# Из Овидия. Метаморфозы. Книга четвёртая

Андрей Витальевич Велигжанин

Пирам и Фисба, Левкотоя, Клития, Герм-Афродит, Салмакида, дочери Миния, Адамант, Ино и Меликерт, подруги Ино, Кадм и Гармония, Персей

КНИГА ПЕРВАЯ


КНИГА ВТОРАЯ


КНИГА ТРЕТЬЯ


КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ.


Но Алкито́я не следует таинствам Вакха.


Сыном Юпитера Вакха она не считает.


Даже сообщниц нашла в заблуждениях общих.


Те полагали за истину мненье её.


Праздновать жрец приказал. Госпожам и служанкам.


В руки взять ти́рсы, обвитые нежной листвою.


Шкурами тело покрыть. Нарядиться венками...


...Ибо велик оскорблённого отрока гнев.


...Матери и молодицы покорны призыву.


Пряжу они отложили. И ткать перестали.


Ладан несут. Восхваляют Юпитера сына.


Вечную юность, пришедшую в солнечный мир!


Много имён называли прекрасного бога.


Он — и отец-виноградарь, лозы зачинатель,


Он — и весёлый даритель вина молодого,


Ли́бер и Бро́мий, Никте́лий, Лене́й и Иа́кх.


Он — покоритель Востока, священного Ганга.


Двух святотатцев разящий, Лику́рга с Пенфе́ем.


Он — победитель коварных тирренских злодеев.


Диких пантер усмиритель, чудовищных львов.


Кли́ки звучали. И ду́дки. И множество бу́бнов.


«Ми́рен и кро́ток яви́сь!» — призывали вакханки.


Юноши с ними. И пьяные старцы старались...


...Лишь Алкито́я с подругами — ткут и прядут.


Заняты делом. Рабынь принуждают к работе.


Ловко иголкой выводят. Одна начинает:


«Пусть развлекают себя ложным праздником люди.


Мы, как велела Минерва, трудом дорожим.


Поочерёдно давайте душевной беседой


Будем незанятый слух услаждать, облегчая


Дело полезное рук. Монотонное время


Нам не покажется скучным». Вот первой рассказ:


«Жили когда-то соседями Пи́рам и Фи́сба.


В городе древнем. Восточном. Кирпичной стеною


Семирами́да его защитила надёжно...


...Юности время пришло. Полюбили они.


Свадьбу играть бы, но против родители были.


Хоть не могли уничтожить взаимные чувства.


Тайно встречались влюблённые. В общем заборе,


В каменной кладке — нашли незаметную щель.


Тихо шептались по разные стороны щелки.


Жадно ловили дыхание уст, говорящих:


«Невыносимая стенка! влюблённым мешаешь


Соединиться — в порыве горячей любви!»


Город решили покинуть условленной ночью.


Мимо дозорных отважно хотели пробраться.


Встретиться в месте пустынном, под деревом видным,


Рядом с могилою Ни́на, героя-царя.


Первою Фисба пришла к одинокой могиле.


Дышит надеждой свиданья, преддверием встречи.


Вдруг появляется львица с кровавою мордой:


После охоты удачной спешила к ручью.


Ночь была лунной, поэтому издали львицу


Фи́сба заметила. И — убежала в пещеру.


Но на беду уронила платок тонкотканный.


В спешке забыла узорный, приметный платок.


Скоро, напившись, обратно отправилась львица.


Видит платок. Почему-то он ей не по нраву.


Хищница с ним поиграла короткое время.


Вымазав кровью его, возвратилась к себе.


Пи́рам пришёл к шелкови́це. И что же увидел?


Чей-то платок на земле... Поднимает. О, боги!


Свежая кровь! Он разорван!! Звериною лапой!!!


Всюду — следы от жестокой борьбы. Как же так?!


«Милая Фи́сба моя! Ты погибла, бедняжка.


Дикие звери тебя растерзали, голубка.


В про́клятом месте себе мы назначили встречу!


Раньше тебя не пришёл я сюда почему?!»


«Я виноват в твоей смерти, ужасной и быстрой.


Что мне теперь этот мир?» Вынимает железо,


В сердце вонзает себе. Струйка крови забила,


Белые прежде плоды в красный цвет изменив.


Фи́сба вернулась. Цвет ягод её удивляет.


Белыми были они. Почему изменились?


Вдруг отступила, фонтан обнаружив кровавый:


Раненый Пи́рам под ту́товым древом лежал.


Ватные ноги не держат. На землю упала.


Слёзы ручьём. Обнимает любимого тело.


«Пи́рам, откликнись!» — Открыл он глаза напоследок.


Фи́сбу увидел. И с радостным вздохом затих.


Горько рыдала над телом. Все мысли смешались.


Видит кровавый платок. Прояснилось сознанье.


Смерти причину узнала. И сразу сказала:


«Не уступлю, мой любимый, тебя никому».


«Вместе вела нас любовь. Мы мечтали с тобою


Вместе прожить эту жизнь. В неразлучном единстве.


Пусть так и будет! Запомните, ягоды древа,


Нашу кончину. Родным расскажите о ней».


Меч подняла. Умертвила себя... Шелкови́ца,


Как созревают плоды, вспоминает влюблённых.


Ягоды чёрные у шелкови́цы отныне.


Дерево помнит об юных влюблённых. Скорбит.


Просьбу последнюю Фисбы уважили боги.


И довели до родных обстоятельства смерти.


Общим костром обложили несчастную пару.


В урне одной схоронили останки детей».


Смолкла рассказчица. Шили в тяжёлом молчанье.


Но наконец начала говорить Левконо́я:


«Я расскажу о любви лучезарного Солнца.


Было, сестрицы, и Солнце в плену у любви».


«Солнечный бог раз увидел, как Марс и Венера


В страсти любовной слились. Удручённый немало,


Игрища их показал он Вулкану позднее.


Очень смутился Вулкан, даже духом упал.


В этот же день незаметные медные сети


Выковал мастер Вулкан, тоньше тоненькой нити.


И натянул их над балкой любовного ложа,


Дабы жену уличить в преступленье её.


Так и случилось. Пришли с обоюдным желаньем.


Ложе задвигалось. Сетка упала. Попались!


Двери Вулкан распахнул. И богов созывает.


И олимпийцы пришли. И смеялись сему».


«Долго потом потешались над шуткою этой.


Долго Венера ответить хотела... И что же?


Фебу она отомстила. Желанье внушила


К юной красавице. То Левкотоя была.


Дочь Эврино́мы затмила и мать красотою,


Что говорить о других. На неё только смотрит


Феб от утра и до ночи. И день удлиняет:


Раньше восходит, поздней погружается в мрак.


Уж позабыл и Климе́ну, и Ро́ду, и прочих.


Только одна пред глазами, о ней только мысли...


...О́рхам, отец Левкото́и, был царского рода.


Бе́ла считался потомком в колене седьмом...


...Ночью однажды, когда на лугах гесперийских


Фебовы кони амброзией силы крепили,


В спальню к своей Левкото́е вошёл их хозяин,


Образ приняв Эврино́мы. А там при огне


Тонкую пряжу вела, веретёнце крутила


Та, кто похитила мысли горячего Феба.


С нею — двенадцать служанок. И этим служанкам


Лже-Эврино́ма уйти приказала. Ушли.


Только ушли, — и немедленно Феб изменился.


Принял свой истинный вид, о любви ей поведал.


Страшно её напугал необузданной страстью.


И уступила напору, конечно, она.


После? завистница Кли́тия в дело вмешалась.


Кли́тия давним желанием к Фебу стремилась.


И, обижаясь, что Феб предпочёл Левкото́ю,


Кли́тия всем разнесла о порочности той.


Грозен отец Левкото́и и немилосерден.


Немилосердно-жесток: в землю дочь зарывает.


Хоть говорила она, что её взяли силой,


Неумолимый отец дочь свою закопал.


В землю зарыл глубоко, холм насыпал песчаный.


Феб сделал выход в земле. Он хотел, чтобы нимфа


Выйти cмогла. Но, увы, припечатана грузом,


Го́лову не поднимала. Куда там идти...


Феб ничего в своей жизни не видел печальней


(Кроме огней Фаэтона в далёкое время).


Он попытался вернуть теплоту. Бесполезно.


Так и угасла его Левкотоя в земле.


Всё-таки Феб окропил благовонным нектаром


Место печальной могилы, последнее средство.


И произнёс: «ты достигнешь небесного царства!»


...Благоуханный росток показался из недр.


Больше на Кли́тию Феб не смотрел. И тоскою


Сердце наполнилось той. И она угасала.


И девять дней без питья и без пищи сидела.


Ночью и днём. В одном месте на голой земле.


Горько смотрела на небо. На лик Аполлона.


Как проезжает по небу в своей колеснице.


И превратилась в цветок, на фиалку похожий.


Ноги к земле приросли. К Солнцу льнут лепестки».


Смолкла рассказчица. Шили в тяжёлом молчанье.


Думали, всё ли доступно могучему богу.


Ждали, когда Алкито́я историей новой


Сердце порадует. Заговорила она:


«Не о любви пастуха расскажу вам, сестрицы,


Да́фниса с И́ды. Она вам, бесспорно, известна.


Нимфа ревнивая в камень его превратила.


В этом почти никакой необычности нет.


Не расскажу и о Си́тоне, бывшем мужчиной,


Бывшим и женщиной, что для природы нелепо.


Да и куре́ты, Крото́н со Смила́кой, не будут


Вас занимать в этой притче. Она о других.


Есть знаменитый источник, струя Салмакиды.


Славу дурную имеет. Никто не рискует


В воды его погружаться. Они расслабляют.


А почему это так, вам сейчас расскажу.


Был у Меркурия мальчик, Венерой рождённый.


И на отца был похож, и на мать в полной мере.


Вскормлен наядами в древних пещерах на Иде.


В имени — мать и отец узнавали себя.


Было пятнадцать подростку, когда неизвестность


Стала его увлекать, опьяняя сознанье.


Горы оставил родимые. И по дорогам


Принялся странствовать, радуясь новым местам.


В грады ликийские он заходил и к соседям.


Озеро там обнаружил с прозрачной водою.


Не поросли берега камышом и осокой.


Свежей травой украшались его берега.


В озере нимфа жила. Дружелюбного нрава.


Лук никогда не сгибала. Хотя её сёстры


Звали порой на охоту: «Возьми, Салмаки́да,


Дрот или стрелы. Привычный уклад измени».


Но не желала меняться, охотиться нимфа.


То — собирала цветы, на траве отдыхала,


То — приводила в порядок волшебные пряди,


То — погружалась в родник, обливалась водой.


...Нимфа увидела странника. Сразу влюбилась.


Будто огнём воспылала, неведомым прежде.


И — подошла, улыбнулась и заговорила.


Но перед тем — убедилась в своей красоте.


«Юноша дивный, прекраснейший и лучезарный.


Ты из богов? Или, может быть, сам Купидон ты?


Если ты смертный — родителям счастье приносишь.


Счастливы братья и сёстры, родные твои.


Как же невесте твоей повезло быть с тобою!


Как я завидую ей! Умоляю, прекрасный,


Сердце своё подари мне. Коль узами связан,


Тайно встречаться начнём. Будет нам хорошо!»


Мальчик смутился. Поскольку до этой минуты


Он и не знал про любовь. Но, заметив смущенье,


Глаз от лица не могла отвести Салмаки́да.


Только усилилось странное чувство её.


«Стой! — отвечал путешественник, — или уйду я».


Та испугалась. И спряталась. И наблюдала.


Как приготовился странник, одежды оставив,


В воду войти... Тут совсем задрожала она.


Больше не в силах терпеть. Удержать своё чувство.


Жаждет объятий. И к юноше страстно стремится.


И обнажается. И погружается в воды.


Быстро плывёт. Обвивает его, как змея.


Герм-Афродит упирался. Она говорила:


«Не убежишь от меня! Будем вместе отныне.


Сделайте так, всемогущие боги Олимпа!


Чтобы вовек не расстался со мной он, я — с ним».


Боги услышали просьбу. Исполнили просьбу.


Соединили тела. Всё у них стало общим.


Стало единым лицо. И единым — сознанье.


Больше не два существа. А одно существо.


Герм-Афродит произнёс: «O, Венера, Меркурий!


Мать и отец, чьи ношу имена в равной мере!


Вас попрошу: пусть любой, погружаясь в источник,


Вмиг забывает стремленья природы своей».


Тронуты мать и отец. Исполняют желанье.


В озеро чуть надлежащего зелья плеснули...


...И с той поры, если муж погружается в воды,


Полу-мужчиной становится, полу-женой».


...Смолкла рассказчица. Сумерек время настало:


День завершился, а ночь — задержалась в дороге.


Вдруг — зашумело кругом. Вдруг — послышались звуки.


Миррой пахну́ло, шафраном. И всё — затряслось.


Ткани, одежды зелёными стали. Листвою


Стены покрылись, нарядной лозой виноградной.


Пламенем дом осветился, сияньем багряным.


Дикие рыки зверей сотрясали углы.


Сёстры бежали. Укрыться пытались, но — тщетно.


Крылья связали им руки... Летают ночами...


Света боятся отныне. Общаются свистом.


Держатся на чердаках. И от страха дрожат.


Весть о могуществе Вакха теперь утвердилась


В каждом селении, в каждом убогом домишке...


...А между тем лишь Ино́ не узнала несчастий,


Дочерям Кадма доставшимся... Но время шло...


...Взор обратила Юнона на гордую деву.


И рассуждала о странности собственной доли:


«Мог же ублюдок явить, показать свою силу?


А почему только слёзы назначены мне?


Власть моя в чём? В вечном горе? В печали? В несчастье?


Кто-то себя забавляет лозой виноградной,


Кто-то врагов превращает в дельфинов упругих.


И лишь Юнона мириться с безумством должна!


Сколько в безумии мощи, неведомой силы


Всем показала кровавая гибель Пенфея.


Так поучись у врагов, дорогая Юнона,


Как надлежит расправляться с возникшей бедой!»


...Есть потайная тропинка, заросшая тисом.


К адским жилищам ведёт по немому безлюдью.


Медленный Стикс испаряет туман вдоль тропинки.


Новые тени спускаются вниз без конца.


Дикая местность. Зима. Безысходность. Молчанье.


Где-то свирепый чертог непреклонного Дита.


Тысяча входов ведёт во вместительный город.


Тысячи призраков в город суровый идут.


Город не может наполниться. Сколько ни входят,


Так же он пуст. И уныл. Хоть и бродят повсюду


Серые тени. Без цели, без сна, без занятий.


Не замечая вокруг ни других, ни себя.


Гневом наполнена, в город спустилась Юнона.


Цербер трёхглавый к ней вытянул страшные пасти.


Трижды оскалился... Сёстры у входа сидели.


И выбирали гадюк из волос гребешком.


Встали богини немедленно, только узнали


Между тенями Юнону. Она объяснила,


Что привело её к месту зловещих страданий,


Ибо там множество душ терпят боль вечных мук.


Ти́тий там мучился, жажда томила Танта́ла.


Камень Сизи́ф поднимал на огромную гору.


Там Иксио́н от себя убегал и вращался.


Сотни преступников вечную казнь там нашли.


Зло посмотрела Юнона на муку Сизи́фа:


«А почему терпит му́ку один лишь из братьев?


И почему Атама́нт наслаждается жизнью?


Разве не он презирал меня вместе с женой?»


Сёстрам Юнона желанье своё объявила,


Чтобы разрушился дом ненавистного Ка́дма.


Чтоб Атама́нта постигла ужасная кара.


Чтобы лишился дворца за презренье своё.


Произнесла Тисифо́на, ответив Юно́не:


«Можешь считать всё, что просишь, — уже совершённым.


Нету нужды в околичностях долгих, богиня.


Мир наш ужасный оставь, возвращайся к себе».


И со спокойной душою вернулась на небо,


Чистой росою умылась Юнона-богиня.


А Тисифо́на в плаще окровавленном, красном


Вышла из дому, к дворцу Атама́нта идя.


Факел кровавый в руке. С ней — Безумие, Ужас.


Также — Рыдание, Страх. Вот они — у порога.


Встали, стоят... В это время Ино́ с Атама́нтом


Намеревались по саду немного пройтись.


Двери раскрылись... Эри́ния зло прошипела.


Вскинула волосы, змей потревожила гадких.


Двух из волос подхватила, метнула в супругов.


К сердцу направились гады, безумство неся.


Мрачные помыслы вместе они возбуждают,


К тяжким порокам влекут: к исступлению, к гневу.


Тянут к убийству, к насилию, к чёрному делу.


К дикой свирепости, к страшной болезни ума.


...Ночью, проснувшись, вскричал Адама́нт: «львица! львица!


Слуги, сюда! загоняйте её! шевелитесь!»


И прибежал, как за зверем, в покои супруги.


Сына Леа́рха схватил. И о камень разбил.


Мать заметалась. Спасти Мелике́рта желая,


С ним на руках припустила, крича: «Вакх, эвоэ!»


Захохотала Юно́на при имени Ва́кха:


«Пусть твой питомец поможет тебе! убегай!»


Но побережье морском есть утёс высоченный.


Скалы вперёд выступают над заводью пенной.


И с высоты вознесённого к небу утёса


Бросилась в море с младенцем Ино́, страх забыв.


Вспенились грозные волны. Венера за внучку


Молит Нептуна: «Спаси моих близких, владыка,


Если любезна я морю, и вышла из пены,


В имени греческом звук сохраняю морской!»


Просьбу Венеры уважил морской повелитель.


Мать и младенца бессмертными сделал богами.


Стал Мелике́рт — Палемо́ном, Ино́ — Левкоте́ей.


Волей Нептуна они всемогущи теперь...


...К краю утёса подруги Ино́ подбежали.


Видели, как она спрыгнула с края утёса.


Думали, что неизбежая смерть наступила.


Плакали, рвали одежды, Юнону хуля.


Нету в Юноне привычки сносить оскорбленья.


«В памятник вас превращу!» — обещает. И тут же


Окаменели они. Вот одна захотела


Кинуться в воды. Однако, уже не могла.


Птицами стали иные. Поныне над морем


Носятся, стонут, кричат, на утёсы садятся...


...К Кадму вернёмся. Не знал он, что стали богами


Дочерь и внук. И оплакивал их. И страдал.


Город оставил. И вместе с женой удалился.


В край иллирийский пришёл после долгих блужданий.


Там они как-то сидели, старик и старуха.


И вспоминали всё то, что случилось у них.


«Уж не святого ли змея убил я когда-то?


Кадм сокрушался, — Коль мстят мне великие боги?


Вытянусь змеем. Быть может, постигну науку?


Может, пойму, почему мне страдать суждено?»


Только промолвил. И чувствует: кожа твердеет.


И чешуёй обрастает. Сужаются ноги.


Хвост появляется. Плоть почернела. Остались


Руки одни. Он хотел их к жене протянуть.


Он напоследок хотел объясниться с любимой,


Нежно обнять, приласкать. Пока змеем не стал он.


Но не успел. Человеческий облик потерян.


Свист из груди вырывается. Слов больше нет.


Плачет Гармония. Слуги, их спутники, — в страхе.


Плачет жена, превращению Кадма не рада.


«Сделайте, боги, меня молчаливой змеёю».


И — поползли они двое. В дубравы тайник.


Помня себя, человека они не тревожат.


Не досаждают. Нашли утешенье во внуке,


В Вакхе божественном. В Индии, в храмах великих


Змей почитали, чему посодействовал Вакх.


Но не везде почитали. Не все почитали.


Горько раскаялся после надменный Акризий,


Не признававший за сына Юпитера Вакха.


Он говорил: и Персей Громовержцу не сын.


На небесах был один. А другой в это время


Ласковый воздух шумящими крыльями резал.


Он возвращался со шкурой, где змеи лежали.


Где голова ядовитой Горгоны была.


Кровь из мешка просочилась над Ливией знойной.


Новые змеи в пустыне от крови родились.


Эта земля и теперь из-за змей разнородных


Очень опасна. И нет в ней покоя нигде.


...Разным ветрам повинуясь, как тучка носился.


То до эфирных высот добирался, то книзу


Падал по прихоти странной крылатых сандалей.


Круг облетел он вселенной. Три раза причём.


При завершении дня во краю гесперийском


Он опустился. В Атлантовом царстве далёком.


Отдыха ищет, пока колесницу дневную


В путь не отправила новый царица Заря.


Здесь жил Атлант, всех людей превзошедший размером.


Был он властителем там, где приют находили


Фебовы кони, уставшие после дороги.


Мирно паслись там стада, не мешая другим.


Сразу к Атланту Персей обратил своё слово:


«Гостеприимный хозяин, дай отдых Персею,


Сыну Юпитера, — мужу, нашедшему славу.


Не из последних мой подвиг на этой земле».


Вспомнил Атлант предсказанье парнасской Фемиды:


«Будет ограблено золото яблони древней,


Сын Громовержца возьмёт себе лучшие части».


В сад свой Атлант никого не пускал с той поры.


Сад свой Атлант окружил превеликой стеною.


Сторож-дракон неусыпно следил за порядком.


«Прочь! — отвечает Персею Атлант, — не позволю


В землях моих оставаться. Прощай! Уходи!»


И, вслед за этим, он стал выпроваживать гостя.


Двинулся, намереваясь воздействовать силой.


Кто же с могучим Атлантом сравнится по силе?


Молвил Персей: «Если так, вот подарок тебе!»


Вынул из шкуры лицо ядовитой Медузы.


Сам отвернулся. Атлант в тот же миг превратился


В страшную гору вершиной до самого неба.


...Ныне опорой созвездиям служит Атлант.


Снова Персей надевает крылатую обувь.


Снова летит, оставляя народы и земли.


Видит страну эфиопов... Аммон Андромеду


Там истязает за матери длинный язык.


Тяжко страдала ни в чём не повинная дева.


Цепью прикована к скалам, как жертва дракону.


Если б ни горькие слёзы и кудри живые,


Мраморной деву назвал бы отважный Персей.


Чуть удивлённый, забыл о крылатых сандалях.


Сердце трепещет: «Цепей не таких ты достойна,


А золотых, что влюблённые дарят друг другу.


Имя открой мне? скажи, почему ты в цепях?»


Девушка не отвечала: с мужчиной не смеет


Заговорить. И лицо бы закрыла руками,


Если б не цепи! Персей был настойчив в распросах.


Всё Андромеда тогда рассказала ему.


Воды вокруг зашумели. Вдруг зверь показался.


Вскрикнула дева... Несчастная мать и родитель


Рядом стояли, покорные воле дракона:


Слёзы, не помощь, они принести лишь могли.


И говорил им Персей: «Если дочь отдадите


Мне, как жену, обещаю с драконом сразится».


Те согласились. А кто б возражал из разумных?


Даже сулили и царство в приданое дать.


Будто корабль, бороздящий огромное море,


Зверь приближался к утёсу с прикованной девой.


Сблизился так, что метатель, знакомый с пращою,


Метким свинцом бы легко мог его поразить.


Тут же Персей, от земли оттолкнувшись ногами,


Ввысь полетел, к облакам, тень на море бросая.


И на неё, обезумев в бессмысленной злобе,


Кинулся зверь, словно тень угрожала ему.


Только подставил он солнцу косматую спину,


Сзади Персей ухватился и ловкой рукою


Полностью меч погрузил в правый бок супостата,


Больно его уязвив. Что тогда началось!


Зверь то в волну погружался, то в небо взвивался.


Но не сумел от Персея избавится, ибо


Цепко держался герой. Даже новые раны


Он наносить умудрялся. Ещё и ещё.


Зверь ослабел. Кровь струилась обильным потоком.


Виден утёс, из воды показавший вершину.


И, ухватившись рукою за каменный выступ,


Пару смертельных ударов наносит Персей.


Всё! Он повержен. Ликуют Кефей и супруга.


Освобождают красавицу. А избавитель,


Руки омыв, положил свой трофей змееносный


На берегу. Обложил его разной листвой.


Там, где сквозь листья медузова кровь просочилась,


Камни возникли. И ладно. Персей благодарный


Жертву богам преподносит. Устроил из дёрна


Три алтаря. Заколол трёх животных. И сжёг.


Левый алтарь — для Меркурия, правый — Минерве.


Средний — Юпитеру, как наивысшему богу.


И — сочетались союзом Персей с Андромедой,


Свадьбой весёлой закончилось дело у них.


Музыка, песни звучали. Нарядные гости


Пели обильному Вакху счастливые гимны.


И захотелось гостям интересным рассказом


Сердце потешить. Спросили Персея тогда:


«Нам расскажи, о храбрейший, каким же приёмом


Голову ты отрубил ядовитой Горгоне?»


И в тишине, воцарившейся в свадебном зале,


Голос Персея, неспешный и твёрдый, звучал.


«Есть под холодным Атлантом ужасное место.


Всюду высокие скалы, а в узком проходе


Дочери Форка сидят и проход охраняют.


Глаз на троих у них общий. Я им завладел.


К дому Горгон подступил. Там везде на равнине


Люди и звери стоят, превращённые в камни.


Им довелось испытать взгляд проклятой Медузы.


Стали они неподвижными с этой поры».


«В медном щите отраженье Медузы увидел.


Как-то заснула она, вместе с ней и гадюки.


Голову ей отхватил. А от крови пролитой


С братом своим Хрисао́ром родился Пега́с».


«Долго летал после этого. Сотни созвездий


Видел в пути. И моря. Незнакомые земли.


Сотни опасностей путника там ожидают».


Вдруг замолчал. И какой-то вельможа спросил:


«А почему у одной только волосы-змеи?»


И поделился Персей тем, что знал, с вопрошавшим:


«Раньше Медуза была упованием многих.


Очень красивою девой, мечтой женихов».


«Больше всего её волосы всех поражали.


Знал я людей, говоривших, что видели сами


Мягкие пряди её, перелив шелковистый.


Но, говорят, царь Нептун надругался над ней.


В храме Минервы то было. С тех пор под эгидой


Лик свой скрывает Юпитера дочь. А Горгону


Тяжко она наказала... И носит богиня


Змей на груди у себя, чтоб врагов устрашать».


КОНЕЦ ЧЕТВЁРТОЙ КНИГИ.


КНИГА ПЯТАЯ