расположил текст. Он улыбнулся и с некоторой иронией произнес:

─ Андрей Петрович, я надеюсь, что твоя умная голова и рука не сделали грамматических ошибок...

Рокотов утвердительно кивнул головой, и протянул сидевшему за столом мужчине, шариковую авторучку с черной пастой. Дрогов взял авторучку и очень размашисто расписался. Затем перевел взгляд на больного. Рокотов вздохнул и выдавил из себя:

─ Николай Николаевич... Я бы хотел с Вами поговорить... В первую очередь, у меня есть проблемы с лечащим врачом...

Подполковник слегка кивнул головой и показал ему рукой на стул. Мужской разговор, несмотря на то, что был непродолжительным по времени, состоялся. Кое-что для Рокотова было совершенно неожиданным, что его поразило. Оказалось, что один полковник, член окружной военно-врачебной комиссии был противником его увольнения из Советской Армии. Считал, что подобные офицеры неслучайные люди в армии, их надо беречь... Дрогов категорически отказался сменить лечащего врача у писаря с офицерскими погонами. Прощание было довольно теплым. Начальник поблагодарил подчиненного за работу, крепко пожал ему руку и очень серьезно сказал:

─ Андрей, а может тебе и вправду еще раз надо хорошо подумать об армии... Ведь такое случается очень редко... Тем более, ты далеко не дурак...

Рокотов слегка покрутил головой из стороны в сторону и очень твердо ответил:

─ Товарищ подполковник... Я думаю в этом карцере двадцать дней и двадцать ночей... Вывод у меня один... Оставаться в армии с такой отметкой в личном деле ─ бессмысленно...

Затем он невольно заморгал глазами. Капельки прозрачной жидкости все настойчивее появлялись на роговицах его глаз. Он стиснул зубы и тяжело вздохнул. Дрогов, заметив душевное расстройство офицера, со вздохом произнес:

─ А может, ты и прав, гвардии капитан...

1979 год. 12 марта. Понедельник. С самого утра у Рокотова болела голова. Причиной этому была бессонная ночь. Он вновь думал о жизни. Разговор с Дроговым убедил его окончательно. Уходить из армии надо, и как можно скорее. До самого обеда он оставался верен своему умозаключению. Во время обеда его "мертвая" аксиома зашаталась, сначала слегка, затем почти рухнула. Начало этому было положено за обеденным столом. К нему подсадили новенького. Им оказался капитан Туликов, из Ахалкалаки. Андрей не скрывал, что новенький чем-то ему симпатизировал. И поэтому он первым протянул руку для приветствия. Его подкупало не только симпатичное лицо офицера с несколько бегающими глазами, но и его необычное поведение. Мужчина с седыми волосами, которому было лет за сорок, возможно и меньше, вел себя очень самоуверенно, даже дерзко. За несколько минут пребывания в столовой он уже успел отругать раздатчицу. Маша, несмотря на большой опыт работы с психами, чуть не расплакалась. Новенький, взяв в руки кусок хлеба, посчитал его слишком влажным, и тут же ринулся к раздаточной. Женщина сначала яростно защищалась, потом сдалась. Заменила хлеб и со слезами на глазах бросилась искать дежурного врача. Майор Сотников очень долго успокаивал недовольного и обиженную. Андрей не вмешивался во внезапно возникшую перепалку. Он двадцать дней кушал черный хлеб такого качества. Утром и вечером психам давали белый хлеб.

Офицеры разговорились в курительной комнате. Рокотов в большинстве своем молчал, придерживался прежнего правила. Новенький же, наоборот, он словно еще в детстве был похлеще Цицерона, римского оратора. Едва они закурили, он сразу же выпалил:

─ Андрей, ты посмотри, какая цаца здесь работает... Небось, все у психов ворует...

Рокотов слегка отпрянул от собеседника, и соизмерив его холодным вглядом, отпарировал:

─ Слушай, Василий... Я думаю, что напрасно бочку на Машу тянешь. Твой кусок масла и сахар она точно не ворует...

Туликов, сделав кислое выражение лица, тут же выстрелил в защитника:

─ Капитан, я вижу, что ты сюда попал по шизофрении... Так ли это?

Неосведомленность седовласого об истинных причинах пребывания в психушке, наповал убила Рокотова. Он едва сдержал себя, чтобы не дать ему очень вескую оплеуху. Сильно заскрежетав зубами, он со злостью процедил:

─ Я попал сюда по другой причине... Ты же и тебе подобные, попадают сюда за пьянку или убийства...

Явно пренебрежительный взгляд и одновременно командный тон статного мужчины седовласого завели в один миг. Он бросил сигарету на пол и подскочил к своему обидчику, которому он был чуть-чуть выше его плеч, и брюзжа слюной, прокричал:

─ Знаешь, салага, я психом никогда в жизни не был и не буду... Тем более, убийцей... Ты понял меня?

Затем он приподнял голову вверх, и увидев звериную физиономию некогда симпатичного мужчины, тут же сбавил "газ":

─ Я лечу уже долгое время полиартрит...

Слегка покраснев, он стал обеими руками растирать свои бедра, поясницу...

Рокотов смачно затянулся сигаретой. Некоторое время наблюдал, как офицер массировал свое тело. Затем ехидно заметил:

─ Вася, я в человеческих болячках мало смыслю... Одно знаю, тебе надо лежать в другом отделении... Психушка не для тебя...

Потом он внимательно посмотрел на того, кто мог страдать ревматизмом или подобными заболеваниями. Туликов к этому времени уже оставил свое тело в покое. Его глаза бегали в разные стороны, лицо было страшно розовым. Рокотов уже давненько заметил. Никто из обитателей психушки не жаловался на свою черепную коробку. С ней все было в порядке. Они "изобретали" другие болезни, кроме психических. Дабы дальше не нагнетать нервную обстановку, Андрей видоизменил тему разговора. Он глубоко затянулся сигаретой и едва слышно пробунил себе под нос:

─ Вася, мой тебе совет... Береги нервы, особенно, когда работаешь ложкой... Тебе до пенсии осталось совсем немного...

Простой жизненный совет сотоварища Туликова оживил. Он вытащил из кармана коричневой пижамы сигареты, закурил. Рокотов тотчас же заметил, что ревматик очень опытный курильщик. Выпустив изо рта пару красивых клубков дыма, седовласый с уверенностью в голосе произнес:

─ Я, товарищ капитан, в армии и никогда не усердствовал... На десятки лет вперед знал, что она сплошная химера. Знал об этом, когда учился в Московском командном училище...

Сильно наморщив лоб, он продолжил:

─ Знаю и сейчас, что шаровары с красными лампасами мне никогда не носить... Затем он посмотрел на собеседника, лицо которого было почему-то страшно осунувшим. Улыбнулся и очень спокойно сказал:

─ Я всю жизнь жду пенсию, ждал ее в Кандалакше, жду и в горах Кавказа... Мне сейчас тридцать пять, протрублю еще пять...

Он загнул большой палец на левой руке и с радостью подытожил все ранее сказанное:

─ Пенсия потянет за двести целковых...

Мысленно восхитился и окинул взглядом молодого мужчину. Рокотов весь был в напряжении. Он хотел до конца выслушать жизненные установки новенького. Туликов продолжал мечтать:

─ Андрюха, скажи мне, кто такую пенсию получает на гражданке? А кто из простых смертных получает квартиру?

Подняв указательный палец кверху, он победоносно воскликнул:

─ Никто, н-и-и-кто-о... А я, маленький капитан, заместитель начальника по вооружению все это получу...

Сногсшибательная "карьера", о которой все эти годы мечтал офицер, вызывала неподдельный интерес у Рокотова. Он все еще не понимал карьериста. Только поэтому он раскрыл рот:

─ Вася, скажи мне честно... Зачем надо было тебе многие годы болтаться по стране ради четырех маленьких звездочек? Ведь каждый из военных, да и из гражданских, мечтает о большем...

Новенький его мгновенно прервал:

─ Я, товарищ капитан, все время служил так себе, спустя рукава, не то, что ты...

Рокотов намек собеседника схватил мгновенно. В том, что он о нем уже наслышан, он не сомневался. Вспыхнув не то от злости, не то от внезапно нахлынувшего волнения, он схватил седовласого за плечо и с придыханием спросил:

─ Ну, и о чем же ты наслышан? Мне очень интересно знать...

Туликов ответил не сразу, раздумывал, как преподнести правду, а может и сплетни, тому, о ком говорили не только в дивизии, но и в округе...

Он медленно снял с плеча руку оппонента, затем слегка кашлянул, несколько успокоил свою нервную систему, и очень спокойно ответил:

─ О вольнодумстве капитана Рокотова мне неделю назад рассказывал мой шеф, он был в Кутаиси... За день до моего визита в психушку кое-что болтал о тебе и наш пропагандист...

Расспрашивать новенького дальше о правде или сплетнях о себе, Рокотов не стал. Его физические и духовные силы в один миг улетучились. Он никогда не думал, что его визит к Самойлову станет достоянием сотен людей, одетых в военную форму. Он всегда верил в порядочность начальников. Однако глубоко ошибся...

До самого ужина Рокотов находился в горизонтальном положении. Он вновь был в раздумьях. Чисто житейские размышления капитана Туликова, без сомнения, имели под собою почву. В многомиллионной армии куда меньше генералов, чем солдат и офицеров. Да и в стране Советов куда больше армейских дыр, чем, например, в социалистической Германии... Новый поток мыслей, притом часто диаметрально противоположных, все больше и больше посещали голову психа со звездочками.

В столовой оба капитана не промолвили ни слова. Сидели словно истуканы. Рокотов лишь изредка вздыхал, обреваемый тяжелыми мыслями. Туликов, наоборот, был в приподнятом настроении. Он умудрился рассказать раздатчице Маше пару острых анекдотов про зайцев, от которых она весело смеялась.

После ужина Рокотов присел за газетный столик. В передовой статье "Правды" под названием "Предложили коммунисты" говорилось о необходимости борьбы с зажимом критики. Мысль обратиться к главному вожаку многомиллионной партии у психа возникла не в сей миг. Она витала у него часто, особенно в его тяжелые периоды жизни. И в этом он ничего сверхестественного не видел. Десятки тысяч писем шли в Центральный Комитет партии, писали из всех уголков страны...

Поздно вечером Рокотов уединился в столовой. Письмо получилось. Иначе и быть не могло. Каждое слово, каждая фраза были автором выстраданы. Только под утро он оказался в кровати. Проснулся к обеду. Открыл прикроватную тумбочку и взял из нее два листа писчей бумаги, исписанной мелким каллиграфическим почерком. Слегка покачал головой и разорвал их на мельчайшие кусочки. Утро вечера оказалось мудренее. Все равно его просьбы и предложения никогда не дойдут до адресата. Партийная машина необычайно хитрая и мощная, а он один. Силы явно неравные...

Отпало у него и желание следовать примеру Туликова. Поезд капитана Рокотова уже ушел, на переправе лошадей не меняют... Надо уволиться из армии, уволиться во что бы то ни стало. Он тяжело вздохнул и вновь погрузился в сон.

1979 год. 13 марта. Вторник. С самого утра Рокотов был на людях. В десять часов, как обычно, его пригласил лечащий врач. Колесников, к удивлению пациента, встретил его радостно. Он тепло с ним поздоровался и пригласил присесть. Затем, как бы мимоходом, произнес:

─ Андрей Петрович, давай все плохое забудем... Лучше плохой мир, чем маленькая война...

Псих улыбнулся, кивнул головой и слегка поерзал задницей по стулу. Желание отвлечься от грустных мыслей лилось у него через край. С этой минуты он решил по-другому смотреть на окружавший его мир, в том числе и на врача. Все, что делалось с ним в кабинете, его нисколько не раздражало. Он беспрекословно выполнял просьбы невропатолога. Заведомо знал, что это очередная галочка в его толстом талмуде. На прощание Колесников ему порекомендовал:

─ Андрей Петрович... Все микстуры и таблетки, которые приносят тебе дежурные, неукоснительно принимай... Повторяю еще раз, неукоснительно... Они успокаивают нервную систему...

Пациент сделал умное выражение лица и утвердительно кивнул головой. Таблетки и содержимое небольших пакетиков он очень добросовестно складировал в карманах своей куртки. Поздно вечером заходил в туалет и сбрасывал их в унитаз. Затем смывал.

Военный врач сделал очередную запись в своем талмуде: "13.03.79. 10:00 -11:00. Прием больного А. П. Рокотова. Данные объективного обследования. Пульс: в покое ─ 60; после 20 приседаний ─ 70; через две мин. ─ 60. Артериальное давление: максимальное ─ 120, минимальное ─ 70. Органы пищеварения: язык чистый, живот мягкий, безболезненный. Печень ─ не увеличена. Селезенка ─ без изменений. Моче-половые органы ─ без изменений.

Р. S. Больной постоянно жалуется на головные боли и галлюцинации. Во время осмотра все время вертится и что-то шепчет себе под нос. Постоянно с опаской смотрит позади себя, словно его кто-то преследует. Продолжаю усиленно наблюдать...".

Рокотов закрыл дверь и чуть было не столкнулся с Коркиной. Она выходила из кабинета начальника отделения. Появление любимого мужчины в медицинских апартаментах, так она называла вторую часть отделения, где находились врачи, было для нее неожиданностью. Среди медперсонала негласно действовал приказ: как можно меньше допускать контактов с капитаном Рокотовым, который ударил дежурного во время исполнения им служебных обязанностей. Особенно хорохорился майор Колесников. На оперативном совещании он показал папку, в которой были собраны обличительные материалы против капитана из Вале. Ольга особого внимания к компромату не проявила. Она не сомневалась, что прошлое и новое, есть единое целое, которое называлось фальшивкой.

Рокотов был и оставался для нее человеком с нормальной психикой. Она была не против встречаться с мужчиной, который глубоко запал в ее душу и сердце, каждый день и каждый час. Хотела хоть со стороны посмотреть на него, переброситься с ним парой фраз, хоть каким-то образом ему помочь. Подходила к двери, ведущей в комнату психов, и вновь от нее отходила. Боялась нарушить негласный приказ Дрогова. Шеф открыто не говорил об изоляции умного писаря, но его намеки об этом были почти в каждой его реплике или движении, когда речь заходила о Рокотове. Он надеялся, что одиночество вперемешку со страхом в конце концов приведут молодого офицера если к непомешательству, то к очередному стрессу, к всплеску его нервов. Во время инструктажа дежурных он также обращал их внимание на личность из мотострелкового полка. Рокотов среди обитателей психушки был "меченый". После совещания, как правило, начальник и его заместитель, майор Колесников оставались в кабинете. О чем они говорили наедине, старшая медсестра не знала. Однако в том, что разговор касался и Рокотова, она не сомневалась.

Увидев офицера, Коркина остановилась, ее лицо мгновенно стало розовым. Затем она протянула ему руку и очень тихо прошептала:

─ Андрей, я все равно не верю, что ты мог ударить дежурного... Ты же нормальный человек, притом еще и офицер...

Из ее глаз выступили слезы. Что-либо сказать еще, она не могла. У нее внезапно перехватило дыхание, в горле застрял какой-то комок.

Встреча с симпатичной блондинкой Андрея сначала сильно обрадовала. Он не скрывал, что даже короткая разлука с нею его пугала. Не только пугала, но и заставляла его переживать. Он крепко сжал руку женщины и внимательно окинул ее взглядом. И тут же стиснул зубы. Ее слезы и тихое шептание, чем-то напоминавшее мольбу, мгновенно его вывели из себя. Он отпрянул в сторону, и сверкнув глазами, прошипел:

─ Товарищ Коркина... Еще и Вы сыпете мне соль на рану... Я никого не трогал и никого не убивал в этой психушке, да и вообще в армии... Я не убийца и не псих... Я человек, нормальный человек...

Нескрываемая злость и ненависть к ее собственной персоне со стороны некогда нормального мужчины, Коркину просто-напросто шокировала. Она сжала кулаки и плачущим голосом произнесла:

─ Андрей, я же не сказала, что ты преступник или псих... Я верила тебе всегда и верю сейчас... Андрей, пойми меня правильно...

Неожиданно по коридору раздались чьи-то шаги. Молодые люди почти одновременно повернули головы к источнику шума и облегченно вздохнули. Никто из них не хотел появляться на глаза каких-либо начальников. По коридору очень медленно плелся солдат с наголо постриженной головой. В том, что он был салага, у стоявших сомнений не было. Свидетельством этому была не только его прическа "под Котовского", но и его одежда. На худощавом пареньке куртка была на пару размеров больше, брюки также висели на нем гармошкой. Коркина первой бросилась к солдату и на ходу его спросила:

─ Товарищ Хотиев, как ты здесь оказался?. Вход сюда без сопровождения дежурных строго запрещен...

Солдат с недоумением посмотрел на женщину и очень спокойно ответил:

─ Мне товариш майор сказала ждать... Я ждала и ждала, а мне туалет надо... Поведение и речь молодого солдата рассмешили Коркину. Она незаметно бросила взгляд на Рокотова. Мужчина в коричневой робе с темными несколько вьющимися волосами на голове улыбался. У нее тотчас же стало легче на душе. Она помахала ему рукой и неспеша пошла в ординаторскую. Солдат последовал за нею.

До самого обеда Рокотов пролежал в постели. На этот раз он не спал. Не был он и в плену своих переживаний, которые преследовали его днем и ночью, ночью и днем. Сегодня у него был первый день, когда его голова была свежей. Почему это произошло и происходило, он и сам толком не понимал. Возможно, причиной этому была его победа над Колесниковым. Майору не удалось пришить ему угловное дело. Он первым предложил мировую своему пациенту с четырьмя маленькими звездочками на погонах. Эликсир спокойствия влила в душу психа и старшая медсестра Ольга Коркина, она с каждым днем становилась для него близкой и родной...

1979 год.14 марта . Среда. Андрей Рокотов впервые за время пребывания в психушке решил в корне изменить свой образ жизни. Иного пути у него и не было. Одиночество могло привести к умопомешательству. После завтрака он поддержал компанию офицеров. Тройка, в составе которой было два капитана и старший лейтенант, уединилась в курилке. Из небольшой комнаты то и дело исходил смех, порою гомерический. Источником оживления был капитан Туликов. Он, что для Андрея было неведомо, оказался настоящей кладезью анекдотов, притом различных. Нередко он высмеивал и правителей большой страны. Больше всех доставалось Брежневу и Хрущеву. Несколько позже психи со звездами почти одновременно приняли горизонтальное положение, легли спать. Анекдоты положительно сказались на самочувствии Рокотова. Заснул он почти мгновенно. После обеда офицеры тройка уединилась в курилке. На этот раз ненадолго. Причиной этому была погода. С самого утра валил небольшой снег или моросил дождь. В отделении была темно, словно ночью. Рокотов уселся перед телевизором, его коллеги пошли спать...

В 14 часов 50 минут в кабинете начальника 13 отделения окружного военного госпиталя раздался телефонный звонок. Главный психиатр неспеша взял трубку. Из нее тотчас же раздалось:

─ Начальник политического отдела мотострелковой дивизии... Ахалцихе... Полковник Самойлов Виктор Федорович...

Дрогов привстал с кресла и от осознания важности собственной персоны слегка крякнул. Ему, как правило, маленькие сошки не звонили, они не определяли дальнейшую судьбу его подопечных. Вся и все решалось куда выше. Самойлова он знал уже почти два года. Лично ему руку не жал, но по телефону разговор имел. В том, что и на этот раз у большого начальника появилась проблема, он не сомневался. Он широко улыбнулся и несколько заискивающее произнес:

─ Товарищ полковник... Не скрываю, что я очень рад не только Вас приветствовать, но и слышать...

Приподнятое настроение главного "психа" округа вызвало у Самойлова оживление. Он решил действовать, притом без всякой разведки. От предчувствия успешного исхода серьезного разговора он некоторое время ерзал задницей в кресле. Лишь после того, как его зад нашел очень удачное соприкосновение с кожаным покрытием, он раскрыл рот:

─ Николай Николаевич, в твоем очень известном заведении находится мой подчиненный... Звать его Рокотов, капитан из мотострелкового полка... Он дислоцируется в Вале.

─ Ну, как же, товарищ полковник, личность знаменитая... Он не только умница, но и обладает хорошей каллиграфией...

Дрогов несколько задумался. Ход конем он сделал специально. Ему сейчас страшно хотелось знать, что думал об этом офицере его начальник. На Рокотове убийство или разбой не висели, не был он и хроническим алгоколиком...

Он перевел дыхание и вновь произнес, на этот раз несколько официально:

─ Капитан Рокотов находится на лечении три недели... Я лично сам его обследовал... Думаю, что надо время для его выздоровления...

Неожиданный поворот в разговоре обеспокоил Самойлова. Ему не нравилась загадочность медика. Он решил изменить тактику, подойти с другой стороны, более понятной для психиатра. Он слегка вздохнул и вновь бросил в трубку:

─ Николай Николаевич, я лично сам просматривал его документы... Результаты просто удручающие... Прокурор моей дивизии рассматривает этого офицера как социально опасного...

Неожиданно он осекся, замолк. И правильно сделал. Назови сейчас он Рокотова преступником, проблем будет целый воз. Да и врач заерепенится. Психушка не сборище преступников, а медицинское учреждение. К тому же. Единственный телефонный звонок, который он сделал почти два года назад Дрогову, еще не давал ему оснований для полнейшего доверия. Он прикрыл ладонью трубку, вынул из кармана брюк носовой платок и смачно высморкался. Затем опять продолжил разговор:

─ Николай... Я всегда верил нашим медикам, особенно тем, кто носит погоны... Я, как начальник, не имею права оспаривать их диагнозы...

Дрогову очень сильно понравилось умозаключение политшефа дивизии. Он не утерпел и решил особо подчеркнуть значимость своей профессии:

─ Товарищ полковник... Виктор Федорович, ты один из немногих больших начальников, кто ценит работу военных врачей... Кое-кто вспоминает о нас, когда рвутся снаряды или кричат раненые...

Тут же донесся вкрадчивый голос:

─ Николай, я всегда в жизни был реалистом... Капитан Рокотов не только больной, он также не имеет права носить высокое звание офицера...

Только сейчас Дрогов понял, на что намекал политработник. Аналогичная просьба исходила от него совсем не так давно. Прапорщика Азаряна "списали" на гражданку за тяжкое воинское преступление. Из его склада исчезло два автомата. Оружие до сих пор не нашли. Он почти машинально отреагировал:

─ Я, Виктор Федорович, пока не принял окончательного решения по Рокотову. Я переговорю с его лечащим врачом майором Колесниковым...

Конфиденциальный разговор двух военных чиновников продолжался недолго. Прощание получилось очень теплым и доверительным. Самойлов почти по-дружески бросил в трубку:

─ Коля, я для пущей демократии пришлю в твои края гонца, капитана Моисеева, секретаря парткома... Он уже в курсе всех событий...

Дрогов сухо ответил:

─ Я не против, Виктор Федорович... Партия всегда заботилась о своих кадрах...

Затем он рассмеялся и нехотя положил трубку. Неспеша откинулся на спинку кресла. Призадумался. Капитан Рокотов не солдат и не прапорщик, даже и не те офицеры, которые прошли через его руки. Он совсем другой. В том, что он постоит за себя, он не сомневался. Опротестовать решение медицинской комиссии ему никто не запретит...

Дрогов тяжело вздохнул. Вновь впал в раздумье. Открыто же выступить против политики партии в Вооруженных Силах это дело другое, чрезвычайно опасное. При этой спасительной мысли он улыбнулся, прикрыл глаза. И в этот же миг его половой член принял вертикальное положение. Николай Николаевич невольно улыбнулся. Сказывалось отсутствие жены. Она была в гостях у подруги, на Украине. Член "выстрелил" и не только поэтому. Дрогову сильно нравилась старшая медсестра Ольга Коркина. Он уже пару раз подавал ей намек на любовь. Она почему-то не соизволила на своего начальника посмотреть, не говоря уже о чем-то другом. Пока...

Самойлов после разговора с главным психиатром округа сидел в кабинете. Тянул время. Он не скрывал, что эта довольно просторная комната ему нравилась. И не беда, что он попал в армейскую дыру. Нравилась ему и работа, точнее руководство. В Советской Армии, как по всей большой стране все и вся шло очень размеренно и по ступенькам. Верхушка партии, так называемый ЦК КПСС, не только обозначала будущее для сотен миллионов людей, но и подводила под себя теоретическую базу. Доказывала свою неизбежность и вечность. Подобные Самойлову были обязаны днем и ночью разъяснять ее установки низам, что он делал с особым рвением. Подобных же Рокотову, партия исключала из своих рядов...

Полковник поднял трубку и набрал номер телефона. Раздался знакомый голос капитана Моисеева. Он тепло поздоровался с подчиненным и потом быстро произнес:

─ Петр Иванович, в срочном порядке дуй ко мне... Машину возьми у командира... Время не терпит...

Моисеев появился через полчаса, что сильно обрадовало Самойлова. Он вышел из-за стола, полуобнял высокого мужчину с большими очками на носу, и с сожалением произнес:

─ Петр, мне сейчас стыдно за то, что я раньше тебя не замечал, истинного патриота нашей партии...

Моисеев от теплого комплимента чуть было не расплакался. Он присел за продолговатый стол, за которым не так давно сидел, и трясущимися губами прошепелявил:

─ Я, товарищ полковник, всегда был предан делу нашей партии... Мне бы скорее образование получить...

Самойлов намек стукача понял. Решил успокоить. Он положил на его плечо руку и тихо сказал:

─ Петр Иванович, за мною дело не встанет... Нам сейчас одно дельце провернуть надо, как можно скорее, а то поезд уйдет...

Через час капитан Моисеев вновь сидел в командирском "УАЗе" и держал путь к населенному пункту Вале. Небольшой городишко был знаменит тем, что в его окрестностях добывали бурый уголь. Лицо офицера было озабоченным. К обеду следующего дня ему предстояло быть в Тбилиси, в окружном госпитале. Лично сам он не горел желанием встречаться с Рокотовым. Приказ Самойлова обязывал его это делать. Приказ начальника ─ закон для подчиненного. От этой мысли офицер слегка вспотел. Он костерил себя за то, что совсем недавно сделал большую промашку, предлагая шефу исключить Рокотова из рядов КПСС. Самойлов же был другого мнения. Моисеев слегка скрипнул зубами. Жаль, что не предугадал инициативу своего протеже. Очередной балл в служебной карточке был бы не лишним...

Самойлов приехал домой поздним вечером, приехал в приподнятом настроении. Сразу же сел за стол. Татьяна, его жена уже два раза звонила и просила его не задерживаться. Она впервые в жизни приготовила хачапури, грузинское национальное кушанье. Супругу предстояло снять пробу. Виктор Федорович с удовольствием покушал, во время трапезы пропустил рюмку русской водочки. Затем удалился в небольшую комнату, своеобразный домашний кабинет и заказал переговоры с Симферополем. Через полчаса раздался звонок. Хозяин трехкомнатной квартиры поднял трубку, и услышав знакомый голос, уверенно произнес:

─ Федор, дружище, добрый вечер... Я вновь о вчерашнем разговоре...

Переведя дух, он с улыбкой добавил:

─ Я думаю, через месяц, другой у меня найдется место для твоего сына... Пора и ему в майоры выбираться...

Больше он ничего не сказал. Повесил трубку и присел на небольшую тумбу. Затем посмотрел на настенные часы. Времени для размышлений не было. В постели его ждала любимая женщина...

1979 год.15 марта. Четверг. После обеда Рокотов прилег в постель, немного устал. Сказывалось не только повседневное нервное напряжение, но и однообразие жизни. Он уже не скрывал, что его молодой организм давал сбои. Частенько болела голова, болело и сердце. Особенно по ночам, когда он, нашпигованный до предела всевозможными версиями и аксиомами о своей неудавшейся карьере и неопределенностью завтрашнего дня, долго ворочался в постели. Ложился на правый бок, давал больше простора для центрального органа кровеносной системы. Он иногда так напряженно стучал, что из-за боязни умереть, у психа выступали слезы.

Не успел он еще по-настоящему заснуть, как его кто-то легонько толкнул в плечо. Он открыл глаза и от удивления чуть-чуть привстал с постели. Перед ним стоял капитан Моисеев, секретарь парткома, его однополчанин. Его появление для Рокотова было полнейшей неожиданностью. Он несколько мгновений лупал глазами на высокого мужчину в белом халате, который был накинут на его плечи. Моисеев, сделав улыбку до ушей, протянул руку лежачему и очень зычным голосом произнес:

─ Добрый день, Андрей Петрович... Ты, конечно, не ожидал моего визита... По выражению лица вижу, не ожид-а-а-л своего коллегу по партии. Однако, я был бессилен против нашего женсовета...

Затем он поднял указательный палец кверху, и торжествующе добавил:

─ Андрей, только благодаря нашему прекрасному полу, я здесь...

Псих без всякого желания поприветствовал главного коммуниста полка и опустил голову на подушку. Приглашать его для беседы наедине, желания не было. Он прекрасно знал, что Моисеев приехал сюда не по воле женсовета, скорее всего, по приказу Самойлова. Рокотова внезапно стало знобить, возможно от пришельца. Он притянул одеяло к груди, затем рукой указал на противоположную кровать, она была пустой. На миг призадумался. Информация о полковой жизни могла в какой-то мере разгрузить его нервную систему. Возможно, и гость о ком-то или о чем-то проболтается. Он кисло улыбнулся и прошептал:

─ Петр Иванович... Я, честно говоря, не ожидал увидеть тебя здесь, да еще и в новом халате... У нас такое одеяние сами начальники редко носят, если носят ─ по большим празникам...

Доброжелательное ответное действие психа в значительной мере растопило лед недоверия, которое только что офицеры испытывали друг к другу. Моисеев вновь улыбнулся, присел на кровать. Затем пару раз слегка отпружинил и сказал:

─ Мне халат выдал старшина Наседкин... Он не только обходительный, но и очень дотошный... Все расспрашивал меня о цели визита...

Андрей слегка приподнялся и утвердительно кивнул головой. И в сей же миг пришел к простому умозаключению. Новые халаты выдавались только с разрешения начальника отделения. Затем он внимательно посмотрел на очкастого и как бы мимоходом себе под нос пробубнил:

─ В нашей армии все и вся выдается по приказу, только по приказу...

Моисеев реплику лежачего пропустил мимо ушей. Он огляделся и с некоторым удивлением произнес:

─ Андрей, мне кажется, что в помещении слишком спертый воздух... Вас здесь не очень много, но мне с дороги тяжело дышится...

Рокотов не дал ждать себя с ответом. Он отпарировал почти мгновенно:

─ Здесь не только спертый воздух, но и слишком ограниченные вылазки на природу... В тюрьме и то лучше...

Он криво усмехнулся, быстро встал с постели и показал рукой на окно с решеткой. Визитер пристально вгляделся в отверстие в стене. Неспеша снял свои квадратные очки и также неспеша их надел. Лишь после этого он среагировал:

─ Я думаю, что решетки необходимы... Ведь все бывает...

Обитатель психушки сжал кулаки, и чтобы не сделать ими ненужных движений, вновь улегся в постель. Призадумался. Реакция опытного офицера его не только разозлила, но и шокировала. Он вновь натянул одеяло на себя, на этот раз по самые плечи. Некоторое время офицеры молчали. Размышляли. Рокотов уже не сомневался, что гонец от Самойлова приехал сюда неспроста. Прежде чем зайти к нему, он, наверняка, побывал у Дрогова. О ком они вели разговор, сидя при закрытых дверях, не трудно было догадаться.

Душа Моисеева сейчас ликовала, как никогда раньше. Рокотов, его бывший шеф и на самом деле был психически больной. Об этом ему намек подал и начальник отделения Дрогов. Его также радовало, что некогда энергичный молодой мужчина и любимец женщин сдал, притом очень сильно. Его лицо осунулось и сильно постарело. Не упустил из виду он и небольшой клок седых волос в темной шевелюре своего противника.

Рокотов решил играть ва-банк до конца. Он приятно вытянулся в постели и с нескрываемым любопытством спросил у однополчанина:

─ Петя, что нового в нашем гвардейском мотострелковом? Небось, проверки, да комиссии...

Затем щелкнул языком, и слегка покачивая головой из стороны в сторону, продолжил:

─ И все это на тебе лежит, Петр Иванович...

Вопрос о "знакомой дороге", так кое-кто из офицеров называл свою повседневную службу, моментально оживил Моисеева. Он наклонился в сторону больного и тихо прошептал:

─ Честно скажу, пашу за всех, за все звездочки...

Загнув палец левой руки, он продолжил:

─ Первое. Майор Солодов сейчас находится в медсанбате, жалуется на боли в желудке. Гадом буду, у него язва... Второе. Наш начальник клуба Еникей запил основательно. На службу забил... Ему пришла телеграмма, умер отец. На похороны во Владивосток не поехал, нет денег... Мало того. Устраивает каждый день панихиду по усопшему.

─ Сделав лукавую улыбку, он добавил:

─ Ну, а наш комсомол, ты сам знаешь...

Искусное бичевание офицером сотоварищей по службе и по духу рассмешило психа. Он ехидно улыбнулся и произнес:

─ Да, Петя, мне сильно жаль тебя... Пашешь, как пчелка... Вся работа на твоих плечах, но надо держаться.

Затем, как бы невзначай, прошептал:

─ Этой осенью, Петр Иванович, тебя будем переизбирать...

Заметив легкий испуг на физиономии верзилы, он с уверенностью продолжил:

─ Я думаю, что ты меня еще не похоронил... Я поддержу твою кандидатуру... Партии нужны такие кадры...

Неожиданное покровительство Рокотова, который, чем черт не шутит, еще может оказаться на месте майора Солодова, вызвало нескрываемое раболепие у очкастого. Он покраснел, и сделав преданное выражение лица, льстиво проговорил:

─ Андрей Петрович, спасибо за доверие... Ведь недаром тебя считают полковой умницей...

Затем посмотрел на лежачего и чуть-чуть задержал на нем свой взгляд. Физиономия сослуживца располагала к разговору по душам, к простому человеческому откровению. Этим и воспользовался визитер Самойлова. Он быстро метнулся к кровати Роктова, присел на ее краешек, и тяжело вздохнув, выдавил из себя:

─ Петрович, я знаю свои проблемы... Однако у меня есть и неплохие плюсы. Главное, я настоящий коммунист... За родную партию любому горло перегрызу...

Слегка наклонив голову в сторону возможного начальника, он с некоторой озабоченностью в голосе выдвинул очередной козырь:

─ Андрей, возьмем самое худшее. Допустим, меня не переизбирут... Буду бить челом Самойлову, политотдел ведь дело очень серьезное... И еще... На днях я звонил капитану Пчелкину, ты его, наверняка, знаешь... Он недавно приехал из Афгана, орден получил... Сейчас уже в политотделе корпуса...

После этих слов глаза Моисеева заблестели, словно у кошки, увидевшей перед собою десяток упитанных мышей. Офицер в очках еще ближе придвинулся к лежачему, наклонился к его уху и прошелестел:

─ Лично я выполню не хуже других интернациональный долг... Ходят слухи, что мы будем скоро там...

Новость о возможном вводе советских войск в сопредельное государство для капитана Рокотова ошеломляющей не была. Он, как офицер, это уже давно чувствовал. И даже по этому поводу поделился мыслями с большим начальником. Точка зрения маленького клерка явно шла вразрез с официальной...

Он усмехнулся, и окинув презрительным взглядом однополчанина, тут же съязвил:

─ Петр Иванович... Карьеру надо делать на родной земле или в родной армии... Заметив недоуменное выражение лица гостя, он вновь сквозь зубы процедил:

─ И еще... Тебе, генсек, не мешало бы изучить историю нашего соседа...

Откровенного разговора дальше между офицерами не получилось. Рокотов об этом уже и нисколько не сожалел. Ему в основе удалось выудить из Моисеева все, что он хотел. О другом он и сам догадывался. Стукач действовал по указке Самойлова. Прежде чем навестить Рокотова, он побывал у начальника отделения. Андрей уже не сомневался, что против него плелись не только интриги, но и уже на деле действовал сговор партии и медицины. Оставалось только ждать результатов. Какими они будут он тоже уже знал...

Прощание было предельно сухим. Рокотов первым протянул руку непрошенному гостю. Он хотел как можно скорее закончить комедию, сценарий которой был написан лично Самойловым. Моисеева он не провожал, лежал в постели. К офицеру, только что покинувшему палату, у него не было абсолютно никакого интереса. Не было у него желания и читать свежие газеты.

1979 год. 16 марта. Пятница. Очередной день обитатель психиатрического отделения гвардии капитан Рокотов встретил жизнерадостно. Оснований для переживаний почти не было. Вывод напрашивался сам по себе. Армейская карьера для него уже прошедший этап. В этом он окончательно убедился вчера, после неожиданного визита полкового генсека. Моисеев приезжал не просто так, приезжал, чтобы завершить его персональное дело. Оставалось только ждать. Исключение из партии Андрей напрочь отбрасывал. Коммунисты не поднимут руки против человека, которого на законном основании уволили из армии. От болезни, в том числе и нервной, никто не застрахован. Долго или мало предстояло еще торчать в психушке, он не знал. Врачи выдерживали определенный норматив, чтобы ему окончательно поставить "диагноз"...

Колесников пригласил к себе Рокотова после двенадцати часов дня. Пришел за ним лично сам, тепло поздоровался. Поинтересовался самочувствием. И на этот раз все было по-старому. Врач измерил у пациента давление, попросил показать язык. Рокотов выполнял указания специалиста беспрекословно, хотя делал все это очень медленно. Тянул время. Майор на вялые движения подопечного не реагировал. У него также времени было предостаточно. Он уже "отметил" сегодня в своем талмуде пять человек. Люди со звездочками практически были здоровыми. Один старший офицер и два младших офицера, а также два прапорщика ходили перед ним по струночке, словно ручные. Никто из них не хотел сидеть в тюрьме или иметь другие серьезные приключения. После психушки кое-то из "больных" имел право претендовать на пенсию или квартиру. Рокотов же, шестой в этой когорте, был исключением. Он не пресмыкался перед врачами, имел свой характер, свое "Я". Колесников иногда не понимал ершистого писаря, он на гражданку "увольнялся" абсолютно голым и нищим. Ни пенсии, ни жилья. Мало того. По статье 8-б, группы III. невозможно было хорошо трудоустроиться.

Перед самым уходом Рокотов спросил лечащего врача:

─ Алексей Михайлович... Вчера у меня был парторг нашего полка... Выполнял специальное задание большого начальника... Вы в курсе этого?

Колесников уже был наслышан о визите, но ничего конкретного не знал. Он сделал слегка недоуменное выражение лица и очень спокойно ответил:

─ Моисеев был у начальника... Что они там говорили, мне пока неизвестно... Придет время и скоро узнаем...

Ответ Рокотова не устроил. Наоборот, его рассердил. Он стиснул зубы и вышел из кабинета. Сильно хлопнул дверью. Его судьбу определяли не врачи, ее определяли боссы с большими звездами...

Несколько неудачный визит к врачу не обескуражил Рокотова. После обеда он зашел в курилку и составил компанию офицерам. Мороков и Туликов были немного удивлены, когда увидели собрата по психушке жизнерадостным. С ним такое бывало очень редко. Рокотов втянул в себя табачный дым, затем с улыбкой спросил:

─ Ну, о чем же наше доблестное офицерство гутарит? О бабах или о правителях?

Туликов, он еще не "остыл" от предыдущего анекдота, несколько съязвил:

─ Капитан, конечно, твои газеты и телевизионный ящик про голых баб не рассказывают... Поэтому ты ходишь, как убиенный... А нам, вся эта партийная болтовня по одному месту...

Потом он слегка хлопнул рукой между ног и закатился гомерическим смехом. Засмеялся и его напарник. Рокотов внимательно наблюдал за офицерами, они чуть было не брались за животы. Лично сам же он в этом ничего смешно не видел. На язвительную реплику он все-таки среагировал. Он кисло улыбнулся, и несколько наклонив голову вниз, чем-то напоминал сгорбленную старушку, громко произнес:

─ Психи мои, собратья мои... В нашей психушке мало кто держит грудь колесом. Каждый ходит и что-то просит... Я же ничего не прошу... Я хочу лишь одного ─ домой...

Офицеры, скорее всего, не поняли смысла его умозаключения или им просто-напросто было не до серьезных вещей. Они тут же улетучились. Андрей от безделья долгое время бодрствовал: бродил по коридору или заходил в спальную комнату. Ненадолго ложился в кровать. Спать не хотел. Он вставал и вновь болтался. Думать о чем-то или о ком-то ему не также хотелось. От обилия мыслей и одиночества он порядочно устал...

1979 год. 17 марта. Суббота. Почти до самого обеда Рокотов провалялся в постели. Он вновь впал в раздумья. Размышлял о своем будущем. Как ни странно, чем больше он мозговал, тем сильнее жизнь без погонов его приманивала к себе. Ему было почти двадцать восемь, из них он десять лет носил погоны. Четыре года в училище, шесть лет офицером. И все эти годы был при ремне и под надзором старшего начальника. Нередко проблемы ему приносили и подчиненные, с которыми он был день и ночь. Его карьера, в том числе и семейная жизнь, определялась не его личными мозговыми извилинами. Все зависело, в первую очередь, от головы, части тела, состоящей из черепной коробки и лица, его начальника. Что было в этой голове дело уже совсем другое. При этой мысли он невольно улыбнулся. Дураков со звездами в Советской Армии, как сейчас ему казалось, было куда больше, чем умных.

Дальнейшие мысли все больше и больше успокаивали душу психа. На гражданке куда проще. Выбирай любую республику, любой город или деревню, и живи в свое удовольствие. Начальники без погон и не такие страшные. Не получилось, пошли их куда-нибудь подальше. Затем ищи другую работу. Шевелить мозгами ему больше не хотелось. Он уснул.

1979 год. 18 марта. Воскресенье. Воскресное утро для психа со звездочками началось неудачно. На душе было тяжело, иногда ему казалось, что вот-вот его поведут на эшафот или в лучшем случае выгонят на улицу. Почему он захандрил, он и сам не понимал. Только вчера он смирился со своей участью, мечтал о гражданке. Тешил себя лучшей жизнью в Сибири, где хотел жить после вынужденного дембеля. Добавляла скуки и погода. Небольшой дождь моросил весь день. Андрей довольно часто смотрел в окно, иногда до опупения. В этот момент он ни о чем и ни о ком не думал. Пялил глаза и только. Не радовало его и отсутствие птиц, которые в солнечную погоду всегда сидели на ветках, и о чем-то щебетали. Выйти на улицу и подышать свежим воздухом, не говоря уже о прогулке по военному городку, после стычки с Наседкиным ему так и ни разу не удалось. Дежурные его просто-напросто не замечали. Идти к врачам и бить челом о помиловании или обещать хорошое поведение, он не хотел. Да и вряд ли кто из врачей рискнул выпустить его наружу. Людям со звездами, скорее всего, политический работник Советской Армии в клетке представлял наименьшую опасность, чем за ее пределами. Было также и легче вести за ним негласную слежку...

Составить компанию курильщикам после обеда Рокотову не удалось. Туликов и Мороков сразу же приняли горизонтальное положение. Их примеру вскоре последовал и Андрей. Он радовался, что сон все больше и больше становился частью его жизни, как человека, как психа.

1979 год. 19 марта. Понедельник. Утро для Рокотова началось куда оживленнее, чем воскресное. После завтрака его пригласил начальник отделения. Дрогов на этот раз был как никогда очень вежливый и обходительный. Он по-дружески полуобнял вошедшего и лично сам подставил ему стул. От поистине царской милости к своей персоне псих расцвел в обворожительной улыбке. Затем сильно насупился. Знал, что очень маленький подхалимаж к подчиненному со стороны начальника есть дело темное. Уши надо навострить. В этом он убедился сразу, как только врач открыл рот:

─ Андрей Петрович, я вижу у тебя дела идут на поправку. Мне об этом сказал Колесников, да и я сам вижу... ─ с улыбкой произнес Дрогов.

Рокотов ничего не ответил. Промолчал. Выжидал, на что намекал лысый мужчина. Подполковник несколько откинулся на спинку кресла и бросил пристальный взгляд напротив. У молодого человека, одетого в робу коричневого цвета, лицо было неподвижным. Только его глаза, словно острые ножи, пронизывали того, кто заботился о его здоровье. Дрогов после короткого молчания продолжил:

─ Андрей Петрович, ты главный идеолог партии среди солдатских масс... Тебе здоровье, ох как нужно, особенно сейчас, когда ты вот-вот покинешь наше заведение...

Тут Андрей не выдержал. Он приподнялся со стула, и сделав недоуменный взгляд, сквозь зубы процедил:

─ Товарищ подполковник, мне все-таки непонятно... Какая связь может быть между идеологией и здоровьем... Если человек здоров, это еще не означает, что гений или политик...

Дрогов моментально оживился. Он наступил на любимую мозоль офицера. Он крякнул, и оскалив, слегка пожелтевшие зубы, произнес:

─ Слава Богу, капитан Рокотов входит в свои обязанности... Мне это очень приятно... Очень приятно...

Сделав передышку, он сделал серьезное выражение лица и сухо бросил:

─ Андрей Петрович, я вижу, что ты никому не льстил, даже нашей партии... Так ли это?

Рокотов моментально вспыхнул. Его лицо стало красным, по спине пробежали мурашки. Сомнений не было. Моисеев во время визита вся и все изложил. Изложил в лучшей форме, так он делал всегда, когда вопрос касался персонального дела коммуниста или партийной характеристики для выдвижения на вышестоящую должность. Он встал, сделал пару шагов к начальнику, сидевшему в кресле, и со злостью выдавил из себя:

─ Товарищ подполковник... Самойлов и его гонец сделали свою миссию... Мне остается только ждать приговора... ─ Рокотов презрительно усмехнулся и вышел вон.

Вскоре он оказался в горизонтальном положении. С облегчением вздохнул. С армией все покончено. Недавняя мечта сделать хорошую военную карьеру ушла в прошлое. Он уже жил гражданской жизнью. Намек Дрогова на неоднозначное понимание политики партии, его как полувоенного, полугражданского человека просто убил. Вывод был однозначный. Кто не соглашался с партийными установками ─ изгой общества. Офицеру Рокотову, без всякого сомнения, грозило особое увольнение из армии, с довесками, от которых ему никогда не избавиться. Он тяжело вздохнул, натянул по самую голову одеяло и глубоко заснул...

1979 год. 20 марта. Вторник. После завтрака Рокотов впал в уныние. Причиной этому была тоска по Алле, жене. От нее до сих пор не было ни весточки, ни звонка. Не появлялась она и сама. Он за эти дни и ночи очень многое передумал о своей семейной жизни. Рокотовы жили не хуже, чем другие офицеры, не говоря уже о том, что они побывали в ГДР. У них были другие проблемы, проблемы семейные. Алла никогда не утруждала себя по хозяйству, не помогала она и своему мужу. Он убеждался в этом почти каждый день, однако из этого трагедии не делал. Он считал, что его предназначение, как настоящего мужчины в том, чтобы, как это возможно, больше разнообразить жизнь молодой и красивой женщины. Многие этого не делали или не смогли сделать. Не все удавалось и Рокотову.

Армейская жизнь напрочь отметала все то, что мешало боевой готовности подразделений. Больше неустройств испытывали семьи, оказавшиеся в "дырах". Курсант Рокотов побывал в одной из них во время стажировки в Забайкальском военном округе. В десяти километров от китайской границы. Он в один миг понял, что на деле означала профессия "защищать Родину". Палящее солнце и песчаные бури вперемешку с повседневными пьянками местных жителей приводили его к далеко нерадостным мыслям. Все это было страшно далеко от советского образа жизни, о котором болтали средства массовой информации...

Во время размышлений Андрей все больше и больше склонялся к выводу. Алла никогда не была его второй половинкой, без чего немыслима успешная карьера офицера. Да и не только карьера. Без взаимного понимания и поддержки невозможна и человеческая жизнь...

Вечером псих обратился к "Правде". На этот раз его привлек Афганистан. Автор статьи писал: "Симпатии и поддержка советских людей на стороне народно-демократического строя Афганистана, его законного правительства, и на стороне народа дружественного нам Афганистана...". Рокотов слегка вздохнул, затем улыбнулся. Мысль написать письмо Министру обороны СССР или, в крайнем случае, полковнику Самойлову с просьбой направить его для службы в сопредельное государство, возникла у него спонтанно. После выполнения интернационального долга рвануть в академию и продолжить службу. В худшем случае, попроситься в другой округ или дивизию. Сейчас его не страшило то, что ему рассказал майор Хомуло. Рокотов трудностей не боялся...

Только поздно ночью псих со звездочками отказался от своей затеи. Мечта стать интернационалистом или Героем Советского Союза показалась ему очень наивной, детской. Никто из начальства не отважится послать его даже на амбразуру, а вдруг он изменит решениям партии... С этими мыслями он и заснул.

1979 год. 21 марта. Среда. После завтрака Рокотова в срочном порядке пригласили к начальнику отделения. Дрогов встретил его очень сухо, без всяких эмоций. Даже не соизволил ответить на его приветствие. Не пригласил его и присесть. Пациент сделал это сам, знал заведомо, если начальник не в духе ─ предстояла головомойка. И не ошибся. Дрогов набычился, и взяв в руку карандаш, стал им сильно стучать то по столу, то по своей черной папке, лежавшей перед ним. Псих, сделав лукавую физиономию, некоторое время наблюдал за врачом. Затем он резко переменился. Его лицо стало сосредоточенным, с несколько напускной серьезностью. Он был весь во внимании к важной персоне. На какой-то миг взгляды мужчин встретились. И тут же уши приглашенного уловили:

─ Рокотов, я честно говоря, не ожидал, что ты являешься птицей высокого полета... Тобою интересовался политический шеф госпиталя...

Сильно стукнув карандашом по столу, что свидетельствовало об его нервном напряжении, он продолжил:

─ Подполковник Крышкин ─ известная личность, участник чехословацких событий... Он в нашем отделении бывает только в исключительных случаях...

Андрей слегка приподнялся со стула и с явным непониманием спросил:

─ Я не пойму, в чем меня винят? В том, что я сижу по чьей-то воле или приказу в этом заведении... Или меня скоро выпустят на долгожданную свободу?

Явный намек с подвохом симпатичного мужчины с слегка отпущенной бородой, начальнику не понравился. Он стиснул зубы, затем приподнялся с кресла и громко рявкнул:

─ Капитан, не забывайся... Я старший по званию... Я хочу сказать, что ты...

Продолжить мысль ему не удалось. Рокотов его опередил. Он выпалил мгновенно, словно выстрелил навскидку из автомата:

─ Не надо меня учить ни военному ремеслу, ни жизни... Одно я знаю четко ─ я больной. Больным политика и нотации не нужны... Особенно в психушке...

Он злорадно усмехнулся и вновь выдавил из себя:

─ Товарищ подполковник, лечите меня, остальное не Ваше дело...

Выйти вон и хлопнуть дверью, как он сделал в прошлый раз, Рокотов сейчас не хотел. Он все еще не понимал, что стряслось в психушке и почему какой-то Крышкин им заинтересовался. Он никогда не слышал об этом офицере. Смутно представлял он и руководство в военном госпитале.

После короткой паузы выстрелил в своего противника и Дрогов. К удивлению психа, сделал он это неудачно:

─ Андрей Петрович, мне не хочется напоследок ломать копья об твою умную голову... Ой, как не хочется...

Окинув взором сидевшего напротив, он еле слышно добавил:

─ Я и мои подчиненные свое дело сделали, теперь очередь за верхами...

Затем он кисло усмехнулся и стал перебирать стопку бумаг, лежавших на столе. Рокотов сильно сжал кулаки. Ему теперь все было ясно. Он быстро встал и четко произнес:

─ Товарищ подполковник... Спасибо за откровенность... Некогда тайное всегда становится явным...

Затем он улыбнулся и тут же покинул кабинет. В коридоре ему повстречался майор Колесников. Мужчины прошли мимо, не остановились. Даже не поздоровались.

Остаток дня Андрей Рокотов был в думах. Думал он, лежа в кровати, думал и в движении, когда, словно помешанный, бродил по отделению.

Чем больше он думал, тем больше приходил к однозначному выводу. В психушке ему пребывать осталось недолго. Неделю, не больше. В том, что его спишут на гражданку подчистую, он тоже не сомневался. Большие звезды нервничали, значит ─ срубят наверняка...

Заместитель начальника окружного госпиталя по политической части подполковник Крышкин, присутствуя на совещании политработников, не ожидал, что ему придется "выдернуть гвоздь" из стула. Генерал-майор Баранов очень долго и нудно агитировал подчиненных за действенную работу по пропаганде решений ХХУ съезда КПСС. Затем он стал анализировать недостатки в работе низов. Больше всех досталось начальнику политического отдела мотострелковой дивизии полковнику Самойлову. У него было два самострела, один солдат находился в бегах. Капитан Рокотов пытался ограбить магазин, сейчас на излечении в военном госпитале...

Крышкин был в явном замешательстве, когда докладчик назвав его фамилию, очень строго предупредил:

─ Товарищ подполковник... Я надеюсь, что военная медицина не допустит роста правонарушений, особенно среди тех, кто носит звезды...

Крышкин на совещаниях, как правило, сидел "на Камчатке". Сидел с общей тетрадью в руках. В ней он записывал указания старших начальников. Наиболее важные подчеркивал красным карандашом. В этот понедельник Борис Иванович долго не мог проснуться. Сказалась пьянка, был на дне рождения у подруги своей жены. У него не только давило на виски, но и страшно бурчало в животе. Услышав свою фамилию, он быстро встал и несколько оловянными глазами уставился на генерала. Затем расправил плечи, и четко сильно отрубил:

─ Товарищ генерал... Я искореню преступность в госпитале...

На этом его словесный запас закончился. Не потому, что он был туповатым человеком. Он просто-напросто не знал, о каком больном офицере шла речь. Выручил его полковник, сидевший за большим столом, неподалеку от трибуны. Он приподнялся из-за стола, повернулся в сторону докладчика и с умным выражением лица доложил:

─ Товарищ генерал... Я уже в курсе всего... Мы держим руку на пульсе...

Генерал-майор утвердительно кивнул головой и вновь стал бубнить себе под нос. Крышкин некоторое время стоял по стойке "смирно". Ждал от начальника приказа присесть. Его все не было и не было. Его терпение лопнуло. Он медленно опустился на стул и испуганно посмотрел на оратора. Затем вздохнул и с большим усердием заработал авторучкой.

Утром Крышкин позвонил командиру "психов" и снял с него стружку. Для пущей важности своей персоны он обратил внимание подчиненного на то, что ему за упущения в политико-воспитательной работе в 13 отделении, пришлось трижды "дернуть" жопой. Не упустил он из внимания и офицера Рокотова. Ради него и звонил. Крышкин, словно командир перед боем, властно буркнул в трубку:

─ Завтра же лично побеседуйте с этим умным психом...

Скрипнув зубами, он еще больше взбеленился:

─ В нашем госпитале только больные, только боль-ны-е-е... Запомните это, подполковник...

Дрогов во время разноса едва сдерживал себя, чтобы не запустить трубку в того, кто истошно все это время из нее вопил. Желание было, но мешал страх. За рукоприкладство в армии, откуда бы оно не исходило, любые чины строго карались... Он вздохнул и набрал номер телефона майора Колесникова.

1979 год. 22 марта. Четверг. Проснулся Рокотов за час до завтрака. Обитатели психушки все еще находились в горизонтальном положении. Он с удовольствием сделал небольшую разминку. Бег трусцой по небольшому холлу и несложные физические упражнения особой энергии психу не приносили, однако способствовали трезвости его ума.

После приема пищи он вновь оказался в постели. Не спал, лежал с открытыми глазами. И почти все это время смотрел на потолок. От внешнего мира он был отрешен. Лишь иногда из его глаз выбегали небольшие струйки прозрачной жидкости. Через некоторое время они исчезали в его черной бороде, в которой кое-где выглядывали седые волосы...

Только к вечеру Рокотов развеялся. Произошло это, благодаря его коллегам, офицерам. Туликов и Мороков пригласили его поиграть в карты. Он охотно согласился. Играли в столовой, за закрытыми дверями. Азартные игры для обитателей психушки запрещались. За игрой мужчины рассказывали друг другу анекдоты или веселые эпизоды из армейской жизни, делились впечатлениями о текущей жизни страны. Мороков, к удивлению Рокотова, оказался не только заядлым картежником, но и настоящим фанатиком спорта. Он то и дело тараторил о предстоявших Олимпийских играх в Москве, что его часто приводило к поражениям в карточной игре. Очередной "дурак" старшего лейтенанта не обескураживал. Он улыбался, брал колоду в руки и тут же их раздавал. После игры Рокотов присел к газетному столику...

1979 год. 23 марта. Пятница. Очередной день для Андрея Рокотова начался с неожиданностей. Сразу же после завтрака его пригласил Колесников. Он был очень строгий к своему пациенту, как никогда раньше. Во время осмотра он называл его только по фамилии или званию. Несколько напыщенная субординация майора не прибавила оптимизма психу. Иногда ему казалось, что вот-вот его посадят в самолет и отвезут в Москву, в военный госпиталь имени Бурденко и там основательно обследуют. В том, что столица его отпустит и даст возможность ему учиться дальше, он не сомневался. Здесь же, в 13 отделении его просто-напросто доканали. Страшила его не столько медицина, а сколько одиночество. Он все ее сторонился собратьев по психушке, за исключением двоих ─ Туликова и Морокова.

На этот раз обследование затянулось, затянулось основательно. Колесников повторил практически все то, что он делал с пациентом за все время его пребывания в психушке. Появилось и новое. Уже перед самым уходом больного, он попросил его принести в лабораторию мочу и кал. Рокотова удивился и съязвил:

─ Товарищ майор... Я не Василий Иванович Чапаев, в академию поступать не собираюсь...

Колесников на реплику не ответил. Он криво усмехнулся и тут же уткнулся в свой талмуд. Он был явно не в духе. Вчера он получил настоящую взбучку от своего шефа. И все началось с Дон Кихота, капитана Рокотова. Алексей Михайлович давненько так упорно не работал, как прошлую ночь. Он проверил не только все истории болезней своих подопечных, но и полностью обновил журнал политических занятий. Подполковник Крышкин слыл по госпиталю настоящим удавом, мог проглотить любого. Майор слегка заскрежетал зубами. Умный псих из Вале требовал не только особого внимания, но и правильной медицинской терминологии...

После обеда Рокотов вновь оказался на приеме у врача, на этот раз у начальника отделения. В отличие от невропатолога, психиатр устроил ему настоящий допрос. Дрогов, слегка насупившись, спросил его:

─ Товарищ капитан, как Вы реагируете на критические замечания своих начальников?

Вопрос не застал пациента врасплох. Проверку на лояльность к старшим по званию и должности он уже проходил, проходил неоднократно. Он широко улыбнулся и ответил:

─ Любой начальник для меня это есть созвездие ума и таланта, принципиальности и порядочности... И...

Его философствование офицер прервал мгновенно. Он скривил физиономию, и сделав карандашом пометку на стандартном листе бумаги, тут же задал очередной вопрос:

─ Товарищ Рокотов, имели ли Вы за время службы взыскания или поощрения? За что они получены?

Мужчина с бородкой тяжело вздохнул. Взысканий у него не было, благодарностей же уже было около дюжины... Он слегка стиснул зубы. Он до сих пор не понимал, ради чего велся такой массированный обстрел его личности. Он решил свой ответ несколько видоизменить. Сделав саркастическую улыбку, он посмотрел на подполковника и тут же в его голову пришла мысль, от которой ему стало даже легче дышать. За что мог получать взыскания или благодарности Дрогов? За досрочно списанных на гражданку преступников и алкоголиков?

Размышлять дальше у Рокотова не было времени. Он сделал серьезное выражение лица и промолвил:

─ Мои благодарности, товарищ подполковник, не падали с неба. Они пропитаны моим умом и потом...

Затем, не скрывая презрения к персоне с большими звездами на погонах, которая что-то помечала карандашом, он продолжил:

─ Взысканий у меня нет... Ни партийных, ни дисциплинарных...

На этом допрос закончился. Дрогов слегка взмахнул рукой в сторону психа и тут же принялся что-то писать...

1979 год. 24 марта. Суббота. После завтрака в психушке начался парко-хозяйственный день. "Синие" убирали комнаты общественного пользования, "коричневые", те, кто носил одноцветную робу, приводили в порядок свои тумбочки и кровати. Рокотов принял самое активное участие в коммунистическом субботнике. Мало того. По его инициативе был ликвидирован спертый воздух, который день и ночь буйствовал в помещении. Он лично сам открыл все окна и фрамуги. Воздух был не только свежим, но и теплым. Чувствовалось приближение весны. Свет, тепло, излучаемые центральным телом Солнечной системы, радовали тех, кто находился за решетками.

После окончания уборки Андрей упросил дежурного, чтобы обитатели психушки вышли на прогулку. Сержант Волков долго сопротивлялся, но сдался. Скорее всего, он имел разрешение от начальника отделения. Рокотова во двор опять не пустили. Он и нисколько об этом не переживал. До "дембеля" ему оставалось совсем немного. Просить разрешения о прогулке у начальника или лечащего врача, он не хотел. Как и понимал, что никому из них офицер с красивым каллиграфическим почерком уже больше не нужен. Не нужен он был и старшей медицинской сестре, которая внезапно заболела. О болезни Ольги Коркиной он узнал от Морокова. После обеда Рокотов принял горизонтальное положение. Он вскоре заснул.

1979 год. 25 марта. Воскресенье. С утра до вечера Рокотов находился в горизонтальном положении. "Не кантовать" ему было предписано негласным уставом очень давно. Во время обеда он был слегка шокирован, когда заметил, что за время его пребывания состав психов значительно обновился. Выписали из отделения и рядового Акаева, которому он давал мудрые советы. В понедельник должен покинуть психушку капитан Туликов...

Газет в этот день не было. Психу со звездочками было и не до них. Он весь день хандрил. От умопомешательства спасал только сон...

1979 год. 26 марта. Понедельник. Первый день очередной недели начался в отделении активно. После завтрака почти дюжина психов побывала на приеме у врачей. О ком или о чем они разговаривали, Рокотова абсолютно не интересовало. Не имели интереса к его персоне и офицеры в белых халатах. Они проходили мимо него несколько раз. Никто из них не ответил на его приветствие. Не заискивали перед ним и дежурные по палате. Георгадзе утром слегка кивнул ему головой и больше уже его не замечал. Умный псих на это и не обижался. Его эпопея в психушке окружного военного госпиталя ╧ 367 подходила к концу.

Обед у Рокотова был сытным, не обошлось и без спиртного. Причиной этому ─ прощание с Туликовым. Деликатесы и водку офицеру принесла его жена. Лично сам он не пил, не хотел расстраивать супругу. Мороков и Рокотов поделили шкалик на двоих. Андрей очень быстро расправился со спиртным. Ему казалось, что он вообще никогда в жизни не пил напиток, от которого приятно першило в горле и туманило голову. Туликов простился с Мороковым в столовой, с Рокотовым ─ перед дверью, ведущей на "свободу". Он слегка полуобнял высокого мужчину и еле слышно произнес:

─ Ну, мой брат, пришла пора и прощаться...

У него тут же на глазах выступили слезы. Потом, несколько задыхаясь, не то от слез, не то от волнения, он продолжил:

─ Андрюха, я все эти дни думал о тебе... Не вру... Такие офицеры, как ты, нашей армии нужны... Без тебя ей хана...

Выступили слезы и у Рокотова. Он очень сожалел, что за время пребывания с седовласым не поговорил с ним по-дружески, по душам. Он крепко его обнял и со вздохом произнес:

─ Спасибо тебе, Василий... Большое спасибо... Желаю тебе здоровья и еще раз здоровья... ─ Он резко развернулся и вышел вон из небольшого предбанника.

После трогательного прощания Рокотов некоторое время сидел перед телевизором. Затем пошел в постель. Алкоголь давал о себе знать. И не только это. Он никогда не появлялся с запахом спиртного ни перед своими подчиненными, ни перед начальниками. Не хотел и здесь, перед психами...

Проснулся он ровно в полночь, по естественной надобности. После не удержался, вновь потянулся к знакомому источнику информации. Особое внимание в главной газете страны у него вызвала статья Вилли Штофа, члена Политбюро ЦК СЕПГ, Председателя Совета Министров ГДР "Испытанным курсом". Лидер социалистического государства на немецкой земле писал: "Трудящиеся ГДР в преддверии 30-летия образования страны успешно трудятся над выполнением директив IХ съезда СЕПГ по развитию народного хозяйства... Народ ГДР никогда не забудет, что Советский Союз с самого начала оказывал молодой республике неоценимую помощь и братскую поддержку. Решающее значение для народного хозяйства ГДР имеют советские поставки сырья и топлива. Они покрывают наш импорт природного газа на 100 процентов, нефти ─ почти на 90%, железной руды ─ на три четверти...".

1979 год. 27 марта. Вторник. Утро для Рокотова показалось особенным, не таким, каким оно было раньше все эти дни. Скорее всего, на его приподнятое настроение повлияло спиртное. Не последнюю роль в этом он отводил и вчерашнему прощанию с капитаном Туликовым. Откровенное признание офицером важности его персоны прибавило психу сил, особенно душевных. Он уже не боялся испытаний в предстоящей гражданской жизни, которые ему были определены советской системой, в первую очередь, партией.

Почти целый день Андрей находился в горизонтальном положении. Спал и думал, думал и спал. В отличие от недавних эти думы были совсем другие. Они были куда легче, чем те тяжелые, которые отбирали у него море нервов и физических сил. Псих поневоле частенько смотрелся в приплюснутое зеркало в туалетной комнате и тяжело вздыхал. Заточение не прошло даром. Большой клок седых волос, хоть и красил его шевелюру, но и одновременно свидетельствовал о совсем другом. Посеребрила седина и его бороду. Рокотов последние две недели не брился. Делал это специально, хотел походить на Эрнесто Че Гевара, своего духовного отца. На кубинского революционера хотели походить и его сокурсники по военному училищу...

1979 год. 28 марта. Среда. После завтрака Рокотова в срочном порядке вызвали в кабинет лечащего врача. К его удивлению, майора Колесникова в нем не оказалось. Вместо него в кресле сидел Волков. Увидев недоуменное лицо вошедшего, он быстро вышел из-за стола, и протянув офицеру медицинскую книжку, еле слышно произнес:

─ Товарищ капитан... Это Вам... С этого дня Вы уже не находитесь на пайковом обеспечении нашего госпиталя...

Рокотов все еще не понимал, почему не сам лично лечащий врач вручил ему этот документ. Он несколько дрожавшими руками взял книжку и уставился на нового "шефа". Сержант вел себя совершенно спокойно. Он вновь сел в кресло, и с явным равнодушием к стоявшему, сказал:

─ Все офицеры ушли на совещание... Они к Вам, товарищ капитан, вопросов не имели...

Рокотов слегка кивнул головой и в сей миг покинул кабинет. Затем ускоренным шагом направился в столовую, присел за стол. Раскрыл медицинскую книжку, стал ее листать. На одной из страниц была свежая запись: "13 отделение ОВГ 367. Капитан Рокотов А. П. находился на стационарном лечении и обследовании с 19 февраля по 28 марта 1979 года. Диагноз: освидетельствован ГВВК по ст. 8-б- гр. III пр. МО СССР ╧ 185-73. Объектные данные, лечение и результаты обследования: признан негодным к военной службе в мирное время, ограниченно годен II степени в военное время. Свидетельство о болезни выдано в часть. Целесообразно: 1) отстранить от боевых дежурств на период, связанный с увольнением; 2) предоставить очередной отпуск за 1979 год. Начальник отделения п/п-к медицинской службы Дрогов".

Рокотов тяжело вздохнул и неспеша закрыл свой основной медицинский документ. Некоторое время сидел без движений. Сейчас у него иссякли не только физические силы, но и отключился мозг. Он все еще не верил, что он уже больше не будет все дни и ночи напролет думать о своей неудавшейся карьере или о том, кто в этом виноват. Лично он сам, как мужчина или та система, та партия, членом которой он был? Он еще до сих пор не понимал, за что его насильно посадили и кем он был в психушке. Офицер или политзаключенный, диссидент или русский Че Гевара? И почему судьба распорядилась именно так, а не так, как он мечтал все эти годы. Ради счастья, главного блага на земле, он делал самое малое ─ служил своей Родине, народу честно и добросовестно, был человеком без маски.

Сборы у бывшего психа были недолгими. Мужчина, неспеша идущий в сторону автобусной остановки, особой радости не испытывал. Он все еще находился в шоке. Его душу разрезали по частям, разрезали по-живому. Неожиданно перед ним появился мальчишка с копной черных волос, который плаксивым голосом проклянчил:

─ Дяденька, дайте мне, пожалуйста, звездочку... Я Вас очень прошу, дяденька...

Рокотов остановился и свысока посмотрел на того, кто так жалобно просил. Затем он улыбнулся, быстро снял с себя полупальто и накинул его на хрупкую фигуру малыша. Несколько присел на землю и тихо произнес:

─ Малыш, бери мой подарок... Подарок от настоящего офицера. Я дарю его тебе от всего сердца...

Слегка стиснув зубы, он добавил:

─ Прощай, будущий воин...

Мальчишка-грузин некоторое время внимательно смотрел на высокого дядю и что-то пробурчал себе под нос. Он не понимал, почему так быстро он получил такой большой подарок и почему офицер плакал.

Рокотов приближался к автобусной остановке. Чем быстрее сокращалось расстояние, тем радостнее билось его сердце. Он не верил своим глазам. На специальном площадке стояла Коркина. Она улыбалась и махала ему рукой.

Глава третья.

В преддверии гражданской жизни


Мужчина и женщина рванулись навстречу друг другу и через несколько мгновений оказались в объятиях. Поцеловались. Затем разомкнулись, вновь сомкнулись. Одиночество давало о себе знать. Каждый из них жаждал ласки, поэтому их поцелуи были страстными, даже архижадными. Первым пришел в себя Рокотов. Он слегка отпрянул от симпатичной блондики и с улыбкой произнес:

─ Ольга Ивановна, Оленька, как видишь я на свободе... Могу свободно дышать и думать. И это очень важно в моей жизни...

Коркина, увидев слезы на глазах бородача, слегка вздохнула и также сквозь слезы прошептала:

─ Андрюшка, не переживай... У нас с тобою будет все хорошо... В этом я нисколько не сомневаюсь...

Поцеловав мужчину в губы, она продолжила:

─ Самое главное, мы сейчас единое целое...

Единственная ночь, которую провели вместе старшая медсестра и бывший пациент психиатрического отделения военного госпиталя, была своеобразной отдушиной для каждого. Разговор получился, к удивлению обеих, очень откровенным. Ольга первой призналась в любви к мужчине. Запала в душу Рокотова и та, которая протянула ему руку помощи в трудный момент его жизни. Несколько спонтанное предложение блондинки стать женой, офицер, недолго думая, отверг. Не скрывал, в его душе появилась очередная надежда на совместную жизнь с Аллой, женой, которая по непонятным причинам куда-то исчезла. Именно с ней и ни с кем другим он намеревался строить гражданскую жизнь. Лишь после того, как он сел в междугородный автобус и вскрыл конверт, ему его перед посадкой отдала Коркина, он понял, что единой семьи у него не было и никогда не будет. На небрежно вырванном листе ученической тетради Андрей прочитал: "С психом, которого я никогда не любила, жить больше не буду. Не звони и не приезжай. У меня есть любимый друг". Внизу страшно корявым почерком было дописано: "Бывшая твоя жена ─ Алла". Даты не было.

Ужасная новость в прямом смысле офицера пригвоздила. У него перехватило дыхание. Руки и ноги одеревенели, словно в них не было мышц или сосудов, по которым только что пульсировала кровь. Мужчина в военной форме очень медленно откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. К удивлению, и его мозг каких-либо мыслей не производил. Во всем теле и в голове были одни только боли, очень страшные боли. Вскоре он почувствовал на своих губах несколько соленую жидкость, она небольшими ручейками исходила из его глаз...

Через некоторое время Рокотов пришел в себя. Он привстал и посмотрел в окно. Автобус все еще кружил по улицам Тбилиси. Он ринулся к входной двери и стал отчаянно стучать по ней кулаками. Кто-то из пассажиров подошел к водителю и попросил его остановиться. Офицер, который до этого ни на кого и ни на что не реагировал, слегка улыбнулся, когда перед собою увидел проем. Он неспеша вышел, затем внимательно посмотрел напротив, на небольшое двухэтажное здание. Оно чем-то напоминало дом, в котором снимала небольшую комнату Ольга Коркина.

Мысль о красивой женщине придала ему силы. Он сделал несколько шагов в направлении пешеходной дорожки, повернул голову в сторону и от неожиданности замер. Позади автобуса стояла большая вереница машин, то и дело раздавался сильный звук клаксонов. Водители, едва притормозив, и не понимая причину неожиданной пробки, давили на сигнал. Те же, кто находился рядом с автобусом, с большим вниманием наблюдали за высоким офицером, который вел себя очень странно. Сначала он, слегка качаясь из стороны в сторону, стоял и что-то бубнил себе под нос. Затем рассматривал дом напротив, потом перевел взгляд на "Жигули" синего цвета...

Рокотов все еще не понимал, что он делал и что с ним вообще происходило. Он посмотрел на автобус, из его окон выглядывали пассажиры. Их лица почему-то были в недоумении...Неожиданно на своем плече он почувствовал чью-то руку. Он обернулся и увидел перед собою молодую женщину, одетую в черные брюки и в свитер белого цвета. Она чем-то напоминала его любимую жену. Он со страшной силой прижал к своей груди хрупкое тело женщины и очень тихо прошептал:

─ Алла, моя любимая... Слава Богу, ты пришла ко мне... Я так тебя ждал... Я очень тебя ждал...

Поведение незнакомого мужчины, глаза которого были полные слез, пассажирку несколько обескуражило. Она слегка улыбнулась, и увернувшись от его очередных объятий, прошептала:

─ Товарищ капитан, я не Алла... Вам очень плохо... Вам надо отдохнуть... Я помогу Вам...

После этих слов она взяла офицера под руку и вместе с ним двинулась к автобусу. Рокотов все еще продолжал находиться в мире иллюзорных ощущений. Он резко остановился, и взяв женщину за обе руки, улыбнулся и опять прошептал:

─ Алла, ты что меня не узнаешь? Это ведь я, Андрей, твой муж, моя Оленька... - Через несколько мгновений человеческие силы его покинули...

Проснулся Рокотов в Ахалцихе. Напротив него сидела незнакомая блондинка в белом свитере и в черных брюках. Рядом с ней стоял молодой грузин с термосом в руке. Увидев открытые глаза бледного мужчины, он с большим акцентом произнес:

─ Товарищ капитан... Хорошо, что ты проснулся... Я думал, что мне придется тебя в военный госпиталь везти...

Напоминание о госпитале офицера неожиданно рассмешило. Он слегка приосанился, и покачав головой, сквозь зубы процедил:

─ Я уже в нем был... И никому не советую там быть...

Водитель автобуса принял слова пассажира за шутку. Он хлопнул его по плечу и с улыбкой добавил:

─ Товарищ капитан, поймите меня правильно... Я три года назад в родном городе служил... Сейчас работаю...

Что-либо еще сказать больному, ему не удалось. Женщина поднесла к своим губам палец и с укором посмотрела на парня. Он намек ее понял и тут же взял пассажира под руку. Рокотов приподнялся и с облегчением вздохнул. В его ослабшем организме силы еще были. Он сделал несколько шагов по салону автобуса и решительно отвел руками тех, кто старательно ему помогал.

Минут через десять Андрей и Татьяна, так представилась Рокотову незнакомка, сидели в небольшом ресторане. Мужчина страшно был голоден, проголодалась и его помощница. Они очень быстро расправились с парой люликибаб на каждого и опустошили по бутылке "Боржоми". Питание благотворно подействовало на офицера. Он посвежел, в его глазах засветились радостные огоньки. Разговора между знакомыми не получилось. Для этого не было возможности. По бокам от них за столами сидело несколько прапорщиков, которые то кричали во все горло, обсуждая свои наболевшие проблемы, то устремляли свои взоры на капитана и блондинку. За столиком напротив также сидели подозрительные типы. Двое пожилых грузин активно жестикулировали своими руками друг перед другом, что Рокотову казалось, еще один миг и они сцепятся в смертельной схватке.

Офицер и блондинка через некоторое время вышли из ресторана и неспеша поднялись по лестнице, она вела в сторону привокзального перрона. К радости обеих, здесь никого не оказалось. И на этом безлюдном клочке земли у высокого мужчины и у женщины, которая была чуть-чуть ниже его ростом, откровенного разговора не получилось. Рокотов внимательно вглядывался в голубые глаза Татьяны и не мог понять причину ее внезапного молчания. Совсем недавно она сидела с ним за одним столиком и часто бросала в его сторону очень таинственный, но и одновременно веселый взгляд. Сейчас же, ее словно подменили. Попытка офицера рассмешить женщину провалилась. Его козырной анекдот о помощи тимуровцев престарелой бабке особого интереса у Татьяны не вызвал. Мало того. Ее лицо стало необычайно строгим, даже отрешенным, когда Рокотов вплотную подошел к блондинке, и слегка прижав ее к себе, тихо прошептал:

─ Таня, я чем-то тебя обидел? Или какие-то проблемы в твоей семье? Или ты устала от меня и от этой поездки?

Женщина слегка покачала головой и с явным нежеланием выдавила из себя:

─ Нет, Андрей, еще раз нет... Ничего меня не беспокоит...

Затем, как бы невзначай, положила свои руки на плечи офицера и с нескрываемой грустью в голосе продолжила:

─ Мой Андрей уже два месяца в длительной командировке...

Рокотов слегка отпрянул и моментально произнес:

─ Там, где стреляют... Или скоро будут стрелять...

Блондинка тяжело вздохнула и с некоторым раздражением прошептала:

─ Андрюха мой, перед отъездом сильно хорохорился... Все говорил, что он едет для поднятия интернационального духа и налаживания гражданской жизни...

Внезапно голос женщины прервался. Рокотов внимательно посмотрел в ее глаза. Даже очень тусклое освещение, которое исходило из небольшой лампочки с металлическим абажуром, висевшей на столбе, выдавало ее волнение. Он не сомневался, что вот-вот и Татьяна разрыдается. Он слегка отвел ее руки, которые все еще лежали на его плечах, и очень сильно прижал блондинку к себе. Прижал и тут же впился в ее губы. Скорее всего, она мужской страсти, хоть небольшой кусочек ласки от случайного попутчика ждала. Ее поцелуй был жадным и очень теплым. Они не заметили, как мимо них прошмыгнула ватага ребят. Лишь после того, как внизу у лестницы раздался свист, губы мужчины и женщины разомкнулись.

Первой пришла в себя женщина. Она слегка дрожавшими руками поправила на голове прическу и еле слышно проговорила:

─ Андрей, извините меня за детскую наивность... Я, конечно, не хотела этого... Прости меня, Андрюша...

Извинение красивой женщины, которое чем-то напоминало мольбу, у офицера вызвало смех. Он широко улыбнулся и спокойно произнес:

─ Таня, Танюшка... В этом мы с тобой нисколько не виноваты... Это наши сердца говорят...

Чмокнув блондинку в щечку, он в том же тоне продолжил:

─ Не только наши сердца, но и наши души...

Несколько не то духовное, не то земное объяснение военным произошедшего, который был симпатичен Татьяне Козловой, вызвало у нее радость. Она всплеснула руками, словно от чего-то очистилась, и опять стала поправлять прическу. Рокотов стоял напротив женщины и очень пристально ее рассматривал. Его сердце и душа ликовали. Он нисколько не сожалел, что хоть какие-то мгновения он был в объятиях стройной и одновременно очень нежной женщины. Он также не сомневался, что она являлась женой офицера. Ахалцихе, как и Вале, были закрытыми районами. Въезд только по специальным пропускам. Русские женщины в основе своей были женами военнослужащих.

Андрей взял Татьяну за руку и провел ее через вокзальный домик. Они вышли на центральную улицу. Вскоре оказались у Дома офицеров. Рокотову это место до боли в сердце было знакомым. Отсюда сорок дней назад началась его эпопея в психушку. Сейчас ему было не до тягостных воспоминаний. Он переживал за спутницу, которая за время мимолетного знакомства очень многое для него сделала. Стало холодать. Офицер снял с себя китель и накинул его на плечи женщины. Она не противилась этому. Затем он осторожно взял ее за талию и прошептал ей на ухо:

─ Танечка, я вижу тебе сейчас очень трудно... Однако надо держаться, такова жизнь у наших боевых подруг...

Сначала блондинка прореагировала на это с пониманием. Она утвердительно кивнула головой, затем неожиданно рванулась вперед. Пролетела, словно лань, несколько метров, остановилась. Развернулась, и увидев перед собою несколько оторопевшего мужчину, с иронией в голосе произнесла:

─ Ну, а что же нам, боевым подругам, остается делать? Только ждать... Ждала четыре года, когда окончил училище... Сейчас жду опять...

Сказать что-либо еще она была уже не в силах. Слезы все больше и больше ее душили. Рокотов обнял за плечи плачущую женщину и стал осыпать поцелуями ее лицо. Через некоторое время она успокоилась. Они вновь взялись за руки и направились к пятиэтажному дому, где жили офицерские семьи. Неподалеку от дома Козлова остановилась и очень решительно сказала:

─ Андрей, дальше меня не провожай... Не хочу, чтобы обо мне распускали языки... Да и Андрюху моего позорить не хочу...

Она слегка провела рукой по щеке бородача и еле слышно прошептала:

─ Ты и мой Андрей, чем-то друг на друга похожи, даже во многом...

Потом засмеялась, и состроив невинную рожицу, с гордостью в голосе произнесла:

─ Андрей, ты даже и не знаешь, что будет, когда мой суженый вернется из командировки... Не знаешь, я уверена на все сто процентов...

Рокотов улыбнулся и развел руками. Его недоуменное лицо только прибавило озорства блондинке. Она вплотную подошла к офицеру и резко выбросила вперед правую руку. Затем почти на полном серьезе его спросила:

─ Товарищ гвардии капитан, почему на моей руке нет обручального кольца?

Рокотов некоторое время находился в растерянности, словно мальчишка. Козлова широко улыбнулась, оскалив при этом белые зубы, и еле слышно провоковала:

─ Приказываю Вам, товарищ гвардии капитан, отвечать...

Бородатый мужчина не столько от нежного голоса женщины, а сколько от внезапно появившегося интереса, также шепотом ответил:

─ Товарищ майор, мне не велено это знать...

Татьяна весело прыскнула себе в кулак и почти по-детски произнесла:

─ Мой Андрейка сказал, что после его возвращения мы вновь поженимся, закатим пир на весь мир... Наши обручальные кольца лежат в серванте...

Прощание почти незнакомых людей было очень теплым. Они вновь обнялись и расцеловались. Офицер перед тем, как женщина скрылась из виду, очень громко прокричал:

─ Танюшка, держись... Веселой тебе и твоему мужу свадьбы... Будьте счастливы...

В его глазах были слезы. Он лично сам не поймал свою птицу-счастье. Он искренне желал удачи тем, кто намеревался поймать эту птицу в очередной раз...

Свой первый "цивильный" день Рокотов провел дома, в квартире. Провел по-особенному. До обеда спал. Затем в прямом смысле опустошил свой холодильник и бутылку водки. Два кренделька копченой колбасы и несколько пачек галет показались одиночке неземной пищей, не говоря уже о спиртном. В части он появился через два дня. Необходимо было подготовить некоторые бумаги для увольнения. Однополчан он, как и раньше, приветствовал, кое-кому жал руку. Пукаса и Моисеева он не заметил, словно их и не было. Внес он изменения и в свой распорядок жизни. Основное время сидел в своем кабинете, читал книги или бродил по городу. Из начальников, как больших и малых, никто ему замечаний не делал. Обитатели военного городка уже знали, что умница полка подчистую списан на гражданку. Дело оставалось за Московй. Когда придет приказ Министра обороны СССР об увольнении психа никто в дивизии не знал, не знал этого и сам Рокотов. Через неделю он в часть вообще дорогу забыл. Приходил один раз в месяц ─ получал денежное довольствие. Свое обмундирование, включая шинели, он подарил однополчанам или местным ребятишкам.

Ничегонеделание офицер, ведущий полугражданский образ жизни, нередко заполнял культпоходами. Во время одного из них он встретил Кристину, очаровательную женщину. С ней он познакомился в Доме офицеров, где демонстрировался цветной художественный фильм "Клеопатра". В зале, как ему казалось, собрались все офицерские семьи дивизии. Свободных мест не было. Посмотреть американский фильм о последней царице Египта, Рокотов мечтал давно. Кое-что из истории ему уже было известно. Умная и образованная Клеопатра была любовницей Юлия Цезаря, затем Марка Антония. Несколько позже стала его женой. После поражения в войне с Римом и вступления в Египет римской армии, она покончила жизнь самоубийством...

Симпатичный мужчина в костюме темно-корчневого цвета сидел в третьем ряду зрительного зала, возле прохода. Он не заметил, как возле него появилась молодая особа с короткой стрижкой. Она стояла возле стены и слегка переминалась с ноги на ногу. Появились первые титры фильма. Рокотов откинулся на спинку кресла и стал с наслаждением наблюдать за событиями, происходившими до нашей эры. Неожиданно что-то засвистело или затрещало. В зале вспыхнул свет. На сцену выбежал майор, начальник Дома офицеров. Он поднял обе руки кверху и стал извиняться за неожиданный порыв кинопленки. Часть зрителей встретила техническое происшествие жидкими аплодисментами, другие недовольно зашушукались. Рокотов невольно повернул голову в сторону и опешил. Его соседка все еще стояла, и неизвестно почему, тихо всхлипывала. Необычное поведение девушки обеспокоило гражданского. Он привстал, и показав рукой на свое кресло, очень тихо прошептал:

─ Извините, садитесь на мое место, пожалуйста...

Незнакомка неестественно улыбнулась, слегка покраснела и с волнением в голосе произнесла:

─ Нет, нет, я постою...

Сделав шаг назад, словно боялась незнакомого мужчину, тут же добавила:

─ Мне ничего не надо... Я постою, мне даже так лучше...

Рокотов решительно покинул кресло и так же решительно подошел к девушке. Затем осторожно взял ее под руку и усадил на свое место. Молодая особа в знак благодарности слегка помахала ему рукой. В этот же миг в зале погас свет. Найти свободное место бывшему психу удалось только через полчаса. Жена одного из офицеров, ссылаясь на недомогание, покинула зал.

Едва закончился фильм, Андрей сразу же ринулся к выходу. Затем встал возле развесистой ели, хотел увидеть однополчан. Он приехал в Ахалцихе несколько раньше их, приехал на попутной машине. Он не обманывал себя. Армейская жизнь, в которой он совсем недавно находил много положительного, все больше и больше уходила для него на второй план. Он почти без всякого интереса наблюдал за теми, кто садился в автобусы. Иногда сжимал зубы. Только вчера все эти люди, без исключения, были ему дороги и близки...

Полякова садилась в автобус последней. Она до боли напрягала глаза, хотела увидеть своего джентльмена и отблагодарить его не только за вежливое обращение, но и внимание к себе. Перед самой входной дверью она вновь посмотрела по сторонам и неожиданно для себя увидела высокого мужчину, стоявшего возле ели. Его лицо было едва видно при тусклом освещении небольшой электрической лампочки, висевшей на столбе. Кристина не колебалась, она сразу же направилась к гражданскому. Чем ближе она подходила, тем больше расцветала в обворожительной улыбке. Протянув мужчине руку, она прошептала:

─ Спасибо Вам... Мне было приятно не только сидеть в кресле и смотреть кино, но и также очень приятно с Вами познакомиться...

Тут же раздался сигнал клаксона. Парочка повернула головы в сторону источника звука. Водитель манил их к себе. Рокотов слегка прикоснулся рукой к плечу девушки, и заметив ее несколько испуганное выражение лица, уверенно произнес:

─ Вы, пожалуйста, не переживайте... Мы окажемся в Вале куда быстрее, чем они...

Полякова в ответ ничего не сказала. Она лишь с испугом смотрела то на отходивший автобус, то на высокого мужчину в заграничном костюме.

В эту ночь молодая вдова впервые после смерти мужа нарушила затворничество. Понравившийся ей мужчина, оказался не только джентльменом, но и неплохим хозяином. Она нисколько не сожалела, что приняла предложение посетить его квартиру. Деликатесов на столе не было, однако омлет, приготовленный мужскими руками, был отменным. В эту ночь молодые люди о многом переговорили. Излили души без остатка. Почему это так произошло, никто из них по-настоящему не понимал. Возможно, сказывалось шампанское. А может, причиной душевной исповеди была утрата дорогих для них людей.

Андрей Рокотов прекрасно знал старшего лейтенанта Полякова. Ротный был примером для подчиненных. В январе он уехал в отпуск, женился. Потом ждал свою молодую жену. К сожалению, не дождался. Погиб он совершенно случайно. Во время проверки караулов сел за руль машины ГАЗ-66, вместо внезапно заболевшего солдата. При подъеме в гору в военных врезался большегрузный автомобиль, его водитель был пьяный и ехал без света. Офицер и два солдата скончались на месте происшествия. Кристина приехала в часть через неделю, как отправили гроб с телом ее мужа в Россию. Жители военного городка сначала хранили молчание о погибшем офицере, не хотели сразу же наповал убивать девушку. Она ходила радостной, принимала активное участие в художественной самодеятельности полка. Жила она в однокомнатной квартире мужа, который находился в командировке. Разрубила гордиев узел председатель женсовета части Оксана Прошкина. Неожиданный удар судьбы молодая вдова переносила очень болезненно. Переносила в уединении, в квартире. Появлялась на людях очень редко.

Остаток ночи несчастные были во власти любви, любви страстной и неповторимой. Симпатичная девушка с короткой стрижкой каштановых волос знала, что погибшие не воскрешают. Знал и мужчина с небольшой прядкой седых волос на голове, что его первая любовь к нему уже никогда больше не возвратится.

Выписку из приказа об увольнении с действительной военной службы Рокотов получил в начале июля. Его бумаги были в единственном экземпляре и проходили под грифом "Секретно". Свидетельство о болезни ему не показали. Полковые службы рассчитали "психа" за два часа. Он сразу же заказал билет на самолет.

День отъезда для офицера запаса оказался очень тяжелым. Рано утром в его квартиру постучали. Он открыл дверь и увидел перед собою своих друзей: майора Хомуло и старшего лейтенанта Михайлова. Они поприветствовали хозяина и тут же почти наперебой стали его сватать. Первым начал Хомуло. Он сильно шлепнул рукой по плечу "дембеля" и сквозь зубы прошипел:

─ Ну ты и дурак, капитан... Тебя такая девка любит...

Рокотов слегка приподнял голову и сделал недоуменное выражение лица. Он никому не давал обещаний жениться... ─ Хомуло тем временем наседал:

─ Она же из-за тебя сохнет... Все в полку об этом знают...

Тотчас же подключился Михайлов. Врач агитировал несколько по-другому. Обняв друга, он слегка погладил рукой его густую шевелюру и загадочно произнес:

─ Умник, слушай меня внимательно... На Земле все женятся или выходят замуж... Так было и есть... По этой же причине происходит прирост населения...

Андрей все еще не понимал, что от него хотели офицеры. Михайлов вновь продолжил:

─ Вот ты, например, неписаный красавец. А почему живешь один? Почему? Скажи мне на милость?

Мужчина с бородой оставался в прежней позе. Медик, словно этого и ожидал. Он поднял указательный палец кверху и почти нараспев произнес:

─ Потому, что бывшая же-е-на-а тебя не любила...

Рокотов заскрежетал зубами. Его друг был прав. За годы супружества Алла никогда не проявляла инициативы ни в любви, ни в семейной жизни. Ее равнодушие Андрея часто бесило. Он все это терпел и переносил молча. Делал лишь потому, что сильно любил эту женщину. Любил больше своей жизни...

Рокотов слегка сжал кулаки, набычился, словно ему предстояло нести на плечах тяжелый мешок, и с недоумением выпалил:

─ Товарищи офицеры! Я все еще не пойму... Кто моя невеста? Это раз... И почему, мужчина, который состоит в законном браке, должен жениться?

В переговоры вступил Иван Хомуло. Он подошел к "жениху" и внимательно посмотрел ему в глаза. Затем очень серьезно произнес:

─ Андрей, не прикидывайся дураком... Ведь Кристина тебе нравится...

Заметив волнение на лице бородатого, он с уверенностью подытожил:

─ Если бы не нравилась ─ к себе домой не приглашал...

Полякова пришла к Рокотову вечером, за час до его отъезда. Никто из них не объяснялся друг другу в любви. Оба понимали, что для взаимопонимания необходимо время. Требовалось оно и для залечивания душевных ран. Прощание было печальным. Кристина, лицо которой было очень бледным, плакала навзрыд, словно теряла любимого человека навсегда. Еле сдерживал слезы и Андрей, хотя прощаться навсегда с хрупкой девушкой с короткой стрижкой он не хотел. В том, что она его по-настоящему любила, он убеждался с каждой минутой, с каждым ее движением. Прежде, чем выйти к ожидавшему его автомобилю, Рокотов предложил женщине присесть перед отъездом. Полякова слегка улыбнулась и присела рядом с ним на краешек солдатской табуретки. Все домашнее имущество офицер продал за бесценок. Торговаться он не умел, да и не было для этого времени. На прощание он подарил молодой вдове половину своего месячного денежного довольствия и свою единственную фотографию в гражданской одежде. Ни то, ни другое Полякова сначала не брала. Рокотов тотчас же ее успокоил. Крепко ее обняв и поцеловав в губы, он с улыбкой произнес:

─ Кристинка, деньги мы делим поровну потому, что мы есть единая семья... Эту же личность, ─ он показал пальцем на фото, ─ ты найдешь без проблем...

Он вытащил из внутреннего кармана пиджака авторучку и на обратной стороне фотографии написал адрес военного комиссариата, куда направили его личное дело. Полякова с слезами на глазах приняла подарки. Затем сильно встрепенулась, словно подбитая птица, и со страхом вскликнула:

─ Андрей, Андрей Петрович... А что я могу тебе подарить? У меня ведь ничего нет, кроме тебя...

Чистосердечное признание девушки в своих чувствах рассмешило мужчину. Он крепко прижал ее к себе и сказал:

─ Кристина, спасибо тебе за любовь, за все хорошее, что нас так близко связывало. И, пожалуйста, не переживай, у нас все будет...

Больше он ничего не сказал. Его уста были в плену поцелуя любящей его женщины.

В аэропорту города Тбилиси Рокотова провожали его друзья, Женя Михайлов и Иван Хомуло. В дипломате высокого бородатого мужчины с белой прядкой седых волос в густой темной шевелюре лежала медицинская книжка офицера, выписка из приказа об увольнении из ВС СССР и немного денег. Багажа у него не было...


Глава четвертая.

Удары, превратности судьбы


Прошло тридцать лет. За это время мир кардинально изменился. Ушел в небытие Советский Союз, исчезла и мировая система социализма. Не стало и партии коммунистов. Время, как одна из форм бесконечно развивающейся материи, не оставило без внимания жителей Земли, в том числе и героев романа. Они по-разному воспринимали жизнь, по-своему боролись за счастье. Были у них успехи, были и падения.

Рокотову Андрею Петровичу в какой-то мере судьба благоволила. Скорее всего, он сам действовал наперекор ей. После развала Советского Союза он оказался за границей, в ФРГ. Обустроился он в городе Штутгарте, столице земли Баден-Вюртемберг. Нередко бывал он и небольшом немецком городе Бернбург, где в молодые годы служил в Группе советских войск в Германии.

Пожить за бугром ─ было ли это случайностью или желанием, седовласый мужчина и до сих пор не понимал. Как и не понимал того, почему у него на чужбине не болела душа по своей родине. Ежели и болела, то боль проходила очень быстро. Одновременно он не кривил душой. Он всегда и везде был патриотом России, страны, в которой он родился и прожил почти полвека. Много общего с Россией имел и город, в котором он жил и работал. Об этом он узнал, когда познакомился с его историей. В городе на реке Некар жили многие царские сановники. Был здесь и В. И. Ленин...

Офицер в отставке нередко вспоминал и о тех, с кем он учился или приумножал боевую мощь Советской Армии. Не исчезли в его памяти и те, кто его насильно упрятал в психиатрическую больницу. Несмотря на почтенный возраст бывший псих о многом помнил и размышлял...

За день до тридцатилетнего юбилея в почтовом ящике Рокотова оказалось письмо, оно было толстым, без обратного адреса и без почтового штемпеля. Он с нескрываемым интересом вскрыл конверт и не поверил своим глазам. Автором семистраничного послания был Иван Хомуло, бывший однополчанин. От приятной неожиданности Рокотов улыбнулся и поднялся к себе в квартиру. Затем прилег на диван. Он всегда это делал, когда ему предстояло что-либо интересное прочитать или обдумать. Содержание письма его шокировало. Он прочитал его еще раз. Потом вскочил с дивана и, словно заведенный, стал ходить по комнате. Сначала ходил без каких-либо мыслей в голове. Затем немного успокоился, вновь прилег и закрыл глаза...

Он не сомневался, что его неопределенность в отношениях стало причиной самоубийства Поляковой. Молодая женщина по-настоящему полюбила симпатичного и умного капитана, с кем провела единственную ночь. После его отъезда она вновь лишила себя свободы. Ее заточение прервала жена майора Хомуло. Надежда Ивановна оказалась чуткой и порядочной женщиной. Приняла боль молодой вдовы как свою боль. Женщины нередко засиживались за чаем до позднего вечера или прогуливались по небольшому городку. Боль за погибшему мужу все дальше уходила из души и сердца Кристины. Одновременно она все больше тяготела к тому, кто ей подарил фотографию. Она каждый день подходила к почтовому ящику и тяжело вздыхала. Писем или телеграмм от любимого мужчины не было. Однако надежду получить от него какую-либо весточку она не теряла...

Незаметно подошла осень. Поляковой, несмотря на ее усилия, не удалось трудоустроиться, ни в части, ни в городе. Кое-кто из жен офицеров стал на нее коситься. Квартир для вновь прибывших или женатых не хватало. Кристина, бывшая детдомовская, все это видела и тяжело переживала. Нередко впадала в отчаяние, подумывала о самоубийстве. Неизвестно, чем все это бы закончилось, если к ней на помощь вновь не пришла семейная чета Хомуло. Надежда Ивановна предложила девушке пожить у своей матери. Она жила в собственном доме, неподалеку от Волги. Молодая вдова приняла предложение не только с огромной радостью, но и с большими надеждами. В России, как она думала, Андрея куда легче отыскать, чем живя в горах, которых она в последнее время сильно боялась.

Новый год Полякова впервые в жизни встретила по-человечески. Жила в отдельной комнате, работала воспитательницей в детском садике. На молодых парней, которые с жадностью поглядывали на стройную девушку с каштановыми волосами, не реагировала. Она ждала своего любимого мужчину. Несколько раз писала в Омск, по адресу который ей дал Рокотов. Ответа не было. Молчали и супруги Хомуло, они были в курсе, по кому у нее так сильно болело сердце и душа.

Произошедшее с Поляковой дальше, Рокотова сильно хватило за сердце. Весна в Поволжье оказалась капризной. Утром валил снег, к обеду уже таяло. Кристина возвращалась с работы поздно. Дорога основательно подмерзла. Неподалеку от проезжей части она поскользнулась, скорее всего, причиной этому были ее сапоги на высоком каблуке. Оступилась очень неудачно, нижние конечности оказались под колесами проезжавшего грузовика. Пролежала в больнице два месяца. Ноги спасти не удалось. Их ампутировали по колена. Вскоре несчастная оказалась в доме инвалидов.

И там у нее жизнь пошла наперекосяк. Заместитель главного врача, пожилой мужчина увлекся молодой женщиной-инвалидкой. Полякова из кабинета начальника выезжала на коляске со слезами на глазах и тут же падала на пол своей небольшой комнатушки. Рыдала до изнеможения. Кому-либо жаловаться боялась. Не хотела остаться без крыши над головой. Через год она забеременела, что для нее было полнейшей неожиданностью. На этот раз не прошло. От отчаяния несчастная покончила с собою. Выпрыгнула из окна пятого этажа прямо под колеса машины, которая привозила белье для инвалидов. Супруги Хомуло о несчастном случае узнали из письма Анны Петровны, матери Надежды Ивановны. На похоронах они не были, сильно грипповали. Приехали позже. Побывали на кладбище и в доме инвалидов. Одна из женщин передала Ивану небольшую фотографию...

Эту ночь Рокотов не спал, все думал. Нередко вставал с постели и выходил на балкон. Свежий воздух на какой-то миг приглушал его боль о внезапно ушедшей из жизни женщины. Иногда он кусал свои губы. Любящая его девушка протянула ему руку, а он ее оттолкнул. Отверг ее любовь, ее надежды...

О судьбе бывшей жены Андрей Петрович Рокотов узнал за пару недель до выезда в ФРГ, узнал совершенно случайно. Его то и дело мучил коренной зуб на нижней челюсти. Он обратился к врачу. После обследования ровесники разговорились. Через час они вместе плакали. У них было общее горе ─ смерть любимой женщины. Болотов и Сальникова учились на одном курсе медицинского института. Худенький юноша сразу же влюбился в стройную девушку с белыми волосами. Неравнодушна была и она к нему. Через год будущие зубопротезники разбежались в разные стороны. Причиной этому была Алла. Она во время сельскохозяйственных работ познакомилась с молодым парнем, курсантом из военного училища. После этого ее словно подменили. Со своим сокурсником она вообще не общалась, даже не смотрела в его сторону.

Иван же сильно переживал. Он плакал, когда видел улыбающуюся блондинку и молодого стройного парня в военной форме, который только что получил лейтенантские погоны. Прошло пять лет. Болотов за это время свою любимую девушку не видел, хотя очень многое о ней слышал. Она вместе с мужем уехала в ГДР, к месту его службы. Иван все это время холостяковал. Причины для этого были. Притом весомые. У него еще не погасла любовь к Алику, так он когда-то прозывал свою первую любовь. Небольшое селение Колмаково, куда его распределили после окончания института ему не нравилось. Да и женщин, подобных Сальниковой, он не находил. Мало того. Мизерная зарплата, не говоря уже о небольшой комнатушке, в которой врач жил, не радовали душу одиночки.

Наступил Международный женский день. Болотов в этот день к своим родителям не поехал. Хандрил, да и погода была холодная. Он сидел за письменным столом и читал книгу. Неожиданно в дверь позвонили и он увидел Аллу Сальникову...

Разлука не притупила чувство его любви к симпатичной девушке. Как она жила с офицером и почему она вернулась, он ее никогда не спрашивал. Мало того. Он делал все возможное и невозможное для ее счастья. Для общего блага они также делали многое. Около дюжины золотых колец и других безделушек Рокотова продала. На вырученные деньги они купили двухкомнатную квартиру в г. Новосибирске. Любительница золота оставила себе большой перстень с рубином. С ним она никогда не расставалась. С ним была дома и на работе. Беда в двери обеспеченных людей постучала неожиданно. Однажды Алла задержалась на работе. И за это поплатилась жизнью. Ее убили неподалеку от поликлиники. С нее сняли дорогую меховую шубу и золотой перстень...

Зубной врач, лысый мужчина рассказывал о трагической случае со слезами на глазах. Пелена тумана застилала и глаза пациента. Он никогда не думал, что только через четверь века он узнает правду о своей жене, которую любил больше жизни. Болотов через год познакомился с другой женщиной. Произошло это на совещании медицинских работников Сибири и Дальнего Востока. Вскоре он переехал в Омск, к супруге...

Андрей Рокотов довольно часто вспоминал и об Ольге Коркиной. С той памятной ночи, которую они провели в небольшой комнате в Тбилиси, прошли десятилетия. Он до сих пор ощущал на своих губах страстные поцелуи одинокой женщины, которая первой объяснилась в любви "психу". Во время тяжких размышлений, они были в молодые годы, были и уже в зрелом возрасте, Рокотов нередко себя казнил. Прожитое все больше и больше доказывало, что он совершил роковую ошибку. Симпатичная блондинка и никто иной могла стать ему опорой и помощницей в его нелегкой жизни. Седовласый мужчина нередко поднимал бокал вина за женщину своей молодости, о которой до сих пор ничего не знал.

Тяжело переживал бывший офицер Советской Армии и об однополчанах, которые сложили свои головы на земле Афганистана. Бакатин, его бывший командир батальона, они вместе служили в ГСВГ, один из первых оказался в сопредельном государстве. Погиб подполковник совершенно случайно. Подорвался на мине.

Просьбу помощника начальника политотдела мотострелковой дивизии по комсомольской работе, дислоцированной в Ахалцихе, капитана Сергея Половкина удовлетворили. Его направили в ДРА. Через три недели вместо него привезли пустой цинковый гроб. Тело погибшего до сих пор не найдено. Рокотов также узнал, что заместитель начальника политотдела дивизии майор Сафронов также был в Афганистане. Был недолго, всего три месяца. Затем его перевели в Киев. В "спасении" мужа активное участие приняла его супруга...

Андрей Рокотов взял себе за правило. Ежегодно, 25 декабря, в этот день передовые части Советской Армии пересекли государственную границу Афганистана, поднимать стопку русской водки за тех, кто погиб и тех, кто не щадя своего живота выполнял авантюру безмозглых политиков. Результатом десятилетней войны было: убитых ─ 13833 человека; раненых ─ 54000 чел., больных - 416000 человек. Официальные данные он брал под сомнение. Он никогда не верил ни партиям, ни правителям. Об одном он сожалел, что в те далекие годы ему не хватило мужества остановить бессмысленное кровопролитие.

Он до сих пор оставался верен своему кредо. Советская Армия никогда не была армией для народа. Она была отражением тех негативов, которые происходили внутри комунистической партии. Коррупция была раковой опухолью многомиллионного военного организма. Подавляющее большинство детей партийно-советской и военной элиты, как правило, занимали высшие посты. В основе все шло по наследству. В войсках давно бытовала шутка "Сын генерала должет стать генералом, а сын крестьянина может стать майором".

Капитан Рокотов за усердие по службе от армии получил свидетельство о болезни, волчий билет ─ документ с отметкой об его политической неблагонадежности. Светила медицины в военной форме признали его негодным к военной службе в мирное время, ограниченно годным второй степени в военное время. Лишь несколько позже он понял, что означал его диагноз ─ затянувшееся нервотическое состояние у эмоционально-лабильной личности.

Благодаря этому диагнозу он все годы был не у дел. Не имел хорошей работы, не нашел он себе и подругу жизни. Женщины, едва узнав об "особенностях" мужчины, тут же убегали. Мало того. Некоторые из них грозились об этом заявить в милицию или в более серьезные органы. Неудачника утешало лишь одно. В "фабриках безумия" был не он один. За время существования СССР жертвами использования психиатрии в политических целях стали порядка двух миллионов человек.


Владимир Великий. Человек без маски. (Дневник советского шизофреника). - Днепропетровск: ИМА-пресс. - 2011. - 394 с. (ISBN 978-966-331-443-3). Книга вышла в свет в ноябре 2011 года.


После издания автор сделал значительные изменения и дополнения, при этом сохранив основное содержание книги. Роман в современной (представленной) редакции не издавался.