# Варенье из волшебных персиков, запрещенное к провозу

Александерас Ув

Фантастический постреализм.

- Цель визита? — с неподдельным интересом спросила девушка, когда Генрих поравнялся с ней.

Генрих почему-то ждал ее вопроса. Ему даже подумалось, что она обратила на него внимание, еще когда он только встал в очередь на паспортный контроль. Конечно же, это вздор. Девушка – синтезированная в воздухе голограмма, имитация, за которым скрыты блоки искусственного интеллекта. Горячие блоки, стоящие в лишенном свете зале где-то глубоко под землей. Если что и смотрят на него, так это сотни камер, понатыканных тут и там.

Изображение девушки еле уловимо мерцало, а отдельные части даже чуть смазывались – когда девушка двигалась. Милая, с нереально красивым полудетским лицом, одетая в пышный бело-черный костюм мейды. Словно сошедшая со страниц толстого журнала с мангой, каких полно в здешних киосках и автоматах за пятьдесят иен.

- Я хотел любоваться цветущей вишней и пытаться понять, способен ли я выдавить из себя что-нибудь, похожее на стих. Но, к сожаление, время цветения уже прошло. Тогда я решил повторить путь Хиросиге и побывать в местах его знаменитых гравюр «Пятьдесят три станции Токайдо».

- На велосипеде, - уточнила девушка, радостно улыбаясь.

Вот, подумал Генрих, дело в велосипеде. Большая объемная коробка привлекла внимание искусственного интеллекта, мою персону выудили среди сотен и тысяч пассажиров, беспрепятственно проходящих границу, и одарили особым вниманием.

- Я подумал, что путешествие на велосипеде будет даже немного соответствовать тому времени. А вообще...

Генрих задумался.

Девушка смотрела приязненно, доверчиво и даже восхищенно. Чтобы не оставалось сомнений, что она находится здесь исключительно ради Генриха, и только его.

- Я путешествую в поисках себя, - сообщил Генрих.

- Понимаю, - восторженно отозвалась девушка, - Путь к себе подобен пути улитки, решившей подняться на гору.

- Вот как? - Генрих оторопел. Таких слов от висящей в воздухе голограммы он никак не ожидал.

Девушка как будто заметила его реакцию и среагировала – чуть сдвинулась к нему, заговорщически подмигнула одним глазом и понизив голос - эти слова предназначались только ему, - добавила:

- А вы, Генрих Вайс, знаете, что сделала улитка, достигнув вершины Фудзисан?

- Нет, - машинально ответил Генрих.

- А ведь это самый главный вопрос!

Девушка важно кивнула, поклонилась и показала жестом, что он может двигаться дальше.


Разноцветные полосы с цифрами и надписями на сером бетонном полу влюбили в себя с первого взгляда. Запутанный международный аэропорт Наруто стал понятным, логичным и даже комфортным.

Нужная полоса довела Генриха до зоны выдачи крупногабаритного багажа. Его велосипед уже ждал на транспортной ленте. Длинное и узкое картонное коробище, обмотанное толстой пленкой для упаковки.

Генрих самолично упаковывал байк и пленки не жалел. К тому же, объемная пупырчатая пленка пахла нежным цитрусовым ароматом. Возможно, компания, производящая пленку, выпускала серии с разными запахами. И код аромата указывался где-то среди кодов и дат. Не исключено, что запах мог обозначать какую-нибудь важную особенность. Скажем, упаковывать только то, что не похоже на апельсины и не оранжевого цвета. Или же запах менялся по истечении определенного времени, сообщая, что товар нужно распаковать. А еще мог существовать вариант, что производитель был тонко чувствующей натурой и считал, что красота мира и, в частности, конкретно упаковки не может быть полной без того, чтобы пахнуть фруктами.

Слои, мягко шелестя, опадали на пол. Генрих извлек тонкие, густой черноты колеса. Поверхность дисков тут же среагировала на свет и стала бледнеть, становясь зеркальной. За колесами последовала почти невесомая рама. Развернуть ее, выдвинуть крепления колес, защелкнуть запорные замки и прикрепить колеса заняло не больше пяти минут.

Тот, кто придумал такую конструкцию, не иначе был посвящен в тайные знания мастеров Иназумы, которые без шурупов, клея и гвоздей соединяли отдельные части в монолитное крепкое целое, причем так, что способ соединения оставался скрытым, а видимая простота не позволяла понять внутреннюю сложность и хитроумность соединения.

Хороший легкий велосипед, на котором Генрих объездил почти всю Европу и чуть Азии. Неубиваемая вечная батарея держала до четырехсот километров без подзарядки, что казалось Генриху даже читерством — колесить по дорогам, не прикладывая никаких усилий и не ощущая усталости.


Оранжевая полоса на полу привела к станции скоростной железной дороги, полной людей. Вечер конца недели и предстоящее пятничное чаепитие заставили бесчисленное число конторских служащих обоих полов в серых офисных костюмах, узких юбках и коротких пиджаках спешить на вечерние экспрессы.

О том, чтобы сесть в скоростные «Кинг Гидора» линии Кайдзю или «Наруто Экспресс» не могло идти и речи — свободные места отсутствовали вплоть до завтрашнего утра. Оставались обычные, медленные электрички Кайдзю, но даже собранный в положении ручной перевозки велосипед — без выступающих педалей и с опущенным к корпусу рулем, - не давал надежды забраться в полный вагон.

Генрих пропустил второй состав, и, почувствовав, что за ним наблюдают, оглянулся. На него смотрел стоящий у стены служащий в длинном, до колен темно-синем кителе с серебряными пуговицами. Белый кант на обшлагах и узкие серебряные параллелограммы эмблем на стоячем воротнике придавали кителю солидность высокого ранга, который не могли поколебать ни кожаные ботинки на шнуровке, доходящие почти до колен, ни легкомысленная копна пышных растрепанных темных локонов, закрывающих шею и наползающих на глаза.

Служащий заметил взгляд Генриха, оглянулся по сторонам, проверяя, смотрит ли Генрих именно на него, потом, подождав, пока пройдут очередные пассажиры и между ними появится просвет, приветливо помахал Генриху рукой в стильной белой кожаной перчатке.

- Я знаю, - сокрушенно сказал Генрих, перебравшись со своим велосипедом под стену, - если чаша полна, ее невозможно наполнить. Если охвачен желаниями, не увидишь суть вещей. Если поезд полон, велосипед в него не поместить.

- Еще у нас говорят, - радушно проговорил служащий, - имеющий цель полон непоколебимой решимости, его не остановить ничем.

Фраза развеселила Генриха, он улыбнулся.

- Боюсь, что мою непоколебимую решимость не оценят.

Юноша в кителе осмотрел Генриха, потом сложенный велосипед.

- Судя по первой вашей фразе, - с вежливым интересом сказал он, - вы приехали, чтобы прикоснуться к тайнам Востока? Все эти сентенции древних мудрецов, такие загадочные и многомудрые, открытие чакр и духовное просветление, зеленый чай «Дракон забавляется с луной», заваренный водой второго кипения. Не так ли?

- Ох, не бередите душу чаем, - Генрих смотрел беззаботно и открыто. - Заваренные кончики только что распустившихся чайных листочков дают необыкновенно тонкий аромат, его нужно чувствовать, это чай не для всех. Но цена на него безбожно непомерная. Ее не перекрывают даже открытые чакры. Вы слышали про Парижский синдром?

- Разумеется.

- Так вот, меня не отягощают ожидания. Я приехал в Иназуму, зная, что в переполненных электричках нет тайн. И люди здесь такие же, как и в любом другом месте Земли, усталые, прагматичные, со своими тараканами. И нет никакой утонченности и изысканности в воздухе, воде и балках старых храмов. А есть ежедневные улицы и дорога, к которым привык до отвращения, ранний будильник - когда так хочется спать, мечты о выходных и отпуске, и математические операции в уме при виде ценников в супермаркете.

Служащий проводил взглядом покидающий станцию очередной ярко раскрашенный поезд, с нарисованными на вагонах девушками с длинными тонкими ногами, которые едва прикрывали коротенькие юбочки, а потом перевел любопытный взгляд на Генриха. Во взгляде читалось: что же тогда вас прельщает в этом месте, что вы не поленились прилететь с громоздким нескладным устройством на больших колесах?

- Я сам не знаю, почему я здесь и что ищу, - признался Генрих с усталостью, которая вдруг вылезла непонятно откуда. — Меня заела обыденность. Когда она окончательно схлопнулась у меня над головой - с таким плотным чавкающим звуком, я решил, что мне нужны перемены. Другой мир, иные ощущения. Как когда-то решился поменять все Хиросиге. Размеренную спокойную жизнь на хентай, лапшу быстрого приготовления и вокалоидов.

- Вы собрались искать Старую дорогу Токайдо? — осведомился служащий. Его взгляд загорелся новым острым интересом. Он даже азартно пошевелил пальцами в перчатках.

- Это миф, - вздохнул Генрих. — Матерь всех дорог. Интерстейт Токайдо, дорога от восточного побережья до западного, от одного края земли к другому. Архетип. Нет. Я как улитка на склоне горы — начал путь, чтобы узнать, что дальше по склону. Кстати, с полчаса назад мне задали вопрос: что делает улитка, достигнув вершины? Не уверен, что меня и мое желание просчитали, но вопрос в самом деле очень соответствующий. Что жду я в конце пути? Ради чего затеял подъем? Не спрашивайте меня, я не знаю, и каждый раз мой ответ будет другим. Таким же изменчивым, как мир вокруг.

И Генрих скептически осмотрел свой велосипед.

Служащий источал удовольствие, благодушие и даже беззаботность. Ту, которая появляется после полудня пятницы, перед выходными. Или в день получки.

- Насколько вы привязана к своему велосипеду? — поинтересовался он. — Мне хотелось бы предложить вам вариант: вы едете ближайшей электричкой, а велосипед остается тут. Впоследствии, когда напор людей схлынет, я отправлю его за вами следом. Напишу ваше имя и отправлю.

- Без велосипеда я превращусь в пилота без самолета, - ответил Генрих, оглядываясь на опустевший было перрон, который быстро заполняли все новые и новые пассажиры. — Все планы на эту поездку связаны с ним.

Затем Генрих перевел взгляд на велосипед.

- Интересно, распространяется ли квантовая запутанность на велосипеды?

Собеседник Генриха извлек из внутреннего кармана блокнот и ручку.

- Генрих Вайс, - подсказал Генрих. - А это возможно — вот так найти человека по имени?

Юноша сосредоточенно написал иероглифами коротко и быстро. Похоже, что только имя. Генриху показалось, что служащий присовокупил еще несколько символов, но Генрих не стал бы утверждать это точно.

Юноша осмотрел велосипед, выбрал место и прилепил листок к раме. Тот прикрепился липким краем.

- Велосипед как и судьба – найдет тебя в любом месте и любом времени, - задушевно проговорил юноша. - Хочу вам сказать, что среди всех иностранцев,

которых я видел в этом месте, вы — первый, кто...

Юноша взялся за велосипед и аккуратно отодвинул его от стены.

- … вызывает интерес и неподдельное желание помочь.

Служащий примерился к сложенной раме, оценил течение людей вокруг.

- Согласно правилам фусуи, - пояснил он, - все вещи должны занимать свое место и пребывать в гармонии с окружающим. Возле стены ему не место. Он должен стоять вот так...

Юноша выдвинул велосипед навстречу человеческому движению и поставил его под углом к стене.

- Углы наших крыш изогнуты именно по этой причине, - церемонно сказал служащий, - рассеивать прямолинейные потоки. Людской поток будет обтекать его, закручиваясь и разбиваясь на части.

- И мир станет лучше? — осведомился Генрих.

Юноша задумчиво посмотрел на Генриха.

- Нет, но он получит еще один шанс.


Генриха выпихнуло вместе со стайкой стройных офисных девушек в облегающих юбках до колен и узких коротких пиджачках. Девушки щебетали, азартно стучали каблуками, деловитые, красивые и опьяненные свободой вечера пятницы и невесомой лазурью неба, проглядывающего тут и там в просветах между домами и небоскребами. Неба явно другой Земли, в котором возможны летающие острова, блеклые большие луны близких спутников и яркие плиточки низкоорбитальных платформ. Неба возможностей, полного таинственной загадочности и обещаний — всем тем, что описывается с осторожным, страстным нетерпением словом «юген».

Красота таинственности, скрытая от случайного будничного равнодушного взгляда. Возможно, увидеть ее мешает собственная важность или даже уверенность — в чем угодно, в себе, в реакции мира, в том, что должно или не должно случиться. В словах, которые, казалось бы, способно описать все. Мешает повседневность, которая впитывается как дорожная пыль, серая невзрачная пелена, закрывающая чистый подлинный цвет. Или мешают дни, которые уже прожиты и которые занимают больше места в душе, чем должны. В любом случае нужны усилия, чтобы почувствовать эту тайну. Длинный перелет через континенты, чтобы сломать привычный ход дней, неожиданности, выбивающие из колеи и заставляющие взглянуть на все происходящее иначе. Так, как смотрят нарисованные повсюду — на вагонах поездов, на витринах магазинов, даже на глухих стенах герои рисованных историй: невинно, чисто и восторженно. Как никогда не посмотрят на мир умудренные, знающие толк в вещах, уверенные в себе люди. Только отчего их так притягивают эти милые персонажи манги, будоражат, заставляя сжиматься сердце от неизвестной печальной тоски - словно по утраченному навеки раю.

Если не смотреть вот так, беззаботно, чуть ли не по детски, то как узнать, как отзовется на подобный взгляд мир? А то, что он откликнется, неожиданно, непредсказуемо, словно у него уже все припасено для таких взглядов, и сладости, и возможности, и новые неизведанные дороги, в этом нет никаких сомнений.


Ресторанчик не отличался от других в длинном ряду вывесок и дверей, но он оказался в нужном месте, на суставчатом сложном стыке множества времен, которые кажутся простым незатейливым настоящим.

Среди ярких фотографий красных шашлычков и зеленых тонких салатов в мисочках без единой понятной надписи Генрих наугад выбрал одно блюдо.

Девушка в пестрой рубашке и черных брюках, с синим длинным фартуком и белой повязкой, охватывающей волосы, отводила неприветливый колючий взгляд. Словно Генрих являлся крайне нежелательной персоной в этом, лишенном посетителей заведении.

Она хмуро принесла ему заказ, донесла и поставила рядом две неожиданные и приятно удивившие плошки салата. Совсем как в Испании, когда в тапас-баре к заказанному бокалу приносят большую тарелку, на которой еле помещается бесплатная закуска.

Девушка всем видом выказывала, что Генрих тут явно нежеланный гость.

Не поклонился ли он чересчур небрежно? Не ждут ли от него, что он будет обращаться к ней «мама», как именуют в здешних местах хозяйку маленького заведения, которая и хозяйство ведет, и стряпает, и гостей обслуживает.

Она неуловимо отличалась от местных девушек. Возможно, чуть иными чертами лица. Не такими демонстративно раскосыми глазами. Поведением. Настойчивостью в глазах. Ее отец мог быть европейцем. И бросил их, подумал Генрих, после чего у девушки образовалась неприязнь ко всем мужчинам европейской внешности.

Еще с таким взглядом ходят длинноногие нескладно-угловатые модели на подиумах где-нибудь в Париже или Каннах. Словно вы им должны и не отдаете. Много должны.

Генрих машинально потянулся к чеку, который принесла девушка. Так и есть. Салаты, которые он и не думал заказывать и которые посчитал приятным бесплатным дополнением, оказались включены в финальный счет. Как в благословенном Средиземноморье в третьеразрядной забегаловке с ушлым хозяином-пронырой. Клиент, попавшийся в сеть, должен быть выжат как можно полнее.

Возможно, девушка — модель на пенсии.

Или все еще проще и ее отец — тот самый владелец харчевни. Ушлый и жадный.


В этом заключается одна из загадок мира. Наравне с поездами, переполненными именно в тот час, когда ты собираешься в один из них сесть, и пустыми, когда они тебя не интересуют. Наравне с желаниями — чем страстнее и нетерпеливее их ожидание, тем отдаленнее их выполнение; они сбываются, только когда ты перегораешь, оказываясь для тебя бесполезным лишним грузом. Хиросиге припомнил еще одну странность. Чем грязнее занавеска при входе, тем ресторанчик лучше. Так считалось в старину, поскольку прохожий люд, выходя из харчевни, норовил вытереть руки о занавеску. Почему, задавался вопросом Хиросиге, ведь можно менять занавеску чаще?

Хиросиге нарек подобные странности Непостижимым. В написании этого слова он использовал два знака: иероглиф «неведомая» и иероглиф «хрень».

Мир человечества, усложнившись, перестал быть простым и понятным. Приобрел новое качество, которое нельзя получить сложением маленьких и больших свойств, к которым привык и которые принимаешь за реальность. Как специалист по теории сложных систем, Хиросиге называл его эмерджентность.

Это новая странная особенность возникла давно. И даже еще давнее. Возможно, во времена пирамид, когда разморенные солнцем и веками монотонности, которую по незнанию можно принять за вечность, египтяне вдруг начали торопливо — по сравнению с прежней неспешностью, - высекать на плитах известняка созданий с клювами и суровыми строгими взглядами. Означали ли эти недобрые взгляды, что египтяне столкнулись с эмерджентностью? С тем, что необъяснимо с точки зрения здравого смысла, как непостижим собор, возведенный простыми, звезд с неба не хватающими, полными здравого смысла термитами. Возможно.


Можем ли мы утверждать наверняка, что за синими сумерками, в которые, как в теплый онсэн, неторопливо погружается город, за переплетением черных кабелей, чьи толстые и тонкие связки висят над узкими улочками, за переходами цветов - от чистого и глубокого синего, зеленого, оранжевого в серость и неопределенность вечера, не скрывается нечто иное, неожиданное и странное? Страннее даже изогнутых клювов древних египтян. Отличное от всего того, что мы могли бы ожидать посреди неторопливой безмятежности и шепота близкого, обволакивающего нежностью вечера?

Можем ли мы по достоинству оценить переливы — нет, не звуков и цветов, а времени, которое завороженно застывает над сходящейся перспективной узких невысоких улиц, с тенями небоскребов в отдалении. Время неторопливо следует по ломаным линиям не случайных деревьев и нежно парит среди осыпающихся тонких сладких лепестков только что отцветших вишен.

Или уловить то невысказанное, что скрывается среди рядов вертикальных вывесок, на мощеных серых тротуарах, в отражениях витрин, подсветке небоскребов, в бликах и огнях. Что не принадлежит ничему из этого, но что, возможно, придает им смысл и оправдывает существование.

Мало кто из живущих здесь способен понять этот смысл, подумалось Генриху. И те, кто любуются пышностью и утонченностью цветущих вишен, и те, кто рассуждает об ощущении красоты так же далеки от него, как я, чужестранец. Возможно, свою сопричастность могут уловить только девушки-подростки в темных гетрах до колен, плиссированных коротких юбочках и белых рубашках под форменными пиджачками. Наивные, добрые, с восторженными взглядами, в которых отражаются все богатства мира: от мороженого до кофе в старой кофейне с капибарами и книгами до потолка. От пятничного чаепития с подружками до чинного воскресного похода в храм Хакурей. Осознают ли они, что их записи в личном дневнике и слезы украдкой, которые случаются от полноты чувств и мира вокруг, тоже входят в число сокровищ Вселенной? Или воспринимают свою связь с другой, скрытой частью реальности легко и естественно, как данность или даже неотъемлемое их право.


* * *


Узкую улицу затопила пестрая процессия. Люди, одетые как в старину - в чулки, широкие плащи, с конусовидными соломенными шляпами на головах несли высокие узкие штандарты с иероглифами. Барабанщики нескладно выбивали ритм. Над толпой покачивалось святилище микоси, его несли, положив длинные бамбуковые жерди основания на плечи. Носильщики пригибались к земле и кряхтели от натуги. Группа женщин с повязками на голове раздавала флайеры. Процессия шумела, голосила речевки, вносила сумятицу в поток прохожих. Генрих даже различил речитатив: «Мы освободили тайные желания из подземных каменных гротов, навсегда отпустив...»

Генриху показалось, что в толпе находится та самая девушка из ресторанчика, но ее фигура мелькнула слишком быстро, чтобы утверждать определенно. Генрих привстал на цыпочки и вытянул голову.

- Завораживающее зрелище, не правда ли?

Вопрос женщины, стоящей рядом с ним, звучал риторически.

Генрих подумалось, что словосочетание «пожилая девушка» хоть и звучит двусмысленно и адски, все же имеет право на маленькое и тоненькое существование. Когда назвать просто женщиной не поворачивается язык из-за взгляда, полного юности и легкости, но который одновременно отягощен болью, неурядицами, и временем.

- Не думаю, - отозвался Генрих. — Люди вышли повеселиться, почувствовать общность, выплеснуть эмоции.

Симпатичная женщина в длинном плотном платье коричнево-сизово цвета, надетом на черный облегающий гольф, косо посмотрела на Генриха. Она не собиралась продолжать, но вот то, что молодило ее, не унималось и требовало удовлетворения.

женщина с досадой повертела композицию, букет из цветных оригами, который держала в руках.

- А скажите, вы, наверное, полагаете, что и любование цветущими вишнями -ненужная трата времени?

Собеседница смотрела с вызовом и даже неприязненно, отметил Генрих.

Ее тонкие ноги закрывали облегающие черные лосины, доходившие до щиколоток. Черные кроссовки на толстой рельефной подошве с псевдо-крыльями напоминали лапы дракона.

- Мне кажется, - сдержанно ответил Генрих, - что когда что-то возводят в культ, оно теряет свою первозданную сущность. И вступает на путь, ведущий к вульгарности.

- Можно задать вопрос? — с враждебной холодной вежливостью спросила женщина. Ее глаза остро сверкали. — Зачем вы приехали в Иназуму?

- Это сложный вопрос, - оживился Генрих. — Вы знаете, есть такая легенда про волшебные персики, растущие в райском саду будды Амида. По слухам, из небольшого их количества делают варенье и контрабандой переправляют сюда. Баночки с вареньем скрыты от всех, но если очень долго искать и верить, то их можно найти.

Женщина раздумывала.

- Вы только сейчас это придумали? — она смотрела на Генриха с неудовольствием и даже с пренебрежением. Не так, как смотрят бывшие модели на пенсии, но близко к тому. Генрих выпал из ее круга и, похоже, переставал интересовать.

- Умоляю, только не говорите мне «удачи», - сказал Генрих. — С какого-то времени я перестал выносить это пожелание, поскольку оно кажется слишком лицемерным. Видите ли, недружелюбная незнакомка, мне тоже нравится наводнение лепестков вишни, точнее то, что за ними может быть скрыто. То, что неочевидно. Как внезапная чужая баночка с персиковым джемом в самом дальнем углу маленького супермаркета сети «Ла Конбини». Это скрытое, возможно, мало соотносится с понятием красоты, скорее, с изнанкой мира. С тем, что заставляет рисовать на поездах девушек из манги. Или забавных фантастических зверушек. Что влечет своей неочевидностью и непонятностью. Как томление девушек-подростков. Мечты о мире за пределами реальности.

- То есть, тянет, но непонятно к чему, - саркастически уточнила женщина.

- Вот именно.

- Вы не писатель случайно?

- Вершина моей писательской карьеры, - заметил Генрих, - двустрочие, снизошедшее ко мне однажды ночью: «На пол вылилось варенье, вот и все стихотворенье». На большее я пока не способен. Хотя, судя по пронзительности и драматичности этих строк - они не могут оставить равнодушным,- какие-то задатки во мне есть.

Женщина пожала плечами.

- И все же, почему Иназума, вы так и не ответили. Не потому ли, что вас банально тянет на девочек в школьной форме и вы мелете всякую чушь в свое оправдание?

- Не потому, - рассудительно ответил Генрих, скользя взглядом по семенящим мимо него девушкам в узких одинаковых кимоно. Девушки ритмично махали веерами и метелками. — Это единственное известное мне место в мире, где люди тянутся к тому, о чем я рассказал. Есть очень показательный пример. Мировая премьера фильма Камерона «Титаник» в Иназуме совпала с премьерой полнометражного анимационного фильма «Унесенные призраками». Камерон и Миядзаки. Мировой кумир, звездный актерский состав, масштабность, феерия чувств, поступков. И милая мультяшная история с недостаточно проработанным сюжетом, местами слащавая и наивная.

Генрих искоса посмотрел на незнакомку, вполуха слушающей его.

- Вот что бы вы выбрали?

Женщина пфыкнула.

- А вот иназумцы выбрали Миядзаки, По кассовым сборам «Унесенные призраками» превзошли «Титаник» во много раз. Не из-за патриотизма или стремления поддержать отечественного производителя. А потому что людей тянет к тому, что скрывается за правдой жизни. За всеми ее красотами и соблазнами.

Женщина нахмурилась.

- Я в Иназуме больше десяти лет, - сердито произнесла она. — Пыталась и пытаюсь их понять. Мне нравится их культура, обычаи. Я досконально узнала особенности поведения, их привычки, убеждения и пристрастия. Этикет. Но за все эти годы я так и осталась для них человеком со стороны. Чужеродным телом, как ни стараюсь. То есть, есть что-то, чего я не понимаю. Упустила. И вдруг появляется тип, который заявляет, что знает их лучше, чем они сами.

- Пытались встроиться в их общество? — повторил Генрих. — Стать маленькой частью, шестеренкой в чужом механизме? Вместо того, чтобы попытаться создать новое устройство, построить его вокруг себя как главной части?

- Вы вызываете во мне раздражение, - недовольно мотнула головой женщина. - Не только пойму чем — своей самовлюбленностью? Нет, пожалуй...

- Самодостаточностью, - подсказал Генрих.

- Самоуверенностью, вот! Вы слишком легковесный. Несерьезный. Надеюсь, что Иназума отнесется к вам соответственно.

- Сегодня меня надули на два салата,- с сожалением вздохнул Генрих.— Которые я не просил и про которые думал, что они входят в цену. Не исключено, и чек завышен, я только мельком на него глянул.

Женщина весело и удовлетворенно смеялась.

- За все время, что я живу тут, слышу о первом таком случае. Это, безусловно, знак.

- Вся наша жизнь состоит из знаков,- философски заметил Генрих, - благоприятных или кажущихся не благоприятными.

Он вспомнил про велосипед.

Женщина рядом с ним торжествовала.

- Оставили на перроне в аэропорту? Просто листочек c именем? И не спросили, как зовут этого служащего? Нет, уверена, что велосипед не пропадет, но вы его так и не увидите, скорее всего, он уже отправился к потерянным вещам.

Генриха смерили снисходительным победоносным взглядом.

- А что это вы так улыбаетесь? – с подозрением спросила женщина вслед за этим. - Вы лишились велосипеда, вас обсчитали, и вас это не трогает?

- Если проблему можно решить, то не стоит о ней беспокоиться, если её решить нельзя, то беспокоиться о ней бесполезно, - философски заметил Генрих.

Женщина негодующе махнула рукой и отвернулась.


Да, оставить байк в аэропорту, поддавшись легкомысленному предложению сотрудника, чужому обаянию, заслуживало отдельной премии за авантюризм, спонтанность и верхоглядство, но чего стоило эта поспешность и несерьезность по сравнению с ясным синим небом над переплетением черных проводов, небом, которое уже тронула пылающая нежность заката. По сравнению с безмятежностью и покоем, замешанных на бесконечных рядах стекол и ярких огней, на линиях надземки и витиеватых надписей. По сравнению со сладким пьянящим наслаждением, скрытым в трепетных ласковых касаниях этой безмятежности.

Удивительно, что это чувство не соотносится ни с чем видимым. Ни с людьми, что заполняют улицы, ни с традициями, странными, вызывающими зависть или удивление, ни с насыщенностью – жизни, движения и иероглифов. Да, оно сильнее очерчивается стайками школьниц, клерками в строгих костюмах, спящих прямо на полу вокзалов, в каком-нибудь уголке, скоростными экспрессами, достигающими звук, но не принадлежит ничему из перечисленного. Скорее это отзвук, тень, ощущение того, что дарит понимание. Полное и абсолютное. И что уходит со снами – вот, вот оно, знание всего, только что окрыляло, а теперь безутешно тает, ускользая. Или же предчувствие другой жизни и другого или даже других миров, скрытых в простоте обыденности.

Одним словом, неведомая хрень, как и было сказано.


* * *


До станции Шинагава можно добраться на метро, сделав одну пересадку, или же поездами линии Яманото Кольцевая, если вернуться к центральному вокзалу, но Генрих выбрал путь пешком. Он прошел мимо знаменитого района красных капсульных башен, как назло огороженных строительными лесами, и свернул к набережной, чтобы увидеть висящий над заливом Радужный мост Всех Влюбленных.

Пройдя под линией монорельсовой дороги, он свернул в первый попавшийся переулок и долго шел по узкой безлюдной улочке, стиснутой маленькими двух и трех этажными домами. Мимо стоящих на асфальте кадок с деревцами и кустиками, чужих не пристегнутых велосипедов, мимо автоматов с прохладительными напитками – толстые зверушки с пузиком и маленькими ножками настоятельно рекомендуют. Мимо аптеки Ли Бо: «Только по рецепту. Лечение клизмой из зеленого чая». Мимо бетонных лестниц, ведущих на вторые и третьих этажи, и окон, закрытых жалюзями.

Он вполне мог бы тут жить. Покупать рисовые пирамидки-онигири и пельмешки-гёдза в магазинчиках «Семь-одиннадцать». Смаковать чай со сладостями на плоской крыше, всматриваясь в голубые созвездия огней небоскребов и стремительные черточки скоростных экспрессов. Нанизывать на нить, свитую из недель и месяцев, жемчужины дней. И слов, пытаясь найти в их узоре нечто большее, чем он кажется.


Три школьницы в очень коротких клетчатых юбочках, черных гетрах выше колен, белых рубашках навыпуск и длинных мужских полосатых галстуках запечатлевали себя на телефон. Наклонялись, поднимали руки вверх с разведенными в виде буквы V пальцами, надували губки, демонстративно чмокая друг друга, выставляли напоказ длинные тонкие ноги, в общем, вовсю искушали и влюбляли в себя Мироздание.

А может меня просто на них тянет, подумалось Генриху. И я устал от умудренных, прагматичных, уверенных особ, которые точно знают себе цену. Отягощен рассудительностью, важностью и взрослостью с ее неотъемлемым спутником - высокомерием. А мне хочется чистоты, восторженных глаз, воспринимающих все взаправду. Искренности и непосредственности. Легкости и отзывчивости.

Девушки улыбнулись Генриху, когда он подошел к ним ближе — словно заговорщики, встречающие сообщника. Потому что в их взглядах явно читалось: «Генрих, ты ведь тоже не против пошалить вместе с нами? Ну мы то знаем, как оно на самом деле!»

Генрих смутился.

Узенькая улица, разлинованая белыми линиями, как какая-нибудь большая солидная многополоска, с зелеными полосами, обозначающими тротуар, вывела Генриха к торговому центру.

Пятничный вечер настойчиво напоминал о чае в фарфоровых чашечках, тарелочках — одна над другой, со сладостями разных видов. О неторопливости и чинности чайных сервизов и отношений. Поэтому Генрих оказался в ярко освещенном холле торгового центра. В тот удачный миг, когда дверца лифта, ведущего в зону чайного комфорта, еще не закрылись. Генрих, выкрикнув «Омаэчикудасай!», рванул что есть сил и заскочил в кабину в последнюю секунду.

Внутри находился один человек. Женщина в длинном плотном платье коричнево-сизово цвета, надетом на черный облегающий гольф, и черных облегающих лосинах ло щиколоток. В руках она держала тот самый набор оригами.

Она, сдвинувшись вглубь кабины, посмотрела на Генриха слегка ошалелым взглядом. Потом выдохнула.

- Это — вы?

Генрих подтвердил. И невпопад добавил по иназумски: «Спасибо, что подождали».

Женщина смотрела непонятным взглядом, в котором смешивалось растерянность, сомнение и даже озабоченность.

- Скажите, вас зовут Йоган Шварцкопф?

Генрих удивленно покачал головой и назвался.

- Странное совпадение, - нахмурилась женщина.- Какова вероятность того, что в один день два человека оставят в аэропорту Наруто свои велосипеды и их будут разыскивать в многомиллионном городе?

- Мне хочется сказать, - признался Генрих, - что закономерности, которых не понимают, называются случайностями, но, боюсь, я снова вызову у вас раздражение.

- Не бойтесь, оно меня и не покидало, - женщина пристально рассматривала Генриха. – Может, у вас есть какая-нибудь другая фамилия? Или псевдоним? Хотя нет, это глупо.

- Если мне когда-нибудь предложат поменять имя и фамилию, скорее всего, я выберу имя Мейер. Не знаю, почему, но оно мне кажется гораздо звучнее, чем Генрих. И тем более, Йоган. А что, кто-то еще оставил велосипед в Наруто?

- Вот какая странность, - с готовностью подтвердила женщина.

Они вышли из лифта в атриум и остановились.

Это была курьерская служба доставки велосипедов, рассказывала женщина. Минут пятнадцать после того, как они расстались. Или нет, даже раньше. Два человека в серой униформе подошли именно к ней, что хоть и объяснимо, но все равно тоже странно. Какой-то Йоган Шварцкопф оставил свой велосипед в Наруто, служащие аэропорта оформили особую доставку и теперь служба розыска гоняет на своих фургончиках по всему городу, отыскивая следы Йогана.

- Они не могли перепутать имена? Все европейские для них на один звук и написанный впопыхах иероглифы прочитали иначе?

- Даже баночки с джемом из волшебных персиков, - заметила женщина, - выглядят более убедительнее по сравнению с этим предположением. Хотя, вы не поверите, я тоже подумала про такой вариант. Что вы собирались тут делать?

- Пятничное чаепитие, - напомнил Генрих.

Женщина пожала плечами.

- А затем?

- Затем по плану станция Шинагавы. Туда, откуда Утагава Хиросиге начинал свое долгое путешествие в поисках мифической дороги Токайдо. На стареньком шумном мотоцикле «Кавасаки», в потертой кожаной куртке и пестрой бандане. Под пронзительный напев «Всадник в небесах». Только вместо мотоцикла у меня велосипед «Кавасаки» и цель попроще.

Женщина благодушно улыбнулась.

- Я тоже ее когда-то искала. Дорогу в страну Ёму. Забавно.

- Мне кажется, этого не стоит стыдиться, - задумчиво произнес Генрих.

Женщина с усмешкой тряхнула каштановыми локонами.

- Я о другом. Забавно, как все в мире закручено. Сейчас я работаю конструктором на том самом «Кавасаки Моторс». Подразделение велосипедов, отдел конструкций - мы разрабатываем сочленения и складной механизм. И мне встречается … - женщина смерила Генриха оценивающим и одновременно добродушным взглядом, - субъект с велосипедом «Кавасаки», который тоже хочет повторить путь Хиросиге.

Собеседница Генриха снисходительно усмехнулась.

- А вообще мне хочется вас, Генрих, поколотить. За вот это «не стоит стыдиться». Мне не нужна поддержка и вот эти подбадривающие интонации, словно я в них нуждаюсь. И словно незаметно, что я сильная.

Она обвела взглядом залитое светом пространство Атриума, скользнула взглядом по длинному ряду заведений быстрого питания и решительно произнесла.

- Знаете, что, идемте, - я устрою вам настоящее Иназумское пятничное чаепитие, с пироженками и вкусняшками. Как компенсацию от утраты байка. Черный чай с лимоном или молоком, все, как полагается.

Она действовала уверенно, расчетливо и споро. Выбрала столик, обстоятельно, с очаровывающей доверительностью поговорила с молоденькими продавцами, затем вернулась к Генриху, огляделась и удовлетворенно опустила свои оригами на стол.

- Что вы так на меня смотрите? - спросила она, элегантно садясь за стол.

- В каждом вашем движении чувствуется грация, - пояснил Генрих. — Не демонстративная, напоказ, а естественная тонкая женственность. Редко у кого такую вижу. Она сочетается с целеустремленностью. Вы, скорее всего, не цедите долго-долго кофе по утрам, медлительно раздумывая, с чего начать день, и не возитесь часами с косметикой. Быстрая и деловитая.

- Вам такое не нравится? — осведомилась женщина.

- Нравится, - односложно ответил Генрих.

На их столик аккуратно поставили трехъярусную тортовницу, полную кусочков многослойных тортов и пирожных, возле нее — фарфоровый тонкий чайник с молочником и хрупкие чашечки на блюдцах. Блестели чайные ложечки викторианского стиля.

- Не хватает еще плюшевых мишек или пингвинчиков, - увлеченно рассказывала собеседница Генриха, - Ну, как обычно изображают правильное пятничное чаепитие на картинках. А вообще, занятно. Мы увлекаемся культурой Инадзумы, а сами инадзумцы без ума от европейских традиций. Викторианское файв-о-клок, мейды, названия магазинов и брендов: «Эль Леон», «Ла Конбини» - словно где-нибудь между Испанией и Францией.

- Так всегда бывает. Мы тянемся к чему-то такому, чего нет рядом. Что умирает в обыденности. Что заслоняет привычность.

- Давайте не будем говорить за всех, - недовольно поморщилась собседеница. — Вот эти ваши менторские замечания бесят.

- Я тянусь к тому, чего нет рядом, - послушно уточнил Генрих.

- Так стараетесь мне понравиться? — спросила женщина. — Ни слова против?

- И не надейтесь, что я буду вас добиваться. Это всего лишь вежливость. Чаепитию полагается быть чинным и даже чопорным.

- Да у вас, оказывается, сплошные достоинства. Что еще более выводит из себя.

Женщина беззаботно смотрела на Генриха и по сторонам. Для выведенной из себя она выглядела чересчур довольной.

Они пили чай со сладостями, неторопливо и церемонно. Словно дети, согретые ласковым солнцем, окутанные безмятежностью и не замечающие ничего вокруг. Смотрели друг другу в глаза и убеждали себя, что, собственно, ничего не происходит. А трепетная мягкость, она - от чая, от яркого уюта места, от вежливости окружающих, которые демонстративно не замечают их. Потому что это необыкновенно важно: пить чай двум людям, чтобы понять друга. Растворяя слова ненужных вопросов в маленьких глоточках и кусочках пирожных.


Когда они вышли из Плазы, улицы уже оставила невесомая нежность вечера пятницы, хотя, как заметила спутница Генриха, время оставалось еще детским.

- Тут неподалеку, - сообщила она, с наслаждением вдыхая теплый воздух, - есть совсем небольшой храм. В особом стиле. Вы бывали в Хакурейском храме?

Генрих кивнул, подтверждая.

- Этот в таком же стиле. Дорожки, ведущие в никуда. Упирающиеся в зеленую изгородь. Зал, словно неоконченный или даже обрезанный. Иназумцы считают, что все это продолжаются в других мирах. И где-то там этот небольшой уголочек продлевается до большого храма и большого сада, с озерцами, мостиками и павильонами. Когда я там бываю, эта мысль меня завораживает.

Они прошли мимо стены торгового центра и за пологим поворотом увидели стоящего человека в синей униформе службы доставки. Служащий активно объяснял что-то по телефону. Рядом с ним, прислоненный к стене, стоял сложенный велосипед.

Генрих остановился рядом с байком и, кивнув приветливо службе доставки, внимательно осмотрел. Вне всяких сомнений, это был его байк.

- Прошу прощения, - вежливо сказал Генрих, - что проявляю такое любопытство.

Служащий поставил разговор на паузу. Посмотрел на Генриха, потом на женщину рядом с ним. Кивнул и завозился с телефоном.

- Йоган Шварцкопф? — неуверенно произнес доставщик, сверяясь с текстом на экране. — Особая персональная доставка из аэропорта Наруто.

- Это ведь ваш? — поинтересовалась спутница Генриха.

Генрих не сомневался. Потертости, новое седло с желтыми полосками-вставками, даже блеск передаточной втулки от педалей к заднему колесу, очищенной перед поездкой, определяли принадлежность абсолютно точно. Но фамилия и имя Генриха упорно не желали связываться с этим велосипедом.

- А вы? – с надеждой спросил доставщик у спутницы Генриха, - с Йоганом Шварцкопфом не знакомы?

Служащий слушал и одновременно задумчиво ворошил что-то в телефоне.

Генрих кивнул ему и увлек свою спутницу за собой. Они пошли по улице дальше.

Женщина какое-то время наблюдала за Генрихом, а потом, не отыскав на его беззаботном лице других эмоций, не выдержала.

- Вы так легко с ним расстались? Мужчины... по крайней мере, те, которые знакомы мне, не иназумцы, начали бы выяснять, кто такой этот Шварцкопф, подняли бы на ноги службу доставку и весь аэропорт Наруто.

- Я неправильный мужчина? — осведомился Генрих. — Помните, как там у Хиросиге? Неожиданности приходят с невозмутимостью. А я приехал именно за неожиданностями. А кроме того, мужчина должен уметь...

Генрих замолчал.

- Должен сдерживать свои желания, - докончила женщина.

- Я не хотел этого говорить, чтобы вас не раздражать.

- Это как раз те слова, которые не вызывают у меня раздражение.

Перех входом в сад стояли три девочки-школьницы. Те самые, которых Генрих уже видел. Он даже смутился от их взглядов, полных любопытства и безудержной, искренней, задорной смеси восторга и насмешки.

- Ага, - сказала его спутница, веселясь. — Ну конечно, я была права. Вот почему вас притянуло в Иназуму.


Маленький сад вмещал несколько черных сосен, низких, с корявыми ветками. Дорожки, выложенные круглыми камнями, обходили сосны, описывали круги и петли.

В конце сада широкая каменная лестница, обрамленная мощными перилами, вела в небольшой храм с двускатной черепичной крышей, края которой загибались вверх. Стена из плотного густого кустарника отделяла сад от улицы, не давая уличному освещению проникнуть внутрь.

Красные деревянные фонарики светили ярко только над входом храма, оставляя дорожки в бордовом полумраке, но и не давая ночи поглотить их.

Из-за своей миниатюрности, ладности, маленькой изысканности сад казался игрушечным. Красивая, притягательная, красочная, волшебная игрушка посреди бетонной обыденности улиц и домов.

- Ох, - только и сказал Генрих.

- Нравится?

Генрих восхищенно кивнул.

Они подошли к каменной лестнице и Генрих упоенно положил руку на массивные деревянные узорные перила красного цвета.

Женщина следила с ним с ликующей улыбкой.

- Видите, дорожка словно обрывается? Это то, о чем я говорила. А зал в храме будто обрезан. Сложный фигурный стык. Как сочленение «Хикае басира цугите».

Генрих вслед за спутницей вошел в низенький храм.

- Понимаю, - тихо сказал он. – Это место завораживает. Я тоже бы сидел вот на той каменной тумбе, представляя, что однажды в невесомой призрачной дымке проявится то, что на Той стороне. Дорожки протянутся дальше, а этот кусочек окажется преддверием, небольшим и скромным входом большого помещения.

- Я увлекаюсь фотографией, - с приязненной доверительностью сказала женщина. – И этот сад фотографировала раз сто, наверное. С надеждой, что на фото может что-то показаться. А вот здесь – место для писем с желаниями.

Свернутые в квадратики листочки с пожеланиями едва покрывали неширокий лакированный лоток под деревянными рельефными изображениями Рейму Хакурей и Марисы Кирисаме.

- Мне кажется, ваше тоже есть тут.

Женщина хмыкнула в ответ.

- Сильным женщинам свойственно загадывать желания? – спросила она. – Вы об этом подумали?

- Я подумал про ваши веснушки, - сказала Генрих, всматриваясь в глубину небольшого зала. – Я заметил их, когда мы пили чай. Милые, едва заметные веснушки, делающие вас… эти пожелания так старательно сложены. Чтобы не прочитали другие?

- И да, и нет. Они обращены к тому, что не проявлено. Туда, где находится, если так сказать, механизм исполнения желаний. Вне нашего мира. И потому листочки не должны быть доступны. Ни в какой форме. И бумага для них особая, тончайшая, на ней нужно писать с осторожностью. Высказанное желание должно как можно меньше находиться в нашем мире.

- Если листочек с желаниями вот так свернуть, - задумался Генрих, - иероглифы наложатся друг на друга, соприкоснутся. И образуется другой смысл. Или это неважно, главное, принцип?

- Знаешь, я не задумывалась об этом. В самом деле, иероглифы сложатся. И там, внизу, или где это желания прочитывают, поймут неправильно.

Женщина усмехнулась.

- Нужно будет спросить об этом иназумцев.

- Возможно, желание должно быть односложным, - проговорил Генрих. – И состоять из одного иероглифа.

- Из одной буквы, ага.

- Одного звука.

Женщина согласно кивнула.

- Вы правы. Не так давно я тоже положила сюда листочек, - негромко и неторопливо произнесла она, - с желанием встретить человека, который хотел бы сидеть рядом со мной в этом саду. И не говорить: «Ты уже? Ты все? Ну сколько можно ждать». А потом, поддавшись импульсу, плюнуть на все запланированные дела, и отправиться туда, куда позвало сердце. Или случай.

Генрих молчал.

Женщина решительно развернулась.

- Пожалуй, нам пора.

Они вышли из сада и остановились.

Женщина ждала, посматривая по сторонам, а Генрих не отрывал взгляда от ее чуть нахмуренного лица.

- Куда отправишься сейчас? – наконец, спросила незнакомка с насмешкой.

- На вокзал. Сяду на последний шинкансен до Канагавы.

Генрих замолчал.

Мимо них ускоренным шагом промаршировала и скрылась в темного пестрая группа, похоже из той процессии, что они видели раньше. Одетые в короткие плащи люди с широченными конусовидными шляпами, закрывающими лица. Часть держала в руках пики, часть — высокие штандарты с надписями. Генрих успел прочитать только то, что было написано у замыкающего, несущего узкий флаг на Г-образном флагштоке. «И лишь нам не уснуть, мы сегодня в плену горько-сладких воспоминаний».

- Что, так ничего и не скажешь? – недовольно произнесла женщина. – Я же вижу, как ты поедаешь меня взглядом.

- Не могу, - тихо ответил Генрих. – Мир вдруг стал колеблющимся и неожиданным. Как сон. И я не хочу неосторожными поступками и словами развеять его. А все мои слова сейчас будут банальными. Обычными. Поэтому я молчу. Чтобы ты не говорила и что не подумала про меня. И как бы я тебя не раздражал.

- Вот и чудесно. Надеюсь, больше тебя, Генрих, не увижу, - сердито произнесла женщина. – А вообще, ты прав. По сравнению со школьницами в коротких юбочках я проигрываю по всем параметрам. Поэтому, не собираюсь участвовать в забеге, зная, что в любом случае останусь второй. Так что близкое знакомство со мной тебе не грозит.

Генрих зажмурил глаза и мотнул головой, улыбаясь.

- Меня зовут Марта, - сказала женщина. - Марта Поллак. И живу я тут неподалеку. Это, чтобы ты знал, какие места обходить стороной, когда снова будешь в этих краях. Потому что ты в самом деле выбешиваешь меня.

Она развернулась и уверенно зашагала по улице.

- Марта! – позвал Генрих.

Марта не оглядывалась, только раздраженно махнула рукой. Но шаг немного замедлила.

- Я хотел поклониться в знак благодарности за чаепитие.

Марта кивнула на ходу, не оборачиваясь.

- И правильный звук для желания, я думаю: «Иееез!»

По ее трясущимся плечам, Генрих понял, что она беззвучно смеется.


* * *


Людные днем места вызывают ночью ощущение сомнения и неуверенности, словно видишь то, что тебе не предназначено. Пустые длинные вестибюли, переходы, застывшие в ожидании движения эскалаторы, яркие огни указателей и табло кажутся предназначенными для чего-то еще. Не для людей.

Улица перед вокзалом, неожиданно свободная от людей и автомобилей, вызывала вопрос — не опоздал ли Генрих и вокзал уже закрыт. Но центральный вход работал, он даже увидел группу людей в сопровождении служащих вокзала с табличкой на тонкой жерди. Они прошли по вестибюлю дальше.

Генрих собирался пройти через второй вход, чтобы сразу попасть в проход, ведущий мимо перронов скоростных поездов. Но на середине пути между входами он остановился.

На тротуаре, прислоненный к одной из опор вокзального навеса, стоял сложенный велосипед. Его велосипед. Даже листочек, который прикрепили в аэропорту находился на своем месте. В тот раз, когда они стояли возле сада, листочек отсутствовал.

Генрих недоуменно оглянулся, но никого из службы доставки не увидел.

Генрих провел рукой по рулю, проверил, все ли на месте. Разумеется, ничего не пропало.

Генрих сделал шаг назад и еще раз оглянулся.

По пустой улице никто не спешил, чтобы вручить ему груз. Байк казался оставленным. После бесплодных попыток его доставить.

Что там обычно делают мужчины, знакомые Марте, подумал Генрих. Пытаются вернуть себе такой привычный, обжитой и уютный мир. Иллюзию, что именно они всем управляют.

Еще он вспомнил о Хиросиге.

Когда ешь осьминога, писал Хиросиге, невозможно рассуждать о его сообразительности. Если же рассуждать и толковать об уме осьминога, то как можно после этого его изничтожать, варить и мариновать в соевом соусе? Особая безнравственность и непристойность еще заключается в том, что осьминоги по своей душевной доброте не знают как или стесняются выступить в свою защиту. Понимая свое беспримерное бесстыдство, мы стыдливо прячем тело осьминога в блюде такояки, прикрывая тестом. Можем ли мы использовать этот факт в свое оправдание, если когда-нибудь будем беседовать с осьминогом за одним столом? И сочтут ли осьминоги нас, людей, их поедающих, достойными для такого разговора?


Любопытно, подумал Генрих, можно ли как-нибудь связать велосипеды с осьминогами?

Он еще раз оглянул хозяйским взглядом байк и двинулся ко входу в вокзал. Но войти в него не успел- кто-то перед самым его носом натянул поперек широкого прохода желтую полосатую ленту. Генрих успел увидеть силуэт и подумал, что девушка очень похожа на ту, что обслуживала его в ресторанчике, том, первом.

Генрих отступил назад, чтобы увидеть центральный вход, ведущий на другую линию. Тот оставался еще открытым и Генрих поспешил к нему.


На вокзале он поднялся на уровень выше, торопливо прошел по ярко освещенному пустому переходу до зоны скоростных поездов. Купив в автомате билет, пересек турникеты и остановился: массивный вокзальный служащий, перегородив животом дорогу, что-то объяснял двум школьницам и пожилому человеку. В руке служащий держал дощечку на палочке. Текст на дощечке сообщал: «Мне холодно от мысли, как безмятежен дремлющий мир в своём замедленном падении».

Школьниц Генрих узнал сразу — из той троицы, что уже попадалась ему не раз.

Краснолицый служащий, похожий на борца сумо, завидев Генриха, развернул к нему голову и терпеливо начал по новой: «Уважаемый пассажир, случилось чрезвычайное происшествие. Сегодня вечером на одном из скоростных поездов украден рулон туалетной бумаги. Вследствие этого ужасающего события вечерние поезда отменены. Проводится расследование. Оперативные отряды и добровольцы из местных жителей перекрыли возможный район с пропавшим рулоном. Железнодорожная группа компаний приносит свои искренние сожаления и просит прощения за доставленное неудобство. Руководство компании для очищения от позора решило провести досрочно церемонию изгнания духов, совместив его с Золотой Неделей и отменив ежегодные бонусные поздравительные наборы. Пассажиры, у которых куплены билеты на скоростные поезда шинкансен линий, проходящих через Шинагаву, отправлены поездами частных железных дорог».

Все было предельно ясно и понятно. За исключением пассажиров, которых уже отправили другим маршрутом, хотя по крайней мере четверо из них стояли на перроне станции в состоянии недоумения.

Служащий с поклоном согласился с престарелым пассажиром, которого Генрих окрестил сенсеем за его уверенность, неторопливость и спокойное добродушие мастерски приготовленного рисового колобка для онигири. Служащий извлек телефон и, похоже, связался с руководством, лишенном ежегодных бонусных поздравительных наборов.

Во время разговора он щурился, отводил глаза от стоявших перед ним людей, кряхтел и краснел еще больше. Еще он сдерживался, чтобы не хлопать себя по бокам. Один раз пересчитал всех взглядом и сообщил в телефон «пять». Потом, уже для себя пересчитал еще раз и удовлетворился результатом, так что Генрих даже оглянулся, чтобы посмотреть, нет ли с ними еще кого-нибудь, кого Генрих не увидел.

- С почтением слушаю и выполняю ваши указания, - сказал служащий в телефон и довольно осмотрел стоящих перед ним, - прошу прощения за ожидание. Вас пятеро, оказавшихся отдельно от остальных пассажиров. Вас просят проследовать поездом, сейчас он прибудет, до Кавасаки, где вас разместят до утра.

Служащий отдал быстрые отрывочные распоряжения по телефону и поклонился.

- Извините, что первым покидаю вас, - проговорил он.

- Спасибо за ваш труд, - хором сказали две школьницы и сенсей, и поклонились в ответ.

Генрих ничего сказать не успел, но зато искренне поклонился вместе со всеми.

Служащий зацепился неожиданно странным и пылающим, под стать красноте своего лица, взглядом за Генриха и быстрым шагом, похлопывая руками по бокам, ушел за турникеты.

Генрих проводил его взглядом, а когда обернулся, увидел, что на него не менее внимательно смотрит сенсей.

- Прошу прощения за бесцеремонность, - сказал мужчина. — Вы так пристально смотрели на Они, что я подумал, что вы чем-то не удовлетворены.

Слово «Они» сенсей произнес с ударением на первой букве. «Они», подумалось Генриху, кто это такие?

- Удовлетворен всем, - ответил Генрих. — Особенно текстом на его табличке. Единственно, что меня смутило - он как-то необычно на меня посмотрел.

Сенсей снова внимательно посмотрел на Генриха. Затем на телефон, который Генрих извлек, чтобы выяснить, кто такие «Они».

- Тут интернет почти не ловит, - сообщил сенсей и спросил. - А девушка с вами?

Генрих оглянулся. Никаких девушек ни за ним, ни сбоку от него не имелось. И воздух не дрожал маревом, не туманился и не искажала предметы. Пустой коридор за Генрихом просматривался до мельчайших подробностей.

- Возможно, - вежливо ответил он иназумцу.

Тот едва не закряхтел от непонятного удовольствия, словно ответ Генриха его развеселил.

- То есть, вы попали сюда случайно? — уточнил он.

- Совершенно случайно, - подтвердил Генрих.

Он поклонился и назвал себя.

Мужчина церемонно поклонился в ответ.

- Я из округа Шимодако города Кавасаки, моя фамилия - Шимода. Поскольку, имя уже недействительно, зовите меня просто господин Шимода. Можно еще по должности. Я - Почетный Директор-Инспектор фирмы «Кавасаки Моторс», следовательно для вас — Сатёсан.

Школьницы рядом с ними, слушая вполуха, отошли к автомату со сладостями.

- Простите, Вайс Генрих, - задушевно произнес господин Шимода, - за не совсем вежливый вопрос. Что вы делаете глубоким вечером в этом месте?

Генрих пожал плечами.

- Это очень долгая история. Которая началась в далеком детстве.

- Та-ак, - заинтересованно протянул господин Шимода.

- У меня была книжка «Тайна мальчиков Иназумы»…

- Ни слова больше. Толстая книжка со множеством иллюстраций про двух сорванцов, которые забрались в грузовой корабль и зайцами попали на лунную станцию. Она и у меня имелась.

- Да, - согласился Генрих, - вымышленная история про мир, в котором вовсю летают космические корабли. Красочные детальные иллюстрации не существующих технологий. Я до сих пор помню эти картинки на весь разворот: типы скафандров, от легких до тяжелых комплексов для исследования атмосферы Юпитера. Типы космических кораблей…

- И вас, конечно же, потянуло в космос.

- Потянуло, - согласился Генрих. – А кого бы не потянуло после такой книжки. Я работал долгое время на комплексе в Чика Бесо. И с каждым годом все больше понимал, что все эти космические аппараты и ракеты, с которыми я соприкасался – никак не могут компенсировать те детские мечты. Больше того, я понял, что меня влечет даже не станция из далекой детской книжки. А что – не знаю. Другой мир? Или нечто, что необъяснимо словами? Скрытые возможности и горизонты, которые не видны с места, на котором я застрял? Или, как сказала Марта, непонятно что.

Генрих перевел рассеянный взгляд на школьниц, которые обхаживали автомат со сладостями. Без всякого смущения те наклонились к нижним рядам, края их кротких юбочек приподнялись, показывая трусики. Белые у той, что слева и голубые у правой.

Генрих смутился и поспешил отвести взгляд.

Он вспомнил во всех подробностях проверку в аэропорту и синтезированную девушку. Велосипед последовал обязательным продолжением. А вместе с ним и неожиданное сумбурное знакомство с девушкой по имени Марта.

Господин Шимода в отличии от Марты слушал серьезно и понимающе. Пару раз покосился на девчонок у автомата, но без всякой видимой реакции.

- В общем, я ищу свой Путь, - докончил Генрих, - Как улитка, ползущая на вершину горы.

Господин Шимода усмехнулся.

- Путь? Что ты знаешь о Пути? Вот скажи, в чем Путь этих милых созданий? – спросил он и кивнул на сидящих на корточках девчушках, которые смаковали конфеты и о чем-то беззаботно перешептывались.

Генрих неопределенно повел плечами.

- Пробовать мир на вкус, - сообщил господин Шимода. – Нравиться. Искушать. Совершать милые глупости. Влюблять в себя. Дразнить. И они делают это хорошо, судя по тому, как ты недавно покраснел от смущения. Впоследствии они вырастут и их Путь станет другим.

Генрих понимающе кивал в ответ.

- А твой Путь сейчас, Вайс Генрих – метаться в поисках себя. Задавать вопросы невпопад. Сомневаться, тыкаться, не находить ответа. Производить нетерпение и суматоху. Но ты это делаешь плохо – всего-лишь один вопрос про то, что делает улитка, достигнув вершины Фудзисан, не в счет.

- Вот как, оказывается. - сказал Генрих. – Сегодня одно, завтра другое. Кстати, а вы не знаете, чем там закончилось с улиткой?

- Не пойму я вас, Вайсов, - задумчиво сказал господин Шимода. – Если бы ты был более внимательным, то заметил бы многое. Включая ответы на свои вопросы. Вот, скажем, судя по определенным приметам, которые можно рассмотреть, если не смущаться от их трусиков, эти школьницы – трапы. Они сейчас в таков возрасте, что сумасбродства смешиваются с очень приличными вещами. Например, написать пожелания на туалетной бумаги, стащенной из экспресса Эдо-Осака. Тонкая мягкая бумага, имеющая иное предназначение и свернутая в рулон, безусловно обладает особой силой воздействия. И то, что они попали на старую Токайдскую дорогу, объясняется просто: в таком возрасте они бродят между мирами, не отдавая себе отчет, просто живя и дыша иными пространствами. Готов утверждать, что и у тебя в их возрасте бывало нечто подобное.

- Очень даже бывало, - согласился Генрих. – Эти случаи до сих пор ставят меня в тупик. Я смутно помню одно восхитительное лето, которое выпало из всех календарей и которое не могло существовать никак: все мои школьные летние каникулы вспоминаются подробно и в деталях. А вот это странное выпадающее лето с таинственным морем, вечерней беготней по кустам с запахом пачулей – откуда оно?

Еще однажды меня познакомили с подружками, про которых я готов был ручаться, что видел их и крепко дружил раньше. И они помнили что-то подобное. Хотя до знакомства не виделись ни разу.

Мне кажется, что это случилось, когда мне было тринадцатью или четырнадцать лет. Да, и в то время меня не тянуло одеваться девочкой. Не знаю, хорошо это или плохо.

- Вот видишь, - согласился господин Шимода.

- А мы сейчас на старой Токайдской дороге? – уточнил Генрих.

- Генрих, дружок, ты не дорабатываешь, - благожелательно ответил господин Шимода. – Ты должен встрепенуться и начать донимать: на Токайдской дороге? Той самой? Как же это получилось? Кто этот невесть откуда взявшийся господин Шимода и что, вообще, происходит!

- Ну, про господина Шимода мне известно, - ответил Генрих. – Он – Почетный Директор-Инспектор фирмы «Кавасаки-моторс» и его можно звать Сатёсан.

Со стороны перрона поднялись несколько служащих, аккуратных, молчаливых и сноровистых. Они выстроились в цепочку, указывая путь к эскалатору. Кроме того, они вручали каждому пассажиру по экибену – увесистой коробочке с перекусом, упакованной в хрустящую цветную бумагу и дополнительно вложенной в картонный обертыш с красочными надписями и рисунками, которые конечно же венчало изображение горы Фудзисан.

Генрих ждал обещанного поезда, если не скоростного, то хотя бы, современного. Но тихо подкатил угловатый вагон кремового цвета с плоским носом и узкими вытянутыми окнами-бойницами на самом верху, делающими его похожим на бестолковую запыхавшуюся собаку с развевающимися от бега ушами. Внутри вагона размещались вдоль стен синие диваны. Деревянный пол, стены и потолок вкупе с медными поручнями и вертикальными опорами по центру вагона выглядели стильно, но очень древне. И напоминали вагон метро.

Школьницы заняли самый первый диван, а Директор-Инспектор последовал в конец.

- Скажите, а та девушка, про которую вы говорили… - поинтересовался Генрих, оглядываясь на пустой перрон.

- Девушка никуда не делась,- сообщил господин Шимода, садясь на диван. – Она о вас думает, Беспрестанно. Очень разными мыслями. Вы заняли все ее внимание.

Двери с шипением схлопнулись и поезд начал движение.

- Скажите, Вайс-сан, - задушевно проговорил господин Шимода, скользя взглядом по подходящему к нему Генриху, - а почему Вы так жестоко обошлись с ней? Она ждала, что Вы предложите ей знакомство. К которому и вас тянет. Очень. Но Вы, наплевав на ее и заодно свои чувства, выбрали что-то, чему и названия нет. Неописуемую тягу к неопределенности.

Генрих отрицательно качнул головой и сел рядом с господином Шимода.

- Она злится не из-за этого. А из-за того, что чувствует, что я прав, расставшись вот так. Из-за того, что на моем месте она поступила, как я. Из-за того, что я уловил нечто очень важное, а она – нет.

- Все же вы какой-то неправильный, - сказал господин Шимода. – Для того, кто рассказал, что ищет свое место в мире, Путь, что уловил нечто очень важное, вы чересчур удовлетворены. Где все эти десятки вопросов? Где активный интерес? Вы даже не поинтересовались, что это за поезд. Не боитесь, что на самом деле это не вагон, а большой червяк нодзути, который принял другой облик, чтобы завлечь беспечных пассажиров?

- Я наслаждаюсь, - сказал Генрих, ворочая в руках коробочку бенто и рассматривая текст на упаковке. — Тем, что происходит. Сервисом несуществующей компании «Ёкайские железные дороги». Тут и упоминание Токайдо есть. Ради такого можно и совершить экскурсию по пищеварительной системе нодзути. Кроме того, я не тороплю события. Любое должно развиться и прийти к своему завершению.

- Пожалуй, я соглашусь, - усмехнулся господин Шимода, - что вы сюда попали вполне заслужено. Механизмы, которые управляют Вселенной, и которые сделали эту ночь особенной, притянули и вас.

Поезд, медленно набирая ход, покинул вокзальное здание и понесся мимо обычных домов, подступавших вплотную к железной дороге. Но через минуту он вошел в узкий коридор, образованный ребристыми металлическими стенами близких строений. Какое-то время поезд ехал в темноте, но потом огни города показались вновь.

Девочки, или кто они там, перешептывались в углу вагона. Или целовались. А может, делали и то, и другое.

- Скажите, сётосан, - умиротворенно проговорил Генрих, - а вот фраза про особенность ночи, это образное выражение, нечто вроде тех, что пишутся на табличках и флагах, или у нее вполне определенный подтекст.

- Подтекст, - согласился господин Шимода. — Видите ли, Вайс-сан, каждое время требует своих слов...

- Сибуми, - задумчиво подсказал Генрих, - чувство истинности мира. Того, что скрывается за внешним, нить, связывающая события и явления мира в скрытый узор.

Господин Почетный Директор-Инспектор внимательно и благодарно посмотрел на Генриха.

- Вы удивительно тонко чувствуете обстоятельства, - заметил он. — Это необыкновенно ценно. Для ночи, в которой отсутствующий во всех расписаниях состав мчит по дороге, которая не существует. И для Иназумы вообще. Вы случайно, не родились здесь? Нет?

Господин Шимода с сожалением покачала головой.

- Впрочем, я тоже не здесь родился, - сказал он. – Так вот, о подтексте. В пятидесятых годах прошлого века один американский физик — его имя неважно совсем, - заметил, что расположение машин на открытых кинотеатрах похоже на перфокарты. Вы знаете, что такое открытый кинотеатр?

- Они и сейчас кое-где есть. Большая парковка с экраном. Приезжаешь, ставишь на свободное место машину и смотришь фильм.

- Именно. Физику один раз попалось фото такой площадки с высоты птичьего полета и он подумал, что прямоугольник парковки - перфокарта, и машины на ней – пробитые элементы. Двоичные единицы. Вы знаете, что такое перфокарты? Только не говорите, что они и сейчас кое-где есть. Физик загорелся идеей. Что, если в случайностях скрывается информация? Он принялся ездить по стране и просить друзей делать фото таких кинотеатров — так, чтобы можно было увидеть их целиком. В результате он собрал и обработал больше тысячи фото. В большинстве случаев получался случайный набор нулей и единиц. Но малая часть несла информацию.

- Любопытно, - заинтересованно отозвался Генрих. – И что это за информация?

Господин Шимода улыбнулся и указал на окно.

Поезд несся по рельсам, рассекая ночной светящийся город. Полосы огней сменялись темнотой, ландшафт за окнами менялся, рвался и дрожал. На секунду Генриху показалось, что вагон мчит среди рисовых полей, залитых водой, они отражают свет и оттого кажутся блестящими. Потом блеск отдалился, сузился, перекрылся решетчатыми фермами. Поезд замедлился, затем еще и остановился у темного узкого перрона.

- Бессмыслица, - сообщил господин Шимода. – Но наличие смысла или, вернее, подтекста определяется не субъективным мнением. И вообще, там, где мы не находим смысл, может скрываться много больше того, чем мы можем себе представить.

Господин Шимода легко встал с кресла - Генрих тут же вскочил а ним, - и подошел к дверям.

- Надеюсь, Генрих, - сказал господин Шимода, - ты не обманешь мои ожидания.

Двери открылись и в вагон вошло двое стильных служаших в форме, такой же, как у молодого человека в аэропорту Наруто. Один держал в руках табличку для встречающих. На белой поверхности было начертано «Разорван купол неба, а за ним:

другой - такой же, но ещё черней. За ним стена из шёпота и дыма».

- Просим прощения за доставленные неудобства, - поклонились они. – И приветствуем вас в особой индустриальной зоне «2-я станция Кавасаки». Просим предъявить ваши бенто-боксы.

Они кивком сопроводили школьниц, которые вышли первыми. Господин Шимода удостоился слов «Рады видеть вас снова», на которые радушно кивнул.

Генриха остановили. Осмотрели внимательно его коробочку с перекусом, затем попросили билет. Генрих протянул им тот, купленный в автомате.

- Простите, господин Вайс, - сказал один, - возникло неприятное недоразумение. У вас нет разрешения для пребывания в особом экономическом районе.

Генрих вопросительно посмотрел на господина Шимода, который стоял на перроне, недалеко от дверей.

Тот поймал взгляд Генриха и подтвердил.

- Разумеется, нет. Какой смысл во всех этих случайностях при наличии действующего разрешения?

Служащий оглянулся на господина Шимода.

- Простите, Сатёсан, вы знаете этого господина?

- Я полагаю, - задушевно и витиевато выдал господин Шимода, - что некоторые нюансы, которые можно учитывать со всей уверенностью, дают определенные основания полагать, что отношения, соответствующие степени обоюдной взаимовыгодности, без сомнения, являются желанной целью, хотя и омрачены некоторыми недомолвками, которые, к сожалению, являются следствием той информированности, которая не отвечает взаимным интересам.

Генрих рассмеялся.

- Простите, господин Директор, я много слышал об умении иназумцев сказать «нет», не говоря этого слова, но не имел возможности услышать. Ваша образец просто восхитителен, я даже не знаю, как Вас благодарить.

- Тогда, - вежливо сказал служащий Генриху, - попрошу пройти со мной.

Первый служащий сопроводил школьниц и господина Шимоду, а второй, следом за ними – Генриха.

Они спустились по неширокой лестнице в невзрачный и бетонный подземный переход, прошли по нему пару минут и поднялись по другой лестнице на поверхность.

В тусклом свете фонарей Генрих увидел многоярусную пагоду и изогнутые двускатные черепичные крыши нескольких храмов. Всех повели в главный, с красочной надписью над входом: «Загадочен сумрак и свят на обрыве над морем, в траве и цветах».

Но дальше их пути разошлись. Генриху предложили зайти в небольшое помещение, в котором, сидя за низким столиком кто-то читал листочек, лежащий перед ним. Генрих не смог определить с первого взгляда, к кому он попал, парню или девушке. Копна растрепанных светлых волос закрывала глаза. Тонкий нос и нежные губы могли принадлежать кому угодно, а свободные штаны-парашюты и большая, на размер больше кофта-худи с капющоном, скрывала формы тела.

На столике стоял чайник и ополовиненная чашка чая.

Должностное лицо перевернуло листочек, убедилось, что на обратной стороне нет текста и спросило за тоненькую стенную перегородку-сёдзи: «А что, на Генриха Вайса у нас больше ничего нет?»

За сёдзи началась активность и через десяток секунд в комнату ввалился суровый седой мужчина в широченных черных штанах и белом подпоясанным кимоно. Мужчина тащил огромную стопку скоросшивателей, книг и листов. Он метко припечатал груз об пол рядом со столиком, сдвинув широкие брови, почтительно рявкнул, и удалился.

Юноша или же девушка взяла первое дело из бумажного столпа и пролистала.

- Мне кажется, - сказал он или она, - что после того, что произошло, предлагать вам чай не совсем уместно.

Голос тоже не позволил определить Генриху пол собеседника.

- Совершенно с вами согласен, - сказал Генрих.

Чиновник внимательно изучала документы.

- Вам известно, - сказал он, - что наш Особый экономико-демографический район запрещен к посещению туристам?

- Не люблю туристов, - чистосердечно признался Генрих, с любопытством разглядывая гору документов о себе.

- Их никто не любит, - согласился чиновник, пролистывая другую папку. — Итак, Генрих Вайс. Ответьте, а почему вы не подобрали велосипед? Ведь он был вам доставлен, согласитесь. Дело ведь не в нелепой закорючке на бумаге.

- Да, - вздохнул Генрих. — Дело не в расписке о получении. А в...

Генрих задумался.

- …в чувстве. Особенном странном сладком ощущении, что мир раздвинулся. Повернулся другой стороной. Это чувство - как предвкушение чего-то. Или предчувствие. Возьми я велосипед, вернулось бы старое знакомое Мироздание с его планами, ожиданиями, с привычным ходом вещей. Поэтому я поддался импульсу, плюнул на все запланированные дела. Разве это не прекрасно, отправиться туда, куда позвало сердце? Или случай. Как сказала Марта...

- Ясно, - сообщила чиновник. — Странное сладкое ощущение предвкушения. Это у вас нервное.

Он поднял голову и посмотрел на Генриха чистым ясным и мягким взглядом. Все же, подумалось Генриху, это девушка.

- У вас есть, что сказать в наше оправдание? — чуть печально спросила она.

- Вы честно и порядочно исполняете свой долг, - предложил Генрих.

- Нет, лесть это чересчур грубо.

Генрих понимающе кивнул.

- Конечно, мне далеко до изысканной виртуозности господина Шимода, но я попробую. Вы сделали все, чтобы удержать меня от опрометчивости. И Ваше решение, продиктованное мудростью, служит образцом дальновидности, стремления к совершенству и понимания той важной роли, которая не может быть выражена словами или должностными инструкциями, но которая служит основополагающей основой истинных взаимоотношений и понимания…

- Господин Таконюдо, Вы это слышите? – осведомилась девушка.

- Я это записываю, - отозвался чей-то кряхтящий или даже чавкающий голос.

- И каково ваше мнение?

- Спросите, господин Якумо, как бы он поступил на нашем месте, - прокряхтели за седзи.

Бывшая девушка господин Якумо перевел лучезарный взгляд на Генриха.

- Уложение об особом районе, глава вторая…

- И третья, - подсказали из-за седзи.

- А также инструкции о перемещении товаров, услуг и бессознательных масс, запрещают целевой и нецелевой туризм. Кроме того, правила… господин Таконюдо, я сейчас подумала, а не должны ли быть еще и правила о нарушении правил?

Господин Таконюдо затих.

- Мое мнение – должны, - вставил Генрих. – Но тогда обязательно придет черед правилам о нарушении первых правил о нарушении. Чтобы избегнуть производных, нужно все эти правила закольцевать. Простите, что позволил себе вмешаться в ваш разговор.

Господин Якумо, который явно считал себя госпожой Якумо, вопросительно и доверчиво смотрел на Генриха.

- Я сталкивался с формированиями – не могу назвать их как-то иначе, - где бюрократия зашкаливала, - пояснил Генрих. – И так называемые документальные пост-проверки документов, которые перед тем уже были проверены, являлись нормой.

- Какой ценный опыт, - чавкнули за седзи. – Но мы отвлекаемся от основного. Вот вы бы, господин Вайс, пропустили бы какого-нибудь Йогана Шварцкопфа, который, да, приложил некие усилия, но которому тут не место?

- Как туриста - ни в коем случае, - задумался Генрих. – Первым бы выгнал. Но если, предположим, он попал сюда с определенной целью…

- Ну какие у Шварцкопфов могут быть цели? – чавкнули за стеной. – Не нужно нам тут ни этнографов, ни землемеров, ни разнузданных девочек с собачками.

- Господин Таконюдо гиперболизирует на общедоступных литературных примерах, - пояснила госпожа-господин Якумо. — Не следует понимать его слова буквально.

- Скажем, лечение, - предложил Генрих. – От иллюзии реальности. От необходимости соответствовать чему-то. От жестких форм к податливости и неопределенности.

- Туманно, - вздохнули за стеной.

- А мне нравится, - сказала госпожа Якумо. – Чувствуется стиль. Как в строках «На пол пролилось варенье, Вот и все стихотворенье». Хайку, в которой опущена одна строфа и которая просит, чтобы читающий дополнил ее.

- Спорят на дне осьминоги: на пол пролилось варенье, - пробормотали за седзи. – В любом случае, я полагаюсь на ваш тонкий вкус, несравненная госпожа Якумо.

- Тогда, я почти готов вынести решение. Остался последний вопрос. Скажите, Вайс-сан, если бы вы нашли на дальней полке небольшого магазинчика упаковку с волшебными персиками, дарующими вечную молодость, как бы вы поступили? Основали бы собственный бизнес по перепродаже? Составили бы список достойных? Или же…

- Вы знаете, что спросить, - смутился Генрих. – Потому что это очень сложный вопрос, и он поставил меня в тупик. Очень самонадеянно решать, кто заслуживает баночку, а кто – нет. У меня нет главного – знания о последствиях, о том, достойны ли те, кого я выбрал. Но одну баночку, конечно бы, я купил. Или две. Не знаю. То есть, я оставил бы все, как есть. Пусть все идет своим чередом.

Девушка удовлетворенно кивнула, встала, уверенно тряхнула волосами и Генрих подумал, что перед ним все же молодой человек.

- Господин Вайс, - торжественно и доверительно сказал господин Якумо, - Я рад сообщить Вам, что после рассмотрения вашей кандидатуры высокий совет принял решение о вашей безусловной депортации. Эту высокую честь, которая оказывается не каждому, я уверена, Вы оцените по достоинству и используете во благо как лично Вас, так и нас всех без исключения.

Генрих растерянно смотрел на господина-госпожу Якумо, но видел только искреннее удовольствие и радость за него, Генриха.

Генрих поклонился ей, помедлил мгновение и затем поклонился сёдзи, за которыми пребывал господин Таконюдо. Господин Якумо расцвел окончательно, похоже, этот поклон был очень важным с его точки зрения и Генрих не подвел.

Поскольку никто ничего не вручал, не указывал и не напутствовал, а взгляд господина Якумо сообщал, что можно уходить, Генрих вышел в главный зал и недоуменно осмотрелся. Кроме господина Шимода, сидящего на ступенях, ведущих внутрь храма, больше никого не было.

Генрих оглянулся еще раз и подошел к господину Шимода.

- Судя по вашему растерянному виду… - сказал господин Шимода.

- Да. Я в замешательстве. Впрочем, я такого и хотел – неопределенности.

Господин Шимода с интересом выслушал о странном то ли девушке, то ли молодом человеке, о сёдзе и о большой стопке папок, после чего довольно хлопнул себя по бедрам.

- Депортация? Да еще и безусловная? Генрих, да вы счастливчик. Давно не помню такого.

- Пожалуй, - насупился Генрих, - пришло время Пути. Господин Шимода, вы можете ответить, что это все значит? А еще, почему Ваше имя недействительно? И кто вы на самом деле? И почему вы так улыбаетесь?

Почетный директор приязненно посмотрел на Генриха, затем повертел в руках свой бенто-бокс.

- Генрих, а не пришло ли время для перекуса? Нам предложили для отдыха небольшую комнату и мы можем спокойно обсудить в ней некоторые аспекты твоей некомпетентности.


* * *


Небольшая комната размером в несколько татами включала два разложенных матраса-футона, низкий лакированный столик, две узкие полочки и свиток на стене. На свитке черными буквами было начертано «Струится звёздный шлейф бесследно тающих мгновений». Лампа-андон с большим прямоугольным бумажным абажуром светила мягко и нежно.

Разувшись, господин Шимода устроился на футоне, проворно распаковал свою коробку, вооружился палочками, идущими в наборе, и с аппетитом принялся за рисовые колобки.

Генрих распаковал свой бокс. Но в маленьких отделениях вместо еды лежало несколько тоненьких бумажных листочков фиолетового цвета, деревянные щепки, кусочек бамбукового ствола, обрезки металла, какие-то гайки с болтиками и горсть песка.

Господин Шимода, не переставая есть, заглянул в бенто-бокс к Генриху и ограничился довольным «угу».

- Ты до сих пор не понимаешь? - спросил Почетный директор, расправляясь с последним отделением в своей коробочке. Палочками он поддел мягкий и пористый зеленый прямоугольничек, рассмотрел его с удовольствием, поворачивая в разные стороны, а потом, прикрыв глаза в наслаждении, съел.

- Понимаю, что слово «депортация» имеет какой-то другой смысл, кроме того, к которому я привык, - сказал Генрих.

- Подумай про податливость и неопределенность. Слов, форм, отношений. Пола. Ты ведь к такому стремился? Следовательно в депортации тоже не один смысл. Например, тебя считают не Генрихом Вайсом, а Йоганом Шварцкопфом. Другой вариант – тебя поставили в условия, когда нужно доказывать, что ты чего-то стоишь и их решение ошибочно. Давай, покажи себя, продемонстрируй, что их решение ошибочно. Но, предположим даже, что это слово означает то, что и должно означать. Тебя выдворили. То есть, в этом месте тебя уже как бы нет. И ты не ничем связан, никакими формальностями, уложениями и правилами. Это большая ответственность, и право, которое редко кому дается.

Господин Шимода прислушался к звукам, доносящимся из соседней комнатки. Там возились, хихикали и вовсю веселились школьницы, которые ехали вместе с ними в поезде.

Генрих понял Почетного директора с полуслова. Они вышли в холл, спустились по лестнице и вышли из храма.

Начинался рассвет, тонкий и нежный. Непривычного зеленовато-серебристого цвета. Господин Шимода заметил, что это всего лишь первый рассвет, лунный. Генрих не возражал. Он шел неторопливо, вдыхая запах сосен. Чистый воздух, лишенный городской тяжести и плотности, наполняли непривычные тонкие и влекущие ароматы.

Они прошлись между зданиями и увидели спешащую девушку, идущую им навстречу. Девушка держала обеими руками большую бумажную коробку. Генрих узнал ее сразу, несмотря на другую одежду - джинсы и свободную футболку. Та самая, из ресторанчика. Она смотрела прямо перед собой, демонстративно не замечая их. Когда она поравнялась с ними, Генрих успел заметить, что коробка в ее руках полна бумажек. Небольших и тонких листочков. Сложенных в конвертики так, чтобы невозможно было прочитать пожелание, написанное на внутренней стороне.

Генрих озадачено посмотрел девушке вслед.

- Это та девушка из ресторанчика? — осведомился господин Шимода.

- Да. Судя по всему, очень предприимчивая и прыткая особа.

Генрих продолжал смотреть, как девушка торопливо уходит.

- Хотите узнать, куда она идет? - поинтересовался господин Шимода.

Генрих отрицательно мотнул головой. Он повернулся и посмотрел туда, откуда девушка пришла.

- Мы можем посмотреть, что там, - предложил он.

Почетный директор не выказывал несогласия. Они неторопливо зашагали по массивным белым каменным плитам мимо невысоких строений под тяжелыми черепичными крышами с изогнутыми краями.

За строениями обнаружилось несколько узких дорожек, обсыпанный по краям гравием. Дорожки-тропки петляли, скрываясь за ровно подстриженными высокими изгородями из плотного кустарника. Пока Генрих раздумывал, куда свернуть и есть ли в их блужданиях какой-либо смысл, господин Шимода нашел лежащую бумажку, поднял и развернул.

- Должность Почетного Директора-инспектора, - пояснил он удивляющемуся Генриху, потому что увидеть подобный клочок в сумраке на таком расстоянии просто невозможно, - требует внимательности и даже определенной хватки. Бумажка лежала вот там, поэтому предлагаю пойти в ту сторону. Ты ведь этого хочешь?

Он пробежался по листочку взглядом и передал Генриху.

Но тот прочитать текст не смог.

- Тут написано, - объяснил господин Шимода, - «Дорогое Мироздание! В моем желании «мужчина, который хотел бы сидеть со мной в этом саду», термин «мужчина» вовсе не означает рохлю, который требует заботы и не способен и шагу сделать сам. Мне нужен тот, кто способен не только понять меня, но и совершать правильные поступки, а также нести за них бремя ответственности, И при этом не пытаться надо мной доминировать. А если и пытаться, то очень нежно».

- Желание должно быть коротким, - сказал Генрих. – Мы с ней об этом уже говорили. А на каком языке она это написала?

- На русском, - сообщил почетный Директор. - Ты говорил, она работает в подразделении велосипедов?

- Не говорил. Только раздумывал сказать.

- Это неважно. Значит Марта Поллак...

- Она не подписала текст?

- Нет, подпись на желании означает, что оно настолько бесцветное, не оригинальное и несущественное, что его нужно специально помечать, чтобы знали, кто автор. Нет, ее желание таково, каким должно быть. Умная девушка.

Генрих внимательно смотрел на господина Шимода.

- Представляю, чем занимается корпорация «Кавасаки-моторс», если у нее такие Почетные директора. Полиглот с недействительным именем, видящий в темноте, часто бывающий на Токайлской дороге, понимающий людей с полуслова и знающий, как нужно правильно составлять желания.

- Вообще не представляешь, - сообщил господин Шимода. – Как правило, для обычных людей характерны превратные представление о том, чем может заниматься всемирно известная фирма. Для умных, по настоящему умных, деньги всего лишь средство - для намного более интересных вещей. Ты не поверишь, узнав, какими именно исследованиями занимаются в «Кавасаки Моторс». Например, высотными молниями. Странно, не правда ли? Ну какой интерес могут вызывать электрические разряды? А ведь с ними не все так просто. Современную физику, например, молнии до сих пор ставят в тупик. Что за гравитационные феномены сопровождают молнии, откуда появляется рентгеновское излучение во время вспышек? Сможешь ли ты поверить, что молнии проявляют иную реальность? Или еще одно фундаментальное взаимодействие? И таких направлений, где открываются совсем неожиданные вещи, не один десяток.

- Тайные исследования, о которых не знает никто, понимаю, - скептически сказал Генрих.

- Не понимаешь, - недовольно произнес господин Шимода. – Даже не знаешь, насколько продуктивны люди, не связанные деньгами, бюрократией и гнетом авторитетов. Наука – бюрократический неповоротливый монстр, отвергающий неудобные для себя открытия и факты. Пресс, который заставляет следовать правилам. Впрочем, как и любое общество. Как и вся человеческая цивилизация. Усложнившись, она приобрела особое свойство – эмерджентность. И превратилась в систему, которая живет по своим законам. Далеко не человеческим.

Не удивительно, что имеются люди, которые считают, что предназначение человека – быть свободным. Искать, ошибаться, творить. Не будучи связанным с той непонятно куда катящейся массой, называемой человеческой цивилизацией. В новой, более простой организации, где эмерджентность не проявляется. И эти люди ищут единомышленников. Творческих людей. Неординарных. Человечных. Их тщательно отбирают, присматриваются, оценивают, а потом предлагают дело. Которое по душе. Которому ты отдаешься целиком, не думая о рабочем времени и днях недели. Потому что тебя влечет и это то самое, твое, настоящее.

Генрих слушал, не отрывая взгляд от господина Шимода.

- Отдельная структура со своими правилами. Подчас необычными. Но она дает результат. Очень эффективный. Например, прорывные технологии. Знание об устройстве мире.

- Которое скрывается ото всех, - тихо сказал Генрих.

- Которое скрывается ото всех, - подтвердил господин Шимода. - Пусть все идет своим чередом.

- Вы подслушивали наш разговор с господином Якумо? – спросил Генрих.

- Тут и так все слышно. Ты, дорогой мой Генрих, уловил самое главное – без понимания последствий нельзя ничего совершать. Что дадут человечеству наши открытия и знания об настоящем устройстве Вселенной? Очередные диспуты на тему, полезны эти знания или вредны для общества? Соответствует ли религиозным догмам? Устоявшимся правилам, на которые нельзя посягать, чтобы не повредить стабильности и здравомыслию. Или наплодят новые комиссии по исследованию, расследованию и изучению? Или приведут к войнам, потому что всегда найдется человек, который захочет обладать преимуществом по сравнению с другими.

- Да, - прошептал Генрих.

- Таких как ты, кто оставит банку с волшебными персиками на полке, не так уж много. Можно даже сказать, всего наперечет, - добавил господин Шимода.

Дорожка, проблуждав между сосен и втиснувшись между аккуратно подстриженными изгородями, привела к большому храму со сложной черепичной крышей, состоящей из нескольких частей, с двойными скатами — один над другим.

Генрих остановился и внимательно осмотрелся. Потом посмотрел на безмятежно молчащего господина Шимода.

- Я знаю это место, - сказал Генрих, - Видел его пару часов назад. Только с другой стороны.

- Так... - подбодрил его господин Шимода.

- Значит, девушка, которую мы встретили, собрала желания. И унесла. Наверное, чтобы прочитать где-нибудь в тихом уютном месте.

- Разумеется, - согласился господин Шимода. – Посмеяться над одними, отбросить другие. Нахмуриться над третьими. А небольшое число бережно, с улыбкой отложить в сторону. Разве это не приятно - исполнить желание хорошему человеку? Хотя в подавляющем числе случаев они просто глумятся. Впрочем, нельзя сказать, что записки не попадают по назначению.

Генрих понимающе кивнул.

Они развернулись и неторопливо двинулись обратно.

- Давно вы в «Кавасаки Моторс»?

- Долгая история, - задумался господин Шимода. – Которой пришло время. Ибо твой вопрос о том, почему мое имя недействительно, до сих пор без ответа.

Началось все давно. Не здесь, а совсем в другой стране. Вот, кстати, почему мне знаком русский язык.

Случилась война. Обычное дело в человеческой истории, но когда она касается лично тебя, кажется, что мир сошел с ума. Отовсюду неслось: пришло время исполнить свой долг, твое родина в опасности, будь мужчиной. Настойчивость и способы, с которыми все это выливалось на меня, вызывали отторжение. Хотя я колебался: ну как же, это мой долг, моя родина в опасности, мужчина я или нет. Но колебания были недолгими, я осознал, что все мои моральные терзания вызваны собственными попытками навязать самому себе чужие обязательства. Я оказался чересчур умным для них.

Я не хотел превратиться в пешку, которой манипулируют, в том числе и собственные чувства: страх, праведный гнев и месть.

Патриотизм, к которому взывали обе стороны, вызывал гадливость. Родина? А что такое родина? Все, кто остервенело о ней кричал, приводили совсем короткий перечень, в котором собственное окружение в виде дома, привычек и друзей разбавлялись нелепыми абстракциями. Государство выпадало и казалось чужой навязанной сущностью. Оказалось, что взаимоотношения с ним сродни договору с дьяволом: каждая строка содержит подтекст и служит единственной цели — выгоде только для одной стороны.

Господин Шимода пристально посмотрел на Генриха.

- Как правило, я не задаю это вопроса посторонним, что для них означает это слово. Меня не интересует ответ, я не нуждаюсь в подтверждении. Но тебе мне хотелось бы его задать.

Господин Шимода, не дожидаясь, что скажет Генрих, продолжил, словно и не делал этой паузы.

- А кроме того, война, потеряв свою романтичность и аристократическую изысканность, превратилась в отвратительное кровавое месиво, притягивающее психопатов и ублюдков.

Все эти самоуверенные тактитульные бородачи, обвешанные оружием и всем видом демонстрирующие, каким должен быть настоящий мужчина, стали вызывать если не насмещку, то равнодушие. Они тешили чувство собственной важности. Доказывали себе, что они – настоящие мужчины. Военные побрякушки придавали веса тому, чего было совсем мало.

Я понял, что мне не нужно ничего доказывать себе. Убеждать, что соответствую чему-то. Я понял, что меня совершенно не волнует и будущее страны, гражданином которой я оказался волей случая и родителей. Не потому, что меня не устраивали отношения с ней. Скорее всего, из-за того, что государство, любое, давным-давно стало чужим, существующим исключительно ради себя. Тогда я еще не знал слова «эмерджентность». Свойство, которое возникает в сверхсложной системе, после чего она начинает жить по новым законам. Которые никак не связаны с составляющими, маленькими ее частями.

Мне стало свободно и легко. Без всяких угрызений совести. Единственно, что удручало: невежество людей. Когда люди поймут, что ими манипулируют всеми этими красивыми словами, ответной реакцией противника — а желание врага по каким-то причинам убить тебя тоже является одной из форм манипуляции, - они вступят на путь, ведущий к прекращению всех войн.

Когда ко мне пришло извещение, что я должен куда-то там явиться, я с наслаждением уничтожил его. В отличии от рукописей, которые по утверждению некоторых, сохраняются после сожжения, этот листочек не оставил после себя даже какого-либо значимого пепла.

Я аккуратно прижег все, что связывало меня с моей прошлой жизнью, сбросил бремя вещей и быта, экипировался и сложным маршрутом покинул страну. Границу переходил нелегально, выждав несколько дней, под утро, в праздники. В тех местах, где подобных мне ждали меньше всего.

Я снова оказался в начале, теперь уже нового пути. Важный и очень полезный опыт, позволяющий пересмотреть приоритеты и понять, что действительно важно для тебя.

Какое-то время я ничего не предпринимал, только наблюдал, пытаясь заново понять безумствующий нелогичный мир. Но он казался лишенным какого-либо смысла и значение, а наши судьбы — не имеющие никакого веса паутинками.

Я знал человека, у которого в тылу погибла жена и маленькая дочь. Случайная ракета, не достигшая свей цели. Рок. Он вернулся домой и через пару дней его сбила машина. Насмерть.

Слышал о том, кто заплатил уйму денег, чтобы его тайно вывезли из страны. В специально оборудованном грузовичке доставили к пограничной реке, ночью он пересек ее вплавь, в спасательном жилете. А через месяц погиб при крушении поезда.

Все это казалось насмешкой над собственными ожиданиями, планами и мыслями о том, что мы имеем какую-то ценность.

Где-то через месяц случай свел меня с незнакомцем. Он жил на улице, у вентиляционной решетки метро. Что не мешало ему, лежа на куче хлама, наслаждаться жизнью и смаковать вино из изящного бокала. Я, проходя мимо, засмеялся, он это заметил, и спросил, чему я так рад. Мы разговорились. Бывший профессор Сорбонны. Услышав о моих мучениях, теперь уже рассмеялся он. «Мир гораздо сложнее, чем ты думаешь. И смысл, который ты ищешь, лежит вне его».

Мы пили с ним дорогое вино, лежа на картонках и тряпках. И мне было все равно, что подумают прохожие. Ибо от этого человека исходила аура знания. Того, которого недоставало мне.

Он рассказал об одном месте, это собор в Пикардии. И назвал дату.

«А почему вы не едете туда и не желаете изменить свою жизнь?» - удивился я.

«Полагаешь, я ее не изменил? — усмехнулся он. — Не обращай внимание на внешнее».

В нужный день я приехал в небольшой старинный городок. И внутри Собора, на галерее, как указал профессор, столкнулся с двумя иназумцами. Они с подозрением смотрели на меня, а я мысленно клял их, как помеху.

В конце концов, мы открылись друг другу. Как две соперничающие организации. Они искали тоже, что и я. Склейку. Истончение. Одно из множества мест, в которых проступает другая реальность.

- И они работали на фирме «Кавасаки-моторс», - вставил Генрих.

- Именно. После собеседования, длинного и обстоятельного, где у меня выпытывали много чего явно лишнего, мне предложили должность в отделе технических исследований. Первый год не происходило ничего, ко мне присматривались, оценивали пунктуальность, порядочность и все то, что делает человека личностью. А потом, однажды вечером позвонили и попросили срочно приехать. Это была «Золотая неделя» и я был довольно далеко от Кавасаки. Стоило больших трудов найти какой-то местный попутный автобус, потом вскочить на последнюю электричку в направлении Эдо.

Меня и таких как я, кого вызвали, набралось десятка два. Мы сидели в главном офисе, пили «чай вежливости» и гадали, что означает этот неуместный звонок. Проверку лояльности? Срочную командировку?

Господин Почетный Директор-инспектор неожиданно замолк и остановился. Потянул носом, словно ловил запахи. Прислушался к чему-то в себе. Подобрался - от прежней неторопливой разморенности не осталось следа.

- Похоже, пришло время тебя оставить, - озабоченно произнес господин Шимода. - Остальное дорасскажу после. Если увидимся.

- Если увидимся? — переспросил Генрих.

- Кто знает, куда занесет депортированного Генриха Вайса, - уклончиво ответил Господин Шимода. - Хотя место тут спокойное и тихое в отличии от бедлама дальше. Да, и хочу попросить тебя присмотреть за сорванцами.

- Присмотреть в буквальном смысле?

- В более чем буквальном, - подтвердил Почетный директор.

Он посмотрел на бенто-бокс в руках Генриха, затем оглянулся, выбирая путь, пробормотал, что этот короче и торопливо зашагал к храму, возле которого они только что прошли.


* * *


У входа на черной доске прикрепили объявление, написанное каллиграфически черной тушью. Слова-иероглифы гармонично сочетались друг с другом, размашистые штрихи находились именно в том месте, где нужно. Текст являлся мастерски исполненным образцом. Генрих прочитал его несколько раз.

«По случаю депортации Генрих Вайс устраивает торжественный ужин, на который приглашает всех желающих. Просьба прибыть вовремя».


Школьницы по-прежнему сидели в своем закутке. Поскольку они одеты как девочки, я и буду считать их школьницами, решил Генрих.

Два веселых беззаботных непоседливых подростка. Которым, конечно же, нет дела до взрослых с их как бы важными серьезными делами. Поскольку настоящие важные дела происходят, когда тебе четырнадцать лет. А все, что позже — лицемерие, умолчания и избавление от комплексов, полученных в детстве. В четырнадцать лет, в том числе.

Поэтому Генрих был осторожен и тактичен.

- Вы не знакомы со мной? — спросил он.

Школьницы переглянулись и покачали головами: «нет».

- Похоже, нас тут только трое, кто не знает Генриха Вайса, - заметил Генрих. — Поскольку, как только что оказалось, я много чего о себе не знаю. Впрочем, это несущественно. Господин Шимода, с которым вы, скорее всего, тоже не знакомы, желает, чтобы я присмотрел за вами.

Школьницы недоуменно переглянулись.

- Обещаю, что не доставлю вам особых хлопот.

Школьницы перемигивались и отводили лица.

- Семпай Генрих, - наконец, сказала одна. — Старший опытный товарищ. Ваше предложение выглядит несколько развратным.

- Понимаю, почему господин Шимода не захотел вам сам об этом сказать. Это выглядело бы как ваше полное растление.

Девушки прыснули от смеха.

- А вы не будете нас лапать и щупать? – спросила одна, причем игриво и провокационно.

- Не дождетесь, - твердо сказал Генрих.

- Тогда чего вы хотите? – поинтересовалась другая.

- Чтобы вы хорошо учились. Шучу, шучу. Наверное, хочу понять, для кого предназначено пожелание господина Шимода. Для меня, чтобы определить, что такого заключено в вас и этом коротком промежутке между невинным детством и циничной взрослостью? Осознать, что мы теряем, включаясь в большую гонку за успехом и целями, которые очень часто выбирают за нас? Или же господин Шимода печется о вашей хрупкой беззаботности и чистоте, которую вы можете легко потерять?

- То, что вы сказали, сэмпай Генрих, выглядит еще более двусмысленно, - сказала одна из школьниц. — Уж лучше вы бы нас лапали.

- Ну хорошо, - кивнул Генрих. — А можно узнать, куда делась ваша подружка? Я ведь видел вас втроем.

Школьницы переглянулись.

- Вы видели нас втроем? — поинтересовались они.

- А вас было больше?

- Меня зовут - Изуми-кун, - сказала левая школьница. — А это - Юки-кун.

- Это наши творческие псевдонимы. - добавила вторая, - Настоящие имена - Фудзи Цукаса и Такаги Синта. Вы знаете о психофизической теории континуума?

Генрих внимательно посмотрел на чистые непосредственные лица сидящих перед ним подростков.

- Пожалуй, еще неизвестно, кто за кем должен присматривать, - проговорил он. — Вы проходите такое в школе?

- На внеклассном чтении.

- Я знаком в общих чертах. Взаимосвязь сознания и материального мира. Насколько я помню, теория основывается на предположении, что существует еще одна форма электромагнитного поля, основанная на фибрация Хопфа. Поскольку фибрация Хопфа - один из вариантов решения уравнений Максвелла, то да, такое вполне может быть. Форма поля, которую напрямую воспринимает сознание и которая оставалась скрытой, потому что никто ее специально не искал.

Школьницы переглянулись.

- Если его не слушать, а только следить за выражением лица, можно подумать, что он говорит довольно сексуальные вещи, - заметил Фудзи Цукаса.

- Семпай Генрих, - спросил Такаги Синта. — А что вы скажете про связь событий не по причинно-следственному признаку, а по семантическому? В случае не коммуникативных отношений, конечно.

- Ничего не скажу, - ответил Генрих. – Я не готов к такой откровенности с вами.

- Возможно он считает не коммуникативные отношения постыдными, - заметил Фудзи Цукаса.

- Ты говоришь довольно пошлые вещи, Изуми-кун.

- Коллеги, - строго сказал Генрих, - давайте считать, что мы уже поспорили и пришли к общему мнению.

- То есть, вы хотите, чтобы мы учли ваш интеллектуально-образовательный уровень?

- Не исключено, - согласился Генрих.

Школьницы переглянулись и понимающе кивнули друг другу.

- Историческая особенность мифо-религиозной системы Иназумы, - задушевно произнес Такаги Синта, - заключается в широком проявлении аниматизма. Согласно классификации Огюста Канта, это первая стадия развития любой мифо-религиозной системы. Аниматизм проявляется в вере в цукумогами. Ну вы знаете, наверное, кто такие цукумогами… Нет? Ну может, слово слышали? Это когда предметы, прожив больше ста лет…

- Или с которыми случилось что-то необычное, - вставил Фудзи Цукаса.

- Да, или с которыми что-то произошло странное, становятся как люди. Мы предположили, что в рамках психофизической теории континуума этот процесс заключается в создании семантического объекта, который при определенный условиях меняет континуум...

- Поэтому, - пресек разглагольствования Такаги Синта Генрих, - вы… как бы это сказать... изъяли рулон туалетной бумаги для написания на нем семантического объекта?

Глаза подростков лучились счастьем. Они наперебой принялись объяснять, почему именно рулон, почему туалетной бумаги, и почему он непременно должен был быть похищенным. Железные дороги - устойчивый архетип движения и трансформации, сложившийся в коллективном бессознательном. Энергетический паттерн. Затем непрочность и недолговечность бумаги, которая не связывает написанное на ней, а легко освобождает. Свернутый текст, повторяющийся множество раз – как домик улитки, сходящийся в сингулярность всех смыслов.

- И в результате получилась девушка, так? – заключил Генрих.

- Оказывается, из автомата с лапшой быстрого приготовления получаются только гяру, - удрученно вздохнули экспериментаторы.

- А вы не пробовали познакомиться с какой-нибудь девушкой напрямую? – поинтересовался Генрих. – Без сложных экспериментов с континуумом?

- Семпай Генрих, вы полагаете, результат отличался бы?

- Мы и так неплохо проводим время, - сказал Фудзи Цукаса. — Или вы хотите сказать, что в нашем возрасте у вас не было отбоя от красивых девушек?

- В вашем возрасте я мечтал о космических кораблях и базе на Луне, - признался Генрих.

- Вы так говорите, словно соблазняете нас, - заметил Фудзи Цукаса.

- Я соблазняю себя. Точнее, давно соблазнил. А что до вас, то я хочу вас пригласить. Только не знаю, куда. У меня есть вариант – на празднование своей депортации, но не уверен, что вам он понравится. Мне – точно нет. Есть другой – потревожить континуум. Поискать в нем новые семантические объекты и новые способы обращения с ними. И еще один, для ценителей - найти луну в тумане. То есть, отправиться неизвестно куда за неизвестно чем.

- Семпай Генрих, - восхищенно сказал Такаги Синта, - да вы, оказывается, опытный искуситель.

- Растлитель,- уточнил Фудзи Цукаса. - Я уже чувствую себя соблазненным и растленным до предела. И не спрашивайте меня до какого предела, я этого сам не знаю.


* * *


У входа на черной доске висело уже два объявление. Первое, про празднование депортации с припиской, что из-за наплыва желающих празднование состоится не один раз, а два, и новое. Про то, что Вайс Генрих подал апелляцию, поскольку считает, что вынесенное решение о депортации имеет юридические пробелы, позволяющие ее обойти, поэтому следует принять новый, более тщательный и строгий вердикт, который послужит прецедентом и образцом для последующих депортационных решений по поводу лиц, представляющих экономико-демографическую опасность.


Рассветало и в растворяющемся сумраке проступили цвета. Темно-бордовый храма, нависающего сзади, пагод неподалеку и деревянных крыш, поднимающихся над темно-серой зеленью. В тишине утра не раздавалось ни единого звука. И даже европейской внешности неуверенный мужчина, стоявший неподалеку, был тих. Он оглядывался по сторонам, а когда Генрих и школьницы – Генрих стойко продолжал считать их школьницами, - подошли ближе, мужчина поднял руки и пристально стал их осматривать, поворачивая влево-вправо.

- Кажется, я сплю, - неуверенно сказал он и посмотрел на троицу. – Ну, да, я ведь точно во сне. Это невероятно!

Мужчина осветился радостью.

- Я осознаю, я контролирую себя, могу делать, что хочу, а вокруг – не настоящая реальность, а всего-лишь сон! Потому что в данный момент я нахожусь в своей постели и сплю!

Мужчина осмотрел себя и даже попытался заглянуть за спину. Но не сумел.

- И тело совсем, как обычное!

- Смотря что считать настоящей реальностью, - заметил Генрих.

- Да-да! – мужчина разглядывал Генриха и школьниц. - А вы – персонажи сна! Статические объекты. Декорации. Я читал об этом. Вам можно задавать вопросы. Правда, не факт, что вы ответите разумно, а не начнете нести какую-нибудь околесицу. Какой сегодня день?

- Вчера была пятница, следовательно сегодня – суббота, - ответил Генрих.

Фудзи Цукаса и Такаги Синта молча ели глазами незнакомца.

- Ух ты! – восторженно откликнулся мужчина. – Работает! А что это за место, где я нахожусь?

- Полагаю, мы по-прежнему в особом экономико-демографическом районе «Вторая станция Кавасаки» Токайдской дороги.

- Бред какой-то, - нахмурился мужчина. – И кто ты? Как тебя зовут?

- Не уверен, что мое имя еще действительно, как и в случае с господином Почетным директором-инспектором, - задумался Генрих. – В последнее время я замечаю, что оно начало жить какой-то своей жизнью. Означает ли это, что его пора сменить? Не исключено, впрочем, я ни в чем не уверен. Это может выглядеть, как если бы улитка, взбираясь на вершину горы, задумала поменять свой домик.

Мужчина пребывал в недоумении. Он мотнул головой, отмахиваясь от сказанного.

- Полная бессмыслица, как и писали. А кто эти двое с тобой? И почему они все время молчат?

- Полагаю, что в данном случае им лучше молчать, - ответил Генрих и понимающе переглянулся со школьницами. – Поскольку разговор о некоммуникативных семантических отношениях применительно к континууму подразумевают некую подготовку. Не думаю, что вы способны понять то, что они могут сказать.

- Кажется, я догадываюсь! – загорелся незнакомец. – Это ведь про сокровенное знание! Истина, та самая, недоступная, которая открывается только посвященным! Я понимаю, не каждый способен ее понять, но я хотел бы услышать хоть что-нибудь!

- Вы сами этого захотели, - согласился Генрих. – Запоминайте: пипифакс, скоростные экспрессы, автомат по приготовлению лапши. Правда, я хотел бы уточнить, что связь между туалетной бумагой и исполнением желаний, возможно, определяется не столько семантическим объектом, сколько способом его повторения или даже мультипликатирования, умножения. Кроме того, автомат по приготовлению лапши, возможно, является наиболее спорным звеном в цепочке. Гяру, вы согласны?

- Мы открыты к диалогу и экспериментам, - с готовностью ответил Такаги Синта.

- А ваше обращение «гяру, девушки» следует рассматривать в общем контексте фразы или у нее есть отдельный подтекст? – поинтересовался Фудзи Цукаса.

Незнакомец переводил непонимающий взгляд с Генриха на школьниц и обратно.

- Вот она какая… - потрясенно пробормотал он, - настоящая Истина.

Он перевел рассеянный взгляд куда-то вдаль. Лицо его потеряло осмысленность, затуманилось и стало добродушно-безвольным. Погрузившись в себя и перестав замечать все вокруг, мужчина громко произнес: «Я знаю, что такое настоящая Истина. Она начинается с пипифакса...»

Он двинулся куда-то вбок, вошел в кусты и скрылся из виду.

- Возможно, мне следовало начать последовательность со скоростного экспресса, - задумчиво сказал ему вслед Генрих. – Тогда начало истины не выглядело бы столь шокирующим.


* * *


Широкая аллея тускло освещалась редкими пузатыми фонарями-тётиями. Генрих пробовал читать, что написано на плотной бумаге абажуров. На первом он разобрал: «Дети лягушек – лягушки». На втором «В юные годы даже лягушка привлекательна». Затем следовали «Смотри не ошибись», «Другие места -другие лягушки», «И лягушка тонет». После «Три лочери лягушки – разорение», Генрих понял, что надписи на левой стороне писал кто-то, явно к ним неравнодушный. В любом случае, фонари вмещали крупицы мудрости. Или же развернутую историю чьей-то жизни.

Снова стемнело. Рассвет, так и не начавшись, перешел в густую теплую ночь, полную шорохов, стрекотания цикад и жужжания насекомых. Толстых и важных.

- Возможно именно такая ночь была в том времени, которое ускользает от меня, как ни пытаюсь я притянуть его обратно, - тихо проговорил Генрих. – Мне тоже было четырнадцать лет и мир казался открытым во все стороны. И в глубину тоже. Думаю, вы понимаете о чем я.

Подростки вежливо молчали.

- Ночь, наполненная движением, запахами пряных ароматов. И чем-то таким неуловимым, что трогает душу нежностью. Совсем недавно мне задали вопрос, что такое родина. Наверное, это оно и есть. То, что наполняет тебя искренней, не зависящей ни от чего материального, ни от каких расчетов, ожиданий и планов, радостной, волшебной нежностью. Словно дом, твой настоящий дом – где-то неподалеку, совсем рядом и ты его вот-вот найдешь.

Генрих остановился, запрокинул голову, закрыл глаза и упоенно вдохнул в себя воздух, заряженный ветром, теплом, сентенциями о лягушках, пузатыми фонарями, дальним гулом, ароматами пряностей, воздух, исполненный ожиданием – возможно, счастья. Возможно, дел, которые предстоят.

- Кстати, - спросил Генрих у притихших мальчишек, - а чтобы вы сделали, найдя случайно в маленьком магазинчике «Ла Конбини» на самой дальней полке варенье из волшебных персиков. Тех, которые растут в саду Амитабха и плодоносят раз в тысячу лет. Невзрачная баночка, сто пятьдесят миллиграмм, стоящая в самом углу и скрытая от посторонних глаз другими товарами.

- Простите, семпай Генрих, но подобный вопрос выдает в вас чужеземца, - отозвался Такаги Синта, - никто из нас двоих баночку не взял бы. Нет причин срывать ветку цветущей вишни, чтобы полюбоваться ею.

- Юки-кун, - добавил Фудзи Цукаса, - не упомянул главного. Хоть вы и иностранец, но, уверен, вам можно сказать. Важно думать о последствиях. В древние времена, в период Муромати в замке сёгуна Токугава объявился и бродил по покоям нупеппо. Это такое создание в виде мясного колобка. Сёгун, когда ему доложили, приказал, чтобы нупеппо ни в коем случае не навредили, а осторожно и с почтением вывезли из замка, отвезли в безлюдные горы и отпустили. При том, что нупеппо, если его отведать, дарует вечную молодость. Когда сёгуна спросили, почему он не воспользовался такой возможностью и воспретил воспользоваться другим, сёгун Токугава ответил, что незаслуженный дар всегда оборачивается ущербом, превыщающим возможную выгоду.

- Сегун Токугава, - добавил Такаги Синта, - заложил основы современной Иназумы.

- Благословенна страна, - сказал Генрих с уважением. – в которой растут такие, как вы. Если у человечества есть светлое будущее, то оно будет под знаком Иназумы.

- Вам здесь нравится, не так ли? — спросил Фудзи Цукаса.

Генрих кивнул, подтверждая.

- Хотя, здесь есть, что улучшить. Вот хотя бы тот серый бетонный коридор-тоннель, который шел от станции. С лестницей в конце. Понимаю, у нас нет прав претендовать на нечто эксклюзивное, черный бархатный мрак и таинственный свет в конце тоннеля, но представься мне такая возможность, я бы поставил бы там автоматы с напитками, пожеланиями и лотерейными билетами. А стены разрисовал бы...

Генрих покосился на идущих рядом с ним Такаги Синта и Фудзи Цукаса. В коротких юбочках и гетрах до колен. И промолчал о том, кого хотел бы видеть на стенах.


За поворотом открылась аллея, ведущая к ярко освещенной арке под высокой и широкой ребристой крышей. За огненно красным входом начинался длинный торговый ряд, там толпился люд, вился дым, а ветер доносил ароматы еды.

У ворот стояла высокая девушка в белой блузе с короткими рукавами и многослойной короткой юбке с лифом. Черные ажурные колготки подчеркивали длину и стройность ног. Голову покрывала капюшон-накидка с большими кошачьими ушами. Наряд дополняли черные кроссовки на толстенной подошве и длинные, до локтей ажурные черные перчатки.

Девушка держала стопку листков, кланялась и улыбалась прохожим.

Такаги Синта и Фудзи Цукаса встрепенулись, заволновались, переглянулись и посмотрели на Генриха.

- Я полагаю, - сказал он. – Что ни один автомат с лапшой не будет против, если вы с ней познакомитесь.

Такаги Синта и Фудзи Цукаса стеснялись, отводили взгляды и краснели.

- В вашем возрасте, - заметил Генрих, я тоже считал, что инициатива должна исходить от девушек, поскольку они сами должны понимать, что лучше выбора им не найти. С возрастом пришло понимание, что они не настолько сообразительные. Это как с автоматом с лапшой - первым начинаешь ты и все сводится к выбору из предложенного списка. А сейчас я думаю, что дело намного сложнее и заключается в доступе к внутренним опциям. Требуется даже не взаимность, а сонастройка. Встречное движение. Схожесть рецептов. В любом случае, мои советы не имеют никакого значения.


Девушка встретила их радостным поклоном. После чего протянула листки.

- Прошу прощения, не согласитесь ли пройти опрос?

И пока они вчитывались в пункты, она мило и доверительно воркотала, как важно знать мнение целевой аудитории. Считают ли они, что городские страшилки имеют воспитательное значение? В частности, нестареющая история про женщину с разрезанным ртом. Вам же известен этот невыразимо милый сюжет?

Такаги Синта и Фудзи Цукаса с готовностью закивали, а Генрих неопределенно мотнул головой.

Ну как же, удивилась девушка, кто не знает про женщину с разрезанным ртом, которая спрашивает, красива ли она? Если ответить нет, она тут же умерщвляет. Если ответить «да», она снимает с лица медицинскую повязку — трехлослойную и антибактерицидную, - а там жуткий ряд острых зубов от уха до уха и змеиный язык. И спрашивает снова: «А теперь?» Если и второй раз ответить «да», женщина тут же разрезает у жертвы рот. Несомненно, смысл этой истории — научиться правильно отвечать на женские вопросы, красива ли она и любима, не так ли?

Еще так может проявляться скрытый протест против антибактерицидных нестерильных масок. Ну не считать же, что все эти истории призваны кого-то испугать, поскольку современный, рационально мыслящий человек давным-давно больше пугается некачественного интернета и того, что ему поставят мало лайков.

Девушка припомнила собак с человеческим лицом, духов, караулящих в туалетных кабинках, и оживших кукол — таких безобидных и славных по сравнению с настоящими человеческими пороками. Контраст особенно разительный, когда людей много.

Девушка осуждающе посмотрела на Генриха.

- Нас всего трое, - поспешил сказать тот.

Девушка удовлетворилась ответом и стала вновь радушной и заботливой.


Пока Такаги Синта и Фудзи Цукаса под ее руководством расправлялись с опросниками, Генрих отвлекся на рекламные листки, висящие у входа. Среди сообщений о скидках, распродажах, обучению игре на крабовых палочках и ускоренных вебинарах «Как распознать и извлечь выгоду из волн реверсивной импровизации» Генрих увидел текст о том, что по апелляции Генриха Вайса, опротоколированной первичной инстанцией, уже принято решение. В связи с предстоящим началом Золотой Недели рассмотрение дела перенесено на более поздний срок. Дополнение в виде листа ниже сообщало, что Генрих Вайс подал прошение, в котором указывается, что в связи с накоплением погрешностей календаря, вызванных замедлением вращения Земли и глобальным потеплением, а также совмещением обычного календаря с официальным календарем нэнго и частными синэнго произошло мультиплицирование праздников, в результате которого Золотая Неделя началась немного раньше, поэтому вердикт о переносе был принят уже во время выходных, что ставит вопрос о его юридической корректности. Следовательно, для избежания возможных толкований и сплетен, вердикт должен считаться необъявленным.

- Мультиплицирование, пробормотал Генрих, - Ну в принципе, что мультипликатирование, что мультиплицирование, разницы никакой нет. Главное, чтобы действовало.

Девушка отвлеклась на Генриха.

- Вы что-то сказали? Мы сообща заполнили и ваш опросный лист, - удовлетворенно добавила она. – Тем более, что вы не возражали. Вам понравится, вышло по-настоящему тошнотворно.

Она посмотрела на Такаги Синта и Фудзи Цукаса, поедающих ее восторженными взглядами.

- Скажите, гяру-тян - поощряемый кивками Генриха начал Такаги Синта, - Вы не будете против, если мы познакомимся с вами?

Девушка благосклонно улыбнулась.

- Я такая красивая?

По взглядам Такаги Синта и Фудзи Цукаса и так было ясно. Но Генрих, помня о важности правильных ответов на женские вопросы, решил не отмалчиваться.

- Ваша красота лежит вне категорий «да» и «нет», - любезно проговорил он. – Она самодостаточна и притягательна в любое время и при любых обстоятельствах.

Девушка махнула на Генриха рукой и, смеясь, закрыла лицо ладонями.

Да, она совсем не против познакомиться. Вот только...

- К сожалению, правила не разрешают знакомиться в рабочее время с опрашиваемыми, - вздохнула она.

Подростки приуныли.

- А когда у вас заканчивается рабочее время?

Девушка приподняла взгляд к черному небу и нахмурилась, высчитывая.

- Приблизительно, через один лунный день, - сообщила она.

Такаги Синта и Фудзи Цукаса огорченно вздохнули.

- Мы искреннее сожалеем.

- И я очень сожалею, - поклонилась девушка. - Увы.

- Мы понимаем, что правила нельзя нарушать, увы.

- Увы, - снова произнесла девушка.

- Мне тоже хотелось бы погрузиться вместе с вами в эту юдоль скорби, - заметил Генрих, - но что-то мне говорит, что в данном случае это не совсем уместно. Скажите, а в числе правил, которые мы без всякого сомнения уважаем и не собираемся нарушать, есть пункт о том, что нельзя знакомиться сослуживцам?

Девушка замерла, задумавшись. Разумеется, такого указания не могло быть.

- В таком случае, - предложил Генрих, - Такаги Синта и Фудзи Цукаса могут стать на время вашими помощниками. Добровольными помощниками, которых не нужно оформлять в качестве наемных работников. А их вознаграждение можно перечислить в какой-нибудь благотворительный фонд помощи собакам с человеческим лицом и ходящим куклам. Не говоря уже о всех остальных.

Девушка задумалась.

- Это восхитительное решение, господин Вайс - сказала она. И многообещающе посмотрела на подростков.

- Единственно, что меня смущает... - Генрих наморщил брови. - Господин Шимода просил меня присмотреть за ними, но мне не хочется мешать своим присутствием.

Такаги Синта и Фудзи Цукаса переглянулись.

- Семпай Генрих, у нас еще осталось немного бумаги неотвратимых желаний из рулона.

- И вы предлагаете написать на ней что-то, нас связывающее? — заключил Генрих. — Надеюсь, это не будет математическая формула: Изуми-кун плюс Юки-кун плюс Генрих равняется...

- Какая-нибудь постоянная величина,- оживился Такаги Синта. — Это хорошее предложение. Метрический тензор, например.

- Интегральный оператор, - возразил Фудзи Цукаса.

- Изуми-кун и Юки-кун, - строго сказал девушка, - такие слова интересны только автоматам с лапшой. Ну ничего, я научу вас по настоящему супертошнотворным вещам.

Она обернулась к Генриху.

- Не беспокойтесь, господин Вайс, я присмотрю за ними.


* * *


За красным входом начинался длинный торговый ряд, заполненный покупателями, доставшиками, девушками с флайерами и экскурсионными группами, двигающимися гуськом.

В офисных костюмах, традиционных халатах, накидках, широких штанах и куртках, подвязанных поясами. В пышных розовых и черных платьях с оборками и ажурных чулках — в стиле «Лолита», простая и готическая. В спортивных костюмах из магазинов «Все для сумасшедших вечеринок» - стиля «Кугуруми», с ушастыми капюшонами. В ярких, броских и бесформенных нарядах неонового стиля «Декора» и кричащего «Девушки-фрукты».

Быстро и ловко сновали носильщики с коромыслами, к которым они подвешивали на длинных шнурах картонные и пластиковые коробки. Рассекали и двигали толпу паланкины, их несли сразу двое или четверо, торопливо и натужно.

Подвешенные через метр фонари с пузатыми абажурами из ребристой красноватой бумаги светили ярко и сильно, изгоняя тени и давая возможность прилепиться взглядом к прилавкам. С фруктами, яркими масками, стопками компакт-дисков, журналами манги, россыпями старых книг, маленькими моделями средневековых иназумских замков. С едой, сладостями, одеждой.

Вился дым из закусочных, перекусочных и ресторанчиков - столики перед с ними не пустовали, их вплотную обтекала толпа, но сидящих это нисколько не мешало, они с аппетитом уплетали из маленьких тарелочек и мисочек, ловко орудовали палочками и шпажками с нанизанными на них кусочками.

Еду готовили почти на улице. Мяли, резали, смешивали, передавали друг другу, говорили не переставая, смеялись, подавали меню, выслушивали с поклоном и доверительно поясняли – как своему.

Вот, подумал Генрих. Вот, оказывается, что лежит в основе нежного, всепоглощающего удовольствия, которое рождает это место. Удовольствия, замешанного на восторге, на ощущении близости и правильности.

Они относятся друг к другу так, словно члены одной большой семьи. В которой не случалось дележа наследства, скрупулезного высчитывания кому и сколько кто должен, зависти и последующей взаимной ненависти… Нет, пожалуй, семья не показатель прочных душевных связей. Пусть будут просто родственниками. Да, такие, которые живут в разных странах и не имеют друг к другу имущественных претензий. И которые не выясняют при редких встречах, чья государство успешнее, чья история историчнее и кому что по праву принадлежит… Хорошо, родственники тоже неудачный пример. Кто остаются - друзья. Которые выросли вместе и их скрепили общие игры и общие тайны, невинные, не очень и такие, про которые вспоминаешь с краской стыда. Склеили радости, победы, поделенные на всех, и липкие колючие страхи. Боль - которую не доверишь никому – ни родителям, ни сенсею-учителю, ни даже подружке - что она подумает. Только другу.

Вот почему мне приходится с таким трудом искать сравнения, подумал Генрих. Почему все человеческие отношения, даже самые близкие, омрачены, загажены неправильностью? Грязью собственной выгоды или опасений. Или собственной глупости. Почему люди не могут вот так же беззаботно и легко веселиться, дурачиться, улыбаться и чтобы их окутывала, переполняла чистота и доверие. Знание, что вокруг свои. Друзья, которые знают про тебя все. И которым позволено все.

Ну конечно я такому завидую, подумал Генрих. Остро и жадно. А еще гадаю, свой ли я для них. И насколько свой…

- Простите, господин Вайс!

Рядом с ним носильщики остановили и поставили на землю паланкин. С сиденья, снизу вверху на него смотрел жабообразный господин в темном чиновничьем костюме и с планшетом.

Генрих вежливо поклонился.

- Я видел ваш архитектурный проект, - доверительно сказал господин, качнув головой в ответном поклоне. – Он покоряет своей изысканной новизной. Дело даже не в вендинговых автоматах и тематической раскраске, как вы правильно пишете, а в концепции. В обозначении возможностей. Раскрепощении и демонстрации. И даже некоторой провокационной импровизации - и не спорьте, я хорошо помню вашу вечеринку. Кстати, хотел бы поблагодарить за приглашение.

Генрих, держа обеими руками свой бенто-бокс, еще раз почтительно поклонился.

Незнакомец пристально разглядывал cклонившегося Генриха.

- Ох уж эта ваша щепетильность, Вайс, - сказал он таким тоном, что осталось непонятным — нравилось ему это или, напротив, удручало. — Впрочем, не перестаю восхищаться прозорливости и безукоризненному выбору господ Якумо. Исключительно верное решение.

Затем незнакомец с подозрением посмотрел по сторонам.

- Если вам поступит предложение, - доверительно проговорил он, понизив голос, - из департамента Художественного окормления и архитектурных излишеств, помните, что мы предложим в два раза больше работы. Сразу же. Такой ценный сотрудник заслуживает соответствующей нагрузки.

- Вы очень любезны,- согласился Генрих.

Чиновник удовлетворенно улыбнулся и постучал по ручке паланкина, давая знак. Носильщики, на которых имелась только набедренная повязка, ловко подхватив ручки, махом подставили под них плечи и взяв темп, умело вбурились в толпу.

Генрих задумчиво посмотрел им вслед.

К нему подскочили две загорелые девушки в белых блузах без плеч и коротких джинсовых шортах. Белые меховые тубы на ногах скрывали обувь и доходили до колен.

Яркий белый макияж в стиле «горные ведьмы» покрывал веки, кожу вокруг глаз, линию на носу и скулы, оттеняя вместе со светлыми, чуть ли не белыми волосами сверхзагорелые коричневые лица.

Девушки подступили к Генриху совсем близко. Словно между ними уже было все, что можно, и даже то, что нельзя.

- Икэмэн Генрих, - нежно сказала одна. – Сногосшибательный дружок, мы не успели тебе сказать, вечерининг по случаю твоей депортации был просто отпадным!

- Все было таким кавайным, - добавила другая, охаживая Генриха ласковых взглядом. - И гонки на стиральных машинах, и угадай желание с первого салата, и даже бесстыдная утренняя косметика на время.

Первая девушка подошла к Генриху вплотную, так, что ее грудь коснулась его плеча и задушевно проговорила:

- Генрих, мы знаем, что ты помолвлен. Когда, наконец, ты ее нам покажешь? Обещаем, что не будем ее обижать, даже если она бездуховна и не красит волосы.

Вторая взяла Генриха за руку и проказливо прижала ее к своему бедру.

- Генрих, признайся, какой у нее размер дзэттай-рёики?

Генрих задумчиво свел брови, пытаясь сообразить, о чем она говорит.

- Уверена, что у нее высокие моральные принципы, - сказала первая девушка. — И расстояние между краем миниюбки и верхом надколенных гетр соответствует всем канонам соблазнительности.

Генрих смутился.

Он не успел ничего ответить.

- Девушки! — голос доносился из ближайшего магазинчика, который заполняли мечи разной длины, развешанные одно над другим. У левой стены стоял манекен самурая в полном боевом доспехе эпохи Сэнгоку, воюющих провинций, а справа — высокий напольный вентилятор белого цвета. Голос шел из глубины, но Генрих не увидел говорящего.

- Вы замучаете господина Вайса своими глупостями!

Девушки, хихикая и игриво подмигивая Генриху, удалились.

- Чего взять с молоденьких училок, - ворчливо сказал голос.

На полу магазинчика стоял комод и плетеная корзина, закрытая плоской соломенной крышкой, лежали грудой шлемы с рогами и на самом верху — пустотелая, для надевания, конская голова. Голос мог идти из корзины. Хотя не исключено, что брюзжала и конская голова. Или же чревовещал потертый самурайский доспех.

- У них одно на уме, - продолжал голос, - Моральные принципы. Миниюбки - никто, кроме нас. Доверься мне сегодня, а я тебе завтра. Учись или сдохни. Хотя, признаюсь, я им завидую. Настолько, что пожалуй, я все брошу, надену мини юбку, нацеплю брелков побольше и пойду журить мужчин пониженной социальной ответственности, которым в детстве не додали знаний.

Генрих внимательно молчал. Еще он думал, куда может прицепить брелки конская голова. И можно ли считать его, Генриха, социальную ответственность пониженной, поскольку он определенно хотел бы получить в детстве побольше знаний. Чтобы впоследствии не сделать ошибок именно из-за недостатка информированности.

- Кстати, я, господин Вайс, хотел поблагодарить вас за доспех, который вы принесли в дар. Кольчужный доспех с шипами и металлическими перчатками, отороченный изнутри мехом. В нашей коллекции такого еще нет.

Генрих учтиво поклонился в пустоту магазинчика.

- А что за мех? - вежливо поинтересовался он.

- Судя по черно-белым полосам, - задумчиво ответили ему, - это могла быть капибара. Черно-белая полосатая капибара.

- Вот как, - удивился Генрих.

Он еще раз окинул взглядом корзину, лошадиную голову и самурайский доспех. Если каждый из них просуществовал больше ста лет, почему бы им и не ожить, став цукомогами? Нахвататься словечек, опыта общения, вежливого интереса — чем тогда их отличить от человека? И нужно ли отличать, если цукомогами способен последовать за своей мечтой, а человек зачастую — нет, врастая в место, в удобства и болотное теплое просиживание месяцев, лет и десятилетий.

Генрих вернулся на улицу, в движение, яркий свет и ароматы готовящейся еды. По обоим сторонам улочки растягивали лапшу, резали мелко и быстро, накладывали тонкими ломтями, наливали в глубокие супницы, мяли рис в руках, превращая его в колобки.

Генрих завороженно смотрел, как что-то смешали в суповой миске, взбили венчиком, аккуратно выложили ровный слой длинной белой лапши, затем сбоку – толстые ломти буженины, добавили две половинки сваренного всмятку яйца – желток аппетитно плавал, присовокупили пластинку водорослей, сыпанули зеленого лука и чего-то еще зеленого...

- Господин Вайс, - позвал его юный повар с тоненькой стильной лохматостью, которой не доставало густоты, чтобы назваться бородкой, - вы вдыхайте, вдыхайте! Чувствуете какой аромат? Когда будете составлять отчет, не забудьте отметить, что у нас все согласно правилам, тараканы накормлены и довольны, а для запоздалых гостей кроме бизнес-ланча есть продленный полдник.

Генрих понимающе кивнул.

- Да вот, не хотите ли понюхать? – гостеприимно позвал повар. – Сегодня в меню на выбор шукрут по-эльзаски или колбаски по-баварски, второе блюдо – страсбургский паштет с печеной спаржей и цукини и на десерт ванильный крем-брюлле.

«Господин Вайс!» - позвали его из заведения напротив.- «Наши ароматы ничем не хуже! Фламкиш и грюер с печеной грушей!»

Генриха начали зазывать со всех сторон и он ускорил шаг.


А ведь, подумал Генрих, синие сумерки, пересечение узких улиц, над которыми нависают небоскребы, яркие огни вагонов и вывесок, глубокая полутьма древних храмов — все, что его окружало прошедшим вечером, разошлось, словно ткань. И открылись погруженные в полутьму храмы, яркие красные фонари, странная беззаботная толпа. Наверное, так и должно быть: Там, за пологом открывается то, что скрыто, не проявлено в нашем мире. Что показывается у нас на мгновение, будоражит, дразнит, мелькает среди отражений, между слов, в мечтах и глубоких задумчивых взглядах. Что уносится с затаенными желаниями, окрыляя их. Продолжение. Или даже настоящая сущность мира. Заключается ли она в непоседливой, игривой, суматошной, ни на что непохожей толпе? В неожиданных встречах и странных разговорах? Изогнутых линиях крыш или новых ароматах знакомых блюд? Или в их совершенстве и полноте, той, которой вечно не хватает?

Или же все перечисленное приводится к одному знаменателю и имя ему — свобода? Та, которой боятся, которая выглядит опасной бритвой для тех, кто не умеет с ней обращаться. Та самая полная свобода, которая начинается и заканчивается только в тебе. От чужих обязанностей, собственной трусости и неверия в себя. От того, что делает жизнь бременем - тоскливой, нудной, постылой тяготой, вместо того, чтобы нестись по ней вперед, радостно и упоенно.


Среди шума Генрих не сразу различил знакомый голос. Он доносился из закрытой двери соседнего домика.

- Господин Вайс! – снова позвал его господин Таконюдо.

Генрих аккуратно отодвинул раздвижную дверь и вошел внутрь. В середине помещения, освещенного двумя фонарями с прямоугольными абажурами, стояла огромная деревянная кадка, полная горячей — от нее шел пар, воды. В кадке помещался огромный осьминог. Два шупальца лежали по краям кадки — точь-в-точь, как у облокотившегося человека. Еще одна пара держала палочки для еды, а другая пара, слева поддерживала деревянную коробочку с едой.

Рядом с кадкой, на узком и низком деревянном столике находилась бутылочка, чашка и мисочки с закусками.

Голову осьминога окружала белая повязка, на которой Генрих разобрал надпись: «И собирает из морских глубин луной туда запрятанный огонь»

- Заходите, господин Вайс, - радушно позвал осьминог голосом господина Таконюдо. — Располагайтесь.

Генрих подошел к кадке.

- Надеюсь, - добродушно сказал осьминог, - вы понимаете, что приглашать вас разделить со мной трапезу в данном случае неуместно.

- Не скажу, что до конца понимаю, - ответил Генрих. — Но целиком доверяюсь вашему опыту.

Осьминог деловито прошелся палочками внутри коробочке, подцепил последний кусочек и, приподняв голову, отправил его куда-то между щупалец. Затем отложил пустую коробочку на столик.

- Вот о чем я хотел бы с вами потолковать, Генрих, - отеческим тоном проговорил господин Таконюдо, - о вашем безукоризненном,  до неприличия, соблюдении правил.

Генрих кивнул, показывая, что он внимательно слушает. И вообще, открыт для диалога. И экспериментов, тоже.

- Как вы полагаете, чем это можно объяснить?

- Некоторое время назад, - почтительно ответил Генрих, = я считал, что можно объяснить вежливостью к обычаям другой страны, но сейчас я склоняюсь к мысли, что таким образом я пытаюсь проверить, не нарушится ли моя свобода, начни я демонстративно изображать свою незначительность и отсутствие заслуг. Ну знаете, чувство собственной важности, самоутверждение и все такое прочее.

- Свобода? — господин Таконюдо склонил голову набок, придирчиво осмотрел столик и налил двумя щупальцами из бутылочки в маленькую чашечку. Потом щупальцем занес чашечку себе под голову, прикрыл глаза, издал всасывающий звук и удовлетворенно поставил пустую чашечку обратно на столик. — Я читал вашу статью о свободе в последнем номере «Вестника реверсивной импровизации». На мой взгляд, если добавить в текст «доколе», «отнюдь» и «да ладно», его можно было бы рекомендовать для чтения молоденьким учительницам. В нем слишком много аффектации и демонстративной сентиментальности. Понятно, что вы хотели расшевелить наше умиротворенное благодушное тихое болото, но тем не менее, свобода — это всего лишь осознанность выбора. Понимаю ли я, чем продиктовано то или иное решение, или выбираю, влекомый чем-то или кем-то? Все остальное, как-то — нарушать или нет правила, а если нарушать, то с особым цинизмом или же искренним сожалением; выпендреж или хитро-скрученность, все это относится не к свободе, а к категориям моральности, инфернальной хтоничности или, по-простому, недостатку воспитания, а также карте гормонов.

И в том, чтобы склониться, демонстрируя, что не озабочен собственной важностью, есть только одно, относящееся к свободе: делаю ли я это сознательно, по каким-либо причинам, которые понимаю, — тогда я свободен, или же нет, тогда я завишу - от собственных страхов, иллюзий, желаний, от мира и его движений.

Впрочем, не вы один делаете ошибку, притягивая к слову «свобода» не относящиеся к ней категории. У людей это в традициях. Свобода, родина...

- Кстати, - встрепенулся Генрих. — А что такое для вас родина?

- Ну, начинается... — проворчал господин Таконюдо.

- Мне недавно задали этот вопрос, - пояснил Генрих, - в необычном контексте. У меня, в общем-то, есть свое мнение, но мне хотелось бы услышать, что думает об этом ни кто-нибудь, а господин Таконюдо.

Господин Таконюдо издал чавкающий звук.

- Ну что же, слушай, - проговорил он,- моя Родина раскинулась на приблизительно вот столько с половиной миллионов квадратных километров океанского дна. Она уникальна своими природными ландшафтами: песок сменяется камнями и наоборот. Ее история восходит к тридцать пятому веку до нашей эры. Именно в то время появляется первое ее упоминание в летописи китов: «В лето сходеше Эль Ниньо весьма многия головом бити об каменья. То место никак не нарече». Ее красотами восторгались поэты и живописцы, из тех, глубоководных. Ее успехам завидуют соседи, а сама она несет светоч духовности во тьме деградации и упадка нравов, оберегая истинные непреходящие ценности: песок, камни, воду. Что же позволяет ей пребывать столь уникальной? Недруги говорят, повышенное содержание йода, но мы то знаем, что дело в духовности. Особой чистой духовности, которая делает рыб - настоящими рыбами, крабов — настоящими крабами, а осьминогов — такими, как я.

Господин Таконюдо издал хрюкающий звук и замолчал.

- Не раскрыта тема морской капусты, - задумчиво сказал Генрих, - но это неважно. Да, выглядит достаточно глупо.

Господин Таконюдо пошевелил щупальцами и блаженно приопустился в теплую воду.

- Я из поколения «хентай, глютамат натрия и вокалоиды». То есть, бунтарь-конформист. Поэтому не стал сгущать краски. Хотя это не просто глупо, это бессмысленная несуразная дурь. Вы разочарованы?

- Нисколько.

Господин Таконюдо пошевелил щупальцами и моргнул глазками.

- Разумеется, - булькая, произнес он,- соблазнительно считать родиной некое место: где кораллы ближе и цены ниже. Но мы должны избегать искушения пюрировать гребешки и пытаться делать мусс из морской капусты. Родина это состояние сопричастности к чему-то внешнему. Чему-то большему, чем... о, вспомнил это слово - индивидуальность. Чему-то такому, чем не нужно гордиться — гордиться следует только собой и тем, что можешь, - и что существует только в виде фона. В виде гладкой лакированной темной, из криптомерии коробочки бенто, в котором находится главное содержание. Какое оно, уже зависит от каждого. Дольки мелко нарезанного острейшим ножом бифштекса с подливкой из трюфелей, или обычные гёдза, или же лапша в непонятном бульоне, или же просто рис комками, или вообще ничего существенного.

Кому недостает внутреннего содержания, тот ищет его на стороне. Вот вас, Генрих Вайс, тянет гордиться чем-то, к чему вы не приложили или приложили очень мало усилий? Разумеется, я знаю ответ, поскольку вы находитесь здесь. Вам достает понимания, что вы — личность. Самоценная, с недостатками - куда же без них, но с достоинствами тоже. Вы гордитесь собой, тем, что сделали лично вы, сам. Тем, что можете еще сделать и что хотите. И неважно, что вокруг за место, не так ли? Пусть даже болото с густой черной жижей, островками травы и поваленных полусгнивших стволов, с беспрестанным гулом насекомых. Вы его одухотворяете и придаете смысл.

- Ну, - польщено произнес Генрих, - вы мне льстите.

- Конечно, льщу. Что не отменяет того, что я сказал. И вообще, Генрих Вайс, вы задаете слишком много вопросов. Особенно не высказанных. Я ведь вижу, как они вертятся у вас на языке. Представлю, что там может быть.

- Ну да, - согласился Генрих, - там достаточно щекотливые темы. Из безобидного разве только вопрос, как вы относитесь к велосипедам.

- Вот, - торжествующе произнес господин Таконюдо, - именно этого я опасался. Видите ли в чем дело, дражайший Генрих. Вы не знакомы с нашими обычаями, поэтому вам простительно. У осьминогов тема велосипедов — табу. Ну представьте осьминога на велосипеде. Это же явное неприкрытое порно. Совершенно неприличное и аморальное зрелище.

- Искренне сожалению, - поспешил сказать Генрих. — Я не знал.

Господин Таконюдо скупо кивнул и махнул щупальцем: забыли, забыли, и больше не вспоминаем.

- Надеюсь, это досадное недоразумение... - начал Генрих, но господин Таконюдо благодушно махнул щупальцем, прерывая его.

- Вам еще многое предстоит узнать. По настоящему важных вещей, а не этих ваших несущественных свобод и родин. И еще: мне не хотелось бы омрачать вашу депортацию, но есть вещи, о которых я должен упомянуть прямо сейчас, а не тогда, когда вы вернетесь из депортации свежим и отдохнувшим. Вспомним самое начало нашего разговора, о правилах. Вы должны знать, господин Вайс, что поклоны - вещь достаточно деликатная и даже опасно острая...

Господин Таконюдо выразительно мигнул и замолчал на секунду.

- В старые, неприятно добрые времена считалось прямым оскорблением наклоняться так, чтобы показывать спину. Представьте, сидите вы, а кто-то напротив вас демонстративно откладывает в сторону свой меч и позволяет расслабиться, словно вы не представляете опасность. Это вызов вашему достоинству и умению владеть мечом. Чаще всего подобная вежливость заканчивалось отрубанием всего, что можно отрубить и последующим дележом того, что осталось.

А в нынешнее время поклон Сайкэйрэй — когда сгибаются едва ли не пополам, - некоторые трактуют как особо изощренный способ выказать свое презрение и подчеркнуть чужую ничтожность. Не способ самоунижения, а демонстрация своей силы и уверенности. К примеру, начальник, перед которым так склонились, может решить, что он настолько некомпетентный, что вы великодушно даете ему карт-бланш: я буду подчиняться, как предписано, я создаю тепличные условия, ибо иначе ты и руководить не способен.

И господин Таконюдо многозначительно замолк.

- Хотелось бы сказать, что я понимаю, - ответил Генрих, - но теперь я не совсем в этом уверен.

Господин Таконюдо хрюкнул, блаженно прикрыл глазки и опустился с головой в теплую воду.

Генрих качнул головой, чтобы никто не мог усомниться, что он выказывает почтение, а не что-нибудь иное и, стараясь не показать кадке спины, вышел из домика. Ему показалось, что господин Таконюдо засмеялся, но этот звук мог быть и простым хрюканьем пополам с бульканьем.


* * *


Торговый ряд впритык подходил к зданию, которое Генрих по его форме посчитал храмом.

Удлиненный свес крыши прикрывал широкую каменную лестницу и красные прямоугольные колонны, обрамляющие трехдверный вход. Надписи на двух длинных вертикальных свитках, прикрепленных к колоннам, гласили: «Они слушают, как шепчут волны, туман на траве оставляет следы», «И смотреть - не насмотреться, и дышать - не надышаться. Не нарушим молчания».

Генрих оглянулся на ярко освещенную улочку, которую прошел, по-прежнему полную движения и гомона, и неторопливо поднялся по пологим каменным ступеням. Прошел под портиком, образованным мощными деревянными балками и сделал шаг в прохладный сумрак входа.

Следующий шаг он сделал уже по каменной площадке, залитой светом.

Чистейшее небо нежного голубого цвета накрывало мир. Небо раннего утра, свободное от облаков и прошедшей ночи. Небо воплощенных мечтаний, ясное, без переливов и оттенков.

Неправдоподобно большая луна, раз в пять больше обычной, нависала над землей справа, в той стороне, куда уходила длинная бетонная эстакада.

Слева от Генриха блестели непрозрачными окнами небоскребы, справа невысокие домики и заполняли пространство до самого горизонта. Над ними нависали, переплетаясь, деля и ныряя в них извилистые ленты эстакад и путепроводов — двойные и одинарные, на высоких или низких опорах, белые и серые.

Небольшая площадка, на которой стоял Генриха, стиснутая справа и слева бетонным строениями, нависала над другой эстакадой, ниже, и проложенными на ней железнодорожными путями.

Генрих оглянулся. За его спиной ничем не выдающаяся лестница вела к верхнему перрону.

Генрих подошел к краю площадки. Узкая лестница выводила на уровень ниже. Там, усевшись на перила и свесив ноги, двое втыкало в смартфоны. Рядом с ними стояло нечто, похожее на велосипед. Со сложной рамой и еще колесами — над раздвоенным рулем и над тем местом, где обычно находится сиденье. Короткие опоры поддерживали этот четырехколесный монстр, не давая опрокинуться.

Генрих спустился вниз, неторопливо подошел к паре, поставил бенто-бокс на каменные плиты и оперся на перила рядом с юношей.

- Тут есть интернет? - осведомился Генрих.

- Отвратительный, - ответил юноша. — И эпизодический. Особенность распространения электромагнитных волн в трансграничных средах.

- Да, - согласился Генрих.

- Тема одной из моих диссертаций, - увлеченно поведал юноша. — Меня интересовало, насколько нарушаются законы сохранения энергии и импульса при переходах.

- Если считать системы объединенными, то нарушаться не должны. Полная энергия системы остается постоянной.

- Именно, - согласился юноша. — Весь вопрос, почему они так разделены в единой системе. Вы не задумывались, господин Генрих?

- Пока еще нет.

- Все эти миллиарды миров. Причем так называемый «тонкий мир», в котором мы находимся, связывает их как клей. Как нежная, податливая, тонкая, всюду проникающая прослойка. Я имею ввиду то, что люди иногда называют астралом.

- Я догадался, - отозвался Генрих. — Кстати, тогда, в аэропорту вы так и не назвали себя. Я до сих пор не знаю, как вас зовут.

- Господин Цуру, - ответила девушка, не отрываясь от экрана смартфона. — Широ Цуру.

Сейчас на ней была надето узкое темное платье без рукавов и белые кроссовки. Платье длиной до колен открывало загорелые тонкие ноги, которыми она болтала в воздухе.

- А это госпожа Акай Ёкина Кицунэ, - заметил юноша. — Добрая но проказливая девушка.

Госпожа Кицунэ, не поднимая головы, засмеялась.

- Я так и думал, - сказал Генрих.

Он оглянулся на велосипед. Выкрашенная рама имела такой же цвет и гладкую поверхность, как и его байк.

Генрих вытянул голову и задумчиво посмотрел вниз. Там располагалась автомобильная стоянка, заполненная до половины автомобилями. Машины стояли в случайном порядке. Сверху стоянка казалась листом с прямоугольниками. Пустыми или заполненными. Нулями или единицами.

- В данном случае, - сказал господин Цуру, не отрываясь от экрана смартфона, - двоичный код, который там образовался, можно преобразовать в метрический тензор, в котором окажутся закодированные буквенные символы. Три имени, не имеющие смысла для случайных людей.

Господин Цуру вопросительно поднял голову, посмотрел на задумавшегося Генриха, потом - направо, в ту сторону, куда уходила ровная как стрела времени эстакада, в смешении крыш, белых домиков, узких улочек и паутины черных проводов.

- Похоже, это талант, - заметил он, - задавать вопросы, не спрашивая. Да, вы правы, если бы госпожа Кицуне не поторопилась быстрее закончить ваш расслабленный, не к месту перекус, многое пошло бы по иному. А вот там — место, куда ведут все дороги. Можно сказать, где мечты сливаются с небом. Ровная линия золотого пляжа, нитка железной дороги, идущая рядом с водой, маленькие неторопливые вагончики. И открытые круглый день окна небольших комнат с видом на залив. Или на океан. Кому как нравится.

Акай Ёкина Кицунэ снова засмеялась. Затем повернула голову и посмотрела на Генриха ясным веселым взглядом.

Генрих благодарно посмотрел ей в глаза, хотя это и не принято в Иназуме.

- Туда можно попасть? — спросил он.

- Конечно, - господин Цуру безнадежно махнул рукой на смартфон, оторвался от экрана и ловко перемахнул на сторону Генриха. Затем прислонился спиной к перилам, заложил ногу за ногу и оперся согнутыми в локтях руками о верхнюю металлическую трубу ограждения.

- Это линия Небесного экспресса, - пояснил он, кивая на эстакаду. — Самый быстрый транспорт, всего лишь одна остановка, в Уэно, Верхних Полях. Но и самый дорогой.

- Дорогой? — переспросил Генрих.

- Разумеется, все требует своей платы, не правда ли?

Акай Ёкина снова засмеялась.

- По этой линии идут еще два скоростных состава, - увлеченно продолжил господин Цуру. - Обычный экспресс и Ограниченный экспресс. У них больше остановок, время в пути дольше, кроме того, первый обходит Верхние Поля, а второй после них делает крюк и сворачивает к Высокому Доку. Есть еще региональные поезда, они останавливаются у каждого перекрестка и болота и идут по другой линии, она ниже нас. Но все доходят только до Верхних Полей, дальше нужно делать пересадку. Или на линии подземки, там их три, или на кольцевую, или же на линии Екайских железных дорог. Кроме того, на участке Верхние Поля- Тихая Долина с кольцевой совпадают две региональные ветки, уходящие на Юг. Ну и есть монорельсовая дорога, она тоже подходит к побережью, но отсюда до нее достаточно далеко, две остановки на одном из региональных поездов или три остановки на подземке. Если не считать локальные поезда и секторальные экспрессы с малым числом вагонов, полу-экспрессы, которые едут только ранним утром и ближе к полуночи, секторальные полу-экспрессы и частные поезда с их отдельными направлениями, то это в общем-то, все.

- Я впечатлен вашей транспортной системой, - сказал Генрих.

- Мы все впечатлены, - сообщил господин Цуру. — Было бы странно, если бы к нужному месту лежала только одна дорога. Наша транспортная система — верх логической изощренной изящности, наполненная тем, что мы ценим — неоднозначностью, свободой выбора, возможностью его поменять и вариативностью.

Генрих кивнул, соглашаясь.

- И какова же цена?

Господин Цуру с интересом посмотрел на Генриха, потом опустил взгляд на бенто-бокс, стоящий на каменных плитах.

- Мне самому интересно, господин Генрих, что у вас там есть для проезда.

Генрих понял его взгляд, подхватил бенто-бокс и передал его юноше. Девушка перекинула через перила ноги и спрыгнула на их сторону, чтобы присоединиться к господину Цуру — ее тоже влекло узнать, чем владеет Генрих.

Вдвоем они открыли бенто-бокс и пробежались оценивающими взглядами по его содержимому.

Генрих, опершись о перила, смотрел вдаль — туда, куда ведут все эти скоростные и не очень экспрессы, электрички и поезда метро. Где маленькие комнатки наполнены всяким важным хламом: книгами, которые хотел прочитать, картонными коробками со сваленными старыми желаниями, некоторые уже засохли, но выбросить жалко. В котором стоит холодильник с замороженной водой и собственной волей, валяются на полу фотографии былых впечатлений, их следовало бы переместить к сувенирным тарелочкам и маскам, лежит на низеньком столике раскрытый ноутбук с планами на завтра, на лето и на жизнь, пристроились в углу, у входа чужие привязанности, пускай стоят, на всякий случай, а рядом - рассыпанные чипсы заблуждений и предрассудков, занимает место вентилятор, чтобы все это освежить ветром новых ощущений, а еще под ногами мешается аквариум, с подсветкой, полный воды, камней, водорослей, но без рыб — загадочная штука, непонятно для чего, но у кого нет таких?

Маленькие комнатки, окна которых выходят на бескрайний сине-голубой океан. На тонкую полоску песка — только чтобы вытянуться в умиротворенной блаженной безмятежности. На небо и рассветы. К чайкам, которые криками отмеряют время. К ветру и намерению основательно тут все расчистить. А дальше — как получиться: остаться здесь, наслаждаясь свежестью, чистотой мыслей и своих неспешных желаний или, собрав маленький рюкзак, податься дальше.

- И что внутри? — поинтересовался Генрих, не оборачиваясь и продолжая смотреть вправо,- Разумеется, дольки бифштекса там не найдутся, но может быть отыщется копченый угорь или соленые рисовые колобки с рабой внутри, обернутые листьями хурмы?

Акай Ёкина Кицунэ издала смешок.

- Что внутри… - задумчиво проговорил Широ Цуру. — Ну, на Небесный Экспресс и Полный проездной с неограниченным числом поездок на сезон тут не набирается. Впрочем, не огорчайся, это дорогое удовольствие, мало кому доступное. Особенно места первого класса, зеленые.

- Зеленый – цвет мудрости, невинности и чистоты, понимаю, - отрешенно произнес Генрих.

Госпожа Кицуне покачала головой: «Ну надо же».

- Генрих, ну не следует все понимать иносказательно, - весело сказал господин Цуру. - Хотя, вообще-то, следует, но зачем же так близко это принимать к сердцу. Зеленый, и зеленый. И вообще, это позёрство. Простые экспрессы ничуть не хуже. Например, Полный экспресс с резервированием мест. Или Полный без мест. Есть еще Ограниченный Экспресс, в котором места не бронируются, кто первый нашел, тот и сел. Как это обычно бывает у людей...

Господин Цуру говорил быстро, со знанием дела, похоже, наслаждаясь, подробностями.

- Поскольку полная стоимость включает базовый тариф, доплату за скорость и доплату за место, то вполне можно сэкономить, исключая какие-то варианты. Но, хочу заметить, что разовый билет годен только для одиночных поездок. Мне кажется, Генрих, вам все же стоит обратить внимание на проездные. Например, обычный проездной на один, три и пять дней. Лунных, разумеется. Но помните, что он действуют только на определенных линиях, включая подземку, а если вы захотите воспользоваться кольцевой – почему бы и нет, такие случаи часто бывают, или, к примеру, Екайскими дорогами, то нужно покупать расширенные проездные, которые дороже. При этом учитывайте, что расширенные проездные не действительны на региональных линиях, нужно докупать отдельную карту. Понимаю вас, слишком много опций, но для таких случаев у нас предусмотрена универсальная Екайская карта – вы не беспокоитесь ни о чем, кроме как вовремя ее подпитать. Единственное но, поездки по ней окупаются только, когда вы ездите много - по ней накопительные скидки и разовая поездка не намного дешевле обычного одинарного билета...

Генрих слушал легкую болтовню Широ Цуру и улыбался. Ему было приятно находиться в обществе этих двух, непринужденного, элегантного Широ Цуру и проказливой, хитро улыбающейся Акай Ёкина Кицуне.

- Посмотри вот сюда, - сказала девушка.

Господин Цуру на мгновение замолк.

- Вон оно что, - сказал он. — Забавно, обычно ее выкидывают с возрастом или теряют. А она действительна?

- Почему бы и нет? Использовано только две поездки, - Акай Ёкина почти зажмурилась от только ей ведомого удовольствия. — И нет никаких правил по поводу того, что ему нельзя ее использовать. Хотя правила только и существуют, чтобы их корректировали, меняли и нарушали.

- Интересно, куда он забирался? - сказал юноша, разглядывая что-то в бенто боксе Генриха, - что это за штампы?

- Возможно, он и сам не знает.

- Вы по прежнему говорите обо мне? – осведомился Генрих.

- Ну разумеется, - сообщил Широ Цуру. — Как мы можем говорить о ком-нибудь другом в вашем присутствии?

- Вот почему мне так хорошо с вами? - проговорил Генрих, разворачиваясь к ним. — С господином Таконюдо, с Якумо, не знаю, как его или ее называть, господином или госпожой, с Почетным директором Шимода. Словно, словно...

Генрих не докончил. Он блаженно запрокинул голову к безупречно голубому небу и прикрыл глаза.

- Это от гормонов, - жизнерадостно произнесла госпожа Акай Ёкина Кицуне.

Она положила правую руку на правое плечо Широ и нежно опустила голову на его левое плечо.

- А что, если мы не такие, как ты о нас думаешь? — поинтересовался Широ Цуру, - а расчётливые коварные существа, замышляющие недоброе?

- Замышляйте, замышляйте - согласился Генрих. — Я все равно узнаю обо всех ваших планах из какого-нибудь Вестника, не к ночи будь сказано, реверсивной импровизации. Или из объявлений. Как сказал господин Шимода и как я уже убедился, тут все слышно. Даже то, о чем не говоришь. И вообще, расчетливые, лживые, циничные существа, замышляющие недоброе, это не вы, а...

Генрих задумался.

- Туристы, - вежливо подсказал юноша.

- И эти тоже, - насупился Генрих.

«Не любим туристов!» - сказали они все одновременно, включая Генриха.

- Сейчас прибудет поезд, - Широ Цуро передал бенто-бокс Генриху. — Поскольку ты сохранил старый билет «Шейшун Четырнадцать Киппу», для восторженных неугомонных подростков, которые еще не успели стать туристами, то можешь воспользоваться им. Там еще достаточно поездок.

Генрих кивнул.

- Достаточно — это значит... - произнес он вопросительно.

Широ Цуро поднялся, увлекая за собой подружку. Улыбнулся ей, чмокнул в нос и повернулся к Генриху.

- Я полагаю, ответ тебе не нужен? — заметил он. — Ибо...

- Ибо, - подхватил Генрих, - ответы на все вопросы находятся у нас внутри. От некоторых мы бежим, потому что не хотим слышать неприятное для себя. Другие высматриваем с нетерпением, вглядываясь вдаль, хотя они лежат у нас под боком.

Широ Цуро кивнул, взял за руку Акай Ёкина Кицуне и они прошли к лестнице, ведущей на верхнюю эстакаду. Но у самого ее начала юноша остановился и оглянулся.

- Кстати, уверен, что ты уже отыскал ответ на вопрос, что делает улитка, взобравшись на вершину Фудзисан?

Генрих задумчиво посмотрел вдаль, где голубое рисованое небо скрывалось за светлыми крышами домов и эстакадами, прошивающими неровное ломаное пространство крыш.

- Да, - произнес он, = это в самом деле главный вопрос. Ведь можно спуститься вниз, туда, откуда пришел, очистить домик от дорожной пыли, развесить по стенам сувениры и тарелочки в видами сверху, а по вечерам листать фотографии — эту не смотрите, тут рожки не вышли, - и весело вспоминать, откуда эта и вот та потертость на домике. И эти впечатления будут стираться и блекнуть, растворяясь в рутине жизни, которая не изменилась ни на йоту. Но можно и шагнуть с вершины дальше, продолжая путь...

Акай Ёкина Кицуне смеялась взглядом и поглаживала плечо Широ Цуро, а тот деловито поправлял длинные перчатки. Он явно хотел что-то сказать, но сдерживал себя, только усмехался.

- Кстати, - сказал Генрих, - я не успел поблагодарить вас. Обоих. Как это сделать, даже не пре6дставляю, мне кажется, теперь я обязан...

Он оглянулся, но лестница пустовала.

Генрих посмотрел на верх, не не увидел на эстакаде никакого движения. Ему показалось, что он расслышал какие-то слова, но они могли быть просто звуками, эхом, от подходящего за его спиной состава.


* * *


Поезд состоял из одного прямоугольного простенького вагона с узкими сиденьями вдоль стен и невысокими непрозрачными перемычками между ними. В углу, устроившись на одном из диванчиков, спали вповалку Фудзи Цукаса и Такаги Синта.

Генрих сел рядом, чтобы в случае чего не дать им свалиться на пол окончательно.

Он почувствовал легкое смущение и подумал, что сейчас он действует как настоящий семпай — заботливый, уверенный, опытный старший товарищ. Для двух, в общем-то, незнакомых ему людей. С которыми его связала ниточка родства. Общей тайны. Общих увлечений и общей страсти. К неведомому. То самое истинное родство, получающееся само, и которое крепче любых иных придуманных или навязанных уз.

Еще немного, подумал Генрих, и я притащу откуда-нибудь плед и накрою их. Эта мысль заставила его на мгновение покраснеть, хотя в ней не имелось ничего постыдного. Это реагировал прежний Генрих Вайс на то новое, что возникло нынешней ночью. Что проступило сквозь все его поиски луны в тумане, сомнения и неуверенности, и расчеты, что он будет делать дальше.


За окном начался перрон и поезд плавно остановился. В переднюю дверь вошел только один пассажир. Осмотрелся деловито и быстро, увидел троицу, сидящую в углу и, отпустив от себя заботы, неторопливо подошел к ним.

Господин сатёсан, Почетный Директор-Инспектор фирмы «Кавасаки Моторс», господин Шимода выглядел устало, но удовлетворенно. Он сел рядом с Генрихом, оценил его настороженную позу и заметил:

- Да у вас, Генрих, оказывается, есть скрытые таланты, которые вы от нас скрывали.

- Ох, не говорите, я сам удивлен.

Генрих с приязнью смотрел на сидящего рядом Почетного директора. Тот расслабился, вытянул ноги и умиротворенно прикрыл глаза.

- Ваше сверхсрочное дело завершилось благополучно? — поинтересовался Генрих.

- В этот раз да, - ответил господин Шимода, не меняя позы. — Как и десятки, сто раз до того. Что не отменяет варианта, что в следующий раз все случится именно здесь.

- Могу сказать с полным удовлетворением, что в этот раз я вообще не понимаю, о чем вы говорите, - отозвался Генрих.

- Все достаточно просто, - сказал господин Шимода. — Их десятки и сотни миллиардов. И все рядом. Вверх и вниз, вглубь и наружу. Вереницы и слои миров. Одни похожи на наш в деталях, разница может быть совсем несущественной, например, вместо Генриха Вайса существует какой-нибудь Йоган Шварцкопф. Другие отличаются — историей, иногда географией. Но все связаны.

- Так называемым тонким миром, - уточнил Генрих.

- А говорил, что вообще ничего не понимаешь, - попенял ему господин Шимода. — Да, связаны некой общей структурой. Можно назвать ее как угодно. У нас склоняются к тому, чтобы наречь ее Информационным полем, поскольку в Тонком мире накапливается информация каждого мира. Перешивается, дробится, объединяется. Просачивается к нам, втягивается обратно.

Одним словом, хаос. И на фоне этого хаоса периодически возникают всплески. Возмущения тонкой структуры. Очень необычные возмущения. Наши рассчитали, что такое может происходить, когда появляется новый мир. Как если бы кто-то делал полную копию. Дубль. Или, что гораздо хуже, когда какой-нибудь мир схлопывается. Исчезает. Совсем. Без остатка.

- Да, неприятный процесс, - сказал Генрих.

- Почему так происходит, по каким закономерностям — неясно. И хуже всего, что такое уничтожение может случиться и с нами.

- Сегодня произошло такое возмущение? — спросил Генрих.

- Очень близко, - подтвердил господин Шимода. — К счастью, процесс не мгновенный, его можно предсказать по нарастающим характерным всплескам. Волне возмущений по слоям. В это время открываются склейки и переходы между близкими слоями и в Тонкий мир. Становится доступным то, что обычно скрыто.

- Исключительное время, - проговорил Генрих.

- Да, - согласился господин Шимода. — Исключительное. Для путешествий. Случайностей. Для любви. Да и просто для того, чтобы поговорить с приятным собеседником.

Господин Шимода открыл глаза, приподнял голову, чтобы посмотреть за окно.

Вагон съехал с верхнего уровня, вошел в сумбур разветвлений, виляя, сменил ветки. Дорогу обступили высокие наклонные насыпи, покрытые квадратными каменными плитами с короткой зеленой травой между ними.

- И одновременно опасное, - продолжил господин Шимода, поворачиваясь к Генриху. — Потому что никогда не знаешь, что в следующую секунду случится с твоим миров. Ты не боишься?

- Да, следовало бы, - сказал Генрих, - но сегодняшняя ночь высоко подняла в моих глазах руководство «Кавасаки-Моторс».

Господин Почетный Директор-Инспектор рассмеялся.

- Знаешь, почему меня вызвали той ночью в главный офис? — добродушно спросил он. — Когда мы пили чай и гадали, что означает торопливый тревожный сбор? Именно по этой причине. Корпорация готовила к эвакуации в соседний слой самое ценное, чем обладала — свой персонал.

- И сегодня... — начал Генрих.

- И каждый раз, когда появляются характерные возмущения — дополнил его господин Шимода. — Всех тех, кем она дорожит, на кого рассчитывает, кто представляет собой самое ценное богатство этого мира. Стажеров собирают в одном месте, а остальные, которые посвящены в то, что происходит, эвакуируются сами. Все протоколы и планы давным давно разработаны и известны.

- И в другом мире вы начнете все сначала, - задумчиво добавил Генрих.

- Оно того стоит, - согласился господин Шимода. — Хотя бы ради того, чтобы посмотреть, на что способно по настоящему свободное человечество, очищенное от пороков и недугов. Как душевных, так и телесных. Достойное занять свое место среди других разумных существ. У нас почти все готово к этому. Технологии очищения памяти и неограниченной компенсации возрастных изменений, та самая «вечная молодость». Технологии получения дармовой энергии Солнца в неограниченных количествах. И с десяток других взрывных изобретений. Догадываешься, что это означает?

- Чистый нектар солнечных грёз и желаний, - отрешенно проговорил Генрих.

- Я знаю, Генрих, на что тебя тянет, но потерпи еще немного.

Генрих смутился.

- Простите. Да, хотелось бы посмотреть, как все это будет происходить.

- Посмотришь, - пожал плечами господин Шимода. — Более того, такие как ты станут запалом и началом процесса. И не смотри на меня так - я знаю о тебе, можно сказать, все. Ведь в Тонком мире мы те, кто есть на самом деле. Здесь не спрятаться за словами, притворством или обманом. Это как жить на чердаке большого дома, отгородившись стенами от соседей в других чердаках. Выглядывать в мир через окно, раскрашивать внешние стены яркими цветами — чтобы другие думали о тебе хорошо. Время от времени наводить порядок, избавляясь от прошлой боли, обид, неприятностей и злых желаний. Только они не исчезают, они сваливаются внутрь, на первый этаж. И если попробовать спуститься вниз, то можно обнаружить, что там ярко светит солнце и нет стен - никаких, и вся эта вываленная куча мерзости видна всем. И эти все без слов и раскрашенных стен понимают, каков ты на самом деле.

Мы ведь соединены с Тонким миром, он наша часть, так же, как и мы — его. Но его тонкое дыхание слишком нежно, чтобы уловить в обычном шуме собственных планов, в торопливости и в куче неуемных желаний. А вот когда попадаешь в него, в мгновенно реагирующую среду, когда отпадают, словно шелуха, телесные защиты и психические барьеры, тогда проступает твоя внутренняя сущность.

Так вот, я знаю о тебе, Генрих, главное, что, возможно, ты сам даже не осознаешь. Ты - взрыватель любой закостеневшей системы, которая существует ради себя самой. Умный, ценящий свободу. Пробующий, соблюдая все какие-только можно правила, поступать так, как нужно тебе. Да, это не просто, тут нужно особое умение – придерживаться законов, предписаний, уставов, и при этом поступать вопреки им.

Ты этим впечатлил не только меня. И я согласен с ними, что в этом и заключается настоящая свобода.

И в Иназуму ты приехал не как обычный турист. А с особой целью и непривычным маршрутом. Да еще и с велосипедом. Чтобы отличаться. Будоражить этим. Не попадать в ожидаемое. Разрушать стереотипы. При этом твоя, скрытая за соблюдением всех правил самостоятельность, становится еще демонстративнее и явнее.

Ты неуклонно следуешь традициям и устоявшимся нормам, но так рьяно, что становятся видны все их изъяны и нелогичности. Ты обесцениваешь их своим чистосердечным усердием, словно задаешь вопрос: да, я законопослушный, но разве вы не видите, что это глупо, что тут можно улучшить, а там вообще поменять?

Ты идеально впишешься в любую систему. И сразу начнешь задавать неудобные вопросы, на которые принято закрывать глаза. Расшатывать изнутри. Обычный винтик, ничем не примечательный, который работает, как положено - никаких претензий, но который в случае, когда возникнет такая возможность, изменит работу механизма. Самая непослушная и неудобная деталь. Потому что тебя не сдерживают «так привыкли», «это традиция», «никто так не делал». Тебя не обманут посулы и лозунги.

Я думаю, что именно из таких людей будет состоять новый мир. Ибо они - гарантия, что он не превратиться в копию прежнего.

- Не исключено, - тихо ответил Генрих.

Господин Шимода приподнял голову и посмотрел за окно - там начала наплывать серость, скрывать очертания и затемнять небо.

- Мне выходить, - сказал господин Шимода и, подобрав ноги, выпрямился на сиденьи, - а тебе — на следующей.

Генрих посмотрел на спящих в углу подростков.

- О, - усмехнулся господин Шимода, - за них уже не беспокойся. Они проспят все остановки, какие можно, и выйдут где-нибудь на Акихабара. И сегодняшняя ночь останется смутным неуверенным воспоминанием — как у тебя в свое время.

- У меня к вам бесконечное число вопросов, - с сожалением произнес Генрих. — Мне хотелось бы увидеться с вами еще не раз.

- Не исключено, - усмехнулся господин Шимода. — Хотя, я собираюсь сложить с себя свои обязанности, время отоши заканчивается. Что, неужели не знаешь, что такое отоши? Это обязательный компонент, то, что не оговаривается, но является неотъемлемой частью. Как обязательная закуска в барах-изакая. Когда тебе подают якобы бесплатные салаты, которые потом попадают в счет. Они являются частью основного блюда. Ты должен это знать, Генрих, поскольку тебе придется часто сталкиваться с отоши. С тем, что подразумевается. Например, в мой девяностолетний контракт с «Кавасаки» входили еще полвека в качестве ханъё. Тоже не знаешь, кто это такие? Наполовину люди, наполовину екаи. Да и твоя депортация тоже содержит определенные условия.

Господин Шимода встал с кресла — вагон начал замедляться.

- Кстати, Генрих, что делает улитка на вершине, ты определил. А что выбрал ты сам?

Генрих усмехнулся.

- А если меня не устраивают оба варианта? Один уже не подходит, а другой — еще. И вообще, можно ли выбрать ни «да» ни «нет»? Третий?

Господин Шимода подошел к дверям.

- Кстати, - заметил он. — Нужно будет напомнить нашим, чтобы в курс для стажеров ввели троичную логику. А я напишу к учебнику предисловие: двоичная логика и ее ограничения. Ложные дихотомии. Троичный выбор вместо двоичного. Ибо мир построен именно на троичной логике. И между «да» и «нет» всегда бесчисленное число вариантов. Попросишь, чтобы тебе его дали.

Итак, каков твой выбор?

- Наверное, на месте улитки я бы остался на вершине, - задумался Генрих. — Устроил бы аккуратную лестницу из дощечек для последних ста метров, маленький домик для отдыха с онсеном, поставил указатели, автомат с напитками. И лапшой, тоже. Провел бы электричество. Причем сделал так, чтобы ничто не нарушало гармонии места. И не было видно снизу...

Вагон качнулся и остановился.

За окном проступил серый утренний перрон, зыбкое нагромождение ферм, лестниц и металлических щкафов. Сна и яви.

Господин Шимода улыбался.

- Я не сомневался в тебе. Когда я перейду на Ту сторону окончательно, я оставлю тебе свою фамилию. Ты ее достоин.

Двери с тихим шипением открылись. Господин Шимода ловко шагнул наружу, но потом, на половине другого шага развернулся и заглянул обратно в вагон.

- Кстати, Генрих, забыл тебе сказать. Ты должен это знать. Помнишь, я говорил про американца, который расшифровывал код, заключенный в автомобильных стоянках. Он получил осмысленный текст. Правда, так и не понял, что он означает. На большинстве стоянок код превращался во фразу «и с пипифакса — тоже». И тебе выходить на следующей, надеюсь ты не забыл.

Двери закрылись и вагон плавно начал разгоняться.


* * *


Следующей остановкой оказалась Кавасаки, Генрих увидел название на перроне. Он вошел в раннее утро, бледное и свежее, но уже наполненное основательностью будущего дня.

Неимоверно хотелось пить и есть, ноги подгибались от слабости. У автомата с напитками, Генрих потратил три монеты, одну за другой, чтобы жадно, захлебываясь, влить в себя содержимое трех пластиковых бутылочек.

Затем пересек пустой вестибюль и вышел на улицу.

Мир, основательный, прочный, непоколебимый, в котором не происходит ничего, а если что-то и происходит, то это показалось, обступил Генриха. Навис высоким голубым зданием на противоположной стороне улицы, мощной эстакадой, обычными вывесками без всяких этих словечек. Этот мир был проще и казался серым после ярких красок Той стороны. Безыскусный, простецкий, малоподвижный сонный мир, которому нет никакого дела до твоей души и что в ней происходит.

Генрих прошел под эстакадой, затем, дождавшись зеленого цвета и птичьего сигнала светофора, перешел пустую улицу.

Он увидел его сразу — круглосуточный «Ла Конбини» с характерными зелеными красными и желтыми полосками над входом.

Торопливо прошелся по рядам, набирая завтрак: рисовые пирамидки в зеленой оболочке водорослей и с тунцом внутри, пельмешки гиоза, и даже круглую пластиковую коробочку сантоку-рамена, в которой ингредиенты, включая ломтик буженины, запакованы отдельно.

Сонный студент, подрабатывающий в ночную смену, вяло моргал — он еще спал, так что Генриху пришлось даже помочь ему приоткрыть коробочку с гиоза, как это рекомендуется по инструкции, прежде чем ставить ее в микроволновку.

Генрих завтракал прямо там — на одном из мест возле окна, огороженном невысокими экранами — личное пространство и комфорт в Иназуме ценить умеют.

Он не заметил, как расправился с тем, что купил, и вновь отправился по рядам высматривать десерты — сладкие шарики моти в соусе митараши, воздушные булочки с заварным кремом внутри и даже мягкое ванильное мороженое в хрустящем вафельном рожке.

Генрих дощел до самого последнего ряда и, собираясь вернуться, мельком окинул нижнюю полку.

Их стояло две. Небольшие, сто двадцать пять грамм или чуть больше узкие баночки, закрытые металлическими крышами бордового цвета. На фигурных этикетках красовалось изображение небольшого, на пять деревцев садика у самой вершины горы. Садик огораживал низкий, в один ряд камней, изогнутый заборчик. Чтобы не возникал вопрос, что это за цветущие, все в белом цвету кривые скрюченные деревца, слева находилось изображение большого сочного спелого персика. А справа — фигурка какого-то дедули, в белом, до пят халате и с белоснежной бородой. Текст ниже сообщал, что это импортный продукт, восемь патриархов рекомендуют, что джем не содержит красителей и консервантов и что его нужно употреблять очень осторожно.

Генрих взвесил баночку в руках, и, улыбнувшись, поставил на прежнее место.

Улыбка не покидала его все время, пока он ел сладости. А когда за окном прошла Марта Поллак, сонная и взъерошенная, Генрих расцвел совсем.

Он поблагодарил продавца и вышел из магазина. Марта свернула вправо, в узкую улочку, с широкой — на всю ширину улицы, вывеской над ней. На вывеске помещалось название, упоминание про торговые ряды и совсем коротенькая фраза ниже. Исполненная маленькими, полустертыми буквами, почти лишившимися цвета: «И смотреть - не насмотреться, и дышать - не надышаться. Не нарушив молчания».

Чужеродная и непонятная на фоне остального текста. Видимо, предназначенная не всем, а только определенным, особым прохожим.

Марта успела удалиться, Генрих увидел, как она остановилась, посмотрела влево и зашла куда-то.

Генрих не спешил. И когда он дошел до кофейни, Марта уже сидела перед окном и обхаживала дайфуку — круглый гладкий колобочек белого цвета.

Генрих наблюдал, тихо млея от удовольствия, как Марта извлекла нить, входящую в комплект с пирожным, поддела нею дайфуку снизу, сверху завязала узлом и потянула за края. Нитевая петля, уменьшаясь, аккуратно и точно располовинила колобок. Марта задумчиво смотрела на серединку двойного цвета — зеленую и ярко-красную. Вне обыкновения, в этом дайфуку оказалось спрятанным два разны фруктовых кусочка.

Независимая, не требующая помощи других, с принципами и характером женщина. Невыразимо одинокая в этот час в пустом кафе. И трогательно нежная, поскольку здесь, в это раннее время можно побыть собой. Перестать воздвигать защиты и доказывать другим свою волю, силу и целеустремленность. Перестать скрывать, как она хочет взаимности. Отзывчивости. Понимания. Человека, который любил бы ее без оговорок. Который взял бы ее руки в свои и притянул к себе, несмотря на всю ее независимость и такой сильный характер.

Ничего, подумал Генрих, она избавится от этой брони, которой защищается от мира, от страха, что этот мир смертельно ранит ее внутри. Сбросит кольчугу, как сбросил он, Генрих. Кольчужный доспех с шипами и металлическими перчатками, отороченный изнутри мехом. Мехом черно-белой полосатой капибары.

Если избавиться от завышенных ожиданий, собственной важности, от претензий к миру и себе, станет легко и бестревожно. Уколы мира не смогут задеть – поскольку внутри не останется ничего такого, что можно поразить. За что стоило бы цепляться. Ибо это все не имеет ценности. А вот что имеет, что является настоящей подлинной ценностью им предстоит еще узнать. Узнать вдвоем. Поскольку они только в самом начале длинного, если вообще, не бесконечного пути.

Марта подняла голову, увидела Генриха и вздрогнула. Потом посмотрела вправо и влево, чуть приподнялась, чтобы, вероятно, убедиться, что это весь Генрих, целиком, а не какая-нибудь его часть. И пожала плечами.

Но она была очень довольна.

Генрик кивнул ей, вошел в кофейню и сел рядом. Поставил свой бенто-бокс неподалеку от ее картонного стакана с кофе и приязненно посмотрел на нее.

- Еще вчера я бы изумилась, - сказала Марта. - Но после того, что произошло начиная со вчерашнего дня, я уже ничему не удивляюсь.

Она внимательно, по особому смотрела на него. На его волосы, нос и губы. Изучала. Оценивала. Возможно, насколько они изменятся после долгих лет совместной жизни, и в какую сторону. Возможно, определяла, что случится, если этот человек окажется в ней в одной постели. И достоин ли он того, чтобы такое случилось. А чем еще можно объяснить этот пристальный взгляд, полный ожидания и вопросов?

- А вообще, логично, - заметила она. - Я говорила про Шинагаву, чтобы ты старательно обходил ее стороной. Про Кавасаки ничего не было. Поэтому ты ошиваешься тут.

- Я знал, что мы встретимся, - Генрих старательно пробовал не улыбаться. Не сиять своим блаженством и радостью. — Поэтому вчера я обманул все твои ожидания.

- Ну разумеется, ты знал.

- Мне очень этого хотелось и я верил.

- Ты знаешь, что я не терплю людей, которые считают, что их взгляд на мир самый правильный и это дает им право поучать других?

- Я не пытаюсь тебя поучать. И вообще, если я и соберусь доминировать над тобой, то буду делать это очень нежно.

Марта удивленно смотрела на Генриха.

- Не удивляйся. Я читал то, что ты написала в своем желании.

- В самом деле, - проговорила Марта, - чего это я. Это же обычное дело — читать сожженные записки — а я лично ее сожгла, чтобы вышло вернее.

- Я был на Той стороне, - просто сказал Генрих. — Там, где продолжается тот храм.

Марта не отрываясь, смотрела на него требовательным и даже строгим взглядом.

- Это долгая история, я тебе все расскажу, - пообещал Генрих. — А ты как оказалась в Кавасаки в шесть утра, в субботу?

- Хотелось, чтобы моя история тоже была долгой, - сообщила Марта, - но она короткая. Странная и короткая. Впрочем, во всей этой череде странностей, она простая и незамысловатая. Кстати, не знаешь, случайно, кто такой господин Шимода?

- Господин Шимода? — изумился Генрих.

- Оказывается знаешь. Запиши в список того, что должен мне рассказать, еще и его. Этот магазинчик ведь открывается в субботу только в восемь. Я тут покупаю кофе, когда иду с работы. А сегодня машинально зашла сюда и он казался открытым. Причем, как мне сказали, его специально открыли сегодня пораньше по просьбе Почетного Директора Шимода.

Генрих засмеялся.

- А сегодня ночью, - продолжала Марта, насупившись, - меня вызвали на фирму. Я слышала, что иногда такое случается. Но вызывают не всех. Не знаю, это проверка лояльности, или что-то другое в Иназумском духе, мол подчиненные должны неукоснительно выполнять всякую хрень, какая придет в голову начальству. И мы, нас было семь человек из разных отделов, сидели в офисе и ждали непонятно чего. А когда рассвело, всех отпустили. Сказали, что гордятся нами и отпустили. Генрих, вот чего ты так веселишься?

Генрих мягко положил свою руку на руку Марты. Она дернулась в первый момент, убирая ее, но потом оставила и посмотрела Генриху в глаза.

- Это значит, что я тобой тоже горжусь, - ответил он. — Тем, что ты попала в число тех, кого достоин оказаться ночью в главном офисе «Кавасаки-Моторс».

- То есть, ты и об этом все знаешь? Оттуда?

Генрих поднял руку и провел пальцем по каштановым прядям Марты.

- Ты ведь рыжая, - нежно произнес он. — Эти веснушки... И цвет волос не родной.

- Пришлось краситься, - недовольно согласилась Марта.

Но ей явно нравилось, как Генрих касался ее. Осторожно, бережно, быть может, робко, но без всяких сомнений в том, что имеет на это полное право.

- Иначе все видели во мне Асуку Ленгли Сорью. А не Марту. Ты, я смотрю, время даром не терял и обзавелся бенто-боксом. Дорогая коробочка, ручная работа.

Генрих подвинул к себе бенто и открыл его.

В секциях лежало совсем иное, чем раньше. Листочки с текстом — Марта взялась их читать, небольшой полотняный мешочек с зеленым чаем — тонкими сухими листиками, «золотыми кончиками» - их срывают, когда они едва показываются на чайном кусте — чай из них особо нежный и восхитительный, маленькая резная фигурка капибары, сложенное расписание каких-то поездов. И билет.

Билет лежал в самом низу, небольшой прямоугольничек, который Генрих рассмотрел тщательно и очень внимательно.

- Какие-то необычные инструкции, - сказала Марта. — Тут постоянно упоминаются ёкаи. Ты знаешь, кто это такие? Потусторонние существа.

- Да, - согласился Генрих.

Он, привлекая внимание, вновь опустил свою руку на руку Марты.

- Как ты относишься к кольцу в бархатной коробочке? Те, которые мужчины преподносят женщинам. В каком-нибудь пафосном и дурацком месте. И при этом еще норовят встать на колени.

- Фу, - сказала Марта. — Самое пошлое, что только можно придумать. К счастью, мне такого не предлагали. А почему ты спрашиваешь? Ты, случайно, не ...

Генрих опередил ее.

- Спрашиваю, чтобы узнать твое мнение. Оно меня удовлетворило полностью. Я тоже не собирался предлагать тебе кольцо. Я хочу преподнести намного более ценный предмет — билет Туда, на ту сторону. Ну и свое сердце впридачу.

Генрих протянул Марте серо-синенький картонный прямоугольничек.

Марта аккуратно взяла его в руки.

- Ты делаешь мне предложение руки и сердца?

Она с интересом рассмотрела картонку, а потом скептически посмотрела на терпеливо ожидающего Генриха.

- Генрих, мы же совсем не знаем друг друга. Да, меня влечет к тебе, но вот чтобы вот так — замуж... И я боюсь, что мы не подходим друг к другу. Ты спокойный, терпеливый, мирный, и я со своим несносным характером. И подколками. И энергией. Это как соединить несочетаемое.

- Как лиса и журавль, - спокойно добавил Генрих. — Веселая рыжая лиса и белый журавль. А ведь, я видел, они прекрасная пара. И вообще, мы уже помолвлены. Я думаю, они Там все прекрасно увидели. И почитали нас идеальным сочетанием. Хотя не исключено, что они просто сводничают. Н любом случае я уверен, что мы созданы друг для друга.

- Ты ведь бросишь меня через пару лет, - огорченно сказала Марта. — Потому что я буду тебя поддевать, теребить и не давать покоя.

- Не дождешься.

Марта уныло вздохнула, а потом бархатно и мягко, с надеждой посмотрела на Генриха.

- Я такая красивая?

Генрих засмеялся и махнул рукой:

- Прости. Этот вопрос напомнил мне одну встречу. Я думаю, ты вне любой из категорий. Поскольку считаю тебя совершенной. Желанной и самой... самой...

Марта задумчиво взялась за холодный кофе.

- Как все неожиданно. И странно. Ты знаешь, я ведь работала учительницей. Учила детей правильному, а не всей той чуши, которую меня обязывали им втюхивать.

- Учительницей? — поразился Генрих, - Ага, понимаю: доверься сне сегодня, а я тебе завтра, учись или сдохни...

- Генрих Вайс! — строго сказала Марта, причем ее взгляд светился мягкостью, - Вчера сомнений в твоей вменяемости у меня было намного меньше, чем сегодня.

Затем Марта рассмеялась:

- Где ты всему этому нахватался? Там?

- Ты тоже нахватаешься, - пообещал Генрих. — Так что с учительницей?

- Я уволилась. Когда поняла, что мои убеждения вошли в конфликт с тем, что я должна говорить. Это было тяжелое решение — менять всю свою жизнь. Планы, которые казались незыблемыми и навечными. Я уехала из страны и стала переводчицей. А потом оказалось, что у меня способности к технике и я превратилась в конструктора. А потом...

Марта положила свою руку на плечо Генриха.

- А потом появился я, - докончил он. — Невменяемый Генрих Вайс. Впрочем, я поменяю имя, когда оно станет недействительным. Кстати, прости меня, но я все-таки обязан задать этот вопрос. Какая у тебя величина абсолютной территории? Дзэттай-рёики?

- Знаешь, Вайс, - задушевно ответила Марта, поглаживая его плечо - если бы еще вчера меня спросил об этом какой-нибудь мужчина, я бы залепила бы ему не раздумывая. Чтобы не поддразнивал, напоминая мне о моем возрасте. И чтобы не сравнивал с девушками-подростками, легкомысленными и… и… конечно же, более соблазнительными. А сейчас я думаю, что если бы ты не спросил меня об этом, я была бы разочарована. Очень разочарована. Ведь на самом деле я им завидую. И мне до неприличия хочется быть легкомысленной, доверчивой и соблазнительной. Носить гетры выше колен и миниюбки такой длины, чтобы изредка было видно, что под ними. А еще мне, Генрих, хочется, хочется...

Она слегка сжала плечо Генриха и чуть потянула к себе. Но в следующую секунду оттолкнула.

= В общем, неважно, что хочется. Так что привыкай, милый, к такой жене.

Генрих смотрел в ее дразнящие, смеющиеся, полные счастья глаза.

Возможно, думал Генрих, это и есть фуэки-рюко. Вечное в текущем непостоянном. Невыразимое удовольствие, которое размягчает этот плотный, тяжелый, неповоротливый мир, привносят в него легкость, свежеть и быстроту Того. Облагораживая и наделяя ценностью. Тем, ради чего стоит жить и двигаться вперед. Смотреть - не насмотреться, и дышать - не надышаться. И да, кажется, я нашел, все, что мне нужно...

2024