# Сэр Евгений:один в поле воин

Виктор Иванович Тюрин

Во время эксперимента по попытке чтения генетической памяти сознание одного из наших современников переместилось в тело английского эсквайра времен Столетней войны. "Романтика" средневековых городов и дорог. Битвы и поединки. Тёмные подворотни, лесные засады, разбойники и странствующие рыцари... Чужой, дикий и жестокий для современного человека мир. Может ли выжить в нем обычный, ничем не выдающийся человек. Один из нас... (аннотация не моя, нашел здесь, на СИ) КНИГА ВЫШЛА В ИЗДАТЕЛЬСТВЕ "ЭКСМО"

СЭР ЕВГЕНИЙ - ОДИН В ПОЛЕ ВОИН


'Не стоит прогибаться под изменчивый мир, Пусть лучше он прогнется под нас....'

Андрей Макаревич


'...Сейте смерть, спускайте псов войны!'

Уильям Шекспир


ПРОЛОГ


- Я вас слушаю, Виталий Александрович!

- Михаил Васильевич! У нас... проблема!

- В чем дело, Виталий Александрович?

- Комплекс аппаратуры 'Око'. Эксперимент....

Взгляд заместителя директора института потемнел. Начальник научно - технического отдела прекрасно знал, что это означает. И всегда боялся, но только не сейчас, не в данный момент.

- Индивидуальная технологическая....

- Короче, Виталий Александрович!

Железо в голосе начальника встряхнуло его, разом перечеркнув все его страхи и колебания.

- Технологическая капсула номер десять. Участник эксперимента, Евгений Турмин, находиться... в коме...

- Что?! Вы понимаете, что говорите?! Как это могло произойти?!

- Я....

- Кто делал заключение?! Когда это произошло?! Что с остальными участниками эксперимента?!

- Светлана Александровна. Вот ее заключение. В восемь утра. Остальные... все хорошо. Идет обследование, но, по предварительным результатам, состояние здоровья у всех вполне удовлетворительное.

Заместитель директора уже не слышал своего подчиненного, все его внимание сейчас было приковано к заключению, которое он прямо выхватил из руки подчиненного.

- ... утрата сознания, нарушение реакции на внешние раздражители.... - затем он поднял голову. - А с остальными говоришь....

- Полный порядок, Михаил Васильевич. Все контрольные фазы эксперимента были пройдены без единой заминки. Контрольные тесты....

- Как такое могло произойти? - не слушая его, произнес заместитель директора. - Как?

По его неподвижному взгляду, устремленному внутрь себя, было видно, что это не столько вопрос, сколько произнесенные вслух мысли. Но уже в следующую секунду его взгляд переместился на начальника научно - технического отдела.

- Теперь я хочу знать, почему здесь, передо мной, стоите вы, Виталий Александрович Белозерцев, начальник научно - технического отдела, а не Светлана Александровна Распутина, начальник сектора медицинских исследований?! Это ведь она отвечает за медицинскую сторону эксперимента!

Когда заместитель директора переходил на полные имена, должности и звания, все знали, буря начальничьего гнева набрала силу. Начальнику отдела неожиданно стало холодно, словно порыв холодного, ледяного ветра пронизал теплый воздух кабинета. Он даже непроизвольно передернул плечами.

- Михаил Васильевич, в капсуле под номером десять перед самым началом эксперимента один из сбоивших блоков был заменен на новый, универсальный. Марки 'XL'. Из последней партии. Он не мог повлиять! Ума не приложу...

- И тестовый прогон нового блока показал, что все отлично? Я правильно вас понял, Виталий Александрович?! - начальник отдела обреченно кивнул. - Тогда почему доброволец в коме?!! Случайное стечение обстоятельств, вы хотите сказать? Нет! И еще раз нет! Вы, как специалист, должны понимать, что случайности в большинстве случаев не имеют к ним ни малейшего отношения! Как правило, это чья-нибудь ошибка. Если не сказать больше: халатность и разгильдяйство в чистом виде! Лучше бы вам сейчас объяснить мне, как все произошло на самом деле! А главное: по чьей вине?! Лучше, еще раз повторяю, здесь и сейчас, пока этим делом не начала заниматься специальная комиссия!

- Мы же все равно собирались переходить на эту марку! Я и подумал....

- Он подумал!! А то, что в результате эксперимента парень окажется в коме вы не подумали?!! Теперь скажите мне Виталий Александрович, главный специалист проекта, начальник научно - технического отдела, сколько мы платим добровольцу за каждый день эксперимента?

- Пятьдесят долларов.

- Надеюсь, вы поняли, почему я задал вам этот вопрос, Виталий Александрович?! Молите Бога, чтобы парень вышел из комы как можно быстрее! Поскольку за дни свыше оговоренных двух в контракте платить будете вы!

Лицо начальника отдела вытянулось и побледнело. Заместитель директора с яростью смотрел на своего ведущего специалиста.

'Ах! Как все некстати! Что я скажу спонсорам? Николаев, конечно, сразу кинется нашептывать директору. Давно уже эта сволочь пытается меня подсидеть. А вот хрен ему! Без жертв на алтарь науки не бывает прогресса. О! Хорошо изрек! Надо будет запомнить!'.

В следующую секунду его мысли резко изменили направление. Мозг лихорадочно стал анализировать суть эксперимента, пытаясь найти промах, допущенный на каком-то этапе его проведения.

'Мы собирались заглянуть в воспоминания наших предков, зашифрованные на субмолекулярном уровне в человеческом геноме и вытащить их оттуда на свет божий! И только! Как это могло погрузить парня.... Не понимаю! Мать...! Я же на этом материале собирался докторскую делать.... Не о том думаешь! Не до жиру тут.... Как этот блок мог повлиять...? Как?! А если не блок, то что?!'.


АНГЛИЯ. 14 ВЕК


ГЛАВА 1

НОВЫЙ ОБРАЗ


Неожиданно в нос ударил тяжелый, противно-въедливый запах. Просыпаться не хотелось, но и нюхать вонь тоже не было желания. Разлепил сонные глаза, готовые вот-вот закрыться, как тут же они сами по себе широко распахнулись.

'Что за...!!'.

Над головой вместо белого потолка было какое-то перекрестие балок - бревен, почерневших от времени, поддерживающих конусовидную крышу. На стыках бревен, а также с них, висели густые тенета паутины. Подобного вида мне вполне хватило, чтобы подскочить на кровати, дико озираясь по сторонам.

'Круглая... комната. Стены... сплошной камень. Похоже на башню! Два окна, наподобие бойниц. Дверь, окованная металлическими полосами. Это что.... Замок?! Средние века?! Получается, что эксперимент удался?! Но как, же так.... Нам, вроде, говорили о картинках, которые могут всплыть в памяти.... А я, похоже, здесь... сам оказался. Или нет?! Может, я просто вспоминаю... то, что произошло с моим предком тогда.... Стоп! Я вспоминаю или он вспоминает?! Блин! Совсем запутался! Ладно. Пока оставим это! Все равно толком так и не понял, что этот бородатый доктор в своей лекции говорил. Лучше пока осмотрюсь, а там глядишь мысль, какая дельная придет!'.

Несмотря на то, что я вроде пришел к мнению, что паниковать, не разобравшись бессмысленно, тревожное ощущение все равно не желало исчезать. Чтобы как-то отвлечься, стал разглядывать помещение, в котором оказался. Судя по балкам и крыше, это была самая верхняя комната башни. Крупный тесаный серый камень, из которого были сложены стены, был ничем не прикрыт, за исключением четырех больших гобеленов, висевших в промежутках между окнами, камином и дверью. Пробежал глазами по грязным, со следами копоти и многолетней пыли, выцветшим рисункам, пытаясь определить эпоху, в которой жил один из моих предков. На двух из них была выткана охота, на третьем - что-то вроде битвы, а на четвертом - изображена парадная процессия. Кто-то к кому-то едет в гости или нечто подобное. Кони, копья, шлемы - все это подводило меня к мысли, что я оказался в одном из Средних веков. Пару минут пытался понять, почему меня занесло в такую глубь времен, но так ничего не придумав толкового, принялся снова осматриваться. Сначала взгляд остановился на деревянном распятии, висевшем на стене над камином. Рядом с каминной решеткой лежала небольшая поленница дров. В шаге от них стоял массивный и тяжелый стул с прямой спинкой, украшенный затейливой резьбой. На полу, между камином и кроватью, в художественном беспорядке, лежало три ковра, в достаточной степени, грязные и потертые. На табурете, рядом с кроватью, стоял глиняный кувшин и кружка. В двух шагах от табурета, у стены, стоял большой горшок, прикрытый крышкой. Над ним кружились, противно жужжа, сизые мухи.

'Так вот откуда вонь. Похоже на отхожее место'.

Взгляд скользнул по широкой кровати и остановился на постельном белье, состоящем из пары смятых простыней и толстого лоскутного одеяла, сбитого к подножью кровати. Они были такими же серыми и грязными, как и мое нижнее белье. Судя по запаху, исходившему от моей рубахи, я в ней спал довольно долго. Сморщившись, брезгливо окинул ее взглядом, как тут же удивленно замер. Из-под левого рукава рубахи к стене уходила тяжелая металлическая цепь.

'А это еще что такое? - с этой мыслью я поддернул вверх широкий рукав. - Гм! Это как понимать?'.

Мое левое запястье охватывал широкий металлический браслет грубой ковки, соединенный с цепью. Потряс рукой - цепь зазвенела. От звона, прозвучавшего в полной тишине, я вздрогнул. Звук разбудил во мне ту тревогу, сидевшую во мне с первой секунды моего появления здесь. Цепь звенит. Мухи летают и жужжат. Вонь грязного белья. Ощущение под руками фактуры ткани и дерева. Все было настолько реальным, что не могло быть просто воспоминанием моего далекого предка! Это я звенел цепью! Я! Управлял! Телом!

'Значит... переместился?! И теперь здесь,... в чужом времени?! Но тело не мое'.

Теперь я принялся осматривать и ощупывать сам себя: мускулистые, развитые предплечья, широкая выпуклая грудь, ладони-лопаты со специфическими мозолями, шрамы и ссадины, которых у меня не было никогда....

'Я... оказался в нем. А я - это кто? Сознание? Или... может душа? Хм! - открытие, что мое перемещение прошло только на уровне подсознания или еще какой-то эфирной субстанции, почти меня успокоило. - И все равно как-то странно. Совсем не так нам описывали то, что мы должны увидеть и почувствовать при эксперименте.... Эксперимент...'.

Мысли неожиданно скользнули в прошлое.


Принять участие в эксперименте меня уговорили друзья, студенты университета, Алексей и Миша. Познакомился я с ними прошлым летом на пляже, когда какие-то отморозки пыталась наехать на них и их девушек. Сам я далеко не подарок и на милого интеллигентного мальчика совершенно не тяну, поэтому, когда прозвучала фраза: - Не пошел бы ты...! - драка стала неизбежностью. Счет пошел на секунды. В такие моменты все зависит от тебя. Надо суметь задавить страх в зародыше, пока тот не задавит тебя. Я давно уже прошел подобное раздвоение, наверно, поэтому дерусь, как дышу. Иногда в целях самозащиты, бывало - в пьяных драках, но я никогда не ставил перед собой цель - быть героем, защищая всех несчастных и обиженных. Это не мое призвание, но наглых наездов, подобных этому, на дух не выношу. Просто бью в морду. Только поэтому я тогда ввязался в эту драку.

Проводив девушек, ребята, в знак благодарности за помощь, пригласили меня попить пива в баре. Сначала разговор шел ни о чем, слишком уж разными людьми мы были. У меня работа - охранник, а из родителей только мать, с которой мы жили в однокомнатной квартире, а у них - хорошо устроенные родители, интеллигентная компания, университет, отдых за границей, модная одежка, неплохие карманные деньги. Они этим не хвастались, просто мельком проскальзывало в их словах, как само собой разумеющееся. Так бы мы и разбежались, чтобы больше никогда не встретится, если бы слегка охмелевший приятель Алексея не назвал того 'Витязем'. Я тут же поинтересовался, откуда у парня такое странное прозвище. Неожиданно оказалось, что у парней, студентов-историков, есть экзотическое, на мой взгляд, хобби. До этого я краем уха слышал о любителях, которые мастерят самодельные доспехи и сходятся на поединках с мечами в руках, но подобных фанатов видел впервые. Из их дальнейшего рассказа выяснилось, что парни уже два года являются членами клуба исторического фехтования и реконструкции под названием 'Путь воина', специализирующегося на средних веках. Основные направления - Англия и Франция, но среди них, как узнал позже, оказалось немало знатоков истории других стран. Увидев, что я проявил интерес к их рассказу, они тут же, чуть ли не наперебой, стали рассказывать о своих собраниях и фестивалях, где разыгрывают сцены исторических битв, проводятся поединки на мечах и соревнования лучников. Это было расписано в таких ярких красках и с таким жаром, что я поневоле позавидовал этим парням, похоже, нашедшим свое место в жизни. Когда ребята поняли, что мне интересно, я тут же получил приглашение на их ближайшее сборище.

Исторический фестиваль неожиданно для меня оказался ярким и веселым праздником, но окончился он еще большей неожиданностью - необычными историями, рассказанными у костра. Это был своего рода второй тур фестиваля. На нем выступали все, кто имел дар рассказчика и интересную историю или легенду на историческую тему. Днем ради любопытства я залез в доспехи, помахал мечом, но почти сразу понял - это не мое. Из-за груды навешенного на тебя железа я не чувствовал противника, как в драке, но дело было даже не в этом, а в моем скептицизме. Какой смысл париться в железе, изображая гордого рыцаря, зная при этом, что автоматная пуля прошьет доспех так же легко, как иголка прокалывает тонкую материю. Чуть дольше продлилось мое увлечение луком, а затем арбалетом, а вот рассказы о тайнах истории, непонятных фактах, сокровищах и кладах, зарытых в земле или погребенных на глубине океана, мне никогда не приедались. Видя мой интерес, клубники предприняли несколько попыток приобщить меня к истории с помощью художественной и популярной литературы - но, увы! Мне хватило несколько вечеров провести за книгами, чтобы понять, что как наука история меня не интересует, а только ее занимательный аспект: тайны, истории, легенды.

Прошло около года, когда среди членов клуба распространилась сенсационная новость: в руководство клуба поступило предложение от одного научно-исследовательского института помочь в проведение эксперимента, касающегося каким-то боком истории. При этом совершенно неважно было насколько будущий участник образован и телом крепок. Важнее было соответствовать неким таинственным критериям, определяемым с помощью специальных тестов.

- Здравствуйте, дорогие друзья! Меня зовут Михаил Васильевич Прохоров! - хорошо сидящий костюм, белая рубашка, галстук, подобранный в тон, вместе с уверенными манерами и таким же взглядом, представлял собой тип современного делового человека. - Я возглавляю отдел института, некоторым образом связанный с исследованием человеческого генома. Вдаваться в подробности не буду хотя бы потому, что наша работа носит сугубо специфический характер и в большей степени касается молекулярного строения человеческой клетки, нежели истории.

Из его последующей, чуточку специфической, речи можно было вычленить только то, что институту требуются люди для проведения эксперимента, а пришел он к членам исторического клуба потому, что ученые собрались исследовать тот участок гена, в котором как они думают, содержится память предков, которую они надеются разбудить.

- ... Мы пока не знаем, что скрывается за этой дверью, но когда подберем к ней ключи, сможем вживую увидеть историю человечества! Вы сможете увидеть то, что когда-то видели своими глазами ваши далекие предки! Побывать на первых олимпийских играх в Греции, побродить по улочкам средневекового Парижа, увидеть своими глазами битву под Бородино!

Как и следовало ожидать, после таких слов все тут же изъявили желание участвовать в эксперименте, но только стал стихать восторженный шум, как профессор сделал дополнительное заявление, в котором объяснил, что к эксперименту будут допущены только те люди, кто пройдет строгий отбор.

- ... Также мы предлагаем участникам эксперимента денежное вознаграждение. За каждый день, а их будет два, - по пятьдесят долларов!

Если до этого у меня и мысли не было, чтобы предложить себя в качестве подопытной крысы, то теперь все выглядело в несколько ином свете. Сто баксов за два дня - я в игре! Не успел профессор закончить свою речь, как на него посыпался град вопросов. Ученый поднял руку, призывая всех к тишине, а потом сказал: - Молодые люди, наши исследования, в некотором роде, являются закрытой темой, поэтому дополнительную информацию получит только тот, кто станет участником эксперимента.

Пройдя тесты, я через неделю получил официальное приглашение для участия в эксперименте. И вот сегодня меня и еще девять отобранных участников испытаний ждали в институте. Когда мы все собрались, нас провели в небольшую аудиторию, где об условиях проведения эксперимента нам рассказал бородач со смешной фамилией Аниська и степенью кандидата биологических наук. Свое звание он произнес с такой подчеркивающей интонацией, что нетрудно было понять, ученую степень он получил недавно и очень гордился ею.

Судя по его словам, смысл эксперимента, заключался в том, чтобы 'включить' в человеческом гене участок, отвечающий за память, накопленную предками человека с помощью специального комплекса аппаратуры, названного учеными 'Око'.

- Вы пробудете два дня в состоянии глубокого искусственного сна. Уход за добровольцем в течение этого времени будет на три четверти автоматизированным, благодаря последним достижениям науки! После того, как участник эксперимента проснется, ему придется пройти медицинское обследование, которое займет не более часа. Затем - расчет и вы свободны как ветер!


Воспоминания, как волна, нахлынули и ушли, оставив меня наедине с реальностью. Несколько секунд я еще бездумно смотрел на пляску пылинок в солнечном луче, затем поднял голову и мой взгляд остановился на окне. А что там, снаружи? Вскочил с кровати, собираясь подбежать к окну и выглянуть наружу. Но ничего не получилось. Вначале левую кисть резануло острой болью, затем резко натянувшаяся цепь отбросила меня назад. От резкого движения железо порвало кожу, и теперь по ней текла кровь. Кровь и боль были самые настоящие! Это не могло быть просто воспоминанием - это я только что сделал сам! Путаница в голове вызвала у меня прилив злости.

'Так что происходит на самом деле?! Мать...!!'.

И вдруг неожиданно изнутри меня вырвалась волна дикой, безудержной, черной ярости. Я был готов убивать голыми руками, душить и даже рвать зубами чужие глотки. Мои руки в такт захватившему меня безумству резали, рубили, рвали на части, несмотря на вспышки резкой боли в запястье левой руки. Я презираю боль!! Из груди самопроизвольно вырвался дикий рев. Только тут я понял, что это была не моя ярость. Я, Евгений Турмин, сейчас словно стоял в стороне и наблюдал за ослепленным в своей дикой ярости человеком. Вот он снова рванул цепь и взревел в бессильной ярости, тряся сжатыми кулаками, а в следующую секунду уже застыл на месте, словно игрушка, у которой закончился завод. Напряженные мышцы расслабились, дыхание, до этого учащенное, стало успокаиваться.

'Блин! Это еще что?! Это был точно не я. Тогда... кто?! Если... не я, то значит... хозяин тела. Мой... предок. Гм. Что-то я совсем ничего не понимаю!'.

Некоторое время собирался мыслями, потом сделал попытку позвать хозяина тела, при этом прекрасно понимая, то, что я делаю, выглядит смешно и глупо: - Эй, ты здесь?'.

Спустя несколько минут я пришел к мысли, что это был отголосок сознания этого человека: - Что-то вытряхнуло из этого парня все остальное, оставив ему только слепую ярость. М-да! О, черт! - неожиданно боль в руке напомнила мне о себе.

Осторожно оттянув браслет, посмотрел на порез. Тот оказался довольно глубоким и здорово кровоточил. Но это было не все. На руке было еще около десятка подобных этому порезов, в различной степени заживания. Отпустил браслет и огляделся в поисках какой-нибудь тряпки, чтобы остановить кровь. И тут же заметил несколько длинных лоскутов белой материи, висевших на спинке изголовья кровати. Взял один из них, после чего неловко, с трудом, замотал руку. Постоял в задумчивости, затем перевернул и оглядел белье, на котором без труда обнаружил старые пятна крови. В голове тут же, автоматически, выстроился ассоциативный ряд. Средние века - инквизиция - пытки. Дыба, испанский сапог.... В голове лихорадочно запрыгали различные мысли.

'Пленник! Да! Но это башня, а не темный подвал с охапкой гнилой соломы! Кстати! У меня нормальная кровать с бельем. Так, и какой вывод из этого? Хм. Возможно я... богатый пленник, за которого должны внести выкуп. Насколько помню, в те времена это был один из широко распространенных способов заработать деньги. Киднеппинг, только по-взрослому. Правда, есть еще... один вариант. Этого парня могут держать на цепи, потому что он буйный псих! Пустая башка и вспышки необъяснимой ярости.... - я еще раз пробежал взглядом по помещению, ища доказательства своему предположению. - Гм! Вполне сойдет для палаты средневекового психа. Правда,... для этого времени... я полагаю, она слишком комфортна. Отсюда вывод: он дорог хозяевам замка. Идем дальше: этот парень их родственник. Брат, сын, любимый племянник. Ха! Тогда он должен быть дворянином! Интересно: он кто? Барон, граф или маркиз? Нет, только не маркиз! Слащаво звучит, не по-мужски. Лучше граф! Ха! Ваше сиятельство, граф Евгений Турмин! А че! Звучит!'.

Теперь я уже по-другому смотрел на тяжелую цепь, которая тянулась к массивному кольцу, вделанному в стену. Я уже мнил себя не просто забитым заключенным, а кем-то похожим на узника замка Иф. Правда, пожизненное заключение.... Тут я неожиданно вспомнил о сроке, отведенном под эксперимент.

'И чего я переживаю! По любому, через двое суток я отсюда исчезну, а мой предок останется здесь в компании со своей цепью!'.

Страх исчез не полностью, но сейчас я его взял на короткий поводок. Голова снова заработала четко и ясно. Тут же проснулось любопытство. Снова огляделся вокруг, но теперь с позиции, пусть временного, но все же жильца этого замка.

'Не подарок, но двое суток как-нибудь перекантуюсь!'.

Тут мое начавшее подниматься настроение подпортила пришедшая на ум мысль, сразу воплотившаяся в слова:

- Во блин! Так я же ничего не увижу за эти два дня, сидя на цепи! Ни замка! Ни рыцарей! Во попал!!

Теперь я впал в другую крайность, став негодовать по поводу своего заключения. Не успел я по-настоящему расстроиться, как со стороны двери раздался лязг железа. Вскочил на ноги, и тут же почувствовал, как тело напряглось, словно перед дракой. Автоматически одернул, а затем попытался расправить на себе широкую и мятую рубашку, которую уже успел на себя одеть, как тяжелая дверь медленно отворилась, и через порог шагнул коренастый, плотно сбитый человек. Не знаю, что я предполагал увидеть: бронированного рыцаря с мечом в руках или прекрасную даму в пышных одеждах, но крепкий мужчина, вышедший из полумрака коридора на свет, несколько разочаровал меня своим видом.

Грива нечесаных сальных волос лежала на широких плечах, обтянутых чем-то похожим на длинную черную кожаную куртку, местами вытертую до белизны, с широким круглым вырезом вместо воротника. В талии она перетянута широким поясом, на котором висел в ножнах широкий нож. Темно-коричневые штаны в обтяжку и короткие сапоги, довершали костюм этого человека. Сделав пару шагов, он остановился, внимательно и насторожено ловя каждое мое движение. Теперь, когда он вышел на свет, я, наконец, смог рассмотреть его лицо более внимательно. Мне оно, честно говоря, не сильно понравилось. Да и кому может понравиться бандитско - уголовная рожа. Будь он из двадцать первого века, то я бы решил, что у него за спиной не менее трех ходок и все по солидным статьям. Нос ломанный, по крайней мере, дважды. Два грубых шрама. Один, короткий, шел от подбородка к горлу, другой, длинный и широкий - от виска через всю щеку. Лицо грубое, словно вытесанное из камня, впрочем, такие же были его руки. Кожа лица дубленая, обожженная солнцем и отшлифованная ветром. Грудь поражала воображение, широкая и мощная, да и руки, перекатываясь шарами мускулов, были ей под стать. Некоторое время он внимательно вглядывался мое лицо, словно искал в нем нечто особенное, ценное для себя. Это я понял только после осмотра незнакомца, встретившись с ним глазами, и тут же почувствовал, как тот замер и напрягся. От этого человека сразу повеяло опасностью, словно от хищника, замершего перед прыжком на свою жертву. Без раскачки, без раздумий - он был готов убивать. Я ощутил это интуитивно. Вот он снова расслабился, когда, по его мнению, опасность ми?новала. Похоже, на опасность у него выработан четкий рефлекс. Только я это понял, по моему позвоночнику пробежал холодок. Попади этот человек в мое время, точно стал бы наемным убийцей. И вполне бы прижился. Резал бы за милую душу - только пальцем укажи! Несколько секунд мы стояли друг против друга, молчаливые и неподвижные, пока его взгляд с моего лица не опустился ниже. Мужчина нахмурил брови и озабоченно, и в тоже время как бы осуждающе, покачал головой. Проследил его взгляд. Его необычную реакцию, оказалось, вызвала тряпка, со следами крови, которой я замотал левую кисть. Не думая, я поднял руку, чтобы показать, что ничего страшного не произошло, как его взгляд снова стал настороженным, цепким и жестким.

'Блин! Что это значит?! Средневековый вариант медбрата для психушки?! Судя по его реакции, роже и мускулам - точно он! Первый раз его вижу, а уже чувствую, что зверь еще тот! И чего он молчит?! Может выдать ему по-русски?! Трехэтажным! Кстати, а чего я сам молчу? Не пора нам познакомиться?!'.

Затекшая на весу, под грузом цепи, левая рука дала о себе знать, и я медленно ее опустил. Цепь в ответ на мое движение глухо звякнула. 'Санитар' настороженно вскинулся, внимательно и цепко следя за моими движениями.

'Что я теряю! Если замок - значит, Европа. Попробую по-английски, как не говори, а международный язык. Хотя толком его не знаю, но пару фраз... - и тут я неожиданно понял, что могу свободно изъясняться на английском языке, который неожиданно оказался вдруг моим родным. Я удивился, но в меру, слишком много всего пережил и прочувствовал за столь короткое время.

- Привет!

Тут с 'санитаром' явно стало твориться что-то не то. Сначала широко раскрылись глаза, затем пришла очередь челюсти, отвиснув, та упала ему на грудь. Его выражение удивления было настолько непосредственно и забавно, что я не смог сдержать улыбки.

'Вывод: до этого момента я, похоже, не говорил, а только рычал. Что ж, продолжим эксперимент, - первый шок от встречи прошел, и я уже был готов начать общаться с аборигеном, как вспомнил, что не знаю, какой придерживаться версии поведения. - Ведь я абсолютно не знаю, кто этот парень, мой предок. Да и вообще ничего не знаю. Даже который сейчас год. Значит здесь проходит только одно: потеря памяти. Ничего не помню! Ничего! А теперь... поехали'.

- Чувствую себя очень даже неплохо, но абсолютно ничего не помню, - сказав эту фразу легко и свободно на английском языке, я неожиданно почувствовал себя счастливым. Всегда хотелось говорить на иностранных языках, но природная лень вечно брала вверх, а тут...!

'Как я...! - только я хотел себя похвалить, как мысли прервал громкий и радостный крик, пришедшего в себя, мужчины: - Святой Георгий!! Заговорил!! Ушам не верю!! Заговорил!!

Его неожиданный крик теперь меня поверг в изумление. Чего-чего, а вот проявления подобной радости от этого 'санитара' с глазами хладнокровного убийцы я никак не ожидал. Он радовался моим словам не меньше, чем отец, который услышал первые связные слова своего ребенка. Пока я хлопал глазами при виде этого чуда, он вдруг неожиданно развернулся и бросился, чуть ли не бегом, обратно к двери. Только я открыл рот, чтобы его остановить, как он замер сам, после чего повернулся ко мне. Я застыл в ожидании того, что он скажет.

- Томас! Ты совсем - совсем ничего не помнишь?!

- Ничего! - твердо заявил я. - Ни как зовут, ни родителей, ни где сейчас нахожусь!

Радость в глазах мужчины, до этого чуть ли не светившаяся в его глазах, словно поблекла:

- Даже этого не помнишь? Ну да Господь милостив! Не знаю, что произошло с твоей головой, после того как тебе ее проломили, но теперь ты почти прежний Томас! Авось и память к тебе вернется, как разум и речь! Сейчас начало лета тысяча триста восемьдесят третьего или пятого года от рождества Христова. Точно не скажу, но если захочешь, узнаешь от отца Бенедикта, который церковные записи ведет. А находишься ты сейчас в замке своего отца, господина барона Джона Фовершэма.

Сказав это, он выжидающе уставился на меня. Взгляд сейчас был его совсем другим, чем раньше: внимательным, честным и преданным, словно у сторожевого пса. Только что хвостом не вилял. В тоже время близко не подошел, оставаясь вне зоны досягаемости.

- Где я получил травму черепа?

- Что получил? - моя фраза удивила и насторожила аборигена.

- Рану! Получил рану! - поспешил я исправить свою оплошность. - Ты сказал: что мне проломили голову! Это на войне произошло?!

- По ту сторону пролива. Не помнишь?! - я отрицательно помотал головой. - Во Франции. Мы тогда служили под стягом рыцаря - нормандца Гийома де Монпелье.

Память тут же мне выдала довольно скудную информацию о том периоде: 'Столетняя война. Англия и Франция. Когда началась, не помню, но закончилась в одна тысяча четыреста пятьдесят третьем году. Это же почти семьдесят лет! Десять раз еще убить могут, пока она закончиться. Что там еще было? Кресси. Пуатье. Эти сражения... уже были. А вот Азенкур.... Битва, вроде, произошла в тысяча четыреста... пятнадцатом году. Похоже, это все, что я знаю! Не густо!'.

Выдержав паузу, мужчина продолжил:

- Мы поехали небольшой группой разведать местность, и столкнулись с французским отрядом. Барон Гиссард тогда нас возглавлял. Погиб одним из первых. Только схватились, как подоспела их пехота. Тебя в толчее боя сбили с коня алебардой. Я успел зарубить пехотинца, который собирался проверить твой череп на прочность, но на меня насел рыцарь с львиной головой на щите. Тремя ударами топора развалил мой щит, а четвертый обрушил на шлем. Мельком, я успел заметить, как ты сражался. Ты только зарубил спешенного рыцаря, как на тебя обрушил свою булаву здоровяк в черных доспехах и головой быка на щите. Очнулся я, когда прибыла помощь. Начал искать тебя. Нашел в луже крови. Доспехи порублены. Шлем помят. Привез в лагерь, а лекарь начал ругаться. Дескать, зачем привез, он почти покойник - тащи на кладбище. Зато потом, когда ты начал выздоравливать, все удивлялся, как ты сумел отбиться от костлявой. Как я обрадовался, когда ты первый раз открыл глаза! И как клял все на свете, когда с тобой случился первый приступ ярости. Чем ты больше набирал силы, тем больше становился похожим на зверя. Я все это время неотлучно находился при тебе, но однажды, стоило мне ненадолго отлучиться, ты чуть не убил человека, и тогда господин барон, твой отец, отдал приказ посадить тебя на цепь в башне. Ты здесь сидишь уже с рождества Христова, а значит, всю зиму и весну. Вот такие дела, Томас.

Пару минут я переваривал все, что мне только что сказал этот человек. По всему выхо-дило, что я воин и сын барона. Вернее не я, Евгений Турмин, а Томас Фовершэм, чье тело временно занял. Тут опять было явное противоречие с институтской версией, но я уже решил для себя, что раз мне отмерено в этом времени двое суток, то нет смысла терять время на построение теорий, а надо просто знакомиться с местной жизнью. Теперь у меня появился шанс посмотреть замок и его обитателей.... Упс!

'Похоже, зря заговорил! Ведь через два дня исчезну, и на руках у этих людей останется буйный псих. Впрочем, что сделано, то сделано! Просто предупрежу их перед своим уходом! Зато впечатлений наберусь! Жаль, что нельзя прихватить с собой парочку - другую сувениров. Впрочем, и без этого будет немало, что вспомнить!'.

- Эй! Том! Ты чего?! - голос мужчины пробился словно издалека. - Снова, что ли...

- А?! Что?! - я резко вынырнул из мыслей, как из воды. - Ты что-то сказал Джеффри?!

- Ты вспомнил, как меня зовут, мой мальчик?! Господь милостив! Я даже не знаю, что и сказать....

Я был изумлен не меньше, чем сам Джеффри, правда, радоваться не стал, так как не понимал, хороший это для меня знак или плохой. Минута раздумий ушла на то, чтобы понять, что где-то, в глубине, помутившегося разума молодого Томаса Фовершэма осталось нечто такое, что очень дорого его сердцу. Например, как имя его телохранителя. Правда, тут же возникает вопрос: почему не матери или отца? Странно. Неожиданно мне пришли на память его отточенные и резкие движения во время вспышки ярости. Словно он кого-то рубил. Похоже, его бойцовские навыки так же остались при нем, типа выработанных рефлексов у животных.

'Вот уж повезло, так повезло. Иметь при себе двойника, который может впасть в буйство в любой момент.... А мне-то, какая разница?! Ведь все равно разбежимся в разные стороны! Так, о чем это он?'.

- ... Ты с младенчества у меня на глазах был. После того злополучного боя, когда твой отец получил две тяжелые раны, одну в грудь, другую в бедро, он три месяца не вставал с ложа, около года харкал кровью, а хромает до сего дня. Осенью и зимой вообще никуда не выезжает, так раны ноют. Только когда уже совсем потеплеет, летом, он может себе позволить сесть на лошадь. Восемь лет я постоянно был при нем, а после произошедшего с ним, он приставил меня к тебе, Том. С четырнадцати лет мы с тобой неразлучны. Война, охота, пирушки - я всегда был рядом. Дважды был с тобой во Франции, один раз - на шотландской границе. Сражались с французами, немцами, шотланд-цами, испанцами. Помню, как....

- Подожди. Сколько мне сейчас лет?

- Двадцать один исполнился тебе. Ровно месяц назад.

- И мне двадцать один исполнился...! Э-э.... Ладно. Я хотел сказать,... впрочем, не важно. Кстати, зачем ты пришел?

- Каждое утро я прихожу сюда в надежде, что Господь Бог смилостивится и вернет тебе разум. Ты, Томас, для меня почти как сын родной. Ведь моя жена была твоей кормилицей, и ты был одногодком моего сына, - тут здоровяк повесил голову и горестно вздохнул. - Прошло столько лет, а они, в моей памяти, как живые.

- Что произошло с твоей семьей?

- Меня тогда в замке не было. Сопровождал господина барона в походе. Когда приехал, сказали: горячка. В три дня сгорели. И жена, и сын. Эх! Впрочем, это дело прошлое и не будем его ворошить. Бог дал - Бог взял! Тогда же умерла и твоя мать, Томас. Щедрой души была женщина, добрая и скромная. Ну, я пойду. Надо....

- Подожди. Так я что, рыцарь?!

- Нет, Томас, но боец знатный. Какое оружие не возьми: копье, меч, секира, ты ими всеми владеешь с одинаковой легкостью. Неистов и бесстрашен в бою. Одним из первых идешь в битву и последним покидаешь ее.

От подобной героической характеристики я чуточку растерялся, хотя бы потому, что ее высказал не какой-то фанатично настроенный мальчишка, а закаленный в битвах боец.

'Воин! Неистов и бесстрашен в бою! Ха! И это про меня! Лестно!'.

- Э-э.... Скажи Джеффри, а ты при мне как? Оруженосец?

- Больше, конечно, телохранитель. Но и оруженосец тоже.

- Понятно, - мне только и осталось, что сказать нечто невыразительное, потому что продолжать разговор дальше было бессмысленно, я и так был загружен информацией по самое горло.

'А сын барона - это кто? Не баронет - это точно. Они позже появились. О! Вспомнил! Эсквайр! Точно! А мое предположение оказалось верным! Гм. И годы странным образом совпали.... Такое ощущение....'.

Джеффри, торопящийся сообщить барону хорошую новость, тут же воспользовался моей задумчивостью:

- Побегу порадовать господина барона! Он должен прямо сейчас узнать радостную весть!!

Последние слова он произнес, уже скрываясь за широко распахнутой дверью.


ГЛАВА 2

ЗАМОК И ЕГО ОБИТАТЕЛИ


Услышав многочисленные шаги через открытую дверь, я тут же оказался на ногах. Первым через порог шагнул телохранитель. Бросив на меня внимательный взгляд и убедившись, что я в прежнем нормальном состоянии, быстро отошел в сторону. Все это время пока его не было, я пытался выстроить разговор с 'отцом', которого никогда в жизни не видел. Естественно, это у меня не получилось, и теперь мне только и оставалось, что застыть в напряженном ожидании, словно солдату перед появлением высокого начальства.

Войдя, барон несколько секунд привыкал к солнечному свету, затем, припадая на левую ногу, сделал два шага в мою сторону и остановился. Как и Джеффри, в первый его приход, он стал внимательно вглядываться в меня. Я, со своей стороны, с не меньшим любопытством, стал изучать его лицо. Длинные темные волосы. Высокий лоб. Твердый взгляд серых глаз. Но больше всего меня удивило бесстрастное выражение его лица, в котором я так и не смог найти, ни малейших признаков радости при виде сына.

- Сын? - в его вопросе было нечто большее, но что именно, так и не смог понять, как не смог прочитать на его лице даже намека на какие либо чувства.

- Отец, - я постарался вложить в свой голос как можно больше уверенности, хотя кроме нарастающего во мне напряжения и неловкости больше ничего не испытывал.

Он вздрогнул при звуке моего голоса. Выражение его глаз смягчилось. Несколько секунд он продолжал вглядываться в меня, затем подошел, взял мою голову в руки, секунду вглядывался в глаза, после чего скупо улыбнулся и обнял меня. В ответ я обнял его. На этом торжественная часть нашей встречи закончилась. 'Отец' отступил на шаг, быстро осмотрел меня с головы до ног, затем поморщился с легкой брезгливостью.

'Не спорю, - мысленно согласился я с ним. - От меня как от козла воняет. Нет, скорее, как от целого стада козлов'.

- Я рад, мой сын, что ты вернулся к нам. Правда, Джеффри сказал, что ты ничего не помнишь, но я думаю, с Божьей помощью воспоминания вернутся к тебе. Но при этом хочу спросить тебя прямо сейчас: неужели при виде меня в тебе не проснулось чувство любви и почтительного уважения сына к отцу, которое заложено в тебе природой и родительской любовью?

Вот чего я никак не мог ожидать, так это подобного вопроса. Мою растерянность барон, очевидно, посчитал за нерешительность, поэтому, не дождавшись ответа, сказал, тем самым, подталкивая меня на откровенность: - Сын, даже если твой разум не помнит меня, твое любящее сердце должно тебе подсказать нужные слова.

- Отец мой, я чувствую любовь и уважение к тебе, но не в той должной мере, как бы чувствовал, помня всю твою отеческую заботу и любовь... - тут я запнулся, так как просто не знал, чем закончить эту витиеватую фразу. При этом я понятия не имел, как сумел построить столь диковинное для меня предложение, но, к моему немалому облегчению, продолжения не потребовалось. Моя обрывочная фраза, похоже, произвела на отца то нужное впечатление, которого ему вполне хватило, чтобы оценить мои чувства.

- Не надо много слов, мой сын. Ты всегда был честен со мной. Уже то, что превратило тебя из неразумного злобного зверя в человека - бесценный подарок для меня! Господь услышал мои молитвы! Надеюсь, он не остановиться в своем благодеянии и прольет свой божественный свет дальше, очистив твою голову от черной пелены неведения! Я верю в это, но все-таки не хочу испытывать судьбу, так как не знаю, насколько глубоко твое выздоровление, поэтому отложим весть о твоем исцелении, Томас. Оставим в тайне до следующего дня. Сейчас Джеффри принесет тебе воды и смену одежды. После чего, ты вместе с нашим славным священником, отцом Бенедиктом, поблагодаришь Господа Бога за свое выздоровление в своих молитвах! А вечером я еще раз навещу тебя, мой сын.

Приблизившись ко мне, он прижал мою голову к своему плечу. Затем отпустил и резко развернувшись, ушел. За ним тут же затопал своими сапожищами Джеффри. Только после ухода этого властного и сильного человека у меня в голове сформировался его цельный образ. Длинные черные волосы с приметной сединой. Строгий чеканный профиль, который в какой-то мере смягчала небольшая ухоженная бородка. Бархатный колет с широкими и пышными рукавами, золотая цепь на груди, на поясе тяжелый нож с красиво изукрашенной рукоятью, штаны в обтяжку и мягкие кожаные башмаки с длинными носами, украшенные серебряными цепочками.

'Д-а-а.... Наверно про таких говорят: суров, но справедлив. Вот уж нежданно-негаданно обзавелся отцом. Забавно! В этом времени у меня все наоборот. Отец есть, а матери нет'.

Я настолько ушел в свои мысли, что некоторое время ничего не замечал вокруг и когда вдруг неожиданно для себя увидел в проеме двери сухонького старичка, то невольно вздрогнул. Тот, очевидно, все это время неподвижно стоял в полумраке, дожидаясь, пока я его замечу. Редкие седые волосы, лицо, изрезанное морщинами, коричневая ряса, которая висела на его худеньких плечах, как на вешалке. Пояс - веревка, распятие на груди и деревянные сандалии на ногах дополнили облик священника. Он сначала дал рассмотреть себя как следует, только потом подошел ко мне и кротко улыбаясь, спросил: - Сын мой, как ты себя чувствуешь?

- Хорошо.

Ответ был короток и осторожен. От приятелей - историков в свое время я наслышался ис?торий с плохим концом, где главным героем выступала средневековая инквизиция. Вот возьмет этот благообразный старичок да донос на меня напишет в местное отделение. Дескать, он душу дьяволу продал! И добро пожаловать на костер! Впрочем, чем больше я всматривался в его морщины, подслеповатые глаза и кроткую улыбку на губах, тем все бледнее становились мысли о темном, сыром подвале, дыбе и костре. Задав, в свою очередь, мне несколько вопросов и убедившись, что я ничего не помню, он откровенно этому обрадовался, принявшись хвалить Господа Бога за его мудрость. Несколько опешив от подобной реакции, некоторое время я просто слушал его восхваления, не решаясь их прервать. Затем любопытство пересилило, и я поинтересовался столь неожиданной причиной его радости, на что получил исчерпывающий ответ: - Прежний Томас Фовершэм был плохой христианин. Он откровенно пренебрегал церковными службами и молитвами, отдавая предпочтение вину и развратным девкам. К тому же нечестивец Джеффри, постоянно сопровождавший тебя в военных походах, далеко не образец для благочестивого юноши. После того как Бог прибрал его жену и сына, вера в милосердие Божье в нем пошатнулась. Хотя мне трудно осуждать его за это, уж очень сильно он их любил, деяния Господа нашего не должны вызывать гнев в наших сердцах. Впрочем, сейчас не о нем речь, а о тебе, Томас. Сын мой, ты сейчас словно возродился заново, а поэтому можешь снова стать на дорогу добродетели, отринув извилистый путь греха, тем более, что у тебя перед глазами есть достойный пример для подражания - твой отец. Он не только храбрый и доблестный рыцарь, но и истинный христианин. Пусть не настолько богобоязненный, какой была твоя покойная матушка, но при этом он строго, по мере сил и здоровья, соблюдает все церковные уложения и правила. Бери с него пример, Томас и Господь не оставит тебя в своей милости! А сейчас, сын мой, мы преклоним колени и восславим Господа Бога за проявление его милосердия! Ибо только он способен даровать исцеление любой болезни, если ты искренне в него уверуешь!

- Величит душа моя Господа

И возрадовался дух мой о Боге, Спасителе Моем.

Что призрел Он на смирение рабы своей,....

В течение ближайшего получаса мне пришлось стоять на коленях, сложив руки в молитвенном жесте, бормоча нечто невнятное. Мне еще повезло, что отец Бенедикт, оказался не только подслеповатым, но и глуховатым. Судя по всему, это был исполнительный и богобоязненный старичок, искренне верящий в Бога, а также во все, что тот делает. От дальнейшего стояния на коленях меня спас Джеффри, с гулким стуком поставивший на пол два больших деревянных ведра с водой. От правого поднимался горячий пар. На кровать положил ворох свежего постельного белья, а еще через некоторое время притащил нечто похожее на большую кадушку и смену одежды. Затем, отступив на пару шагов, остался стоять в ожидании приказаний. Если с ним было ясно, он остался помочь господину, то старичок - священник, вместо того чтобы уйти, неожиданно заявил: - Омывай члены, Томас, а я пока буду рассказывать тебе о сыне Божьем Иисусе Христе.

Только я открыл рот, чтобы сказать, что думаю о нем и его лекции, как вовремя вспомнил, где нахожусь, и стал раздеваться. Было довольно неловко и неудобно мыться под взглядами двух мужчин, да еще сидящим на цепи. Кое-как под жизнеописание сына Божьего я помылся и переоделся, после чего сел на кровать. Джеффри принялся на скорую руку убирать следы моего купания, как священник вдруг неожиданно поперхнулся очередной фразой и вскричал: - О, боже! Мне же ребенка надо идти крестить!

Он тут же шустро засеменил по направлению к двери, но только собрался переступить порог, как вдруг остановился и повернулся ко мне:

- Да пребудет милость Божья над тобой, Томас! Не забывай преклонять колени и возносить хвалу Отцу нашему! И делай это до тех пор, пока твое сердце не наполниться любовью и благодатью! - видя, что я продолжаю сидеть на кровати, он продолжил, но уже другим голосом. Тоном ворчливого старика, распекающего своего любимого внука. - Не ленись, бездельник! Ты и так много своего времени потратил на пустые, неугодные Богу дела! Пора наверстать упущенное, Том, иначе тебе вовек не видать ворот царства Божьего!


День, несмотря на массу впечатлений, из-за моего вынужденного заключения, выдался длинным и несколько однообразным. В какой-то степени его скрасил обед, принесенный моим телохранителем. Горячая мясная похлебка, приличный кусок жареной свинины и пара бокалов легкого вина окончательно примирили меня с необычностью моего положения. Вечером меня, как и обещал, посетил отец, в сопровождении неизменного Джеффри, который принес с собой под мышкой нечто похожее на картину, завернутую в небеленую холстину. Положив принесенный предмет на одеяло, телохранитель подтащил к кровати резной стул, на который сел мой 'отец'.

- Садись, Томас.

Я опустился на кровать. Джеффри снял холстину с принесенного им предмета и моим глазам предстал щит. Он был разбит на две части, одна из которых имела красный цвет, а другая - голубой. На разделяющей их полосе был нарисован меч. Джефри подал щит моему отцу. Тот бережно принял его, а затем положил его себе на колени. Несколько минут он всматривался в рисунок, после чего поднял на меня взгляд.

- Это наш герб, сын. Все это я говорил тебе раньше, но так уж получилось, что вынужден рассказать тебе вновь. Все, что я сейчас скажу, должно стать основой смысла твоей жизни. Видишь, щит рассечён на червлень и лазурь. Червлень означает кровь, храбрость, битву. Лазурь - символизирует верность, безупречность, небо, веру. Меч - это праведное и благородное стремление к ратной славе. Читается наш семейный девиз так: через кровь и битвы - к истинной вере.

После чего я узнал, что Томас Фовершэм является дворянином в шестом поколении, а основа?телем их рода был простой воин - крестоносец, участник первого крестового похода. Проявив храбрость в битвах с неверными, он стал сначала рыцарем, а затем бароном. Если краткий экскурс в историю рода Фовершэмов был мне в какой-то мере интересен, то последовавшая за ним, лекция на тему 'Образ рыцаря и его кодекс', уже спустя пять минут навела на меня тоску.

- ...Христианский рыцарь - это, прежде всего, боец за веру Христову, но в то же время он вассал своего сюзерена и верный слуга своего короля. Призвание рыцаря держать щит над слабыми и обиженными, поддерживая всегда и во всем правое дело того, кто к нему обратится...

... Жажда прибыли или иной благодарности, любовь к почестям, гордость и мщение да не будут руководить твоими поступками, но зато пусть везде и во всем они будут вдохновляемыми честью и правдою...

Меня хватило ненадолго. Спустя пятнадцать минут после начала я уже практически не воспринимал то, что говорил мне Джон Фовершэм. Правила, перечисляемые сухим и ровным голосом, постепенно стали растягиваться наподобие резины, теряя смысл и содержание. Причем одновременно у меня возникло ощущение того, что все это когда-то было и теперь только ждет момента, чтобы всплыть на поверхность. Попытался удержать это нечто знакомое, мелькнувшее на границе моего сознания, но она, как та рыба, сорвавшись с крючка, канула в темную глубину вод. Неудачная попытка вызвала у меня легкое раздражение, которое тут же вылилось в соответствующих мыслях: - Шесть веков разницы, а все одно и то же! В армии - присяга и устав, здесь - рыцарский кодекс. И как он все помнит!'.

Когда барон закончил меня воспитывать и ушел, то Джеффри, вместо того чтобы последовать за ним, к моему большому удивлению, остался. За время речи барона он разжег камин, а после чего, сидя на корточках, он все это время отрешенно и равнодушно смотрел на пламя. Когда отец уходил, телохранитель встал и низко поклонился своему господину, затем, выпрямившись, подмигнул мне правым глазом. Не поняв, что он хотел этим сказать, я удивленно на него вытаращился, но в следующую секунду все прояснилось. Словно из воздуха, в его левой руке, выдернутой из-за спины, оказалась, приличных размеров, баклага.

После двух выпитых кружек вина постепенно завязался разговор. Если священник ставил во главу своей жизни - служение Богу, барон Фовершэм - рыцарский кодекс, то Джеффри - оставался простым человеком, со всеми присущими ему слабостями. Говорил он, что думал, а думал он, похоже, только о трех вещах: о хорошей драке, пышной бабе и крепкой выпивке. Правда, я пытался направить его рассказ на другие, более интересующие меня темы, но, начав что-то рассказывать или объяснять, он тут же сбивался на одну из трех своих основных тем. Рассказав подробно о достоинствах и недостатках французских и английских шлюх, он только перешел к итальянским проституткам, как пришел отец Бенедикт. Еще с порога услышав, о чем идет разговор, тот тут же с ходу начал читать проповедь о грехах человеческих. Некоторое время мы, молча, внимали ему. Я из вежливости, а Джеффри, похоже, это только забавляло. По крайней мере, он весело подмигивал мне, когда считал, что тот его не видит. Правда, все это было до тех пор, пока священник не заметил этого и не выставил телохранителя за дверь. Сценка, в которой здоровяка с широкой грудью и чугунными мускулами выталкивает за дверь худенький старичок, выглядела довольно смешно. Стоя уже на пороге телохранитель весело подмигнул мне еще раз и под крик запыхавшегося священника:

- Изыди грешник!! Да не ввести тебе больше в искушение слабого!! - исчез в темноте коридора.

Все это происходящее очень походило на сцену из спектакля, где роли давно распределены между людьми, которые играют ее не один год. Если один искренне обличает, пытаясь наставить на путь истинный, то другой только разыгрывает из себя грешника, чтобы священнику было, кого обличать.

Отец Бенедикт уже несколько минут сидел на стуле и все никак не мог отдышаться. Пока он глотал воздух, как рыба, вытащенная из воды, я пытался придумать, что ему такое сказать, чтобы его визит оказался как можно более коротким. Ничего толкового я так и не придумал, кроме того, как сослаться на усталость. Священник на мои слова сначала осуждающе ткнул пальцем в кружки с недопитым вином, а затем с полчаса рассказывал о карах Господа Бога для людей, идущих по пути греха. После чего мы встали на колени, и я снова забормотал под нос всякую чушь, устремив взгляд в пространство и сложив руки в молитвенном жесте. Интересно было еще то, что священник, зная о потере мною памяти, в тоже время ничуть не сомневался в моем знании молитв. Я хотел ему это сказать, но потом передумал, не желая огорчать старичка, искренне верующего в то, что он говорил.

После молитвы отец Бенедикт по-отечески поцеловал меня в лоб, перекрестил, затем, пожелав спокойной ночи, ушел. Дверь священник прикрыл, но замок не лязгнул. Я усмехнулся. Мне оказали, своего рода, доверие.

Мысленно пробежался по событиям дня, по своим ощущениям и мыслям. Вывод: здесь люди проще, наивнее и более набожны. Видя мир в черно-белом свете, они разделяют поступки и людей по принципу "плохой - хороший". В чем очень похожи на детей и жестоки, так же как они. К этому выводу я пришел, исходя из военных воспоминаний моего оруженосца. По самым скромным подсчетам, мы вместе с ним, отправили на тот свет не менее двух десятков людей.

К тому же кругом идут войны. Захотелось убивать - поехал на войну. Надоело проливать кровь человеческую и грабить - поехал домой. Правда, при одном условии: если при этом жив останешься. Хм! И если будет еще куда ехать. А то пока в походах ты кого-нибудь грабишь, в это самое время в ворота твоего дома могут уже вломиться другие любители чужого добра.


Не успели лучи солнца просочиться сквозь узкие бойницы, как раздался громкий то?пот сапог и в комнату ворвался Джеффри, мой слуга, оруженосец и телохранитель. С большим трудом, разлепив глаза, я отреагировал на его появление, словно на приятеля, пришедшего будить меня рано утром для поездки на шашлыки:

- Что за черт тебя принес?! Рань, какая! Сначала на часы посмотри, а потом...!

Но стоило мне открыть глаза и осознать, где нахожусь, как сон моментально с меня слетел, а в следующую секунду я уже сидел на кровати, отбросив одеяло в сторону. Удивленному подобным обращением телохранителю сходу соврал:

- Сон странный приснился! В нем непонятно что, а название у него 'часы'. Все, выкинули из головы! Встаю!

Джеффри согласно кивнул головой, мало ли что может человеку присниться. Озабоченное выражение его лица сначала разгладилось, а затем он и вовсе расплылся в улыбке. На его радостном лице крупными буквами было написано: Болезнь Томаса отступила. Безумств больше не будет. Мы снова, как прежде, будем с ним сражаться, любить женщин и пить вино. Он не задавал мне вопросов, а просто стоял и ждал, что я ему скажу. Этакий большой верный пес у ног хозяина.

- Доброе утро, Джеффри. Как спалось?

- Урывками. Все не мог дождаться утра, Томас. Господин барон сказал вчера вечером, что если сегодня все будет хорошо, то кузнец утром снимет с тебя цепь. Похоже, Том, я могу уже прямо сейчас бежать за кузнецом!

- Наконец-то я смогу размять ноги!

- Томас, сегодня вечером по случаю твоего выздоровления в замке будет пир. Святые апостолы! Ох, мы и повеселимся!

Дальше события закрутились настолько быстро, что я только успевал получать впечатления. После посещения отца, который в этот раз пришел не один, а с дамой средних лет, у меня осталось странное впечатление, что они не только близки, но и, похоже, любят друг друга. После их ухода я осторожно озвучил свои мысли, и тут же получил подтверждение из уст своего телохранителя:

- Да, Том. Так и есть. Госпожа Джосселина была в свое время компаньонкой твоей матери. Она дочь обедневшего рыцаря и ее дальняя родственница по материнской линии. Теперь, похоже, она собирается стать госпожой баронессой.

'Так, скоро 'мамой' обзаведусь, а потом братиком или сестренкой.... - не успел я додумать эту мысль, как в комнату ввалился закопченный и грязный кузнец в кожаном переднике, с таким же чумазым подмастерьем, тащившим инструмент. Несмотря на душившее его любопытство, кузнец справился с работой как настоящий мастер - быстро и четко, не сделав ни одного лишнего движения. Последний удар молотка и цепь с лязгом падает на каменный пол. Когда оба ушли, я бросил вопросительный взгляд на Джеффри. Тот, ни слова не говоря, коротко поклонился мне, а затем сделал приглашающий жест в сторону двери. В тот момент, когда переступил порог, я ощущал себя, по меньшей мере, космонавтом, впервые ступающим на поверхность чужой планеты. Правда, мое восторженное состояние продержалось недолго. Вплоть до мышей, которые неожиданно порскнули у меня из-под ног, как только я сделал несколько шагов по темному коридору и паутины, облепившей мое лицо на одном из поворотов винтовой лестницы.

Выйдя из башни, я стал осматриваться вокруг, одновременно пытаясь понять, почему здесь все не так, как виделось на цветастых картинках книг по Средним векам. Убого, серо, буднично. Из общей неказистой картины можно было выделить круглую башню с развевающимся на ней флагом - гербом, из которой только что вышел, и двухэтажный дом, сложенный из серого камня. Как я узнал позже, его здесь называют дворцом. Первый этаж, к которому вела вдоль стены широкая каменная лестница с каменными перилами, довольно высоко поднимался над двором. Быстро прикинул и решил, что его высота будет где-то в районе трех метров.

'Ну, тут все ясно, - с чувством некоторого удовлетворения оттого, что могу это объяснить самостоятельно, подумал я. - Когда враги проникнут на территорию замка, им придется здорово попотеть, беря штурмом этот дом, последний оплот хозяев. Ведь только через лестницу. Больше никак. Да и над дверью ворогам придется потрудиться. Вон, какая мощная!'.

С правой стороны дома прилепилась небольшая деревянная церковь. Затем я обежал взглядом ряды убогих деревянных хибарок и сараев с косыми крышами, служивших жилищем для ремесленников и солдат из гарнизона замка, которые тянулись вдоль замковых стен. Двери этих весьма скромных жилищ были по большей части раскрыты, и на фоне желтого огня, пылавшего внутри, я мог видеть бородатых людей, занимающихся своими делами. Я смог выделить из них только кузницу и конюшню; чем занимались остальные, так и не смог понять. Внутренний двор, был не мощен, а засеян травой, чтобы могли кормиться овцы и скот, которых пришлось бы загнать внутрь в случае осады замка.

Поднявшись по каменной лестнице, мы вошли во дворец. Меня он тоже поразил, но не красотой и изяществом интерьера, а непредсказуемой и не всегда понятной планировкой комнат и помещений, насквозь продуваемых сквозняками. Правда, я судил о нем с точки зрения современного человека, привыкшего к комфорту и элементарным удобствам. Вот будь я историком - исследователем, то уже наверно захлебывался от восторга, изучая архитектуру четырнадцатого века, но я был здесь лишь 'туристом' и с моей точки зрения в самой задрипаной рабочей общаге жить было бы намного комфортнее.

Мебель в замке поражала своим разнообразием форм и стилей. Табуреты, стулья и кресла, каждый из них, нес на себе четкий отпечаток работы своего мастера, резко отличный от вещи другого столяра. То же самое обстояло и со стенами, которые местами были закрыты фламандскими шпалерами, а где-то были занавешены расписными холстами или гобеленами. Судя по следам сажи и копоти, все эти произведения искусства висели на стенах уже давно. Кое-где на полу лежали 'сарацинские' ковры, такое название дал им Джеффри. Обеденный зал был обставлен лучше других помещений и потому выглядел в более выгодном свете. Впрочем, мое мнение базировалось на основе виденных мною картинок. Глухая стена зала, задрапированная плотной тканью, некогда темно - красного цвета, а теперь местами выгоревшей под воздействием солнечных лучей, была увешена щитами и оружием. В двух местах стояли 'дрессуары', своего рода этажерки, только полки в них были расположены ступеньками. На них стояла серебряная посуда. Правда, если судить по количеству, расставленному на полках обеих этажерок, то всю посуду вполне можно было разместить на одной из них. Посредине между ними стоял шкафчик для сосудов с вином.

Подсобные помещения своим видом резко отличались от господских покоев. Если наверху были кресла и стулья, то здесь кроме лавок другой мебели не было, а вместо ковров - мелко нарубленный тростник, лежащий в несколько слоев. Наибольшее впечатление, сплошь негативное, на меня произвела кухня. Мрачная картина, написанная в черно-красных тонах. Гигантский закопченный очаг. В его жарком пламени сейчас горело не менее десятка поленьев. Над огнем висел здоровенный котел, в котором что-то булькало и сходило паром. Рядом с ним грязный мальчишка вращал ручку ворота, на котором жарился поросенок. Кругом на стенах висели полки, на которых лежали и стояли различных размеров котлы, горшки, сковородки. На двух растянутых над моей головой веревках висели пучки различных трав и связки лука. Под ногами под тяжестью тела потрескивал двойной слой тростника. Посредине помещения стоял стол - козлы, где была вперемешку навалены тушки птиц, куски мяса и овощи. Женщина - повариха, стоявшая к нам спиной, ожесточенно что-то резала прямо на деревянной столешнице, при этом, не забывала, время от времени, покрикивать на мальчишку:

- Ты, маленький негодяй! Не забывай поливать его жиром, не то получишь по тощей заднице!

На звук наших шагов повариха обернулась. Судя по ее злому выражению лица, была уже готова обругать незваных гостей, но, увидев нас, растерялась. Затем, низко поклонившись, замерла неподвижно. Мальчишка, в свою очередь увидевший меня, застыл неподвижно, с круглыми от удивления глазами, но в следующую секунду был выведен из столбняка злым окриком телохранителя:

- Ты, мелкий урод, куда глаза пялишь?! На поросенка лучше смотри!!

После его злого окрика в кухне началась суматоха. Повариха, выпрямившись, подскочила к испуганному мальчишке. Сходу, отвесив тому смачный подзатыльник, сама закрутила ручку вертела, крича: - Жиром, поливай! Жиром! Да живее ты, бездельник!

На их крики и вопли прибежал мужик, довольно грязного вида, который, в свою очередь, при виде меня застыл на пороге. Злой окрик моего телохранителя не заставил долго ждать:

- Ты чего застыл, мурло кухонное?! Не признал молодого господина?!

Мужик подобрал отвисшую челюсть и начал часто-часто кланяться, кося на меня испуганным глазом.

- Пошел вон!

Кухонного работника, словно ветром сдуло из проема двери. Следом за ним, мы вышли во двор. После душной и мрачной атмосферы кухни, простор, свежий ветерок и синь неба были особенно приятны.

Следующим моим разочарованием стала крепостная стена, которая оказалась без угловых башен и без зубцов. Просто толстая стена, сложенная из серого камня. На ее внутренней стороне располагались деревянные галереи, с помощью которых защитники замка могли вести стрельбу из луков, лить кипяток и смолу на голову врага. На одной из них, расположенной прямо над воротами сейчас стоял часовой, четко смотревшийся на фоне голубого неба. Сверкающий шлем, жесткая куртка из вываренной кожи, короткий меч, лук и рог. Со слов Джеффри я уже знал, что гарнизон замка был чисто символическим и состоял из пяти солдат, возрастом от тридцати пяти до пятидесяти лет. Все они были ветеранами, воевавшими плечом к плечу с моим отцом, а трое из них - дважды сопровождали молодого Томаса во Францию. Джеффри был у них вроде командира. А всего в замке жило около двух десятков человек. Ремесленники, солдаты, прислуга.

Помимо простолюдинов, как у каждого феодала, владельца замка, у Джона Фовершэма был свой двор - люди, которые удостаивались чести сидеть с ним за одним столом: сын, дама его сердца, отец Бенедикт и Джеффри. Телохранитель удостоился подобного почета, не будучи благородных кровей, на основании своего особого статуса: он занимал должность начальника гарнизона, которую давали только самым доверенным лицам. Пусть даже этот гарнизон состоял из пяти человек.

Ворота замка, окованные железом, были двухстворчатыми и массивными, как и полагается в рыцарских замках, а вот кованой металлической решетки, закрывающей ворота в случае опасности, и в помине не было.

После беглого осмотра замка у меня появилось ощущение детской обиды. Словно вместо двух обещанных шоколадных конфет дали одну, и та - карамелька.

'Ни тебе приличного замка, ни тебе могучих рыцарей, ни тебе прекрасных дам'.

Кроме любовницы отца, которой был представлен сегодня утром, я не видел никого из женского пола, на которое стоило бы обратить внимание. Все, кого встретил за время своей экскурсии по замку, являлись особами в возрасте от тридцати и выше, с объемистыми формами и грубоватыми, на мой взгляд, лицами. Правда и они пользовались спросом. В этом вопросе меня просветил Джеффри, ткнув пальцем в проходившую мимо толстуху, тащившую большую корзину грязного белья.

- Ха! Вот баба! Никому не отказывает! Только давай! - при этом он довольно оска-лился. - Где припрет - там и дает! Ха - ха - ха!!

Судя по тому, что я слышал от телохранителя об отношениях между мужчинами и женщинами: нравы здесь - проще не бывает. Было бы желание, причем не обязательно обоюдное.

Осмотрев двор, решил подняться на галерею и осмотреть окрестности замка. Пройдясь по ней, даже я, далекий от военного искусства того времени, сообразил, насколько выгодно расположение замка. Стена с севера и запада была прикрыта рекой, восток - крутым скалистым обрывом, только южные подступы защищены рвом. Ров, насколько я мог судить, был вырыт давно, так как дно и края его поросли таким густым кустарником, что через них с трудом проглядывали полусгнившие заостренные колья. Через ров был проложен крепкий деревянный мост. Перевел взгляд вдаль. Не знаю, что я думал там увидеть, но лежащая перед глазами местность меня разочаровала, так же, как и замок. В прямой видимости находилась убогая деревня с лежащими вокруг полями, в окружении густого леса.

'Глушь-то, какая! Где цивилизация, я спрашиваю?'.

Оглянулся на Джеффри, чтобы спросить его, но тут же передумал. Зачем мне вся эта местная география?! Завтра меня уже здесь не будет! Довольствуемся тем, что видели. Вечером 'папа' поляну накроет, а там считай, и день прошел! Затем повернулся и стал смотреть с высоты на замок и двор.

'Да-а! Пишут и рисуют одно, а в натуре - другое! Ох, уж эти историки! Где высокие мощные башни? Где роскошный замок с его башенками и флюгерами? Сплошной обман!'.

Я не знал, что родовой замок Фовершэмов, воздвигнутый в боевые годы двенадцатого столетия, когда люди придавали большое значение своей безопасности и очень малое - комфорту, был предназначен служить цитаделью, простой и бесхитростной, не похожей на более поздние и роскошные постройки, где мощь укрепленного замка сочеталась с великолепием дворца. Это спустя столетие такие здания, как замки Конуэй или Карнарвон, уж не говоря о королевском Виндзоре, показали, что можно обеспечить и роскошь в дни мира и безопасность в дни войны. Поэтому замок, который был домом уже не одному поколению Фовершэмов, хмуро высился над округой, почти в том же виде, как его замыслили древние англо-норманны.

Спустившись вниз, я только собрался двинуться к дворцу, как оруженосец потащил меня в сторону конюшни. Спорить не стал, только подумал: 'Чего я там не видел!', - а затем последовал за ним. Войдя с яркого солнца в полумрак конюшни, я остановился, да?вая глазам привыкнуть. Дождавшись, когда темные массивные силуэты превратились в лошадей, стоящих в стойлах, я прошел вглубь. Ясли, деревянные ведра, наполненные во?дой, сено, разбросанное под ногами.

'И что такого замечательного он хотел мне показать?'.

Уже собрался обратиться за разъяснениями к Джеффри, как увидел, что тот сам что-то или кого-то ищет. Не найдя, вдруг схватил деревянную лопату, стоящую у дверей и с силой запустил ее в копну сена, сложенного у дальней стены. Под крик: - Ай! - из копны выскочил босоногий человек. Рубаха, штаны и волосы - все было в соломе. При виде меня, его глаза округлились, затем отпала челюсть, только переведя взгляд на Джеффри, он опомнился. Выдавив из себя:

- Мой господин! - стал униженно и раболепно кланяться.

Ситуация была ясна как божий день. Работник спал, вместо того чтобы трудиться на хозяина в поте лица. Теперь отбивая поклоны, он пытается, тем самым, загладить свою вину.

'Что я теперь должен сделать? Пальчиком погрозить? Отвесить пинка? - только я успел так подумать, как из-за моего плеча раздался голос Джеффри:

- Господин, разрешите мне с ним разобраться?!

Обрадовавшись найденному выходу из неловкого положения, быстро сказал:

- Разре?шаю.

Двумя быстрыми шагами Джеффри сократил расстояние до работника и буднично ударил его кулаком в лицо. Конюха отбросило к стойлам. Он впечатался в стену, замычав от боли, и сполз на землю. Однако на этом 'воспитание' не закончилось. Приблизившись к валяющемуся телу, телохранитель стал без особой злобы пинать его ногами. Конюх поджал ноги к животу и, закрыв голову руками, только негромко постанывал при наиболее болезненных ударах. Жесткая расправа закончилась так же резко, как и началась.

- Вставай, шлюхино отродье!

'Ну и нравы! Впрочем, это их разборки! Им тут жить! Я здесь только проездом!'.

Больше не обращая внимания на стонущего конюха, телохранитель снова вернулся на свое место позади моего левого плеча. Только он встал, как я вдруг понял, пока мы бродили по замку, он все время находился там, за моим левым плечом.

Конюх, не обращая внимания на кровь, капающую из разбитого носа, встав на колени, стал униженно каяться:

- Добрый господин! Хоро?ший господин! Бес попутал!

Здесь я уже быстро сообразил: конюх хочет господского прощения, перед тем как приступить к работе.

- Иди, работай!

Работник вскочил на ноги, затем схватил деревянную лопату и бросился вглубь конюшни. Глядя, как тот сгребает навоз, я неожиданно сам для себя улыбнулся. Сын барона - это тебе не хухры - мухры! Будет что рассказать дома! И как в тюрьме сидел, и как замком управлял! Жалко, что не удалось английскому королю пару советов дать по поводу обустройства государства или какую-нибудь историческую битву выиграть, но ничего - это в следующий раз! И вдруг до меня неожиданно дошло, как мне повезло оказаться в теле сына барона, а не конюха, или хуже того, в теле еретика, сжигаемого заживо на костре или воина, умирающего на поле битвы. Брр! Только я это представил, как меня прямо всего передернуло, что не осталось незамеченным для Джеффри. Чуть наклонившись ко мне, он спросил:

- Все хорошо, мой господин?!

В самом начале общения с телохранителем, я думал, что историки врут и в средневековье у господ со слугами были, если не приятельские, то вполне нормальные отношения, но сейчас 'спустившись на землю', понял, что учебники не врут. На людях он выглядел таким же слугой, как и остальные, и только наедине со мной он держался по-приятельски, причем только в самом начале. Подобное поведение даже мне, не знакомому с местными нравами, было нетрудно понять. Того Томаса телохранитель знал как облупленного, а я для него абсолютно новый, неизвестный ему человек. И как этот человек поведет себя дальше - неизвестно.

- Все нормально, Джеффри. Что ты мне хотел здесь показать?!

Оруженосец вежливо, но в тоже время настойчиво, подвел меня к стойлу, где стоял довольно крупный конь. К животному я приблизился с опаской, так как до этого вообще не имел дела с лошадьми. Тут я получил ответ на свой вопрос, правда, несколько странным способом:

- Смотри Чалый, кого я тебе привел! Наш молодой господин! Что ты фыркаешь, не узнаешь своего хозяина?!

Конь, кося в мою сторону большим влажным глазом, нервно переступал ногами, похоже, не высказывая большой радости от свидания со мной. Джеффри погладил его по шее, после чего повернулся ко мне:

- Погладь его господин! Дай ему почувствовать свою руку, и он тебя сразу вспомнит!

'Ага, погладь! А он мне копытом в глаз?! Ладно. Попытка - не пытка!'.

Осторожно провел по морде жеребца рукой. Раз. Другой. Тот слегка подался в сторону, а потом вдруг неожиданно тихонько заржал, а затем ткнулся носом в мою руку.

- Вот видишь! - обрадовался Джеффри. - Он тебя узнал! Видишь, как обрадовался!

Неожиданно я почувствовал, как нечто отдаленно похожее на нежность, подня?лось откуда-то из глубин моей души и коснулось сердца. Замер на мгновение, не понимая, чье это проявление чувства: мое или того Томаса Фовершэма? Пытаясь разобраться, провел рукой по шее Чалого, потрепал гриву, но, так и не поняв, вышел из ворот конюшни в некоторой растерянности.

Выйдя, мы подошли к группке из четырех человек, состоявшей из солдат гарнизона замка. Каждому из них, на мой взгляд, было далеко за сорок. Грубые, обветренные лица. Широкие плечи и сильные руки. В отличие от прислуги они отнеслись ко мне с уважением, но без подобострастия, воспринимая меня не столько как господина, сколько собрата по оружию. Завязался оживленный разговор, начало которому положил Джеффри. Разговор сразу пошел о том злосчастном походе, где Томасу проломили голову. Как оказалось, в нем помимо меня и Джеффри участвовало еще трое солдат. Двое из них погибли во время похода, а Хью - арбалетчик, невысокого роста солдат, худощавый, свитый из жил и мышц - вместе с моим телохранителем, привез меня раненого домой. Неожиданно разговор прервался дребезжащим ударом церковного колокола и Хью, коротко поклонившись, попросил у меня позволения уйти, чтобы сменить часового. Важно киваю. За пару часов общения с аборигенами я уже вошел в роль господина. Правда, пока так и не понял: нравиться мне эта роль или нет. С одной стороны, вроде как, интересно, с другой стороны - ощущение неудобства и неловкости. После ухода Хью в разговоре наступила пауза, которой я тут же воспользовался, чтобы уйти. Если честно говорить: я уже устал общаться с обитателями замка. Приходилось постоянно обдумывать каждое слово и быть начеку, чтобы не сказать ничего лишнего. Ученый - историк, может быть, нашел для дальнейшего разговора темы, но я обычный человек, поэтому меня не интересовали детали их жизни и быта. Поэтому, как только Джеффри предложил мне подняться свои покои, я с радостью согласился.

Оставшись один, облегченно вздохнул. Помимо личного общения с людьми меня также раздражало откровенное и навязчивое, а в конце этой своеобразной экскурсии, ставшее почти тягостным, любопытство обитателей замка. Остановившись на середине комнаты, огляделся. Светлая комната с высокими потолками, но на этом ее достоинства оканчивались. Большую часть комнаты занимало обширное ложе. Балдахин, подвешенный над кроватью к одной из балок, был закрыт пологами с трех сторон. Передний полог был сейчас поднят и подвязан. Вся остальная обстановка состояла из двух сундуков, стоящих у стены, двух кресел у камина и странной лавки со спинкой, стоящей рядом с кроватью. Стены были закрыты гобеленами, на полу - ковры. Обстановка выглядела безвкусно и неуютно, к тому же свисающая по углам паутина и толстый слой пыли, вызывали гнетущее впечатление заброшенности.

Пока я осматривался с кислым видом, в дверь неожиданно постучали. Открыл дверь и неожиданно нос к носу столкнулся с молодой девушкой. В отличие от остальной женской половины замка на нее было приятно смотреть. Тоненькая талия, пышная грудь и миловидное личико. Все это я сначала отметил для себя, а уже потом задался вопросом: кто она такая и что здесь делает? Правда, на второй вопрос я получил ответ, не задавая его. У нее в руках был поднос, на котором стоял серебряный кубок с вином и нечто похожее на вазочку с печеньем.

- Э-э.... Входи.

Девушка, войдя, захлопнула дверь, прошла к столу, поставила поднос и обернулась ко мне. Несколько долгих секунд мы смотрели друг другу в глаз: она с ожиданием чего-то, я - не понимая, что именно от меня ждут. И тут она сама начала действовать. Обняв меня за шею, осыпала мое лицо жаркими поцелуями. Пока я пытался сообразить, что все это значит, она вдруг оторвалась от меня и робко улыбаясь, сказала:

- Господин мой, что-то не так?

- Гм. Так. Все так, - только успел я это сказать, как девушка стала распускать шнуровку своего платья.

После часа неистовой любви, я лежал в приятном изнеможении и слушал болтовню Катрин. Девушка оказалась настолько же словоохотливой, насколько и любвеобильной. Из бурного словесного потока, который буквально захлестнул меня с первых секунд, как она только открыла рот, я вынес несколько конкретных вещей, которые меня в большей или меньшей степени заинтересовали. Месяц назад ей исполнилось семнадцать лет, а на Михайлов день у нее назначена свадьба с кузнецом. Господин барон дал свое согласие на этот брак и обещал ей в подарок новое платье.

'Семнадцать! Кузнец? Так мужику далеко за тридцать! Да - а...'.

Не успел осознать эту новость, как узнал другую: о наших с ней отношениях. Оказалось, что эта девочка является моей любовницей на протяжении двух последних лет! Не успел я прийти в себя, как девушка прильнула ко мне своим жарким телом, предлагая продолжить любовную игру. Еще через полчаса Катрин стала собираться. Я с интересом наблюдал, как она надевает на себя юбки, одну за другой, поправляет складки, подвязывает и шнурует лиф. Оправив многочисленные ленточки и поправив прическу, она принялась помогать мне. Надев на нижнюю рубашку короткую куртку с узкими рукавами и штаны - чулки, называемые в этом мире 'шоссы', я почувствовал себя крайне неловко и неудобно. Широкие, свисающие, как крылья, декоративные рукава и кожаные туфли, облегающие ногу с неприлично длинными острыми носами, украшенные серебряными бляшками, добили меня окончательно. Наряд довершил пышный головной убор, напоминающий берет, с павлиньим пером, широкий пояс, кинжал и перчатки. Кося глазом на свою яркую одежду, я чувствовал себя, по меньшей мере, клоуном из цирка. Даже не сразу решился посмотреть в отполированный серебряный поднос, заменявший зеркало, но, увидев свое отражение, невольно улыбнулся. Да, я был странно и ярко одет, но в тоже время мне нравилось, как я выгляжу.

'Блин! Сейчас бы щелкнуться на память! Классная была бы фотка!'.

К тому же Катрин, расправив на мне последнюю складку, восторженно всплеснула руками и так же восторженно произнесла:

- Какой же вы все-таки красавчик, мой господин! Просто прелесть! - тем самым, отметая мои последние сомнения.


Днем я уже проходил через этот громадный зал, но вечерний сумрак и пламя громадного камина совершенно изменили его, придав ему своеобразный романтический колорит. Тусклый отблеск свечей на доспехах и оружии, висящих на стенах, на серебряной посуде, стоящей на столе, придавал ему вид званого ужина в аристократической семье из двадцать первого века. Несмотря на летний вечер, в зале было довольно прохладно, поэтому огонь, полыхавший в камине, был как нельзя кстати. Под потолком, на цепях был укреплен деревянный круг, где горело десятка два свечей. Их колеблющееся пламя, вместе с огнем камина и свечами, стоящими на столе, с немалым трудом рассеивало мрак большого зала. Под этой своеобразной люстрой стоял длинный массивный стол, покрытый скатертью. По его обеим сторонам размещалось около дюжины тяжелых стульев с высокими спинками. В торце стола стояло широкое кресло - трон с узорчатым балдахином, нависавшим над головой. Стул, рядом с правой рукой владельца замка, был свободен, так же как пустовало большинство стульев с другой стороны стола. Помимо незанятого, на ближайших к креслу-трону барона стульях, сидели остальные участники пира: дама сердца хозяина замка, госпожа Джосселина; Джеффри и отец Бенедикт. Женщина переоделась в длинное, ниспадающее на пол, платье из зеленого материала. Тонкую талию подчеркивал узкий узорчатый пояс золотого шитья. Голову покрывало нечто вроде белого плата, удерживаемого на голове золотым обручем. С ее плеч спускался длинный плащ, отороченный мехом. Джеффри, так же переоделся, сменил кожаную куртку на нарядный камзол, только старичок - священник пребывал все в той же рясе.

Не успел я усесться в кресло, стоящее по правую руку от Джона Фовершэма, как на стол начали подавать. Я не удивился отсутствию вилок на столе, так как знал, что их еще не употребляли в качестве столового прибора. Вилка своей формой заслужила репутацию дьявольского творения, поэтому ее не могло быть в руках верующего христианина. Это я узнал, опять же, от своих приятелей-студентов, которые нередко рассказывали мне о занимательных моментах в истории различных предметов. Ели много, громко, чавкая и рыгая в свое удовольствие. Мясо резали ножами, а птицу просто рвали на части руками.

Разговор между переменами блюд постоянно менял тему. Начали говорить о предстоящей свадьбе дочки ткачихи, затем Джосселина пыталась выяснить у меня, что я чувствую, не имея памяти, после чего разговор перекинулся на ближайшую ярмарку, которая должна была состояться через три недели. Дальше вперемешку пошли отдельные беседы о способах заточки клинков, новом указе английского короля и приглашении на охоту, полученным от соседа барона. Затем я услышал отрывок из новой любовной баллады, исполненной дамой и короткую отповедь о грехе чревоугодия отца Бенедикта.

Первым ушел из-за стола господин барон вместе со своей дамой сердца, следом за ним - отец Бенедикт. Когда мы остались за столом вдвоем с Джеффри, тот хитро подмигнул мне, а затем кивнул на объемистый кувшин с вином. Я отрицательно покачал головой. Выпить еще пару кубков вина с ним за кампанию для меня не представляло особой проблемы, но сейчас мне просто не терпелось добраться до кровати и заснуть, чтобы, наконец, проснуться в своем времени.

Вышел во двор. Ночь уже полностью вошла в свои права, окунув землю в чернильную темноту. Горел факел у входа во дворец, да еще один на посту часового. Закинул голову. На небе сияла россыпь звезд.

'Вот что точно не меняется! Звезды. Как светили, так и светят. Плевать им на шестьсот лет разницы!'.

Повернулся, чтобы идти в дом, как тишину нарушило тонкое ржанье лошади.

'Чалый? Прощается?'.


ГЛАВА 3

НАЧАЛО ПУТИ


То, что я ощутил, когда открыл глаза, было трудно передать словами. Ярость, страх, разочарование, растерянность.

Ничего не изменилось. Перекрестие, почерневших от времени, балок над головой и рассвет, встававший над Англией четырнадцатого века. Сжав зубы, усилием воли попытался усмирить рвавшие меня части чувства и начать думать. Первое, что пришло мне в голову - еще не время. Просто счетчик времени в институте не отсчитал положенные сорок восемь часов! Эксперимент, когда начался?! Где-то в половине десятого! А сейчас только где-то... пять или начало шестого утра. Надо только подождать! Я верил и не верил тому, что сам только что придумал; слишком многое не сходилось с объяснениями ученых. Слишком много, чтобы не понять.... Нет! Этого не может быть! Пытаясь уйти от подобных мыслей, я начинал считать минуты. Сбивался. Начинал снова. Не знаю, сколько я так провел времени, пока у меня не появилось ощущение, что все это происходит не наяву. Сон?! Может быть, это только сон?! Так почему меня не будят?! Почему?!! Черт вас всех возьми! Где же вы там?!!

В узкое окно скользнул лучик солнца, прочертив, по пыльному камню, светлую дорожку. Пропел трижды рог. При этих звуках у меня внутри словно что-то оборвалось. Будто смертнику зачитали приговор! Отчаяние обострило мой ум, заставив его усиленно работать. Принялся лихорадочно вспоминать то, что мне говорили об эксперименте в институте и сравнивать с тем, что есть. Все те несуразности, замеченные впервые часы пребывания в четырнадцатом веке, я тогда просто откинул, заставив поверить себя в то, что нахожусь в своем времени и лежу сейчас на белой чистой простыне. Теперь к этому я мог добавить следующую фразу: 'таращит свои бессмысленные глаза в потолок, а из угла рта у него непрерывно течет слюна'.

'Мать вашу!! Что мне теперь делать?! Что делать... в этих... мать их!! Средних веках!!'.

Неожиданно снаружи лязгнул засов. Дверь отворилась. Из проема полуоткрытой двери выглянул Джеффри. Вчера я сам попросил его прийти закрыть дверь, а затем, даже если будет тихо, входить с осторожностью. Мне не хотелось, чтобы зверь, оставшийся после моего ухода, причинил кому-либо вред.

Наши глаза встретились. Не знаю, что он увидел в моем взгляде, но подходить не стал, оставшись стоять возле приоткрытой двери. Если до его появления в самом уголке моего сознания жила надежда, что я вот-вот..., то теперь она пропала, а вместо этого внутрь меня хлынула отчаяние. В одно мгновение я потерял все. Имя, накопленный жизненный опыт, навыки, привычки. Правда, в этот момент я еще это не осознал, мне пока просто хватало факта, что я остался в этом времени. И может быть навсегда. Я попытался утопить этот факт в вине, которое принес Джеффри, но его оказалось чертовски мало, и я послал за новым кувшином. Что я тогда говорил, помню отрывками, но и этого вполне хватило моему телохранителю, чтобы поспешить привести хозяина замка и священника. Господин барон пробыл недолго. Несколько минут моего бреда ему хватило, после чего он развернулся и ушел, в сопровождении Джеффри, так и не сказав ни слова. Священник еще некоторое время слушал меня, а потом оборвал на полуслове:

- Помолимся, сын мой! Обратись к господу Богу за помощью, да не откажет он тебе в своем милосердии!

Я стал на колени и принялся молиться. Только теперь я не делал вид, что молюсь, а действительно просил Господа Бога смилостивиться надо мной и отправить меня в мое время. Потом меня начало клонить ко сну и отец Бенедикт ушел. Не помню, как заснул, но когда проснулся, снова стал самим собой, если, конечно, в моей ситуации ко мне может подойти такое выражение.

Каждое последующее утро я просыпался с надеждой. Ждал пять минут. Потом понимал, что начался еще один мой день жизни в средневековье. Свою тоску по двадцать первому веку я делил между вином и церковью. Нет, я не начал верить. Просто после того, как отец увидел своего сына в 'новом ненормальном' состоянии, он приказал моему телохранителю не отходить от меня ни на шаг. В большей или меньшей степени приказ владельца замка касался всех обитателей. Просто следить, а если заметят что-нибудь странное в моем поведении - немедленно докладывать! Поэтому теперь, как я ни хотел, меня не оставляли в одиночестве ни на минуту.

На четвертый день своего пребывания в образе Томаса Фовершэма, от нечего делать, я зашел в церквушку отца Бенедикта. И неожиданно для себя оказался в одиночестве. С распятия из-под несколько слоев копоти на меня смотрело лицо сына Божьего. Пахло ладаном и миррой. Меня окутала тишина. Только спустя пять минут скрипнула тяжелая дверь и мимо меня тихонько, серенькой мышкой, прошмыгнул отец Бенедикт. Зажег свечи перед распятием Христа, затем встал на колени рядом со мной и стал молиться. Горячо. Истово. Молился за меня. Затем священник встал и ушел. Я снова остался один.

Глядя на теплящиеся огоньки свечей, попытался понять, кто я теперь такой и как мне жить в этом мире. Дело в том, что за время нахождения в чужом теле, я кое-что заметил. Даже не заметил - почувствовал. Нащупав это странное чувство, я сначала ощутил внутренний дискомфорт. Это было нечто похожее на волоконце мяса, застрявшее в зубах. Оно как бы ни мешает, но так хочется его оттуда достать. Попытка извлечь его на белый свет, если это применимо к понятию ощущения... дала неожиданный результат. В моей голове словно взорвалась граната, только вместо взрывчатки, она была наполнена дикой, клокочущей яростью. Только это и осталось мне в наследство от прежнего хозяина тела, бывшего когда-то Томасом Фовершэмом. Эта была серьезная проблема, так как теперь мне предстояло с этим жить и рассчитывать только на это тело, которое как оказалось, может подвести меня в любой момент. Не говоря уже о том, что незнание жизни, быта, условий, отношений между людьми - делало меня каким-то полудурком среди людей, которых, я, в свою очередь, считал невежественными и тупыми дикарями.

Единственный плюс в моем положении состоял в том, что мне повезло оказаться в теле Томаса Фовершэма, эсквайра и сына рыцаря, господина барона Джона Фовершэма, а дальше снова шли одни минусы. Несмотря на храбрость и доблесть, проявленную в войне против Франции, сэр Джон, кроме увечий и ран не получил ни земель, ни денег, а честь и гордость не позволили ему просить их у короля. Поэтому владения отца Томаса ограничивались замком и земельными угодьями на расстоянии двух миль от его стен, полученными родоначальником их рода от Генриха II Плантагенета, куда так же входили две небольшие деревеньки. Только благодаря плодородию этой земли; реке, полной рыбы и раков; а также густому лесу, не оскудевающему орехами, ягодами, грибами и зверем; меню господина барона позволяло некоторое разнообразие, в противном случае есть ему одну свинину с черным хлебом. Из подслушанного разговора прислуги я случайно узнал, что кроме золотой рыцарской цепи на груди барона и золотого кубка, украшенного драгоценными камнями, полученного им в одном из турниров, из дорогих вещей в замке было еще полтора десятка столовых приборов из серебра, которые составляли часть наследства моей матери. И все. Сундуки, предназначенные для денег, были пусты. Женитьба также не принесла ему денег, так как он был рыцарем не только по крови, но и по духу, то в конечном результате получил любовь, но никак не богатство. Благодаря всем этим причинам он сейчас балансировал на краю бедности, а я как его единственный сын и наследник ничего не имел, кроме боевого коня, взятого когда-то мною в бою, в качестве приза, и старых доспехов. Впрочем, на данный момент, все это мне было без надобности, так как по нынешним меркам, воин из меня был, что пуля из дерьма. Я даже не представлял, как надо на лошади сидеть. Собака на заборе - очень верное определение для меня в качестве наездника, потому что коту в данном случае было бы даже лучше. У него хоть когти есть, чтобы цепляться!

Правда, мой телохранитель, недолго думая, решил искоренить мои недостатки в военном деле, причем довольно оригинальным способом. Утром пятого дня явился ко мне в спальню с двумя мечами. Только я сел на кровати и начать ворчать на тему:

- Все равно не фиг делать! Чего притащился спозаранку? - как в меня полетел меч. Рука ловко, на автомате, вцепилась в рукоять. Вскочив на ноги, я вдруг неожиданно почувствовал себя человеком, который некогда потерял нечто ценное, а теперь снова нашел. Захлестнувшее меня чувство уверенности и непобедимости, было такой силы, что я был готов сразиться с любым врагом. Не знаю, что мой телохранитель смог прочитать на моем лице, но то, что он с такой поспешной торопливостью, абсолютно не свойственной ему, помог мне одеться, говорило о многом. После чего он буквально потащил меня во двор, но, уже спускаясь по лестнице, я ощутил, как возбуждение постепенно начало спадать. Это длилось до тех пор, пока я не осознал, что вместо средневекового воина с жаждой крови в сердце, остался Евгений Турмин, парень из двадцать первого века. Пока я пытался понять, что же со мной прямо сейчас произошло, Джеффри начал атаку. Чисто из чувства самосохранения я попытался отразить удар, но моя неловкая попытка окончилась тем, чем и должна была закончиться - меч просто вылетел у меня из руки. Мне еще повезло, что сумел удержать равновесие и не шлепнуться с позором на задницу. Радость моего оруженосца сдулась в одно мгновение, как проколотый воздушный шар. Стараясь не встречаться со мной глазами, он, молча, подобрал упавший меч и подал мне. Взяв его, мне неожиданно пришел на память подобный случай, произошедший со мной в спортивном зале. И сказанные при этом слова тренера о том, что все, что достается трудом - воздастся потом сторицей. Значит, и навыки Томаса некуда не делись, они до сих пор живут в его... гм! ... моем теле. Учтем!

Этот день с перерывами на короткий отдых мы с телохранителем целиком и полностью посвятили тренировке с оружием. На какой-то миг мне удалось поймать 'нужное' состояние и меч на какое-то время стал продолжением моей правой руки. На Джеффри посыпался град, и не просто ударов, а мастерски выполненных финтов и комбинаций, после чего тому пришлось уйти в глухую защиту. Мое перерождение длилось недолго, но даже этого хватило, чтобы заставить радоваться Джеффри, как ребенка, которому преподнесли долгожданный подарок.

На следующее утро я встал с восходом солнца. Обычно говорится: 'Охота пуще неволи', но в данном случае я ее переиначил: 'охота выжить пуще неволи'. Если не хочу вечно сидеть в замке на правах убогого приживалы, то должен стать таким же, как был когда-то Томас Фовершэм. Воином. Бойцом. В противном случае первый же поединок закончится моими похоронами. Исходя из этого, я старался отдавать всего самого себя на тренировках, что со временем стало давать неплохие результаты. Насколько я мог понять, они явились совместными усилиями моего горячего желания овладеть оружием, помноженным на 'память тела' Томаса. А вот с верховой ездой у меня получилось намного проще, чем с холодным оружием. Если там мне приходилось проходить через пот и боль во всем теле, то здесь я попробовал пойти другим путем. Сделав ставку на заложенные в тело навыки, я постарался полностью отвлечься, заставив себя размышлять о вчерашнем свидании с Катрин. С этой мыслью я запрыгнул в седло, как заправский наездник. Руки привычно разобрали поводья, колени сжались, и я совершенно естественно дал шенкеля. Не все, конечно, получилось до конца гладко, но уверенности в обращении с животным у меня после первой прогулки здорово прибавилось. И, что там скрывать, самоуверенности тоже.

Несмотря на ежедневные многочасовые занятия, я сумел выкроить время для ежедневного обязательного посещения... церкви. Как ни странно, но я прямо физически чувствовал покой и умиротворение, исходящие ко мне от статуй святых, загадочно мерцающих свечей, запаха ладана, всего того, что представляло собой своеобразный уютный мирок, отгороженный от бурь и невзгод средневекового мира. Как ни странно это звучит, маленький храм стал для меня местом для размышлений, где я мог спокойно уединиться, чтобы не торопясь подумать о себе, о жизни, об окружающем меня мире. Чего я, правда, не ожидал, так это того, что отец Бенедикт сделает соответствующий для себя вывод: сердце Томаса Фовершэма повернулось к Господу.


Я валялся на кровати, в ожидании ужина, когда ко мне зашел Джеффри.

- Томас, нас обоих хочет видеть господин барон. Прямо сейчас.

За все это время отец удостаивал меня разговорами только лишь трижды, и все они заключались в поучениях, советах и наставлениях. Выходя из своей комнаты, невольно подумал: - Что за спешка? Разговор касается явно меня, но.... Хм! Похоже, на этот раз речь пойдет о моей дальнейшей судьбе. Что ж, послушаем. Люди они местные, может, что дельное подскажут'.

Войдя в кабинет отца, и увидев сидящего, рядом с ним, в кресле священника, я только утвердился в своей мысли.

- Здравствуй, сын, - голос отца был тверд, но во взгляде чувствовалась мягкая грусть. Он явно переживал за меня; теперь даже я мог разглядеть ее за его внешней суровостью.

- Здравствуйте, отец.

- Томас, отец Бенедикт, говорит, что ты проявляешь усердие в молитвах. Это так?!

- Да, отец.

- Раньше я не замечал твоего особенного усердия в молитвах. Что с тобой, сын?!

Не успел я раскрыть рот, как в разговор вмешался святой отец: - Сэр Джон, один только Господь может судить человеческие поступки!

- Все в руках Божьих! - не стал спорить с ним барон. - Я вот почему позвал тебя, сын. Отец Бенедикт предложил отправить тебя в монастырь.

Я тут же вскинулся: - Меня в монахи?! Какого черта! Я там ничего не забыл!

Хотел добавить еще пару непечатных слов, но во время спохватился, а затем еще и обругал себя: 'Какого хрена ты тут выступаешь, идиот несчастный! Заткнись и слушай!'.

Барон, заметив мою короткую вспышку ярости, коротко усмехнулся в бородку:

- Странно! Вот сейчас ты, Томас, такой, каким я тебя помню!

Священник, в свою очередь, также не замедлил отреагировать на мои слова: - Не богохульствуй, Томас! Не забывай, что ты исцелился только благодаря воле Божьей! Разве ты не понял, что Он в своей милости убрал душу грешника из его тела и вложил чистую, дав ему возможность стать истинным христианином! Господь милостив к тебе, Томас!! Ты должен это помнить всегда и благодарить Господа денно и нощно! А где ты сможешь это сделать лучше, как не на освященной земле!

Голос священника был тонок, слегка дребезжал, но от этого был не менее строг и резок. При последних словах он патетически простер руку вверх, а в следующий момент с искривившимся от боли лицом схватился за сердце, навалившись животом на массивный стол. Минуту так постоял, потом слабо махнул рукой, дескать, все в порядке, затем медленно опустился в заботливо придвинутое ему Джеффри кресло.

Сомнений не было, что к его святой любви к Богу, горевшей в его душе, примешивалась простая любовь к человеку по имени Том Фовершэм. Здесь, похоже, жила одна большая семья, пусть даже не связанная родственными отношениями. Взять хотя бы тревожные взгляды, которыми обменялись отец и телохранитель, когда старик схватился за сердце. Я также знал, что все трое, по-своему, любили меня, но при этом каждый опять же по-своему выказывал свою любовь ко мне. Отец, дав время прийти в себя, обратился к священнику:

- Отец Бенедикт, вы как?

- Все хорошо, сын мой. Только будет лучше, если ты будешь говорить. У меня голова что-то кружится.

- Хорошо. Как ты понял, Томас, отец Бенедикт считает, что с тобой было раньше, это кара Божья за твои прежние грехи, - голос отца был ровен. - Он также думает, что твое теперешнее состояние - это испытание для твоей души, сын! Как только господь Бог посчитает, что ты стал на путь исправления, он вернет тебе память! Еще наш добрый священник считает, что твоя новая душа, сейчас, как никогда, подвергнута соблазну со стороны Врага рода человечьего.

- Это как понять? На мою душу охотиться Дьявол?!

- Не упоминай всуе имя Врага человечьего! - тихо прошелестел священник.

'Не утерпел священник. Вставил свои пять копеек! Блин, взрослые люди, а чем занимаются? Я тоже хорош! Вечно лезу поперек батьки в пекло! Что ж у меня за натура такая! Тебе добра желают. О душе заботятся, а ты....А что я! В рыцарях не удалось побыть, значит, свою карьеру в монахах продолжу! - я просто не смог удержаться, чтобы не съязвить, пусть мысленно, когда узнал, из-за чего поднялся весь этот переполох.

- Что я буду в этом монастыре делать? Учиться на монаха?!

- Отец Бенедикт говорит, что на освященной земле монастыря, среди благочестия и набожности, ты должен укрепиться в вере, а это даст тебе полное исцеление.

- И сколько я там буду находиться?!

Тут священник опять не выдержал:

- Пока не обретешь крепость духа в борьбе с Нечистым! Именно он наслал на тебя тот припадок! Только твоя истинная вера в Господа вылечит тебя, Томас! Я верю в это! Мы все верим в это! Теперь давайте все вместе помолимся!

- Отче наш, сущий на небесах!

Да святится имя Твое;

Да придет Царствие Твое;

Да будет воля Твоя и на земле, как на небе;

Хлеб наш насущный дай нам на сей день;

И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим;

И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого!

Аминь!

- Аминь! - подхватил я.

- Аминь! - эхом отдались голоса отца и Джеффри.

Подумав, я решил, что это не самый плохой повод уехать из замка, так как влачить жалкое существование я не собирался. Чтобы понять это, мне вполне хватило недели! А так поеду, посмотрю, как живут люди, может быть что-нибудь и придется по душе. Люди, дело или ремесло.

После некоторой паузы, отец продолжил разговор:

- Томас, у меня есть старый друг. В молодые годы мы были неразлучны с ним, как братья. Сражения, вино, женщины! Все испытали: и горечь поражения и радость победы! Меч и вера были для нас защитой, как в духовной, так и мирской битве, пока не случилось то, что должно было случиться! В одном из сражений удача оказалась не на нашей стороне: я был тяжело ранен, а Ричард Метерлинк попал в плен. После чего наши пути разошлись. Я долго лечился, ничего не зная о нем, и только спустя полтора года узнал о его судьбе. Он был ранен и попал в плен, а когда вернулся, то неожиданно для всех ушел в монастырь. Мы не виделись с ним семнадцать лет, но я много слышал хорошего о нем и его богоугодных делах. Теперь он глава Уорвикского аббатства. Думаю, что он как бывший рыцарь и служитель Господа, сможет помочь тебе в выборе дальнейшего пути. К тому же его аббатство находится сравнительно недалеко от нас, в трех днях пути.

- Когда отправляться?

Отец бросил взгляд на Джеффри. Тот ответил не сразу, сначала что-то прикинул в уме и только тогда сказал: - Дня через четыре. Не раньше.

- Поедешь через пять дней, - подвел итог нашей беседы хозяин замка.

Определение срока отъезда исходило из скорости обретения мною навыков. Причем это не только относилось к фехтованию и выездке. К ним он добавил общую физическую подготовку, которая заключалась в беге по пересеченной местности в окрестностях замка. Не налегке, а с мешком, наполненным песком, за плечами. Дважды в день. С этим я спорить не стал. Моей задачей, на первое время, стало элементарное выживание в этом мире, а без навыков воина это было практически невозможно.

Моя профессия электрика, полученная в профтехучилище, здесь явно не котировалась, а умение дать в зубы, как-никак четыре года занимался боксом, - не приветствовалось. По крайней мере, в кругу знати. Я мог водить машину, стрелять из автомата, но при этом не знал устройства этих предметов, так же как не имел элементарных практических основ по химии, металлургии или оптике. У меня было ровно столько способностей, сколько у джинна из одноименной песни Владимира Высоцкого: 'кроме мордобития - никаких чудес'. Таким образом, иного пути стать сильным и богатым у меня не было. Да-да. Обязательно богатым.

'Деньги и информация правят миром, - сказал кто-то умный. Денег у меня не было. Как и полезной информации.... Если специфическими знаниями я не мог похвастать, зато элементарные мелочи, до которых человечество додумалось за свою историю, вычислил сразу. Карманы и пуговицы. Оказывается, они еще не были в ходу в четырнадцатом столетии. Правда, я не знал, что мне с этими изобретениями делать. Патентные бюро откроются нескоро, лет через четыреста, в лучшем случае, а законодателями модной одежды в данные времена считаются королевские дома Европы. В основном через них получали одобрение, а только затем повсеместно распространялась новая мода. Осталось только организовать производство, затем стать фаворитом при каком-нибудь короле и... начинать богатеть!

'Да-а. Легко сказать, а как все это сделать?! Как доказать людям полезность этих новшеств! При нынешней-то моде! Штаны в обтяжку и курточка в облипку. И, правда, зачем им при такой одежде карманы?!'.

После недолгих размышлений я отбросил эту идею, как неосуществимую, по крайней мере, в обозримом будущем. Оставалась только надежда на мои обрывочные знания, приобретенные за время исторических фестивалей и собраний исторического клуба в институте, но и тут было не все так просто. Дело в том, что если летние фестивали я практически не пропускал, то собрания членов клуба в институте посещал только время от времени. Когда обсуждаемые темы казались мне интересными, я просто впитывал в себя то, о чем говорили, легко усваивая и запоминая исторические факты и даты, а когда нет, то просто пропускал все мимо ушей. Теперь же мне приходилось расплачиваться за свою избирательность, тщательно выуживая обрывочные данные из своей памяти, одновременно пытаясь понять, насколько они применимы к данному отрезку истории. Да, я знал о крестовых походах, об ордене тамплиеров, о Столетней войне между Англией и Францией. Знал кусками - отдельные даты, имена и места сражений, но в большинстве своем, эти события уже прошли или еще нескоро будут. Лет через двадцать, а то и через тридцать с лишним. Как, например, битва при Азенкуре, в 1415 году, где англичане, в очередной раз, разобьют французов. Знал, что Италия в данный период времени является не единой страной, а кучей отдельных городов - государств. Знал о наемниках - кондотьерах, как и о семействе Борджиа - роде политиков, полководцев и убийц, но опять же в плане интересных фактов, а не в свете исторических событий.

Далеко не всегда даже эти знания всплывали в памяти. Иногда они проявлялись, только при упоминании, запечатленного в истории, имени или при виде конкретного предмета. Так получилось и с арбалетом. Перед самым отъездом, от нечего делать, заглянул вместе с Джеффри в арсенал. Небольшая комната, без единого окна, освещаемая только факелами, была полна пыли и пауков. Сам оружейный склад состоял из двух деревянных стоек, прикрепленных к стенам, да еще в дальнем углу стоял большой сундук. На стойках стояло около десятка пик, а также висели три меча и четыре боевых топора. Джеффри открыл сундук, и я увидел внутри несколько свернутых кольчуг и шлемов. Когда телохранитель, вытащив кольчуги, стал подбирать себе подходящую броню, я решил еще покопаться в нем и неожиданно обнаружил на дне сундука арбалет. Взял его в руки, и у меня неожиданно возникло ощущение, которое бывает при встрече с хорошим приятелем, которого давно не видел. Дело в том, что, участвуя в исторических фестивалях, в отличие от поединков на мечах или топорах, к которым проявил лишь мимолетное увлечение, я более серьезно увлекся стрельбой из лука, а затем мой интерес перешел на арбалет. Как оружие он меня настолько серьезно заинтересовал, что я даже начал подумывать сделать его. Ребята дали мне чертежи и сказали, что помогут с кое-какими материалами. С месяц взахлеб читал об арбалетах, изучал различные конструкции, а потом.... Раз - и охладел! Так ни Робин Гуда из меня не получилось, ни мастера, но зато кое-каких знаний по истории и устройству арбалетов я сумел нахвататься из книг. В том числе неплохо знал о конструкциях механических устройств натяжения тетивы арбалета. 'Козья ножка'. Этот рычаг со скользящей вилкой и крюками для тетивы, получил свое название из-за своей формы. Несложный по конструкции, он позволял натянуть тетиву без помощи ног, тогда как сейчас тетиву натягивали мускульным усилием или с помощью натяжного (поясного) крюка, закрепленного на поясе стрелка. В этом случае для натяжения тетивы нога упиралась в стремя, затем стрелок приседал, зацеплял тетиву за поясной крюк, после чего выпрямлялся, выпрямляясь, таким образом, натягивая ее. Я не знал, применяется ли сейчас 'козья ножка', но точно знал, что 'немецкая', а за ним 'английская' системы натяжения тетивы, появятся только в пятнадцатом веке. Я поинтересовался у Джеффри, как сейчас обстоит с этим дело, но тот недоуменно пожал плечами и предложил спросить об этом у одного из солдат гарнизона, бывшего арбалетчика. Им неожиданно оказался Хью.

- Слушай, Хью, как сейчас натягивают тетиву арбалета?

Солдат вытаращил на меня глаза, некоторое время смотрел непонимающе, но потом спохватился и сказал:

- Мой господин, ради Бога, извините меня! Вы всегда предпочитали меч или боевую секиру.... Всем известно ваше пренебрежение к арбалету! И вдруг неожиданно вы меня спрашиваете... о нем. Вот я и растерялся, господин.

- Ты мне так и не ответил, Хью.

- Да, господин. С помощью с рук или поясного крюка, господин.

- А про рычаг для натяжения тетивы под названием 'козья ножка' ничего не слышал?! Это такое приспособление... Короче, с его помощью легче и проще натягивать тетиву! Даже всадник, не слезая с коня, может зарядить арбалет.

- Нет, мой господин. Никогда не видел и не слышал. Наверно, генуэзцы придумали?! Или немцы?!

- Точно не слышал?!

- Нет, мой господин! А откуда, господин, узнал....

- Забудь! Просто прочитал в одной книге и решил узнать: правда, это или выдумки?!

Глаза бедного солдата раскрылись шире некуда, да и челюсть понемногу начала отвисать.

'Блин! Да что.... Книга! Похоже, этот Том был тупой дубиной! - я неожиданно разозлился. - Вы мне вы все дороги, кретины чертовы!!'.

- Чего вылупился, идиот! Картинку в книге видел! И вот теперь неожиданно вспомнил!

В глазах солдата появилось понимание. Картинка - это понятно! Вот что б читать, ... это за молодым господином не водилось. А картинку любой поймет!

- Виноват, мой господин!

- Все. Свободен. Иди!

После этого разговора я долго размышлял на тему усовершенствования арбалетов. Если с другими, более сложными системами натяжения придется возиться очень долго: нужно было рисовать чертежи, затем искать мастеров - умельцев, которые их бы поняли. Потом работать с металлом, вытачивать зубья шестерен.... Но даже не это было самое главное. Здесь были нужны деньги и не малые. К тому же подобные конструкции для меня лично были бесполезны в практическом плане. Подобной идеей скорее можно заинтересовать короля или очень богатого вельможу, имеющего большую дружину. Впрочем, можно и для себя изготовить, если к тому времени я буду иметь свою армию. А 'козья ножка' была то, что надо. Проста в изготовлении, она резко увеличивала скорострельность арбалета и что немало важно, давала возможность заряжать арбалет, не слезая с лошади. Но тут опять все упиралось в деньги, а как их заработать, я даже пока не представлял.


Отъехав метров сто от замка, я остановился на повороте дороги. Обернулся. Некоторое время смотрел на родовое гнездо Фовершэмов. Честный, гордый и воинственный, но весьма небогатый дворянский род. Блеснул на солнце металл: шлем часового, за ним на башне колыхнулся под порывом ветра флаг с гербом хозяина замка. Несколько минут вбирал в себя эту картину, стараясь запомнить, чтобы сохранить ее в памяти, ведь может так случиться, что я этот замок никогда больше не увижу. По крайней мере, возвращаться обратно не планировал, так что можно сказать: мой взгляд - это прощание с замком и его обитателями. Меня здесь не только ничего не удерживало, но даже, наоборот, гнало прочь. Дело в том, что люди, жившие здесь, знавшие Томаса с детства, сейчас видели во мне тронутого умом человека. Мое непонятное поведение, странные слова и не менее чудные вопросы, неумение ездить на коне и владеть мечом - все это только подтверждало мое сумасшествие, но хуже всего было в том, что они верили в мое излечение и ждали, что по возвращении к ним вернется их прежний молодой господин. Только я один знал, что прежний Томас никогда не вернется, так как собирался стать тем, кто я есть.

'Лучше будет для всех нас, если мы окажемся как можно дальше друг от друга, - с этой мыслью я тронул коня и отправился навстречу своей судьбе.

Планировавший ехать в аббатство один, я только перед самым отъездом неожиданно узнал, что у меня будут спутники в моем путешествии. Днем ко мне подошел Джеффри и попросил меня, чтобы я замолвил за него словечко перед господином бароном. Дескать, тот не хочет его отпускать со мной. Удивившись подобной просьбе, я попробовал открутиться от нее, мотивируя тем, что приказ хозяина замка - это закон, но телохранитель принялся просить и я был вынужден дать свое согласие поговорить с отцом. Впрочем, в какой-то мере, я даже был рад тому, что у меня будет такой надежный попутчик. Следующей неожиданностью стал Хью - арбалетчик. Вечером того же дня, выйдя во двор, чтобы подышать перед сном свежим воздухом, я заметил неподвижно стоящую фигуру недалеко от входа. Увидев меня, Хью тут же подошел ко мне.

- Господин, можно мне отправиться с вами?!

- А тебе-то что дома не сидится?!

- Мой господин, скажу вам чистую правду. У меня в жизни осталось лишь одно-единственное желание: умереть на поле боя, а не в постели.

Я догадывался, что все эти ветераны малость сдвинуты на войне, поэтому подобное заявление меня не только не удивило, но еще больше утвердило в этой мысли. Мне не хотелось его брать, но попытки убедить его, что еду не воевать, а совершать в своем роде паломничество, ушли впустую. К тому же выяснилось, он уже был у барона и тот дал свое согласие на его отъезд. С минуту подумав, я тоже согласился. Как ни как, а именно он был тем солдатом, который помогал Джеффри доставлять тяжелораненого Томаса из Франции в Англию, так что, в каком-то роде я был обязан ему своей жизнью. Хью считался самым младшим по возрасту в гарнизоне замка. Было ему порядка сорока, не больше, но это было мое мнение, так как арбалетчик и сам не знал, сколько ему лет. Невысокий рост и мускулистые, широкие плечи вместе с мощными руками делали его фигуру квадратной. Секира, лук и арбалет были его основным оружием. Правда, арбалета Хью не получил, только лук, впрочем, отец и так выгреб практически все ценное из своих скудных запасов. Из денег я получил на руки фунт или 20 шиллингов. Эта сумма была довольно значительной для средней руки ремесленника или владельца лавки, когда по стране стоимость коровы колебалась от девяти до двенадцати шиллингов, но не для молодого эсквайра с двумя людьми. Я уже интересовался ценами и знал, что хороший боевой конь шел от десяти фунтов и выше, а про цены на доспехи лучше не говорить. К тому же эта сумма давалась не только на меня, но и на моих спутников. Раз они твои люди, ты берешь их расходы на себя.

'Не зря я не хотел брать Хью. Это ж сколько денег уйдет на его жратву! А нам ехать целых три дня, да и в монастыре еще неизвестно, сколько жить придется. Да - а, нужно срочно изыскивать способ добывания денег! Очень срочно!'.

Впрочем, вопрос добывания денег, как и другие проблемы, включая тоску по дому, оставшемуся в другом времени, все это как-то отошло в сторону, когда началось мое путешествие. Дело в том, что к старому выражению 'новые места, новые люди, новые впечатления' прибавилась одна интересная особенность. Я снова ощутил себя путешественником во времени, и вместе с ненасытным любопытством ко мне вернулся, несколько угасший, вкус к приключениям.

'Черт меня возьми, ведь я нахожусь в самом настоящем Средневековье, где еще не ступала нога человека двадцать первого века!'.

Подобные мысли и чувство человека - первооткрывателя, ступающего в неведомое, полностью охватили меня, оттеснив в сторону все остальное. Хотя при этом прекрасно знал, что пройдет день, другой и окружающая картина станет привычной, а новизна ощущения сотрется. Мне все было интересно: густой лес, пролетающие над головой птицы, работающие на поле крестьяне. Вопросы, по мере их возникновения, задавал своему телохранителю, который ехал рядом со мной. Хью ехал сзади, ведя на поводу заводную лошадь. Стоило только мне поинтересоваться худым мужчиной, понуро плетущимся, по обочине дороги, с большим коробом за спиной, как тут же получал ответ: бродячий торговец, ходит по деревням, продает всякую мелочь. Джеффри, как я уже заметил, перестал удивляться моим разнообразным вопросам. В какой-то мере ему даже, похоже, нравилось опекать меня подобным образом. Правда, после того как мы выехали из ворот замка, его поведение по отношению ко мне резко изменилось. Если там он был вроде дядьки, опекающего своего любимого племянника, то теперь он исключительно обращался ко мне, как покорный слуга к господину, ни на миг, не выходя из этой роли. Теперь я только и слышал: 'Да, господин' или 'Нет, мой господин'. Я решил прояснить для себя этот вопрос, но сделать это несколько позже, хотя бы потому, что слишком мало знал об отношении между людьми в Средних веках.

Несколько часов спустя мы добрались до небольшой речки с пологими берегами. Густой кустарник, нависший над берегом, давал отличную тень. Здесь, мы и решили остановиться, а когда схлынет жара, ехать дальше. Пока я, скинув сапоги, блаженствовал в тени, Джеффри и Хью занялись обустройством привала. Покончив с едой, мы легли отдыхать. Спать мне не хотелось, хотя и сильно устал. Ныли мышцы ног и спина, не привычные к таким длительным переездам, но помимо этого была еще одна причина: меня манила речная вода. Прохладная, но не холодная - это было то, что придаст бодрость телу и снимет усталость. Я бы уже давно плескался в реке, только вот мои спутники не выказывали особого желания купаться. К тому же я успел заметить, что особой чистоплотностью Средневековье не блещет. Не желая лишний раз выделяться, я лежал на траве, пока не созрел до мысли: - Хм! Одним поводом больше, одним меньше - какая разница!'.

Скинув одежду и оставив на себе из нижнего белья только штаны, я залез в речку. Вода не только освежила и взбодрила меня, она даже сумела на какое-то время заставить меня забыть обо всем, смыв вместе с потом и грязью разницу во времени. Отмотав кролем метров сто против течения, обратно я поплыл на спине, слегка подталкиваемый водой. Приятная усталость пополам с беспричинной радостью внесли в мою душу умиротворение и спокойствие, но стоило мне достичь места нашей стоянки, как я увидел два, встревоженных и одновременно ошеломленных, лица. Арбалетчик, увидев, что я смотрю в их сторону, убрал руку, указывающую на меня, но при этом не перестал что-то возбужденно шептать на ухо Джеффри. Мое радостное настроение разом погасло, словно сквозняком задутая свеча.

'Опять лопухнулся! Похоже, этот сукин сын Том был не только неграмотным идиотом, но вдобавок еще не умел плавать! Отлично! Как мне это объяснить двум придуркам?! Как?! Что на картинке видел?! Да пошло оно...! Будут лезть с вопросами, просто пошлю куда подальше!'.

Из принципа сделал еще один заплыв метров на пятьдесят, после чего вылез на берег, готовый послать обоих куда подальше, но оба солдата решили эту проблему за меня, сделав вид, что ничего не произошло. Еще час мы отдыхали, после чего отправились дальше. Спустя некоторое время узкая лесная дорога привела нас к торговому тракту. Даже мне, незнакомому с местной жизнью нетрудно было понять, что я увидел, когда мимо нас потянулись возы с товарами, и караваны из мулов, груженных поклажей.

Не успели мы приблизиться к дороге, как от ближайшего обоза отделилось несколько вооруженных всадников, но как только ветерок развернул флажок с моим гербом на копье, старший охранник, тут же поднял руку, останавливая своих людей. Охрана, тут же развернув лошадей, заняли свои места в колонне, а их старший подскакав к богатому человеку, едущему во главе обоза, стал тому что-то объяснять. Помимо одетой на купце странной шапки, имеющей некоторое сходство с восточным тюрбаном, с его плеч спадал, наброшенный поверх одежды, длинный плащ с меховой опушкой. Ситуация была даже мне понятна, но телохранитель все же решил прояснить ее для меня. Правда, в своем стиле.

- Видите, мой господин, как стелется глава охраны перед купцом. Деньги свои отрабатывает.

В ответ я недоуменно покачал головой, но совсем по другому поводу.

'Ведь жарко же! Зачем ему теплый плащ! Вот люди! И здесь престиж прежде здравого смысла ставят!'.

Выехав на дорогу, мы обогнали купеческий обоз, хотя и с трудом, так как приходилось лавировать в толпе, бредущей по дороге.

'И чего им всем дома не сидится!'.

Подобное столпотворение для меня было внове, поэтому я только успевал крутить головой в разные стороны. Если на проселочной дороге, которой мы до сих пор ехали, за все время я насчитал только шесть путников, то здесь счет шел на десятки. Кто путешествовал в одиночестве, кто шел в компании. Пеших обгоняли телеги, тянулись вереницы мулов, скакали всадники. Этакий не виданный мною еще кусочек средневековой жизни. Пусть я еще не встретил ни рыцарей, ни прекрасных дам, зато вполне хватало хорошеньких женщин и ярких красок. Несмотря на обилие белых, черных и темно-коричневых оттенков в одежде, почти каждый из путешественников имел цветные заплаты в одежде из другого материала. Те, кто побогаче, как купец, ехавший на муле, выглядел также ярко, но уже по-другому. Камзол красный, а из штанин, одна синяя, а другая - желтая. Еще я заметил, что толпа не имеет никакого желания бухаться передо мной на колени, униженно заглядывая в глаза, как крестьяне одного из селений, мимо которого нам довелось проезжать. Правда, мне уступали дорогу, кланялись, срывая шапки, но это были только те, кто оказывался в непосредственной близости от меня, основная масса народа наплевательски относилась к моему присутствию, а кое-кто, исподлобья, даже бросал в мою сторону косые и недружелюбные взгляды.

'Блин! А мне эти недоучившиеся историки толковали, что знать в средние века - это было все! Писец всем! А тут даже элементарного уважения нет! Вон та немытая харя так прямо волком на меня смотрит!'.

Я не знал, что после битв при Креси и Пуатье, где английские лучники повергли наземь надменное рыцарство Франции, простые люди поняли, что не только рыцари являются силой, стоящей на охране английского королевства, но и простой народ. Английские йомены и валлийские копейщики завоевали такую же военную славу, на которую до сих пор претендовали только рыцари. Народ почувствовал свою силу. Когда все это поняли, то возник вопрос: почему они, а не мы? Почему они живут в замках, а не мы?! Почему не мы, а они проводят время на турнирах, пируя и охотясь в свое удовольствие?! В данный момент я не знал всего этого, поэтому был в достаточной мере удивлен, насколько велика разница от описанной в книгах истории и живой реальности, представшей перед моими глазами.

Вообще-то начало путешествия мне нравилось, да и поведение путников временами было настолько необычное, что временами казалось, люди разыгрывают сценки из спектакля, который можно было назвать 'Жизнь в Средневековье'. Взять, например, нищенствующего монаха в черной рясе, встреченного нами по дороге. Стоя на коленях, на обочине дороге, он что-то бормотал себе под нос, пока мы не приблизились, после чего он жалобно начинает призывать к милосердию. Смысл его речи заключался в следующем: только помогая ближнему своему, можно предстать перед воротами царства небесного. В данном случае - помочь ему. В ответ на его проповедь с противоположной стороны дороги раздался насмешливый голос, одного из двух, идущих рядом, ремесленников: - Эй ты, святоша! Что ты нас пугаешь грехами! Когда они накопятся, я пойду и куплю в церкви индульгенцию на их отпущение! Вот тогда посмотрим, кто из нас будет стоять у святых врат Царства Божьего!

Монах тут же вскинулся, потрясая сжатыми над головой кулаками: - Душа твоя, грешник, что черствая и заплесневелая корка хлеба!

Не успел он так сказать, как в разговор вступил, судя по виду, крестьянин. Бесформенная шапка, куртка из недубленой овечьей шкуры, некогда белые, а теперь в пятнах разноцветных заплат, штаны, доходящие до пяток. Он как раз в это время проходил мимо монаха, но, услышав эти слова, неожиданно остановился и сунул под нос ошеломленному, таким поворотом, монаху, тяжелые, натруженные руки с черными ободками грязи под ногтями:

- Не тебе, святоша, говорить о хлебе! Посмотри на эти руки! Это они выращивают хлеб, о котором ты говоришь! Видишь их! Теперь покажи свои! Посмотрите, люди, какие они у него гладкие да белые!! Что ты ими делаешь?! Ничего!! Только деньги у народа вымогаешь!! Люди, посмотрите на него, это же, самый настоящий клещ, пьющий нашу кровь!!

'Ну, ты посмотри! И тут революционеры! Даже в четырнадцатом веке нет от них спасения!'.

Мы уже отъехали с полсотни метров, когда шум неожиданно перерос в громкие крики и вопли. Мы, все трое, дружно оглянулись. Увидев убегающего монаха, за которым несся крестьянин с палкой в руке, я только удивился подобному повороту дела, хотя мои люди уже дружно ржали во весь голос. Небольшая толпа, собравшаяся на обочине, дружным хохотом, гиканьем и криками подбадривала крестьянина. Монах бежал, так забавно подпрыгивая и размахивая руками, что я не удержался и рассмеялся вместе со всеми.

Вскоре мы снова съехали с тракта на узкую лесную дорогу. Она тянулась через густой лес, где ветки дубов и буков образовали поистине настоящую зеленую стену по обе стороны, а иной раз смыкались прямо над головой, образовывая крышу. Этой дорогой, как видно, пользовались так редко, что местами трава закрывала даже наезженные полосы колес крестьянских телег. Здесь, в глубине леса, было очень тихо. Безмолвие нарушалось лишь легким шелестом веток, да воркованием диких голубей, и только раз я услышал где-то далеко в стороне охотничий рог и резкий лай собак.


ГЛАВА 4

НАЕМНЫЙ УБИЙЦА


Дорога вывела нас к зеленой луговине, где, разомлев на солнце, лежало с десяток коров и свободно бродили черные свиньи. За ней, в окружении полей, лежала деревня в три десятка домов и прилепленных к ним пристроек для скота и птицы. Синие дымки поднимались над отверстиями в соломенных крышах. Проехав мимо, мы достигли границы лесов, за которыми простирались однообразные заросли вереска. Их розовые пятна перемежались с большими площадями зеленого мха. Слева по-прежнему тянулся лес, но дорога уходила от него в сторону и шла уже по открытым местам. Солнце на западе стояло низко, зависнув прямо над лиловой тучей. Его жгучие лучи пекли немилосердно. Если до этого наш путь проходил в тени деревьев, то сейчас нас ждало открытое пространство, залитое ярким полуденным июньским солнцем. Не проехали и мили, как дорога привела к обмелевшей речке, по руслу которой вместо потока воды бежал быстрый и шумный ручей с коричневатой от глины водой. Берега оврага были покрыты густой щетиной вереска и папоротника. На берегу ручья, в тени, сидела старуха и жадно ела размоченный в воде кусок горбушки. Услышав цоканье копыт, настороженно замерла, уставившись на нас подслеповатыми глазами. Иссеченное морщинами лицо, беззубый провал рта, трясущиеся руки сразу озадачили меня, но не своим видом, а вопросом: что эта древняя бабка делает в такой глуши. Не удержавшись, спросил:

- Мать, что ты делаешь в такой глуши?!

- Благородный рыцарь, я иду издалека. Из Линдхерста. Три дня в пути, а за все это время съела лишь миску супа из отрубей, которую подали мне добрые люди, да эта сухая горбушка, которую я выпросила, прося милостыню по дороге. Я иду...

- Поедемте, господин, - прервал ее Джеффри. - Нам еще надо проехать не менее пятнадцати миль, пока мы доберемся до Гриптшира. А ты, старая, держи пенни. Хью, отрежь ей сыра и дай ломоть хлеба.

Мы уже выбрались из оврага, как вслед нам донеслись произнесенные дрожащим, надтреснутым голосом, благословления. Автоматически повернул голову на ее голос, я неожиданно, краем глаза, зацепил движение в кустах вереска. В первую секунду не придал этому никакого значения, но в следующую секунду понял, что нет ни малейшего дуновения воздуха, не говоря уже о ветерке. Зверь или... разбойники? За время, проведенное в средневековье, я уже наслушался о беззакониях, творившихся на дорогах и о шайках разбойников всех мастей. Бросил взгляд на телохранителя, но тот ехал с невозмутимой физиономией, а про Хью и говорить было нечего, тот, сейчас за моей спиной, хрипловатым голосом напевал фривольную песенку. Я уже было решил, что мне это почудилось, как на дороге показалась, скачущая нам навстречу, в клубах пыли, группа всадников. Сзади тотчас оборвалась песня, а рука телохранителя переместилась на эфес меча. Я сделал то же самое, в душе надеясь, что это простые путники, а не местные разбойники. Некоторое время мы сближались, потом Джеффри чуть приподнялся в стременах, вгляделся, а затем облегченно выдохнул воздух.

'Похоже, пронесло, - с не меньшим облегчением подумал я и теперь сам попытался понять, что это за люди. - Так. Кто тут у нас? Шесть вооруженных людей. Нет. Семь. А впереди? Нет, не рыцарь. Золотой цепи нет, шпор нет'.

- Это местный бейлиф, господин, - негромко сказал мой телохранитель. Похоже, он уже полностью освоился в роли гида, если не дожидается моего вопроса. - Представляет королевский закон в здешних местах. Не церемоньтесь с ним, мой господин. Капельку внимания, не больше.

Прошло еще несколько минут, как группа всадников остановилась, перекрыв нам дорогу. Возглавлял ее крепкий, плечистый мужчина с квадратным лицом, обрамленным густым черным волосом, состоящим из густой шевелюры, широких баков и окладистой бороды, напоминающей по форме лопату. Берет с пером. Лиловый камзол. На руках печатки из оленьей кожи. На поясе меч и кинжал. За его спиной выстроились шестеро солдат в коричневых куртках из бычьей кожи. За плечами у каждого длинный лук, а на поясе - короткий меч. Лица у всех суровые, грубые, обветренные.

- Рад приветствовать вас, сэр.

Вслед за рукой, приложенной к груди, последовал поклон.

- И я рад вас видеть, мой друг, - к словам я добавил короткий кивок головой. - Что за дела привели вас в эти места?

- Ищем банду разбойников, сэр, убивших и ограбивших купца на Нотервильской дороге, так же они подозреваются в убийстве лесника. Вроде, их четверо, но внешность главаря хорошо сумел запомнить приказчик купца, которому посчастливилось сбежать в тот раз. Он его и описал. Чернявый. Широкое лицо. Длинный нос с горбинкой. Шрам на щеке и кольцо в ухе. Судя по кольцу в ухе, можно предположить, что это бывший матрос, сбежавший с корабля. Пока ехали, милорд, вы ничего не видели подозрительного?

- Подозрительного - не видел, но я бы на вашем месте обшарил вон те... кусты вереска, - тут я показал рукой на густой кустарник, где я заметил движение в кустах. В ту же секунду на мне скрестились недоуменные взгляды моего телохранителя и представителя закона. Да я бы и сам с удивлением посмотрел на себя в тот миг, если бы мог это сделать, так как сам сейчас не понимал, почему это сказал. Но бейлиф, не потребовав объяснений, к моему облегчению, принял мои слова, как приказ к действию. Кинул за спину:

- Пит, Джеймс! - и повелительно махнул рукой в сторону кустов.

Двое лучников, развернув коней, сорвались с места и понеслись в направлении кустов. Я уже начал думать, что буду говорить в свое оправдание, если там ничего не найдут, как неожиданно раздались крики. Все тут же повернули в ту сторону головы.

- Сэр!! Разбойники!! Они тут!!

Вслед за криками стражников из зарослей выскочило несколько людей, которые тут же, сломя голову, помчались в сторону ручья. Их можно было понять: обрывистый берег высохшей реки, да и кусты там погуще, а если пересечь ручей, то за ним в сотне метров начинался лес. Только сорвалась с места оставшаяся четверка солдат, как за моей спиной раздался просительный голос Хью:

- Мой господин, можно мне...

Толком, не поняв, что он хочет сказать, я небрежно махнул рукой и тут же, нахлестывая коня, он пронесся мимо меня в след ускакавшим стражникам. Бейлиф проводил их взглядом, а затем обратился ко мне:

- Сэр, охота может затянуться, поэтому давайте переедем в тень, ближе к ручью.

Некоторое время, пока мы ехали, я наблюдал за охотой на людей. Разбойники сначала бежали плотной массой, но при приближении стражников, в панике, рассыпались в разные стороны. Не успели мы с бейлифом оказаться во влажной тени, как увидели в метрах сорока от нас переправляющегося через ручей одного из разбойников. Спрыгнув с обрыва, он одним прыжком перемахнул через ручей, но тут же поскользнувшись на мокрой глине, упал, что спасло ему жизнь. Стрела, пущенная стражником, ушла почти на половину в глинистую вязкую почву, пронизав воздух в том месте, где разбойник только что стоял. Ему бы броситься вдоль ручья, по засохшему руслу, но видно страх забрал остатки здравого смысла. Вместо этого он вскочил на ноги и хватаясь за гибкие стебли кустарника, начал карабкаться вверх. Добравшись до края обрыва, он ухватился за куст, растущий на самом краю оврага, подтянулся и только хотел рывком забросить свое тело наверх, как ему в спину вонзилась стрела. Вздрогнув всем телом, он упал, но не скатился в обрыв, а рухнул всем телом в кусты, тут же пропав из виду. Раздосадованный лучник, подскакавший к краю обрыва, разразился громкими проклятьями. Некоторое время мы наблюдали, что кусты в том месте, где исчез разбойник, колышутся. Бейлиф вопросительно посмотрел на меня, я, в свою очередь, повернул голову в сторону Джеффри за прояснением ситуации, но тот уже разворачивал коня с криком:

- Будет исполнено, мой господин!

'Похоже, охота на людей - любимый вид спорта местного населения. И впрямь, чем еще им заниматься?! Телевизора нет, вот они...!'.

Тут мои мысли перебил неожиданный вопрос бейлифа:

- Милорд, извините мое любопытство, но судя по вашему гербу, вы, похоже, откуда-то с севера?!

- Извините, не представился. Томас Фовершэм, эсквайр и сын барона Джона Фовершэма!

- Это я был невежлив, милорд. Охота так быстро началась.... Уильям Депп, к вашим услугам!

Чего я не желал, так это подобных разговоров. Будучи слаб в местном этикете, не говоря уже о геральдике и знании основных фамильных родов Англии, в дальнейшем разговоре я вполне мог сойти в глазах бейлифа за ненормального человека, когда тот поймет, что эсквайр не знает элементарных вещей. А главное, как воспримет это? Не объяснять же мне каждому встречному - поперечному, что лишился памяти, а поэтому, чтобы не дать развития подобным темам, спросил сам:

- А много разбойников в ваших краях, бейлиф?

Слуга правосудия, обрадованный вниманием гербового дворянина к своей особе, тут же принялся рассказывать о суровых буднях человека, представлявшего в этих краях закон. Будучи неплохим рассказчиком, он настолько привлек мое внимание, что я с некоторым неудовольствием воспринял возвращение солдат. Сначала прискакали два стражника бейлифа и Хью. Все трое азартно ругались, правда, без злобы, из-за какой-то монеты. Нетрудно было догадаться, что разговор идет о деньгах, выуженных из кошелька одного из убитых разбойников. Следом явился Джеффри, усердно вытирающий свой меч о гриву лошади. Приблизившись, с коротким стуком вложив меч в ножны, он коротко доложил:

- Труп разбойника лежит чуть выше по оврагу.

Затем подскакали оставшиеся лучники. Один из них волок на веревке, захлебывающегося истошным криком, главаря банды. Остановив лошадь, старший стражник тут же отрапортовал:

- Одного разбойника убили, а главаря, привезли с собой.

- Видел я, как вы его везли, - усмехнулся в усы бейлиф. - Теперь поднимите его на ноги!

Двое стражников тут же соскочили с лошадей и отвязали веревку, после чего попробовали поставить разбойника на ноги, но те его, похоже, не держали, так как он снова повалился лицом в траву. Руки, лицо, одежда - все было покрыто порезами, глубокими царапинами и залито кровью, а на его лохмотья, бывшие еще недавно хорошей одеждой, сейчас не позарился бы и последний нищий. Снова подняв и поставив главаря только теперь уже на колени, стражники резко задрали лицо главаря вверх.

- Так. Серьга в ухе есть. Шрам на щеке... есть. Чернявый. Он! Хм! Как мы теперь поведем это дьявольское отродье, Мэтью, если он на ногах не стоит?! - тут в голосе бейлифа появилась стальная нотка.

Стражник виновато опустил глаза:

- Так, ваша милость, вроде же по траве.... Мы не думали, что его так посечет.

- Он не думал. Тебе думать не положено, а только точно выполнять приказы!! Понял меня, дубина стоеросовая?!!

Бейлиф не то что бы злился на стражника, просто, таким образом, он поддерживал дисциплину в своем отряде.

- Понял, ваша милость!

- Теперь об этом воре, - тут бейлиф посмотрел на разбойника, потом на лес, затем снова на разбойника. И только потом задумчиво сказал. - Вести с собой - себе дороже! Намучаемся больше. Повесить бы его, так нет ни времени, ни охоты волочь его до леса. Закончим все здесь. Вытащи-ка свой меч, Томас из Редбриджа, и снеси ему голову.

Тут разбойник, до этого безмолвно стоящий на коленях, словно очнулся. Вздернув вверх голову, он громко закричал:

- Сэр!! Милостивый сэр!! А суд?! Я хочу предстать перед судом!! И мне нужен священник! Я не могу умереть, не покаявшись в грехах!! Добрый сэр!! Явите Божью милость!!

- Что тебе даст священник, гнусный вор?!! Твою, запятнанную грехами, душу давным-давно заждались в аду!! Умри грязный пес, как и жил, весь погрязший в грехах!! Томас!

Раздался, царапнувший по душе, визг: один из лучников выдернул меч из ножен и шагнул к обреченному. Разбойник, крича во все горло, попытался вырваться, но тут один из державших его лучников заломил ему руки так, что тому поневоле пришлось согнуться. Другой стражник схватил главаря за длинные волосы и резко наклонил голову, подставляя шею разбойника под удар занесенного меча. В следующее мгновение из обрубка шеи ударила темной струей кровь, сопровождаемая свистом угасающего дыхания. Голова мертвеца покатилась по траве, а затем застыла, глядя на меня пустыми глазами. Я хотел отвести взгляд от этих мертвых глаз, но сразу не смог этого сделать.

Сцена казни прошла настолько быстро, что когда все закончилось, только тогда я понял, что у меня на глазах только что, без суда и следствия, убили человека. Пока я судорожно ловил обрывки мыслей, пытаясь понять, как такое могло случиться, бейлиф уже во всю командовал: - Мэтью! Ты, вместе с Уиллом, закапаешь эту падаль! Что ты на меня так смотришь?! Да ты, дубина! Следующий раз мои приказы будешь выполнять в точности! Остальные - по коням!

После чего он повернулся ко мне.

- Рад был с вами познакомиться, уважаемый сэр, но нам надо спешить. Всего вам хорошего, сэр!

- Я также...рад, - при этом я постарался сглотнуть комок, подкативший к горлу. - Весьма.

Отряд стражников уже мчался по дороге, поднимая клубы пыли, как мы начали движение. Только отъехав от места казни с полсотни метров, я смог осознать виденную мною картину.

'Ну и...порядки! Как они скоры на расправу! Раз и нет головы! И это называется правосудие! Ни следствия, ни суда, ни адвоката! Экономия! С другой стороны посмотреть: чем эти слуги закона отличаются от разбойничьей банды?! По мне - так ничем!'.

В это время за моей спиной, Джеффри спорил с Хью, об ударе, которым стражник снес голову разбойнику.

- С оттягом надо бить! - горячился Хью. - Меч - он не топор. В нем веса такого нет.

- Много ты понимаешь, дурья башка! Он правильно ударил. Сильно и резко, - противостоял ему Джеффри.

Они, в отличие от своего господина, были людьми своего времени и вели себя естественно. Это было мне понятно, но все равно эта самая их естественность сейчас напрягала и раздражала меня.

'Мне муторно, а эти, сукины дети, словно на бесплатном шоу побывали. Чужую кровушку пролили, душу свою порадовали, сцену казни посмотрели, считай, как на спектакле побыли, а вдобавок и денежкой, похоже, разжились. И ведь не серийные маньяки и не наемные убийцы, а обычные солдаты'.

Неожиданно мне захотелось выпить водки. Накатить стакан, а за ним - другой. Для успокоения нервов и просветления мозгов.

Еще через полтора часа мы въехали в город. Первый средневековый город, виденный мною в этой жизни. Воспоминания от казни потускнели перед обилием новых впечатлений, но желание напиться, никуда не исчезло. Уже на подъезде к городу он показался мне более чем странным. Городские стены, местами обваливающиеся, были не только в трещинах, но и в изобилии покрыты мхом и плющом. Дерево ворот, потемневшее от времени, было прошито металлическими полосами, покрытыми ржавыми пятнами. Прямо от городских ворот дорога вела через весь город, и как мне потом пришлось убедиться, заканчивалась на его противоположной стороне другими такими же воротами. Судя по всему, город вырос на торговле, стоя на пересечении торговых путей. Дома, в основном, были деревянными и, на мой взгляд, донельзя уродливыми. Стены верхних этажей большинства домов были вынесены вперед и нависали над нижними, да так, что временами почти смыкались. Только когда мы приблизились к центру, его планировка и дома стали походить наподобие того города, к виду которого я привык в будущем. Каменные дома были украшены ажурными парапетами, зубцами, башенками и балкончиками, а над ними высились островерхие соборы из камня, вознеся в небо кресты. Дальше шла рыночная площадь. По причине позднего времени она была практически пустой, не считая нескольких группок оборванных людей обоего пола, копошившихся у куч с отбросами. Найдя нечто съедобное, тут же запихивали в рот, но иногда соседу казался лакомым кусок, который нашел другой, и тогда начиналась драка. Они катались по земле, царапаясь, кусаясь, выдирая клочья волос, друг у друга. В это время вкусный кусок подхватывал с земли другой нищий, торопливо запихивая его в рот.

- Городские нищие, - пояснил мне телохранитель, когда мы проезжали мимо одной такой группки. - Подбирают остатки еды. Все, что осталось от торговцев. Жрут как свиньи. И пахнут как свиньи.

Тут же в двадцати метрах, на перекрестке, стояло, опираясь на копья, несколько городских стражников, кто с любопытством, а кто со скукой, наблюдая за отвратительным пиршеством.


Найдя постоялый двор, мы решили вопрос с ночлегом, после чего Джеффри кинув пенни конюху, оставил на него лошадей. Мы вышли на улицу. Солнце уже садилось, но до ночи было еще далеко. Мне хотелось остаться одному. Посидеть за стаканом вина и хорошенько подумать над тем, что недавно произошло на моих глазах. Сейчас это время казалось мне более насыщенным, жестким и напряженным, чем в моем размеренном и достаточно предсказуемом двадцать первом веке. Увидев изнанку этой жизни, я понял: все, что теперь будет касаться меня, будет так же непосредственно касаться самого простого и важного для каждого человека - его собственной шкуры в первобытном смысле этого слова.

'Привыкну. Иначе никак. Да и некуда мне деться с подводной лодки, называемой Средневековьем. Так что привыкай, парень. Хотя...'.

От дальнейших мыслей меня отвлек Хью, которому не терпелось удариться в загул.

- Мой господин, я могу быть свободен или вам понадобятся мои услуги?

Намек был понятен, поэтому сунув ему монету в руку, я его отпустил. Джеффри видя мое состояние и желая развлечь господина, предложил сходить к шлюхам. И я подумал, почему бы и нет - тоже вариант. Телохранитель тут же окликнул грязного мальчишку лет двенадцати, с соломой в волосах, тащившего седло на конюшню:

- Эй, парень, где тут хороших шлюх найти?!

- По этой улице, добрый господин. Вон туда! - при этом он мотнул головой в нужную нам сторону. - Называется 'Черная кобыла'.

Улица, по которой мы шли, была узкой и кривой. Первые этажи зданий занимали лавки и мастерские. Из окон и дверей, широко распахнутых настежь, доносились человеческие голоса, лязг и стук. Но хуже всего была вонь. Она шла из дверей домов, от мусорных куч и грязных луж, от людей, шагавших по улице. Только я скривился от очередного отвратительного запаха, шибанувшего в нос, как по ушам ударил пронзительный свинячий визг. Мясник, прямо на булыжной мостовой, резал свинью; одни прохожие старательно переступали через лужу крови и кишки, другие же не обращали никакого внимания на противное чавканье под своими подошвами. От этой неудобоваримой картины и мое без того неважное настроение испортилось еще больше. Еще через пару десятков метров мы увидели, подвешенный на ржавых крюках, деревянный щит, на котором была изображена черная лошадь.

- Нам сюда, - при этом Джеффри глянул на меня, словно спрашивая позволения. Я кивнул головой.

Помещение с низким потолком, нависающим почти над самой головой, было наполнено смесью запахов из готовящейся пищи и бесплатной общественной уборной. При неровном свете свечей я разглядел несколько человек, мужчин и женщин, сидевших за двумя длинными столами. На них, в лужицах пролитого вина и эля, стояли кувшины, стаканы, миски с едой и объедками. Кто-то из присутствующих пил, кто-то разговаривал, а одна парочка целовалась взасос. На дальнем конце одного из столов сидел окончательно опьяневший мужчина. Он спал, положив голову на стол, при этом временами громко всхрапывая. За стойкой, расположенной на противоположной стороне помещения, стоял толстопузый хозяин, с красным и обрюзгшим лицом. Судя по его потасканной и опухшей физиономии, он сам, в первую очередь, пользовался всеми теми удовольствиями, которые предоставлял посетителям. Вином и женщинами.

- Дорогие господа, весьма рад вашему появлению в моем заведении! Что желаете?!

'Если здешний ассортимент удовольствий соответствует здешнему интерьеру, то я уж как-нибудь... обойдусь без подобного сервиса'.

А вот Джеффри, в отличие от меня, похоже, чувствовал себя здесь как дома. Облокотившись на стойку, он начал перечислять:

- Хорошего вина кувшин. А еще.... Нет. Обедать мы будем в другом, более приличном, месте, чем твой клоповник. Пару женщин. С приятными лицами и в теле!

- Все будет исполнено, уважаемые господа! Прошу вас, пройдите за тот стол! Сейчас все будет!

Не успели мы сесть на лавки, как к нам подошли две женщины, неся вино и стаканы. Поставив все на стол, они уселись рядом с нами. Мне досталась женщина с волосами цвета соломы и ярко нарумяненными щеками. Из-под ее развязанной рубашки была видна полная грудь.

- Здравствуй, красавчик. Меня зовут Ливия, - при этом она налила в кружку вино, сделала из нее несколько глотков, потом протянула мне. - Ты мне нравишься. Ты наверно....

Болтая разную ерунду, ее рука как бы невзначай скользнула в мои штаны.

- Ого, а там у тебя неплохая улитка, она так и просится вылезти из раковины, - проворковала она. - Я уже чувствую, как у нее поднимаются рожки. Может, пойдем?

Честно говоря, у меня не было большого желания, но я позволил увести себя - скорее всего это была попытка слиться с местной жизнью, попробовать стать таким, как все.

Через дверь, находящуюся в конце зала, Ливия впустила меня в сводчатое помещение, плиточный пол которого был застелен соломой. На полу валялись тюфячки, набитые соломой. Эти подобия постелей были в свою очередь разделены одеялами, натянутыми на веревки. При слабом свете свечей мне показалось, что там не люди, а какие-то тени копошатся на полу, взрываясь то криками и хохотом, то любовными наигранными стонами. Даже не это было так противно, как приторно - противный запах, бьющий в нос с такой силой, что меня начало подташнивать. Сдержав позыв, резко развернулся и вышел. Дойдя до стола, где Джеффри пил вино, при этом, не забывая тискать свою женщину, я налил стакан вина и быстро выпил. Мой телохранитель явно удивился при виде меня и Ливии, растерянно переминающейся у меня за спиной.

- Господин... - начал он, но я его перебил. - Все нормально, Джеффри. Просто я хочу напиться. В гордом одиночестве.

Выудив из кошелька серебряную монету, положил ее на стол перед ним.

- А ты давай, веселись за нас обоих! - с этими словами я направился к дверям.


Когда после четвертого стакана вина, я перешел к философскому осмысливанию жизни, типа: 'Жизнь человека настолько призрачна и мимолетна, что даже не заслуживает серьезного внимания', - появилась она. Сам не знаю, что на меня нашло, но эта девчонка понравилась мне с первого взгляда. Правда, выпитое вино тоже сыграло свою роль. Высокая брюнетка, с пышными формами, но в тоже время подтянутая и стройная - эта девушка притягивала не только мой взор. Грациозно покачивая бедрами, она прошла мимо меня, и как мне показалось, бросила на меня интригующий взгляд. Пока я решал, было в ее взгляде нечто такое или нет, она обошла один стол, за ним другой и подошла к служанке. Обменявшись со той несколькими словами, после чего та скрылась в кладовой. Через минуту снова вернулась, но уже с флягой вина в руке. Отдав монету, прекрасная незнакомка развернулась и пошла к выходу, при этом, не забыв выстрелить еще раз глазками в мою сторону. Я что железный?! Вино и гормоны заставили меня забыть осторожность. Бросаю пару монет на стол и срываюсь с места, вслед за девушкой. Она только начала сворачивать за угол соседней улицы, как я ее догнал. На звук моих шагов она тут же обернулась. В ее больших темных глазах легко читался испуг. Зная, что долгие ухаживания здесь не в моде, сразу перехожу к делу.

- Не торопись, красавица. У тебя такая улыбка, что решил еще раз увидеть ее на твоем прелестном личике.

- Сэр, я простая девушка и не привыкла к таким красивым словам. Вы что-то хотели от бедной девушки?!

- Какая же ты бедная?! Ты очень даже богатая!

- Вы шутите, сэр?! У меня....

- Да многие принцессы и королевы позавидовали бы тебе! Они бы отдали сундуки с золотом в обмен на твои богатства!

- И что же это?!

- Это твоя божественная красота, милая.

- Ой, сэр, что вы такое говорите. Вам бы мужчинам лишний раз посмеяться над девушкой, подшутить над ней, - сейчас в ее голосе чувствовалось кокетство.

- Ну что ты, малышка. У меня и в мыслях не было.

- Извините, сэр, но мне нужно бежать. Хозяин послал меня за вином. Если я быстро не принесу... - голосок ее стал виноватым.

- Я провожу тебя, - заявил я, голосом, не терпящим возражения, которое придало мне выпитое вино.

- Но я вас совсем не знаю, сэр!

- Вот в дороге и познакомимся!

Улочка, в которую мы свернули, была, что называется с односторонним движением.

- Так ты служанка?!

- Да, сэр. Но жена хозяина в последнее время ревнует и мне, похоже, скоро придется искать себе новое место.

- А что, уже к этому был повод, малышка?

За легким флиртом мы свернули за один угол, за другой, пока я не понял, что потерял направление и уже не знаю, в какой стороне находится мой постоялый двор. Несколько раз слышал шаги, как в стороне, так и за спиной, но со временем они растворялись в тишине, и тогда я снова полностью переключался на разговор с прелестницей.

- Мы уже почти пришли, сэр. Теперь я пойду ОДНА!

При этом она резко повысила голос, сделав упор на последнее слово, тем самым, выделив его. Хмель не то чтобы выветрился, но темнота и тишина пустынных улиц незнакомого города как-то сама по себе настораживала, а теперь еще это слово - выкрик. Следующим ударом набатного колокола в голове стало ее резкое движение руки вниз, в складки платья. Чисто инстинктивным движением я перехватил ее руку. В тот момент, когда она попыталась ее вырвать, я увидел в ее маленькой ручке тонкий и чрезвычайно острый на вид кинжал. Не успел я осознать того факта, что на мою жизнь покушаются, как из-за угла выскочили два мордоворота и замерли в непонятном ожидании. По-другому их никак не назовешь. Лица, не абсолютно не отмеченные интеллектом, мозги с одной извилиной, и кулаки с пивную кружку. Очевидно то, что 'клиент' к моменту их появления не лежал, подрыгивая в агонии ногами, стало для них неожиданностью и ввергло в кратковременный ступор. Не дожидаясь, когда они очухаются, резко вывернул запястье красотки и швырнул взвизгнувшее от боли тело им под ноги. В этот самый момент головорезы ринулись ко мне, но на полпути столкнулись со своей сообщницей, рухнувшей им под ноги. Один из них, споткнувшись об нее, растянулся во весь рост, а другой пошатнулся, отчаянно замахал руками, стараясь сохранить равновесие, и при этом выронил дубинку. Такой шанс упускать нельзя. Подскочив к пытающемуся взлететь бандиту, пробил ему прямой слева в солнечное сплетение, а правым кулаком заехал в челюсть. Удар получился на редкость четкий и мощный. Бандита отбросило на пару метров, после чего тот рухнул мешком на камни мостовой и затих. Все это зафиксировало сознание, так как тело уже начало атаку на второго мордоворота. С ним я поступил более незатейливо. Тот еще только начал подниматься с мостовой, как я врезал ему подкованным сапогом в живот, а после того как он оказался на коленях, завывая от боли, подобрал дубинку и с силой ударил его по голове. Хрустнула кость, и вопль резко оборвался. В этот самый момент наступившая тишина была нарушена дробным стуком каблучков. Наводчица, высоко подобрав длинные юбки, со всех ног помчалась по улице. Хотя я спокойно мог ее догнать, но не стал этого делать.

'Беги, сучка, беги. Повезло тебе. Впрочем, и мне нужно отсюда сваливать. Не дай Бог на крики нагрянет городская стража! Куда мне теперь? Тоже мне, Казанова. Увлекся смазливой мордашкой и ладной фигуркой, а про дорогу забыл. И ведь никого поблизости нет, чтобы спросить! Мать вашу!'.

Бросив взгляд на два распростертых тела и мысленно сравнив их с дохлыми воронами на помойке, я зашагал в сторону ближайшего угла, в душе молясь о том, что взял правильное направление. Прошагал в ускоренном темпе уже метров пятьдесят, как где-то на верхнем этаже, у меня над головой, с легким скрипом растворилось окно. Уже зная, чем это грозит, тут же ускорил шаг. Негромкий всплеск у меня за спиной дал мне знать, что мне удачно удалось избежать содержимого ночного горшка одного из горожан. Еще один поворот.

'Блин! Не город, а лабиринт какой-то!'.

Остановившись, я огляделся. Вокруг меня теснились дома, в темноте похожие один на другой. Хмель и злость выветрились, а на их место пришло раздражение и растерянность. Теперь я хотел только одного, как можно быстрее добраться до гостиницы. Но где она? С минуту вращал головой в разные стороны, но так и не определился куда идти. Стучаться в ближайшую дверь и спрашивать дорогу - было чревато большими неприятностями. В лучшем случае - через дверь обругают, а если попадется более нервный тип, то улица огласиться криками: - Грабят! Убивают! - и тогда мне придется бежать от обозленной толпы разбуженных горожан. К тому же где-то у меня за спиной, на темной улочке лежат два тела.... Оставалось идти - куда глаза глядят. Так я и сделал. Обходя зловонные лужи и кучи гниющего мусора, я не переставал вполголоса материться, потому что, как не старался, все равно наступал на нечто отвратительно пахнущее и противно чавкающее под ногами.

Когда в очередной раз, засомневавшись в правильности выбранного направления, я остановился, то вдруг услышал звук приближающихся шагов. Как бы я ни хотел побыстрее добраться до постели, мое недавнее приключение заставило меня более внимательно отнестись к появлению новых любителей ночных прогулок. Замерев, стал чутко прислушиваться к шагам. Убедившись, что они не удаляются, а приближаются, осмотрелся. Найдя за своей спиной нишу на стыке двух домов, осторожно ступая, забрался в нее и тут же окунулся в непроглядную, почти чернильную темноту, в которой заметить меня было практически невозможно, если только не подойти вплотную. При приближении звуки шагов стали четче, так я понял, что они принадлежат двум людям, к тому же по мере их приближения, смог расслышать, о чем идет разговор.

- Дальше не пойдем. Здесь нам никто не помешает. Итак. Почему опять пришел ты? Разве я не говорил, что хочу видеть твоего хозяина? Где он? - голос невидимого мне человека был не просто недовольным, он был зол.

- Потише говорите, сэр, а то ненароком, полгорода поднимите.

- Не смей указывать, пес, что мне делать!

- Как скажете, сэр, - голос его собеседника был бесцветный, лишенный абсолютно каких-либо интонаций.

- Вот так-то лучше! - в голосе дворянина звучало горделивое удовлетворение. - Знай свое место, грязный наемник!

- А чем вы лучше меня, сэр? - неожиданно съязвил наемник, - Не тем ли, что убиваете не сами, а посылаете других делать за вас грязную работу.

- Заткни свою грязную пасть, отродье шлюхи! - сейчас в голосе дворянина звучал ничем неприкрытый гнев.

- Извините, сэр! Постараюсь никоим образом больше не оскорблять вашего слуха, - с едва уловимой насмешкой успокоил его человек, которого назвали наемником.

- То-то! Знай свое место, холуй! Теперь отвечай: почему не пришел лорд, как мы договаривались?

- Он очень загружен делами, требующими его неусыпного внимания, но непременно с вами встретится, дабы по достоинству оценить ваши заслуги. Вы выполнили поручение моего господина, сэр?

- Да, - недовольно буркнул дворянин.

- Извините, сэр, но господин хотел бы услышать подробности. Вы же знаете, как он щепетилен в....

- Если бы он так хотел о них узнать - был бы здесь сам! - отчеканил дворянин.

- Сэр, вы зря гневаетесь на меня! Я всего лишь посредник! Мне что говорят, то я и делаю!

- Мои люди знают свое дело. Старик - виконт и чирикнуть не успел, как его горло стало улыбаться небу от уха до уха. Надеюсь, этой подробности хватит?! Если этого мало, на вот - держи! Это фамильный перстень с гербом - прямое доказательство его смерти! Я выполнил все условия нашего договора. Виконт и бумага,... которую ты получишь, как только я получу золото. И еще. Чуть не забыл маленькую деталь. Твой лорд заплатит мне на десять золотых больше, чем мы договаривались! Ты, наверно, хочешь знать за что?!

- Да, сэр.

- Двое моих людей ранены. Старик обзавелся телохранителем, который оказался хорошим воином. Их кровь должна быть оплачена золотом!

- Разве вам не за это платят....

- Где деньги?! Спрашиваю в последний раз!

После этих слов резко наступила тишина. Я не видел четко их лиц, так как они стояли в полуобороте от меня, но по тому каменному напряжению их поз, мог судить, что они сейчас готовы вцепиться друг другу в глотку.

Увлеченный их разговором, я только сейчас понял, в какой ситуации оказался. Двое убийц обсуждали свои кровавые дела,... и я был этому свидетелем. Если закон запросто рубит головы на дорогах, то о том, что со мной могут сделать эти двое, даже думать не хотелось. Уйти незаметно уже не представлялось возможным, так как они стояли в метрах пяти от меня; сейчас меня спасал только глубокий мрак ниши. Можно было конечно бежать со всех ног и вряд ли бы они за мной погнались, но тут свою роль сыграл адреналин в крови, авантюрность моего характера, и одно из основных моих жизненных правил 'бегство с поля боя - не для настоящих мужчин'.

После затянувшейся паузы тишину прервал голос дворянина:

- Мои деньги и десять золотых сверху.

- Хорошо. Документ?

- Сначала деньги!

- Вот золото. Все, как договаривались. Вот еще десять монет.

В тишине послышался тихий звон монет, приглушенный тканью. Похоже, мешочек встряхнули.

- Мой господин просил меня полностью расплатиться с вами. Вы получили все, что вам причитается?

В голосе наемника, как мне показалось, прозвучал завуалированный намек, несущий зловещий оттенок.

- Надеюсь, что да. Иначе, кто-то может потом пожалеть о своей жадности.

- В таком случае...

Движение правой руки наемника было молниеносно, а потому трудноуловимо в полумраке переулка. Только короткий хрип дал понять, что произошло. Кинжал вонзился в горло дворянина. Затем последовал еще один удар и хрипение оборвалось. Глухо звякнул о булыжники мешочек с золотом, выпавший из рук жертвы, затем ноги дворянина подогнулись, и он упал рядом с выроненным им кошельком. Я видел, как убийца замер, просеивая сквозь себя малейшие звуки, и только после этого опустился на колени и начал обшаривать труп.

- Это все вернуть Лорду, а вот твой кошелек кичливый барон - моя законная добыча.

После чего в воздухе послышался тихое звяканье монет, сопровождаемое бормотанием: - Серебро. Одна, две, три.... О, а это золотой. Вот еще...

Неожиданно что-то звякнуло о камень и покатилось.

- Дьявол!

Блестящий кружок, ударившись о булыжник, чуть подпрыгнул и ... покатился в мою сторону.

'О - ох! Мать...!'

Монета, ударившись о выступ булыжника, торчащего в шаге от меня, упала на бок и замерла.

- Вот ты где... - вслед за этими словами ко мне стала приближаться темная фигура убийцы.

Страх был. Куда без него. Но на моей стороне была неожиданность, к тому же, теперь он был один.

'Ты один. Я один. Посмотрим, кто кого, - в такт мыслям в крови начал закипать адреналин, готовя тело к схватке.

- От меня не сбежишь....

Когда наемник начал склоняться над монетой, я вдруг почувствовал, как внутри меня закручивается мощная пружина, не раз бросавшая его в драку против превосходящих числом отморозков. В руке, словно сам собой, оказался кинжал. При виде появившегося перед ним, словно ниоткуда, человека, убийца замер, не веря своим глазам. В это самое мгновение я с силой выбросил руку с кинжалом вперед. Узкое лезвие чуть ли не по самую рукоять вошло ему в грудь. Некоторое время тот стоял, глядя на меня, затем его взгляд опустел, и головорез рухнул мне под ноги. Только тут я осознал, что убил человека. Впервые в жизни. Некоторое время стоял ошеломленный понимаем того что сделал, переводя взгляд с окровавленного кинжала в своей руке на труп и обратно. Но моя растерянность длилась недолго, секунду - две, после чего сменилась тревогой и настороженностью. Тишина, окружавшая вокруг, не успокаивала, а только все больше настораживала. Трупы, распростертые на булыжной мостовой, окровавленный кинжал в моей руке, адреналин, кипящий в моей крови, все это не давая мне расслабиться, подстегивало к немедленным действиям.

'Бежать! Бежать немедленно! - эта мысль надрывно звучала в моей голове, забивая все остальное и не давая больше ни на чем сосредоточиться. Я был уже готов ей последовать, как взгляд случайно зацепил монету, мягко блестевшую под лунным светом. И тут же замер.

'Блин! Деньги! Кошельки, набитые золотом! - эта мысль словно щелчок переключателя перевела мое сознание из режима смятения в нормальное состояние. Нет, совсем нормальным его не назовешь, но, тем не менее, я был уже в состоянии логически рассуждать. - И что? Трупы грабить собрался?'.

Несколько секунд прошло в коротком, но довольно бурном раздумье. Нет, это не был всплеск жадности! Никогда в жизни я бы не опустился до банального уличного грабежа, считая его ниже своего достоинства, хотя в той жизни у меня был период, когда числился в трудных подростках и не все всегда понимал правильно, но сейчас... Сейчас я играю на чужом поле! И по чужим правилам!

Обшарив тело убийцы, я стал обладателем трех кошельков: один, содержащий плату за убийство; второй - самого барона; а третий - наемника. Кроме того, у наемника за поясом оказался небольшой деревянный пенал - тубус, запечатанный сургучной печатью. Секунду колебался. Брать - не брать? Как-никак - улика! Найдут, сразу предъявят.... И тут до меня дошло, что я не в двадцатом веке, а в четырнадцатом! Криво усмехнувшись, сунул короткий деревянный пенал за пояс. Выпрямился и уже был готов уйти, как у меня появилось новая мысль: - Не внести ли мне путаницу в картину убийства, тем самым, запутав следствие? А почему бы и нет?'.

Подтащил труп наемника к барону, я положил его рядышком с ним, затем сжал кисть его руки на рукояти кинжала, до сих пор торчащего из горла барона. А в руку самого барона вложил свой окровавленный клинок, благо он был достаточно неприметный, а себе взамен забрал кинжал покойного. Даже с моей точки зрения, непрофессионала, картина взаимного убийства выглядела, скажем, так, не очень убедительно.

Кинув последний взгляд по сторонам, я двинулся по улочке, стараясь как можно тише ступать по камням, при этом настороженно вглядываясь и вслушиваясь в окружающую меня темноту. Именно это мое состояние дало мне знать, и я неожиданно что-то почувствовал, как только подошел к углу, за который собрался завернуть. Был ли это шум, звук или нечто другое, я так и не понял, но это чувство заставило меня замереть, вслушиваясь в тишину каждой клеточкой своего тела, каждым своим, натянутым до предела, нервом. Я уже был готов повернуть обратно, как теперь уже явственно услышал нечто вроде тяжелого вздоха.

'Засада или просто грабители?! А почему не нападают?! Значит, не простые грабители, а подельники наемного убийцы. Сомневаются?! Сбиты с толку? - мысли пронеслись у меня в голове табуном взбесившихся коней. - Стоп! Сбиты с толку? Запутать их еще больше!'.

Я покачнулся, как можно громче икнул, потом причмокнул губами, затем громко сказал:

- Что за город?! Ни одного приличного заведения, а шлюхи...! Бр-р! Разве это женщины! Колоды деревянные! Да еще какая-то пьянь под ногами валяется! Переулком нельзя пройти, чтобы на них не наткнуться. Стражу позвать что ли? Как же! Полезут они сюда....

Подражая походке совершенно пьяного горожанина - гуляки я медленно двинулся по улице.

- ...соседу точно морду набью! Будет знать, как заглядываться на мою жену! Интересно осталось дома вино?! Или я его выпил, когда уходил?! Если Эмили хоть слово скажет, что я опять напился, я ей скажу,... знай свое место, женщина! Я мужчина или поросячий хвостик?!

Снова свернул за угол, бубня и ругаясь, прошел еще полсотни метров, только тогда замер и прислушался. За мной, похоже, никто не шел, но нервы были натянуты до такого предела, что я уже не верил своим ощущениям, поэтому выждал еще несколько минут, после чего побежал со всех ног. Самое интересное, что мое ночное приключение оказалось не только нарезкой из смеси триллера и боевика, но в какой-то мере и комедии. Правда, ее элемент, проявился только в самом финале. Дело в том, что, мчась, не выбирая дороги и направления, в один прекрасный момент, я выскочил на небольшую площадь, где находился мой постоялый двор.

Народу в зале, за время моего отсутствия, заметно поубавилось. Веселая компания из четырех пьяных гуляк, выводившая во весь голос хмельными голосами какую-то заунывную песню, да трое припозднившихся путников, торопливо поедавших поздний ужин, перед тем как лечь спать. Подойдя к стойке, кинул мелкую монету, затем забрал у хозяина кувшин с вином и поднялся наверх. Кровать Хью была пуста. Джеффри, уже успел вернуться и лежал на кровати, но только я переступил порог, тут же вскочил на ноги. Он был полностью одет и держал в руках пояс с мечом.

'Ишь, весь изволновался. Ну, прям, как заботливый папаша'.

Эти смешливые мысли не отражали моих истинных чувств. Человек, которого я знал всего две недели, относился ко мне с истинно отцовской заботой. И это не было простой угодливостью слуги. По всему было видно, что он искренне и по-настоящему переживал за меня. Вот и сейчас, ни дать, ни взять, а вылитый встревоженный отец, озабоченный долгим отсутствием сына. Если до этого я еще думал, говорить ему о ночной стычке или нет, то теперь все сомнения отпали. К тому же, после моих ночных приключений мне хотелось, просто до ужаса, выговориться, поделиться пережитым.

- Где ты был, Том?! - в его голосе чувствовалась неподдельная тревога.

- Все в порядке, Джеффри. Давай кружки. Нам, похоже, есть о чем поговорить.

Лицо моего телохранителя сразу стало озабоченным, несколько помедлив, он кинул меч на кровать, затем достал с полки две кружки, подождал, пока налью в них вино, затем одну протянул мне. Поставив кувшин на пол, я тут же одним махом осушил свою кружку, и только после этого начал говорить:

- Слушай, Джеффри. Тут со мной произошла такая интересная история....

Выслушав меня, тот некоторое время молчал, глядя на меня, потом вытянул одним длинным глотком свою кружку, которую до сих пор держал в руке и сказал:

- Том, что сделано - то сделано, но, судя по всему, парень, ты влез в чей-то заговор, пусть даже случайно. Поэтому твоя жизнь сейчас не стоит и гроша. Это касается не только заговорщиков, но и наемников, которые на них работают. Ведь ты украл у них деньги, поэтому тебя будут искать с двойным усердием. А когда найдут, ты будешь рад, если тебя убьют сразу...

'Ни фига себе! Положение у меня, как у той совы. Ею об пень или пнем по ней. Ей же по любому плохо. И что мне при таком раскладе делать?'.

Ответ на мой мысленный вопрос пришел тут же:

- Ложись спать, Том! На рассвете уходим из города!

Только начал раздеваться, как вспомнил про кошельки. Достал их и бросил на стол, вместе с деревянным футляром, который уже лежал на столе.

- Ого! - раздался уважительный голос моего телохранителя, сидевшего в это время на своей кровати. - И сколько там?!

- Как-то не до счета было!

Спустя полминуты снова раздался его голос:

- А один кошелек-то с гербом!

Я повернулся. Джеффри стоял у стола и крутил в пальцах один из кошельков. Подошел к нему. Тот кошелек, что лежал на столе, был обычным кожаным мешочком с завязками, зато второй, который держал мой телохранитель, был замшевым, сделанным явно на заказ. На боку у него был вышит герб.

- Чей это герб?

- Не знаю. Точно, не английский. Скорее всего,... французский.

- Тогда плевать! - и я направился к своей кровати.


ГЛАВА 5

ДОРОЖНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ


Джеффри поднял меня что называется 'засветло'. Проспав не более трех часов, с минуту я никак не мог разлепить глаза, но повторный толчок в плечо все же вырвал меня из дремоты. Когда я открыл глаза и увидел суровое лицо Джеффри, то тут же нахлынувшие события прошедшей ночи мгновенно подняли меня на ноги. Пока я одевался, телохранитель пытался разбудить Хью, который, по его словам, пришел два часа назад в совершенно непотребном виде. Но несколько оплеух и кувшин холодной воды вылитый на голову сделали свое дело - лучник встал на ноги. Спустя еще пятнадцать минут я расплатился с хозяином, затем мы сели на лошадей и выехали на улицу.

Еще ночью, Джеффри просветил меня по поводу возможных действий городских властей, когда те обнаружат труп. По его словам, тела найдут на рассвете и сообщат городской страже. Те придут, разгонят толпу, и будут ждать своего офицера, кого-нибудь из городской ратуши и клирика - писца из городского суда. В общем, как я понял, местное следствие - долгая процедура, а вот то, что касалось тех типов на выходе из переулка.... Они были там не просто так, и Джеффри был со мной в этом вопросе согласен. Поверят ли все в то, что барон и убийца смертельно ранили друг друга или... нет. Если да, то наемники должны поверить в случайного прохожего, а если же 'нет', то наше бегство наилучший вариант из создавшегося положения. Если взять за основу, что не поверили, то сразу начнут искать. 'Хвоста' за мной не было, но кто поручиться за то, что они меня не разглядели, а так как городок не настолько большой, чтобы в нем можно было затеряться, то рано или поздно меня найдут. Если это действительно заговор, а если еще приплюсовать к этому сохранение тайны и потерю золота, то наемные головорезы и их хозяева будут землю рыть, лишь бы добраться до меня. И как только меня найдут - схватят, выпотрошат, а уже потом зарежут, как цыпленка. Такая перспектива не могла радовать нормального человека, если он, конечно, не садомазохист.

Только мы выехали на улицу, как я с удивлением увидел, что улицы полны народу. У городского колодца выстроилась очередь сплетничающих женщин с ведрами. Двери лавок и мастерских были открыты настежь. Возле рынка, на близлежащих к нему улочках, было не протолкнуться от крестьянских телег и купеческих возов. А сам воздух был наполнен звонким цоканьем лошадиных копыт, ржаньем, хлопаньем кнутов и руганью возчиков. Нам пришлось заворачивать лошадей и объезжать это столпотворение окружным путем, но не успели мы подъехать к городским воротам, как оказались у нового затора - две телеги сцепились колесами. Напряжение, копившееся во мне, в эти минуты достигло своего апогея. Сколько я не старался себя сдерживать, все равно время от времени забывался, начиная то оглядываться по сторонам, то бегал глазами по снующему вокруг нас народу, в поисках подозрительных лиц. Когда, наконец, дорога освободилась, и мы смогли вырваться за ворота на простор, то тут же пришпорили коней и помчались вскачь. Я не видел изумленного лица Хью, скачущего сзади, но вполне мог представить его физиономию, когда мы неожиданно для него помчались как сумасшедшие.


Громилу по кличке Рваное ухо, одного из двух находившихся в засаде этой ночью, а сейчас поставленного наблюдать за Восточными городскими воротами, как будто шилом кольнуло в одно место, когда он вдруг узнал в одном из трех всадников 'пьяницу' из переулка. Не успел тот с приятелями проехать мимо него, как головорез подбежал к группе наемников из пяти человек, сидевших на лошадях.

- Меченый! Это он! - при этом он указал пальцем вытянутой руки в спины трех всадников, проезжавших, в этот момент, городские ворота. - То есть они! Точно! Вон те трое!

- Чего орешь Рваный, как баба на базаре, - презрительно процедил главарь бандитов. - Вижу. Мы поехали, а Лорду скажи, пусть готовит денежки. Парни, за мной!

Громила, злобно скалясь, смотрел наемникам вслед, пока те и не исчезли из виду, после чего вздохнул, сглотнул тягучую слюну, и устало поплелся к хозяину. Ему очень хотелось зайти в кабак и промочить горло парой кружек доброго пива, но он гнал от себя эту мысль. Даже при своей тупости он понимал, что если он своим промедлением рассердит хозяина, это пиво может стать его последним удовольствием в жизни. Его нынешний хозяин, по кличке Лорд, очень не любил, когда его люди допускают ошибки, и расплачивается за них соответственно - ножом по горлу. Этой ночью, после доклада Лорду, бандит не столько понял, сколько звериным чутьем ощутил, что их, с напарником, жизни какое-то время висели на волоске. И все из-за того, что не проследили за тем 'пьяницей' из переулка. С другой стороны - им никто не приказывал следить за кем-либо, а только сопроводить доверенного слугу хозяина до места, но в сам переулок не входить. Если потребуется их помощь, доверенное лицо хозяина должно было подать сигнал, а не потребуется - сопроводить его обратно. Они сделали в точности, как им сказали. Только когда они услышали его слова, до них дошло, что в переулке что-то неладно, после чего они начали действовать. Найдя трупы, они сделали самый простой для себя вывод: противники убили друг друга. О чем впоследствии доложили Лорду. Именно тогда они испытали на себе его ярость, но хуже всего оказалось то, что тот взбесился не из-за смерти своего наемника, а из-за бумаги, о которой они даже понятия не имели.

- Если они убили друг друга, то где тубус?! Где он?! Где деревянный запечатанный тубус?!! Он должен был быть там! Крысы кладбищенские! Висельники!

В эту ночь их жизни спасли только уверения, что они хорошо запомнили того 'пьяницу' и при встрече смогут его опознать.

В это самое время, когда Рваное ухо шел с докладом к хозяину, сам Лорд сидел в таверне 'Голова быка' перед стаканом вина и ждал вестей от своих людей. Впрочем, он не столько ждал, сколько вспоминал свое прошлое. При его профессии приходилось часто ожидать результата, причем не только часами, а даже приходилось и по нескольку суток. Именно с тех времен выработалась эта привычка коротать время. Конечно, есть вино и женщины, но Лорд как истинный профессионал старался не смешивать развлечение с делом, ведь в любой момент может потребоваться быстро принять решение или начать действовать, а вот воспоминания.... Они хорошо отвлекают, и в тоже время не притупляют ни инстинктов, ни разума, которые могут понадобиться в любую минуту.

Он не был Лордом в полном смысле этого слова, хотя и являлся представителем известного дворянского рода во Франции, правда, сильно обедневшего и потерявшего свое прежнее влияние. Но даже при этом он не мог заявить о себе как дворянин, так как в пятнадцать лет, в ссоре, заколол ровесника, своего двоюродного брата. Выхватил из ножен кинжал и вонзил юному барону прямо в сердце. Если он сейчас и сожалеет, то только о том, что сделал это при свидетелях, из-за которых ему пришлось бежать и скрываться уже долгие годы, отказавшись от имени, рода и дворянства.

Будучи с детства болезненным ребенком и постоянно проигрывая схватки своим ровесникам, он так и не стал хорошим воином. Даже сейчас на исходе четвертого десятка с его богатым жизненным опытом в убийстве ближнего, он не рискнул бы стать с мечом в руке против противника, зато во владении кинжалом и арбалетом ему было мало равных. Удар ножом в спину и яд в бокале стали излюбленными методами его работы, которая заключалась в шпионаже и убийствах. Похищения людей, убийства и шантаж - все это было его весьма доходным ремеслом. В нем не было ни чести, ни совести, зато все это в избытке заменяло ему циничное отношение, как к человеческой жизни, так и к чувствам. Именно поэтому он с большим удовольствием играл человеческими чувствами, так как представлял людей, попавших под его влияние, пустоголовыми марионетками. Хорошее знание человеческой психологии, хотя он и понятия не имел о таком предмете, давало ему власть над людьми, которой он упивался, считая себя вершителем человеческих судеб. Это было бы его единственной слабостью, если не приступы неожиданного, неуправляемого гнева. Именно один из таких приступов лишил жизни его двоюродного брата. Они бывали не чаще чем раз в год, но они были страшны своей непредсказуемостью для этого осторожного и хладнокровного убийцы и шпиона, старающегося все предусмотреть на три хода вперед.

Во время скитаний он перепробовал много профессий. Был учеником аптекаря в Париже, где приобрел начальные знания о сонных зельях и ядах; служил подручным палача; будучи около года главарем банды, грабил и убивал купцов на дорогах, проявляя при этом прямо звериную жестокость, но осознать, что хочет, понял только после двух лет службы камердинером и доверенным слугой одного французского епископа. Именно на этом поприще он отточил умение влезать людям в душу, выпытывая их тайны, а затем манипулировать ими, как марионетками. К тридцати пяти годам за ним тянулся кровавый список убитых, а также обесчещенных и преданных им людей. Его искали не только ближайшие родственники убитых, но и несколько десятков дворян из различных родов и семейств, желающих увидеть кровь клятвопреступника и предателя на своем клинке. Спустя некоторое время он получил известность, как хладнокровный шпион и умелый убийца, который за деньги готов достать хоть дьявола из ада. Росло мастерство, росли и доходы - уже сейчас у него было столько денег, что он мог прожить безбедно не одну, а целых две жизни богатого рантье. Изредка ему приходили в голову подобные мысли, но недолго задерживались в его голове, так как Лорд прекрасно сознавал, что такая жизнь для него равносильна самоубийству. В то же время постоянно метаться, меняя места жительства, сбрасывать со следа наемных убийц, пущенных по его следам, становилось все сложнее и утомительнее, к тому же раны и годы все чаще напоминали ему, что со временем ему придется остепениться. Неизвестно как бы сложилась его жизнь дальше, если бы на него не вышли люди с таким предложением работы, от которого наемный убийца не смог отказаться. Не из-за денег, а из-за власти над людьми, которую ему предлагали в качестве награды, а ведь именно она была и оставалась по сей день его главной страстью, составлявшей смысл его жизни.

'Править людьми! Вот мой удел! Даже если обещанный мне герцогский трон будет не из красного дерева, а из кучи трупов! Пусть воняют, зато мягко сидеть! Я буду повелевать этими пустоголовыми марионетками, дергая за ниточки, которые они называют человеческими чувствами! Гм! Что-то я сегодня излишне возбужден. Не стоит слишком сильно горячить свое воображение, ведь если прав лекарь папы Бертолуччи, это сгущает кровь, что может вредно отразиться на желудке и мужской способности. А ведь восхитительная еда и роскошные женщины прекрасная приправа к власти, придавая ей еще более изысканный вкус! Поэтому мне лучше сосредоточься на деле! Я с таким трудом нашел виконта.... Навел Барона на него.... Ад и дьяволы! Как так получилось?! Как эти тупоголовые ублюдки могли упустить человека?! Впрочем, я сам виноват. Выбрал отборных глупцов, у которых столько ума, сколько в их дубинках. Проклятье! Ладно, попробуем понять: кто он? Из Хранителей? Или посторонний человек, оказавший в переулке не в том месте и не в то время? Но куда тогда делись деньги и бумага?! Эти висельники заявляют, что сразу вбежали в переулок, как только оттуда вышел пьяный горожанин. И ни денег, ни тубуса, хотя обшарили все вокруг, они так и не нашли. Даже если принять то, что деревянный пенал они пропустили, не обратили на него внимания, то, как быть с деньгами? Их забрал пьяный? Он же прихватил тубус. Тогда... тогда он не горожанин, а человек Хранителей. Но как он мог там оказаться?! Как?! Мне нужен этот горожанин! Нужен! Иначе я так и не найду концы в этой запутанной истории! Если еще и Меченый допустит ошибку.... Только попробуйте, ублюдки, упустить еще раз - дьявол в аду рога себе обломает от зависти, когда увидит, что я с вами сделаю!'.


Мы уже успели отмахать по дороге не менее пяти миль, когда нас стала нагонять группа вооруженных людей. Сначала оглянулся Джеффри, затем я, потом мы переглянулись. Погоня? Очень даже, похоже. Это были явно не торговцы, а солдаты. Можно было подумать, что это скачут воны из дружины какого-нибудь местного барона, но в тоже время были одеты разношерстно, не имея при этом на одежде ни значков, ни цветов своего господина. Когда я оглянулся во второй раз, один из всадников, скакавший впереди, в этот момент недвусмысленно указал на нас, после чего никаких сомнений у меня не осталось. Я пришпорил лошадь. Сколько времени могли выдержать кони бешеную скачку, я не знал, так как не имел подобного опыта. Мне только и оставалось крепче держаться в седле и молить Бога, чтобы помог оторваться от преследователей. Впрочем, и большого страха как такого не было. Скорее всего, потому, что страх ассоциируется с чем-то знакомым, а здесь было нечто похожее на киношную погоню из исторического фильма. Но так, похоже, думал только я, но не Джеффри, старый вояка, судя по его застывшему лицу. Уж он-то чуял исходившую от наемных убийц опасность, как та акула кровь. Вдруг я неожиданно увидел, как он довольно рискованно наклонился набок и стал шарить рукой в одной из переметных сумок, спустя минуту его лицо посветлело. Уловив мой взгляд, он криво усмехнулся в ответ, после чего резко выбросил руку назад. Его жест напоминал движение руки сеятеля - землепашца. Я не сразу понял, что это было.

'Чеснок!' .

Самое что ни есть отменное средство против конницы с каких-то там времен! Я слышал о нем от студентов - историков, но никогда не видел его в действии. Обернулся я почти одновременно с взрывом криков, проклятий и лошадиного ржанья, раздавшегося у нас за спиной. На дороге билась покалеченная лошадь, в трех метрах от него, на обочине дороги, лежало ничком тело ее хозяина. Другой конь, в этот самый момент, вставал на ноги, что нельзя было сказать про его хозяина, который остался неподвижно лежать на земле. Я еще не успел все полностью осознать увиденное, как Джеффри придержав лошадь, выхватил из ножен меч и закричал: - Загоним грязных хорьков в ту нору, откуда они выползли на свет Божий! Томас! Хью! Бей! Руби врага!

После чего, развернув лошадь, ринулся на врага. Почти автоматически я повторил его действия, правда без воинственных криков и особого вдохновения. Спустя мгновение к нашей атаке присоединился Хью, который, в отличие от нас размахивал не мечом, а топором.

Наша атака, в какой-то мере, явилась неожиданной для наших преследователей, что сказалось на их необдуманных и поспешных действиях. За кого они нас принимали, не знаю, но видимо никак не рассчитывали на подобный отпор.


Один из наемников, развернув лошадь, послал ее в обход рассыпанных рукою Джеффри маленьких 'ежей', но его маневр закончился неудачей. В самом начале атаки лошадь наемника неожиданно встала на дыбы, дико ржа от боли. Судя по всему, несколько железных рогулек отлетели дальше других собратьев и упали в густую траву, где лошадь наемника наступила на них. Бандит попытался удержаться в седле, но налетевший на него Хью не дал ему этого сделать, с хрустом разрубив его плечо.

Дикий вопль раненого наемника на какую-то долю секунды отвлек одного из наших преследователей, тем самым, дав возможность Джеффри прорубить его защиту. Ярость, откуда-то всплывшая изнутри, привычно затянула кровавой пеленой глаза. Нет пыли. Нет дороги. Нет травы и солнца. Нет парня из будущего. Есть только меч, взметнувшийся над головой, да враг, которого надо убить. Удар меча врага, принятый на свой клинок, затем я наношу удар, потом еще и.... Упоение схваткой заканчивается на картинке, так и оставшейся в моей памяти. Глаза врага, полные смертельного страха на залитом кровью лице. В следующий момент я вынырнул из этого состояния, и несколько растерянно огляделся. Чуть в отдалении телохранитель вытирал кровь с клинка о гриву своей лошади. Хью в этот самый миг соскочил с лошади, затем чуть наклонился над раненым наемником, которого ссадил с седла. Последовал резкий взмах руки с топором и раненый замолк навеки. Джеффри последовал примеру Хью, но в отличие от него, он не добил, а убил ударом в шею, все еще лежащего в беспамятстве головореза. Он уже собрался подойти к следующему, как я закричал:

- Остановись! Этот мне нужен живым!

Джеффри понимающе кивнул головой и в свою очередь отдал приказ Хью - арбалетчику:

- Свяжи парня, а затем поставь его на ноги! - после чего начал обирать мертвеца.

Честно говоря, от вида двух хладнокровных убийств, произошедших у меня на глазах, мне стало несколько не по себе.

'Но время раскисать! - скомандовал я сам себе, после чего отдал приказ. - Хватит обирать трупы, парни! У нас мало времени!

Оба тут же на меня удивленно посмотрели. На лицах обоих читалась одна и та же мысль: 'Дело сделано. Куда торопиться'.

- Непонятно?! Пока никого нет на дороге, подберите троих, схожих комплекцией с нами, переоденьте в наши куртки и изуродуйте лица. Но сделать это надо аккуратно - будто раны получены в бою. И киньте их недалеко от обочины. Затем, Хью - ты у нас самый неприметный - переодеваешься в одежду наемника и ведешь наших коней и двух трофейных в ближайший по пути городок на продажу. В городке продаешь коней, а затем, обмывая сделку в местном кабаке, постарайся 'проговорится', что это добыча с ограбления на дороге. Тем самым мы запутаем свои следы и пустим наших преследователей по ложному следу.

Если Джеффри на мои слова отреагировал спокойно, то у Хью, ничего не знавшего о событиях прошедшей ночи, глаза на лоб полезли. Но удивляться тому долго не пришлось. Получив тычок локтем в бок, и услышав слова телохранителя: - Чего пасть раскрыл, деревня нечесаная! Или приказ господина не ясен?! - Хью коротко поклонился мне и четко отрапортовал: - Все будет выполнено в точности, мой господин!

Спустя двадцать минут дорога опустела. Три обезображенных до неузнаваемости тела, переодетые в нашу одежду, вскоре валялись в кустах по одну сторону дороги, в то время как тело оставшегося бандита была оттащено далеко от дороги в кустарник, к тому же закрыто наломанными ветками. Больше всего времени у нас ушло на сбор 'чеснока', затем мы съехали с дороги и углубились в дубовую рощу, растущую недалеко от дороги.


Меченый был главарем банды уже четыре года. Это большой срок для человека, сделавшего своим ремеслом убийства и насилие. Сильный и жестокий, он был одним из тех людей, которые умели не только хорошо владеть оружием и уметь заставить себе повиноваться, но и мыслить, реально прикидывая шансы в той или иной ситуации. Когда он очнулся и увидел разожженный костер, а себя в нижнем белье и трех людей, которых ему было поручено пытать, а потом убить, он тут же понял, что удача отвернулась от него. Бандит не питал иллюзий в отношении своей судьбы, к тому же хранить верность кому-либо было не в его правилах, поэтому он сразу сделал для себя выбор - быстрая смерть.

Увидев, что наемник очнулся, я сразу задал традиционный вопрос, который хоть раз, но всегда задавали в боевиках, будь то книга, будь то фильм: - Будем говорить или молчать?

Открывший было рот Меченый, в последний момент, вдруг заколебался: - 'А вдруг... пронесет? Ведь Лорд говорил, что это может быть простой горожанин...' - но уже в следующую секунду в его плечо вонзился кинжал. - А-А-А!!

Джеффри словно не слыша дикого вопля, повернул пару раз кинжал в ране, затем чуть повернув голову, сказал Хью:

- Принеси пару угольков! Прижжем рану этому молчуну! Очень хорошее средство для...!

- А-а-а!! Не надо огня! Что вы хотите от меня узнать?!

- Кто тебя послал? С какой целью? - продолжил я допрос.

-Я должен захватить тебя... - тут жесткий удар кулаком по губам заставил замолчать пленника.

- Ты не сказал: сэр, вонючий хорек! Ты меня понял, висельник?!

Тот слизал с разбитых губ кровь и осторожно произнес:

- Сэр, я все скажу, но обещайте мне быструю смерть!

- Хорошо! Но только одно слово лжи и....

- Только правду, сэр! Одну лишь правду! Я должен был захватить вас и узнать, кто вы и куда едете, а также разузнать все подробности вашей ночной прогулки. Затем забрать деревянный пенал, если таковой у вас окажется.

- Забрать тубус, говоришь? После чего мы разъезжаемся в разные стороны. Так?

На мой прямой вопрос главарь бандитов промолчал, очевидно, посчитав, что и так все ясно, за что тут же схлопотал новый удар в лицо.

- Отвечай господину или я зажарю тебя на этом костре, как свинью!

- Мы должны были убить вас, сэр. Всех убить. Сэр.

- Кому ты должен был доставить тубус?! Кстати, ты знаешь, что в нем?

- Нет. Не знаю. Он мне не говорил. Сказал со дна моря достанет, если я вздумаю его открыть. Я работаю на этого человека второй раз, но знаю о нем столько, сколько знал при первой встрече. Его кличка Лорд, но дворянин он или нет, не знаю. Он дьявольски хладнокровен, чертовски умен и осторожен, к тому же, так говорят, ему нет равных в обращении с кинжалом. А еще говорят, что он улыбается только тогда, когда пытает или убивает человека. Кто он и кому служит, не знаю, но, я так думаю, что это дьявол в человеческом обличье.

'М-да. Ничего себе характеристика. Такой ушлый тип может и не поверить, что наемники прикарманили золотишко и смылись. Блин! И чего я прихватил с собой этот пенал? Ведь если такие люди, как этот Лорд охотятся за документом, то дело выглядит намного хуже, чем оно мне сначала казалось'.

- Как выглядит Лорд?

После того, как Меченый подробно описал нам его внешность, Джеффри не только выполнил данное мною обещание, но даже более того - дал наемнику помолиться перед смертью.


К полудню мы достигли небольшого городка, после чего Хью, отправился выполнять свою часть моего плана. Мы же с телохранителем направились в обход, чтобы затем опять вернуться на ту же дорогу. Таким образом, я думал еще больше запутать следы. Правда, у меня уже несколько раз мелькала мысль, что я просто занимаюсь ерундой, путая здешнюю действительность с детективными и приключенческими романами будущего.

Покружив по зарослям и пролескам, мы пересекли небольшую рощу и неожиданно для себя выехали на проселочную дорогу. Она была почти безлюдна, если не считать неспешно едущего всадника, метрах в пятидесяти впереди нас. Переглянувшись, мы, не говоря ни слова, почти одновременно повернули лошадей вслед за ним. Мысль была проста: определиться на местности и найти место, где можно отдохнуть и перекусить. Только мы пустили коней вскачь, как всадник оглянулся на цокот копыт и... вдруг неожиданно дал шпоры своей лошади. Хотя ничего удивительного в этом не было - грабители были неотъемлемой частью образа жизни того времени, но что-то в этом бегстве было неправильное.

'Рванул так, словно нас узнал. Но как такое может быть?'.

Впрочем, погоня затянулась ненадолго, так как под всадником оказалась уставшая лошадь. Проскакав четверть мили, она резко сбавила скорость, несмотря на все старания наездника. Плащ, наброшенный на плечи, до самого последнего момента скрывал фигуру всадника, но стоило нам сократить расстояние до пары десятков футов, как я понял, что на коне скачет женщина. В этот самый момент она оглянулась, и при виде ее лица я с трудом подавил в себе радостный вопль. Мне бы удивиться подобной встрече, а я вместо этого испытал злобную радость, а вот на ее лице даже такого выражения не было, зато было нечто похожее на злобный оскал попавшей в капкан волчицы. Впрочем, эта особа привыкла действовать, а не выражать свои чувства. Подтверждением этому стал кинжал, мгновенно оказавшийся в ее руке, но не успела она им замахнуться, как в следующее мгновение ее рука замерла, так и не начав движения. Ее остановил раздавшийся знакомый звук - шелест моего меча, покидающего свои ножны. Секунду она колебалась, а потом резко бросила кинжал в ножны.

- Ты не меняешься подруга. Вместо чтобы сказать 'здравствуй' за кинжал хватаешься.

Она ничего не сказала мне в ответ, продолжая смотреть вперед. Зато Джеффри при этих словах бросил на меня взгляд, полный любопытства.

- Да, Джеффри, да. Это та ночная грабительница. Именно она этой ночью решила со своими подельниками избавить меня от забот о кошельке и жизни.

Лицо телохранителя осветила злорадная улыбка:

- Господин, а она ведь красивая? Грех такой не попользоваться, перед тем как перерезать ей горло.

- Хорошая мысль. А то, что мы все едем и едем, а развлечений никаких. Сейчас остановимся на привал, и... - я сделал паузу, наслаждаясь резко побледневшим лицом бандитки. - Хороша девочка, правда, Джеффри?

- Хороша, господин. Все при ней. Будешь ласкова с нами, девка, зарежу тебя быстро, если же нет, то умирать будешь очень долго. И очень мучительно.

Я знал, что она, как и мой телохранитель, приняли мои слова за 'чистую монету', хотя на самом деле я просто играл роль средневекового злодея. Своего рода 'благодарность' за покушение на меня ночью. Прощать подлое нападение я не собирался, требовалось наказать ее, но вот каким способом пока еще не знал. Изнасиловать, а затем убить.... Нет - это не мое.

'Понервничай, понервничай, тварь. Так что мне с ней делать? Сдать властям? Хм!'.

- Джеффри, обыщи ее.

Тот тут же принялся за обыск, при этом как можно тщательнее шарил в районе бедер и грудей. Помимо кинжала на поясе у нее нашлось два коротких ножа, спрятанных в голенищах сапог. Затем телохранитель протянул мне кошелек.

- А девка-то богатая, господин.

Я взвесил его в руке, перед тем как убрать - он был битком набит серебряными и золотыми монетами. Вот же, сука! Скольких она людей на тот свет отправила?! Видимо подобным вопросом озадачился и мой телохранитель, что следовало из его слов:

- Сколько же ты людей невинных загубила, черная твоя душа?

- А ты что чистенький перед своей совестью?! Твои руки по локоть в крови, грязный ублюдок! Ты всю свою жизнь жег, насиловал и убивал! Такие же, как ты, грязные наемники, пришли в нашу деревню! Что потом осталось после вас?!! Что, я спрашиваю?!! Обгоревшие бревна домов, да трупы!! Свою мать я потом нашла убитой. Она лежала за домом голой, с раздвинутыми ногами!! Хоть бы просто надругались, так еще и убили!! За что?! Что она сделала?!! Почему...?!

Резкий удар по щеке остановил ее выкрики, становившиеся все истошнее и визгливее. Я так до конца и не понял, то ли она, таким образом, себя накручивала, то ли это была правда.

- Хватить кричать, дура! Жизнь такая, - без особой злобы пробурчал Джеффри, после того как влепил ей оплеуху. - Не ты - так тебя.

- Вот и у меня... жизнь такая, - тихо всхлипывая, продолжила воровка. - Отец, когда приехал, он охранником время от времени нанимался в купеческие обозы, увидел, что случилось, долго на человека не был похож. Потом мы перебрались в город. Вскоре отец спился и умер, а мне куда деваться? За гроши лезть в постель к тем, кто отнял у меня все?! Вот ты зачем тогда за мной поперся? Любовью неземной воспылал? Красс-с-савец! Всем вам только одно надо, боровы грязные!

Злость, снова нахлынувшая на меня, после этих слов - исповеди так же быстро схлынула. Понять, говорит ли она нам правду, не представлялось возможным выяснить. Даже мелькнула мысль: 'А не отпустить ли ее?' - но тут же исчезла, слишком уж много крови было на ее руках, судя по толстому кошельку. Так мы молча ехали, пока не добрались до холма, с которого увидели лежавшую в полумиле деревню, а также странного наездника на муле, едущего в нашу сторону. Он во всю нахлестывал свое животное, при этом голосом громко понуждая ехать быстрее. Странность его заключалась в одежде, но уже через пару минут я понял, что этот человек одет в рясу. Как только он приблизился, стали слышны возгласы, которыми он время от времени разражался: - Не попусти Господи надругательства над невинностью! Не допусти отец наш небесный свершения столь тяжкого греха!

Некоторое время он нас не замечал, весь ушедший в свои тревожные мысли. Было ясно, что в том месте, откуда он едет, происходит нечто нехорошее, иначе бы старый священник не гнал бы мула, при этом громко выкрикивая нечто похожее на бред. Когда священник вынырнул из своих мыслей и понял, что не один на дороге, мы уже были от него в двадцати футах. Он резко остановил мула, потом несколько мгновений изучал нас, после чего задал странный вопрос:

- Вы друзья сэра Юстаса?

- Нет, - коротко ответил я.

- Но едете к нему?

- Мы просто едем, а не к кому-то! Ясно объяснил?! - нарастающая злость в моем голосе имела под собой солидную основу. Слишком много событий произошло за сегодняшний день, и все в достаточной степени неприятные, а теперь еще и ненормальный священник.

- Святой отец, может, вы объясните, что происходит? - в наш разговор поспешил вмешаться телохранитель.

- Вы дворяне?!

Джеффри посмотрел на меня, не зная можно ли ему представлять меня по всем правилам или нет.

'Правильно мыслишь. Незачем нам светиться, когда за плечами враг'.

- Солдаты мы. Наемники, - ответил я сам на вопрос священника.

После моих слов на простом лице священника как-то по-детски проступили горечь и обида, словно я его обманул, а вот сейчас правда вышла наружу. Мне даже показалось, что он вот-вот заплачет.

- Вы хоть добрые люди? Или молитесь на золото, а вместо сердца у вас камень?!

- Блин! - мой голос уже начал вибрировать от плохо скрываемой злости. - Да скажи ты, наконец, что случилось, а там будем решать, камень у нас или...!

Моя вспышка, к моему удивлению, не только не испугала священника, а даже, в какой-то мере, обрадовала. Похоже, ему смертельно хотелось не только поделиться с кем-нибудь тяжким грузом, лежащим у него на сердце, но и переложить ответственность на чьи-либо плечи, что бы потом можно было сказать: 'Я сделал все что мог!'. Так оно и случилось. Уже впервые минуты мы узнали, что эту местность называют Шеппердом и уже век, как она принадлежат семейству Фоггов. Все было относительно спокойно во владениях до тех пор, пока не умер сэр Уолтер де Фогг, отец Юстаса.

- Дело в том, что одно время сэра Юстаса здесь не было. Года три, наверное, а с полгода назад он вернулся. Он рассказывал отцу, я присутствовал при этом разговоре, что все это время он служил при дворе английского короля. Не знаю, правда ли это или нет, но он вернулся домой совсем другим человеком. Грубым, своевольным, потакающим своим низменным инстинктам, не давая проходу ни девушкам, ни женщинам. Когда был жив его отец, он еще как-то сдерживал себя, а теперь его дом стал настоящим вертепом распутства и порока. Всякая женщина, переступившая его порог, покидает его опозоренной.

- Он что, их насилует?! - напрямую спросил я.

Священник замялся, а потом нехотя сказал:

- Гм! Это труднообъяснимо, но в этом испорченном молодом человеке есть какая-то дьявольская сила, которая притягивает к нему женщин и подчиняет его воле. К тому же он красив и боек на язык. Их род известен в графстве как старинный и пользующийся уважением, и вот такая напасть.

С минуту священник горестно вздыхал и качал головой. Мы терпеливо ждали, пока тот соизволил вспомнить про нас и продолжил свой рассказ:

- Его льстивый язык, изворотливый ум и деньги сэра Уолтера последние полгода помогали ему уходить от расплаты за мерзкие деяния. К тому же соседи боялись заходить слишком далеко в попытках пресечь его распутство, так как сэр Юстас беспрестанно хвастался своими связями при королевском дворе. Три недели тому назад умер благородный сэр Уолтер. Его благородное сердце не выдержало того позора, который принес старинному роду его сын. И вот сегодня, ненасытного и отвратительного в своих плотских желаниях, я встретил его вместе со златокудрой красавицей Эдит, дочкой сэра Джона Милдреда из Шэлфорда. Они ехали по направлению к его поместью, в это гнездо похоти и разврата. Сэр Джон уже в довольно пожилом возрасте, к тому же у него плохо сгибается правая рука после одного сражения на севере Англии, с шотландцами, но у него здесь много родственников и добрых соседей, которые по первому его слову придут к нему на помощь. Боюсь, что земли нашего мирного и тихого уголка, всегда чуждавшегося насилия, может оросить кровь сыновей нескольких благородных семейств. Надо остановить насилие, пока не пролилась кровь!

- И как ты это предлагаешь сделать?! - насмешливо спросил его Джеффри. - Судя по твоему виду, священник, твои проповеди не увенчались успехом!

- Не знаю. Я простой сельский священник и всего лишь хочу, чтобы не пролилась ничья кровь!

- У него много людей?

Священник недоуменно посмотрел на меня:

- О чем ты говоришь, сын мой?

- Слуги, воины, телохранители, - объяснил ему Джеффри. - Кто находится рядом с сэром Юстасом?

- Трое телохранителей, которых сэр Юстас поставил охранять его покой. Он завел их с тех пор....

- Воины или крестьяне с дубьем?

- У них есть мечи и кольчуги. Их привез с собой сэр Юстас, когда вернулся в родное поместье.

Что за день такой? Если хорошо подумать: мне это надо?! Влезть в чужую разборку, после того как и сам по самые уши влип... хрен знает во что! Не! Не мое это дело! Я посмотрел на Джеффри и увидел полный укоризны взгляд старого воина, который как бы говорил: 'Томас Фовершэм, сын и наследник благородного рыцаря Джона Фовершэма. Кому как не тебе, истинному сыну своего родителя, храброго сэра Джона, защищать честь благородных дев?'. Почему мне так показалось, я не понял ни тогда, ни позже. Может во мне частично проявилось сознание Томаса? Не знаю, но я сказал, то, что сказал:

- Хорошо. Мы поедем к вашему Юстасу. Посмотрим на месте, что собой представляет этот сексуальный маньяк.

- Как вы сказали, господин?

- Это такое научное выражение для любителей похоти.

- Вы учились в университете, господин?

- Какая разница. Поехали.

- Господа, дайте мне слово, что перед тем как предстанете перед сэром Юстасом, вы дадите мне первому поговорить с ним. Может все же слово Божье смягчит его ожесточившееся сердце.

- Ты веришь в это, святой отец? - криво усмехнулся телохранитель.

- Не верю, но я должен хотя бы попытаться!

- Тогда не медли, святой отец! Твой сэр уж точно там, в своем поместье, времени не теряет!

Священник, больше не говоря ни слова, развернул своего мула и поехал в обратную сторону. Объехав по краю пруд, заросший камышом, проехали по лугу с пасшимися там коровами и, наконец, въехали в деревню. Судя по любопытным взглядам крестьян, те, похоже, были в курсе, что сельский священник поехал за помощью. Их взгляды провожали нас вплоть до поворота дороги, которая скоро вывела нас к мрачной дубовой аллее, где густые кроны мощных деревьев смыкались прямо над нашей головой. Пока мы ехали, я пытался вспомнить о том, как в таких случаях действуют благородные рыцари, но так как в голову ничего не пришло, спросил совета у Джеффри. Тот высказался прямо: послать вызов, а затем закрыть этот вопрос посредством меча. Мне такой вариант не очень нравился, даже скажем так, вообще не понравился. Моя рука уверенно держала рукоять меча, да и мастерство Томаса, спящее в его теле и сознании, проявлялось все сильнее, но в тоже время я был далеко не тот боец, о мастерстве которого столько раз слышал от Джеффри. Придет ли на помощь недавно испытанная волна боевой ярости Томаса, мне так же не было известно. Сетовать тут было не на кого, так как кашу, по большому счету, заварил я сам, а значит, мне самому и расхлебывать.

Несколько минут езды по аллее вывели нас на небольшую луговину перед большим двухэтажным каменным домом. Только мы успели подъехать, как входная дверь отворилась, и на широком каменном крыльце появилось трое слуг. Широкие плечи, наглый и самодовольный взгляд, меч у пояса, все это напомнило мне образ охамевших холопов, подлые деяния которых прикрывает их господин, если только сам их и не поощряет. Подобные им привыкли все брать силой и верили только в нее. Выстроившись в ряд перед дверью, они стали цинично рассматривать нас с ног до головы. Больше всего внимания досталось личику и фигурке воровки, а на священника они вообще не обратили никакого внимания, хотя тот уже слез со своего мула и теперь нерешительно топтался возле первой ступеньки крыльца, никак не решаясь на нее ступить.

- Эй! - крикнул я. - Не стойте столбами! Позовите сюда вашего хозяина!

- Не велено никого пускать! Так что езжайте - откуда приехали! - зло буркнул стоящий посредине детина в кольчуге - безрукавке, при этом демонстративно опустив руку на рукоять меча. - Впрочем, свою бабу можете оставить нам!

- А как же законы гостеприимства? - насмешливо спросил я. - Полагается напоить и накормить усталых путников!

- Не дай взять грех на душу, путник! Езжай отсюда! - теперь высказался крайний справа воин. Этот был постарше двух других, да и доспех его был куда скромнее. Кожаная куртка из вываренной бычьей кожи с нашитым на груди десятком металлических блях. Лицо пьяницы. Нездоровый, красный с синим, оттенок щек и носа прямо указывал на его порочную склонность.

Не успел я снова открыть рот, как тут высказался третий наемник:

- Вы что не видите, он просто просит, чтобы ему отрезали его длинный язык.

Затем я сделал то, что от меня никак не ожидали. Вонзив в шпоры в бока коня, я одновременно выхватил меч. В тот момент, когда копыта моего коня звонко цокнули о камень крыльца, мой меч поднялся и опустился на голову телохранителя, стоявшего по центру. В последнюю секунду он попытался отпрянуть, но было уже поздно. Тело баронского телохранителя еще только заваливалось, как я уже разворачивал коня. Двое других слуг, своевременно отскочивших назад, выхватили мечи и попытались исправить положение, но в своей тупой ярости наглые холопы совсем забыли о Джеффри, а это не тот человек, который упустит возможность пустить кровь ближнему. Первым ощутил на себе его руку 'пьяница'. Того хватило только на первые несколько секунд яростной атаки, затем дикий крик боли и второй баронский телохранитель падает на землю с разрубленной головой. Третий слуга, бежавший на меня, услышав крик, обернулся. При виде еще одного трупа, лежащего в луже собственной крови, его воинственность разом испарилась. Какое-то мгновение он решал, в каком направлении ему бежать, но мы уже решили за него эту задачу. Соскочил с коня, я шел на него, а Джеффри, пришпорив лошадь, в два скачка оказался у него за спиной, перекрыв тому путь отступления. Телохранитель сэра Юстаса понял все правильно. Упав на колени, он склонил голову и протянул мне свой меч, рукоятью вперед. Я обошел его и двинулся к двери, возле которой продолжал топтаться бледный, как мел, священник, не решавшийся войти внутрь. Джеффри же понял мое поведение по-своему, приподнявшись в седле, он с ходу рубанул мечом телохранителя по голове. В это время я обошел лежащего в луже крови на крыльце тело наемника и шагнул через порог, но только успел пройти несколько ярдов, как вдруг почувствовал за спиной легкие шаги. Резко развернулся, одновременно поднимая меч. Тут же от меня в сторону метнулся серой мышью бедняга - священник. Прижавшись спиной к стене, он не сводил испуганных глаз с кровавого лезвия. Я укоризненно покачал головой, затем опустил меч и двинулся дальше по длинному коридору, с выходящими на него двумя рядами дверей. Шел я на звук громких голосов, несущихся откуда-то спереди. Я прошел уже до половины коридора, как вдруг раздалась грубая мужская ругань, а затем последовал полный страха женский крик. Священник попытался меня обогнать, но в последнюю секунду я успел его ухватить за широкий край рукава рясы и удержать на месте. Отвлекшись на священника, я упустил момент, когда из широко распахнувшихся дверей зала вышел мужчина, таща за руку, вырывающуюся и истошно кричащую, девушку. Хозяин поместья и его пленница были так заняты борьбой друг с другом, что в первую минуту никто из них даже не обратил на нас внимания, зато мне вполне хватило времени, чтобы оценить ситуацию и начать действовать. Исходя из того, что на поясе хозяина поместья был только кинжал, я вложил меч в ножны и быстрым шагом двинулся к нему. Мне удалось приблизиться к барону настолько близко, насколько это возможно для человека, с головы до ног увешанного железом и то благодаря тому, что пленница, которой не удалось в очередной раз вырваться, начала визжать так, как наверно не смогла верещать ни одна свинья. В ответ на визг мужчина грубо выругался, а затем правой рукой ударил ее по щеке. В следующее мгновение наступила тишина, в который хорошо был слышен звук моих шагов. Сэр Юстас, резко развернулся и замер в изумлении при виде меня, следом за ним замерла неподвижно девушка, не зная чего ожидать от неожиданно появившегося незнакомца.

- Кто вы такой, дьявол вас побери?!

Ответом на этот вопрос был удар в челюсть. Сэр Юстас рухнул как подкошенный, невольно утянув с собой на пол свою пленницу. Только я шагнул к ним, как у меня за спиной раздались шаги. Рука сама автоматически легла на рукоять меча, но голос Джеффри предупредил мои дальнейшие действия:

- Господин! Это я! Все в порядке!

Подойдя к лежащей на полу девушке, которая со страхом и недоверием смотрела на меня, я протянул ей руку.

- Леди, позвольте вашу руку. Я помогу вам подняться.

Не успела она встать на ноги, как сразу последовал вопрос:

- Кто вы?!

- Гм! Мы тут мимо проезжали, - я оглянулся по сторонам и, увидев стоящего в стороне священника, обратился к нему. - Правда, отец?!

- Э-э.... Да. Правда. Они мимо ехали.

В этот самый момент хозяин поместья очнулся и застонал. Девушка вздрогнула, и ее взгляд снова стал испуганным.

- Он.... Он сейчас очнется.

- И что?

- Его люди. Они настоящие бандиты. Они....

- Не волнуйтесь, леди, - раздался за моей спиной голос Джеффри. - Они сейчас представляют интерес только для ворон. В качестве корма.

Я повернулся к нему. Тот стоял, слегка придерживая за рукав воровку. Увидев мой взгляд, хитро улыбнулся. Я снова повернулся к девушке:

- Вот видите. Все плохое уже позади, так что перестаньте хмурить бровки....

Тут меня перебил громкий стон хозяина поместья, который решил пощупать свою челюсть.

А еще через десять минут мы все сидели в большой обеденной зале поместья, за массивным дубовым столом. На стенах вперемешку с оружием висели оленьи и кабаньи головы. В громадном камине, забранном чугунной кованой решеткой, весело потрескивали дрова. Пока мы, с Джеффри, со здоровым аппетитом отдавали должное жареному мясу и сладкому испанскому вину, принесенным испуганной кухаркой, все остальные, сидящие за столом, явно чувствовали себя неловко. С настроением хозяина поместья было все понятно; как может чувствовать себя человек, у которого были связаны и заведены за спинку массивного стула руки. И это в его собственном поместье. К тому же его ангельская внешность была сильно подпорчена быстро наливающимся синяком под левым глазом, засохшей кровью под носом и разбитыми губами. В этих украшениях он был виноват исключительно сам. Не успел он утвердиться на ногах, как первым делом он попытался схватиться за кинжал, за что и поплатился. Несколько точных и сильных ударов дали ему понять, кто в доме хозяин, и теперь он сидел со связанными за спиной руками и осторожно облизывал разбитые губы языком.

Воровка по большей части хмуро изучала поверхность стола, а в промежутках потягивала из кубка, стоящего перед ней, вино. Виновница переполоха, леди Эдит Милдред из Шэлфорда, опрокинувшая в себя в себя пару кубков с вином и теперь приступившая к третьему, похоже, окончательно пришла в себя. Это нетрудно было понять по ее любопытным взглядам, которыми она буквально обшарила с ног до головы нас троих, включая и воровку. Священник, отказавшийся от вина наотрез, почему-то решил что наступило благоприятное время для проповеди о грехах человеческих. Барон сначала пытался ругаться, но после того как я показал ему кулак, он только злобно скалился. В поместье де Фогга, если не считать его покойных телохранителей, находилось четверо слуг, считая вместе с кухаркой, которая сейчас прислуживала нам за столом. Одного слугу поставили стоять на страже, а двое других были отправлены закапывать трупы телохранителей.

Не успел я удалить свой первый голод, как леди Эдит хлопнула третий бокал и занялась тем, что стала строить мне глазки, при этом время от времени томно вздыхая. Теперь мне стало понятно, как эта ветреная девица оказалась здесь.

'Ну, ты и шустрая девица! Не успела в себя прийти, а уже.... Да и Бог с тобой!'.

Вытерев жирные пальцы о ломоть хлеба, я налил себе стакан вина. Сделав несколько глотков, поставил на стол. Затем оглядев по очереди всех, остановил взгляд на хозяине поместья.

- Сэр, вы ничего не желаете сказать в свое оправдание?

- Сначала скажи, кто ты, наемник?! Ведь простолюдин, напавший на дворянина, подлежит мучительной смерти на лобном месте! Тебя будут пытать, четвертовать...!

- Да, я наемник, но не простолюдин, поэтому прибереги свои пустые угрозы для себя. А теперь я хочу задать тебе вопрос. Как ты считаешь, знаток законов, что делают с дворянином, посягнувшим на честь благородной леди?!

- Ты, гнусный пес, ворвался в мое поместье и убил моих людей!! За это ты ответишь головой!! Я приложу все силы, чтобы ты кончил свою грязную, никчемную жизнь....

- Ты мне так и не ответил на мой вопрос....

Хотя в нашем споре сэр Юстас еще некоторое время пытался взять меня на горло, но уверенности в его голосе с каждой секундой становилось все меньше. За похищение и насилие над благородной девицей ему как минимум грозил топор палача.

Я смотрел на его красивую внешность, которая вкупе с атлетически развитой фигурой, оказывала на женщин, такое же влияние как гипнотизирующий взгляд удава на кролика и думал: - Куда интересно Господь Бог смотрел, когда давал этой грязной, развратной душонке ангельскую внешность?'.

- Так я все еще надеюсь услышать ответ на свой вопрос, барон!

- Это еще надо доказать! - буркнул хозяин поместья.

- Мы были этому свидетелями, да и священник подтвердит! Ты думаешь, этих свидетельств королевскому суду будет мало?! Да тебя дважды, а то и трижды приговорят к смерти!

- Будьте вы все прокляты!

- Ваш грех, сэр Юстас, настолько очевиден всем и каждому, что если вы сейчас не остановитесь, то ваша душа может навеки...!

- Что вы предлагаете, святой отец? - насмешливо спросил того Джеффри, перебив тем самым патетическую речь священника. - Может женить его? Остепенится, человеком станет.

Священник укоризненно посмотрел на моего телохранителя: - Сначала он должен осознать свой порок и заклеймить его в своей душе, затем каяться и истово молиться, чтобы Господь Бог ниспослал ему свое прощение. И если такое произойдет... гм! Тогда можно и женить на примерной дочери церкви....

- Вы все здесь глупцы! - прорычал в ответ на слова священника сэр Юстас. - Жениться только потому, что этого хочет деревенский священник?! Да вы все просто сумасшедшие!!

Только я открыл рот для достойного ответа, как в зал, с криком, вбежал молодой парень, слуга сэра Юстаса, стоящий на страже: - Мой господин! Сэр Юстас! Сюда скачут всадники!

Я поднялся из-за стола, следом за мной вскочил на ноги Джеффри.


ГЛАВА 6

АББАТСТВО


В это самое время, когда я стоял на каменном крыльце поместья сэра Юстаса, в сорока милях от этого места состоялся разговор, который имел непосредственное отношение к моему будущему, хотя ни люди, ведущие эту беседу, а уж тем более я, об этом не знали.

- Ричард, все хотел тебя спросить....

- Говори, Конрад.

- Меня, так же как и любого другого человека мучают сомнения.

- Сомнения подтачивают веру, словно ржа оружие и может случиться так, что ты останешься безоружным перед лицом вооруженного врага. Говори.

- Я хотел бы знать, почему нам нельзя просто нести свет божий людям, как делают другие ордена?

- Помнишь историю катаров или хороших людей, как они себя называли?

- Да. Тогда мы, то я хотел сказать, орден тамплиеров, поддержал их начинания. Правда, тайно.

- Где они теперь эти катары? А чем закончил сам орден тамплиеров, который дал жизнь нашему обществу? Всех их облыжно обвинили в ереси, предали пыткам, а затем отправили на костер! Только то, что в свое время нашлось среди них несколько десятков трезвомыслящих людей, которые смогли правильно оценить происходящее и объединиться, дало не только жизнь новому обществу, но и возможность продолжать борьбу. Они уже тогда поняли, что на земле может укорениться Добро, только пройдя через очищение Злом. Оно станет горнилом, в котором закалится, очистится и воссияет во славу божью наша вера! Но бороться со Злом открытой рукой невозможно, поэтому Добро должно быть одето в металлическую перчатку! Мы не должны повторять ошибки прошлого, именно поэтому на жестокость отвечаем жестокостью, коварством - на коварство, ударом - на удар. Нести на конце копья свет Божий! Именно поэтому наш девиз звучит так!

- Я знаю все это, Ричард. Но ты не разрешил всех моих сомнений, поэтому задам тебе еще вопрос: почему мы проиграли войну за гроб Господень? Ведь мы воевали за истинную веру, несли свет животворящего креста людям! Почему Бог не поддержал нас в нашем начинании?!

- Да потому, что это только мы несли веру - тамплиеры, госпитальеры, воины и священники! А где в это время были все остальные? Где были все эти короли с их армиями, их вассалы, знать, аббатства, купцы и ростовщики? Почему они жирели дома за нашими спинами, вместо того чтобы стоять с нами на поле битвы плечом к плечу?! Все они, имеющие как власть, так и богатства, почему они не помогли нам?! Воинами, оружием, деньгами! Это они оказались не угодными Богу, а не наша вера! - аббат замолчал, подбирая слова, которые бы достигли как ума, так и сердца Конрада. - Я думаю, что именно тогда у основателей нашего общества стали появляться мысли об ордене, который объединит все страны под единой властью. И ты, и я, мы все, делаем одно большое дело, пытаемся объединить под нашими знаменами рыцарей Германии, Франции, Англии, Испании и Италии и превратить их в несокрушимую силу, которая сметет с лица земли всех неверных и превратит наш мир в царство Божье!

- А если Бог не примет наших жертв и усилий? Если окажется, что мы неверно понимали цель или шли не той дорогой?

nbsp; - Тогда скажи мне, Конрад: наша мать - церковь сейчас идет нужной дорогой? Как тебе нравятся их методы искоренения ереси?

- Не нравятся. Именно поэтому что наши действия и методы схожи, у меня возникают сомнения в наших действиях. Ведь шпионы, пытки и костры, используемые для вылавливания и уничтожения инакомыслящих, мало чем отличаются от наших методов достижения цели.

- В этом мире ничтожно мало правды и справедливости, именно поэтому мы вынуждены так действовать. Проливаем кровь наших недругов, среди сильных мира сего ищем единомышленников, собираем земные сокровища, но при этом мы знаем, что не ради наших прихотей мы губим наши души, а во имя благой цели! Если меч не закалить, что с ним произойдет, Конрад, в первом же бою?

- Он сломается.

- Вот именно! Ни ты, ни я, мы не хотим, чтобы нас сломали в первом же бою! Нам надо отразить удары наших врагов и повергнуть их в прах, чтобы потом, те, кто придет после нас, могли спокойно строить государство без границ, без лицемерных и лживых епископов, без жестоких и эгоистичных сатрапов, сидящих на тронах. Да, мы хотим завоевать весь мир, но не для себя, а для того, чтобы донести до всех и каждого знание истинной веры! После чего мы припадем к ногам сына божьего и, скажем: возьми его и царствуй нам на радость!

- А как же мы?! Ведь для нас творящих Зло даже во имя Добра будет закрыто царство Божье!

- Если я верю, что наше дело правое, Конрад, а оно правое, то я согласен пожертвовать всем. Здоровьем, жизнью,... душой. Надо будет - буду пытать, надо будет - буду глотки спящим резать.... Знаешь, Конрад, я скажу тебе то, что еще никому не говорил. И не подумай, это не богохульство, и не отречение от веры нашей! Просто я осознаю, что мои прегрешения столь велики, что не отмолить их никакими молитвами и постами, а значит, гореть мне в аду веки вечные! Но еще раз повторюсь: не своими помыслами, а только своими деяниями я заслужил столь ужасную кару! Только вера в царство Божье, которое когда-то наступит на земле, поддерживает меня! Именно поэтому мы будем рвать глотки врагов зубами, когда у нас затупятся ножи! Ты со мной, Конрад?!

- Да, Ричард. Я с тобой! И все же... я хотел бы тебя спросить еще об одной вещи.

- Спрашивай. Разреши до конца свои сомнения.

- Разве ты сам не подвержен подобным сомнения?

- Я человек, Конрад, а значит, подвержен сомнениям и соблазнам. Но когда они приходят ко мне, я задаю себе вопрос: если не мы, то кто? - аббат помолчал, придавая тем самым, вескость своим словам, затем продолжил. - Этот холодный и лживый мир прогнил насквозь и только в нашей власти, Конрад, построить новый мир, угодный Богу!

Но сначала все мы, ты, я и другие должны построить его в наших душах и научиться защищать его! Ты должен быть сильным, брат!


Я стоял на каменном крыльце и думал, что помимо бешеного нрава, мне, похоже, передалась рыцарская честность Томаса Фовершэма, полученная им в наследство от своего отца. По-другому я никак не мог объяснить, зачем я ввязался в это дело. По сути дела, я должен был объехать этого священника и ехать своей дорогой, а вот на тебе.... Стой теперь здесь и жди новых неприятностей. А что другого, скажите на милость, можно ждать от шести вооруженных до зубов воинов, скакавших сейчас к нам по дубовой аллее?

'Враги - не враги? Враги - не враги?'.

Ответ на мой вопрос был дан могучим ревом, который исторг из себя, скакавший во главе отряда всадник: - Где леди Эдит?!! Если невинной девице было причинено хоть малейшее насилие, я спалю это змеиное гнездо!! Живо отвечайте, если хотите жить!!

Я с облегчением выдохнул воздух и крикнул в ответ: - Не волнуйтесь!! С ней все хорошо!

Затем повернулся к телохранителю: - Джеффри, приведи леди Эдит!

Всадники замерли в ожидании, но руки с рукоятей мечей так и не убрали, да и глаза, по-прежнему, смотрели жестко и насторожено. Судя по усам и бородам с проседью, по их кольчугам, тронутых ржавчиной, затертым рисункам на щитах, да потертым ножнам мечей - это были солдаты - ветераны, служившие в дружине... папы леди Эдит. В общем, я угадал все правильно, за исключением одного....

Не успела на крыльцо выбежать леди Эдит, как один из воинов, широкоплечий и грузный, взревел по-медвежьи: - Дорогая дочь, ведь ты не разобьешь сердце своего отца, не дашь ему лечь в могилу обесчещенным!! Я жду правды, моя Эдит!!

- Дорогой отец, моей чести не был нанесен урон! И все благодаря этому славному рыцарю! - тут последовал плавный жест в мою сторону.

После этих слов я понял, в чем моя ошибка. На помощь к дочери прискакал сам сэр Джон Милдред из Шэлфорда во главе своей дружины, несмотря на свой возраст и покалеченную руку. Его старая, тронутая по кайме и на локтях ржавчиной кольчуга была не раз пробита в боях, что было нетрудно углядеть по заплатам из новых колец, а видавший виды щит был испещрен вмятинами и зарубками, как лицо самого рыцаря шрамами, зато его глаза смотрели молодо и дерзко. Смерив меня оценивающим взглядом, сэр Джон с помощью одного из своих воинов слез с лошади и крепко обнял дочь, подбежавшую к нему. После минуты нежных объятий рыцарь отстранил леди Эдит на расстоянии вытянутой руки, придал себе свирепый вид, и пророкотал:

- Я с тобой еще дома поговорю, девчонка!

Та покорно и виновато склонила голову, но по всему было видно, что сцена покаяния показная, так как на лице девушки не было даже тени страха, зато у ее отца аж глаза заблестели от удовольствия при проявлении дочкиной покорности. На фоне хрупкости фигуры его дочери, весьма миловидной девицы, сэр Джон напомнил мне сейчас своим видом матерого медведя, ставшего на задние лапы. Когда спектакль под названием 'возвращение блудной девицы' подошел к концу, сэр Джон созрел для общения со мной:

- Сэр! Я хотел бы узнать имя человека, спасшего честь моей дочери!

Тут я подумал, что этот сэр Джон и мой 'отец', оба принадлежат к одному поколению и, скорее всего, имели одни и те же взгляды на жизнь, на честь и т.п. Значит, можно предсказать какое отношение у него будет к сыну рыцаря, а вот как он отнесется к наемнику.... Поэтому я не стал скрывать свое имя: - Томас Фовершэм, сын барона Джона Фовершэма!

- Ха, парень! Я всегда знал, что яблоко от яблони недалеко падает! Томас, я ведь хорошо знаю твоего батюшку! Отличный боец! Мы с ним дважды воевали во Франции! Помню, был такой случай...!

- Отец!

- Ох! Да-да, Эдит! Твой отец неуклюж и плохо воспитан, но зато знает, что такое честь!! Сейчас это дьявольское отродье, посмевшее поднять руку на мою дочь, отведает остроту моего меча!

В подтверждение своих слов одной рукой рыцарь выхватил меч, другой отстранил меня и решительно двинулся к крыльцу. Такой поворот событий оказался несколько неожиданным для меня, так как ожидал, что сэр Джон заберет свою дочь и удовлетворенный отправиться восвояси. Я понял, что сейчас произойдет, только когда за своим предводителем затопала тяжелыми сапогами его дружина с оружием в руках.

'Сначала он отомстит за честь своей дочери, убив хозяина, а потом отдаст приказ разграбить и поджечь поместье'.

Подтверждение своих мыслей я нашел в больших испуганных глазах леди Эдит.

- Сэр Томас, пожалуйста! Прошу вас, не дайте моему отцу...!

Тут ее глаза подернулись влагой, губки дрогнули - секунда и девочка заплачет. Только тут я сообразил, что этой леди от силы лет шестнадцать - семнадцать. Дальше мыслей не было - были действия. Поддерживая меч, я с хода рванул догонять сэра Джона. Правда, что я собирался предпринять, я абсолютно не представлял. К тому вставать между этими вояками и бароном у меня, честно говоря, не было ни малейшего желания.

'По мне - так пусть нарубят этого урода мелкими ломтиками!'.

Ворвался я в обеденную залу в тот момент, когда над бледным и съежившимся в своем кресле Юстасом де Фоггом навис грозный отец леди Эдит со своим огромным мечом. Не знаю, собирался грозный рыцарь рубить барона или решил попугать его немного, но на его пути встал маленький сельский священник, закрывший своим телом хозяина поместья. Рев негодующего от столь досадной помехи сэра Джона был такой силы, что даже пламя в камине заколебалось. Если двое воинов, стояли по бокам сэра Джона и бросали воинственные взгляды вокруг в поисках врага, то трое других, более прагматичных, принялись за грабеж. Пока двое солдат складывали в мешок из буфета серебряную посуду, третий сгреб с камина подсвечники и теперь подбирался к серебряному кувшину и кубкам, стоявшим на столе.

'Ну и люди! Хозяина не прирезали, а дом уже грабят!'.

Пока я малость обалдевал глядя на происходящее, в зал влетела леди Эдит и завопила прямо с порога:

- Отец!! Отвези меня домой!! Сейчас же!! Я ни минуты не хочу больше оставаться в этом доме!!

Сэр Джон развернулся к ней, но меча не отпустил.

- Девочка моя, я сейчас быстро убью подлого негодяя, покусившегося на твою честь и мы сразу же уедем!

Это выглядело бы смешно, если бы все это не имело шанса закончиться убийством. Тут в свою очередь из-за широкой спины рыцаря меня увидел священник и закричал:

- Сэр! Вы уже совершили один подвиг и спасли честь леди! Так совершите второй! Не дайте совершиться убийству!!

'Вот подставил, так подставил, святой отец, - подумал я, когда вся дружина сэра Джона воззрилась на меня, в ожидании моих действий. При этом вид у них был далеко не дружелюбный. Я попытался сообразить, что можно сказать в сложившейся ситуации, но в голову абсолютно ничего не приходило и я окончательно уподобившись рыцарю того времени, бросил руку на рукоять меча. Ни дать, ни взять, храбрый рыцарь в действии! Естественно, вслед за моим движением, меч Джеффри, с легким свистом, покинул свои ножны. Не знаю, что произошло бы дальше, если бы не наша воровка по кличке Красотка Сью. Неожиданно вскочив с кресла, она подбежала к сэру Джону и упала перед ним на колени. Подобное действие заставило всех присутствующих замереть в ожидании развития дальнейших событий.

- Благородный сэр! Помогите бедной девушке!

Сэр Джон открыл рот, потом закрыл и почему-то посмотрел на меня.

'Что ты на меня вылупился?! Гм! А впрочем,... почему бы не воспользоваться ситуацией'.

- Эта девушка находится под моей защитой, сэр!

Сэр Джон уже настолько отошел от удивления, что задал вполне логичный вопрос:

- Тогда почему, сэр Томас, она обращается ко мне, а не к вам?!

- Потому что моя судьба в ваших могучих руках, сэр Джон! - снова возопила воровка.

Старый рыцарь снова впал в ступор, а Красотка Сью продолжила ковать железо, пока оно горячее: - Сэр! Я, конечно, девушка простая, даже глупая, раз поддалась на его обещания! Но как я могла не поверить красивому мужчине, рыцарю и дворянину, который дал свое честное слово, что жениться на мне!!

Если я просто оторопел от наглого вранья, то, что тогда говорить про сэра Джона. Его квадратные глаза и отпавшая до пола челюсть сказали сами за себя. Не лучше выглядел и хозяин поместья, если даже не хуже. Наконец тот сумел справиться с собой и тишину прорезал хриплый от волнения голос сэра Юстаса: - Я не... знаю ее! Никогда не видел! Богом...!

Его неровный голос прервали громкие крики Сью: - А я так верила ему!! Так любила!! Я подарила ему свою любовь!! А-а-а!!

- Э-э... Милая девушка... гм... успокойтесь, - сэр Джон был явно растерян. - Он, говорите, обещал на вас жениться?!

- Да - а - а..., - плаксиво протянула Красотка Сью и вдруг заплакала навзрыд. - А - а -у -у!

- Сэр Томас, вам не кажется, что вы мне должны кое-что объяснить! - заявил сэр Джон, решивший все-таки прояснить для себя непонятную ситуацию.

Честно говоря я уже не питал особой злости к воровке. Осадок остался, но не более того, к тому же она была редкостной красавицей, а красота женщин иной раз вышибает мозги у мужчин почище пули.

'Фигурка, грудь - просто класс! И вообще я не отказался бы пообщаться с ней на ощупь! - но в этот самый момент мои эротические мысли были прерваны обращением ко мне сэра Джона.

- Гм! Э-э.... Собственно говоря,... мы, поэтому и оказались в этом поместье, - теперь пришла моя очередь врать, при этом я старательно избегал взгляда священника. - Любовь. Что тут скажешь. Именно так. Из-за этой милой девушки... и ее безграничной любви.

- Сэр! - раздался голос священника. - Но как же так...!

К моему счастью, продолжить разоблачение священнику не дал взревевший от дикой злобы и уже плохо соображавший сэр Юстас:

- Вы хотите меня запугать подобным образом?! Вы сборище тупиц! Да я скорее умру, чем уступлю, клянусь Господом Богом!! Вот вам мой ответ!!

Следом за ним взревел ничего уже не понимающий и поэтому очень злой сэр Джон:

- Ты женишься на ней или умрешь!!

Решив, что кашу маслом не испортишь, я тут же вставил свои пять копеек:

- Сэр Юстас, подлый негодяй, соблазнивший невинную девушку! Ты пойдешь с ней под венец или сойдешь в могилу!

Мне даже самому понравилось, как я сказал. Прямо в духе средневековья! После моих слов, подтвердивших мое единодушие с сэром Джоном, мир был восстановлен. Мечи вернулись в свои ножны. Затем дружинники сэра Джона вместе с Джеффри были выдворены из залы, а оставшиеся сели вершить судьбу сэра Юстаса. Правда, до того как мы сели за стол, Красотка Сью попросилась поговорить со мной наедине. Не успели мы уединиться, как она бросилась передо мной на колени.

- Сэр! Я недостойна просить у вас хоть что-нибудь! Но то, что было, это было от безысходности! А сейчас у меня появился шанс выйти в люди! Пусть это подло и недостойно, но и этот человек, за которого хочу выйти замуж, ничем не лучше меня! Мы будем достойной парой, не так ли?!

- Гм! Э-э.... Ну, ты и даешь! А ты точно уверена, что тебе такой муж нужен?!

- Стать дворянкой и заодно заполучить красивого, здорового парня, да еще ловко исполняющего мужское дело, это же мечта любой девушки! А насчет его нрава,... так вы, сэр, вроде, меня немного знаете. Он у меня не забалуется. И еще.... Я вам еще пригожусь. Не знаю, как это сказать.... Просто чувствую! Поверьте!

- Хм! Ладно! Уговорила. Как говорится в одной..., скажем так, пьеске: 'Обычных преступников надо сажать в тюрьму, а самых закоренелых женить, чтобы дольше мучились'. Пошли!

После несколько шумного и сумбурного обсуждения предстоящей свадьбы, все успокоились и просто мирно пили вино. Даже сэр Юстас, похоже, примирился со своей судьбой. Прекратив изрыгать угрозы и проклятия, просто сидел и молчал уставившись в пространство. И вдруг в леди Эдит вспыхнула женская ревность, подогретая выпитым вином. По-другому никак нельзя было объяснить ее неожиданную вспышку.

- Сэр Юстас, ты гнусный развратник! А я еще хотела...! - тут она резко оборвала фразу, оказалась в перекрестье любопытных взглядов. Залившись румянцем, она после короткой паузы, совершенно неожиданно закончила свое выступление. - Отец! Я хочу, чтобы мы тотчас ушли из этого дома!

После чего закрыла лицо руками и заплакала. Сэр Джон, уже хорошо подогретый вином, вскочил на ноги и взревел, глядя на сэра Юстаса:

- Подлый негодяй!! Ты заставил плакать мою ненаглядную дочь!! Я прикончу тебя прямо сейчас!!

Отшвырнув кресло, он уже выхватил меча, как тут закричал я: - Сэр Джон! Вы же не хотите разбить сердце бедной девушке!

Тот замешкался, чем воспользовался священник, тут же ухвативший старого рыцаря за рукав камзола, с криком: - Да не попустит Господь убийства в этом доме!

При виде этой сцены сэр Юстас окончательно утратил присутствие духа. Лицо его побелело, на лбу мелкими каплями выступил холодный пот, а в глазах плавал страх.

Старый рыцарь задумался на мгновение, потом опустил руку и громко изрек: - Пусть будет так! Но если сэр Юстас дорожит своей жизнью, пусть тогда прямо сейчас поклянется своей дворянской честью, что жениться на этой девушке!!

Я тут же подыграл строму ветерану, и с криком: - Клянись или умри!! - выхватил меч из ножен.

Хозяин поместья сначала посмотрел затравленным взглядом на возвышающегося над ним сэра Джона, затем на меня, после чего сказал негромким, севшим от волнения, голосом: - Клянусь честью! Я женюсь на этой девушке.

- Я сам прослежу за этим, - проворчал уже почти добродушно сэр Джон, опрокидывая в себя очередной кубок вина.

Тут откуда-то со двора поместья раздалась лихая песня дружинников сэра Джона, что заставило того громко расхохотаться, а затем пояснить свое веселье: - Ха-ха! Похоже, мои орлы добрались до ваших винных погребов, сэр Юстас! Ха-ха-ха!


Я уже начал засыпать, как в дверь постучали. Негромко чертыхнувшись, я встал и подошел к двери.

- Кто там?

- Это...я.

Сью прошла через всю спальню и остановилась у кровати. Я закрыл дверь, потом подошел к ней. На какое-то мгновение мы замерли у кровати, потом я дотронулся до ее плеча и провел пальцем по шее у основания волос, стянутых на затылке бархатной лентой. Я почувствовал, как она вздрогнула, обмякла и прижалась спиной к моей груди. Не став торопить события, осторожно положил обе руки ей бедра, правда, при этом нечто твердое и неспокойное уперлось через ткань моих шоссов в ее юбки. Она тут же вздрогнула, словно пронзенная электрическим током. В следующую секунду мои руки сжали ее груди, и я почувствовал, как ее соски встали торчком. Она учащенна задышала. Коснувшись кончиком языка мочки ее уха, я лизнул сережку. В ответ она глухо и протяжно застонала.

- Ты волнуешь меня, милая. Возбуждаешь и кружишь голову, как хорошее вино.

Девушка повернулась ко мне лицом, а затем впилась губами в мои губы. Несколько секунд мы стояли, тесно прижавшись, друг к другу, после чего она отстранилась, села на кровать и стала развязывать шнуровку своего лифа. Я также не стал терять времени и принялся раздеваться. Обнаженные, мы несколько мгновений смотрели друг на друга, и только наше учащенное дыхание и треск горящих дров в камине нарушали тишину. Затем легким толчком опрокинул ее на спину, раздвинул ноги и, наклонившись, стал целовать и покусывать соски своим горячим ртом. Сладострастный стон сорвался с ее губ. Она заерзала на кровати, раздвигая бедра.

- Больше не могу.... Возьми... меня, - простонала она.

Эта ночь стала для нас обоих приятным сюрпризом. Если для меня это была ночь с яркой красавицей, отдававшейся мне почти с первобытной страстью, то для нее я оказался не только хорошим любовником, но и кладезем неизведанных ей до этого времени любовных приемов. Утром, после долгого прощального поцелуя у двери моей комнаты, она вдруг неожиданно сказала:

- Я буду ждать тебя, мой милый.

- Спасибо, ласковая моя! Но боюсь....

- Молчи! Я все равно буду ждать тебя!


Рано утром мы выехали из поместья сэра Юстаса. Спустя час мы выбрались на дорогу, а еще спустя некоторое время встретили Хью, ожидавшего нас на обочине. Мы ехали уже около трех часов, как вдруг с очередного холма увидели, лежащее среди зелени лугов и лесов, Уорвикское аббатство. То, что это было именно оно, подтверждали описание, полученное от деревенского священника, и кресты на соборе из серого камня, окруженного многочисленными постройками. Аббатство стояло, на левом берегу небольшой речки, чьи берега густо заросли камышом и тростником. На другом берегу, более высоком, сплошной стеной стояли деревья. Лес так же обрамлял аббатство с левой стороны, но в отличие от своего собрата, состоял из небольших рощ, перемежаемых зелеными пятнами полян и лугов. От всей этой картины несло чистотой, душевным спокойствием и созерцательной тишиной. На душе стало тепло и легко. Разница в шесть столетий исчезла, и сейчас я был просто человеком в теплый летний день. Голубое небо. Желтый апельсин солнца. Зелень полей и лесов. Не знаю, сколько бы я так простоял, если бы до нас неожиданно не донесся далекий колокольный звон. Телохранитель и лучник тут же обнажили головы и перекрестились. Меня же удары колокола вернули в реальность, заставив почувствовать боль в мышцах ног, усталость и резкий запах лошадиного пота. Посмотрел на своих людей, застывших в ожидании моего приказа, после чего тронул поводья.

В мощных воротах аббатства, в их левой половине, была проделана калитка с окошечком, затянутым решеткой. Не слезая с коня, постучал в ворота, и тут же услышал голос привратника: - Мир тебе, путник!

- И тебе, - буркнул я и наклонился к маленькому окошечку.

В нем был видны глаза, мясистый нос и блестящая от пота лысина.

- Какое дело привело вас к воротам нашей обители, добрые люди?!

- У меня письмо к аббату. Открывай ворота!

Привратник, несомненно, уже рассмотрел нас во всех подробностях и поэтому насторожился. Это было естественной реакцией человека в этом веке, при виде людей с оружием.

- Вы не могли бы передать письмо мне, добрый сэр, с тем, чтобы я мог передать его господину аббату?!

- Нет! Я должен лично вручить письмо ему в руки!

- В таком случае я открою калитку, и вы пройдете во двор один, ваша милость! А ваши люди пусть пока подождут снаружи!

- Хорошо!

Оказавшись во дворе, я стал оглядываться по сторонам, в ожидании пока посланный привратником к аббату послушник, сообщит ему о моем прибытии.

Первый раз в жизни я находился в монастыре, и мне все было интересно. Если помещения замка я мог представить из книг и картинок, то средневековый монастырь был для меня полной загадкой. Первое на что я обратил внимание, это был большой каменный дом в два этажа, расположенный рядом с собором. Широкие окна с витражными стеклами, как и входные двери, покрытые искусной резьбой, сразу привлекали взгляд. Собор и дом окружали деревянные постройки, теснившиеся вдоль стены, окружающей монастырь. В отличие от замка Джона Фовершэма, хозяйственные пристройки монастыря выглядели намного более ухожено и добротно, что говорило о хорошем ведении хозяйства. Среди построек мое внимание своим несколько необычным видом привлек длинный барак. Часом позже, я узнал, что это так называемый странноприемный дом, который делился на три части и имел три отдельных входа. В центральной его части была своего рода гостиница, где находили кров и еду путники и пилигримы. Другая дверь с торца здания, ближе к храму, вела в более богатые и более удобные помещения, предназначенные для знатных гостей аббатства. Последняя дверь, с противоположной стороны здания, вел в лазарет. Все три части дома были разделены глухими стенами. Были и другие постройки, назначение которых узнал позже, когда меня знакомили с аббатством. Тогда же я узнал, что у обители есть своя хлебопекарня, свиноферма, пасека и рыбный пруд.

Неожиданно раздался громкий скрип. Повернувшись на звук, увидел монаха, который крутил ворот, набирая воду из колодца. Тот был одет в плотную рясу коричневого цвета с капюшоном. Его талия перепоясана веревкой с завязанными на ней узлами, а на ногах были деревянные сандалии. Он бросил на меня быстрый любопытный взгляд, а затем продолжил заниматься своей работой. Другой монах, запрягавший лошадь в телегу и вовсе не обратил на меня ни малейшего внимания. Неожиданно в звуковой гамме монастыря появился новый звук. Рубили дрова. От всей этой картины тянуло атмосферой благополучия и спокойствия, нечто похожее я испытал, глядя на монастырь с холма. Не успел я это осознать, как ко мне подошел молоденький послушник.

- Мир тебе, господин. Прошу вас следовать за мной.

Кабинет аббата располагался на втором этаже. Это была большая комната, стены которой были скрыты деревянными панелями и плотной драпировочной тканью, похожей на плюш. Обстановку составлял массивный, богато инкрустированный стол, бюро с письменными принадлежностями и 'дрессуар' с набором золотой и серебряной посуды. Пол был устлан пушистыми коврами. Обстановка говорила о солидности и основательности хозяина кабинета. Аббат дал мне возможность осмотреться и только потом заговорил: - Что тебя привело ко мне, сын мой?

Я протянул ему, свернутое в трубку, письмо: - Прочтите. Так нам потом будет проще разговаривать.

Бросив на меня внимательный взгляд, он вскрыл письмо, а затем углубился в его содержимое, предоставив мне возможность рассмотреть личность хозяина кабинета. Худощавое, резко очерченное лицо. Взгляд можно было назвать открытым и доброжелательным, если бы в самой его глубине не таилось настороженности. Я это отметил, после чего продолжил его рассматривать. Выпуклая грудь атлета, которая просматривалась даже под мантией аббата, широкие плечи и сильные запястья рук подтверждали слова Джона Фовершэма, что этот человек некогда был отличным бойцом. После того как аббат закончил читать письмо, он еще раз быстро, но в тоже время внимательно пробежался по нему и только потом поднял на меня глаза. Взгляд до этого открытый и благодушный, неожиданно сменился цепким и острым, наподобие кинжала, готового вонзиться в тебя, как только найдет брешь в защите.

- Тут написано, что ты потерял память, Томас?! Так? В чем именно это выражается?!

Его резкий тон, а особенно цепкий и жесткий взгляд в один миг перенес меня из средних веков в двадцать первый век, в кабинет следователя. Пару раз в той жизни мне довелось беседовать с ними. Окаменевшее лицо, цепкий пристальный взгляд, резкий и угрожающий тон. Не ожидавший подобных изменений, я сначала растерялся, не понимая, чем это вызвано, но почти сразу вернул себе самообладание, ответив аббату вызывающе - холодным взглядом.

- Это выражается, господин аббат, в том, что я ничего не помню из своей прошлой жизни, - мой тон был, также как и взгляд, холоден и высокомерен.

- Слышал о таких случаях, но никогда не видел подобных людей. Вы потеряли все свои навыки?! Ничего и никого не узнаете?!

Я никак не мог понять, что происходит, так как наш разговор, чем дальше, тем больше походил на допрос. Он подозревал меня! Но в чем?!

- Точно так, как только вы сейчас изволили выразиться, господин аббат, - моя холодность теперь сквозила в каждом слове.

- Письмо подтверждает ваши слова, Томас Фовершэм. К тому же я узнаю руку отца Бенедикта. Как он?

- Плохо с сердцем, а так держится.

- Вы как-то странно строите фразы, Томас. Впрочем, это неудивительно, если исходить из того, что вы полгода не говорили, а только рычали, словно дикий зверь. Еще он пишет, что Господь Бог сподобил вам дать новую душу. Как вам с новой душой в нашем мире?

Сейчас в его голосе чувствовался легкий сарказм.

- Знаете, есть такое выражение: 'с кем поведешься - от того и наберешься'. Так что все будет зависеть от того, с кем придется общаться.

- Хм! Интересное выражение! Никогда не слышал, - теперь его лицо приняло задумчивое и вместе с тем отсутствующее выражение, словно именно сейчас он что-то усиленно обдумывал. - Знаете, Томас.... Впрочем, у нас еще будет время поговорить. Мне также доложили, что вы приехали не один. Кто с вами?

- Мой телохранитель. Джеффри. И еще один солдат. Хью.

- Джеффри я знал еще молодым парнем. Думаю, узнаю и сейчас.

Он позвонил в большой серебряный колокольчик. Дверь отворилась, и на пороге показался молодой послушник. В этот момент мне показалось, что за его спиной что-то мелькнуло. То ли смазанный силуэт, то ли тень. Правда, в следующую секунду я уже считал, что мне это просто почудилось.

- Приведи ко мне Джефрри, телохранителя этого господина! А другой солдат, пусть пока подождет за воротами. Ступай!

После взаимных узнаваний разговор как-то незаметно переключился на тему войны с перечислением имен врагов и друзей, дат, мест сражений. Первые пять минут я прислушивался к беседе, а затем откровенно заскучал. Спустя минут пятнадцать, аббат, наконец, вспомнил о своих обязанностях хозяина и взялся за свой колокольчик, а еще через полчаса отец - госпиталий, в чьи обязанности входило устройство гостей аббатства, расселил нас. Мне предоставили две комнаты из ряда покоев, предназначенных для именитых гостей аббатства, а Хью и Джеффри поселили в большой комнате, предназначенной для паломников и путников из простолюдинов. Только я закончил осматривать свои покои, как мне принесли обед, причем настолько скромный, что я возмущенно подумал: - Мало того, что аббат с загибами, так еще и кормят, словно милостыню подают. Да через неделю с такой едой у меня живот к позвоночнику прилипнет!'.

Это недовольство вызвала миска каши с парой сухарей и стаканом слабого, разведенного водой, вина. Пока ел, попробовал понять странное поведение аббата, но потом все же пришел к выводу: - Ты же его совсем не знаешь! Может он такой по жизни. Нервный и подозрительный'.

После знакомства с хозяйством монастыря, мне дали отдохнуть пару часов. Только я успел положить голову на подушку, как мгновенно заснул. Сначала раздался гулкий удар колокола, разбудивший меня, я еще собирался понежиться в кровати, но и тут мне не дали отлежаться - раздался стук в дверь. Чертыхнувшись, я встал с кровати и открыл дверь. Это оказался юноша - послушник, которому было поручено отвести меня в храм на молитву. Отстояв около часа на коленях, я, с несказанным облегчением, был отпущен. Погулял по двору, пообщался с монахами, после чего наступило время ужина. Его отличие от обеда заключалось в том, что на этот раз каша была приправлена медом, а вместо сухарей лежал большой ломоть хлеба. Хлеб оказался единственно вкусной вещью, из того, что я съел сегодня за день. Пышный, ноздреватый, мягкий. После такого несытного ужина аппетит у меня разыгрался еще больше, но мысли о еде перебил пришедший за мной монах, который отвел меня в скрипторий - монастырскую библиотеку. После часового рассказа об истории создания монастыря и святынях, хранившихся в его стенах, я снова был отправлен на молитву. С каждым часом мое пребывание в аббатстве нравилось мне все меньше и меньше. Вышел во двор и не поверил своим глазам. Еще только начало вечереть, а монахи уже гуськом тянулись в спальное помещение.

'Блин! Словно курицы спать ложатся! Впрочем,... монах же мне сказал, что у них первая утренняя молитва в четыре утра! Офигеть можно! Хорошо хоть здесь без меня обойдутся! Зато на утренней мессе, в полвосьмого, я должен быть в церкви! И так каждый день! Да здесь хуже, чем в армии!'.

Я недовольно покрутил головой. Некоторое время бродил по двору, ловя на себе время от времени недовольные взгляды привратника. Остановился в раздумье: чем бы заняться? Над головой висели звезды. Ветерок принес из-за каменной монастырской стены пряный аромат лугов и леса. Спать не хотелось - днем выспался, зато хотелось есть.

'Может наведаться на кухню? Хлеба взять или... - не успел додумать эту мысль, как от здания отделилась темная фигура и направилась ко мне. Я заметил ее в темноте, когда та прошла под одним из двух факелов, торчащих над аркой входной двери жилого строения аббатства. Рука, самопроизвольно потянувшаяся к кинжалу, висящему у пояса, тут же опустилась, когда я узнал молодого послушника, очевидно, бывшего вроде слуги при аббате.

- Господин аббат, просит вас зайти к нему.

- Сейчас?!

- Да, господин. Если вы, конечно, ничем не заняты. Он сейчас находиться в своем кабинете.

'Чего ему еще надо? Вроде же все обговорили. И по деньгам для нашего содержания вроде сошлись. Может быть, о моем отце поговорить хочет? Воспоминания и тому подобное. А толку говорить! Ведь он знает о моей потере памяти! Хотя,... может быть, он решил мне еще один допрос устроить?!'.

В памяти тут же всплыло странное поведение аббата при нашей встрече. Есть какая-то связь или он просто хочет поговорить с новым человеком? В любом случае, надо было идти, хотя бы для того, чтобы поддержать хорошие с ним отношения. Ведь насколько я уяснил из предыдущего с ним разговора: на спасение моей новой души от происков дьявола и возвращение памяти уйдет не менее месяца. К тому же других вариантов скоротать вечер у меня просто не было.

Войдя, я не сразу увидел хозяина кабинета, так как на этот раз, он сидел не за столом, а в массивном кресле у камина, где ворошил уголья кочергой. Напротив него стояло пустое кресло.

- Добрый вечер, Томас, - сказал аббат, не поворачивая ко мне головы. - Проходи. Восстановил силы после долгой дороги?

Я ответил не сразу, так как сначала мне надо было проглотить слюну, в одно мгновение скопившуюся во рту. Дело в том, что на каминной полке стоял кувшин, а рядом с ним было блюдо, на котором лежало несколько кусков копченого мяса и ломтей того самого вкусного хлеба.

- Э - э... Добрый вечер, господин аббат! Да. Со мной все в порядке.

- Рад за тебя, но не буду испытывать твое терпение. Бери и ешь! Но перед тем как вонзишь зубы в мясо, будь так добр, налей мне стакан вина.

Минут десять в кабинете стояла тишина, пока я ел. Все это время аббат делил свое внимание между камином и мною, глядя, как я уписываю за обе щеки мясо и хлеб. Наконец, почувствовав приятную сытость, я налил себе стакан вина и сел в кресло напротив хозяина кабинета. Некоторое время мы молчали, пока, наконец, аббат не прервал затянувшееся молчание.

Уже через пару дней, я не находил ничего странного ни в самом аббате, ни в наших с ним вечерних беседах. Тот оказался умным, образованным, не лишенным юмора, человеком, знавшим много интересного и поучительного для меня. Темы для разговора он находил самые разные. История, политика, религия, войны, жизнь простого народа - все это давало мне отправные точки для собственных размышлений. От него я узнал об истоках политического и военного противостоянии Англии и Франции, о нравах королевских дворов Европы, так и о жизни самих придворных. Немало узнал о правилах рыцарских турниров, о геральдике, рыцарстве как классе со своими особенностями и привилегиями. Тактика и стратегия, осада и оборона, военные хитрости и засады. В военном деле он тоже оказался докой, а вот с жизнью простого народа был знаком довольно приблизительно: сказывалась дворянская кровь, но даже из его отрывочных знаний я почерпнул немало любопытного для себя. Многие факты из его рассказов мне казались смешными или интересными, а другие же выглядели дикими и страшными. Взять, хотя бы, обычное городское кладбище. Мало того, что оно располагалось, чуть ли не в центре каждого города, к тому играло двоякую роль: как место успокоения усопших, так место свиданий и развлечений, а еще для деловых встреч. Проститутки бродили здесь в поисках богатых клиентов, а влюбленные целовались и объяснялись в любви. Никого при этом не смущал смрадный запах, исходящий из открытых братских могил, которые не зарывали потому, что было невыгодно, так как трупы привозили сюда почти без перерыва. Места не хватало и поэтому приходилось отрывать уже старые захоронения, сваливая груды костей в кучу.

Немало я так же узнал о жизни монахов. Об их распорядке дня, жизни и труде. Впрочем, не столько в теории, сколько на практике. Узнал, что у монахов в монастырях и аббатствах проходят по утрам, своего рода 'производственные', совещания в помещении, под названием 'зал капитула'. Здесь заслушивались отчеты не только монахов, возглавляющих основные направления жизнедеятельности монастыря, но и самого аббата, а при необходимости проводились разбирательства и суды над провинившимися членами обители. Именно тогда я узнал о другом понятии слова 'дисциплина'. Здесь речь уже шла о кнуте из веревок, к битью которым приговаривали монаха, виновного в нарушении устава аббатства или монастыря. В самом начале эта самая 'дисциплина', использовалась добровольно для умерщвления плоти, а уже потом превратилось в средство наказания.

Но больше всего меня поразило в аббате не разносторонние знания о различных гранях жизни, а его отношение к церкви, как священнослужителя. Он с явным предубеждением отзывался о некоторых обычаях и ритуалах католической церкви, считая их сложными и непонятными для простого человека. Особенно сильное на меня впечатление произвело своеобразное почитание церковью телесных останков святых. В качестве примера он привел случай с Фомой Аквинским. Монахи монастыря Фоссануовы, где умер Фома Аквинский, из страха, что от них может ускользнуть бесценная реликвия, обезглавили, выварили и препарировали тело своего покойного учителя, дабы ни один кусочек святой плоти не ушел на сторону. Впрочем, короли, властители народов, недалеко ушли от простых монахов. Как-то по случаю торжественного празднества французский король Карл VI раздал ребра своего предка, святого Людовика высокопоставленным гостям и двум своим дядям, герцогу Беррийскому и Бургундскому. Несколько прелатов получили от него в дар ногу. После окончания пира те, прилюдно, принялись делить конечность почитаемого святого.

Я верил и не верил в подобные истории. Иной раз после услышанного мне казалось, что я попал на другую планету, таким необычными и противоестественными выглядели поступки людей в его рассказах.

Курс моего лечения посредством веры, назначенный аббатом, заключался не только в чтении молитв по утрам, днем и вечером. Помимо этого, в течение часа, я должен был слушать чтение отрывков из книги 'Житие святых'. Их читал мне брат Варфоломей, являвшийся помощником библиотекаря. Еще один час моего времени отводился на заучивание молитв и псалмов. На все это у меня уходило около пяти часов, после чего оставалось уйма времени. Несколько дней спустя я переговорил с аббатом и получил от него разрешение покидать территорию монастыря. С этого момента я теперь каждый день, уходя за стены монастыря, по три, а то и четыре часа тренировался с оружием. Моими партнерами в схватках были попеременно, то Джеффри, то Хью. Неожиданно одну из наших тренировок посетил аббат, да не один, а в сопровождении приора. Эта должность занимала второе место после аббата в иерархии монастыря. Плечистый, с широкой выпуклой грудью, с суровым лицом, тот в большей степени походил на воина, чем на монаха.

Неожиданность визита заставила нас с Джеффри на некоторое время застыть в изумлении, но аббат не стал нас томить в неведении: - Мы с Конрадом, бывшие рыцари, сын мой, вот и не выдержали. Если ты не против, мы бы понаблюдали за вашей схваткой.

- Какие могут быть возражения господин аббат!

Потом они приходили еще два раза. Причем были непросто безучастными свидетелями, а даже в некотором роде проявили активность. Конрад показал мне несколько фехтовальных приемов, а аббат дал с десяток неплохих советов по владению мечом.

За эти три недели я только пару раз вспомнил о своей прошлой жизни, да и то мельком. Слишком уж бурным, ярким и будоражащим кровь оказалось мое пребывание в чужом времени. То, чем я сейчас жил, мои приключения, чувства и интересы, как-то незаметно вытеснили все то, что было для меня некогда близким и дорогим. В этой жизни было много неудобств, боли и страха, но зато здесь можно было чувствовать себя человеком, который имеет возможность не только мечтать, но и претворять свои мечты в жизнь, пусть даже в их примитивном обличие.

Все это время я довольно тесно общался с аббатом, и он мне нравился с каждым днем все больше и больше. Умный и смелый человек, причем не только в суждениях, но и поступках. Эта подтвердила история одного из монахов, который рассказал мне о бандитском налете на аббатство около пяти лет тому назад. По его словам аббат сразил мечом двоих бандитов, а остальных обратил в бегство. Может, это обстояло и не совсем так, но рассказ еще раз подтвердил слова барона Фовершэма об аббате, как о хорошем бойце. Вот я и подумал, что может это тот самый человек, который поможет распутать историю с этим проклятым деревянным тубусом, так неосторожно подобранным мною в том темном переулке. Уже несколько раз я хотел его вскрыть, но в самый последний момент откладывал. Мне почему-то казалось, что если тубус будет вскрыт, то я лишусь последнего шанса отойти в сторону от этой, дурно пахнущей, истории.

Мои сомнения и тревоги, наконец, меня достали, и на исходе третьей недели, идя на обычную вечернюю беседу с аббатом, я взял тубус с собой. Исходил из принципа: будь, что будет. Реакция аббата, после того как он выслушал мой короткий рассказ, оказалась схожей с той, когда я впервые появился в монастырь. Настороженность и подозрительность в квадрате. Правда, после своеобразной беседы - допроса, аббата вроде отпустило, после чего он в течение десяти минут напряженно о чем-то размышлял. Затем, хлопнув рукой по подлокотнику кресла, сказал: - Томас, я наблюдал за тобой все это время и ты мне показался умным, храбрым и предприимчивым человеком, который не будет сидеть в ожидании, пока ему принесут блага мирские, а возьмет их сам! Или я не прав?!

'Будь я проклят, если это не предложение! Только что мне предлагают?!'.

- Да, господин аббат. Сидеть и ждать у моря погоды - не в моих правилах.

- Хм! Интересное выражение! И верное. Это говорит, что у тебя острый ум. Это так же подтверждается твоими действиями по сокрытию следов в переулке и на дороге, а значит, ты искусен не только как воин, но и можешь логически мыслить, что нередко дает преимущество над врагом, а иногда и победу, не обращаясь к воинской силе. Это дарит надежду, что ты.... Впрочем.... Ты пока иди, Томас, а мне нужно подумать.

На следующий вечер я был готов к доверительной беседе, но она так и не состоялась. Затем прошла неделя, потом другая, и я уже стал думать, что не так понял слова аббата. Вложил в них то, во что хотел верить. Наступил очередной вечер. Я сидел и слушал рассказ аббата об Италии, где как оказалось, аббат был несколько раз и получил там немало впечатлений.

- Томас, а ты не хотел бы посетить эту чудесную страну?

- Гм! Почему бы нет. Об итальянках я уже слышал....

- Наверно от этого пахабника Джеффри?! Представляю! Знаешь, что я тебе скажу, Томас. Женщины - услада нашей жизни, но никак ни ее цель! Сын мой, я не просто так завел разговор о путешествиях. Все это время я пытался понять, что можно вернуть твою память, и в поисках решения перелистал кое-какие книги, пока не наткнулся в одной из книг древнего автора на некие строки, указывающие на то, как можно помочь твоему состоянию. Там говориться, что провалы в памяти можно восстановить, если человек вернется в те места, где потерял свои воспоминания. Пройдется по тем местам....

- Господин аббат, вы действительно полагаете, что если я вернусь во Францию и увижу те места, где мне проломили голову, память восстановиться?

Он, очевидно, уловил сарказм в моих словах, поэтому его ответ прозвучал довольно уклончиво: - Я не говорю, что это панацея от твоей болезни, но почему бы не попробовать? Что не смогли сделать молитвы, то возможно - вылечит время и молодость!

Эти его слова вполне можно было отнести к ереси, но я не стал заострять на этом внимание, так как чувствовал, что именно произойдет завершение разговора, начатого аббатом две недели тому назад. Это так же можно было видеть по напрягшемуся лицу аббата.

- В принципе, я все равно собирался путешествовать, господин аббат, так почему мне не съездить во Францию? Может быть, действительно в словах автора имеется смысл и память, хотя бы частично, вернется ко мне.

Я не верил тому, что говорил ни слова, но при этом старался говорить как можно убедительнее.

- По крайней мере, хуже тебе не будет, сын мой. В таком случае, Томас, у меня будет к тебе поручение. Мне надо передать письмо одному человеку во Франции. Ты как?

- Раз надо, значит надо.

- Чтобы этот визит не стал нагрузкой для твоего кармана, я возмещу тебе часть путевых расходов. И еще. Думаю, тебе приятно будет услышать, что наш приор Конрад лестно отзывается о твоем умении владеть мечом и секирой, а он некогда был большим мастером в этом деле, да к тому же скуп на похвалы.

- Такая оценка дорогого стоит.

- Теперь я хотел бы рассказать тебе....

Выйдя во двор, я некоторое время постоял в темноте, перебирая в голове услышанное от аббата, что уже вошло у меня в привычку за этот месяц.

'Да, это предложение. Но что оно мне сулит? Не лезу ли я туда, куда лезть не надо? Блин! И ведь ни у кого совета не спросишь. А может спросить у аббата напрямую?! Гм!'.

Медленно дошел до странноприемного дома, остановился у двери. Спать после такого разговора не хотелось, а просто лежать в жаркой духоте и слушать шуршание мышей, так и вообще не было никакого желания. Откуда-то из темноты донесся легкий шелест листвы. Неожиданно в памяти всплыла панорама ночного города. Неон вывесок, габаритные огни машин.... От избытка нахлынувших чувств я даже затряс головой.

'К черту! Не мое уже это! Забыть! Выбросить из головы!'.


ГЛАВА 7

ЖОНГЛЕРЫ


Аббат смотрел из окна своего кабинета как из ворот аббатства выезжал Томас Фовершэм со своими людьми. Широко развернутые плечи, лихо заломленный берет со страусиным пером, лицо решительного, сильного человека и... взгляд. Аббата нередко поражало выражение его глаз; в них он нередко ловил, то ли насмешку, то ли чувство превосходства, а может даже... и снисхождение. В подобные моменты ему казалось, что на него изнутри эсквайра смотрит совсем другой человек.

Сам Роберт Метерлинк никогда не чуждался знаний, к тому же сочетание тонкого ума, проницательности и развитой интуиции делали его весьма неординарным человеком, но даже он не смог понять, откуда у этого молодого человека знания, которые, скорее всего, могли принадлежать убеленному сединами старцу, всю жизнь просидевшему за книгами. География, медицина.... Чтобы проверить мельком высказанные Томасом мысли, аббату пришлось пару раз усердно порыться в библиотеке. В одном случае он нашел подтверждение, а в другом... ничего не нашел. И это было особенно странным, так как он чувствовал, что высказанная мысль очень похожа на правду. Откуда подобные мысли могут появиться в голове человека, потерявшего память? Загадка. Тут же на память пришла их недавняя беседа о сущности человеческой души и причинах, толкающих людей на те, или иные, поступки. Аббат выразил свою точку зрения, сославшись на авторитеты блаженного Августина и Фомы Аквинского. Их слова звучали непререкаемо для людей этого времени: 'все, зримо свершающееся в этом мире, может быть учиняемо бесами'. И тут он услышал вопрос:

- Это как понять: что бы ты ни сделал - все это может быть происками дьявола?

- Да. Можно и так сказать.

- А зачем пугать людей?

- Чем больше люди бояться - тем меньше грешат!

- А ведь на это дело можно посмотреть с другой стороны, господин аббат. Вдруг это не происки нечистой силы, а Божье провидение. Ведь кто кроме Господа нашего вправе судить - от него деяние или от Дьявола?

Аббат, было, дернулся с отповедью, что негоже глумиться над изречениями святых людей, чьи заветы веками правили умами людей, но только открыл рот, как до него дошла суть ответа.

'Извратил изречение.... И в то же время как ловко подал его в новом виде. Ведь действительно можно и так сказать. Гм! Господи, прости грешные мысли, но ведь мы не ересь измышляем, а ищем истину. А вообще... странный ум у юноши. Словно мы вместе смотрим на одну и ту же вещь, а видит он ее по-другому. И вот опять этот взгляд....'.

Подобные высказывания отдавали ересью, но аббат хоть и занимал довольно высокое место в церковной иерархии, являлся апологетом новой веры и поэтому смотрел на мир более глубоко, чем позволяли церковные каноны. Наверно поэтому, Томас для него был не порождением дьявола, а человеком - загадкой. Слова Томаса к тому же были подтверждены новым письмом отца Бенедикта, которое привез гонец, посланный две недели тому назад аббатом в замок Фовершэмов. Ранение в голову, потеря человеческого облика, а затем... странное выздоровление. Впрочем, чудовищный шрам в области виска левой части головы молодого человека говорил сам за себя. Аббат перелистал все медицинские труды, которые хранились в библиотеке аббатства, где он пытался отыскать нечто похожее на этот случай, но ничего подобного так и не нашел. К тому же поведение и рассуждения молодого человека говорили о его нормальном уме, но при этом прямо заявляли о стертой памяти. Аббат, изучавший поведение Томаса на протяжении месяца, мог сказать совершенно точно, что этот парень действительно потерял память. К тому же тот не знал самых элементарных вещей и не мог ответить на самые простые вопросы и в тоже время делал такие логические умозаключения, что Метерлинк не мог не поражаться глубине его мысли. Можно было, конечно, предположить, что это искусный шпион, подосланный их врагами, но самая элементарная логика говорила, если бы аббата нашли и определили его как одного из высших иерархов в обществе Хранителей, то вместо того, чтобы засылать человека с такой сложной и запутанной историей, его бы просто похитили. Ведь до сих пор действия их врагов не отличались большой глубиной ума. Они действовали прямо, грубо и напористо, как таран при штурме ворот крепости.

К тому же молчала интуиция аббата, которой он привык доверять, как хорошей ищейке, способной учуять замаскированного врага на расстоянии. Не было в нем фальши, изобличающей двойственность человека, Метерлинк знал это точно, но при этом эсквайр являл собой непонятную загадку. Только это беспокоило его, но при этом, видя возможности и таланты юноши, аббат решил, что такого человека нельзя упускать, направив его храбрость и ум на служение их обществу. Именно поэтому Ричард Метерлинк, стоявший на предпоследней ступени в иерархии тайного общества Хранителей, созданной более семидесяти лет тому назад на основе ордена тамплиеров, решил отправить Томаса во Францию, в замок Ла-Бонапьер, их базу в Южной Франции. Именно там начинали свой путь новички.

'Не совершаю ли я ошибку, отправляя его.... Может, надо было еще некоторое время понаблюдать за ним?'.

Сомнения не оставляли аббата, хотя в тоже время он понимал, что сделал все что мог. Еще он также понимал, что его сомнения были чисто профессиональными - своего рода привычка не доверять никому, выработанная за два с половиной десятка лет двойной жизни. Воротный засов, с тяжелым стуком, ставший на свое место, неожиданно прервал ход его мыслей. Аббат отошел от окна и сел в кресло. Он все еще был во власти мыслей, правда, направление их изменилось.

'Я был не намного старше Томаса, когда стал на этот путь.... Что именно меня тогда подвигло.... Хм. Сейчас, даже так и не скажу. Но принял веру сразу и теперь сам отправляю этим путем других.... Защитник веры. Общество Хранителей. Созданное семьдесят пять лет тому назад, оно получило название 'общество хранителей истинной веры'. Сейчас немногие из вновь обращенных знают историю его создания. Впрочем, это так же относиться к ряду тайн нашего общества. Докажут свою пользу - получат часть истины. И это правильно. Незачем бередить неокрепшие умы идеями, для которых они не созрели. Может, они их вообще не воспримут. Были и такие случаи. Именно поэтому история создания общества Хранителей будет еще долгое время являться тайной для большинства членов, наравне с другими важными секретами. Только члены Совета посвящены...'.

Родившись в недрах ордена тамплиеров, общество Хранителей, сумело пережить своего создателя и продолжило свое существование. После того как закончился процесс по делу ордена во Франции, был сожжен заживо последний Великий магистр Жак де Моле, а на тамплиеров других стран начались гонения, Хранители попытались затаиться, но это им не удалось. Их тайна все же просочилась из темных подвалов и застенков, где пытали и допрашивали тамплиеров, среди которых оказались и члены общества Хранителей. Немногое удалось узнать палачам об обществе, но и этого хватило, чтобы стать на след.

Именно они, отцы - инквизиторы, узнали часть тайны, во время судебного процесса по делу ордена тамплиеров, начало которому положило обвинение ордена французским королем Филиппом и папой Климентом в богохульстве и отречении от Христа, поклонении дьяволу и распутной жизни.

'Уже давно умерли король и Ногарэ, а их потомки, как псы, взявшие след, до сих пор, пытаются добраться до нас. Все им покоя не дают сокровища тамплиеров! Давно о них не было слышно, и вот теперь Томас принес весть. Дурную весть, говорящую о возможном предательстве в наших рядах, иначе я не могу понять, как они смогли выйти на виконта де Гора. А документ! Это просто чудо, что не попал в руки нашим врагам! Не иначе, как Господь на стороне своих рыцарей! Его десница указала путь Томасу в этот переулок, а затем привела ко мне! Хвала тебе, Господи! Ты тем самым показал, что не только следишь за каждым нашим шагом, но и по мере возможности оберегаешь нас! Мы не подведем тебя! Нанесем им такой удар, от которого они уже никогда не оправятся! На ближайшем совете надо решить этот вопрос! Не откладывая! Гм! Подожди-ка.... Кажется,... я забыл о возможном предателе. Взять хотя бы документ, хранящийся у виконта. Он ведь давно отошел от всех дел, как могли на него выйти, если не знали.... Гм! А если это просто случайность... и я слишком строг в своих подозрениях? Ведь это могло быть просто неосторожно сказанное слово, приведшее к подобным последствиям. Но документ! Они знали, что искать! И все равно не хочется верить, хотя поводы так думать, есть и без этого случая. Причем не среди рядовых членов общества, а среди нас, стоящих на самом верху, среди нас, людей, облеченных доверием и властью. Взять, хотя бы, смуту и разлад среди нас самих, в Высшем Совете. Вместо простого образа жизни замки некоторых братьев прямо ломятся от роскоши и богатства, а сами они все больше походят на сластолюбивых и эгоистичных властителей и их вассалов - властолюбивых герцогов и жадных баронов. Брат Фангор объяснил мне свою роскошную жизнь завесой, за которой он скрывает свою истинную деятельность. Так ли это? А брат Бако? Чуть ли не еженедельно меняет любовниц. Как мне недавно донесли: у него сейчас в любовницах две пятнадцатилетние сестры - близняшки. А ведь это именно тот человек, который в числе других братьев принимал меня в члены Совета! Господи! Укажи мне верный путь, ибо я на распутье! Ведь мы давно поняли, что власть подобно дурману - вызывает зависимость и медленно убивает в душе каждого, что есть в ней хорошего - и поэтому поднимали на высшие ступени только достойных, испытанных и проверенных временем людей, и вот теперь.... Если уже такие люди.... Или мы что-то упустили? Истинная вера и моральные ценности стали подменяться ценностями материальными, а душами людей все больше стал овладевать эгоизм и жадность. Это так... или я, приближаясь к старости, перестал... понимать? Укажи мне путь, Господи! Направь ум и деяния мои на благо твое!'.


Здесь, в средневековье, я как-то сразу потерял привычный счет времени. Если раньше понедельник ознаменовал собой начало трудовой недели, то конец недели - два выходных. Вторник и пятница - тренировки. Новый год, день рождения.... Все эти дни и даты были для меня своеобразным ритмом жизни, которые перестали играть свою роль. Здесь же все было по-другому. Время я теперь считал по ударам колокола в расположенном поблизости монастыре, который звонил почти каждые три часа к службе. Полунощница - в полночь; хвалитны - в три часа ночи; час первый - в шесть часов утра; час третий - в девять часов; час шестой - в полдень, час девятый - в пятнадцать часов; вечерня - в восемнадцать часов и повечерие - в двадцать один час. Впрочем, эти часы далеко не всегда и везде были одинаковы; меняясь в зависимости от климата, времени года и усердия звонаря. Также к этому делу подходили летописцы и писатели: они так же не придерживались точных дат и хронологий, ограничиваясь общими формулировками: 'во времена правления короля Генриха' или '...в день Пятидесятницы'. Как я успел заметить, жизнь простого человека обычно напрямую связывалась с большими праздниками, такими как Рождество, Пасха, Вознесение, Пятидесятница, День всех святых и ярмарками, которые всегда были приурочены ко дню какого-нибудь высокопоставленного святого.

В этом я смог убедиться сам, когда к вечеру второго дня, дорога, ведшая нас по большей части через лес, неожиданно вывела нас на открытое пространство, через которое текла полноводная человеческая река, состоявшая из людей, всадников, возов и телег. Я даже как-то сразу и не сообразил, что мы выехали к большому торговому тракту.

'И куда это они такой толпой? Переселение народов?'.

Но спрашивать мне не пришлось.

- Видно в близлежащем городе завтра состоится ярмарка, - прокомментировал происходящее Джеффри.

Народ, шедший по дороге, в свою очередь обратил на нас внимание, что сразу сказалось по резкому оживлению в толпе и тыканью пальцами в нашу сторону. Я уже не удивлялся нескромному любопытству, да и сам сейчас не сильно отличался от них, с немалым интересом разглядывая людей.

Большей частью по дороге шли крестьяне и ремесленники, нагруженные плодами своего ремесла. Среди них ехали телеги и отдельные возы, нагруженные товаром. Две вереницы возов ехали в сопровождении охраны. Подъехав ближе, я рассмотрел поистине убогое вооружение охранников. Кожаные куртки, для жесткости, вываренные в кипятке, а в руках дубины и копья. Только у пары охранников на поясе висели мечи. Насколько я мог уже судить, это были вояки из ополчения какого-то города, представлявшие самую непрофессиональную и дешевую охрану, услугами которой пользовались на коротких и относительно безопасных торговых путях. Несколько таких охранников, сбившись в группу на обочине, с воинственным видом стали ожидать нашего приближения, но когда поняли, что не произвели должного впечатления на трех хорошо вооруженных воинов, тут же потеряли свой боевой вид и вернулись к телегам, сопровождаемые презрительно - насмешливым взглядом Джеффри. Я изредка стал замечать за собой, что мои оценки людей и их поведение стали приближаться к рассуждениям дворянина, сына своего времени. Вот и теперь видя их торопливое отступление, я мысленно обозвал их ничтожными трусами, как, наверно, сделал бы Томас Фовершэм, будучи в здравом уме. Мое подражание поведению сына барона находило место не только в мыслях, но в действиях: выезжая на тракт, я не торопил коня, но больше и не осторожничал, направляя коня вперед, тем самым, заставляя людей подаваться в стороны. Со стороны слышалось недовольное ворчание, бросались злые взгляды, но при этом живо расступались, давая путь... наемникам. Поразмыслив перед отъездом из аббатства, я решил сменить свое обличие, став на время солдатом - наемником. Во-первых, своеобразная маскировка. Не так в глаза бросаться буду, а во-вторых - это было нетрудно сделать. Сказано - сделано! Рыцарское копье с флажком - гербом я оставил на хранение в монастыре, а щит зачехлил. Благодаря такой нехитрой маскировке сейчас мы, втроем, выглядели как профессиональные солдаты - наемники, которых нужно бояться, но уважать не обязательно. Обрывки разговоров подтвердили слова Джеффри - все они шли в город Мидлтон, на ярмарку, которая начнется завтра, с раннего утра.

Оттеснив лошадьми в сторону группу паломников, с серыми от пыли лицами и котомками через плечо, мы тем самым заставили податься к обочине несколько чумазых ремесленников, которым это весьма не понравилось и вслед нам полетело сочное ругательство. Джеффри резко обернулся в их сторону, при этом его рука как бы невзначай упала на эфес меча. В следующую секунду вокруг нас, в радиусе пятнадцати ярдов, наступила тишина. Мой телохранитель, не сводивший взгляда с резко замедливших шаг ремесленников, вдруг громко хлопнул несколько раз ладонью по эфесу. Дескать, не желаете, господа ремесленники, попробовать на себе добрый меч? Те же в ответ на подобное предложение почти разом опустили глаза в землю и еще больше замедлили шаг. Джеффри выпрямился в седле, затем чуть повернул ко мне лицо и вдруг весело подмигнул. Типа, знай наших! Усмехнувшись в ответ, я повернулся в другую сторону и проследил взгляд Хью, который в этот момент жадным взглядом ощупывал полногрудую крестьянку, шедшую в десятке ярдов от нас, с соломенным коробом за плечами. Не найдя для себя в ее пышных телесах ничего привлекательного, я принялся изучать идущий и едущий по дороге народ.

Легко обогнали мужчину, впрягшегося, вместе с сыном или учеником, в тележку, полную горшков, тарелок и плошек, затем шедшего вразвалку кузнеца с широкими плечами и грязным лицом, на плече у которого лежала длинная палка, с которой свисали на веревках ножи и лезвия кос. Еще с десяток ножей висело у него на поясе. Впереди него шла целая семья: муж, жена и взрослая дочь. У каждого из них за спиной были приторочены объемистые тюки, явно с чем-то мягким. Несколько минут я уделил фигурке и личику, довольно миловидной девушки, пока вдруг не услышал громкую песню, грянувшую впереди нас. Это была довольно фривольная песенка о женщине, которая 'как только муж за порог, тут же милого зовет'. С высоты седла легко отыскал в толпе людей, ее певших. Певцами оказалась ватага молодых людей. Так как каждый припев заканчивался словами: - Вот она! Вот она, законная жена! - эти шутники, произнося их, тут тыкали пальцами на ближайшую женщину, вызывая в толпе смех и соленые шутки. Все их имущество, заключалось в тощих котомках за плечами, да двух музыкальных инструментах, одно из которых напоминало банджо американцев. По рукам веселой компании ходили два объемистых кувшина, к которым весельчаки не забывали прикладываться. Я не раз слышал про них, но видеть пришлось впервые. Это были странствующие студенты или ваганты. Они болтались по всей Европе, кочуя от одного университета к другому в поисках более совершенных знаний, но как утверждал мой телохранитель, не раз, сталкивавшийся с ними: они, в большинстве своем, знатоки не в науках, а в бабах и выпивке. Когда мы проезжали мимо, хор молодых задорных голосов затянул новую песню:

- Сладко нам безумие!

Гадко нам учение!

Юность без раздумья

Рвется к развлечению!

Быстро жизнь уносится,

Предана учению!

Молодое просится

Сердце к развлечению!

Несколько минут я слушал их задорные голоса, как мне вдруг невольно вспомнились мои приятели - студенты. Нередко подобные песни средневековых школяров звучали в исполнении студентов двадцать первого века, когда мы всей компанией сидели у костра.

В который раз я снова спросил себя: мне только одному так повезло или подобная участь постигла других? Если так, то может где-то сейчас бредет по дороге Алексей или скачет на коне Михаил. Хотя.... Дьявол! Ведь они могли попасть в другие времена! Как говорили нам тогда эти умники в институте: - У каждого из вас свои предки, а значит, свой личный и уникальный путь в истории!

'Свой путь! Это мой путь?! Уроды! Мать вашу...!'.

Неожиданно во мне поднялась волна глухой злости на ученых, на эксперимент, на себя - дурака, давшего согласие на него и теперь оказавшегося в полной заднице. Основу подобной вспышки легко можно было понять - я все еще никак не мог оторвать себя от двадцать первого века и все еще в глубине себя лелеял надежду о возвращении в свое время. От тоскливых мыслей меня оторвал Джеффри, воскликнув: - Ох, и безобразники эти школяры! Им только песни орать, да девок тискать! Вы только послушайте, господин!

Невольно я прислушался к молодым голосам, выводившим, у меня за спиной, новую песню:

- ...Я унылую тоску

ненавидел сроду,

но зато предпочитал

радость и свободу

и Венере был готов

жизнь отдать в угоду,

потому что для меня

девки - слаще меду...!

Задорная песня настроения мне не прибавила, но горечь улеглась, после чего я продолжил смотреть по сторонам, но без особого интереса. Так же равнодушно посмотрел на неторопливо едущего нам навстречу коренастого мужчину верхом на гнедой лошади. Подъехав ближе, я увидел в его правой руке четки. С боку свисал длинный меч, звякавший об железное стремя. По черной одежде и белому восьмиконечному кресту на рукаве я узнал в нем одного из рыцарей-госпитальеров. Проезжая мимо людей, склоняющих перед ним голову, рыцарь ордена поднимал два пальца вверх и важно говорил: - Благословляю!

Через час мы свернули с дороги, чтобы дать отдохнуть себе и лошадям пару часов, а затем в ускоренном темпе добраться до города. Отъехав от дороги два десятков ярдов, мы неожиданно наткнулись на купол разноцветного шатра, верх которого торчал над высоким и густым кустарником, за которым уже начинался лес. Шатер рыцаря? Только этого мне не хватало! Я поморщился. Моих контактов с благородными господами было не так уж много, но и их хватило, чтобы понять, в знати намного больше высокомерия и чванства, чем ума и благородства.

'Впрочем, как знать, может, судьба еще не столкнула меня с настоящими рыцарями, - но даже эта мысль не придала мне желания встретиться с кем-нибудь из знати. Я уже начал разворачивать лошадь, чтобы поискать себе другое место, когда у меня за спиной раздалась поясняющая реплика Джеффри: - Это жонглеры!

- Жонглеры? Что они тут делают, в кустах? Представление дают?!

Мое оживление неприятно удивило телохранителя, что было нетрудно заметить по его кислому выражению лица.

- Не знаю. Стоянка, наверно. Может, кашу варят.

- Поехали, посмотрим! - я снова повернул коня в сторону цветного пятна среди зелени.

- Милорд! Это же бродячие актеры! Воры и еретики! Отец Бенедикт не раз говорил, что через них Враг рода человеческого смущает души истинных христиан!

- Джеффри, это глупо... это же просто люди! Они прыгают, стоят на голове, жонглируют шарами!

- Как скажете, милорд.

Мой оруженосец и телохранитель в одном лице являл собой преданного слугу и отличного бойца, да и смекалкой с хитростью не был обделен, но его слепая вера и суеверия, которыми он был напичкан доверху, частенько раздражали меня. Хотя в тоже время я прекрасно понимал, что он, человек своего времени, мог только видеть окружающий мир через мелкое сито народных суеверий и проповеди священников. Человечество в те времена ходило по земле в трепете и боязни, так как над его головой находились Небеса, а под ногами прятался Ад. Отсюда все проявления природы или человеческой жизни могли быть даны только в двух вариантах: рука Божья или искушение Дьявола.

Выехав на поляну, я увидел около десятка человек, ходящих колесом, стоящих на руках, жонглирующих деревянными шарами. Жалкая одежда, которая была на них, говорила крайней бедности, так же как и их шатер, чьи яркие краски давным-давно выцвели и поблекли, а заплат и чиненых прорех, было на нем не меньше чем на латаной одежде артистов. Правда, в следующую секунду, я заприметил несколько тюков, лежавших у стенки шатра. Из одного из них торчал угол струнного музыкального инструмента, а из другого свешивался широкий пояс, украшенный блестящими металлическими бляхами, а также торчал кусок ярко-красного камзола. На самом краю поляны, чтобы не мешать репетировать свои номера артистам, горел костер, над которым исходил паром, закопченный котел. Рядом стояла средних лет женщина и деловито помешивала в котле деревянной палкой. Полностью отдавшись тренировке, артисты не сразу среагировали на трех вооруженных всадников, выехавших из-за кустов, поэтому мне еще с минуту удалось понаблюдать за акробатом, расхаживающим на руках, и полюбовался отточенными движениями жонглера, посылавшего в небо ярко раскрашенные деревянные шары. Перевел взгляд на следующего артиста, раскручивающего веревку с грузом на конце.... Мать моя! Да это же....! Вот еще один! И еще! Я удивленно переводил свой взгляд с одного узкоглазого лица на другое и никак не мог поверить своим глазам. Китайцы в средневековой Англии! Какого черта они тут делают?! Я понял бы, если бы встретил их... в Константинополе, или в Индии, но в Англии.... В своем чрезмерном удивлении я даже повернулся к Джеффри и спросил: - Ты видишь?! Это же китайцы! Как они сюда попали?!

Тот не понял причину моего восторженного удивления и невозмутимо ответил: - Вижу, господин. Не знаю, как они называются, потому, что никогда раньше не видел желтолицых людей, зато видел оливковую кожу мавров и черную - эфиопов.

'Действительно, - подумал я, - чего я так удивляюсь? Ведь плавают купцы по разным странам. Правда, тут есть странность. Какого черта этих троих занесло за тысячи километров от своего Китая? Хм! Загадка!'.

Мой интерес к китайцам не прошел не замеченным, ни для самих китайцев, ни для других артистов. Основная их часть тут же подалась в сторону, сбившись в отдельную группку у шатра.

'Ишь как четко разделились! Мы сами по себе, они сами по себе. Похоже, у этих жонглеров с акробатами уже были проблемы из-за китайцев, - отметил я про себя, наблюдая за своеобразным маневром артистов. - И что теперь?'.

Не успел я придумать, что им такое сказать, чтобы успокоить, как артист - жонглер шарами, в полосатых штанах, отделившись от собратьев, юркнул в шатер. Затем полог откинулся и на свет вышел самый настоящий гигант с отлично развитой мускулатурой. Одет он был в штаны, похожие на шаровары, и в ярко-зеленую жилетку, выставляя напоказ широкие плечи, выпуклую грудь и чугунные шары бицепсов. Сломанный не раз нос и решительные глаза человека, привыкшего к опасности, говорили о его неукротимом нраве, а прямая, словно рубленная, линия рта придавала его лицу выражение крайней жесткости. В его лице и движениях не ощущалось той настороженности, которая чувствовалась в других актерах, зато в манерах и облике просматривался скрытый, завуалированный вызов. Обежав глазами всех и оценив ситуацию, он вышел вперед, чуть склонил голову, изобразив поклон, а после чего обратился ко мне: - Добрый сэр, мы странствующие актеры и жонглеры! До этого мы выступали с большим успехом в Сент-Олбансе, теперь отправляемся в Мидлтон, где завтра открывается ярмарка! Многие герцоги, маршалы и рыцари, единодушно уверяли, что никогда не видали столь изящного и благородного зрелища, как наши выступления!

Затем он замолчал в ожидании моей реакции.

'Блин, еще одна непонятная ситуация! Что этот громила от меня хочет?! А главное: чего они все переполошились?! - я уже начал злиться, не понимая, что происходит, а главное, что они хотят от меня.

Джеффри, глядя на мое недовольное лицо, положил руку на рукоять меча, как бы недвусмысленно говоря: будет приказ - буду убивать! Хью, даже не пытаясь понять, тут же повторил жест телохранителя, положил руку на рукоять топора. При виде решительных действий моих людей кое-кто из актеров начал бросать взгляды на близлежащие кусты, намечая себе путь отступления.

- Э-э... как тебя там....

- Питер 'Силач', сэр!

- Слушай, Питер, а что вы так всполошились?!

Мне не нужно было смотреть в сторону Джеффри, чтобы увидеть на его лице тень недовольства. Он считал, что его господин свободно обращаясь с людьми, стоящими ниже себя, тем самым, унижает себя.

- Да все эти китаи, господин, - при этом он небрежно ткнул рукой в сторону маленькой группы китайцев. - Многие, увидев их, сразу спрашивает: не являются ли они слугами Врага человеческого, посланными в наш мир, чтобы смущать души честных христиан. А сколько раз святые отцы были готовы проклясть нас из-за них! Ваша милость, вы не подумайте ничего худого - мы добрые христиане! Ходим в церковь и чтим отца нашего, Господа Бога! А эти...они прибились к нам четыре месяца назад. Поверьте мне, господин, если бы я узрел, что они совершают хоть один богомерзкий обряд, сам бы им головы пооткручивал, как цыплятам! Господин...!

- Все! Вопрос закрыли!

- Что закрыли, добрый сэр?!

Я раздраженно отмахнулся от него, как от назойливой мухи и повернулся к Джеффри: - Давай поедим.

- Слушаюсь, господин.

- Отъедем к тем кустам, в тень. Там и устроимся.

- Слушаюсь, мой господин.

Не успел я завернуть коня, как за спиной раздался голос Питера 'Силача': - Добрый господин! А с нами как?!

- Что тебе еще?!

- Благородный господин! Наше искусство требует большой точности и мастерства, мы не можем и дня пропустить, не упражняясь в нем, для чего отыскиваем какое-нибудь тихое, укромное местечко и делаем привал. Если, ваша милость, не будет против, мы бы продолжили наши упражнения.

- Продолжайте!

В следующую секунду артисты снова рассыпались по поляне. Зазвучала музыка и разноцветные шары полетели в синее небо. Китайцы, до этого хмуро стоящие, вернулись к своим цирковым номерам. Я слез с лошади и усевшись на подстеленный Хью плащ, стал наблюдать за тренировкой артистов, а бывший арбалетчик стал пластать ножом кусок запеченной свинины и ломать хлеб, в то время как Джеффри стоял позади меня, неся охрану своего господина.

- Господин, извольте кушать, - пригласил меня к импровизированному столу Хью, после чего принялся откупоривать баклагу с вином.

Когда мы были наедине, мое общение с Джеффри проходило проще, без четкого разделения 'слуга - господин', но в присутствии посторонних, кто бы тот не был, он тут же превращался в вышколенного слугу. Мой телохранитель не был умным в обычном понимании этого слова, но в нем была природная сметка, звериная хитрость и осторожность, что ставило его выше таких людей, как Хью. Таких было подавляющее большинство. Они были просты, наивны и весьма недалеки, принимая окружающий их мир с его законами как церковную догму. Китайцы же никак не вписывалась в мировоззрение обычного человека, а потому были обречены быть изгоями.

Я ел и смотрел на них. Не трудно было понять, почему Питер до сих пор не избавился от китайцев, которые приносили ему немало неприятностей. Ведь их внешний вид и необычные номера привлекали толпы зрителей, а значит и деньги. Взять хотя бы номер китайца с веревкой, на конце которой было закреплено нечто похожее на наконечник копья. В умелых и мускулистых руках, веревка то извивалась, как змея, скользя над землей, то взлетала подобно птице в небо. Двое других китайцев репетировали свой номер на пару. Один аккомпанировал, другой двигался под музыку. Но как двигался! Это было нечто похожее на кун-фу. Точно! Оно! Мое увлечение восточными единоборствами пусть и было недолгим, но я успел прочитать пару популярных книг и посмотреть несколько документальных фильмов на эту тему, только поэтому я мог понять, что этот каскад акробатических трюков представляют собой комбинацию базовых комплексов.... Как же он называется, этот комплекс.... А! Вспомнил. Таолу! Точно! Накрутили сюда акробатики и сделали музыкальное сопровождение. А что, впечатляет! Наблюдая за ними, я вскоре заметил, что не только они привлекли мое внимание, но и моя персона их также заинтересовала. Нет-нет, да скосит на меня взгляд, то один, то другой китаец. Впрочем, на нас, время от времени, бросали взгляды и все остальные актеры. Проверить на всякий случай, довольны ли господа и не тянутся ли их руки к мечам.

Сейчас я во все глаза смотрел на китайца, раскручивающего свою веревку во всех направлениях. Металлический груз, похожий на дротик, закрепленный на конце веревки, метался из стороны в сторону, переходил из одной плоскости в другую, выписывал просто невозможные восьмерки и петли. Казалось, вот-вот и он обовьется или вокруг руки, или заденет землю - но нет! Он продолжал летать около человека как живое, но вполне прирученное существо. Наконец, китаец позволил веревке намотаться на руку, остановив ее стремительное движение. Я подумал, что он завершил свою тренировку, но оказалось, что это не конец. Китаец неторопливо направился к дереву, растущему на краю поляны, по пути сорвав цветок. Его непонятные и в тоже время интригующие действия меня всерьез заинтересовали. Дойдя до ствола, он закрепил в коре сорванный им цветок на уровне человека и пошел обратно. Отойдя метров на семь, раскрутил наконечник копья с такой силой, что груз, превратившийся в размытое пятно, стал издавать низкий гудящий звук, наподобие недовольной пчелы. Я напрягся в ожидании, чем же артист закончит свой номер. И дождался. Словно выдернутое из воздуха лезвие молниеносно метнулось вперед и, пронзив цветок, вошло на треть в ствол дерева.

- Ну, прямо Шаолинь какой-то! - я просто не смог сдержать своего восторга. - Молодец, китаец!

На какое-то мгновение все артисты на поляне замерли при моих словах, пытаясь понять, что выкрикнул господин, но, поняв, что это не ругательства и не угрозы, продолжили свою тренировку. Китаец, чей трюк произвел на меня такое большое впечатление, тем временем аккуратно смотал свое нехитрое приспособление и сел, скрестив ноги, в двух шагах от костра с кипящей похлебкой. Вслед за ним у огня потихоньку начали собираться у костра остальные артисты. Когда я понял, что больше ничего интересного не будет, то откинулся на траву и закрыл глаза. Проснулся оттого, как кто-то осторожно тряс меня за плечо.

- Ваша милость. Ваша милость. Пора ехать.

- А... Хорошо, Хью.

Тот отошел к своей лошади и стал подтягивать подпругу. Я сел. Потянулся. Костер уже догорал. Вся труппа, за исключением китайцев, отдельной группой сидевшей поодаль, расположилась в живописных позах вокруг костра с кружками в руках. Время от времени чья-то кружка поднималась в воздух и тогда женщина, стоявшая, за их спинами, с большим кувшином в руках, наполняла ее. Груда пустых мисок и лежавший на боку опорожненный котел довершали картину конца обеда. Заметив, что я проснулся, Питер 'Силач' вскочил на ноги и встал, выжидающе глядя на меня.

- Джеффри!

Тот, оторвавшись от укладывания остатков провизии в одну из дорожных сумок, обернулся в мою сторону.

- Кинь им монету!

Голова телохранителя склонилась в легком поклоне, но я все же успел заметить гримасу досады на его лице. Что за прихоть появилась у господина - впустую разбрасываться деньгами! Если бы шлюхе, а то ведь какой-то голытьбе, чуть ли не порождениям дьявола! Прочитав это на его лице, я усмехнулся про себя. Встал и осмотрелся. Все было уже убрано Хью и Джеффри в седельные сумки. Оставалось только вскочить на коня - и в дорогу! Только поставил ногу в стремя, как услышал за спиной негромкие голоса. Резко обернулся. Шум был вызван препирательством Питера 'Силача' с китайцами, которым тот попытался преградить дорогу. Джеффри сделав несколько шагов стал рядом со мной. Пальцы сомкнуты на рукояти меча. Хью с топором в руке стал чуть позади и левее от меня. Я, в свою очередь, с любопытством наблюдал за развитием инцидента, пытаясь при этом понять, что могло его вызвать. Неожиданно их спор сменился воплем боли гиганта, после чего тот, рухнул как подкошенный на колени, прижимая руки к животу.

'Черт! Неужели ножом ткнули?!'.

Из-за широкой спины Питера 'Силача' я не видел, что с ним произошло на самом деле, но эта мысль первой пришла мне в голову, правда, тут же исчезла, когда увидел, что один из китайцев низко кланяется поверженному гиганту, после чего все трое аккуратно обошли его, направляясь ко мне. Ни у одного из них ничего похожего на холодное оружие не было.

'Похоже, один из них здоровяка в нервный узел ткнул! Мастер кун-фу, блин!' - мелькнула догадка, вслед за ней, рука сама, словно бы невзначай, легла на рукоять меча, но те, не доходя до меня метра три, остановились и низко поклонились, после чего один из них упал на колени, несколько раз поклонился, касаясь лбом травы, затем сказал, не поднимая глаз от земли: - Добрый господин! Могу ли я, ничтожный червь, задать вам несколько вопросов?

Первое, что я почувствовал, было удивление. Китаец великолепно говорил по-английски. Второе чувство - любопытство. Мне было до жути интересно, что китайцам от меня нужно.

- Говори!

- Меня зовут Лю Синь. Я знаю пять языков, умею играть на духовых и струнных инструментах, в шашки, шахматы и го. Умею читать, писать и поддерживать разговор на различные темы. Знаю лечебные травы и в случае болезни могу приготовить нужные настои и отвары. Я хотел спросить у доброго господина: откуда вы знаете о нашей стране, Китае?

Длинный список достоинств в достаточной степени произвел на меня впечатление, и даже больше того, хотя бы потому, что я всегда с уважением относился к людям, знавшим иностранные языки. А тут целых пять!

'Что он спросил? А, Китай!'.

- Гм! Откуда знаю? - я покосился на своих телохранителей, не зная как соврать половчее, как вдруг неожиданно понял, что надо говорить. - У аббата, в одном монастыре, книга о путешествиях в другие страны была. Гм... Мы с ним ее как-то смотрели.... Так там было и про Китай. Пекин - столица вашей страны. Э-э.... империи. А может... еще и не столица. Рисовые поля. Монастырь Шаолинь. Кун-фу.... Южный и северный стили... Китайские зонтики. Порох.... Еще бумагу вы придумали.... Шелк. О, вспомнил - великий шелковый путь! От вас в Индию. Вроде, на вас еще монголы наехали,... э... напали? Или... нет. Точно... не помню.

Теперь пришла очередь удивляться китайцу.

- Вы читаете такие умные книги, добрый господин?!

- Э-э.... Не то что бы читаю.... В общем.... Можно сказать и так, - отвечая, я осторожно скосил глаза на своих людей.

'Опять удивил человека. И кто меня за язык тянет!'.

- Господин, после того, как мы покинули пределы Флоренции, мы не встретили ни одного человека, который хоть что-то слышал о Китае.

'Мне только научных споров по географии не хватает!'.

- Гм! Мы отвлеклись! Так что ты хотел от меня?!

- Милостивый господин, не смею терзать ваш драгоценный слух своей неуместной просьбой, но все же позвольте мне ее высказать, - китаец снова уткнулся лицом в землю.

- Хватит кланяться! Говор!

- Возьмите нас к себе на службу, достопочтенный господин.

Слева от меня послышался короткий смешок моего оруженосца, такие же злые смешки раздались среди артистов. Я уже был достаточно осведомлен о социальной лестнице средневековья, чтобы понять, чем вызван подобный смех. Дело в том, что бродячие артисты в средние века, стояли лишь на ступеньку выше, чем воры и бандиты. Еще в одной из наших бесед аббат упомянул имя Бертольда Регенсбургского, одного из известных церковных проповедников. Именно его слова мне сейчас пришли в голову: 'все люди мира входят в единую семью Христову, кроме евреев, жонглеров и бродяг, которые, в свою очередь, лишены возможности приобщиться к семье Христовой, и поэтому входят 'в семью дьявола'. Откликом этой речи и подобных ей проповедей и были сейчас смешки и хихиканье в толпе артистов. Естественной реакцией гербового дворянина на наглую просьбу бродяги - артиста было бы отдать приказ высечь, забывших свое место, 'слуг дьявола', но я был новый рыцарь, не вписывающийся в жесткие рамки знатного происхождения и не соответствующий понятиям рыцарского кодекса. К тому же мне было интересно, что же они во мне такого нашли, чтобы вот так взять и попроситься в услужение.

- Почему ты считаешь, что вы мне нужны?!

- Я могу быть переводчиком, так как из пяти языков, которые я знаю - три европейских. Английский, французский и итальянский. Еще я неплохой врач. Могу грамотно составить и написать письмо.

- А я, можно подумать, не могу! Писарь, ты наш образованный!

Не успел я съязвить, как понял, что опять сказал лишнее. Грамота и наемник - понятия практически несовместимые. Да и Джеффри с Хью.... Но исправлять что-либо было поздно, поэтому я только зло буркнул: - А остальные что умеют?!

- Мои братья могут служить не только в качестве слуг, но и охранников. Они отличные бойцы. Старший мой брат мастер кун-фу, средний - мастер клинка.

Некоторое время я его еще спрашивал, но уже того, что я услышал, мне было вполне достаточно для того, чтобы дать согласие взять их в услужение. Даже моих жалких знаний об истории Китая того времени вполне хватило оценить их возможности, а значит, иметь возможность использовать их в дальнейшем к своей выгоде. Я помнил, что медицина у китайцев в те времена была на голову выше, чем у европейцев.

'К тому же знают травы. Все трое разбираются в колотых и резаных ранах, также - в переломах и растяжениях'.

Наш разговор подвел меня к еще одной мысли. Впрочем, умом к ней я подходил и раньше, но никогда не доводил до логического завершения. Занятие ушу в древнем Китае было таким же ремеслом, что работа пекаря или плотника. Понятие как 'спорт' или комплекс упражнений для оздоровления организма у них просто не существовало, и уж тем более заниматься этим просто для развлечения. Отсюда можно легко прийти к выводу: люди в то время занимались боевыми искусствами не ради физического совершенства, а потому, что так было проще выжить, легче расправиться с врагом, заработать деньги. Здесь не пахло ни возвышенной философией, ни благородством целей. Перед тобою враг - убей его! Ведь ты для этого тренировался!

'Если все так, как он говорит, то для меня китайцы станут вроде спрятанного в рукаве кинжала. Кстати, один из них - профессиональный военный. Его советы могут мне помочь, если моя мечта о собственном отряде когда-нибудь осуществиться'.

- Так вы, значит, братья? И средний брат, говоришь, мастер клинка? Не очень-то он на него похож!

- Господин, поверьте мне, он был офицером в императорской армии.

Мне бы поинтересоваться, почему он был офицером, но мои мысли уже неслись вскачь.

'Профессиональный военный! Класс! То, что надо!'.

- И последний вопрос. Почему именно ко мне вы хотите пойти на службу? Разве до меня мало вы встречали благородных?

- Добрый господин, встречали. Но вы первый, кто знает о нашей стране, и отнесся к нам без предубеждения.

- Ты, похоже, меня убедил. Я беру вас!

Любой совершенный поступок, как хороший, так и плохой, имеет последствия. Если в большинстве случаев они проявляются со временем, и не всегда сказываются на людях, которые их совершили, то в этом случае мой поступок можно назвать исключением, так как его последствия не заставили себя долго ждать. Катализатором столь бурной реакции на мои слова неожиданно стал Питер 'Силач'. Его оскорбленное самолюбие, дикая злоба и слепая уверенность в своей силе затмили его разум, дав волю животным инстинктам. Подобной вспышке могла быть только одна причина: деньги, которые приносили ему китайцы. Только из-за этого он их терпел, как и связанные с ними проблемы. А тут они взяли и заявили, что уходят. Все это тут же вылилось в его диком реве: - Они так просто не уйдут!! Сначала я выпущу им кишки!!

В подтверждение этих слов в его руке оказался длинный и широкий нож. Встретив мой взгляд, он зло осклабился и вызывающе рубанул клинком воздух. Тут же в руках некоторых актеров появилось оружие: окованная железом дубинка и три острых длинных ножа. Все они умело выстроились полукругом за спиной вожака, готовые броситься на нас, словно обученные псы, ждущие только команды 'фас!'. Не знаю почему, но особого страха перед ними я не чувствовал, только - возбуждение и злость к противнику, словно перед обычной дракой. Правда, при этом еще подумал: - Вы, господа артисты, не так просты, как кажетесь. Не удивлюсь, если узнаю, что временами вы подрабатываете на дорогах убийствами и грабежами!'.

Джеффри и Хью, не сговариваясь, сделали шаг вперед, заслонив меня. Напряжение росло с каждой секундой. Все ждали только моего слова. И я его сказал: - Пусть твои братья, Лю, продемонстрируют свое мастерство! Надо же мне знать, кому я собираюсь доверить свою жизнь!

Этого никто из актеров не ожидал, а в особенности Питер 'Силач', считавший, что опасность может исходить только от нас. Свист рассекаемого дротиком воздуха привел артистов в чувство, но эти несколько секунд растерянности дали китайцам первыми начать атаку.

Дротик, вонзившийся в глаз одному из актеров, заставил того пошатнуться, выронить нож и прижать руки к окровавленному лицу. Дикий вопль, полный боли, прорезал воздух, не хуже пароходной сирены. Почти одновременно второй китаец подпрыгнул в воздух и провел высокий прямой удар ногой в голову набегающего врага. Жонглер шарами, это был он, резко остановился, словно наткнувшись на каменную стену, а затем рухнул на спину. Дубинка, вылетевшая из его руки, упала на траву. Потери, понесенные актерами, резко охладили пыл остальных, заставив их отступить на безопасное расстояние, но никак не подействовали на их вожака Питера 'Силача'. С диким рычанием, в котором с большим трудом угадывались слова: - Аггрр!! Глотку...!! порву...!! Аггрр!! - он бросился на китайца - мастера летающего дротика.

Схватка вожака с Чжаном, так звали мастера кун-фу, как я потом узнал, была короткой и жестокой. Китаец нырнул под руку с ножом и выбросил вперед кулак. Движение было настолько быстрым, что показалось смазанным. Удар достиг горла и подобно молоту смял плоть, переломав все хрящи и гортань. Не успел я и глазом моргнуть, как мастер снова нанес удар в то же самое место. Питер 'Силач' выронив нож, схватился руками за горло, а затем упал на колени. Его лицо побагровело, глаза вылезли из орбит, а из горла раздавались звуки, напоминающие булькающее хрипение. Несколько долгих секунд он так стоял, пока по телу не пробежала судорога, после чего, он рухнул лицом в траву. В нескольких ярдах от него подергивалось в предсмертных судорогах тело еще одного актера, получившего удар в лицо летающим дротиком.


Мне в голову не могло прийти, что демонстрация боевых качеств китайцами выльется в кровавую бойню. Видно, в отношениях артистов с китайцами было нечто большее, чем обычная неприязнь к чужакам. Эта яростная и жестокая схватка была не простым сведением счетов, а скорее диким всплеском ненависти, долго копившейся, чтобы затем одним махом выплеснуться, ударить по людям кровью и болью. Как бы то ни было, именно я дал толчок тому, что сейчас произошло на поляне. Я смотрел на неподвижное тело гиганта, ничком лежащее на траве, на бесстрастные лица китайцев, на сбившихся в кучку, испуганных до дрожи в коленях артистов и думал, что, наверно, никогда не пойму, ни этих людей, ни этого времени.


ГЛАВА 8

ТУРНИР


Средневековый город уже не представлял для меня интереса, да и усталость целого дня пути давала себя знать, поэтому наш путь по улочкам Мидлтона стал кратчайшей прямой от городских ворот до ближайшего постоялого двора, где я заснул прежде, чем моя голова коснулась подушки.

Утром, сидя с Джеффри и Хью за завтраком, мы с телохранителем стали обсуждать, как лучше поступить с китайцами. Они должны были прийти в город утром, и теперь мне надо было решить, как их использовать, чтобы деньги, потраченные на них, не были выброшены зря. Если Хью флегматично жевал, при этом, не забывая прикладываться к большой кружке с элем, то Джеффри когда узнал, что я решил не только одеть китайцев, но вооружить и посадить на коней, тут же бросил есть и принялся доказывать мне, что я совершаю ошибку беря их на службу. Попытки убедить меня избавиться от них, начались еще вчера, пока мы добирались до города, теперь же они вспыхнули с новой силой. Тратить деньги на каких-то узкоглазых фигляров, которые в его понимании мало чем отличались от воров, было выше его понимания.

- Мой господин, я еще могу понять, если бы вы наняли пару профессиональных солдат для охраны и престижа, но бывших жонглеров...!

- Мне не нужны солдаты!

- Да, конечно, ... но это же жонглеры, господин. Они по своей природе - подлые душонки, способные предать и ограбить своего господина в любой момент. У этих грязных бродяг нет ни чести, ни совести....

Мне нетрудно было понять позицию своего верного телохранителя. В принципе, он был своего рода цепным псом и смотрел на мир, глазами своих хозяев, четко разделяя его на 'своих и чужих'. Как вдруг неожиданно 'чужие' становиться 'своими'. Как так может быть?! В глазах верного пса недоумение и обида. Возможно, его еще обидело то, что до этого случая я старался прислушиваться к его советам, а тут поступил по-своему.

- Вот что, Джеффри. Тебе тоже не мешало одеться, как следует. Ты только посмотри на свои сапоги! Они у тебя разваливаются прямо на ходу. Кстати, ты мне недавно говорил, что один из мечей наемников тебе приглянулся? Забирай! И еще, возьми себе одну из кольчуг, которая получше, и подгони под себя у оружейника. Хватит тебе в этом ржавом хламе ходить! И захвати с собой Хью! Пусть он себе приличную куртку присмотрит, а то дырка на дырке сидит и дыркой погоняет. Впрочем,... новые сапоги ему тоже не помешают.

Лица моих людей тут же расплылись в довольных улыбках от столь неожиданных и щедрых подарков. Джеффри перестал со мной спорить и изъявил желание взять обеспечение всем необходимым для китайцев на себя. Дав ему денег, я отправил их обеих к городским воротам, где они должны были встретить китайцев. Сам же некоторое время сидел в размышлении о том, чем заняться самому, а потом решил пробежаться по местным лавкам. Не все же слугам щеголять в новом наряде! Найдя улицу Менял, зашел в первую попавшуюся мне на глаза лавку, чтобы поменять пару серебряных монет на мелочь, но хитро бегающие глазки жирного толстяка, хозяина лавки, мне не понравились, и я тут же вышел, несмотря на крики менялы, зазывающие меня обратно. Не успел я выйти, как дверь противоположной лавки открылась и оттуда вышла очень даже симпатичная девушка. Наши взгляды встретились. Пару секунд мы разглядывали друг друга, при этом девушка очень мило покраснела и сделала вид, что смотрит не на меня, а рассматривает вывеску над моей головой. Вьющиеся локоны, выбивающиеся из-под чепца и корзина на сгибе ее руки, делали ее похожей на Красную Шапочку из детской сказки.

В это утро я надел свой лучший камзол из темно-лилового генуэзского бархата с меховой горностаевой оторочкой, новый берет, обрамленный спереди белоснежным пером, и с серебряной чеканкой пояс. Не сомневаясь, что мой богатый наряд произведет нужное впечатление на девушку, я расправил плечи и картинно положил руку на пояс, рядом с рукоятью кинжала. Такой способ знакомиться я уже видел, он нередко практиковался во всех слоях населения. Типа: 'Смотри, какой я красивый. И не прочь с тобой познакомиться, а ты?'. Она в свою очередь, должна была скромно пустить глазки и.... Дальше шли два варианта. Первый: недотрога. Второй: кокетка. При втором варианте я мог бы задержаться в этом городе на пару дней дольше.

'Все равно мне некуда торопиться. День туда, день сюда... - не успел я додумать эту мысль, как раздался звонкий топот копыт и из-за угла вылетел всадник, чуть не сбив идущего по улице горожанина, заставив того с испуганным воплем отпрыгнуть в сторону. В следующую секунду еще две женщины последовали его примеру и с криками отпрянули к ближайшей стене. Не обращая внимания на недовольный ропот людей, всадник, осадив лошадь, начал рассматривать вывески.

Мельком бросив на возмутителя спокойствия и тишины недовольный взгляд, я мысленно послал его куда подальше и сделал шаг по направлению к девушке, как под частый цокот копыт из-за угла вылетело два новых всадника, полностью перегородив улицу. Не обращая внимания на недовольные крики со стороны редких прохожих, теперь уже все трое стали крутить головами по сторонам в поисках нужной вывески. Первый всадник, судя по богатой одежде, был дворянином, а двое других - слуга и телохранитель, о чем свидетельствовали его кольчуга и меч.

- Милорд, вон лавка того менялы! - и слуга протянул руку в моем направлении, но хозяин не обратил никакого внимания на его слова, так как в этот момент его взгляд был прикован к прижавшейся к стене лавки девушке. В следующую секунду дворянин, тронув поводья, заставил коня шагом приблизиться к девушке.

- Обольстительница, - томным голосом заправского донжуана заявил он, склонившись к девушке. - Ты прелесть, милая. Как тебя зовут?!

- Джейн, милорд.

- Очаровательное имя! Ты зажгла в моем сердце огонь, очаровательница!

- Милорд, мне надо домой!

- А ты еще и кокетка! Играешь со мною! Мне это нравиться!

'Ха! Конкурент нарисовался! Ничего и не таких обламывали! - с этими мыслями я неторопливым шагом направился к наглому дворянину.

Только телохранитель обратил на меня внимание, да и то потому, что таким образом отрабатывал свой хлеб - поводя грозным взорам по сторонам, словно в поисках опасности, угрожающей его хозяину. Жесткий взгляд и сломанный нос, выдавали в нем любителя решать все жизненные проблемы ударом меча или дубинки. Слуга, с заплывшими наглыми глазками, как и остальные горожане, находившиеся в переулке, наблюдал сейчас за действиями хозяина, кривя рот в довольной ухмылке. Я был в шаге от этого хама, как раздался истеричный девичий крик: - Господин! Господин! Не надо!! Пожалуйста, не трогайте меня!!

До последнего момента никто не принимал меня во внимание, пока я не сделал два быстрых шага в направлении дворянина, судя по ее истерике, грубо лапавшего девушку, и не приступил к быстрым и решительным действиям. Схватив хама за куртку и узорчатый пояс, я со всей силы рванул его на себя. Не ожидавший ничего подобного, тот вылетел из седла, наподобие пробки из бутылки шампанского и со всей дури грохнулся на булыжную мостовую. Крик истошной боли, исторгнутый из его глотки, прямо взорвал воздух среди мгновенно наступившей тишины. Следующей моей целью стал телохранитель, представлявший для меня сейчас наибольшую опасность. Наемник сразу сообразил, что конь для него сейчас только помеха, так как между нами лежало тело его хозяина, корчащегося от боли, поэтому он спрыгнул на землю и уже тянул меч из ножен, как в этот момент я перепрыгнул вопящего от боли дворянина, а затем нанес ему удар. После того, как его мощная, почти квадратная, челюсть пришла в соприкосновение с моим кулаком - телохранитель покатился по мостовой, гремя и стуча железом, как консервная банка. Быстро оббежав взглядом свидетелей происшествия, несколько горожан, да пару менял, в эту минуту стоявших в дверях своих лавок, на предмет вмешательства в события. Но, ни у кого из них, как и у слуги, до сих пор оторопело сидевшего на лошади с отпавшей челюстью, похоже, не было ни малейшего желания встревать в происходящие события. Я уже собрался покинуть место происшествия, так как вопли, испускаемые дворянином, уже вполне могли привлечь городскую стражу, как мое ухо уловило тихое всхлипывание, раздавшееся из-за коня.

'Вот дура! И она еще до сих пор здесь торчит?!'.

Бросил взгляд на телохранителя, который в данный момент пытался оторвать голову от земли, я обошел лошадь дворянина. При виде меня девушка испуганно замерла. Вырез платья вместе со шнуровкой, как и ее прическа, явно нуждались в том, чтобы их привели в порядок. Я укоризненно покачал головой. Она тут же удивленно уставились на меня полными слез глазами.

- Так говоришь, тебя Джейн зовут?

- Да, милорд, - хлюпнула носом красотка.

- Идем, провожу тебя домой, а то я смотрю тут кругом сплошное хулиганье.

- Как вы сказали, сэр?

- О, Господи! Пошли!

- Не пойду! Я кричать буду!

- Ты дура или как?!

- Я не....

- Дело твое! Я к тебе в няньки не нанимался!

Но не успел я отвернуться и сделать шаг, как за моей спиной застучали ее каблучки.

- Сэр, я живу на улице Ткачей. Ой!

Резко обернувшись, я увидел стоящего в трех метрах от нас телохранителя с мечом в руке. Пусть он некрепко держался на ногах, но в его руках было оружие, к тому же, это был профессиональный солдат. Телохранитель бросил взгляд на мои пустые руки, затем зло ухмыльнулся и крутанул мечом. Говоря тем самым: что парень приехали? За спиной у меня была девушка, а с двух сторон пути отхода перекрывала каменная стена магазина и лошадь телохранителя. Своего рода тупик. Но так думал телохранитель, но не я. Только он сделал шаг вперед, как я начал действовать, резко хлопнув ладонью по морде коня. Не ожидавшая подобной подлости, лошадь всхрапнула и резким скачком подалась назад, задев при этом крупом своего хозяина. Тот еще полностью не пришел в себя и не успел среагировать. Снова тишину улочки разорвал грохот железа, катящегося по камням. Я тем временем схватил девушку за руку и потянул за собой. Обойдя телохранителя, а затем слугу, продолжавшего сидеть на лошади, мы с Джейн быстро пошли к выходу из переулка. Зеваки, наблюдавшие за происшедшим, проводив нас глазами, вернулись к более интересному для них зрелищу: наблюдению за корчащимся от боли и исходившим криком благородным господином и его слугами.

Пройдя быстрым шагом две улицы, мы свернули за очередной угол и остановились, так как девушка успела запыхаться и стала отставать. Сначала я оглядывался и прислушивался в ожидании возможной погони, но потом мое внимание приковала ее высокая грудь, которая плавно поднималась и опадала, словно хотела вырваться из-под шнуровки лифа. Правда, долго насладиться волнующим кровь зрелищем мне не дали две нежные ручки, скрестившиеся на глубоком вырезе, а как только я поднял глаза, меня встретил негодующий взгляд.

- Что за сердитый взгляд, милая? Ведь я, вроде как, твой спаситель.

- Извините, милорд, - ее взгляд смягчился. - Я сама не своя. Очень сильно испугалась. Простите меня, милорд, но мне надо домой.

- А я?! Я провожу. Нельзя же отказать даже в такой малости своему спасителю, прелестная незнакомка.

При моих словах девушка зарделась, как маков цвет, затем чисто женским движением поправила прядь волос и только затем сказала: - Только до моей улицы, сэр. У меня очень строгие родители. Если они увидят нас...

- Хорошо, девочка. Как скажешь.

- Вы хороший человек, милорд. Не то, что некоторые.... Спасибо вам!

За десять минут пока мы шли до ее улице, я узнал, что Джейн дочь мелкого купца, торгующего тканями. Еще узнал, что типа, которого сбросил с лошади, зовут сэр Уильям Верней. Грязный и трусливый сластолюбец, большой любитель молоденьких девушек, и в тоже время богатый и знатный дворянин. Среди горожан про него ходили разные слухи, в том числе поговаривали, что по его приказу похищали понравившихся ему девушек, после чего тому приходилось откупаться, платя деньги их родителям.

Перед тем как расстаться с Джейн я попытался договориться о новой встрече, как вдруг оказалось, что у девушки есть жених и даже назначен день свадьбы. День святого Мартина. Вежливо откланялся, а про себя недовольно подумал:

- 'Могла бы сказать и раньше'.

Полный недовольных мыслей, типа: 'стараешься, расстилаешься перед ней, а тебя раз и кидают...', я шел по улочке, как вдруг неожиданно встретился взглядом с молоденькой служанкой, шедшей мне навстречу, с корзинкой, висевшей на сгибе локтя. Она так лукаво и призывно улыбнулась мне, что мои губы невольно сами расплылись в ответной улыбке. Настроение тут же подскочило вверх, а еще через полчаса я, и думать забыл о случае на улице Менял.

Покружив по городу и набравшись достаточно впечатлений, я уже собрался идти на постоялый двор, но неожиданно на площади, недалеко от ратуши, наткнулся на толпу. Та окружала помост, со стоящим на нем креслом, в котором сидел благообразный старик со строгими глазами и седой бородой свисавшей до пояса, держа в руках резной жезл. Сзади, за его креслом, стояли двое молодых людей в одеждах герольдов. Один из них держа в руках длинный список, зачитывал из него очередное имя, другой громким голосом повторял его. Заинтересовавшись, я подошел ближе и прислушался. Перечислялись дворянские имена с описанием их гербов и девизов. При каждом выкрикнутом имени толпа начинала восторженно орать, правда, не обходилось и без обидных замечаний.

- Этот не крепок в седле, готов вывалиться из него в любой момент! Ха! Барон такой толстый, что непонятно как его лошадь такую тушу выдерживает!

Пытаясь понять, что тут происходит, я уже был готов спросить, как заметил, что из толпы, один за другим, по мере перечисления имен выходят молодые люди, в основном, пажи и каждый несет с собой уменьшенную копию рыцарского щита с нарисованным на нем гербом. Все они шли в одном направлении, и я решил последовать за ними. Паж, за которым я шел следом, привел меня на центральную площадь, где вокруг большого деревянного щита с вбитыми в него гвоздями, где уже висело полтора десятка маленьких щитов, собралась еще одна толпа. Рядом со щитом стояло еще два герольда. Один, с помощью длинной палки с крючком на конце, развешивал декоративные щиты на своеобразном стенде, второй сверяясь со списком, подсказывал ему место, куда надо повесить щит того или иного рыцаря. Толпа зевак, собравшаяся вокруг них, негромко и со знанием дела обсуждали вывешенный гербы... участников турнира, который был должен состояться на следующий день.

'Блин! Рыцарский турнир! Завтра! Классное шоу! Иду смотреть! Вот если бы еще программку достать на представление. Как да что. Интересно, а ставки они делали или нет? Вроде, нет. По-крайней мере парни из исторического клуба ни о чем таком не упоминали. Стоп! Чую запах жаренного мяса. Ага, вон и заведение. Ха! И название соответствует: 'Обжора'. Зайду, а то желудок своего требует'.

Зайдя в полутемный, длинный зал, огляделся. За стойкой хозяина заведения среди свисавших с потолка колбас и связок лука сидела пожилая женщина. Не знаю, как она выглядела в молодости, но сейчас ее лицо было как у сказочной Бабы-яги. Нос - крючком, острый подбородок, две узенькие полоски губ и нависшие густые брови над маленькими глазками. И взгляд - острый. Ощущение такое, что в тебя вонзаются два буравчика. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, как вдруг Баба-яга подала голос:

- Джин, мигом сюда! У нас знатный господин!

Ко мне тут же подлетела плотненькая девушка с веселыми, озорными глазами, из породы резвушек - хохотушек: - Господин, здравствуйте! Что изволите?!

Ее милое и веселое лицо решило исход моих сомнений: стоит ли тут обедать?

- У вас тут как... - начал, было, я говорить, как меня тут же перебила девушка - Не волнуйтесь господин! У нас в конце зала - 'чистая половина'. Знатных гостей мы принимаем со всем уважением! Разрешите проводить вас?!

Я кивнул головой.

В самом конце заведения, куда привела меня девушка, стояло два стола, за которыми спокойно могло уместиться двенадцать человек. Они стояли сразу за двумя толстыми балками, потемневшими от времени и копоти, которые своего рода стали своеобразной границей для дворян и простого люда. Один стол был полностью свободен, а за другим сидел дворянин примерно моего возраста в потертом камзоле . Видавшие виды шляпа была небрежно брошена рядом с хозяином, который время от времени обтирал об нее жирные пальцы. Впрочем, обилием и разнообразием стол не поражал. Скорее наоборот. Перед господином стоял кувшин, судя по виду, не самого, мягко говоря, дорогого пива, кружка и тарелка вареных раков. Я еще не сильно разбирался в местной гастрономии, но все же взял на себя смелость предположить, что раки, не в пример моему времени, деликатесом здесь отнюдь не считались.

При моем приближении дворянин оторвался от увлекательного занятия по разделке очередного речного обитателя и взглянул на меня весело и насмешливо.

'Не Аполлон и даже не бельведерский' - отметил я.

Нос дворянина был крупноват, глаза мелковаты, челюсть тяжеловата, а вот усы стрелками скорее подошли бы какому-нибудь смуглому идальго, а не добропорядочному англичанину. К тому же они были неухоженными, под стать неряшливой, давно не подравниваемой бородке. В то же время от посетителя сего храма еды и пития веяло силой, надежностью, весельем и доброжелательностью. Несмотря на перечисленные недостатки, личность дворянина не лишена была определенного обаяния.

Означенный посетитель весело подмигнул мне и сделал приглашающий жест:

- Скучно сидеть одному, а с простолюдинами не интересно - либо уборкой урожая, либо ценами на дрова мозги высушат. Присоединяйтесь! Двум благородным господам всегда найдется, о чем поговорить, - не дожидаясь моего согласия, он крикнул девушке: - Джин, милая! Еще кружку моему приятелю и тарелку раков. За мой счет, - пояснил он мне.

Он явно не был богат, но девушка, получив ласковое ускорение в виде хлопка по попке, мигом обернулась - я даже еще и разместиться напротив дворянина не успел. Видимо в этом заведении его знали и уважали,... а может быть даже любили...некоторые. Честно признаться мне такая широта души понравилась. Почти как в России - сам не допьет, но компанию себе обязательно найдет.

Поблагодарив дворянина за щедрость и решив, что негоже русскому человеку не ответить хлебосольством на угощение, принялся заказывать, исходя из двух персон.

- Что у вас есть?

- Мед, эль, вино.

- Тащи вино! Какое получше! А из еды?!

- Сегодня у нас свиное жаркое, свиные ребра, запеченные в пиве и тушеный, с овощами, цыпленок. К ним для сытности, если господа пожелают, есть тушеная кислая капуста, вареные бобы и перловая каша, приправленная толчеными лесными орехами. На сладкое - печенье на меду....

- Сладкое нам без надобности. На закуску дай свиные ребра, затем... жаркое. И... хлеб. И побыстрее, девочка!

- Милорд, не извольте беспокоиться, мигом доставлю!

Не успела служанка отойти, как раздался голос дворянина:

- О! Нас ожидает роскошное пиршество! Отказываться от предложения достойного сэра не буду, так как нахожусь в несколько затруднительном положении! Позвольте представиться! Сэр Арчибальд Пакингтон. Сын барона Джеральда Пакингтона. Приехал поучаствовать в турнире. Впрочем,... хм... ну, в общем, посмотреть.

- Сэр Томас Фовершэм. Сын барона Джона Фовершэма. Скажем так: мимо ехал.

Из дальнейшего разговора под ребрышки и вино выяснилось, что мой новый знакомый является фанатом турниров и, как некоторые мои знакомые из двадцать первого века, не пропускающие ни одного матча любимой команды, Арчи также старался принять в них участие. Но, увы, не в этот раз. Полгода тому назад тот неудачно выступил в турнире, после чего ему пришлось расстаться с доспехами и конем, поэтому теперь он вынужден довольствоваться ролью зрителя. Но Арчибальд не унывал и, довольствуясь самой скромной пищей и одеждой, продолжал, если предоставлялась такая возможность, посещать турниры. Он знал до мельчайших подробностей все тонкости проведения турниров, всех знаменитых бойцов, их любимые приемы, оружие и слабые места. На эту тему без всякого напоминания он мог говорить часами.

После второго кувшина мы с ним стали закадычными друзьями, после чего он стал настойчиво уговаривать меня принять участие в турнире, на что я неизменно отвечал, что я тороплюсь, меня ждут и т.п. Но тот наседал меня, толкуя о том, слава рыцаря, добытая в турнире - превыше всего. Тогда я привел, как мне тогда показалось убойный аргумент, который основывался на том, что мне необходимо пройти своего рода экзамен, на котором я должен рассказать хотя бы о трех поколениях своих предков, тем самым доказывая право на дворянство. К тому же поручителей в этом городе у меня нет, так как здесь проездом и никогда до сего дня не имел чести бывать.... Арчи в ответ весело рассмеялся, затем хлопнул меня по плечу и пообещал все устроить. Я принял это за пьяное хвастовство, поэтому беспечно махнул рукой в ответ: делай, что хочешь! Потом мы выпили за мои подвиги на турнире. Потом еще.... Проснулся я в своей комнате на постоялом дворе, что само по себе было чудом, так как совершенно не помнил, как добрался до него.

'Блин! Это же надо.... Голова моя.... Ох! Четвертый кувшин... был явно лишним'.

Не успел я привести себя в порядок, как раздался стук в дверь и на пороге нарисовался мой новый закадычный друг (ну да, куда заливали - за кадык - оттуда и друг) с радостным сообщением о том, что меня занесли в списки участников турнира. После этого 'радостного' сообщения он, без особых церемоний, присел к столу и налил себе вина из кувшина, который пять минут назад принес мне Хью, специально посланный за ним в трактир. Затем я узнал, кому был обязан зачислением в турнирные бойцы. Как оказалось, двоюродный дядя Арчи, по отцу сэр Уильям Пакингтон, является не только личным секретарем господина барона Мольнара, но и главным маршалом турнира.

'Да-а-а.... Это же надо было мне так влипнуть!'.


Место для турнира было словно специально подготовлено матерью - природой. У опушки большого леса, в расстоянии одной мили от Мидлтона, расстилалась покрытая превосходным зеленым дерном обширная поляна, окаймленная с одной стороны густым лесом, а с другой - пологим холмом и редкими старыми дубами. Отлогие склоны невысокого холма спускались к широкой и ровной площадке, которую люди приспособили под арену, обнеся крепкой оградой, имевшей форму четырехугольника с закругленными для удобства зрителей углами. Для въезда бойцов на арену с северной и южной сторон в стенах ограды были устроены ворота для въезда участников турнира. Сейчас у каждых из этих ворот стояло по два герольда и два трубача. Герольды обязаны были проверять звание рыцарей, желавших принять участие в турнире и сверять их со списком. Поодаль выстроились разноцветные шатры, где участники турнира сейчас готовились к турниру. На пологом склоне была установлена трибуна для устроителей турнира и важных гостей. Чуть в стороне, ближе к трибуне, стояло еще несколько шатров, навес и большая палатка. Под навесом стоял деревянный стол, на котором на всеобщее обозрение были выложены инструменты хирурга. Одного взгляда на пилу, лежащую среди инструментов, мне хватило, чтобы избегать смотреть в ту сторону. Один из этих шатров был предназначен под еду и напитки для участников турнира, другие отведены для кузнецов, оружейников и иных мастеров и прислужников, готовых оказать бойцам надлежащие услуги.

Трибуна, сколоченная из крепких досок, идя ступеньками вниз, имела четыре галереи. Поверх них были устроены пологи, а жесткие сиденья были устланы коврами, на которых были разбросаны подушки, чтобы дамы и знатные зрители могли расположиться с наибольшими удобствами. На самой верхней галерее трибуны находилась отдельная ложа, в которой стояло кресло, задрапированное красной и зеленой тканью, также оно было украшено живыми цветами и разноцветными лентами. Это был трон для королевы турнира, жены устроителя этого празднества, баронессы Мольнар. Узкое пространство между этими галереями и оградой было предоставлено мелкопоместным фермерам, так называемым йоменам, что же касается простонародья, то оно могло размещаться где угодно, лишь бы не мешать знати и богатым горожанам наблюдать за зрелищем. Помимо нескольких сотен человек толпившихся вокруг ристалища, несколько десятков зрителей, в основном подростки, устроились на нижних ветвях дубов, окаймлявших поляну.

Погода, в свою очередь, так же расстаралась ради праздника. Стояло безоблачное, солнечное утро. Правда, меня в этом плане она не сильно радовала. Как не старался полегче одеться и при этом не нарушить законов современной моды, скоро мне стало ясно, что уже к полудню я спекусь не хуже того гуся, которого ел сегодня на завтрак. Подъехав, осмотрелся, а затем решил присоединиться к одной из групп дворян, которые собирались смотреть на турнирные выступления с высоты своих седел. Убедившись, что ристалище с моего места просматривалось великолепно, я стал изучать толпу и скоро убедился, что женщин среди зрителей не меньше, чем мужчин. Пока не началось шоу, я развлекался тем, что рассматривал женские личика, но при этом мой взгляд нередко зависал на каком-нибудь наиболее открытом вырезе. Несколько раз я ловил ответный взгляд их обладательниц. Их можно назвать томными, лукавыми или смешливыми, но ни в одном не было даже капельки негодования по столь неприкрытому проявлению невежества. Впрочем, в равной степени меня привлекали и откровенно клоунские наряды молодых дворян, которые выглядели в них настолько живописно и причудливо, что походили на больших попугаев с их яркой расцветкой. Опять же это был взгляд человека, чья память хранила вкусы и моду людей двадцать первого века.

Люди постарше были не столь вызывающе одеты как молодежь, но зато в пышности нарядов явно превосходили. Затянутые в платья из тяжелой индийской парчи и камзолы из брюссельского бархата с тройным ворсом, с наброшенными на плечи плащами с меховой опушкой; они были одеты явно не по сезону. Впрочем, вскоре пустое любопытство мне надоело, и я поневоле вернулся к мыслям, касающимся моего выступления на турнире. С самого утра я клял себя последними словами, что по пьянке согласился участвовать в этом шоу железных болванов, но как говорилось в мое время: 'поезд ушел'.

Пробежал глазами по толпе и глаз неожиданно зацепился за стоящих рядом с трибуной двух дворян в донельзя потертой одежде, но, тем не менее, гордо выставивших на показ регалии рыцарского и дворянского достоинства. Золотая цепь на шее, кинжал за поясом и меч. Брезгливо и высокомерно они смотрели на окружающих их йоменов - мелкоземельных фермеров.

Когда мне надоело смотреть на людей, я принялся рассматривать флаги и гербы участников турнира, развешанные на шатрах и столбах, этого мне занятия хватило как раз до того момента, пока из шатров не стали выходить облаченные в доспехи рыцари. Их появление тут же привлекло внимание зрителей: неспешные разговоры и рассуждения о достоинствах и недостатках бойцов, а также яростные споры, на некоторое время затихли. Интересуясь людьми и происходящими вокруг меня событиями, в свою очередь, я сам притягивал немало любопытных взглядов. Для местных феодалов появление нового лица, дворянина, да еще в окружении пяти необычных телохранителей, стало своего рода событием. Сначала я сидел, гордо подбоченись, но потом по-детски навязчивое внимание стало меня раздражать, и только когда на ристалище началось шоу, которое переключило внимание присутствующих на себя, я смог облегченно вздохнуть и расслабиться.

Начало турниру положила, выехавшая на поле, яркая процессия, состоящая из маршалов и герольдов. Первыми начали герольды, громкими звуками своих труб возвестив о начале, после чего маршал - распорядитель огласил распорядок турнира. За неимением большого числа участников, все рыцарские потехи были уложены в один день. Сейчас начнутся одиночные поединки на копьях, после обеда - массовая схватка. Второй день турнира был отдан мужицким развлечениям: бою на дубинках, стрельбе из лука и соревнованию на звание 'самый сильный'. Тут же был оглашен список призов, четко определивший границу между знатью и бедняками. Если победитель в одиночных поединках получал золотой кубок, то победитель в стрельбе из лука - пять серебряных шиллингов. После объявления условий и наград герольды трижды объехали поле по периметру ристалища, громко выкрикивая: - Любовь к дамам!! Смерть противникам!! Честь великодушному!! Слава храброму!!

Возбужденная толпа тут же подхватила их выкрики, вторя выкрикиваемыми герольдами девизам. Когда шум стих, а герольды покинули арену, пришла пора маршалов, которые, в свою очередь, объявили имена участников и порядок, в котором те будут выступать. Как оказалось, в одиночном единоборстве с копьем было заявлено всего лишь десять участников, зато в групповой схватке - двадцать три человека и ждали еще пополнения. Тут же поинтересовался у Джеффри, почему так случилось; тут - пусто, а там - густо. Он мне объяснил, что, так как этот турнир представлен только местными рыцарями, которые знают слабости и недостатки большинства своих противников, то показывать свое искусство в одиночном поединке решились только заведомо сильные бойцы. Зато другие рыцари, не рискуя сразиться с сильным воином, охотно попробуют свои силы в общей схватке, где есть возможность выбрать себе равного по силам противника. Возбужденные крики неслись из толпы до тех пор, пока троекратно прозвучавшие трубы, возвестившие о начале первого поединка, не утихомирили людей. Тишина продержалась недолго, как только на ристалище выехали двое первых участников поединка, воздух вздрогнул от нового рева толпы. Острый звук трубы прорезал воздух, давая начало схватке, после чего рыцари, с развевающимися за спиной плащами и, сверкая доспехами, ринулись друг на друга, чтобы с жутким грохотом столкнуться посередине ристалища. Схватка закончилась в одно мгновение: искусство и удача одного из рыцарей принесли тому молниеносную победу. Копье победителя ударило в щит противника с такой силой, что тот вылетел из седла, словно камень из пращи. Счастливчик же усидел в седле, так как копье противника только скользнуло по его щиту и ушло в сторону. Теперь он делал круг почета под приветственные крики зрителей, а тем временем его противника уносили с поля оруженосцы и пажи. Правда, не все остались довольны результатом, были и недовольные, которым не понравился быстро окончившийся поединок. Среди них, к моему удивлению, оказалось немало женщин, жаждущих крови. Возгласы герольдов и звуки труб возвестили торжество победителя и поражение побеждённого.

Только в двух поединках копья ломались дважды, прежде чем был определен победитель, поэтому, когда начался второй отборочный этап, в толпе начали ворчать, что в кои века выдался праздничный денёк, а ничего хорошего и так не увидишь. Правда, в основном это относилось к моим соседям, группке старых рыцарей, которые негромко делились между собой замечаниями, вспоминая триумфы своей молодости и сетуя на то, что нынче нет того воинственного духа в молодежи. В отличие от них, на меня зрелище произвело впечатление. Правда, двоякое. Мне очень не понравилась неподвижность тел некоторых рыцарей, которых уносили с арены.

После окончания одиночных поединков и торжественного вручения приза главному победителю, на арену снова вышли герольды. Они объявили окончание первой части рыцарского турнира и объявили о начале второй его части - массовой схватке. Тут я невольно вздрогнул, несмотря на жару. Ведь через полтора часа я сам окажусь на арене.

'Надеюсь, что уйду на своих двоих. По крайней мере, хотелось бы!'.

Чтобы заглушить ненужные мысли, я прислушался к зачитываемым герольдами правилам групповой схватки.

- Бойцам воспрещается колоть мечами, а позволено только рубить!! - разнеслось в воздухе. - Участник в схватке может применять помимо меча, палицу или секиру, но отнюдь не кинжал!! Упавший с коня рыцарь может продолжать бой только с пешим противником!! Всадникам запрещается нападать на пешего рыцаря!! Если рыцарю противной стороны удастся загнать противника на противоположный конец ристалища, где он сам, его оружие или лошадь коснутся внешней ограды, противник обязан признать себя побеждённым и предоставить своего коня и доспехи в распоряжение победителя!! Рыцарь...!!

.... Каждый нарушивший правила турнира или как-то иначе погрешивший против законов рыцарства, будет подвергнут лишению доспехов и посажен верхом на ограду, на всеобщее осмеяние!!

В ожидании второй половины рыцарского турнира - общей схватки, я лежал на траве, в густой тени, наслаждаясь прохладой и холодным клюквенным морсом. Джеффри сидел рядом со мной, а китайцы с Хью - чуть поодаль. Потягивая прохладный напиток из оловянного кубка, я чувствовал себя несколько скованно и напряженно. Выступать мне не хотелось.

- Джеффри, а выступать мне обязательно?!

- Сэр, неужели вы сможете запятнать фамильную честь столь недостойным поступком?!

Его возмущение было настолько искренним, что мне в какой-то момент даже стало неловко за свои слова.

Несколько минут я пытался придумать причину, по которой мог достойно, отказаться от участия в шоу железных парней, но кроме тупой отмазки, что у меня крутит живот или болит голова, в голову ничего не приходило. К сожалению, здесь такие вещи не прокатывают. Дворянин должен быть мужчиной и может проявлять страдания, только когда его проткнут мечом или топором отсекут какую-нибудь конечность, иначе тебя просто не поймут и запишут в трусы. Честно говоря, мне на их понятия было наплевать, но с другой стороны мне рано или поздно придется участвовать в различных турнирах, так как они являются одной из основных составляющих образа жизни дворянина и воина, чью личину я сейчас ношу. Помимо основного фактора была еще одна причина. Я стал дорожить мнением Джеффри. Да и кто бы ни стал дорожить мнением, единственного близкого мне в этом мире, человека, к тому же преданного как пес хозяину. Я уже успел изучить его характер, нравы, привычки. Это было не сложно, так как по характеру тот был открыт, прост и к любой ситуации подходил с точки зрения силы. Ревностно чтил рыцарские представления о чести и морали, но почему-то только в отношении меня, но никак не себя. Он верно и преданно служил мне, ничего не требуя взамен, и как пес был готов вцепиться в глотку любому врагу хозяина, на которого тот укажет пальцем. К тому же он каким-то странным образом разделил нас. Честь, совесть, достоинство - оставил мне, а сам жил по кодексу простого наемника, которого кормил меч. С какой-то стороны я его понимал. Какие могут быть у человека моральные принципы и этические нормы, когда тот большую часть своей жизни жег, насиловал, убивал и грабил. Свирепый воин и преданный слуга своего господина - в этом был весь Джеффри. В то же самое время он был мне как старший брат, помогавший освоиться мне в этом странном и непривычном для меня мире. И сейчас видя, как тот по-детски радуется, что его господин будет участвовать в рыцарском турнире, пропади он пропадом! - я даже ощутил некоторое удовлетворение.

'Где наша не пропадала! Или как говориться: 'назвался груздем - полезай в кузов'.

Да и возня с надеванием доспехов здорово отвлекла от лишних мыслей. Сначала мне пришлось раздеться, чтобы приступить к длительной процедуре надевания доспехов. На голое тело сначала надел толстые войлочные шоссы, затем длинную рубаху на толстой подкладке. Потом Джеффри и помогавшие ему Хью с Ляо принялись прилаживать броню мне на ноги, связывая и стягивая отдельные части ремнями на бедрах, коленях и лодыжках. Затем постепенно дело дошло до плеч и рук. Покончив с 'монтажом брони', иначе я не мог определить все их действия, телохранитель попросил меня подвигать руками или ногами, чтобы убедиться, что пластины хорошо подогнаны, а ремни не слишком сильно затянуты. После того, как я дал 'добро', мне через голову надели кольчугу, а потом закрепили нагрудную пластину. И чем больше на меня цепляли очередные железяки, тем больше мне казалось, что обретаю сходство с металлической статуей, ведь до этого на тренировках, я обходился отдельными деталями доспехов и короткой кольчугой - безрукавкой, не стеснявшей движений.

- Теперь шлем, сэр, - сказал мой телохранитель.

Закованный в железо, я с недоверием смотрел металлическую кастрюлю, которую телохранитель держал в руках, затем перевел взгляд на Джеффри, который смотрел на меня умильной улыбкой дедушки при виде любимого внука, делающего свой первый в жизни шаг. Мне бы злиться на него, но я не мог, так как понимал, тот в меру своего ума, сил и возможностей, старается сделать из меня рыцаря. Воина. Мужчину.

- Давай.

В следующую секунду я оказался погруженным во тьму. Через горизонтальную щель я не видел ничего, кроме того, что находилось прямо передо мной.

'Прямо какая-то смотровая щель! Словно из танка смотрю! - только я успел так подумать, как примчался мальчишка - паж и принес мне пояс участника зеленого цвета и зеленую ленту на шлем. Распорядители турнира решили, что этих знаков вполне хватит, чтобы обозначить противоборствующие стороны. С помощью Ляо и Хью с трудом взгромоздился на коня, после чего паж взял повод и повел мою лошадь к восточным воротам ристалища, где собирались участники 'зеленого' отряда. На другой стороне поля уже строились бойцы 'красного' отряда. Пока бойцы собирались в группы, каждая у своих ворот, маршалы зачитывали списки участников каждой партии и цвет, под которым каждый рыцарь выступает. После чего герольды в очередной раз призвали всех добрых рыцарей выполнить свой долг и тем самым заслужить любовь и благосклонность своих дам. Только они вернулись на свои места за оградой, как наступила наша очередь. Длинными вереницами мы выехали друг навстречу другу, на арену. Предводитель нашей партии, герб которого состоял из ветви дерева и руки в металлической перчатке, разместил в первом ряду наиболее сильных бойцов, и сам занял место в центре. Мне досталось место во втором ряду, чему я был несказанно рад. Там мы стояли до тех пор, пока маршалы проверяли ряды обеих партий, желая убедиться, что в каждой из них равное число бойцов. Неожиданно я ощутил спортивную злость при взгляде на блестевшую нестерпимым блеском начищенных доспехов под лучами солнца металлическую стену наших противников. К тому же яркий шелк плащей, льющихся с плеч рыцарей, разноцветные звери и чудовища, скалящие зубы и клыки с их щитов, все это придало предстоящей схватке красоту и зрелищность, оттенив на время ее темную сторону. Ощущение праздника не смогли даже прогнать прогремевшие трубы глашатаев, означавшие: 'рыцарям - приготовиться!'. Несколько мгновений длилась тишина, пока ее не прервал Уильям Пакингтон, главный распорядитель турнира, крикнув: - Пусть едут!!

Рога затрубили, шпоры вонзились в бока коней, и передние ряды обеих партий полным галопом понеслись друг на друга, чтобы удариться с такой силой, что я, не ожидавший подобного грохота, даже тихо ойкнул про себя. В следующий миг треть рыцарей от обеих партий оказалась на земле. Иные остались лежать на ристалище, не имея сил подняться; другие успели вскочить на ноги и вступить в рукопашный бой с теми рыцарями из противостоящей партии, которых постигла та же участь, а получившие раны, зажимая льющуюся кровь, сейчас пытались выбраться из толчеи. Оставшиеся в седлах всадники, с боевыми кликами продолжали обмениваться такими ударами с противниками, как будто это была настоящая битва. Сутолока увеличилась еще больше, когда к месту схватки подоспели вторые ряды, бросившиеся на помощь своим товарищам. В их числе был и я.

Подобие порядка нарушилось в первые секунды и меня сразу увлек бешеный и лязгающий железом водоворот, швырявший меня то туда, то сюда. Только я успевал скрестить мечи с одним рыцарем, как его или меня закрутившаяся круговерть уносила в сторону. Рубанув занесенным мечом по подставленному щиту, мне тут же приходилось парировать удар нового противника. Узкий обзор шлема не дал возможности увидеть вокруг, что привело к пропущенному удару. Охнув от острой, как игла, боли, я, злой как черт, размахнувшись мечом, изо всей силы ударил своего противника. Тот успел подставить меч, но сила моего удара была такова, что заставила противника пошатнуться в седле, что дало мне возможность ударить его во второй раз. Со злобной радостью я увидел как мой противник, не удержавшись на лошади, упал на землю, но уже в следующий момент мне пришлось самому отбивать удар нового противника.

Лязг оружия, крики сражающихся и вопли распаленной толпы сливались в такой ужасающий шум, что заглушали стоны раненых, беспомощно распростертых на арене под копытами коней. Блестящие доспехи и нарядные плащи рыцарей покрывались пылью и кровью. Удары мечей и секир рвали в лоскуты яркий шелк, оставляя на железе вмятины и трещины. Пышные перья, срубленные со шлемов, падали в лужи крови.

Не знаю, сколько прошло времени, как я вступил в схватку, но, судя по всему, прошло не более десяти минут, а я уже плавал в собственном поту. Мускулы правой руки, державшей меч, зверски болели от непрерывного напряжения. Под шлемом, звеня в ушах, билась дикая смесь звуков: лязг доспехов, звон оружия, человеческие крики и лошадиное ржанье. Всю свою жизнь я гордился тем, что легко выдерживал все физические нагрузки, что преподносила мне жизнь: будь то выступления на ринге, армейский марш - бросок с полной выкладкой или просто уличная драка. Я почувствовал, что выдохся. Именно в эту секунду проявленной мною слабости я пропустил удар, скользнувший по моему наплечнику. Вроде ничего серьезного, но меня вдруг неожиданно переклинило и в одно мгновение все мои ощущения свелись к захлестнувшей меня от головы до пяток дикой ярости.

'Ну, суки! Всех ур-р-ою-ю!!'.

Заставив сделать лошадь резкий скачок, я, тем самым, приблизился вплотную к очередному противнику. Чуть выждал, отразил очередной удар своим мечом, а затем резко выбросил руку со щитом вперед. В следующую секунду с удовлетворением услышал, как мой щит впечатался в шлем рыцаря. Воспользовавшись ошеломлением, нанес сильный удар мечом. Раздался громкий лязг, и рыцарь неестественно дернулся в седле. Ударил снова, еще сильнее. Рыцарь покачнулся и стал сползать с коня. Я был готов нанести решающий удар, как в поле зрения появился новый противник с занесенной над головой секирой. К сожалению, увлекшись, я заметил его слишком поздно. Времени для маневра не оставалось, уйти от удара я не мог, зато мог ослабить его - разорвать дистанцию. Рванул поводья лошади, уводя ее резко в сторону, а сам попытался закрыться щитом. Удар был такой силы, что рука, державшая щит, в раз онемела. К тому же сам щит треснул, и было ясно, что второго удара он просто не выдержит. Но тут судьба решила подыграть мне - рыцарю с секирой пришлось отвлечься и отразить один из ударов одного из 'зеленых', чем я не преминул воспользоваться. Всадил шпоры в бока лошади, заставив бедное животное сделать скачек вперед, а затем нанес удар по шлему секироносца. Меч скользнул по гладкому шлему рыцаря и ударил по броне лошади. Та, от испуга, так резко дернулась в сторону, что оглушенный моим ударом рыцарь, не удержавшись в седле, рухнул на землю. Нечто похожее на мрачное удовлетворение только успело просочиться сквозь ярость, как в следующую секунду вспышка боли огненной гранатой взорвалась в моей голове. Перед тем как впасть в беспамятство, я почувствовал еще один резкий удар в области ребер, а за ним новую вспышку острой боли. Это было последнее ощущение, которое осталось в моей памяти, перед тем как провалиться в темноту.


ГЛАВА 9  &nbs МЕСТЬ


Пришел я в себя уже на постоялом дворе, стоящем на торговом тракте, в двух милях от города. Болело все, что можно. Некоторое время Чжан и Лю, имеющие наибольший опыт в лекарском деле, осторожно мяли и ощупывали мое тело, после чего сделали заключение: вывихнуто левое плечо, сломано пару ребер, разбита голова и нос, а то, что не сломано и не разбито представляет собой один сплошной кровоподтек. Четыре дня мне пришлось лежать пластом в постели и только после тщательного осмотра Лю, убедившегося, что у меня нет внутренних повреждений, я получил разрешение вставать.

Все это время я не только валялся на кровати, но также, по мере своих сил, принимал участие в подготовке к нашему дальнейшему путешествию. Начал с того, что объяснил Лю, как выглядит и что собой представляет устройство для натяжения тетивы арбалета под названием 'козья ножка', которое должно появиться, по моим расчетам не раньше, чем лет через десять. Тот нарисовал ее под моим руководством и отнес кузнецу, затем Джеффри нашел хорошего оружейника и купил у него пять арбалетов с тремя десятками стрел, к каждому из них. У другого мастера, специалиста по доспехам, мне были заказаны доспехи, а Джеффри и Хью - новые шлемы. Теперь их головы защищал салад - открытый, без забрала, шлем. В таком шлеме лицо остается незащищенным, но они были воинами старой закалки и в бою предпочитали видеть, что делают их враги справа и слева. Воин в глухом шлеме или в шлеме с забралом видел лишь прямо перед собой, насколько позволяли прорези, а поэтому в бою ему приходиться вертеть головой, как цыпленку среди лис, пока не заболит шея, и все равно мог запросто пропустить удар, способный сокрушить череп, как такое случилось со мной на турнире. Мне пришлось так же заказывать себе доспехи, так как мои больше походили на кучу металлолома, чем на средства защиты.

Китайцев одели в куртки из вываренной кожи, а в качестве дополнительной защиты - металлический нагрудник. Их руки и ноги защищали металлические наручи и поножи, а головы и кисти - кольчужные подшлемники и перчатки. Чжан вооружился кистенем под романтическим названием 'утренняя звезда'. Помимо него он заказал себе у кузнеца многосекционный стальной хлыст - бянь, состоящий из рукояти и стальных палочек, соединенных цепью, на конце которой было приклепано нечто напоминающее копейное острие. Когда я спросил его, зачем ему подобное оружие, тот ответил через Лю, что 'бянь' и шар на веревке, или как еще называют его китайцы ' молот - метеор', его любимые виды оружия, которыми он владеет в совершенстве. Заинтересовавшись, начал расспрашивать и узнал, что Чжан в свое время, специально выбрал эти трудные для овладения виды оружия, чтобы включить их в свой комплекс подготовки мастера кун-фу.

Бывший офицер императорской армии Ляо был китайским вариантом Джеффри, не мысля свою жизнь без битв и сражений. Получив из рук кузнеца меч, он уже не расставался с ним. Не менее двух часов китаец затратил на правку и заточку клинка, затем в течение двух дней, как только выдавалось свободное время, хватался за меч и тренировался. Сначала с тенью, а потом они начали фехтовать с Джеффри. Первое время, пока он приноравливался к своим доспехам и привыкал к мечу, его схватки с Джеффри неизменно кончались проигрышем под издевательские смешки и реплики последнего. Зато наступил день, когда он дал настоящее сражение моему телохранителю, показав, тем самым, что не зря на родине был удостоен звания 'мастер клинка'. После этого, они не раз сходились в тренировочных поединках, оттачивая свое мастерство. Лю, в отличие от братьев, ничьей крови до сих пор не проливший, оказался, тем не менее, хорошим стрелком из арбалета. Будучи человеком мирных позиций, он решил ограничиться арбалетом, объяснив мне свой выбор оружия тем, что намерен применять его только в случае защиты, но никак не для нападения. Пояснив при этом, что у него склад ума не воина, а поэта и философа. Да я и не возражал, так как знание языков и медицины для меня было дороже, чем его боевые качества.


Не успели скрыться за нашими спинами бревенчатые стены придорожной гостиницы, как перед нами замаячила новая стена, правда, теперь уже густого леса. Выехали мы не как здесь обычно выезжают путешественники, с рассветом, чтобы преодолеть за дневное время, как можно больший отрезок своего пути, а вечером. Дело в том, что постоялый двор, стал для меня за все-то время, что мы там жили, чуть ли не самым худшим местом на Земле. Все упиралось в мою брезгливость. Как я не старался проникнуться духом средневековья, у меня это пока не слишком хорошо выходило. До сих пор я не мог равнодушно относиться к тараканам, ползающим по столу, мухам в супе и мышам с крысами, шуршащих во всех углах, а всего этого добра в захудалой дорожной гостинице хватало с избытком. Поэтому, как только мы были готовы отправиться в дорогу, я сразу дал команду на выезд.

Мы были в сотне ярдов от леса, как вдруг неожиданно раздались протяжные звуки. Трубили охотничьи рога. Я невольно скривился, как только их услышал, затем натянул поводья, останавливая лошадь. После моей стычки с Вернеем, до меня дошли слухи, что его люди искали меня в Мидлтоне. Я исходил из того, что моя история могла вполне оказаться среди местных сплетен в отредактированном Вернеем виде, а если среди дворян, едущих с охоты, окажется тот, кто слышал об этой истории, и знает меня в лицо, то он вполне может посчитать меня за труса, убегающего тайком. Тут вполне можно нарваться на оскорбление, а я человек простой, могу и не сдержаться, а там.... Китайцы вместе с Хью, не понимая, чем вызвана остановка, недоуменно поглядывали то на меня, то на Джеффри, который в свою очередь не понимал, почему я остановился. А после того, как я отдал приказ: - Взвести арбалеты! Зарядить и держать их как можно более незаметно для чужих глаз! - мой телохранитель неодобрительно покачал головой. Честно говоря, я и сам не знал, чем вызвана моя подсознательная тревога, так как шанс наткнуться на дворянина, знающего эту историю был весьма мал.

'Интуиция? Гм, не знаю. Нет, так нет. Разъедемся красиво'.

- Вперед!

Не успели мы тронуться, как снова протрубил рог, потом другой, вслед за ними раздался заливистый лай собак. Только мы подъехали к опушке леса, как нам навстречу неспешно, шагом, выехала кавалькада всадников. Воздух огласился смехом, пьяными веселыми криками, звуками рогов, которые теперь гудели почти непрерывно, заставляя собак заливаться громким и возбужденным лаем. Впереди колонны ехала красиво изукрашенная тележка, в которую были запряжены три девицы, наряженные пастушками. На тележке лежал олень, главная добыча охотников, в окружении более мелкой добычи. Рядом с тележкой бежало вприпрыжку четверо - мальчишек пажей, наряженных пастушками. Они щелкали декоративными кнутиками и весело трубили в рога. За всем этим маскарадом ехало трое дворян в окружении прихлебателей, телохранителей и егерей. В тот момент, когда я их увидел, один из охотников смеялся во все горло, запрокинув голову, двое других, сотрясаясь от спазм смеха, припали к гривам своих лошадей. Скользнув по ним брезгливым взглядом, я уже собрался повернуть лошадь, чтобы их объехать, как взгляд зацепил лицо, показавшееся мне знакомым. Лицо девушки. Венок на ее голове и яркий наряд пастушки несколько изменили ее образ, но повторно брошенный взгляд дал мне понять, что это та самая симпатичная малышка Джейн, с которой я так неудачно познакомился на улице Менял.

'Что она тут делает?! И еще в этом наряде?!'.

Ответ мне дал брошенный взгляд на дворян, в данный момент рассматривающих меня и моих людей. Одним из трех дворян - охотников оказался тот самый Уильям Верней, которого я так удачно ссадил с лошади на улице Менял. Мы только успели обменяться злобными взглядами, а напряженность и тревога уже витали в воздухе. Рожки смолкли, а следом замолчали собаки. Я бросил по быстрому взгляду на каждого из дворян, сидевших в седлах по обе стороны от Вернея. Справа от него сидел на лошади худощавый мужчина в темно-синем камзоле. Его глаза осторожно и цепко сначала осмотрели меня, потом моих людей. По левую сторону от Вернея, слегка покачиваясь в седле от выпитого вина, сидел молодой и довольный жизнью дворянин, в яркой и богатой одежде. По его веселой ухмылке, было ясно, что до него еще не дошло происходящее.

За их спинами маячило четверо дворян - прихлебателей, с потертыми лицами и в таких же потертых камзолах. Следом за ними, полукругом выстроились шестеро вооруженных мечами и кинжалами воинов в кольчугах, а уже в самом конце маленькой колонны находились три егеря в зеленых куртках с луками за спиной. Как я, так и Верней, мы никак не ожидали друг друга встретить на этой пыльной дороге. Но благодаря моей интуиции я был в наиболее выгодном положении, поэтому позволил сделать противнику первый ход. Тот несколько мгновений сидел в седле в напряженном ожидании моей реакции, а, не дождавшись, очевидно, решил, что я струсил. Иначе никак нельзя было оценить его последующие действия. После того как растерянность и страх исчезли с его лица, он гордо вздернул подбородок, подбоченился и громко крикнул:

- Господа!! Я думал, что наша охота подошла к концу, но это не так!! Приглашаю затравить вас еще одного зверя!! Ату!! Ату их!!

Собаки, услышав команду, рыча, стали рваться со своих створок. Два собачника, в темно-коричневых кафтанах псарей, с трудом сдерживая их, бросали вопросительные взгляды на своих хозяев. У молодого дворянина при этих криках с губ медленно сползла улыбка, а вместо нее на лице проступило смятение. Он явно ничего не понимал. Зато другой дворянин с цепким взглядом, похоже, все понял с первого раза, но решил пока остаться в стороне. А Вернея, похоже, несло дальше, словно лошадь, закусившую удила. Привстав, он полуобернулся к телохранителям, ехавшим сзади, и скомандовал:

- Взять их!! Ату!!

- Ату их!! - тут же подхватили его крик полупьяные лизоблюды. - Ату!!

Солдаты нерешительно тронули лошадей, все еще не понимая, что это: пьяная шутка или действительно приказ к атаке, но все их сомнения разрешил один из них, телохранитель Вернея, сопровождавший его в той поездке. Он узнал меня с первой секунды и теперь ему, словно злобному псу, рвущемуся с поводка, не хватало только команды хозяина. Получив ее, он взревел, наподобие раненого быка, затем выхватил меч из ножен и послал лошадь вскачь. Остальные солдаты, подражая ему, выхватив мечи, помчались следом за ним, но только они пришпорили лошадей, как с лица Вернея начала сползать злобная ухмылка, затем я увидел, как округлились от испуга глаза молодого дворянина, и проступила растерянность на лицах солдат. Они все вдруг неожиданно увидели смерть, сидевшую в каждом из четырех арбалетных болтов, направленных на них. До этого момента все могли видеть только два, разряженных и висевших у лук седел, арбалета. Мой и Джеффри. Кто из них мог предположить, что у слуг этого дворянина окажется дорогое оружие, но что еще хуже: взведенное и готовое к бою.

- Стреляй!! - заорал я.

Арбалетные стрелы, с тяжелым гулом, ввинтились в воздух. Телохранитель Верлея умер первым, вылетев из седла, с болтом в глазнице, скакавший рядом с ним телохранитель обвис в седле со стрелой в груди. Мчавшийся следом за ними воин, получив болт в грудь, зашатался, затем выронил меч и стал слепо хвататься за гриву лошади, пытаясь удержаться на ней. Четвертая стрела ударила в лошадь. Конь истошно заржал, споткнулся, а затем рухнул на землю. Наемник, за секунду до того, как упал конь, успел высвободить ноги из стремян и выбросить свое тело из седла, но, к сожалению, упал неудачно, под копыта другой, набегавшей сзади лошади. Дикий вопль, полный животной боли, вырвавшийся из его груди, уже в следующую секунду оборвался, перейдя в булькающий хрип. Наперерез двум оставшимся солдатам бросились Джеффри и Ляо. Воздух тут же наполнился хриплыми криками, лязгом железа и звоном мечей. В этот самый момент двое из трех егерей, до этого только наблюдавшие за схваткой, сделали попытку выправить положение, схватившись за луки. Но только самый быстрый из них натянул тетиву, как получил в грудь арбалетный болт и с коротким стоном, упал лицом на лошадиную гриву. Второй 'зеленый камзол', решил не искушать судьбу и сразу опустил лук. Стрелком был Хью - арбалетчик, который своим мастерством только что подтвердил данную ему кличку. Он, как никто другой, сразу понял преимущество рычага для натяжения тетивы и за прошедшую неделю основательно набил руку в работе с 'козьей ножкой'.

Двое наемников, сообразив, что помощи ждать больше неоткуда, бросили мечи на землю и закричали:

- Сдаемся!

Я наблюдал на всей протяженности схватки с каким-то отстраненным интересом, словно та был своеобразной прелюдией перед финальной сценой спектакля, ради которой я здесь находился. Когда короткий бой закончился, наступил мой черед выйти на эту своеобразную сцену. Найдя взглядом глаза Вернея, который в этот момент, как завороженный, смотрел на агонию умирающего солдата, раздавленного лошадью. Из груди умирающего воина рвались булькающие хрипы, а тело мелко подергивалось, словно в такт бьющей из горла алой струи. В другое время я бы соответственно отнесся к этой отвратительной картине смерти, но не сейчас. Мне нужен был Уильям Верней. Не спуская с него глаз, я вытащил меч из ножен и тронул поводья. Конь шагом пошел вперед, осторожно обходя убитых и раненых. Неожиданно заржала испуганная лошадь, до этого косившая налившимся кровью глазом на свесившееся мертвое тело своего хозяина, а за ней следом жалобно заскулили собаки. Они больше не рвались с поводков, а жались к ногам псарей, которые выглядели не лучше своих животных, только что не выли от страха. Нервное ржанье лошади или скулеж псов словно разбудили Вернея, впавшего в прострацию. Увидев меня, медленно приближающегося к нему, его лицо приняло жалкое и растерянное выражение.

Какая-то часть меня, сейчас испытывала глумливое состояние от его беспомощности и страха, и все равно ей было этого мало, ей хотелось, чтобы тот боялся еще больше. Даже не больше, Уильям Верней должен был сейчас визжать от страха. Я смотрел на его все более бледневшее с каждой секундой лицо, наливаясь ненавистью и упиваясь чужим страхом. Ненависть была тяжелой, застилающая глаза багровым туманом, заставляющая забыть обо всем на свете, кроме жгучего и вместе с тем сладостного чувства мести. Когда она заполнила меня до краев, и я почувствовал, что рука моя не дрогнет, я тронул поводья, посылая лошадь вперед. Несколько мгновений Верней смотрел на обнаженный меч в моей руке, а затем, с искаженным от страха лицом, рванул поводья, разворачивая лошадь. Не успел его конь набрать скорость, как я его настиг. В этот самый миг ненависть смешалась с диким азартом и вылилась в торжествующем вопле, заставив Вернея повернуть ко мне голову. Его лицо представляло собой маску неприкрытого панического страха. Я был уже готов опустить меч на его голову, но чувство гадливости и брезгливости при виде этого патологического труса не дали мне просто так прирезать гнусную тварь и я воскликнул:

- Трус! Повернись ко мне лицом и сражайся, как мужчина! Умри человеком!

Вместо ответа тот заверещал тонким и противным голосом, словно испуганное животное, втянул голову в плечи и еще сильнее пришпорил коня.

- Так сдохни, грязная свинья!! - с этими словами я резко бросил руку вниз. Клинок разрубил богато отделанный золотым позументом берет Вернея, а за ним и череп. Визг обезумевшего от страха труса оборвался хрустом костей и коротким всхлипом. Не успело залитая кровью голова упасть на лошадиную гриву, как его тело, разом обмякнув, начало сползать, а потом, скользнув по лошадиному боку, рухнуло на траву. Остановившись у трупа, я с минуту смотрел на него, затем тронул поводья и завернул коня. Адреналин еще клубился у меня в крови, когда я подъехал к дворянам, спутникам Вернея, с окровавленным мечом в руках. Не знаю, что прочитал в моих глазах господин в темно-коричневом камзоле, но он предпочел не высказываться и промолчал, зато молодой повеса не замедлил высказать свое возмущение:

- Сэр! Вы совсем обезумели, если решились на убийство безоружного человека!

Гнев при этих словах колыхнулся во мне и погас, не найдя подпитки, поэтому я только сказал:

- Вы свидетель! Вы видели и слышали, как я предлагал ему честный поединок. У него был шанс, и он им не воспользовался!

- И все равно я утверждаю, что это убийство!

Я смотрел на него и не понимал, что это: уверенность в себе или в его голове все еще играет хмель вместе с наглостью и бесцеремонностью.

- А натравить на нас, как псов, своих стражников, это как называется?!

- Да, Верней поступил неблагородно, но и вы поступили не лучше!

- А кто ты такой, чтобы судить о том, что правильно и неправильно?!

- Вы мне не нравитесь, как и ваш тон, но я вам отвечу! Я - Джон Макуорт, сын графа Ромейского.

Тон, снисходительный и одновременно высокомерный, которым была сказана последняя фраза, очевидно, явно должен был подчеркнуть значимость и превосходство его рода над другими знатными семьями или как минимум над родом Фовершэмов.

'Мальчишка, а гонор, как у взрослого!'.

Окинув холодным взглядом пышно и вычурно одетого холеного дворянина столь гордящегося своей родословной и не меньше этого кичившегося своим богатством (на его холеных пальцах я насчитал шесть перстней с драгоценными камнями), я издевательски сказал:

- Рад за вас, э-э,... сын... благородного... графа, а теперь разрешите откланяться, - в следующую секунду мой случайный взгляд задел разукрашенную цветами и лентами тележку. Девушки!

'Черт! Дьявол! Мать вашу! Совсем забыл! Мститель хренов!'.

Если до этого момента я считал, раз Верней мертв, то дело можно считать закрытым, а теперь оказывается, утолив свою жажду мести, я не сделал самого главного - не восстановил справедливость. Ненависть, снова вспыхнувшая во мне, горела сейчас не всепоглощающим пламенем, а ровным холодным огнем, дающим принимать, пусть резкие, но зато взвешенные решения. Что ж, будем разбираться с этим делом дальше! Повернулся к хладнокровному господину, в темно-коричневом камзоле.

- Кто вы?!

- Граф де Гораф, нормандский дворянин. К вашим услугам.

- Граф, как эта девушка попала... в упряжку?!

Тот неожиданно замялся:

- Хм! Не знаю. Все устраивал Верней. Мне это было просто неинтересно. Подождите, так это все... из-за этой девушки?!

- И да, и нет, граф.

- Хм. Не знал! Дьявол! Не знал! А вы, похоже, Томас Фовершэм. Слышал, что между вами существовала личная неприязнь, но никак не думал, что из-за девушки. По крайней мере, Верней не говорил.... Впрочем, что тут говорить! Вы дворянин?!

- Да! Томас Фовершэм, сын барона Джона Фовершэма!

- Гм! Мы с вами, эсквайр, благородные люди и должны идти навстречу друг другу. К тому же она же не благородного сословия, а все лишь простолюдинка! Не драться же нам из-за нее! - он сделал многозначительную паузу, словно собираясь подчеркнуть то, что он собрался сказать.- Может быть, возьмете отступного?!

'У Вернея дружки под стать ему! Что захотел - взял! Если не мечом, то подкупом. Или на испуг! Вон девчонки даже пискнуть не могут в свою защиту, потому что понимают - здесь все решать господам'.

- Эй, вы трое! - я показал пальцем на четверых дворян - лизоблюдов, которые старательно делали вид, что их здесь нет. - Ты, ты и ты! Брысь с лошадей! Займете места девушек в тележке! Кто будет медлить - получит болт в лоб! Время пошло!

- Теперь вы, красавицы, - я обратился к девушкам, которые с удивлением прислушивались к нашему разговору. - На лошадях ездить умеете? Тогда выбирайте каждая себе по лошадке.

Одна, с пышными формами, кивнула сразу, другая, с большими черными глазами, чуть погодя. Последней кивнула Джейн, до этого пристально вглядывающаяся в меня. До этого момента, все происходящее они воспринимали как драку господ, выясняющих свои отношения, но как только девушки поняли, что за них решили заступиться, они ожили и теперь с интересом прислушивались к нашему разговору.

- Эй, пажи! Хватит дрожать! Лучше помогите леди сесть на лошадей!

Пока шла перестановка действующих лиц, я повернулся к Джеффри: - Поймать лошадей! Собрать оружие!

- Будет исполнено, мой господин!

Дождавшись, когда девушки усядутся на лошадей, спросил графа: - Сколько вы согласны заплатить?

- Пять фунтов. Я считаю, этого вполне достаточно.

- Каждой девушке. Мы договорились, граф?

- Хорошо. Договорились.

Он делал честные глаза, но я ему не верил. Он был приятелем Вернея, а значит, таким же подлецом.

- Теперь вы, Джон Макуорт.

- Вы что-то имеете ко мне, сэр?

- Имею! Сэр!

Холеный дворянчик меня сильно раздражал. В свое время меня так же раздражала 'золотая молодежь'. Вседозволенность, хамство и цинизм, возведенные в квадрат.

- Вы и от меня хотите отступного?! Это наглость, сэр! Вы самый настоящий разбойник! Я вызываю вас на поединок!

- Разбойник? Черт меня возьми, а это идея! - говоря, я начал разворачивал коня, и в этот самый момент Макуорт сдернув со своей руки перчатку, бросил мне ее в лицо. Красивый жест пропал впустую. Увлеченный своей идеей и ничего не замечавший вокруг, я уже развернул коня и перчатка, скользнув по его крупу, упала в траву.

- Джеффри!! Взять этих двоих и разоружить!! Они поедут с нами! Не хотят платить - за них заплатят!

- Что вы себе позволяете?! - раздался возмущенный голос Макуорта, но сейчас его голос звучал намного тише.

- Позвольте, сэр, я же не отказываюсь платить! - следом раздался возмущенный голос графа.

- Вот и отлично! Пусть этот человек, - тут я ткнул пальцем в одного из двух егерей. - передаст мои слова вашей родне или кому угодно, кто сможет за вас заплатить! По пять фунтов - каждой девушке! Если завтра я получу известие, что деньги уплачены, вы, граф, будете освобождены!

- Теперь в отношении вас, Макуорт! - я снова ткнул пальцем, теперь в другого егеря. - Ты оповестишь его отца! Я требую с него выкуп в двести фунтов золотом! Теперь слушайте все! Завтра на рассвете, прямо на въезде в лес, вы найдете моего слугу. Ему будут даны соответствующие указания, как поступить в той или иной ситуации. Раз вы меня объявили разбойником, то я и буду поступать соответственно!

Не обращая внимания на гневные вопли Макуорта и злобные взгляды графа, я подъехал к Джейн и тихонько сказал ей на ушко:

- Когда вам или вашим родителям передадут деньги, то передайте с этим человеком кусочек розовой ленточки. Вот она у вас на платье. Это будет знак, что вы их получили.

- Спасибо, добрый господин.

Я не хотел спрашивать, но все же не удержался и, наклонившись в ее сторону, тихо спросил: - Ты как?

Правда, тут же пожалел о том, что спросил. Ее глаза наполнились слезами и болью, а подбородок мелко задрожал. Она попыталась что-то сказать, но вместо этого прикрыла руками лицо и резко отвернулась.

'Идиот! Зачем полез?! - ругая себя, я отъехал от девушки, крикнув напоследок:

- С Богом, милые! Вас ждут дома!

Некоторое время смотрел им вслед, затем повернулся к егерям:

- Лю, забери у егерей луки и колчаны! Теперь, 'зеленые кафтаны', вы можете ехать! Передайте в точности - все, что я сказал! Все остальные следом! Хотя, стоп! Оленя оставьте! А теперь - пошли вон!!

Проводил взглядом тележку, подпрыгивающую на неровностях дороги и несущихся впереди нее мальчишек - пажей, я стал наблюдать, как Хью, Чжан и Ляо пакуют в переметные сумы доспехи и оружие, снятое с покойников.

Еще спустя полчаса, мы въехали в лес и с милю проехали по лесной дороге, пока не нашли место для ночевки. Пока китайцы разбивали лагерь, я отвел Джеффри в сторону:

- Как ты думаешь, насчет всего этого?!

- Даже не знаю, что сказать, господин.

- Говори, как есть!

- Ты убил Уильяма Вернея, затем захватил в плен графа и сына Макуорта, одного из богатейших и влиятельных людей в этих землях. Томас, ты поступил против всех правил рыцарства! Единственное, что смягчает в какой-то степени твой проступок, то это подлая выходка самого Вернея. Твой отец был бы недоволен....

- Мне нужен совет, Джеффри, а не рассуждения!

- Мой совет: не дожидаясь выкупа бежать отсюда и как можно быстрее!

'Ого! Похоже, я действительно заварил кашу, раз бесстрашный воин Джеффри предлагает бегство! А может, я действительно перегибаю палку?'.

- Ты хочешь сказать, что они не привезут деньги?!

- Деньги, они привезут, Томас. И отдадут. А после того, как заберут пленных, устроят на нас самую настоящую охоту! И это будет справедливо, Томас!

- А с девушкой так поступать это справедливо?! Ты мне скажи: справедливо?!

- Ну,... не знаю. Если она не по доброй воле, то... не хорошо. Не правильно. А она...

- Ее принудили!

- Гм!

- Сколько их может быть?!

- От двух до трех десятков, Томас. В зависимости от того насколько быстро распространяться слухи о похищении. Ведь турнир давно закончился, и все его участники уже разъехались по своим владениям. К тому же владения Макуорта довольно далеко отсюда, а вот замок барона Мольнара в десяти лье. Нам здорово повезет, если его не будет на месте.

Теперь, по истечении некоторого времени, я начал осознавать, что натворил. Еще час тому назад я вершил месть, как настоящий герой исторического боевика. Вокруг умирали люди, а я такой... весь из себя крутой. Я наслаждался всем происходящим, словно 'травки' накурился.

'Точно! Кайф ловил! Герой - мститель хренов! И что теперь?! Завтра здесь будет два десятка профессиональных бойцов, которые нашинкуют нас... Стоп! Без паники! До рассвета еще далеко - есть время все обдумать спокойно! - некоторое время я пытался сообразить, как выкрутиться из этой опасной ситуации, но все мысли как назло сходились к одному единственному выводу. - Два, а то и три десятка крутых бойцов против нас шестерых - это тебе.... Гм! Да это просто фирменное самоубийство! Так что? Бежать! И как можно быстрее!'.

Только начал искать глазами Джеффри, чтобы дать команду сворачивать лагерь, как наткнулся на полную ядовитого ехидства ухмылку на губах графа, явно предназначенную мне. Он с самого начала знал, чем все закончится. Именно поэтому так легко согласился отдать деньги, потому что надеялся вернуться вместе с погоней и рассчитаться со мной.

'По полной программе, говоришь?! Нет, мужик! Ты еще не знаешь меня! Не побегу! Все вы у меня...! Стоп! Опять заносит! Сделаем расклад. Три десятка вооруженных людей против шести. Минус. Лес. Лесная дорога. Засада. Плюс. Вспомним партизан. Срубленными деревьями перегородить дорогу. Завал в лесу! Стоп! Погоня увидит, слезут с лошадей.... И кирдык всем! Гм! Как-то не довелось мне в свое время изучать тактику партизанской войны. Ладно, поспрошаем Джеффри и Хью, - только развернулся в их сторону, как взгляд зацепил Ляо. - Мать моя! Как же я про него забыл! Лю же рассказывал про него, что тот не только офицером был, но и разбойником! И не просто головорезом в шайке, а главарем! Ха! Почерпнем разбойничьей мудрости прямо из источника!'.

Повернулся в сторону китайцев:

- Лю, Ляо! Подойдите!


Где-то в миле от нашего лагеря мы наткнулись на подходящее место для засады. Я, не специалист по приемам партизанской войны, но когда Ляо указал на него, даже я сразу нашел один природный фактор, который давал преимущество. Это был ключ, бивший из-под земли в пяти ярдах от дороги. Здесь, судя по многочисленным следам, оставленным человеком, часто останавливались путники, поили коней. Со временем вода подрыла почву, а люди и кони сорвав верхний слой дерна, помогли ей в этом, облегчив ей работу. В результате чего получился неглубокий и донельзя вязкий овраг, который обрывался прямо на краю дороги. К тому же благодаря воде, которая размыла почву, рухнуло несколько деревьев, образовав своеобразную поляну, края которой заросли густым кустарником. Ляо ходил по этому месту наверно с полчаса, исследуя каждый дюйм, затем подошел ко мне и через Лю изложил план засады. Судя по его словам удар должен быть двойным. Сначала перед передовой частью отряда падает дерево, заранее подрубленное. После того как всадники натыкаются на ствол и образуют кучу малу, на них падают еще два дерева, часть сучьев которых будут коротко обрублены и заточены. По словам бывшего разбойника, такой кол под тяжестью ствола легко пробьет кольчугу и нанесет нешуточные раны воину в доспехах.

- Господин, если все хорошо подготовить, то на этом участке засады найдут смерть и сильно покалечатся пять - восемь воинов. Теперь....

Его оборвал Джеффри: - Томас, прошу тебя, подумай еще раз! Ведь так поступают только отъявленные разбойники! Твой отец, сэр Джон ...!

- Хватит, Джеффри! Мы уже говорили об этом!

- Томас, если в этой засаде погибнут еще дворяне, то... многие семьи воспримут это как повод для мести! Ты об этом подумай!

- Давай пока об этом не будем! Ляо, продолжай!

- В тот самый момент, господин, когда первая часть отряда наткнется на поваленные деревья, начнется второй этап. Меж деревьями, над дорогой, натянется веревка и три - пять всадников наверняка не удержаться в седлах. Один-два могут сломать шеи, а остальные не скоро встанут. Правда, оставшаяся часть отряда успеет остановиться, изготовить оружие и напасть на нас. Но их будет не более трети отряда, если в нем будет два десятка всадников. Если больше, то мы, скорее всего, погибнем.

- Гм! Это самая плохая часть твоего плана.

- Это лесная дорога, господин. На ширину телеги или двух всадников, скачущих бок обок. Поэтому им придется вытянуться в длинную колонну. Но здесь нам придет на помощь ключ.

- Интересно! Излагай дальше!

- Если мы немного разроем овраг, то вода разольется вокруг еще больше, пропитав почву, а затем дорогу. Сами же мы останемся по другую сторону оврага, в густых кустах. Конная атака, если она будет, не будет такой стремительной, как на сухой земле. Вязкая почва и мокрая трава помогут нам сбросить на землю пару всадников, а остальные для начала получат шесть арбалетных болтов в упор. А кто выживет - пусть попробуют наши мечи на прочность, господин!

- Джеффри, что скажешь?!

- Сэр, я буду драться за вас не щадя своей жизни!

- Я в этом и не сомневался. Ты лучше скажи: как план?

- План...хороший, господин.

- Тогда я добавлю. Желаю нам от всего сердца, чтобы удача и Господь Бог были на нашей стороне! Принимайтесь за работу! А я сейчас поеду к нашим пленникам. Сменю Хью и Чжана и пришлю их к вам на помощь.

Когда к середине ночи люди вернулись, я попробовал заснуть, но у меня это получилось только наполовину. Как говориться, вздремнул 'в полглаза'. Перед рассветом мы снялись с лагеря и перебрались к месту засады, а тем временем, Лю и Чжан с 'пленными' отправились к месту встречи. Не успели мы закончить последние приготовления, как вернулись китайцы. Они привезли кусок розовой ленточки и мешок с золотом. Мне бы радоваться, что все идет так, как я задумал, но напряжение, сковавшее меня еще ночью, не давало мне расслабиться. Прошелся несколько раз по поляне, внимательно осмотрел сюрпризы, приготовленные для наших преследователей. Затем под руководством Джеффри и Ляо провели генеральную репетицию, после чего все разошлись по своим местам. Негромко молился Хью, Джеффри и Ляо приводили в порядок оружие и доспехи, а я все не мог понять, правильно ли я поступаю? В принципе то, что я собирался сделать, являлось нечестным поступком для гербового дворянина, позорящим его имя, но если взять мое поведение в целом, то лесная засада вполне вписывалась в жизнь этой эпохи. Месть, похищения, пытки и убийства - все это являлось обычными атрибутами этого времени, хотя при этом слова 'убийца' и 'смерть' имели менее жесткий оттенок, чем в будущем. Мои сомнения не касались правильности или неправильности моих действий относительно рыцарского кодекса, так как я его просто не воспринял, считая его надуманным и пустым. Моя внутренняя тревога и беспокойство, если я правильно понимал себя, касались, лишь одного: вправе ли я устраивать эту кровавую бойню? Не может ли оказаться так, что, не изучив здешнюю жизнь в деталях, я, если можно так сказать, иду на поводу своих собственных суждений, которые, в конце концов, могут оказаться ошибочными.

'Может под влиянием окружающего мира и незаметно для себя я превращаюсь в человека, чью личину я одел? Я не сильно мучился совестью после того как убил наемного убийцу. И того наемника, на дороге. Видел пытки и кровь. Даже получил некоторое удовольствие от смерти этого труса, Вернея. А что теперь? В чем ты сомневаешься? - но как не пытался, я так и не смог ответить самому себе на этот вопрос. - Пора мне определиться с самим собой, иначе я точно получу раздвоение личности. Пора перестать оглядываться! Нет там никакого будущего, зато есть настоящее! Кровавое и жестокое время! И поступать надо соответственно! Гм! А не оправдываешь ли ты ... - и в этот самый миг до меня донесся топот копыт множества лошадей. Мои сомнения тут же исчезли, смытые волной злобной радости на своих преследователей, которые только что подтвердили правильность моих действий. Она пронеслась по моему сознанию со скоростью экспресса, разгоняя адреналин по всему телу. Подобное состояние в той моей прежней жизни означало, что я готов и хочу драться. В данном варианте наверно надо применить слово 'сражаться', но мне сейчас было не до этого; нараставший цокот множества копыт возвещал, что погоня вот-вот покажется из-за поворота. И они появились. На какое-то мгновение я даже ощутил восторг при виде этого зрелища мчавшихся на полном скаку рыцарей в блестящих доспехах, с развевающимися плюмажами на шлемах и развевающимися по ветру яркими плащами. Прямо как разворотная красочная картинка из энциклопедии о Средних веках. Но секунда прошла - и восторг пропал, оставив страх, надежду и медленно вскипающую ярость. Осторожно выглянул из-за куста, за которым прятался вместе с Хью. На противоположной стороне дороги на долю секунды из-за толстого ствола показалась голова Чжана и тут же исчезла.

'Вы объявили мне войну... или я вам, какое это имеет значение? А на войне все средства хороши. С Богом!'.

Первые всадники только пронеслись мимо меня, как раздался скрип, а потом скрежет падающих деревьев, после чего последовал тупой и тяжелый удар об землю. В ту же секунду раздался скрежет и лязг железа, дикое лошадиное ржанье и человеческие крики.

'Давай! - мысленно крикнул я и в тот же миг, словно повинуясь моему мысленному приказу, над дорогой резко взвилась веревка, натянутая Чжаном. Первый конь, зацепившись ногами за веревку, споткнулся и с истошным ржаньем полетел на землю вместе со своим всадником, вторая лошадь, шедшая почти голова в голову с первой, повторила ее судьбу. Двое других дворян, мчавшиеся следом на полном скаку, уже просто врезались в кучу из людей и лошадей. Воздух снова взорвался криками, стонами и ржаньем. Еще один рыцарь попытался осадить лошадь на полном скаку, в последний момент, рванув поводья, но добился лишь того, что животное от боли встало на дыбы. Воин, закованный в сталь, не удержавшись, вылетел из седла и с грохотом пустого ведра рухнул на землю. Его лошадь с истошным ржанием шарахнулась, по пути столкнулась с другой, и так ударила ее грудью, что всадник после сильного толчка потерял равновесие и соскользнул с седла. В седлах смогли остаться лишь восемь легковооруженных солдат, скакавшие позади группы рыцарей с небольшим отрывом. Они успели не только остановить лошадей, но и схватиться за оружие, правда воспользоваться им так и не удалось. Не успел один из лучников натянуть тетиву, как из леса вылетел металлический шар и буквально вынес стрелка из седла. Но это не остановило солдат, и в следующее мгновение двее стрелы ушли в том направлении, где скрывался китаец, а остальные соскочили с коней и обнажили мечи, готовые броситься в атаку при поддержке лучников. Их порыв охладили два арбалетных болта, легко пробивших металлические нагрудники, сидевших в седлах, лучников, словно как иголка прокалывает тонкую материю. Вид хрипящих и залитых кровью собратьев по оружию резко охладил пыл растерявшихся солдат. Они еще колебались, но когда дикий крик боли одного из воинов возвестил о том, что арбалетная стрела Чжана нашла цель, а на лицах остальных проявился страх, и мечи опустились. Сопротивление было сломлено. Как только я это понял, то вышел из кустов с мечом в руке. Следом шагнули из-за деревьев, Чжан и Хью. Арбалетчик уже успел перезарядить арбалет, а китаец со свистом раскручивал свой 'шар - молот'. Солдаты, побросав мечи на землю, сбились в кучу. К этому времени с земли стали подниматься наименее пострадавшие рыцари. Трое встали на ноги. Один из двух лежащих на земле подавал признаки жизни, а вот второй.... Тот лежал, словно сломанная кукла, с широко разбросанными и неестественно вывернутыми руками и ногами. Очумело вертя головами, вставшие на ноги воины, только сейчас пытались понять, что произошло. И вот один из них, пришел в себя настолько, что попытался взять командование, заорав на солдат:

- Шлюхины отродья, чего глаза вылупили - бейте разбойников!!

Разоруженные солдаты, не стали искушать судьбу и сделали вид, будто не поняли, к кому тот обращается. Вне себя от гнева рыцарь выхватил меч и бросился на меня, несмотря на предупреждающие крики товарищей. Я не хотел его убивать, но в тоже время понимал, сейчас не время проявлять слабость.

- Хью!

Щелкнула тетива и арбалетная стрела, пронизав рыцарский доспех с близкого расстояния, ушла почти на всю свою длину в человеческое тело. Воин сделал по инерции еще шаг, потом его колени подогнулись, и он, хрипя, рухнул ничком в траву. При виде его смерти двое других выхватили мечи и уже хотели напасть на меня, как я заорал:

- Джеффри, ты как?!!

- Все в порядке, милорд!! Пятеро из семи господ рыцарей решили, что не будут с нами воевать!

- А двое других?!

- Их души покинули землю, сэр!

Два рыцаря, после того как услышали ответ моего телохранителя, решили не торопить события. Бросив мечи в ножны, и сорвав с головы шлемы, стали свирепо пожирать меня глазами, сыпля при этом проклятиями вполголоса. Тяжело и неуверенно поднялся с земли еще один рыцарь. Я воспользовался своеобразным моментом, чтобы хоть как-то разрядить ситуацию.

- Господа!! - закричал я во все горло. - Господа рыцари!! Послушайте то, что я хочу вам сказать!!

Выдержал паузу, чтобы привлечь внимание. Оглядел своих противников. Все они не очень хорошо выглядели, но даже в этом состоянии, на их лицах четко проступал, еле сдерживаемый, гнев. В их понимании я выглядел разбойником, без чести и совести, а моя попытка объясниться с ними, выглядела сейчас для них подлой уловкой негодяя. Примером этого стал рыцарь, который встретил мои слова с кривой усмешкой, а только я продолжил свою речь: - Господа, не пытайтесь уловить в моих словах подвоха! Я просто...! - как он сделал несколько шагов к бьющейся на земле лошади, сломавшей ногу, и одним быстрым росчерком кинжала перерезал ей горло. Затем выпрямился и, ткнув в мою сторону окровавленным кинжалом, зло закричал:

- Подлый негодяй!! У тебя не хватает духу встретить опасность лицом к лицу, как настоящий мужчина!! Трус!! Я вызываю тебя...!!

Не дав ему договорить, я, в свою очередь, заорал на него, захлебываясь охватившей меня злобой:

- Слушай, ты, рыцарь недоделанный!! Вас сколько приехало?!! А?!! Сколько?!! Двадцать человек!! Два десятка против шестерых!! И ты после этого смеешь обвинять меня в трусости?!! Вместе с выкупом каждый имел возможность прислать мне вызов на поединок, но вы предпочли этого не делать!! Почему?!!

- Кто ты такой, чтобы посылать тебе вызов?! Кто?! Грязный пес!! Разбойничье отродье!!

Чем больше рыцарь накручивал себя, тем спокойнее становился я сам.

- Вот благодаря подобным словам я считаю, что ваши действия, являются объявлением мне войны! А значит, допустимы любые военные хитрости! Я уравнивал наши шансы! Теперь, надеюсь, вы это поняли! А раз поняли, то теперь я готов принять вызов на поединок любого из вас! Клянусь честью, бой будет честным!

- Не будет тебе чести!! Я убью тебя, как бешеного пса!!

После чего разъяренный до предела воин отбросил кинжал и выхватил меч. Он уже был готов броситься на меня, как ему преградил дорогу другой рыцарь:

- Подождите, сэр! Насколько я понимаю, господа, этот человек попытался объяснить нам, почему он так сделал! Уже одно это заслушивает внимания и дальнейшего объяснения его поступков! Я правильно вас понял?!

Этот вопрос был обращен ко мне. Это был рыцарь, поднявшийся с земли последним. Он уже успел снять шлем, и теперь я мог его рассмотреть. Среднего роста, широкоплечий, с длинными руками, он отличался крепким телосложением человека, привыкшего переносить суровые лишения на войне. Длинные темные волосы, правильное лицо с большими голубыми глазами, четко очерченный рот - все его черты дышали смелостью и прямотой.

- Вы правильно поняли меня, сэр! Я использовал подобный способ, чтобы уравновесить наши силы и тем самым дать мне возможность высказаться!

- Да он подлый трус! Он прикрывается словами, потому....

Но тут его перебил, до этого молчавший, третий рыцарь:

- Сэр Джон, умерьте свой пыл! Как мне кажется, за всем этим кроется нечто большее, чем нам рассказали граф и Макуорт! Я согласен выслушать вас!

- Хм! Странный способ, так же как и необычны твои слова! Говори! - поддержал его второй рыцарь.

Мне минуты хватило, чтобы сообразить, о чем рассказывать. Я оттолкнулся от сделанного мною вчера намека графу де Горафу о некоем любовном треугольнике. Теперь мне только осталось снабдить деталями эту романтическую историю. Приехав в город и встретив Джейн, молодой человек, влюбился в нее с первого взгляда. Она молодая и скромная девушка. Не успела их любовь хоть как-то проявиться, как в их отношения вмешался грязный развратник Верней. По мере изложения моего рассказа негодование с лиц моих преследователей постепенно начало стираться, уступая вниманию и спокойствию. Я специально горячился, выставляя свои чувства напоказ. И они поверили в мои простые и наивные слова. Да и не могли они не поверить, так как были воспитаны на любовных балладах и романтических историях, к тому же все они прекрасно знали, что собой представлял Верней.

- ... Рассказ моей несчастной любви закончен! Теперь вам судить: прав я или виновен!

Мнение большинства оказалось на моей стороне, несмотря на пролитую кровь. К тому же в этом краю у меня осталось несколько заклятых врагов, но я уже понял, что пролитая тобою кровь и враги в этом мире, такая же естественная черта общежития, как в будущем водительское удостоверение. Есть не у каждого, но встречается довольно часто.


ГЛАВА 10

ЭКСКУРС В ИСТОРИЮ КИТАЯ


За то время пока я залечивал свои раны, Лю взял на себя обязанности моего личного врача. При этом он не только лечил, но и развлекал меня рассказами из своей жизни. Помимо его основных талантов у него оказался дар рассказчика. Никогда раньше не слышал, что можно так интересно и увлекательно рассказывать о жизни обычных людей. Да что говорить про меня, когда Джеффри, до сих пор считавший китайцев людьми второго сорта, нередко присаживался в уголке и, затаив дыхание, слушал его рассказы. Лю даже не рассказывал, а играл своим голосом, перебирая интонации, меняя тон, а иногда включал мимику лица; все это у него выходило настолько органично, что я поневоле ловил себя на том, что сопереживаю тому или иному герою повествования. Его рассказы, переплетаясь между собой, поведали мне не только об истории трех братьев, но и осветили некоторые стороны жизни средневекового Китая.

Лю и его братья выросли в небольшом городке в провинции Шэньси, относящейся к наместничествам Северного Китая. Их городок процветал, благодаря проходящему через него главному торговому пути их провинции. Эта была одна из тех торных дорог Поднебесной, которые в конце своем вливалась в Великий шелковый путь, соединяющий Восток с Западом. Два, а то и три раза, в месяц, улочки городка заполняли десятки тяжелогруженых повозок. Нельзя было спокойно пройти и ста шагов, чтобы не наткнуться на скопление людей и лошадей. Купцы, приказчики и охранники, влившись на сутки в население городка, преображали его, делая атмосферу легкой, праздничной, наполненной безудержным весельем. К тому же к приходам караванов, везущих товары с запада, стекались торговцы и купцы из других городов провинции, чтобы закупить товар для своих лавок и магазинов. Азартные выкрики торгующихся купцов, мешались с веселым визгом женщин и хмельными криками, доносящихся из кабаков и борделей.

Их отец, являлся не только хозяином постоялого двора, но и известным мастером ушу, представляя собой четвертое поколение своих предков, всю свою жизнь изучавших и классифицирующих приемы, в поисках своего стиля. В молодости, чтобы проверить свои силы, он много ездил по стране, встречаясь в поединках с другими мастерами. Чаще он выигрывал, но когда проигрывал, то оставался на несколько месяцев, а случалось и на год в учениках мастера, сумевшего его победить. Со временем таких мастеров становилось все меньше и меньше. Вскоре слава об их отце, как о непобедимом мастере, разнеслась не только в самой провинции, но и вышла за ее пределы. Уже к нему стали приезжать другие мастера, чтобы продемонстрировать свое искусство. Площадку за домом, где отец тренировался и давал уроки, расширили и украсили фонариками и флажками. Теперь заезжие купцы, останавливающиеся у него, нередко могли наблюдать за боями голыми руками и поединками на палках и шестах. Благодаря своеобразным представлениям постоялый двор Сюй Синя становился все более привлекательным для наиболее богатых купцов, выбиравшим его гостиницу для ночлега. Их отец был не только сильным и мужественным человеком, но и имел гибкий ум. Ведя беседы со своими постояльцами - купцами, он сумел уговорить одного из них вложить деньги в совместное дело: так у Сюй Синя появилась лавка, а через полтора года - вторая, но на самом деле это было третье торговое заведение, так как при самой гостинице, с самого начала ее основания существовала аптека. Ведь ушу - это не только крепость тела и радость победы, но и многочисленные травмы. Дела их отца шли хорошо, но он решил не останавливаться на достигнутом успехе. Уже, будучи в возрасте, он отправился в путешествие, во время которого посетил много известных мастеров ушу, пригласив их на турнир. Большинство из них согласилось из уважения к признанному мастеру, но были и такие, что дали согласие, только когда узнали о призах победителям. В начале осени состоялся турнир известных мастеров в их городе. Согласно издревле сложившейся традиции предполагалось, что в течение тридцати дней любой боец мог подняться на помост и вызвать на поединок претендента на звание сильнейшего. Если в течение этого срока никто не отваживался бросить ему вызов, то претендент объявлялся "непобедимым воином". Со временем турнир стал считаться одним из престижнейших, причем не только в провинции, но и за ее пределами, а постоялый двор их отца стал своего рода школой - 'двором боевых искусств', где проводились наработка, классификация и систематизация наборов приемов и комплексов - таолу для выработки и формирования стиля. К этому времени у Сюй Синя помимо сыновей и двух десятков учеников, тренировалось от двух до пяти приезжих мастеров, решивших перенять и освоить новые приемы и технику. После выхода указа императора, сына Неба, 'О народном ополчении', в городке был сформирован отряд уездных войск 'сяньбин'. Теперь тренировки с настоящим оружием, до этого тщательно скрываемые от властей, стали всеобщим достоянием. Правда, искусство владения оружием велись не самостоятельно, а под руководством армейского специалиста и находились под контролем военного чиновника, прикрепленного к отряду.

- Все мы, трое братьев, начинали свой жизненный путь одинаково. Помимо ежедневных многочасовых тренировок, мы, с самого раннего детства, занимались хозяйством: убирали комнаты для гостей, приносили покупки, заготавливали хворост и помогали в работе матери. Она собирала лечебные травы, а затем торговала сборами трав и приготовленных мазей в нашей аптеке. Чаще всего наша помощь заключалась в сборе трав, необходимых для изготовления лекарств, но нередко приходилось сидеть в лавке или разносить клиентам готовые лекарства. Позже, когда стали входить в силу, пришло время выступать на соревнованиях. Это не только привлекало гостей и мастеров, желающих помериться силой, но и было своеобразной рекламой нашему семейному делу. Работа в лавках и с товаром была последующим этапом нашего трудового воспитания. Нам приходилось быть продавцами, грузчиками, сторожами. После достижения пятнадцати лет, каждый из нас отправлялся с караванами, в качестве охранника. Мужество и мастерство нужно оттачивать как клинок воина, так считал отец, а где еще, как не на караванных тропах и торговых путях, преодолевая трудности и непогоду, сражаясь с разбойниками, можно испытать себя, свою силу и мужество, а главное, понять, что ты стоишь, как мужчина.

Мой старший брат Чжан, который должен был унаследовать постоялый двор отца, еще с детских лет поражал окружающих своими выдающимися бойцовскими качествами. В четырнадцать лет он победил на турнире подряд двух известных мастеров. В шестнадцать - убил человека ударом кулака на одном из турниров. Прямой, честный и справедливый. И в тоже время ограниченный. Он делит мир на честных и нечестных людей. Только черное и белое - и больше никаких оттенков. В этом он очень похож на нашего отца, а тот был тяжелый в общении человек, всю свою жизнь, придерживался строгих и незыблемых правил, которые сам же и установил. Старший брат, не только вел дела и сопровождал караваны, он также нередко участвовал в турнирах, где приобрел имя Алмазный Чжан, за твердость духа и тела. Как и отец, он отдавал предпочтение шесту и гибкому оружию, хотя при этом может неплохо сражаться на мечах.

- Гибкое оружие? А-а... это его цепь ты имеешь в виду. Это как у ниндзя...? - увидев удивление на лице китайца, я словно очнулся. - Есть такие бойцы в Японии. Я читал....

Теперь вытянулась физиономия у Джеффри. Вот что значит расслабиться и потерять связь с действительностью! Сразу начинаешь нести....

- Короче. На прямую ручку насажен серп.... О! Вспомнил! Здесь его называют 'вороний клюв'! На другом конце такого серпа прикреплена цепь ярда... три, точно не скажу, с шаром на конце. Вот такое оружие. Подходит оно под определение 'гибкое'?

- С вашего разрешения высокочтимый господин, я поговорю со старшим братом.

- Валяй!

- Господин?! Что вы мне приказываете сделать?

- О, господи! Переговоришь с братом, но только потом, а сейчас мне хочется дослушать твой рассказ.

- Мой брат, как вы уже знаете, в совершенстве владеет оружием под названием 'молот - метеор', но все же его любимое оружие хлыст или 'бянь' по-китайски.

- Да уж! Видел я его показательные выступления с этим оружием! Впечатляет!

- Он выбрал гибкое оружие для своего совершенствования, потому что оно очень трудное оружие для обучения. В Поднебесной по этому поводу говорят так: чтобы научиться владеть им, надо тренироваться столько лет, сколько в хлысте сочлененных элементов. Если взять хлыст Чжана, то в нем тринадцать элементов.

При этом он горделиво посмотрел на меня, словно командир, демонстрирующий выучку своих лучших солдат.

- Мастер, одним словом. Рассказывай дальше.

- Еще мой брат хорошо дерется на копьях и алебардах. Последние пять лет он делил свою жизнь на две части. Занятия ушу и управлением постоялым двором и лавками. Отец выбрал его своим наследником, после того как определил для себя судьбу Ляо и мою. Перед тем как продолжу рассказ, я должен сказать вам, мой господин, что в нашей великой стране одним из краеугольных камней нашей жизни является уважение к старшим. Власть родителя безгранична, и неважно, это император или дровосек, он вызывает чувство благоговейного страха и безропотного подчинения в своей семье. Так вот у Ляо, нашего среднего брата, характер был настолько своевольным, насколько это возможно в семье китайца. Его буйный нрав проявлялся время от времени, но это удавалось скрывать до того самого дня, пока ему не стукнуло двадцать лет и он не прошел обряд получения мужской шляпы. После этого, он почему-то стал думать, что может делать, все что хочет. О нем до нас и раньше доходили разные слухи. Если Чжан хладнокровен в схватке, то Ляо бесстрашен до безумия. В схватках с бандитами и разбойниками он показал себя таким сильным бойцом, что у купцов до драки иной раз доходило, лишь бы заполучить его в охрану своего каравана. А все получилось из-за одного случая. Как-то на один из караванов, где он был охранником, напали разбойники. После жесткого отпора они пустились в бегство, а Ляо, вместо того чтобы остаться на месте, полный безумной ярости, кинулся с окровавленным мечом за ними. Его не было целый час. Люди подумали, что он погиб и караван уже собрался трогаться, когда из леса появился мой брат. У него на поясе, подвешенных за волосы, висело две отрубленных головы разбойников. За подобные выходки он получил кличку Безумный Ляо. Если хунхузы узнавали о том, что в охране каравана едет Безумный Ляо, они даже не помышляли о том, чтобы напасть на него. В овладении ушу он старался ни в чем не отставать от старшего брата, но вот в оружии их предпочтения разделились. Алебарда, меч и лук - стали его оружием. Ляо жесток, решителен, смел до безумия, и в отличие от Чжана для которого работа охранника это лишь способ заработать деньги и возможность изучить приемы мастеров в других краях, его привлекали жесткие и кровавые схватки. К тому же ему нравилось сидеть в компании пьяных задир и распутных женщин. Недаром у нас говорят: 'неумеренность духа вызывает несчастья - судьба не прощает, когда у нее не просят, а требуют'. Он своим образом жизни часто бросал ей вызов, и, в конце концов, судьба не обошла его своим вниманием.

До отца, наконец, донеслись слухи о беспутных выходках его сына. Дважды отец разговаривал с ним, после чего Ляо на время утихал, но однажды случилось то, что должно было случиться. Мой брат поднял голос на отца, и тот не сказав ему больше не слова, молча, указал на дверь. Несколько лет мы о Ляо ничего не слышали, пока в один из дней он не появился на пороге в форме офицера. Уйдя из дому, он завербовался в армию, и благодаря отличной физической подготовке и своим личным качествам, сумел сделать себе карьеру. Я хорошо помню его приезд. Нарядный, в сопровождении двух солдат, на великолепном коне, в красных высоких сапогах. Особенно красив был его мундир с вышитыми тигрятами.

- С вышитыми тигрятами? Это как?

- Извините, господин. Забыл вам сказать, что в Поднебесной различным чинам, указом сына Неба, присваивались особые золотые вышивки на груди и на спине. На одеждах гражданских чиновников были вышиты летящие птицы, являющие собой грацию, обходительность и такт, а вышивками на мундирах военных были звери, символизировавшие бесстрашие и героизм. Так вот тигрята на его мундире говорили о том, что он имел седьмой ранг. Самый низший ранг у военных был девятый - морские коньки. Теперь, с вашего позволения, я снова вернусь к рассказу. Своим приездом он хотел показать отцу, что тот был неправ по отношению к нему, что он без всякой поддержки, несмотря ни на что, сумел стать человеком, но отец не стал даже разговаривать с ним. Только передал через меня брату старинную китайскую поговорку: 'из хорошего железа гвозди не делают, а дельный человек не пойдет в солдаты'. Не ожидая такого холодного приема, Ляо обиделся и сказал, что больше ноги его не будет в родном доме. Он уехал, и мы опять о нем не слышали несколько лет. Потом до нас дошла история о том, как Ляо оскорбил сын высокопоставленного чиновника, являвшийся 'мастером клинка'. Брат вызвал его на поединок, на котором убил своего обидчика. Так как все произошло при свидетелях, и все правила были соблюдены, он отделался разжалованием и ссылкой на дальнюю границу. Затем, это я уже знаю из его рассказов, он стал шпионом жизни.

- Кем... кем он стал?

- Извините, господин, придется снова свернуть в сторону от прямого пути моего рассказа. 'Шпион жизни' в нашей стране это тот, кто проникал на территорию противника, собирал необходимую информацию и возвращался. А 'шпионами смерти' у нас называли послов, основной задачей которых была передача противнику ложных сведений. Выполнив свою миссию, они оставались заложниками, и когда обман обнаруживался, их убивали. Еще китайский военный писатель Ду Му, живший 300 лет тому назад, писал: 'в качестве шпионов жизни надлежит подбирать людей с ясным духом и умом, умеющих при этом казаться глупцами; их роль кажется второстепенной, но она требует отваги и благородства духа'. Мой брат, взяв на себя эту трудную миссию, думал, таким образом, вновь заслужить себе прежнее положение в обществе и вернуть офицерское звание. Но прошел год, другой, он постоянно рисковал головой, выполняя сложнейшие задания, а его словно не замечали. Правда, на третий год его отметили и дали звание офицера. Девятый ранг. Другие, не совершив и трети того, что сделал он, к этому времени стали важными людьми. Тогда он дезертировал из армии. Стал бродягой, а затем... разбойником.

- Разбойником?! Как мило!

- Господин, вы, наверно, смеетесь надо мной! Ведь, несмотря на то, что это мой брат, и в то же время он позор нашей семьи! Впрочем, я не судья брату своему. Лучше снова приведу слова своего отца. 'В руках хорошего человека даже плохое дело становится хорошим, а в руках плохого человека хорошее дело становится плохим'. Так, наверно, случилось и с Ляо.

- Не переживай Лю, это все лишь жизнь. Вот взять, к примеру, меня. Впрочем.... Как-нибудь потом. Рассказывай дальше.

- Хорошо, мой господин. Теперь я расскажу о себе. Я шел по стопам братьев, но когда мне стукнуло десять лет, судьба решила, что мне предстоит иная дорога. В наш городок приехала комиссия из налогового ведомства с проверкой. Такое обычно бывало раз в три года. Отец, считавшийся не только прославленным мастером ушу, но и богатым человеком, был удостоен разговора с главой комиссии. Я прислуживал им, поднося и унося тарелочки с едой и питьем. Когда разговор перешел на налоги, чиновник, чтобы подкрепить свои слова, достал из широкого рукава скрученный лист бумаги. Развернув его, он нараспев стал читать выдержки из указа. Чуть позже, когда они пили чай, отец решил развлечь важного гостя, предложив мне пересказать то, что тот зачитал час тому назад. Отец уже знал о моей уникальной памяти с того самого момента, когда в шесть лет я одним махом выдал длинный монолог героя из спектакля бродячего театра. Чиновник удивился моей необыкновенной способности и спросил, умею ли я еще что-нибудь. Я сказал, что могу, взглянув на бумагу, потом в точности записать то, что в ней записано. На следующее утро за мной прислали посыльного. Я предстал перед членами комиссии и продемонстрировал свои способности. Только потом я понял, что это было не столько представлением для чиновников, сколько своеобразным экзаменом. Так мои способности и деньги отца открыли передо мной двери уездного училища. Закончив его, сдал экзамены и стал чиновником. Моя работоспособность, необыкновенная память и жажда знаний поражала даже самых строгих и педантичных чиновников. Прошло два года моей работы в должности делопроизводителя, когда пришло время экзамена на повышение, проводимого раз в три года. Сдав, я получил степень цзюйжэнь или 'выдвинутый'. Вместе со степенью мне присвоили девятый ранг. На второй год после провинциального экзамена 'выдвинутые' со всей империи съезжались в столицу на экзамены, которые назывались 'столичными экзаменами'. Выдержавшие их получали степень 'цзиньши' и еще раз сдавали в императорском дворце повторные экзамены, которые назывались 'дворцовыми экзаменами'. Мои успехи не остались незамеченными, и по их окончании я получил сразу седьмой ранг. Теперь на моем халате золотом горела вышивка - картинка, изображавшая утку - мандаринку. Вслед за повышением меня перевели из налогового управления в торговый департамент. Именно там раскрылись мои способности в овладении другими языками. Еще через два года рисунок 'утки' сменила 'белая цапля', а вместе с новым рангом я получил новую должность в управления торговли в городе Пинлян. Я стал весьма уважаемым человеком. Теперь у меня в подчинении было двадцать чиновников, которые ловили каждое мое слово и подобострастно заглядывали в глаза в ожидании наказания или поощрения. Мои способности высоко ценили, и был недалек тот день, когда я мог бы сам возглавить департамент, пусть даже уездного города, но тут случилось то, что нельзя не предусмотреть, не угадать. Если господин не против, я снова отвлеку его внимание на объяснение сложившийся политической ситуации в Поднебесной. В нашей стране в те годы царило всевластие и произвол тайной полиции, поощрение доносительства, казни по первому доносу, без надлежащего расследования и суда, усиление цензуры. Был даже издан специальный указ, особо поощрявший слежку и доносительство. И люди доносили, но не потому, что были столь низки душой, а в большей степени из-за того, что наказание за недоносительство было такое же, как и за само преступление. Тайная полиция императора или как ее называли 'Стражи в парчовых халатах', представляла собой организацию хладнокровных и безжалостных убийц. Когда они появлялись, с ними приходила смерть. Никто из жителей Поднебесной, какой бы он властью не обладал, не чувствовал себя спокойным и защищенным. Тысячи людей были подвержены пыткам и убиты из-за пустых доносов и наговоров. А тут еще пошла волна репрессий против писателей. Указом сына Неба было запрещено употреблять в именах и письменной речи целый ряд иероглифов. Виновных кастрировали или просто рубили пальцы на руках, чтобы не могли держать кисточек для письма, а авторов неугодных книг, пьес или стихов сжигали, обмотав свитками их произведений. В это самое время я решил попробовать себя в литературе. Написал небольшую пьеску и около трех десятков стихотворений. Только для себя. Но однажды, будучи приглашенным на банкет по случаю нового назначения моего коллеги, выпил лишнее и случайно сболтнул о своем пристрастии, а через день в мой дом ворвались люди из тайной полиции. Произведя обыск, они нашли свитки с моими рукописями. Две недели просидел я в тюрьме, трясясь в ожидании приговора. Потом меня вызвали к следователю, и тот показал мне новый донос, в котором меня уже обвиняли во взимании взяток у купцов. Если раньше я еще мог надеяться, что благодаря моим талантам и успехам на работе, отделаюсь штрафом или, в крайнем случае, выгонят со службы, то теперь меня ожидала казнь. К взяточникам у закона в нашей стране нет милосердия. Когда следователь сказал, что меня, возможно, ждет 'линчи', я упал в обморок. Может, он хотел меня попугать....

- А 'линчи' это как?

Джеффри, как сын своего века, тоже проявил себя, заерзал в своем углу, в нетерпеливом ожидании рассказа о пытке.

- Это когда преступника привязывают к деревянному кресту и начинают резать его на части. В зависимости от вины и приговора суда. Могут разрезать на сто двадцать частей, а могут - на двадцать четыре части. Если судья посчитает, что есть смягчающие вину обстоятельства, преступника могут разрезать только на восемь кусков.

- А на пятьсот кусков у вас тоже режут?

- Самая длинная пытка, мой господин, предполагает разрезание тела преступника на три тысячи кусков.

- Ё-мое! Ну и живодеры у вас там, в Поднебесной. Продолжай.

- Еще через неделю в нашу камеру пришел надзиратель и сказал, что меня и еще несколько преступников перевозят в столицу провинции Сиань. Мне уже было все равно. За эти несколько недель я умирал десятки раз, после чего впал в состояние странного полусна. Ел и пил, не замечая, ни что ем, ни что пью. Спать по-настоящему тоже не мог. Только засну, как тут же просыпаюсь с криком. Снилось одно и то же: палач с клещами, готовящийся рвать меня на куски. Как я сейчас понимаю, этот месяц можно просто вычеркнуть из моей жизни. Зато хорошо помню день, когда нас вывели из вонючей и душной камеры, и я впервые за столько дней вздохнул свежего воздуха. Мне до боли захотелось жить. Так сильно, что я даже не могу передать свое чувство словами. Затем нас посадили в бамбуковые клетки, стоящие на возах. А через два дня после отъезда на наш караван был совершен налет. Главарем банды, совершившей нападение, по воле судьбы, оказался мой брат Ляо. Его люди были не просто бандой отверженных, они практически представляли собой военный отряд. Ляо, сам по себе бесстрашный воин и бывший офицер, сумел поддерживать дисциплину почти на армейском уровне, к тому же большинство его людей были бывшими солдатами и мастерами ушу. Да и налет был не просто грабежом на большой дороге, а заранее организованным нападением. Дело в том, что среди перевозимых заключенных было двое разбойников из банды Ляо, которых он поклялся освободить. Ища среди заключенных своих людей, он нашел меня. Так мы встретились. Брат уговаривал меня остаться с ним, но как только я почувствовал себя свободным, сразу решил - уеду из Поднебесной, так как больше уже не мог бояться. Может все дело в том, что я привык к тонкому созерцанию жизни. Меня больше привлекала литература, поэзия, игра на музыкальных инструментах. Я научился красиво выражать свои мысли, искусно льстить, а также умению дарить нужным людям ценные для них подарки. Мне нравилось учиться и учить. Нравилось сидеть в тихом тенистом садике, среди красивых цветов и слушать, как поют птицы. Я не хотел быть другим. Не хотел всю свою жизнь, днем скрывать свое лицо, а ночью просыпаться в холодном поту. Это не мое. Я не Ляо и не Чжан. У одного прямая и простая душа, у другого - грубая и жесткая натура. Они могут терпеть невзгоды и лишения, а я - человек душевно ранимый. Мне требуется почет, уважение и внимание. В этом моя жизнь! В этом я сам!

Он замолчал. Каким-то шестым чувством я понимал, то, что он сейчас сказал, шло не из головы, а из сердца. Это был крик истерзанной души. Некоторое время он, молча, смотрел на какую-то точку в пространстве, видимую только ему одному, потом тяжело вздохнул и словно очнулся и испуганно посмотрел на меня.

- Мой высокочтимый господин, простите своего слугу. Мой язык говорил, не ведая что. Я настолько ушел в себя, что забылся, в чьем обществе нахожусь, господин. Со мной это бывает. Я - тут, а мой разум где-то далеко-далеко.... Извините, господин. Это все от тоски по той жизни, по родине: но я не слюнтяй и не размазня, как вы могли подумать. Об этом вы узнаете из моего дальнейшего рассказа, если разрешите мне продолжить, - после моего кивка, он начал. - Итак, я решил уехать из Поднебесной. С деньгами мне обещал помочь Ляо. Единственное, что беспокоило нас, что будет с нашим отцом и старшим братом. Не падет ли тень моего преступления на их головы. Но прошло трое суток, как лагерь разбойников напали солдаты. После короткого и кровопролитного боя, банда, не выдержав натиска, рассеялась по лесу. Я бежал сразу после нападения. Страх придавал моим ногам скорость и неутомимость. Остановился только тогда, когда начало светать. Через час ко мне присоединился Ляо с тремя своими людьми, шедший по моим следам. Это было все, что осталось от пятидесяти разбойников. Я решил, что сама судьба подталкивает нас обоих к далекому путешествию, и снова предложил брату уехать со мной. В этот раз я получил его согласие. Спустя две недели окольными путями мы добрались до нашего родного городка, но как оказалось, тайная полиция императора успела побывать раньше нас. Отца, объявив преступником, посадили в тюрьму. Брат, на свое счастье, в это время, был в отъезде, выступал на одном из турниров. Ляо ночью пробрался к дому нашего дальнего родственника и узнал, куда тот поехал. После этого мы тронулись в путь и сумели добраться до него раньше 'парчовых халатов'. Его долго пришлось уговаривать, но он все же уехал с нами.

- А что с отцом и с матерью?

- Наша мать умерла уже давно, когда мне было десять лет. Второй раз отец так и не женился. А вот отец.... Жив ли он сейчас или умер в тюрьме, мы не знаем. И это гнетет наши души, даже тогда, когда мы наслаждаемся жизнью.

Все время пока передвигались по землям Поднебесной, мы жили в тени и боялись даже легкого стука в дверь. Шли не дорогами, а тропами, далеко обходя города и изредка заходя в маленькие деревни, чтобы купить еду. Двигались до тех пор, пока не выбрались за границы Поднебесной. Выйдя на главную торговую дорогу, известную на Западе как Шелковый путь, мы достигли Индии. Весь этот путь мы проделали, переходя на службу от одного купца к другому. Братья нанимались охранниками, а я слугой и переводчиком. Из Индии, вместе с купцами, везущими специи, чай и шелк, добрались до Константинополя, где прожили больше года. Мои знания языков и учтивость дали мне хорошую должность в торговой фактории, основанной итальянскими купцами. Чжан стал работать ночным охранником. А вот Ляо... снова подвел нас, хотя обещал нам изменить свою жизнь. Связавшись с плохой компанией, он стал заниматься грабежом и разбоем. Банду разгромили, он едва сумел сбежать. Долго скрывался, потом переслал нам весточку, что ему нужны деньги для отъезда. Он не просил поехать с ним. Мы сами так решили. Ведь мы же братья. Так мы оказались в Республике Генуя. К этому времени я уже неплохо мог писать и говорить по-итальянски. Одно время работал у купца переводчиком и писарем, а братья, тем временем, освоили профессию бродячих артистов.

- Зачем было нужно тащиться в такую даль? Вернулись и устроились бы где-нибудь поближе. Например, в той же Индии.

- Там не лучше, чем у нас, господин. Общество, деленное на касты. Вообще, мы думали об этом, но мне хотелось посмотреть, как живут европейские народы, а моим братьям было все равно куда ехать. Так что сюда нас привело мое любопытство. Мои братья, по своей натуре, бродяги. Старший, треть жизни провел в дороге, объездил половину Северного Китая. К тому же сам нередко предпринимал путешествия в самые глухие уголки нашей страны, как только до него доходили слухи о новой школе ушу. Про Ляо и говорить нечего - бродяга по жизни. Мое знание языков и вежливое обхождение разрешало проблемы со стражниками и местными властями. Потратив немного денег, мы приобрели музыкальные инструменты и сшили яркие костюмы, в которых стали выступать перед публикой.

- Ничего не понимаю. Почему ты снова не стал работать переводчиком? А твои братья охранниками? Что вам помешало?

- Мой господин, я даже не знаю, как вам сказать. Этот вопрос такой тонкий....

- Слушай, не темни. Говори просто. Все пойму и осуждать не буду.

- Тут разговор идет о вере, мой господин. Если на Востоке более спокойно относятся к другим вероисповеданиям, то здесь на Западе, если можно так выразиться, церковь закостенела в своих догмах. Местные священники, все как один, тут же начинали креститься при виде нас. Дважды пришлось сидеть в тюрьме только из-за нашей желтой кожи и узкого разреза глаз, а однажды только слепая удача помогла нам избежать толпы фанатиков, жаждущих с нами расправиться. Именно поэтому мы присоединились к группе Питера 'Силача'. Стоит ли дальше объяснять, мой господин?

- Все ясно. Рассказывай дальше.

- Я работал зазывалой, объявлял номера, рассказывал о них, а затем аккомпанировал своим братьям на музыкальных инструментах, а после представления собирал деньги. Номера, выполняемые моими братьями, никогда не видели в здешних землях, поэтому мы легко находили публику для наших выступлений, а значит, в наших кошельках не переводились деньги. Мы выступали на площадях больших городов, в замках богатых господ, на городских площадях. За полтора года мы объехали Италию, Испанию, Францию и оказались в Англии. Здесь мы примкнули к группе артистов. С ней же мы решили добраться до побережья и пересечь пролив.

- А потом куда? В Германию? Или на Русь?

- Мы не думали, господин.

- А зачем нанялись ко мне? По-моему, вам и в актерах неплохо жилось, если не считать придирок священников.

- Извините меня великодушно, мой господин. Это с высоты вашего положения вы можете не замечать трудностей жизни бродячего актера. Мы же, живущие в грязи, являемся людьми - блохами, которых без жалости давят все, кому не лень. Нас унижают, нами помыкают. К тому же мы другие, у нас желтая кожа и узкие глаза, что ставило нас на положение уродливых людей, вроде бородатой женщины. Несколько раз на нас нападали наши собратья по ремеслу - группы бродячие актера, считая, что мы отбиваем у них хлеб. А воры и бродяги- в городах и разбойники на дорогах! Те тоже не гнушались отобрать последнее у таких, как мы. Непролазные дороги осенью и холодные ночи зимой посреди поля. Не поймите меня неправильно, господин, я не жалуюсь, а только отвечаю на ваш вопрос. Под вашим покровительством нам намного лучше и проще жить. Да и вам, господин, в вашем пути, пригодятся наши знания и умения, так как в отличие от других вы представляете, на что мы способны.

'Он прав. Они как тайное оружие в рукаве. С виду - слуги, а на самом деле первоклассные бойцы. По крайней мере, Чжан и Ляо. Да и Лю еще та штучка. Управляет своими братьями, как хочет. Тут есть о чем подумать. И все же у нас есть кое-что общее. Я выброшен из своего времени и из той привычной жизни, которую знал. Они беженцы, изгои здесь, лишенные своей, привычной, жизни. У них и у меня есть скрытые возможности и таланты. По крайней мере, попробуем, а там время покажет'.

- Если я правильно понял тебя, Лю, в слугах вы не собираетесь долго задерживаться?

- Трудно сказать об этом отчетливо и ясно, господин, потому что не знаю, какой путь укажет нам судьба. Теперь я знаю обычаи и нравы европейцев, также три европейских языка: английский, французский и итальянский. В Константинополе, в любой торговой миссии меня охотно возьмут на работу. Я смогу там стать снова уважаемым человеком, но вряд ли буду там счастлив, зная, что мои братья не живут жизнью, полной радости. Один - воин, который не может без воинской славы и битв, другой - мастер ушу, стремящийся совершенствовать свое мастерство. И тот, и другой может получить только на родине.

- Но почему именно Константинополь так тебя притягивает? Попробую угадать! Вы сможете вернуться домой, когда на трон сядет другой сын Неба. А слухи о смерти императора быстрее всего дойдут через купцов и никак не минуют Константинополя. Тогда вы руки в ноги - и обратно на родину! Я прав?

- Ваша проницательность, наш великий покровитель, не имеет границ!

- Никогда не льсти мне Лю, я этого не люблю.

- Вы необычный человек, господин. Много знаете, умеете мыслить и делать правильные выводы. Это не лесть, господин, уж поверьте мне. Я много разных повидал людей за годы странствий. Надеюсь, не оскорблю вас, если снова повторю: вы необычный человек. Словно не из этой жизни.


Каждый день китайцы тренировались. Минимум три - максимум пять часов в день. Чжан, взяв на себя роль тренера, гонял их в полную силу, не давая поблажек. Хуже всего приходилось Лю, но и он, молча и терпеливо, сносил, как и положено китайцу, все трудности своего ученичества. На тренировках их отношения строились по принципу: мастер - ученик, хотя в жизни было все наоборот, старший брат оказывался в подчинении у Лю. Смотреть на их тренировки временами было сущим удовольствием. Каскад упражнений и стоек то плавно переливался, то взрывался молниеносными ударами рук и ног. Прыжки и перекаты, и снова удары. Все это дышало мощью, и в то же время было настолько артистично, что временами даже дух захватывало. Как-то я поинтересовался у Чжана, что у них за стиль, то получил через Лю странный ответ:

- В основе нашей техники лежит принцип, приемлемый для любого поединка: следуй за позициями соперника, заимствуй силу противника.

После отработки базовых комплексов - таолу, шла имитация боев с голыми руками, затем переходили к спаррингу, затем каждый начинал заниматься отдельно с выбранным им типом оружия.

Пару раз я беседовал Чжаном и Ляо через их брата, чтобы на основе этого сложить свое собственное мнение о них, а не только со слов их младшего брата. Не то что бы я был хорошим психологом, но люди в средние века были более открыты и не имели комплексов, как в двадцать первом веке, если не считать фанатичной веры в Бога и суеверий, где они перещеголяли современного человека на двести процентов. Насколько я мог понять, старший и средний брат делали ставку на физическую силу и больше доверяли своим инстинктам, чем разуму.

Ляо. Солдат и разбойник. Азарт, упоение битвой, вино и шлюхи были его жизнью, и другой он не желал. Это был китайский прототип моего телохранителя. Ему привычней орать похабную песню в дымном кабаке, в компании с разбойниками и ворами, чем сидеть в парчовом халате за чашечкой чая и спорить о стихах какого-нибудь модного поэта. В тоже время он был умным и волевым человеком, так как, насколько я успел понять из рассказов Лю, офицерские чины в императорской армии не давали за папины заслуги или за выслугу лет, а за конкретные таланты и способности человека. Да и его деятельность в качестве разведчика на чужой территории в течение двух лет уже само по себе внушала уважение. Цель его жизни, ничем не отличавшаяся от мыслей Джеффри и Хью, заключалась в достойной смерти на поле брани. На данный момент он был готов сражаться за достойного господина и умереть за него. Иначе - за меня. Если раньше я представлял фразу 'умереть за господина' вымыслом авторов исторических романов, то теперь я уже так не думал. В эти времена, самопожертвование во имя дела или выражение 'сражаться до смерти за своего господина' было в устах воинов не пустой бравадой. Когда я спросил у Ляо: сколько тот убил в своей жизни людей, он несколько мгновений думал, а потом сказал:

- Очень много!

Их старший брат, Чжан, являл собой образ героя фильмов - мастера кун-фу. Его торс казалось свит из толстых канатов, скрытых под кожей. Ушу было для него не столько профессией и работой, сколько самой жизнью. Судя по его словам, роль купца, в отличие от отца, его так сильно тяготила, что именно это обстоятельство повлияло на решение отправиться с братьями в дальнее странствие. Он был немногословен, прям по характеру и очень скромен в быту. Похоже, кроме ушу, в жизни Чжана мало что интересовало. Его собственные слова, сказанные мне, только подтвердили мой вывод:

- Чтобы быть хозяином собственной судьбы, надо воспринимать жизнь, как бой, а насколько тот будет успешным, зависит от степени подготовки.

Я невольно сравнил его с теми тренерами, у которых мне довелось тренироваться. Теперь, в моем представлении, Чжан являл собой тигра - самца, матерого хищника, с его клыками и когтями, а тех - чуть подросшими тигрятами, способными только царапаться. Его ежедневные тренировки напоминали работу ремесленника, который трудится, для того чтобы жить. Взять того резчика по дереву, чем тот становиться искусней, тем дороже стоит его работа, так и у бойца, чем искусней он в своем ремесле, тем легче защитить свою жизнь и отнять чужую. Это было его ремесло. Он не занимался ни медитацией, не совершенствовал свой дух в свете последних философских концепций, вместо этого каждую свободную минуту тренировал свое тело, чтобы потом использовать навыки для получения победы. Любой ценой. Его удары были предельно жестоки и наносились в наиболее уязвимые места человеческого тела. Недаром в кругу китайских мастеров ушу родилась поговорка: 'Нести зло - для злых, а добро - для хороших людей'.

Лю, младший брат и бывший чиновник, был полон амбиций. Они были глубоко скрыты, но я угадывал их в тонких намеках, упрятанных в велеречивости речей. Он не был трусом, в полном понимании этого слова, был готов ответить ударом на удар, но если представлялась такая возможность, предпочитал нанести своему противнику удар в спину. Сначала меня раздражали его длинные, окольные речи, но затем из его объяснений понял, что прямо в Поднебесной никто не говорит, а длинные, расплывчатые речи с витиеватыми оборотами должны были подчеркнуть тонкость ума и образованность человека. Ему сильно не хватало своего прежнего положения, того почета и уважения, которые ему оказывали, когда он занимал солидную должность. Он был 'карьеристом' в чистом виде, готового лезть наверх по трупам своих соперников. Да и к доносам относился положительно, считая их радикальным средством в борьбе с расхитителями и взяточниками. После его очередных откровений, я с невольной брезгливостью подумал:

- Живя в стране с такими законами, поневоле станешь уродом с атрофированной совестью и нравственностью шлюхи'.

Но даже при всех его недостатках это был умный, образованный, нестандартно думающий и глубоко чувствующий, человек. Как все эти достоинства и недостатки могли сочетаться в одном человеке, так и не мог понять, сколько не думал над этим вопросом.

У Джеффри отношения к китайцам были намного проще, он управлял ими, как слугами, стоявшими ниже его по положению. К тому же они были китайцами, а значит, уже тем самым не являлись ровней чистокровному англичанину. Правда, со временем, оценив боевые качества братьев, он изменил к ним свое отношение. Это не было высказано словами, зато исчезло явное презрение и откровенные насмешки. Хью же смотрел на жизнь глазами Джеффри, как своего непосредственного командира. Когда отношение того к китайцам изменилось, арбалетчик найдя в Ляо родственную душу, стал вместе с ним совершать набеги на кабаки и бордели.


ГЛАВА 11

РАЗБОЙНИКИ


Сначала мы увидели над лесом, лениво трепещущий флаг. Разглядеть, чей был на нем изображен герб, не было ни малейшей возможности из-за дальности расстояния. Впрочем, даже если бы я мог его рассмотреть, мне это мало что дало, так как мои познания в геральдике не отличались большой глубиной. Только благодаря титаническим усилиям моего телохранителя я стал разбираться в основах этой премудрости, но только на уровне самого Джеффри. Когда он это понял, то решил подтолкнуть меня к обучению, причем подошел к этому вопросу творчески, проявив своеобразную житейскую смекалку. Слыша время от времени, как я ссылаюсь на книги, он нашел в Мидлтоне, в книжной лавке, трактат о геральдике с большими красочными картинками, а затем, почти заставил меня его купить. И это при его отношении к тратам на всякие ненужные вещи, к каким он относил и книги. За время моего лечения мы несколько раз занимались по этой книге. Его великолепная зрительная память на гербы, а также знание основных ветвей английских родовитых семей сначала делали эти занятия весьма познавательными. К тому же яркие и своеобразные картинки мне нравились, поэтому я подолгу их разглядывал с немалым любопытством. Медведи, олени, леопарды. Встречались и более необычные существа, как, например, единороги. Интересно было так же читать смелые и оригинальные девизы, но что ни говори, это была учеба, к тому же язык на котором излагались основы геральдики, был неимоверно напыщенный и сложный, с множеством лишних описаний и ненужных деталей.

'В геральдике правая и левая стороны щита определяются не с точки зрения человека, смотрящего на щит, а с точки зрения человека, стоящего за щитом, или воина, держащего его в руке. Таким образом, левая часть щита на рисунке, называемая "декстер", обращённая к правой руке воина, считается правой, а правая часть, называемая "синистер", обращённая к левой руке (которая держит щит) считается левой....'.

'Щит, как правило, разделён на несколько частей, каждая из которых называется полем. Это деление образуется раскраской щита несколькими тинктурами, вследствие чего и образуются геральдические фигуры - почётные и второстепенные. Основных делений четыре: рассечение, пересечение, скошение справа и скошение слева. Эти деления....'

Я понимал, что это надо и заставлял себя учить дворянскую науку, но в тоже время ум человека двадцать первого века, как бы исподволь, говорил, это пустое и никому ненужное занятие, а потому я трачу время попусту. И вот когда телохранитель явился для очередного урока, неожиданно для себя я вспылил и высказал ему напрямую, что думаю о геральдике, а об этой книге в частности. Думал, что он развернется и уйдет, но вместо этого он помялся у порога, а затем решительно шагнул в комнату. Глядя на его напряженное лицо, я решил, что у нас появились проблемы. Осталось только выяснить: какие? Но не стал опережать события, решив предоставить инициативу своему верному слуге и телохранителю.

- Ты что-то хотел мне сказать, Джеффри?

- Томас, я давно хотел поговорить с тобой... о тебе. Это глупо звучит, но я не знаю, как по-другому тебе это сказать. Понимаешь, у тебя тело и лицо Томаса Фовершэма, а душа... не его. Да, я знаю, что Господь Бог вроде бы заменил тебе душу, дав тем самым шанс тебе исправиться и зажить новой жизнью, в соответствие с церковными заветами. Мне отец Бенедикт сказал об этом. Пусть так, а также я согласен с ним, что Господь в очередной раз явил нам чудо. Хорошо. Но я хорошо знал того Томаса, как его отца и многих других дворян благородных кровей.... Никто из них не знал столько много разного про другие страны и народы. Или взять это устройство для натяжения тетивы арбалета.... Хью в восторге от этой штуки и говорит, что никто и никогда не видел подобного устройства! А он воевал в разных странах, даже один раз был в холодной стране, где настолько холодно, что даже солнце летом не растапливает слой льда и снега, покрывающий землю. Я тут на днях говорил с Лю, так тот восхищался твоими знаниями в лекарской науке... как ее....

- Анатомии, Джеффри.

- Точно. Анатомия. Органы, что внутри человека. Откуда это? Ты умеешь плавать, чего не умел ни Том, ни его отец. В отличие от них, ты так часто плещешься в воде, что, наверно, скоро превратишься в бобра или утку. С каждым днем твое умение владеть мечом становится все лучше, но когда ты впервые взял его в руку, я понял, что... ты и в самом деле впервые держишь меч. Через мои руки прошло много новичков, поэтому мне не нужно это знать, я просто чувствую. Ты не знаешь геральдики, одной из основных рыцарских наук. Да что там гербы, ты не знал простых вещей, которые знает любой ребенок. Ты много чего не знал и до сих пор не знаешь и в тоже время ты знаешь много. Том, ты мне как родной сын и я хочу понять, что с тобой произошло. Конечно, ты можешь сказать, что не знаешь про то, что с тобой происходит, но я вижу, не глазами, сердцем, что это не так. Скажи мне истинную правду - разреши мои сомнения. Скажи честно и прямо, ты Томас Фовершэм, сын господина барона Джона Фовершэма?!

- На прямой вопрос я дам тебе прямой ответ, Джеффри. Я не Томас Фовершэм, а... - я помолчал, не зная как по-простому объяснить ему подобный феномен, и только когда меня осенило, продолжил. - Я... душа человека,... застрявшая между небом и землей.

- Ты говоришь о духе умершего человека?!

- Нет! Мое тело,... лежит в глубокой коме, - увидев непонимание в глазах Джеффри, я начал объяснять - Ну, это, что-то вроде... паралича. Ни рукой, ни ногой двинуть не могу и ничего не чувствую.

- А! - зажглись пониманием глаза телохранителя. - Знаю! Во французской деревне такое видел, когда мы с господином бароном в поход ходили. Зашли мы с Эдвардом, солдатом одним, в дом, а там мужик лежит. Мы с ним и так и сяк, а он смотрит на нас и молчит. Эд не выдержал и нож ему в ногу вонзил. Думали, сейчас вскочит, а ему хоть бы хны! Даже не вздрогнул. Тут я попробовал. Ему хоть бы хны! Смотрит и все. Мы уже стали думать, не Враг ли рода человеческого в него вселился? Бросились из этого дома, а тут по улице, нам навстречу, идет наш капеллан. Мы к нему. Он зашел в дом, посмотрел на мужика и сказал, что мы придурки каких свет не видел, а потом объяснил, что, дескать, за грехи господь Бог насылает на человека всяческие страшные болезни и эта одна из них. Называется паралич. Да я же тебе эту историю рассказывал, Том! Ох! Забыл! Ты же....

- Да, точно так. Мое тело лежит и ничего не чувствует, потому что моя душа ушла из него.

Некоторое время Джеффри смотрел на меня, очевидно пытаясь понять, как такое может быть, а потом нерешительно спросил:

- Ты простолюдин?

- Нет, Джеффри, дворянин.

Я соврал ему, но по просветлевшему лицу телохранителя было видно, что ему хотелось услышать именно этот ответ.

- А где лежит твое тело?

Этот ответ я уже заготовил, поэтому выдал без запинки:

- На Руси.

Не успел он переварить мое сообщение, как я выдал ему фразу по-русски:

- Хороший ты мужик, Джеффри, но дурак еще тот. Хочешь спросить почему? Да потому что веришь в мое наглое вранье!

Тот похлопал глазами и робко спросил:

- Это по-каковски?

- Это на языке русичей, Джеффри.

Некоторое время телохранитель размышлял, потом задал новый вопрос:

- Ты поедешь к своему телу, на Русь?

Задал и напрягся в ожидании моего ответа. Нетрудно было догадаться, он боится, что я так и сделаю. Возьму и отправлюсь в неведомую Русь, чтобы остаться там навсегда.

- Нет, Джеффри. Нечего мне пока там делать. Поедем во Францию, а там, возможно, в Италию. Лю хорошо отзывался об этой стране. Тепло. Фруктов много и девушки там горячие.

Мой телохранитель облегченно вздохнул:

- Я рад, мой господин, что ты так решил. А то, что душа другая, это не самое главное. Главное, чтобы человек был хороший! И еще скажу. Как был, так и остаюсь вашим преданным слугой, господин. Моя жизнь и моя кровь до последней капли - ваша! Я могу идти, господин?!

- Иди!

В том, что телохранитель просто взял и поверил в мою сказку, ничего удивительного не было. Дело в том, что в эти незатейливые времена людям проще было верить в чудеса, чем в силы природы. Я считал, что в большей степени тут была виновата их слепая вера в Бога. Они жили в страхе и священном трепете, чувствуя близость неба с ангелами у себя над головой и ада, с его черным пламенем, в котором горят души грешников, под ногами. Рука Божья виделась им во всем: в радуге и в комете, в громе и молнии. Дьявол, со своими приспешниками, в свою очередь не отставал в охоте за душами людей: искушая их похотью, богатством и властью. Для Джеффри были естественны ведьмы и призраки, как и то, что в Дорсете обитает Зеленый Человек, а в канун Дня всех святых дьявол и мертвецы танцуют в Мэйденском замке. Да и какие могли быть сомненья у простого человека, если в подобные басни верил как король, так и священник из самой глухой деревушки. Каждая проповедь, увиденная картина, сказка, услышанная от матери или няньки, - все учили одному и тому же. Вере в чудеса.


Въехав на холм, куда привела нас дорога, мы увидели замок, чье знамя видели из-за леса. Стоявший на соседнем холме замок наиболее соответствовал моим представлением, основанным на картинках из книг и фотографиях в Интернете. Я смотрел на его мощные стены и высокие угловые башни с некоторой долей восхищения - именно так представлялось мне когда-то рыцарское средневековье. За широким рвом, над которым только что опустили на цепях подъемный мост, поднимается массивная каменная стена. Наверху этой стены резко выделялись на фоне неба широкие зубцы, а время от времени их правильный ряд прерывается выступающими каменными башнями. Время от времени в промежутках между зубцами крепостной стены блестит на солнце шлем, проходящего по стене, часового, обозревающего местность, а над ней гордо поднимается главная замковая башня; где на самой ее вершине трепещет герб владельца замка. Вдруг до моего слуха донеслись, идущие из замка звуки рога. Оторвавшись от общей картины, переключил внимание на ворота. Интересно: в честь чего они так засуетились? На охоту или хозяин решил в гости съездить? Себя я в расчет не принимал, слишком мелкая цель.

Вот из-под темного свода замковых ворот на подъемный мост, а затем на дорогу, выскочило несколько всадников, тут же принявшись погонять лошадей. Впереди скакал рыцарь в ярко блестевших на солнце доспехах. Один,... три,... пять человек. А вон и копье с гербовым значком, которое держит один из телохранителей.

'Видно отправился с визитом к соседу'.

Снова принялся разглядывать замок, но теперь уже оценивая его как укрепленное место.

'Ров глубокий, - отметил я про себя. - Правда, воды там, словно кот наплакал, зато мост на цепях, как положено. Решетка. Ха! Да тут даже двое ворот!'.

Мощные ворота замка, укрепленные железными полосами, были помещены между двумя башнями, неразрывно соединенными со стеной. Рядом с ними устроены маленькие ворота, с нашего расстояния, они больше походили на калитку. Над зубцами стены торчали две башни донжона, своего рода дома - крепости, последнего оплота хозяев замка, если стены захватит враг. Не найдя больше ничего интересного для себя, еще несколько минут полюбовался общим видом, после чего развернул коня. И тут же мой взгляд уперся в стоящую на дороге группу всадников, которые перекрыли нам дорогу. Это еще что? Скучно одним за столом сидеть - решили пригласить на ужин? Глянул на Джеффри. Тот в ответ нахмурился. Кивнул ему головой, чтобы тот подъехал.

- Зачем они стали?

- Судя по всему, хозяин замка хочет вас, господин, вызвать на поединок. Смотрите, оруженосец, стоящий сзади, боевое копье своего господина держит, а у второго тоже копье, но с гербом - флажком. Стоят на дороге и ждут нас. Даже не знаю, что посоветовать. Ведь с копьем и на лошади, господин, вы давно не тренировались.

Я прекрасно понимал, что мои попытки сопротивляться сложившейся системе, которая продержится в том же виде еще как минимум столетие, выглядели ни больше, ни меньше, как плевание против сильного ветра. Все мое презрение и пренебрежение рыцарскими законами, рано или поздно, отразиться на мне самом, самым что ни есть печальным образом. Взять мою засаду в лесу возле Мидлтона. Можно сказать, что только благодаря партизанскому опыту Ляо я выкрутился из этой передряги, когда решил поиграть в благородного разбойника, а ведь в следующий раз удача может оказаться не на моей стороне. Понимая это, я все равно ничего не мог с собой поделать, такой уж у меня дурацкий характер: чем больше на него давят, тем сильнее он сопротивляется. Вот и сейчас во мне должно было схлестнуться мое самолюбие и рыцарский кодекс. Я честно пытался настроить себя на мирный лад, но уже одна только мысль, что мне сейчас будут навязывать правила чужой для меня игры, заставляла злиться, и в тоже время я не мог не признать гордой красоты внешнего облика рыцаря и его свиты. Лучи заходящего солнца придавали матовый блеск латам рыцаря и нагрудникам двух его телохранителей. Разноцветные перья на рыцарском шлеме, небесной голубизны плащ, спадавший с плеч рыцаря, яркие одежды и накидки его оруженосцев, треугольный флажок - герб, развевающийся на ветру, все это выглядело настолько благородно и красиво, что я теперь понял, почему столько веков в литературе продержался образ благородного и храброго рыцаря.

Не успели мы приблизиться на расстояние полусотни ярдов, как группа всадников неспешно, шагом, двинулась в нам навстречу.

- Приготовится, - бросил я через плечо, не оборачивая головы. В принципе, в моих словах нужды не было. Джеффри незаметно проверил, как легко вытаскивается меч из ножен, а Хью и братья уже скрипели натягиваемыми тетивами арбалетов. На расстоянии пяти ярдов рыцарь натянул поводья, лошадь, всхрапнув, остановилась. Забрало его шлема было откинуто. На меня смотрело лицо моего ровесника, а может быть чуть постарше, но не больше двадцати - двадцати трех лет. Из-за его спины выехал оруженосец, с треугольным прапорцем на копье и громко сказал:

- Если вы не ранены, не больны и знатного происхождения, то вы должны принять вызов господина барона Стефена Бакаута!! Иначе во всеуслышание вас объявят трусом!! Выбор оружия мой господин великодушно предоставляет вам!! Теперь я объявлю причину вызова....

Причиной оказалась леди молодого рыцаря, объявленной им первой красавицей Англии. В отличие от него у меня не было желания тешить свое 'я' и лязгать железом, подвергая свою жизнь опасности просто так, поэтому я спокойно заявил:

- Сэр! Поскольку я никогда не видел упомянутую вами леди, у меня нет оснований не верить словам столь благородного рыцаря.

- Как?! - растерялся рыцарь, от которого уплывала прекрасная возможность подраться. - У вас нет своей дамы сердца, которую вы считаете прекраснейшей на свете?

- Увы! Я полгода приходил в себя после тяжелой раны, полученной в бою против французов. При этом потерял память и теперь по совету друга моего отца, настоятеля Уорвикского аббатства, еду во Францию в надежде вернуть утраченное.

- Жаль, сэр! Очень жаль! А я так рассчитывал.... В таком случае не смею вас больше задерживать! Раз уж выехал, то подожду еще некоторое время. Авось Господь смилостивиться надо мной и пошлет мне достойного соперника!

- Дай вам Бог не только хорошего противника, но и победу над ним!

- И вам славы и побед, сэр!

Под эти пафосные слова я кивнул головой на прощанье закованному в железо рыцарю и тронул поводья лошади.

Минут двадцать мы свернули на проселочную дорогу, которая вела к темной стене, видневшегося вдалеке, леса. Мы уже въехали в лес, как в тишине неожиданно прозвучала негромкая скороговорка Ляо, за которой тут же последовал дословный перевод его младшего брата: - Господин, в лесу - люди. Они наблюдают за нами.

Бросил удивленный взгляд на бывшего разбойника, но в ту же секунду подумал, что интуиция и нюх у бывшего шпиона и разбойника должны быть развиты не хуже, чем у дикого зверя. Посмотрел на Джеффри для подтверждения. Тот прислушался, потом подъехал вплотную ко мне и тихо сказал: - Господин, ничего не чувствую, но этот китаец сам бывший разбойник, проживший в лесах около двух лет. Думаю, надо проверить. Хуже не будет.

Над причиной остановки и думать не надо было, она уже давала себя знать. Остановив лошадь, громко сказал: - Кто по нужде - давайте! - после чего сам слез с лошади и направился к ближайшим кустам. Я не сильно верил, что тут в засаде могут сидеть разбойники. Обычная проселочная дорога.

'Тут купцы раз в год наверно ездят. В прочем... в любом случае лучше довериться инстинктам аборигенов. Целее буду'.

Как бы то ни было, предупреждение о людях в лесу меня насторожило. В кусты я уже углублялся с опаской, стараясь идти осторожно и насколько можно бесшумно. Окропив траву, некоторое время постоял, прислушиваясь к звукам. Только развернулся, как на противоположной стороне дороги раздался еле слышный шум. Держа руку на рукояти меча, рывком выскочил на дорогу, ища глазами противника, как увидел, махавшего мне из кустов, с противоположной стороны дороги, телохранителя. Быстро подошел. В траве лежал человек. Лицо грязное, волосы на голове сбились в грязный ком, борода, охватывавшая пол лица чуть ли не блестела от жира, а в глазах плескался страх пополам со злобой. Всем своим видом он был похож на матерого зверя, попавшего в капкан. К его горлу был плотно прижат нож, который держал в руке Хью. Только открыл рот, как Джеффри приложил к губам палец. Кивнул головой в знак согласия, огляделся по сторонам, пытаясь понять, что происходит. Мы - их, или они - нас? Тут послышался легкий шорох, и из-за деревьев показались Чжан и Ляо, тащившие второго пленника. Если разбойник, лежавший с ножом у горла, выглядел зрелым мужиком лет тридцати, то второй был тщедушным, с впалой грудью, мальчишкой, лет тринадцати - пятнадцати. Подтащив его ко второму разбойнику, бросили на землю. Чжан, отойдя в сторону, сложил руки на груди, после чего замер с ничего не выражающим, каменным лицом. Ляо тут же начал объяснять обстановку. Лю выслушал брата до конца, а затем перевел мне его слова.

- Господин, в лесу, где-то в миле отсюда, находится шайка разбойников. Считать они не умеют, но по кличкам и именам, получается девять человек. Вместе с ними. Эти двое были посланы в деревню за продуктами, а по дороге наткнулись на нас. Затаившись, стали наблюдать. Это все, господин.

- Когда вас ждут в лагере?! Ну! - я наклонился над бандитами, стараясь придать своему лицу зверское выражение.

- После восхода луны, добрый господин. Сразу после восхода... - жалкое бормотание мальчишки прервало сверкнувшее перед его лицом лезвие ножа.

Посмотрел на небо, начавшее лиловеть. Солнце, нагулявшись за день, собиралось идти спать.

'Часа через полтора будет уже темно, - размышлял я. - Надо будет останавливаться на ночлег. В одном лесу, вместе с разбойниками. Не знал - спал бы спокойно, а вот... так - как-то неуютно. А что делать?'.

- Далеко дорога лесом тянется?! И еще! Если мы поедем дальше по дороге, то будем приближаться к вашему лагерю или удаляться от него?!

Вопросы я задал обоим. Бородатый разбойник только злобно глянул из-под кустистых бровей, зато мальчишка тут же залепетал: - Часа три - четыре быстрой езды, добрый господин! А дальше поедете, скоро будет мост через речушку. Она совсем мелкая, можно сказать, ручей. Там наш лагерь недалеко. Через мост и направо. Фарлонг, не больше. Милостивый господин, нет на моих руках крови!! Нет!! Господом Богом клянусь, с ними я недавно! С весны! Есть совсем нечего было! Добрый господин, пожалейте меня!! Не убивайте! Ради бога! Молю вас о милосердии, добрый господин!!

Он заплакал, навзрыд, размазывая, по своему худому лицу, грязь. Жалкое и в тоже время противное зрелище. Я отвернулся. Решать, что делать с разбойниками нужно было мне и сейчас, потому что это было право господина, которым я для них являлся. Спрашивать совета - значит выказать свою слабость, а люди в эти времена верили только в силу. Но и просто так, походя отдать приказ, чтобы их прирезать, я не мог. О том, чтобы отпустить разбойников и речи не было.

'С бородачем... фиг с ним. Прямо зверем смотрит. Такой мигом глотку перережет и глазом не моргнет. А вот как с парнем поступить? Что Джеффри, что Ляо, зарежут, парня, не задумываясь. Даже не из кровожадности, а из осторожности: зачем оставлять, пусть даже потенциального, врага за своей спиной. Так спокойнее. Чжан равнодушно будет смотреть, а Лю, может быть, отвернется, но все они, без исключения, отнесутся к его смерти, как к неизбежности. Только я как дурак, стою тут и мучаюсь сомнениями'.

После бесед с аббатом я кое-что понял из психологии людей Средневековья и теперь понимал, что для них смерть - это не крах всех надежд и свершений, как для современного человека, так как в их понимании реально существовали рай и ад. Да и сама церковь подталкивала людей к пониманию, что смерть приходит вовремя и только по Божьей воле.

'Блин, о чем я думаю! Парнишка, только что, выдал нам местонахождение лагеря бандитов. Ночевать в лесу, зная, что рядом бандиты - небезопасно. Пересечь лес за три часа - значит загнать лошадей! Да и какой в этом смысл?! Выход один: пока светло, найти лагерь бандитов и ликвидировать! Парня в проводники, а там видно будет!'.

- Этого, с бородой... - я чиркнул кончиками пальцев по горлу, - а мальчишку возьмем с собой.

- Милорд, можно я перед этим с бородачом поговорю, - тут Джеффри наткнувшись на мой вопросительный взгляд, пояснил. - Насчет, тайника. У разбойников он всегда есть. Нам лишние денежки не помешают.

Отвернувшись, я брезгливо сморщился, а потом буркнул из-за плеча: - Давай! Только быстро!

Следом за мной на дорогу выбрался, Чжан, тащивший за собой мальчишку и Лю. Только успел я подойти к лошади, как из кустов раздался жуткий душераздирающий вопль, следом другой, затем они сменились на животный визг, который можно услышать от свиньи на бойне, но никак не от человека. Пронзительный звук вонзился в меня как игла, заставив покрыться тело холодным потом. К горлу подступила тошнота, и я еле подавил жестокий позыв к рвоте. К тому же бороться приходилось не только с тошнотой, но и с самим собой. Это я отдал приказ пытать человека! Во мне смешалось все подряд: стыд, брезгливость, злость, страх.

Чжан, будто не слышал криков, неторопливо сделал на веревке петлю с затяжным узлом и одел на шею мальчишке. Затянул. Затем вскочил на лошадь, держа в руке другой конец веревки. Последовав его примеру, я сел в седло. Лю уже сидел на лошади, бледный как мел.

'Похоже, его так же воротит, как и меня. Что за жизнь...! - в этот момент из кустов вылезли палачи.

Ляо бросил на дорогу пук травы, которым тщательно протирал нож, затем быстро вскочил на лошадь. На лице Хью так же особых эмоций не было, как и у Джеффри. Телохранитель, подойдя ко мне, сказал:

- Милорд, есть тайник. Он точно не знал, где тот расположен, но зато говорит, что половину добычи после каждого ограбления главарь прятал в том месте. Пару раз разбойники пробовали последить за главарем, но каждый раз не до конца. Поэтому он знал только, что расстояние от тайника до их лагеря не более фарлонга и по той стороне реки, где находиться их лагерь.

- Хорошо. Поехали, - эти слова я словно вытолкнул из себя, стараясь при этом не встречаться с ним глазами, хотя в тоже время сознавал, что тот же Джеффри за меня голову сложит, но как представлю его, там, в кустах, потрошившего человека, как свинью.... Лес кругом, птички щебечут, белка цокает - живи и радуйся! Так нет! На душе было так противно, будто я собственными руками разбойника пытал!

- Милорд. Милорд, - я недоуменно посмотрел на Джеффри, неожиданно прервавшего мои мысли. - Мальчишка показал, что скоро мост. Прямо за ним дерево, а на нем - часовой. Сейчас Ляо сходит и посмотрит, как там. Хорошо, господин?!

- Хорошо, - буркнул я.


Китаец шел по траве. Нет, шел не то слово. Он стелился, скользил над землей, перетекая как ртуть. Быстро, плавно, никаких рывков. Каждое движение плавно, просчитано до миллиметра, совершенно в идеальной точности и совершенности. Он шел - и вдруг в следующее мгновение исчез из поля зрения. Словно растворился в зелени. Теперь оставалось только ждать. Прошло с полчаса, как Ляо снова появился, ведя перед собой пленника. Во рту молодого парня, с воровато бегающими глазами, торчал кляп, а руки скручены за спиной веревкой. Приблизившись, разбойник получил резкий удар в спину, после чего рухнул на землю у самых моих ног. Я посмотрел на разведчика: - Молодец, Ляо. Чисто сработал.

Ответ, полученный через Лю, был таким: - Благодарю вас, господин, за то, что оценили мои способности, но мне это не составило труда. Это не воин, а кислая отрыжка старого пьяницы. Хотите его допросить, господин? Я готов!

- Хм!

В следующий момент разбойник уже оказался лежащим на боку, а нож китайца оказался у его глаза. Тот попытался отпрянуть, но его тут же пригвоздила к земле нога Хью, соскочившего с лошади. Лицо разбойника исказила гримаса боли.

- Будешь говорить?!

Разбойник в ответ на мой вопрос сразу закивал головой.

- Хью, вытащи кляп!

- Добрый, хороший господин! Я здесь не причем! Мои руки не запятнаны кровью! Я бедный крестьянин! Меня силой заставили! Я не хотел!

- Ты будешь отвечать только на мои вопросы или тебе отрежут язык. Выбирай!

- Молчу, добрый господин. Спрашивайте, господин.

Он не видел мальчишку. Тот, под присмотром Лю, находился, чуть дальше, за деревьями.

- Сколько вас? Где остальные? Где лагерь?

- Я не умею считать, господин, но скажу так: меньше на один палец, если сложить две руки. Двое, Крыса и Огрызок, ушли за продуктами. Будут к луне. Остальные в лагере. Лагерь...

Дослушав до конца, стало понятно, что мальчишка не врал. Я уже про себя решил, что когда все кончиться, отпущу парнишку. А вот этот заискивающий тип с вороватым взглядом мне определенно не нравился.

- Связать ему и мальчишке руки и ноги, а затем привязать к дереву.

Как только мое приказание было выполнено, мы выступили в поход, а еще спустя полчаса, в только начавших сгущаться сумерках, окружили лагерь разбойников. Нам даже подкрадываться не пришлось, так как звук наших шагов заглушали пьяные крики разбойников вперемешку с воплями, очень похожими на те, что я недавно слышал. Осторожно выглянул из-за дерева. Картина выглядела обычной для ночной стоянки: костер, а вокруг него разбросаны обрубки дерева, на которых сидят люди. Кто пьет из глиняной кружки, кто что-то жует. Только один из них стоял, приспустив штаны, и отливал на виду у всех. Перепил? Но когда присмотрелся, понял: тот не просто так стоял на виду у всей компании. Струйка лилась не на землю, а на распростертого, на земле, человека. Крики разбойников на поляне тут же подтвердили это: - Ты же пить хотел?!! Пей!! Вволю пей!! Просил - пей!!

От этого неприкрытого садизма стало противно и тошно на душе, но вместе с этим во мне проснулся гнев к этим нелюдям в человечьем обличье. Хотелось выхватить меч и рубить их, рубить.... Я уже хотел подать сигнал и выскочить из-за дерева, как вспомнил просьбу Джеффри. Тот перед тем, как окружить лагерь попросил меня отдать всем приказ: не убивать сразу главаря разбойников. Джеффри клятвенно мне пообещал: сделает все, что в его силах, но выжмет из главаря место, где тот прячет награбленное.

Пробежался глазами по лицам двух разбойников, сидевшим ко мне лицом, а затем перевел взгляд на бандита, справлявшего нужду. Нет. Не один подходит под описание главаря, которое дал нам мальчишка.

'Значит, один из трех, сидящих ко мне спиной'.

Все мы изучили приметы главаря, чтобы ненароком не загнать ему арбалетную стрелу меж глаз. Посмотрел влево. За соседним стволом дерева прятались двое китайцев. Чжан и Ляо. Если у бывшего разбойника в руках был меч, то Чжан, очевидно, решил продемонстрировать искусство мастера кун-фу. Его руки были пусты. С правой стороны поляны, должны были находиться Джеффри и Лю. Все они сейчас ждали моего сигнала. Сделав шаг, я вышел на открытое пространство. Поднял арбалет. Прицелился. В этот момент, разбойник, заправлявший штаны, заметил меня. Пока он всматривался, пытаясь в полумраке разглядеть, кто это: свой или чужой - я нажал на спуск. Нелепо взмахнув руками, тот полетел спиной, куда-то в сгустившуюся под деревьями темноту. Остальные бандиты, ошеломленные внезапной смертью одного из своих товарищей, еще только вскочили на ноги, как над их головами уже взметнулись два клинка. Рты, широко раскрытые в диком крике, кровь, слетающая россыпью брызг с лезвий, кровавая пена на губах умирающего разбойника. Сцена кровавой резни, на фоне пламени костра, врезалась в мою память так глубоко, что я потом часто видел ее в своих снах. Только один из разбойников, мощного телосложения, сумел быстро среагировать на нападение. Оценив обстановку, он выхватил нож и бросился с угрожающим ревом на Чжана, очевидно, посчитав, что сметя с дороги безоружного человека, у него есть шанс скрыться в лесу.

Китаец змеёй скользнул вбок, словно пропуская разбойника мимо себя, и в то же самое мгновение нанес молниеносный удар ногой тому в бедро. Удар был такой силы, что бандита, словно что-то подбросило в воздух, и он с лету впечатался в ствол дерева. Я уже думал, что тот просто стечет по стволу в бессознательном состоянии, но разбойник оказался крепче, чем я ожидал. Главарь, не только остался стоять на ногах и не выронил нож, но и довольно резво развернулся лицом к Чжану. Правда, его лицо залитое кровью и перекошенное гримасой страха выглядело далеко не так воинственно, каким он, наверно, хотел казаться. Хоть он и ожидал нападения Чжана, но ничего так и не смог противопоставить его молниеносной атаке. Нож полетел в одну сторону, а главарь в другую. Я уже подумал, что нам придется распрощаться с тайной клада, но тут тело лежащего разбойника вздрогнуло, а в следующий момент он попытался приподнять голову. В этот самый момент к нему кинулся Джеффри. Дальше мне было неинтересно смотреть, и я подошел ближе к кругу света, даваемого костром. Тела пятерых разбойников лежали на земле, истекая кровью, из которых только один подавал признаки жизни. Правда, стонал он недолго, до тех пор, пока Ляо не пронзил ему грудь мечом. Затем войдя в круг света, подошел к телу пленника и тут же пожалел об этом. Раздетый догола мужчина, он представлял собой ужасное зрелище, но хуже всего выглядело его обезображенное лицо. Ожоги, порезы, а особенно выколотый глаз, настолько исказили черты человеческого лица, что оно походило сейчас на морду жуткого монстра из фильма ужасов. Сдержав позыв тошноты, я уже собрался отойти от него подальше, как губы бедняги шевельнулись.

'Он еще живой! Мой Бог!'.

Я оглянулся в растерянности. Чжан в это время обшаривал убитых, передавая, что нашел, Лю. Бывший разбойник и мой телохранитель, тем временем допрашивали главаря, ревевшего от боли, а вот Хью, наблюдавший за этой процедурой, был там явно лишним.

- Хью! Иди сюда!

Тот быстро подошел и вопросительно уставился на меня.

- Убей пленника!

Тот глянул мимо моего плеча на изуродованное тело: - Господин, ему и так недолго мучиться....

- Убей!

- Будет исполнено, господин!

Отдав приказ, я тут же быстро вышел из круга света и, дойдя до края поляны, остановился. Сделал несколько судорожных глотков свежего воздуха, напоенного ароматами леса и трав, и мне сразу стало легче. Неожиданно за моей спиной послышался звук шагов. Обернулся. Лю, протянул мне три худосочных кошелька, снятых с разбойников. Отмахнулся от них:

- Отдай Джеффри.

В это мгновение раздался рев, полный нечеловеческой боли. Неожиданно для себя, я развернулся и пошел к месту, где шла пытка. Мне хотелось видеть этого садиста. Глянуть ему в глаза. Только я подошел, телохранитель тут же встал с корточек и сделал шаг в сторону. Вслед за ним выпрямился и Лю. Оба смотрели на меня с недоумением, так как уже успели заметить мое брезгливое отношение к работе палача. Не обращая на них внимания, я чуть склонился над главарем.

Разбойник был невысок, широкоплеч, мускулист. Нос сломан, лицо, как и грудь, изрезаны и залиты кровью, а кисть правой руки была изуродована и разбита. Взгляд, полный животного ужаса, выглядел от этого тусклым и бессмысленным. Сейчас при виде изуродованного тела я не чувствовал ни брезгливости, ни тошноты, а только мрачное удовлетворение. Я уже собрался отойти, как главарь, очнулся. Его глаза, до этого слепо смотревшие на меня из-под густых бровей, полыхнули дикой злобой. Я ответил ему кривой усмешкой. И не выдержал:

- Что смотришь на меня?! Нравиться, когда ползают у твоих ног?! Ничего! Настанет день, когда другие сделают над тобой и твоим семейством то, что ты и твое сословие сотворили со мной и моими близкими! Пусть мне тысячу лет гореть в аду, но я проклинаю тебя, зажравшийся дворянчик, твою жену, детей и всех тех, кто живет под крышей твоего замка!

Тут из-за моего плеча выступил Джеффри:

- Как ты смеешь, шелудивый пес, говорить такие слова моему господину! Сейчас же заткни свою грязную пасть, висельник!

- Сам ты пес! Ты скалишь зубы только тогда, когда рядом нет палки, а как только ее увидишь, сразу прячешься в ногах своего хозяина и жалобно скулишь!

Джеффри аж задохнулся от злости: - Ваша милость! Позвольте мне продолжить?!

Я согласно кивнул. На этот раз, без внутреннего напряжения.

'Собаке - собачья смерть!'.

- Эй, Хью, давай сюда! К огню его потащите!

Ляо с прибежавшим на помощь Хью схватив с обеих сторон извивающееся тело главаря разбойников и поволокли к затухающему костру. Терпения у разбойника хватило на несколько минут. Сначала он ревел, кричал, выл от дикой боли, потом, перестав кричать, стал визжать дико и истошно, не думая ни о гордости, ни о человеческом достоинстве. Лю, как только по поляне поплыл запах паленого человеческого мяса, опрометью бросился в кусты. Чжан, с непроницаемым лицом, но я так думаю, и с осуждением, смотрел на пытки. Я тоже был не в восторге от того, что творилось на поляне, но теперь воспринимал его, как реальное воплощение поговорки 'око за око, зуб за зуб'.

'Это жизнь такая! И никуда от нее не деться. Пусть искаженное понимание истины, но в какой-то мере, все сейчас происходящее может быть названо восстановлением справедливости. Может я и не прав, но сомнений почему-то не испытываю. К тому же понимание, что такое 'хорошо', а что такое 'плохо' в разные времена воспринимаются по-разному. Вот так-то! А если взять...'.

Мои мысли прервала неожиданно наступившая тишина. Повернул голову. Главарь, что-то шептал сорванным голосом, наклонившемуся над ним Джеффри. Судя по довольному лицу последнего, он явно рассказывал ему, как добраться до тайника. Еще через несколько минут телохранитель поднялся с колен и подошел ко мне.

- Ну, что Джеффри? Насколько мы еще разбогатели?

Телохранитель довольно ухмыльнулся:

- Еще не знаю, господин. С вашего разрешения, вместе с Ляо, мы пройдемся до этого места.

- Возьмите Лю. Мы с Чжаном пойдем к лошадям.

- Милорд, разве мы не здесь будем ночевать?!

- Не собираюсь спать с трупами в обнимку!

- Как скажете, господин. Мы придем туда.

Только мы вышли на поляну, где были привязаны пленники, как их разговор, до этого оживленный, мгновенно стих. Подойдя к мальчишке, достал из ножен кинжал, чтобы разрезать веревки, но тот превратно понял мои действия и испуганно заорал: - Милостивый господин, пожалейте!! Не губите невинную душу!!

- Дурак! Я разрежу веревки, а потом иди куда хочешь!

Не успел я освободить паренька, как тот упал на землю и начал слюнявить мои сапоги, при этом бормоча: - Милостивый господин! Хороший господин! Век Бога благодарить за вас буду!

- Все, хватит! Мне еще твоего приятеля развязать надо!

Он резко поднял голову:

- Ваша светлость! Он настоящий выродок! Это он убил девочку! Ни у кого рука не поднялась, а он взял и убил! Маленькая совсем, только ходить начала!

Я застыл на месте, услышав эти слова, затем медленно развернулся к разбойнику, привязанному к соседнему дереву.

- Милостивый господин! Не слушайте этого выкормыша крысы!! А-А-А!!! Гаденыш!!! Убью!! Зубами загрызу!! А-А-А!!! Тварь!!

Его глаза выкатились, на глазах выступила пена. С каждой секундой он все сильнее рвался из пут, дергая руками и ногами, выгибая тело. Подошел к нему. Секунду смотрел ему в глаза. Не знаю, что он там увидел, но сразу перестал кричать и заскулил на собачий манер, жалобно и противно. Какое-то время я стоял и молча смотрел на этого выродка, но видел сейчас не его, а истерзанное тело замученного разбойниками человека. Тяжелая волна ненависти, смешавшись с кровью, ударила в голову, зашумела в ушах, застучала в висках. И уже кто-то другой, а не Женька Турмин, сейчас стоял и смотрел на убийцу маленьких детей. Я даже не сделал попытки сдержать себя, когда рука потянулась за кинжалом. Выхватив его, я вонзил тонкое острое лезвие в человеческую плоть. Вытащил и снова ударил, только тут убийца, словно очнулся и взвыл, чуть ли не по-звериному. Я отступил на шаг. Мгновение смотрел на расплывающееся пятно крови на его рубашке, затем резким движением отсек часть подола его рубашки, с силой вбил кусок жесткой ткани тому в рот. После чего отошел и сел на траву. Внутри меня все дрожало, но голова была ясная, и мысли бежали четкие и понятные.

'Я все сделал правильно. Покарал убийцу и разбойника. Главное, чтобы в будущем не перегнуть палку с восстановлением справедливости. А то глядишь, войду во вкус и...'.

Из раздумий меня вывели непонятные звуки: шорохи, звяканье и стук. Джеффри и китайцы появились на поляне с добычей из тайника разбойников. Три заплечных мешка и сума, наподобие тех, что носят нищие и паломники, даже на вид, были тяжелы. Поднялся, подошел. Перехватив взгляд телохранителя, брошенный на бандита, привязанного к дереву, сказал:

- Этого отвяжите... и бросьте в кусты! Где-нибудь подальше. Мальчишку накормить и отпустить. Джеффри, дашь ему денег! И не меди, а серебра!

- Понял, господин.

Когда разбор и упаковка награбленного разбойниками закончилась, я выступил перед своим маленьким отрядом с короткой благодарственной речью: - Джеффри, ты молодец! Хью! Ляо! Чжан! Лю! Вы, парни, отлично поработали! Благодаря вам одной бандой головорезов в этих лесах стало меньше! Предлагаю это дело отметить! Где у нас там бурдюк с вином?!

Через час я уже готовился отойти ко сну, как ко мне подошел телохранитель. Присев на корточки, протянул мне деревянный тубус: - Извините, господин, только сейчас о нем вспомнил. Лю нашел его среди вещей в лагере и передал мне. Возьмите.

- Спасибо, Джеффри. И еще. Я очень ценю твою службу.

- Спасибо, господин.

Только он поднялся и собрался идти к своему месту, как луна выскользнула из-за туч и осветила деревянный футляр. Печать! Печать!! Точно такая же печать стояла на тубусе аббата, которым тот запечатал письмо, которое я вез его хорошему знакомому во Францию. Оно сейчас лежало на дне из одной из переметных сумок.

Я даже подскочил от неожиданности, потому как за всеми этими приключениями, и думать забыл о письме аббата. Джеффри замер, глядя на меня в недоумении.

'Тот. Убитый. Он...'.

- Тот, которого пытали.... Где Хью? Живо ко мне!

Тот уже спал, когда Джеффри поставил на ноги и приволок ко мне. Сейчас тот моргал сонными глазами и зевал во весь рот.

- Что случилось, сэр?!

- Он что-нибудь сказал?!

- Кто господин?!

- Тот несчастный, которого я приказал... прикончить.

Лицо Хью виновато вытянулось:

- Так приказа не было слушать. А так только несколько слов... сказал неразборчиво. Что-то насчет хранителей... и про замок. Ле- Бокапер, что ли?

- Может, Ле-Бонапьер?

- Точно, господин.

- И больше ничего?

- Нет, господин.

- Идите, спать! Оба!


ГЛАВА 12

СНОВА В ДОРОГЕ


Наступила ночь, когда мы, наконец, добрались до лесной гостиницы, стоявшей на перекрестке дорог. Над входной дверью в длинное и низкое здание постоялого двора пылали два факела, приглашая запоздавших путников, а из окна торчал длинный шест с привязанным к нему пучком зелени - знак того, что на постоялом дворе продаются спиртные напитки. Подъехав ближе, стало видно, что дом сложен из неотесанных и плохо пригнанных бревен, сквозь щели которых было отчетливо видны отблески пламени. Крыша убогая, из полусгнившей соломы. У коновязи были привязаны две лошади.

Несмотря на внешний вид гостиницы, я обрадовался этому приюту путников. Последние шесть часов езды настолько утомили меня, что был готов примириться даже с тараканами и мышами, которые ожидали меня в этой гостинице. Спешившись и передав поводья Ляо, я направился к двери. Из-за сколоченной из досок двери слышался громкий гомон голосов и взрывы грубого хохота, но стоило мне переступить порог, как моментально наступила тишина. Сделав два шага, я остановился, так как не видел куда идти; мешали клубы дыма, от которых першило в горле и выдавливало слезу. За спиной послышались шаги моих людей, и тишина стала почти осязаемой. Сквозняк из открытой двери развеял дым, и я смог рассмотреть посетителей этого заведения. Большинство глаз присутствующих было приковано, как обычно, не ко мне, а к китайцам, Чжану и Лю, стоявшим за моей спиной. Бывший разбойник остался снаружи, с нашими лошадьми. Хотя вечер был теплым, на большом очаге трещала, стреляя искрами, целая груда дров. Клубы дыма в основном уходили в примитивную трубу, но часть из них валила в зал, оседая сажей на лицах и стенах. На огне очага сейчас кипел и булькал огромный котел, распространяя вокруг себя вкусный, манящий запах. Вокруг него на лавках сидело человек десять, самых разных возрастов и сословий. Разглядев во мне дворянина, все присутствующие встали. Поклонились, сорвав с голов шапки, затем снова сели на свои места. Прерванный разговор возобновился, правда, теперь уже тише и с оглядкой на меня. Пока я присматривался куда сесть, откуда-то сбоку, из дымовой пелены, вынырнула фигура дородной женщины с охапкой кружек в руках.

- Милорд, я рада вас видеть! Вы оказываете честь своим появлением в моей гостинице! Что угодно, вашей милости?!

- Еды и питья! И как насчет ночлега?

Правда, насчет последнего я уже сильно сомневался: стоит ли ночевать в этом дымном и прокопченном сарае? Может лучше в лесу, у костра.... Правда, там комары....

Видно проскочившие в голове сомнения отразились на моем лице, так как на лице хозяйки появилась заискивающая улыбка:

- Все, что прикажете, благородный сэр. Густой эль, хмельной мед, сделанный по рецепту братьев кармелитов, вино. Хотите испанское? Я его держу для дорогих гостей!

Я только улыбнулся в ответ на эту неприкрытую рекламу своего заведения.

'Да откуда в этой прокопченной развалюхе есть что-то стоящее?'.

Но она опять угадала мои мысли.

- Вы ничего такого не думайте, сэр - ее широкое лицо расползлось еще больше при ее улыбки. - Вот посмотрите!

И она показала рукой на стену над очагом. Сквозь завесу дыма я с некоторым трудом разглядел с десяток деревянных щитов с грубо намалеванными на них различными гербами.

- Под моей крышей останавливались многие благородные господа, такие как сэр...

- Хорошо, верю, хозяйка.... Куда нам сесть?

- Вон там, в углу, стоит стол, господин. При желании можно отгородить угол. Сэр Брокенхест, каждый раз, когда бывает у меня проездом по дороге в Рочвуд....

Я оборвал ее:

- Вина и мяса. А впрочем,... давай и похлебки. Моим людям, кто что пожелает. Да... и еще. У меня там слуга на улице. Пусть ему вынесут поесть.

Обслужили быстро. Не прошло и минуты, как передо мной стояла, исходящая паром, деревянная миска с похлебкой. Осторожно попробовал, но та, на удивление, оказалась вкусной и ароматной. Утолив первый голод, снова обвел взглядом помещение. Длинный зал более всего напоминал мне сейчас конюшню. На низком, закопченном и почерневшем потолке я увидел несколько квадратных люков с дверцами, к ним вели грубо сколоченные лестницы. Щели в стенах, сделанных из неотесанных и некрашеных досок, были проконопачены мхом, который местами вывалился, выставляя на обозрение черные дыры. Из мебели здесь присутствовали грубые столы и скамьи, а также кухонный стол, над которым висело несколько полок с грубой глиняной посудой. Освещение, помимо очага, состояло из трех факелов, воткнутых в подставки на стенах. Они мерцали и потрескивали, издавая сильный запах смолы.

Худенькая служанка, почти девчонка, разносила кружки с элем, выслушивая грубые шутки клиентов по поводу своей худосочности. Очевидно, это повторялось из вечера в вечер, так как служанка, отвечала заученными фразами, без особой веселости в голосе, но посетителям, простым и шумным людям, все равно было весело. Хозяйка, женщина с пышными формами и потасканным лицом, в противоположность своей служанке с удовольствием смеялась и сама отвешивала такие же тяжеловесные и грубые шутки. Было видно, что она искренне рада этому обществу. Пару раз, подходя к столу, она интересовалась, не подать ли гостям еще чего-нибудь и когда увидела, что я рассматриваю посетителей, дала некоторым из них короткие характеристики.

Трое из сидевших у огня оказались лесниками. Крепкие, загорелые и бородатые люди с живым, зорким взглядом и быстрыми движениями. За ними сидел обрюзгший мужчина средних лет. У него на поясе висела чернильница и маленький ножик, очевидно, для очистки перьев. Потрепанный коричневый камзол и плащ с вытертой опушкой, говорили о том, что это мелкий чиновник или переписчик в мэрии кого-то городка. Возле него сидел монах - францисканец, судя по коричневому цвету его рясы, подпоясанной веревкой. Он медленно и аккуратно ел, отрешенно глядя на огонь. На вид - плотно сбитый мужчина, лет под сорок. Он единственный, кто молчал целый вечер, предпочитая слушать, а не говорить. Ближе всех к огню сидели четверо нечесаных грубых парней со свалявшимися бородами и волосами, которые лежали на их плечах сальными сосульками - это были вольные работники с близлежащих ферм, принадлежавших мелким землевладельцам. Последним в этой компании был молодой человек в полосатом плаще с зубчатыми полами и в разноцветных штанах, глядевший вокруг с глубоким презрением. Одной рукой он то и дело подносил к носу флакон с нюхательной солью, а в другой держал оловянную кружку. Пока я пытался понять, что он собой представляет, как тот неожиданно обратился к монаху на латыни. Ложка в правой руке монаха, замерла на какое-то мгновение. Затем я увидел, как губы францисканца зашевелились, но ничего не расслышал, так он тихо ответил. Молодой человек некоторое время удивленно смотрел на монаха, после чего сделав глоток из своей кружки, снова придал своему лицу презрительный вид. По знанию латыни я понял, что этот парень - студент из Кембриджа или какого-нибудь другого университета. Спустя некоторое время люди постепенно стали расходиться. Сначала ушли в ночь лесники, за ними - вольные работники. Хозяйка вместе со служанкой, сдвинув пару столов в сторону, принялись стелить на полу матрасы, набитые соломой и ароматной травой.

Лег у стены, повернувшись лицом к доскам. Рядом со мной, на соседнем матрасе, примостился Джеффри, поставив между мной и собой две сумы с нашим золотым запасом. Разбойничий тайник пополнил нашу казну пятью фунтами, в серебряной и медной монете, не считая золотых и серебряных украшений, а так же десятка столовых предметов из серебра. И это помимо других товаров. Телохранитель, добровольно взяв на себя обязанности казначея, глаз не спускал с этих сумок и, укладываясь спать, привязывал их кожаными ремнями к левой руке. Китайцы и Хью устроились на тюфяках, чуть поодаль, с таким расчетом, чтобы отгородить меня своими телами от остальных посетителей гостиницы.

Я думал, что засну сразу - но не тут-то было! Поворочавшись, я стал думать о том, что меня ждет по ту сторону пролива, во Франции. Ведь завтра во второй половине дня мы должны были, по словам Джеффри, достичь побережья. А там - день, два, чтобы найти корабль и прощай Англия! Что меня там ждет, за проливом? Я уже знал по многочисленным разговорам и беседам с различными людьми, что Англия по сравнению с тем, что происходит во Франции - просто маленький костер в сравнении с разбрасывающим огонь и лаву клокочущим жерлом вулкана. Англичане и французы, несмотря на перемирие, все так же продолжают терзать друг друга налетами, пусть даже мелкими отрядами. К тому же сами французские феодалы пытаются за счет смуты в стране улучшить свое материальное положение, не стесняясь в средствах. Они борются между собой за все: за наследство, за владение замком, за руку богатой наследницы, за право вершить суд и собирать налоги. Чтобы получить власть или завладеть богатством - в ход шли убийства, грабежи, поджоги, подкупы и шантаж. Помимо междоусобных войн, в стране бродили отряды наемников и орды восставших крестьян, доведенных до крайности своим бесправным положением. И те, и другие были предельно безжалостны, убивая всех, кто попадался им по пути. Честно говоря, мне не очень хотелось лезть в этот гигантский костер политических страстей и феодальных распрей, приправленных толикой крестьянских восстаний и беспределом наемнических банд, но другого выхода не было. Что меня ждет, останься я в Англии? Убогий замок 'отца' и жалкое прозябание в среде неудачников таких же, как я. Нет! Это не мое! За два с половиной месяца, что пробыл в этом времени, я поверил в то, что человек, подобный мне, сможет добиться большего в своей жизни. Главное - верить в себя... и в свою счастливую звезду! У меня изменились взгляды, причем немалую роль в их перемене сыграли легкие деньги, которые мне достались за время путешествия. Не упорным трудом, преодолевая трудности, они были добыты, а умом, хитростью и силой. Да, спорить не буду, при таком способе заработка присутствует немалый риск. Ну и что? Да вся эта жизнь - сплошной риск! К тому же получив кое-какой жизненный опыт, я стал по-другому смотреть, как на жизнь, так и на смерть. Теперь вид смерти уже не потрясал меня до такой степени, как прежде, но и не стал обыденностью, как для того же Джеффри или Хью. Нет, конечно, она меня продолжала пугать, но после всего, что видел, чувствовал и пережил, страх перед ней притупился. И умирать я, естественно, собирался не на поле боя во имя рыцарских идеалов, а естественным путем, но уже, по крайней мере, мог понять подобные стремления другого человека. Все это вместе подвинуло меня к мысли: идя по жизни - положиться на меч, ум и удачу! Только с их помощью можно взять то, о чем мечтают все - от крестьянина до рыцаря. Власть и богатство! Как в свое время мне сказал Лю:

- У любого человека есть своя вершина. Только тропинка к ней у каждого человека своя.

Ведь недаром говорят: риск - дело благородное. Так почему бы не рискнуть, если дело того стоит. Не знаю, какой тропинкой воспользуюсь, чтобы забраться на вершину, но твердо знаю одно: буду искать эту возможность и приложу все силы, чтобы не упустить ее! Именно поэтому, я согласился на путешествие к замку Ле-Бонапьер. Конечно, для дворянина предпочтителен путь воина. Он даст славу и деньги, а будучи отмеченным королем или маршалом - земли и поместья, но скорее всего я получу в награду раны, увечья или смерть. Ученую стезю или в монахи - я отбрасывал сразу. Не мое! А вот тайное общество вполне может привести меня наверх, к власти и богатству. Я и раньше догадывался об его существовании, по поведению и разговорам аббата, а после того, как прочитал письмо человека, замученного разбойниками. Я вскрыл его на следующее утро, как только проснулся. На вид оно выглядело обычным письмом купца, написанное своему компаньону, находящемуся в другом городе, но после того как я подержал его над огнем, на чистой нижней стороне листа, проступили три фразы. Они ничего бы мне не сказали, если бы я не догадывался о тайной миссии аббата, а также не знал о замке Ле-Бонапьер. Это как раз то место, куда я ехал по поручению аббата.

'Брату Куоку от брата Фенриса. Полагаю, что наш Враг в Англии зашевелился. Их человек по кличке Лорд попытался раздобыть документы Виконта, но Господь не дал свершиться этому. Это говорит о том, что Враг снова стал на наш след. Надо узнать каким образом и принять ответные меры'.

Про Лорда и документы Виконта я уже знал, поэтому легко определил, что письмо было написано аббатом Метерлинком и отправлено с гонцом в замок Ле-Бонапьер. Кому оно было предназначено, я узнаю, приехав на место.

'Итак - тайное общество. Тут я оказался прав. Умирающий, со слов Хью, произнес слово: хранители. Название тайного общества, в котором состоит аббат? Возможно. У них есть Враг, который их преследуют. Лорд работает на него. Интересно, что они не поделили? Золото? Священные реликвии? Впрочем, какой смысл гадать! Однозначно, что те, что другие - глубоко законспирированные общества. Значит: шпионы, явки, пароли, конспиративные квартиры, двойные агенты! Чего я не перечислил? Хм! А! Наемных убийц. И в чем тут будет мой интерес? Опять гадаю на пустом месте. Похоже, лучше тебе, Женька, руководствоваться словами из Библии: 'пути Господни неисповедимы'. На них пока и остановлюсь'.

Утром я проснулся от живописной ругани хозяйки гостиницы, стоявшей у открытой двери. Потягиваясь и зевая, сел на матрасе. В дверном проеме сумерки боролись с подступающим рассветом. Девчонка - служанка, склонившись над очагом, пыталась раздуть пламя. Джеффри, едва продрал глаза, как тут же бросил взгляд на сумы, и только потом сердито крикнул: - Эй! Я встречал и более обходительное отношение в гостиницах!

Хозяйка повернулась к нам. Сердито сложенные губы тотчас растеклись в широченную улыбку: - Прошу простить меня, добрые господа! Я не хотела вас будить! Так получилось! Эта помойная крыса, этот ученый хорек, этот сын портовой шлюхи, этот...!!

- Хватит глотку драть! - теперь меня уже достали эти крики. - Все это я уже слышал! В двух словах! Что случилось?!

- Уважаемый сэр, - сейчас в ее голосе, как и на лице, проступил испуг, - ради Бога простите меня, дуру! Эта кры... школяр сбежал, не заплатив ни фартинга! Он съел две миски моей похлебки и выдул четыре кружки эля за вечер!! Он...!

- Я заплачу за него! И еще. Нагрей воды. Хочу помыться! Живее!

Последние слова относились к удивлению, ставшему проступать на жирном лице хозяйки после моих слов.

- Я сказал: живее!

- Да, господин! Будет исполнено, добрый сэр!


Лес то подступал глухой стеной к самой дороге, то отступал, открывая широкие серовато-коричневые торфяные пустоши, на которых темными пятнами выделялись небольшие рощицы деревьев. Пустоши иной раз тянулись так далеко, что ограничивающие их далекие леса выглядели толстой черной линией. Если лес был полон птичьим писком и пением, так пустоши были полны жужжанием всевозможных насекомых. В траве стрекотали кузнечики, в воздухе жужжали пчелы, а крупные, поблескивающие слюдяными крылышками стрекозы то и дело неподвижно зависали в воздухе над дорогой. Нередко встречались стайки коричневых дроф. Странные птицы, то высунутся из кустов, пробегутся, неловко ковыляя, а затем снова скрываются с пронзительным писком и хлопаньем крыльев в зарослях. Спустя пару часов извилистая дорога привела нас к большаку. Насколько видел глаз, дорога была густо усыпана черными точками, то отдельными, то по нескольку вместе, иногда движущихся толпой - там, где пилигримы держались ради большей безопасности друг возле друга или благородный человек, желая щегольнуть собственным величием, ехал в сопровождении многочисленной свиты. В те времена, как я успел убедиться, большие торговые дороги всегда были переполнены народом - в стране было довольно много бродячего люда. Кто искал лучшей доли, кто ехал по торговым делам, а кто шел или ехал в силу необходимости или по служебной надобности. К нашему счастью, ночью была гроза с сильным ливнем, которая прибила дорожную пыль, проклятье всех больших дорог. Я ехал и привычно смотрел по сторонам, уже не столько из любопытства, а из-за того чтобы хоть как-то скоротать время. Странствующий люд стал для меня обычным фоном большой торговой дороги. Правда, встречались и исключения. Как-то навстречу нам попалась толпа паломников, возвращавшихся с богомолья. На шляпах у них были оловянные бляхи с изображениями святого Фомы, а за плечами - котомки с покупками. Толпа шла грязная и оборванная, меся ногами дорожную грязь. Их жалкие фигуры не вызвали у меня ничего, кроме раздражения и брезгливости. Нередко встречались монахи, переходившие из одного монастыря в другой, но намного чаще других я видел путешествующих монахов трех нищенствующих орденов: доминиканцев в черных, кармелитов в белых и францисканцев в коричневых рясах. Монастырские монахи и странствующая братия терпеть не могли друг друга, ведь они были соперниками, в равной мере притязавшими на пожертвования верующих. Встречаясь на дороге, они старались как можно дальше обойти друг друга, при этом, то зло смотрели на конкурента, то сердито хмурились и отводили взгляд. Нередко встречались купцы, в пропыленных плащах и фламандских шляпах. В зависимости от того куда они ехали, на восток или на запад, я уже мог определить, что за товар они везут. С востока потоком шло корнуоллское олово, шерсть западных графств и сассекское железо, а им навстречу с запада везли генуэзский бархат, венецианское стекло, французские и испанские вина. Хватало на дорогах и всякого сброда: менестрели, жонглеры и акробаты, самозваные лекари, школяры, бродяги и всякого рода мошенники. Мем ближе мы продвигались к побережью, тем чаще в толпе стали попадаться солдаты. Мелкими и большими группами, проходили и проезжали мимо нас лучники, копейщики и жандармы. Это были все те, кто возвращался из Франции, отслужив свое, и теперь расходились по домам. Все они были в разной степени опьянения, что не мешало им весело горланить песни и громко приветствовать проходивших мимо них путников. Было уже далеко за полдень, когда в облаке пыли появились скакавшие нам навстречу два всадника. Когда они приблизились, я увидел, что это был офицер городской стражи с сопровождающим его солдатом. Оба неслись во весь опор, нещадно гоня лошадей.

- Дорогу! Именем короля, дорогу!

Мы подали чуть в сторону, придерживая лошадей.

'Королевский гонец, что ли... - подумал я, но в следующий момент порыв ветра распахнул завернутый край куска грубого холста, в котором был завернут длинный сверток, лежащий на луке седла стражника. Это была отрубленная человеческая нога. Поморщившись от отвращения, я сплюнул на дорогу. Только хотел пришпорить лошадь, как до меня донесся голос коробейника, сидевшего, в тени редких кустов, с фляжкой эля в руке. Ему явно хотелось поговорить, к тому же он нашел своих слушателей. Рядом с ним, на обочине дороги, стояли трое кряжистых, плотно сложенных мужчин с суровыми, обветренными лицами.

- Это нога Хью - браконьера! Точно говорю!

- Откуда об этом можешь знать, ты, сухопутная крыса?! - недоверчиво спросил его один из трех коренастых мужчин. Судя по специфическому выражению, это были, похоже, матросы.

- Когда я вчера выходил из Хиллхерста, то слышал от Пата - мясника, что завтра в полдень казнят браконьера, пойманного в королевском лесу. Голова, как объявили, останется по приказу главного королевского лесничего в Линхерсте, где она будет висеть, целую неделю, на колу у главных городских ворот, а руки и ноги развезут и развесят в близлежащих городах для устрашения других любителей паштета из оленины.

Спустя еще два часа мой телохранитель как-то странно заерзал в седле, потом потянул носом воздух, чем вызвал мой вопросительный взгляд.

- Скоро океан. Чувствуете, - объяснил мне свое поведение Джеффри. - Мы скоро будем на месте, господин. Вон еще... смотрите!

Он показал рукой в небо. На нежно-голубом фоне парил темный силуэт крупной птицы с белой шеей. Я вопросительно покосился на телохранителя.

- Морской орел. Верный признак.

Желание увидеть океан заставило меня ускорить бег коня.

'Мне не довелось увидеть его в той прежней жизни, так хоть сейчас полюбуюсь, - неожиданно мысли в который раз сбились в клубок из моей прошлой и настоящей жизни. - Черт возьми! Ведь мне предстоит заграничное путешествие! Раньше я бы год собирал деньги на поездку и полгода выбирал место, куда поехать. Мечтал.... А теперь.... Живу в Англии. Еду во Францию. Потом можно поехать в Италию или Испанию. Лепота! Нет, в Испанию не поеду. У них, вроде, идет война с маврами.... Ладно, по дороге узнаем новости - определимся. Может податься на Русь? А что там? Те же князья и бояре! Так же делят власть. К тому же там, по-моему, еще монголо-татарское иго? Или тех уже прогнали? Все потом! Для начала надо попробовать здесь обустроиться! Деньжат поднакопить, да и от пары замков с богатыми владениями не отказался бы!'.

Размышляя подобным образом, я не заметил, как мы поднялись на вершину холма, на который нас привела дорога. Неожиданно моя лошадь всхрапнула, заставив меня вынырнуть из мыслей. Поднял глаза и тут же увидел зелено-голубую равнину океана. У меня прямо дух захватило от этой необъятной шири. Темная полоса города, желтая полоса побережья и разноцветные пятна кораблей на фоне бескрайной зелено - голубоватой шири океана.

Город-гавань, представлявший собой несколько рядов домов, располагавшихся по изгибу бухты, уходившей своими концами в океан. Несколько в стороне от города на плавном прибое лениво покачивались рыбачьи шхуны и другие мелкие суда, дальше в море стояло несколько больших торговых кораблей с высокими бортами и глубокой осадкой, выкрашенные в яркие цвета. За ними лежала сплошная синь воды. Она везде! Нет. Что-то изменилось на голубом просторе. Присмотрелся. На линии горизонта проявилось белое пятнышко. Парус!


Перед самым городом нас дважды останавливали. Сначала, милях в пяти от него нам встретился дозор - несколько сержантов, крепких малых на хороших лошадях, в кожаных куртках и железных шапках, с копьями и мечами. Они медленно ехали нам навстречу по теневой стороне дороги. Когда мы сблизились, дозорные спросили у нас, кто мы такие и не было ли у них на дороге каких неприятностей.

- Будьте осторожны, - сказал один из них, когда мы разъезжались, - за последнюю неделю ограбили и убили двух торговцев. Судя по всему, разбойников не более трех человек, но все равно, смотрите по сторонам внимательнее.

Уже у самых городских ворот нас остановила городская стража - отряд копейщиков. Мне снова пришлось объяснять, кто мы и откуда и только тогда нас пропустили в город. Въехав в главные ворота, мы сразу оказались в потоке людей, который довел нас до базарной площади. Снующая вокруг нас толпа буквально смердела: потом, грязью, гнилой рыбой. Правда, налетавший океанский бриз, сметал на какое-то время эту вонь, принося с собой прохладу и свежесть. Правда, этот же ветер приносил другие специфические запахи океана - соленой рыбы, мокрой кожи, гниющих водорослей. Огляделся вокруг, пробежав глазами по лавкам. Рядом с оружейной лавкой, где на широком прилавке лежат сверкающие шлемы, латы и оружие, приткнулась лавка сапожника, напомнившая мне своим видом большую собачью конуру. В двух шагах от нее булочник выкладывал свою продукцию на стол. При виде горячего хлеба у меня тут же заурчало в животе. Последний раз мы ели, в гостинице этой крикливой толстухи, около восьми часов назад. Между рядами различных лавок бродил толпами самый разнообразный народ: от попрошаек и нищенствующих монахов до прогуливающихся вельмож с телохранителями и дородных матрон с прислугой, вышедших за продуктами. Пестрота нарядов, постоянно меня поражавшая, здесь просто зашкаливала. Взять хотя бы того щеголя, без сомнения знатного происхождения. Ярко-красный бархатный камзол в сочетании с двухцветными, зелено - синими, штанинами в обтяжку. Квадратные зубчики его голубого плаща украшены серебряным орнаментом. На ногах ярко - красные башмаки с длинными и узкими носами. На груди висела серебряная цепь, украшенная драгоценными камнями, такой толщины, что была способна удержать здоровенного пса. На широком кожаном поясе, украшенном серебряными бляшками, свисал меч. По сравнению с такими типажами городские купцы и богатые горожане, одетые в одежды коричневых и фиолетовых тонов, выглядели темными, невзрачными пятнами на фоне яркой толпы. Неожиданно раздался веселый звон колокольчиков. Оглянувшись на звук, увидел ехавшего на муле мужчину с узким и худым лицом, одетого в длинную мантию голубого цвета, с большим воротником и широкими рукавами, обшитыми мехом. На его плечах лежала медная цепь, украшенная каким-то символом. Уже начав разбираться в сословиях, я определил его, как ученого или преподавателя университета. Вот группа молодых людей, судя по всему школяров, обступила двух молоденьких служанок. Судя по взрывам веселого смеха юношей и залитых красной краской щечек девушек, там велась довольно фривольная беседа. Если яркая, нарядная и многоликая толпа привлекала и радовала глаз, то усталость, жара и крики торговцев и зазывал, несущиеся со всех сторон, меня вконец утомили.

- Джеффри! Ищи купцов! Если не сейчас, то договорись на вечер или на завтра! Не торчать же нам здесь весь день среди этого балагана!

На городской рынок мы заехали, чтобы найти купцов и избавиться от лишних лошадей и товаров, которые достались нам в наследство от шайки разбойников. После того как Джеффри, соскочив с лошади, исчез в человеческой толчее, я стал дожидаться Лю, который еще при въезде в город был отправлен на поиски гостиницы. Найдя ее, он должен был найти нас на рынке. Прошло еще не менее получаса, как он появился. Оставил его и Хью с товаром и лошадьми, а сам в сопровождении Чжана и Ляо отправился искать указанный им постоялый двор. По мере удаления от центра города каменные здания исчезли, сменившись деревянными домами. Улицы шириною в четыре - пять метров все больше сужались, иной раз, становясь такими узкими, что китайцам приходилось ехать след в след за моей лошадью. Пока мы придерживались направления, указанного Лю, я развлекался тем, что разглядывал аляповатые картинки, которые в форме щитов были приколочены к стенам домов или болтались на ржавых крюках. Красный медведь. Желтый полумесяц. Голубой лебедь. Золотая звезда. Картинки вместо номеров домов означали дома хозяев. Нередко встречались рыцарские гербы, выставленные на окнах гостиниц и отдельных домов. Завернув за очередной угол, мы наткнулись на небольшую площадь с колодцем. Рядом небольшая толпа кумушек с ведрами.

'От колодца... повернуть влево. Черт! А мы, с какой стороны на него выехали?! Где теперь это 'влево'?!',

Завидев мальчишку, в рубашке и штанах неопределенного цвета, шустро перебирающего голыми ногами, я крикнул ему:

- Эй, мальчуган! Где тут гостиница 'Черный вепрь'?!

Мальчишка, остановленный моим призывом, тут же вскинув на меня свое замурзанное лицо:

- Уважаемый сэр, я рад бы вас туда отвести, но мне нужно идти по очень важному делу и поэтому....

При этом его глаза лукаво блеснули. Я понял намек.

- Получишь пенни. Веди.

Через пять минут я стоял перед входом гостиницы, а еще через десять минут, входил в свою комнату, в сопровождении хозяина, который всю дорогу извинялся и оправдывался, что не может предоставить уважаемому сэру своих лучших апартаментов, которые заняты господином бароном Робертом Манфреем. Маленькая угловая комнатенка была снята для Джеффри, а Хью и китайцам определили место на сеновале. Я бы и сам не отказался от сеновала. Там нет ни клопов, ни тараканов и пахнет душистым сеном. Но как же! Господин будет спать на сеновале, а слуги в гостинице! Уже на следующее утро весь город будет стоять у дверей постоялого двора, чтобы посмотреть на сумасшедшего сэра! Зайдя в комнату, сел на сундук, предназначенный как для хранения одежды, а так же служил скамьей. Хотя окошко было распахнуто настежь, а на улице стояла жара, в комнате чувствовалась сырость, да и запах подгоревшего бараньего жира, доносившийся откуда-то снизу, с первого этажа, не прибавлял свежести. Брезгливо сморщив нос, огляделся. Балки низкого потолка, нависавшие над головой, были в грязных разводах, саже и паутине. Лоскутное одеяло, в пятнах жира и сажи, лежало на кровати. Я с тоской посмотрел на него и подумал: - Как же я устал от этого грязного и неопрятного века!'.

Со своим соседом по номеру бароном Робертом Манфреем я познакомился через два часа, когда решил перед сном погулять. Произошло это, совершенно случайно, когда мы столкнулись в дверях гостиницы. Я и он одновременно отступили, чтобы пропустить другого, затем некоторое время упражнялись в вежливости, после чего решили продолжить наше знакомство за стаканом вина. Правильные черты лица и длинные густые русые волосы, разделенные ровным пробором, шедшим от темени до лба, падали на плечи, делая его, любимчиком дам. Чуть выше среднего роста, атлетически развитый он представлял собой типичного рыцаря - воина, которых было полным - полно по обе стороны пролива. Его глаза смотрели смело и прямодушно, но как я потом смог убедиться, его добродушие, легко сменялось вспышками внезапного гнева.

Разговорившись, я узнал от него, что тот едет во Францию, во главе небольшого отряда лучников, уже в третий раз. В прошлый раз ему не сильно повезло. В одном из набегов, их отряд столкнулся с французами и был разбит. Его раненого взяли в плен. Полгода ему пришлось провести в подвалах замка, пока не выкупили. Следующие полгода он приходил в себя и восстанавливал здоровье, а вот теперь едет снова, чтобы отыграться за свой плен. При этом честно сознался, что едет как из-за воинской славы, так и из-за желания подзаработать. Не успел я заикнуться, что тоже еду во Францию, как тут же получил предложение присоединиться к нему и его отряду, чтобы потом воевать вместе. Я сказал, что подумаю.

На следующий день мы нашли в порту шкипера, готового по сходной цене доставить на другую сторону пролива людей и лошадей. После переговоров с моряком, барон отправился в гостиницу, а я, в сопровождении Джеффри, Хью и Ляо, отправился в порт посмотреть, что представляет наш корабль. Чжан и Лю, в это время, сидели в моей комнате и сторожили наш 'золотой запас'.

С сомнением и надеждой я смотрел на корабль, который завтра меня повезет во Францию, при этом старательно пытался убедить себя в том, что эта скрипучая деревянная лохань способна доставить меня до берегов Европы. Затем мои мысли привычно съехали на тему: что меня там ждет? Смерть, тяжелые раны или богатство и слава? Глубоко задумавшись, я уже ничего не замечал вокруг. Впрочем, даже если бы я и вертел головой в разные стороны, то вряд ли заметил, что за мной, из широко раскрытого окна портовой таверны, наблюдают.


В портовой таверне 'Золотой павлин' было тихо. Влажная жара, висевшая в воздухе уже несколько дней, напрочь отбивала желание людям есть. Правда, такое затишье царило только днем, а ближе к полуночи здесь будет не протолкнуться: рыбаки, контрабандисты и моряки заполнят лавки всех десяти длинных столов, а пьяные крики, ругань и разухабистые песни будут слышны на два ближайших квартала.

В таверне пахло жареной рыбой и чесноком. Из кухни выглянул хозяин и посмотрел в сторону единственного стола, за которым сидела группа людей. Не надо ли им чего? Хозяин таверны, бывший моряк, в свое время плавал не только на купеческих кораблях, но и пускал их на дно, поэтому легко смог определить, что это не просто обычные посетители, а настоящие головорезы. К тому же на одного из них ему как-то осторожно показал один знакомый контрабандист, при этом шепнув кое-что на ухо. Да и без этого предупреждения, наметанным глаз бывшего пирата видел, что это по-настоящему опасные люди. Да и сейчас он выглянул из кухни, не из любопытства, а просто узнать, не нужно ли что-нибудь его гостям.

Сидевшая за столом компания состояла из шести человек. Один из них был Лордом, о котором мне уже довелось слышать, но видеть, еще не приходилось. Четверо других выглядели теми, кем и были, обычными наемниками. Жадными, жестокими, не боявшиеся проливать как свою, так и чужую, кровь. А вот шестого посетителя таверны я бы узнал. Это был тот самый монах - францисканец, с которым меня чисто случайно свела судьба в лесной гостинице. Правда, сейчас на нем вместо рясы был надет костюм городского бюргера, который отличался в лучшую сторону от несколько потрепанных и довольно несвежих камзолов четверых головорезов. В тоже время он проигрывал в элегантности и яркости красок костюму Лорда. Умение соответствовать своему костюму, а так же хитрости и изворотливости дало возможность занять ему место на средних ступенях в иерархии тайной организации, которую Хранители именовали словом 'Враг'. Он доставлял приказы от высшего руководства общества и по возможности контролировал их. Именно через него отчитывался Лорд перед своими хозяевами.

Когда один из головорезов обратил, наконец, внимание на хозяина, тот спросил:

- Ничего больше не нужно?!

Получив отрицательный ответ, хозяин снова скрылся за дверью кухни. Разговор за столом продолжился с того момента, когда его прервало появление хозяина таверны.

- ... проследить за ним надо. До конца. Пока он не выведет нас на след, - 'францисканец' говорил негромко и не торопясь, четко разделяя слова. - И я еще раз повторюсь: не думаю, что он много знает. Судя по всему - он только гонец. Возьмем, выпотрошим и что тогда? Оборвется последняя ниточка.

- Зачем за ним следить?! Вот он стоит, на причале! Взять его сейчас и дело с концом! Я его разговорю! Будьте уверены! Он все выложит: и что знает, и что не знает! - тут же высказался один из трех наемников, с переломанным носом на плоском лице, побитом оспой.

'Монах' открыл рот, чтобы что-то сказать, но ограничился только презрительным взглядом в его сторону. Говоруну возразил другой бандит по кличке Топор:

- Как ты его брать будешь, Рябой?! Ты, что не видишь, что он не один?! У них тоже мечи есть! - бандит говорил резко и зло. - А про городскую стражу забыл?! Они что будут стоять и смотреть?! Тупица! Мозгов только и хватает, чтобы резать глотки купцам на дорогах!

Наемник резко повернул голову, собираясь выдать длинное ругательство, но, встретившись с холодным и острым, как отточенный клинок, взглядом Лорда, тут же закрыл рот. Про этого человека среди наемников ходили различные слухи, но все они сходились в одном: кто становился на пути этого дьявола в человечьем обличье - умирал страшной смертью.

'Режет человека на куски и улыбается, - неожиданно вспомнил Рябой слова своего приятеля, который рассказывал ему об этом человеке. - А иногда на него находит безумство. Он такое вытворяет с пленными, что даже мне временами смотреть тошно, а ты меня не один год знаешь. К дьяволу! Пусть делают что хотят!'.

Опустив глаза, наемник только поднес ко рту кружку с вином, как вдруг его поддержал собрат по оружию по кличке Рыбий глаз, названный так за свои мутные, ничего не выражающие, глаза.

- Пусть не сейчас! Давайте возьмем эту крысу ночью! Прямо в гостинице! Мы же тоже там остановились! Вы что все забыли об этом?!

- Вам велено следить и ничего более! - резко отрезал 'францисканец'.

- Он верно говорит. Поговорим с дворянчиком в его комнате. А по пути, тем более, во Франции, он может запросто от нас уйти! И что тогда?! - поддержал предложение Рыбьего глаза третий наемник.

В отличие от двух своих приятелей он отличался рыжей шевелюрой и такой же бородой. Он знал, что эта примета может, когда-нибудь, навести на его след стражников, поэтому никогда не оставлял в живых свидетелей своих грязных дел, за что получил кличку Палач.

Это был плотный человек с широкой грудью и бычьей шеей, одетый в кожаную жесткую куртку и бурые штаны из плотной шерсти. Жесткое лицо, рассеченное от виска до подбородка белесым бугристым шрамом от плохо зажившей в свое время раны, постоянно угрюмо хмурилось.

- Точно! - снова оживился Рябой. - Палач дело говорит!

Главарь, некогда звавшийся шевалье де Морнэ, а нынче носивший кличку Лорд, пощипал бородку, затем некоторое время смотрел на фигуру Фовершэма, стоящую на причале, после чего сказал:

- Уйти может. Согласен. Франция, это не Англия. Там только ошибись, сразу нож в бок или стрелу схлопочешь, а то еще хуже - на суку вздернут. Если мы его там потеряем, то тогда мы вообще ничего не узнаем, а так есть шанс. Решено. Но смотрите, шакалы, если провалите дело, лучше сразу перережьте себе глотки, не дожидаясь меня.

Лорд медленно и цепко обвел глазами каждого из четырех бандитов, но, ни один из этих матерых убийц не открыл рта, чтобы ответить ему дерзостью на угрозу.

- Лорд! - почти крикнул 'францисканец'. - Ты должен выполнять приказы! А если его убьют в схватке?! Или еще хуже, испугавшись, он решит не ехать во Францию, а зароется в нору где-нибудь в Англии?! Имей в виду, если что-то пойдет не так, ты будешь отвечать! Лично ты!

- Это им надо бояться, - Лорд криво усмехнулся и небрежно кивнул головой в сторону наемников, - а я на этом свете никого не боюсь! Уж тем более угроз! Я их столько раз слышал в своей жизни, так что если каждую из них представить камнем, то у меня давно был бы замок, окруженный высокой стеной.


Неприятности у наемных убийц начались в тот момент, как только они увидели у дверей моей комнаты, стоящего на посту Ляо. Дело в том, что у Джеффри, боявшегося за деньги, хранящиеся в моей комнате, наступил очередной приступ подозрительности, и он решил поставить охрану. Шел четвертый час ночи, когда Топор, осторожно выглянул из комнаты и неожиданно для себя увидел китайца, стоящего у комнаты их жертвы. Низкорослый и узкоглазый азиат, в глазах убийцы, был не более чем легкой помехой, не представлявший особой проблемы. Обернувшись к стоящим за его спиной бандитам, он сообщил им о китайце. Посовещавшись, они решили, что хватит одного Рябого, отлично владеющего ножом, чтобы покончить с ним. Убийца, подойдя к китайцу, попытался вонзить ему нож в горло, но выверенный удар почему-то провалился в пустоту, зато нож самого китайца вонзился в его живот по самую рукоять. Миг изумления сменился жуткой болью, и дикий вопль разорвал тишину гостиницы. Выскочивший из комнаты Топор, а за ним и двое других головорезов, были в полной уверенности, что это кричит слуга, которого Рябой не смог бесшумно убрать. Они понимали, что дело наполовину провалено, но страх перед Лордом толкал их продолжить начатое. Выскочивший первым наемник выхватил из-за пояса небольшой топорик, с которым никогда не расставался и из-за которого получил кличку и, не помня себя от бешенства, ринулся на китайца. К его несказанному удивлению, он каким-то образом промахнулся, а в следующий миг его живот обожгло словно огнем. Он даже еще не понял, что ранен, как в следующий миг уже умирал, когда тот же нож располосовал его горло. Он хотел закричать, но из горла вырвался жалкий хрип, после чего мертвое тело тяжелым мешком рухнуло на пол. Оставшиеся вдвоем наемные убийцы, словно завороженные смотрели, как маленький и худосочный китаец завалил крепкого и широкоплечего Топора, а когда еще разглядели лежащий на полу труп Рябого, жуткий страх черной пеленой затмил им разум, оставив лишь звериные инстинкты. Они пришпорили их, заставив бежать по лестнице вниз, к входной двери. В тот самый миг, как сапоги наемных убийц загрохотали по лестнице вниз, распахнулась дверь комнатки Джеффри с мечом в руке. В отличие от большинства гостей, которые проснулись, но не торопились выскакивать из своих комнат, телохранитель был человеком действия. И только он увидел Ляо, обыскивающего трупы, а затем услышал топот ног убегающих людей, он понял, что его худшие подозрения оправдались. Взревев, как раненый бык, он кинулся за грабителями и в три прыжка преодолел лестницу. В это самое время Рыбий глаз, бежавший первым, не заметил в сумраке края тяжелой лавки, торчащей из-под стола и, зацепившись, рухнул во весь свой длинный рост на пол. Палач, бежавший за ним вслед, не сумел среагировать и, зацепившись за тело подельника, грохнулся со всей силы об пол. Панический страх поднял на ноги Рыбьего глаза. В два прыжка он преодолел расстояние до двери и уже начал отодвигать засов, как ему в спину вонзился меч. Дикая боль, пронзившая его насквозь, заставила его дико заорать, но охваченный яростью Джеффри рубанул его мечом еще раз и резко обернулся к следующему врагу. Палач, потерявший при падении свое оружие, вскочил на ноги и стал в страхе растерянно озираться, не зная, куда ему бежать. В следующую секунду в сумраке тускло сверкнуло лезвие меча. Кровь, осколки черепной коробки и серые сгустки, бывшие когда-то мозгом человека, брызнули в разные стороны.

Когда я услышал крик, то спросонья подумал, что это какой-то подгулявший постоялец все никак не может успокоиться, но новые более громкие и многочисленные крики сказали мне, что я не прав в своих выводах. Не успел я сесть на кровати, как все стихло. Минуту я колебался, ложиться или нет, но любопытство пересилило. Выйдя из комнаты в общий коридор, я увидел Ляо, обшаривающего труп, лежащий в шаге от моей комнаты. Рядом лежало еще одно тело. Увидев меня, китаец мгновенно оказался на ногах. Он начал было знаками объяснять, что произошло, но сконфуженно замолк, после чего показал рукой вниз, в общий зал. Подойдя к перилам, в колеблющемся свете факела, я увидел своего полуголого телохранителя с окровавленным мечом в руке, а рядом пару трупов. В нескольких шагах от них кто-то из наиболее любопытных постояльцев шумно блевал, стоя на коленях посреди обеденного зала. Рядом с изрубленными телами стоял хозяин постоялого двора с сильно побледневшим лицом. Это он левой рукой держал над головой факел, а правой, не переставая, крестился. Джеффри, стоя с окровавленным мечом в руках, люто оглядывался по сторонам. Каждый, кто натыкался на его взгляд, старательно отводил глаза, чтобы не раздражать, еще не отошедшего от горячки боя, свирепого воина. Только двое из постояльцев, барон Роберт Манфрей и его оруженосец, очень мощного сложения человек, спустились вниз, равнодушно осмотрели место побоища и отправились досыпать. Вернувшись в комнату, я дождался прихода Джеффри и Ляо. Хотя оба утверждали, что это были обычные грабители, мне почему-то это так не показалось. Нет и все тут! Назови это чувство хоть предчувствием, хоть интуицией.


ГЛАВА 13

ПЕРВЫЙ БОЙ


Я смотрел на удаляющийся берег Англии и думал, что за эти три месяца я пережил столько приключений, что на их основе в двадцать первом веке могли бы поставить неплохой исторический боевик.

'Думаю, что дальше будет круче! Глядишь и сериал получиться. А главное, чтобы со счастливым концом'.

Теперь я мог с уверенностью сказать, что даже те мои знания, почерпнутые из общения со студентами - историками и нескольких исторических романов, наподобие 'Айвенго' Вальтера Скотта и трилогии Бернарда Корнуэлла, не совсем соответствовали действительности, так как не содержали сотни мелких деталей, из которых складывается сама жизнь. Просчеты и ошибки, совершаемые мною, уменьшались с геометрической прогрессией. Больше меня беспокоила моя двойственность, когда я иной раз забывался, и автоматически вылезало мое 'я' из будущего. Правда, я старался держаться в стороне от людей, поэтому мои странности были не так очевидны для окружающих. Другое дело, что я не всегда мог приучить себя пренебрежительно относиться к человеческой жизни, то есть видеть в людях одно лишь быдло и относиться к ним соответственно. Правда, этот недостаток в какой-то мере так же сглаживался моей искусственной нелюдимостью. Зато на лицо был прогресс в поведении, умении одеваться и разговаривать с другими дворянами. Мне уже не приходилось надевать маску сына барона и задумываться над тем, что и как сказать тому или иному человеку, так как в основном я думал и говорил, как дворянин. Впрочем, двойственность в моем сознании не всегда затрудняла мне жизнь, нередко помогая посмотреть как на себя, так и на ситуацию со стороны, что давало мне возможность реально оценивать себя и свои поступки. Я много думал над своим выбором - путем воина. А потом понял: авантюрность моего характера, бесшабашность, присущая мне в той жизни, а также чувство риска, заставлявшее бурлить мою кровь - все это вместе взятое заставило меня взять сторону меча. Определив путь, я сейчас пытался понять для себя: каким он должен быть, этот новый рыцарь?

Естественно, что я не собирался следовать всем писаным и неписаным законам и кодексам рыцарской чести и доблести, так как они не соответствовали моим понятиям. Взять хотя бы отношение дворянина к женщине. Насколько я мог наблюдать, высшее сословие довольно бесцеремонно обращалось с простолюдинками, не соблюдая в отношении тех даже простых правил приличия, и в то же время, согласно кодексу, им полагалось помогать ближнему своему и совершать подвиги во имя дамы своего сердца. Так как крестьянки и горожанки не могли стать дамой сердца, то их чаще всего использовали в качестве постельных развлечений. Так как большинство рыцарей были нормальными людьми, поэтому предпочитали помогать не ближнему своему, а самому себе, да еще по принципу: чем больше - тем лучше. А если это кому-то не нравилось, то в дело шел меч. То же самое касалось и других сторон жизни дворян. Вместо того чтобы 'защищать своим щитом от бед' бедный и несчастный люд, как пишется в кодексе рыцаря, они вырезают деревни и берут штурмом города, неся горе и смерть. И это не говоря уже об их службе наемниками в других государствах или рыцарях - разбойниках. Отсюда вывод: рыцари те же люди, с их слабостями и недостатками, и ждать от них чего-то особенного не приходиться. С другой стороны честь, верность слову, храбрость для большинства из них не пустые слова, а смысл их жизни. Впрочем, подобные противоречия касаются не только рыцарей, но и других сословий. Все они шли от детского понимания законов природы, замешанного на фанатичной вере в Бога и суевериях. Даже если взять понятия добра и зла, в чистом виде. Когда-то в Интернете я нашел смешное определение: 'Добро непременно победит зло! Непременно... Затем поставит его на колени и зверски убьёт!'.

Тогда эта шутка меня здорово развеселила. Сейчас она тоже может выглядеть смешной, если абстрагироваться от всего того, что я видел. Правда, сейчас мне не хочется над ней смеяться, когда я вижу, как ее понимает человечество здесь, в эти темные и жестокие времена. Каждый, правда, по-своему, но суть неизменна. Рыцари рубят головы налево и направо, желая получить свой кусочек славы, подняться на следующую ступеньку власти, наполнить еще один сундук золотом. И попробуйте сказать любому из них в лицо: ты Зло!

Порубят в капусту! Церковь разжигает костры с той же целью. Сжигая на них приспешников дьявола. Суд, казалось, по своей сути, должен наказывать преступников, то есть карать Зло, но на самом деле виновными оказываются те, у кого меньше всего прав.

Власть, деньги, сила. Я много думал над этими словами, которые по сути дела управляют этим миром. Я выбрал путь. Теперь осталось надеяться, что он ведет к вершине, а не к пропасти. Смогу ли я играть в тайные игры, как требуют здешние правила? Хватит ли мне духу или, в конце концов, превращусь в 'благородного' рыцаря, способного видеть мир только сквозь прорези забрала? И это были не просто сомнения. Ведь что ни говори, я не имел в душе Бога, как каждый, кто родился в этом мире, а значит, был одержим дьяволом, что рано или поздно может проявиться. А подобные вещи здешние люди тонко чувствовали. Я не сомневался, что мне устроят экзамен в замке Ле-Бонапьер, а выдержу ли я его? Ведь может случиться так, что мне просто перережут глотку и закопают где-нибудь под башней. Может, пока я окончательно не завяз в этих тайных играх, попробовать круто сменить маршрут? Встать под чью-то сильную руку? Насколько я вижу и слышу, многие пытаются подобным образом вскарабкаться наверх. Попробовать себя в закулисных интригах? Не для меня! Да и как определить, кто будет твоим господином? Чтобы разбираться в людях, надо знать, чем они живут, а я только-только стал разбираться в реалиях моей новой жизни и уж совсем ничего не понимал в запутанной политике королей и монархов. И если бы дело было только в этом! Ведь междоусобицы, распри и борьба за наследство богатейших и знатных семей Европы были только следствием всех этих политических интриг, а тут еще и церковь вместе с инквизицией. Из всего этого такой слоеный пирог получается, что боюсь, когда захочешь откусить свой кусок, он может застрять в горле. Можно, конечно, податься на вольные хлеба: стать наемником. Хорошая мысль, но не оригинальная. Не созрел я морально для грабителя и насильника. Можно конечно просто пожить для себя, а потом что делать, когда деньги кончатся? Не на дорогу же выходить! Да и цель нужна в жизни. Значит, во Францию, в замок Ла-Бонапьер.

И еще я понял - грубая сила, здесь в Средневековье, превалирующий аргумент для всех случаев жизни! Просто не доросли тут до конструктивных переговоров и логических заключений. Государственная политика, философские доводы или мнение народа все это сразу становиться неважным, когда появлялся враг, чтобы проверить на прочность ворота твоего замка!

Мои размышления прервались громкими голосами лучников из отряда барона Роберта Манфрея, стоявших на палубе, недалеко от меня. Невольно посмотрел в их сторону. Лучники, группой, стояли у борта, окружив парочку седых ветеранов. До этого несколько часов моросил мелкий, противный дождик, заставивший лучников рассеяться по палубе в поисках укрытия, но теперь, когда легкий бриз разогнал тучи, они снова собрались вместе. Я невольно прислушался к их разговору.

- Недавно слышал от одного купца, что лет восемь тому назад в городе Бретиньи был заключен мир между нашим милостивым монархом и французским королем, а мы все равно едем на войну. Это как понять, если между нами и французами никакой ссоры нет?

- Ты молод и глуп, как тот щенок, который гоняется за своим хвостом, - заявил воин - ветеран, прислонившийся спиной к мачте. - По ту сторону пролива тебе любое дитя ответит на этот вопрос. Знай же, хотя между нашими землями и Францией существует мир, но внутри самих французских земель идет постоянная война. Их бароны и графы идут войной друг на друга, ведь много земель лишилось своих хозяев. Теперь идет дележ. Да и банд всяких хватает. Когда каждый хватает соседа за горло и любой дворянчик, которому цена грош в базарный день, идет воевать против кого ни попадя, было бы непонятно, почему бы отважным английским парням не заработать себе на жизнь.

- Да уж! Сейчас во Франции кого только нет! - подхватил разговор другой лучник. - Немцы, шотландцы, те воюют на стороне французского короля....

- Я вот еще слышал, что шотландцы - опытные воины, - снова влез в разговор 'зеленый' лучник, совсем еще молодой парень, с едва пробившимися усами и реденькой бородкой на подбородке. - Правда это?

- Топором и мечом они владеют превосходно, - ответил ему седой ветеран, - и стоят друг за друга, как родные братья. А вот лучники из них никудышные. Даже из арбалета толком не умеют целиться, не говоря уже про боевой лук. При всем этом они храбрые и отважные воины.

- А французы? - тут же спросил другой лучник ветерана. Он был явно постарше 'зеленого', но в то же время, похоже, был таким же новичком в военном деле, как и тот.

- Французы - отличные солдаты. Я видел, как они сражаются в поле, и при взятии и защите городов и замков. Видел их на турнирах. Их рыцари и оруженосцы, скажу тебе, парень, ничуть не хуже наших. С другой стороны, их простой народ так придавлен налогами, которые больше похожи на грабеж, что еле дышит. Только болван может воображать, будто если в мирное время приучить человека быть трусом, так тот на войне станет вести себя, как лев.

- Не дело теснить бедняка, - пробурчал лучник, стоявший ко мне спиной. - Все люди одинаковы. Все мы ходим под Господом Богом, так почему одним - все, а другим - ничего?! Чем я отличаюсь от барона Брокаса?!

- Хватит, Том! - строго заметил ему ветеран. - Я уже слышал подобные разговоры и знаю, что ни к чему хорошему они не приводят! Поэтому держи свои мысли при себе и не дури голову молодым!

Наступило неловкое молчание, которое было прервано все тем же любознательным молодым лучником:

- А что можно сказать о швейцарцах? Слышал, что горцы свирепы и дики! Так ли это?!

- Точно, Пит! Дерутся и рвут глотки, как спущенные с цепи, боевые псы! Льют кровь, как ту воду и не раз устраивали резню, как австрийским, так и немецким рыцарям. Как люди, необузданны и жестоки. Лезут в драку по малейшему поводу. Их оружие - копье, алебарда и арбалет. Испанцы, чем-то на них похожи. Горячий народ, но храбрые солдаты. Впрочем, ничего удивительного в этом нет, ведь они уже, наверно, сто лет ведут непрерывную войну против мавров. А вот взять немцев....

Разговор меня заинтересовал. Я бы слушал и дальше, но тот неожиданно прервался ударами корабельного колокола, звавшего на обед.

Отобедав, снова стал у борта. Неожиданно мне пришли в голову слова молоденького лучника о войне между Англией и Францией, которой как бы нет. Я уже думал на эту тему, но понять смысла этой войны для англичан так и не смог. Если раньше была завоевана чуть ли не треть Франции, то теперь в руках англичан оставалось несколько городов - портов на побережье. Кале, Байона, Бордо. Помимо них было еще с десяток укрепленных замков, разбросанных по побережью. К тому же у английской короны были постоянные трудности с доставкой продовольствия и наймом солдат. Недаром вышедший несколько лет тому назад королевский указ прямо говорил о том, что командиры отрядов, отправляющиеся воевать во Францию, могут вербовать себе солдат из числа грабителей и убийц, сидящих в тюрьмах. Англия была разорена войной и не могла держать на континенте достаточно большую армию, а потому в войне с Францией была обречена на поражение - ей не хватало солдат. В принципе, если есть деньги, то собрать армию можно быстро, а если их нет?! Как только сундуки пустели, армия стремительно распадалась. Вот их-то как раз у Англии не было, и королю приходилось без устали ломать голову, как удержать солдат на поле брани. Если бы не помощь двух французских провинций, богатых и воинственных, которые отошли в свое время к Англии благодаря бракам между членами двух королевских семей, то положение английской армии было бы намного хуже. Именно они - Гиень и Гасконь - давали острову самых храбрых солдат. Там было предостаточно рыцарей и оруженосцев, готовых в любую минут покинуть свои замки и собраться в отряды для набегов на Францию. Вот они-то вместе с английскими рыцарями, сражавшимися ради чести и славы и с несколькими тысячами грозных наемных стрелков, получавших по четыре пенса в день, и составляли войско англичан. В противовес им у французов была Лотарингия, Пикардия, Овернь, Эно, Вермандуа, Шампань, а также шотландцы и немецкие рыцари - наемники. Французы, несмотря на союзников англичан, давно бы выбили их со своей земли, если бы не их внутренние разногласия. Ведь французским дворянам приходилось вести войну на три фронта. С Англией, со своими крестьянами, а также между собой. Деря с крестьян три шкуры, они заставляли последних хвататься за вилы и косы и пускать 'красного петуха' в поместьях своих господ. Крестьянские восстания и мятежи, вспыхивающие то там, то здесь, по всей территории Франции, оставляли после себя пепелища вместо богатых владений и каменные руины вместо замков. В свою очередь господа оставляли после очередного карательного похода - сотни виселиц и сожженные дотла деревни. Сама же знать делились на партии дворян, поддерживающих различных членов королевской семьи, то в силу личных или политических разногласий, и выяснения кто прав, а кто виноват, нередко выходили за рамки мирных переговоров, получая свое продолжение на ратном поле. Все это сказывалось не только на единстве и сплоченности французской армии, но и на ее управлении. Нередко в военном походе вместо одного командира их оказывалось столько, сколько именитых рыцарей было в этом отряде.


В пятницу утром восьмого сентября наш корабль 'Святая троица' после утомительного плавания по Жиронде и Гаронне, наконец, бросил якорь против города Бордо. Перегнувшись через фальшборт, я с изумлением и восторгом любовался лесом мачт, стаями лодок, сновавших по широкому изгибу реки, но больше всего городом, раскинувшегося со всеми своими колокольнями и башнями на западном берегу. Я еще не встречал такого большого города, поэтому мне не терпелось сойти на берег и пройтись по его улицам. Я еще не знал, что только столица Англии, Лондон, могла сравниться с ним размерами и богатством. Сюда прибывали товары из всей Англии: олово из Корнуэла, железо из Сусекса, шерсть из Бритберри. Именно сюда свозились французские товары, чтобы отправиться дальше - в Англию: сукна с юга Франции, кожи из Гиени, вина из Медока. Здесь жили и работали знаменитые плавильщики и кузнецы, благодаря которым бордоская сталь прославилась как самая надежная в мире: она была непробиваема ни для копья, ни для меча, тем самым, сберегая драгоценную жизнь ее владельцам. Мне, даже на таком расстоянии, был виден дым их кузниц, поднимавшийся в чистый утренний воздух.

- Джеффри, а что это за серая башенка слева? - я знал, у кого спрашивать, ведь мой телохранитель уже дважды успел побывать в этом городе.

- Это храм архангела Михаила, вон тот, справа - храм святого Реми. Лучше, господин, посмотри на крепость! Обрати внимание на мощные стены и башни! А сколь многочисленны часовые! Их шлемы блестят, словно начищенные подсвечники в деревенской церкви перед большим праздником! О, смотри! От этого корабля отходят лодки! Этот герб мне знаком! Медведь, вставший на дыбы на зелено - серебряном поле! Сэр Уорслей из Хампшира! Мы с ним были в Бретани! Вы, помните, господин...?! Извините, господин. Снова забыл. А вон идут лодки к нашему кораблю! Вы готовы?!

Я кивнул. Затем оглядел себя. Пышные рукава, камзол, куртка, двухцветные штаны. Помесь шапки с капюшоном, ниспадающий на плечи - последний писк моды, мне не нравилась, поэтому я надел свой неизменный берет со страусиным пером. Серебряная цепь на шее, расшитый серебром кожаный пояс и кинжал с резной рукояткой довершали мой наряд.

Сойдя на берег, мы подверглись тщательной проверке отряда городской стражи, после чего нам разрешили въехать в городские ворота. Бордо поражал своими размерами. Все города, что я видел до этого, в лучшем случае, представляли собой его десятую часть. Джеффри, повел нашу группу к гостинице, в которой раньше любил останавливаться мой 'отец', наиболее кратчайшим путем. Я ехал, с любопытством смотря по сторонам. Китайцы тоже не отставали от меня, то и дело, хватая друг друга за рукав и громко восклицая, когда их внимание привлекало что-то для них непривычnbsp;ное. Проезжая торговые ряды, я удивлялся тому количеству изделий из драгоценных металлов, выставленных в лавках. Столько золота, собранного в одном месте, я еще никогда в жизни не видел! Оружие, посуда, драгоценности. Затем мы проехали улицу, где стоял ряд лавок, в которых сидели писцы, а так же торговали письменными принадлежностями: бумагой, перьями, чернилами. Город даже с первого взгляда выглядел намного богаче и роскошней, чем все то, что я видел раньше. Причем это касалось не только лавок и церквей; даже жилые дома, расположенные довольно далеко от центра, выглядели привлекательно и не казались лачугами из трущоб, как в других городах, где я бывал. Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Даже мне человеку далекому от истории было ясно, то, что война, разорившая половину Франции, принесла, в свою очередь, неисчислимые богатства городам - портам побережья. Мало того, что через город потоком шли товары, таким же потоком шли солдаты с добычей, стекались разбойники и отряды вольных стрелков, чтобы спустить награбленное и растратить выкупы.

Выехав рядом с собором и аббатством Святого Андрея, мы пересекли широкую площадь, бурлившую народом: солдатами, женщинами, монахами и горожанами, после чего проехали еще две улицы и только затем оказались у дверей гостиницы 'Вороной конь'.

Несколько дней я отдыхал и изучал город, а потом стал собирать сведения о тех местах, через которые мне придется ехать, чтобы добраться до моей цели, замка Ле- Бонапьер. Говорили много разного, но один вывод из сказанного уже можно было сделать: ехать по разоренной территории, наводненной бандитами и авантюристами всех мастей, лучше всего в составе большого отряда. После этого, поразмыслив, я решил присоединиться к какому-нибудь вольному отряду, потому что только они, имея свободу действий, забирались настолько далеко вглубь французских владений, насколько это вообще возможно. И тут, к своему великому сожалению, узнал, что те, в своем большинстве, уже ушли в дальние рейды, чтобы успеть вернуться назад до наступления осенней распутицы. Неожиданно хорошую весть принес Джеффри: формируется вольный отряд, который должен скоро отправиться в путь. Он же устроил мне встречу с его командиром. С первого взгляда мне не понравился этот человек, а наш дальнейший разговор только подтвердил мое предварительное мнение. Своим напыщенным видом он пытался мне внушить, что я имею дело с благородным человеком. Представился, он, как Джеральд Кингсли, дворянин, но руки бывшего крестьянина и манеры - жалкое подражание придворным - говорили о том, что этот человек так же пропитан насквозь ложью, как его грязная и неопрятная борода жиром. Я и сам был не силен в тонких манерах и цветистых речах, но этот человек явно относился к типу людей, которых можно смело называть 'разбойник с большой дороги', да и то, что он мне предложил, больше напоминало грабеж на большой дороге. В городе еще находилось два подобных отряда. Для очистки совести я встретился с еще одним таким командиром, но, получив второе 'грязное' предложение, плюнул и отыскал Роберта Манфрея. Благодаря его рекомендации спустя сутки я был записан в отряд, в котором тот служил. Так я стал полноценным участником войны между Англией и Францией, которую потом назовут Столетней войной.


Колонна возов с продовольствием, сопровождаемая сотней солдат и всадников медленно тащилась по размокшей дороге мимо скошенных полей. С самого утра моросил мелкий противный дождь, хотя и не проливной, но и его хватило, чтобы вымокнуть до последней нитки. Я сильно устал за свой первый поход в составе английской армии. Последние три ночи приходилось спать на холодной земле, закутавшись в плащ. По утрам мне казалось, что ночевка не только не прибавляют сил, а наоборот, высасывают их из меня. К тому же постоянно хотелось есть, наверно, поэтому работа моей головы сводилась к одной - единственной мысли: когда вернусь в лагерь, больше ничем заниматься не буду, а только буду сидеть у горящего камина и есть горячий мясной суп. От моих вкусных мыслей меня неожиданно оторвали крики солдат арьергарда. Повернул голову, я увидел, не более чем в фарлонге, конную группу легковооруженных французов, порядка двадцати - двадцати пяти человек, которые двигались вслед за нами, следя за нашим продвижением.

'Разведка?! Значит, где-то должен быть еще один отряд. Если так, нам, похоже, придется драться!'.

Все три недели, проведенные в английском военном лагере, прошли в долгих и тяжелых тренировках под руководством Джеффри. По крайней мере, незатейливая шутка Джеффри, что я держу меч, как вертел для мяса, давно исчезла с его уст. Мне хватало силы, хватало техники, но не было чего-то такого, что я не мог выразить словами, чтобы стать настоящим мастером. Правда, была у меня одна мысль, но ее следовало проверить на практике. Суть ее была в том, что у меня не было военного опыта. Но он был у того Томаса, а как насчет меня самого? Хватит мне стойкости и смелости, когда придется схватиться с врагом не на жизнь, а на смерть? И вот сейчас, похоже, наступил момент истины.

Мои догадки насчет французского отряда переросли в уверенность, когда мы к вечеру достигли брода. На том берегу нас уже поджидали французы, перекрыв дорогу. Их отряд по численности едва превышал наш, а речушка совсем мелкая. В том месте, где мы собирались перейти - воды по колено будет. Кажется, все просто. Переправа через реку, а там обрушиться на французов, смять их - и вот она победа! Черта с два! Лошади и люди устали за долгий переход, тем более, что отряд, стоящий на противоположном берегу реки, мог только на первый взгляд представляться равным по силе, а где-нибудь позади них, лежат еще с полсотни пехотинцев. Хотя нет в здешних людях такой хитрости. Предпочитают все по-простому, без затей - силу ломать силой. Но даже в этом случае нельзя забывать об отряде в двадцать пять всадников, на нашей стороне реки, и готовых в любой момент ударить нам в тыл.

В полумиле от брода стоял сожженный мост. Кто его сжег и когда, никто из нас не знал. Недалеко от моста стояла маленькая заброшенная деревушка. Дома в ней были с гнилыми, местами провалившимися крышами из тростника, глиняные стены во многих местах зияли громадными дырами, а то и вовсе были снесены. Берег по всей длине, насколько видел глаз, был покрыт плотной стеной камыша и тростника. Только в районе брода он был весь изломан и утоптан. Когда мы переправлялись здесь четыре дня назад, я ощутил на губах запах соли. Впрочем, ничего удивительного в этом не было, так как океан сравнительно недалеко находился отсюда.

Ситуацию было необходимо обсудить, поэтому, мы, три дворянина и командир лучников, собрались у одного из возов, чтобы обсудить наши дальнейшие действия. Я был приглашен на совещание, так как в этом походе временно получил должность 'лейтенанта', командира отряда из двадцати латников.

- Что будем делать? - этим вопросом граф де Бержерак открыл наш военный совет.

Этот нормандский дворянин люто ненавидел французов. Все началось с нелепого случая, после чего вражда двух соседей, чьи земли граничили, переросла в кровавую вендетту, в результате которой замок графа сгорел дотла, а все его близкие родственники погибли, будучи зарублены или сгорели в пожаре.

- Что тут говорить? - заявил не без язвительности Генри Скин, грубый, дюжий и скорый на кулачную расправу командир лучников. Хорошо залатанная кольчужная рубаха, блестящий, с кожаной подкладкой, шлем, и начищенные сапоги выдавали в нем человека, привыкшего следить за собой. Если бы не его наглость и самодовольство, так и бьющее из него, он был бы не самым плохим человеком и командиром. - Надо бить француза!

- Люди и лошади устали. Может, начнем на рассвете?! - это предложил Роберт Манфрей.

- А если французы договорятся и ударят по нам с двух сторон?! Или к ним подойдет подкрепление?! Что тогда?!

- Да бить их!! Прямо сейчас!

Спор мог продолжаться еще долго, пока я не предложил свой план:

- Господа, мы ведь все равно собирались, перед тем как переходить брод, наполовину разгружать возы. Не так ли?!

- Что из того?

- А то, что из телег и мешков мы можем соорудить отличную крепость, которую удержит пара копейщиков и пяток лучников. Остальные в рассветный час ударят по французам на том берегу.

Я надеялся, что спор на этом прекратиться и мы начнем обсуждать детали, но ничего подобного не оказалось. Спор продолжался еще с полчаса, пока не исчерпались все аргументы, но ничего конкретного, помимо моего плана, никто так и не предложил. Наконец, все решили остановиться на моем варианте.

В эту ночь все спали мало, урывками. Ко мне сон тоже долго не шел, но все же усталость дала себя знать, и я заснул, завернувшись с головой в плащ, несмотря на мокрую траву и ночной холод. Проснулся сам. Небо чуть посветлело. В туманной дымке на том берегу с трудом угадывались ивы, зато фигуры французских латников хорошо смотрелись на фоне горевших костров. Наши солдаты, поднявшись, сразу смотрели на тот берег и при виде вражеских костров их лица становились напряженными и злыми. Речная вода тихо журчала среди камней отмели. В этом месте ее ширина достигала не более пятидесяти метров. Если в обычное время она не представляла проблем для перехода, так как в самых глубоких местах отмели вода доходила только до человеческого колена, то теперь даже такая глубина затрудняла и сковывала движения атакующих, а склизкие камни и вражеские стрелы делали ее смертельно опасной. Половина всадников спешилась, усилив ряды пехоты, оставив двадцать конников под руководством Роберта Манфрея. Я бы с удовольствием остался вместо него, но вместо этого мне предложили почетное место в первых рядах атакующих. План состоял в следующем: как только латники и копейщики начнут пересекать брод, лучники и арбалетчики начнут прикрывать их, а когда дело дойдет до рукопашной схватки на другом берегу, присоединятся к бою. Следом за ними должны будут ударить конники Манфрея. Им отводились два варианта. Или они переломят ход сражения на нашу сторону, или будут прикрывать наше отступление, если дело пойдет совсем уж плохо.

Сейчас солдаты группировались в пятидесяти метрах от брода. Лучники получали стрелы и складывали их в свои мешки. Французы, видя движение в нашем лагере, тоже начали выстраивать боевые порядки на своей стороне реки.

- Все знают, что делать? - спросил граф де Бержерак, когда мы собрались снова.

- Знаем! Да! Да! - почти одновременно ответили мы, все трое.

Но граф, словно не слышал нас, снова изложил план боя, который мы разработали еще вчера. Правда, по мере отсутствия военного опыта я принимал участие в его разработке в основном тем, что кивал головой, соглашаясь с остальными.

- Фовершэм, ты идешь с первой линией атаки. Твое дело связать французов боем, потом в дело вступаю я! Скин, отстрелявшись, идешь вслед за мной! Ну, а ты, Роберт, смотри, как дела пойдут, а там действуй! Все, пошли! С Богом!

Мы разошлись, каждый к своему отряду. Я слышал, как ревел во весь голос Скин:

- Не тратьте стрел впустую!! Цельтесь, парни, точнее цельтесь!! Я хочу увидеть, как эти гады истекают кровью!!

- Солдаты! На том берегу полно жратвы и вина!! - в свою очередь кричал своим бойцам граф. - Когда мы их опрокинем, все будет ваше!!

Только я молчал, изредка поглядывая на тридцать латников, отданных под мое командование. Мой первый бой. Мое состояние было трудно передать словами. Все мои чувства, сомнения и страхи, срослись сейчас в ледяной ком, лежащий у меня в желудке. Я уже сейчас хотел, чтобы это все закончилось. С реки потянул свежий ветерок, неся с собой утреннюю промозглость, заставив меня передернуть плечами уже не от внутреннего напряжения, а от речной сырости. Наконец раздался голос графа:

- С нами Англия и Бог!! Вперед!!

Я подхватил его клич, закричав:

- С нами Англия и Бог!! Святой Георгий!!

Мои слова тут же подхватили десятки глоток:

- Святой Георгий!!

Под этот клич мы бросились бежать, стараясь как можно быстрее сократить расстояние между нами и французами. Пока под ногами была трава, а затем слежавшийся песок бежать было нетрудно, но когда мы достигли брода, скорость бега упала, люди начали скользить и падать. В этот момент ударили французские арбалеты. На наше счастье их было немного. В ответ, над нашими головами, засвистели английские стрелы лучников Скина. Я уже видел раньше, как это делается. Лучники оттягивают тетивы до правого уха и отпускают. Пока первые стрелы еще летели над покрытой рябью водой, им вслед полетели вторые, а когда первые достигли цели, на тетиве уже лежали третьи. Когда стрелы достигают цель, в воздухе раздается многократный лязг, который звучит так, словно одновременно начинают бить сотни молоточков. Я бежал среди стука и грохота железа, свиста стрел и криков боли, ни о чем, не думая, а только повторял про себя:

- Господи, только не в меня! Господи, только не в меня!'.

Не знаю, что мне больше помогло: моя удача или моя наивная молитва, но мне повезло. Один арбалетный болт, ударив в мой шлем на излете, просто отлетел в воду, второй пробив насквозь щит, застрял в нем. Не успели мы выбраться на песок, как на нас скатилась волна французских всадников, с кличем:

- Монжуа Сен-Дени! - решивших снова загнать нас в воду, но их фигуры оказались отличной мишенью для наших лучников. Взревел Скин, взметнулись луки с натянутыми тетивами и снова, со свистом рассекая воздух, полетели стрелы. Я только успел прикрыться щитом от удара меча французского рыцаря, как тот, покачнувшись, стал сползать с седла со стрелой в горле. Поняв свой промах, французы развернули лошадей, а вместо них на нас бросились, яростно крича, латники с занесенными над головой мечами и топорами, стараясь, в свою очередь, скинуть нас в воду. Мечи с громким лязгом сталкивались с топорами, фальшионы раскалывали шлемы и головы, разбрызгивая во все стороны мозги и кровь. Шум стоял, как в чертовой кузнице, а река постепенно стала окрашиваться в красный цвет. Я не видел, как в двух шагах от меня рубится Джеффри, не слышал, как дико визжит Ляо, наседая на французского латника, так как полностью сконцентрировался на своей защите, уходя от ударов, насевших на меня двух французов. Один из них - спешившийся рыцарь, размахивающий боевым топором, а другой был французским арбалетчиком с коротким мечом. Не будь такой толчеи, где тем приходилось не только нападать на меня, но и защищать свои жизни, меня бы давно уже зарубили. Но даже в этой ситуации моя жизнь висела на волоске: очередной удар топора рыцаря почти расколол мой щит надвое, и рука, державшая его, настолько онемела, что я ее практически не чувствовал. К тому же я сильно устал и успел трижды пропустить удары, пусть даже и не прямые. Трудно сказать насколько меня хватило, если бы у меня за спиной не раздались крики:

- Святой Георгий! Святой Георгий!

Это наши лучники, достигнув берега и обнажив мечи, бросились в атаку. Их приход был как нельзя кстати. Я не видел, как трое французских латников зарубив двух английских лучников и латника, пробили брешь в нашей обороне и неожиданно оказались в нашем тылу. Это могло бы стоить нам победы, если бы не граф де Бержерак, ставший у них на пути. Он сумел зарубить одного из них, до того как один из ударов топора сбил с него шлем, а острие клинка другого француза пробило ему горло. В этот момент еще один ратник, здоровенный француз с обоюдоострым топором, убив лучника, нанес английскому латнику удар такой силы, что прорубил ему шлем и голову от затылка до шеи, но это были последние успехи французов в этой схватке. С криками:

- Святой Георгий!! - во французские ряды ворвались английские конники во главе с Робертом Манфреем. Всадники в кольчугах врубились в передние ряды французов, разя мечами направо и налево. Мощные кони, обученные для такого побоища, топтали живых и мертвых, а всадники кололи копьями и рубили мечами пеших. Залп французских арбалетчиков нисколько не поколебал воинственный порыв конницы, даже наоборот, некоторые из них прорубившись сквозь ряды врага, взлетали на берег, и там схватывались с конными французами, разбиваясь на отдельные схватки, кружились на берегу. Всадники хорошо проредили ряды французских латников, тем самым, облегчив и мне жизнь. Не успел атаковавший меня французский рыцарь отвлечься на всадника, как я, оставшись один на один с лучником, изловчившись, с силой рубанул его мечом. Тот сумел подставить под удар свой клинок, но сила удара была такова, что легкое лезвие было отброшено, и мой тяжелый меч врезался тому в шею. Отскочив, француз попытался зажать рану на шее, но тут его колени подогнулись, и он рухнул лицом на песок. Французский рыцарь отбив удар меча всадника, ударил топором сам, но попал в подставленный щит, затем дико взревел и обрушил топор на бедное животное. Жеребец встал на дыбы, сбросив англичанина, а затем сам рухнул на бок. Французский рыцарь уже занес свою секиру над беспомощным англичанином, как в этот миг я вырос у него за спиной. Всю свою злобу на человека, который так старательно пытался меня убить, я вложил в свой удар. Удар меча по шлему был такой силы, что мой клинок с треском сломался. Рыцарь пошатнулся, сделал попытку развернуться ко мне лицом, но, не закончив поворот, рухнул боком на пытающегося выбраться в этот момент из-под коня английского латника. В этот миг враг дрогнул. Это произошло внезапно. Только что обе стороны, полные злости и боли, резали друг друга в тесной, кровавой схватке, и вот уже французы бегут. Я даже сразу не понял, что происходит. Просто стоял, оглушенный ревом, казавшимся несущимся со всех сторон:

- Святой Георгий!!

Никогда до этого момента я не ощущал себя англичанином, но в этот самый миг ощутил себя частичкой английского воинства, почувствовав в сердце жар воинственного духа древних англо-норманнов. Скинув с плеч усталость, как скидывают плащ, я подхватил с земли чей-то меч и устремился вперед. Кто-то прокричал:

- Бейте их! Убивайте! Пленных не брать! - и мы, окровавленные и промокшие, уставшие и озлобленные, взбегали вверх на берег и рубили французов, не обращая внимания ни на их мольбы, ни на протягиваемые вперед рукоятью мечи.

Когда читаешь или видишь сражение со стороны, в тебе нет, и не может быть бури чувств, что испытывает каждый человек, участвующий в массовой бойне. Подлинное виденье битвы, схватки, сражения - это схватка силы, воли, веры и еще целая куча тончайших оттенков одной человеческой души помноженной на количество в том отряде или колонне, сумевшей прорвать оборону. Ярость, гнев, страх, боль - именно они являются двигателями победы или поражения. Сумятица боя, крики боли и ярости, усилие, с которым ты вонзаешь клинок в тело врага, твоя боль и беспомощность раненого на поле боя - это все те же составляющие итога битвы. И какой полководец может учесть это? Я это понял, когда сам оказался в центре хаоса, именуемого боем. Внутри него все сводиться к бездумным движениям, уклонам и рывкам вперед, в бок, назад, грохоту и лязганью, режущим ухо, крикам и хрипам. Все это настолько смазанное и нечеткое, кроме тебя самого и твоих ощущений. Страх заставляет тебя напрягать силы, отбивая клинок противника, ярость - рубить врага со всей силы. Всем правят инстинкт и рефлексы - времени думать, просто нет. Все это я прочувствовал и понял потом, когда смог снова начать нормально думать, а сейчас просто лежал на траве, разбросав руки и ноги. Я настолько устал и вымотался за этот бой, что у меня сейчас не хватило бы даже сил на то, чтобы убить комара. Каждая клеточка тела, каждая мышца, были настолько налиты усталостью, что я не мог пошевелить даже пальцем, только грудь ходила ходуном, сопровождаемая хрипами и свистом. В то же время я был рад, доволен и счастлив, так как был жив, не ранен, а главное, не струсил в своем первом бою. Такое состояние было не только у меня. На захваченном нами у французов берегу вперемежку с мертвыми лежало десятка два живых, таких же, как и я, обессиленных и расслабленных тел, дышавших наподобие рыб, выброшенных на берег. Другие, у кого остались силы или было больше жадности, старательно обирали трупы, собирали оружие и доспехи, сгоняли в кучу немногочисленных пленных и добивали раненных. Когда я, придя в себя, сидел на земле и тщательно вытирал клинок от крови, подошел Ляо. Радостно скаля зубы, начал восторженно что-то говорить, но, спохватившись, резко замолк. Опустив на землю мешок и сверток с оружием, посмотрел на меня, как бы, спрашивая: показать? Я отрицательно покачал головой. Вторым пришел, прихрамывая Хью, с обвязанной кровавой тряпкой головой. Ему не повезло. В схватке с всадником, он рубанул по лошади, а та возьми и завались вместе с французом на него. Так бедняга пролежал всю вторую половину битвы, пока солдаты не откликнулись на его зов и не вытащили из-под лошади.

- Джеффри видел?

- Да, господин. Он там с каким-то французом возился.

- Что значит, возился? - и тут же с удивлением увидел приближающего к нам телохранителя, который тащил на себе раненого человека. Я просто не поверил своим глазам.

'Не зарезал?! Блин! Да что это такое на белом свете делается?! Джеффри в добрые самаритяне подался!'.

С трудом, скрывая свое удивление, я уставился на замотанное окровавленной тряпкой бледное лицо мужчины, представшего передо мной. Мне оно ни о чем не говорило, поэтому я повернулся с немым вопросом к телохранителю. После нескольких минут путаных объяснений я уяснил, что незнакомая мне личность, ни кто иной, как рыцарь с топором, который так настойчиво старался сжить меня со света. Как я узнал позже, мой телохранитель, видевший концовку моего поединка с французом, определил по броне и оружию последнего, что тот является богатым и знатным дворянином. Сразу после окончания боя, он нашел его и, увидев, что тот не убит, а ранен, оказал ему первую медицинскую помощь.

Следующая наша беседа состоялась с бароном Анри де Греном, так звали моего пленника, через неделю, когда тот оправился от ран. После того как мы представились друг другу, мы долго беседовали. Несмотря на то, что француз оказался меня старше лет на десять и имевший четырех сыновей, мы сошлись с ним и пока он жил в английском лагере, много времени проводили вместе. Несколько дней спустя после нашего знакомства у нас состоялся разговор о выкупе. Хотя уже один раз я это проделал, но в той ситуации было больше мальчишеского желания показать свое 'я', чем циничного желания обогатиться за счет других таким путем. Я предварительно проконсультировался у знающих людей по поводу цифры выкупа, но они настолько разнились, что я решил взять усредненный вариант суммы выкупа.

- Сэр, я хотел бы уяснить для себя, что вы намерены предпринять в отношении моей особы?!

- Как насчет выкупа, барон?!

- Слушаю вас внимательно, сэр!

- Три тысячи... венецианских дукатов.

- Договорились, сэр! Деньги привезут вам через три месяца.

- Значит, у нас есть повод опрокинуть пару-тройку стаканчиков хорошего вина!

- Никогда не отказывался от подобных предложений!


С каждым днем я все больше привыкал к роли профессионального наемника. Научился хладнокровно убивать и сражаться, не теряя в бою головы. Привык тщательно протирать свой клинок после боя, уже не обращая внимания на то, что очищаю его от человеческой крови, так же как привык к диким, нечеловеческим крикам, доносящимся из лазарета, где вместо наркоза - деревянная колотушка, а вместо хирургического инструмента - нож мясника и пила. Правда, если раньше я смотрел на окружавший меня мир с интересом и любопытством, то серые солдатские будни и промозглая, сырая погода свели мои интересы к житейскому минимуму. К горячей еде, теплой постели и большой кружке подогретого вина. Уже через два месяца такой жизни я был готов выть подобно волку на пустоту и серость, но мое дальнейшее путешествие было никак невозможно по трем причинам. Разбойничьи шайки на дорогах, выкуп за пленника и поздняя осень, принесшая с собой холод, проливные дожди и раскисшие дороги.


ГЛАВА 14  &nbs ШТУРМ ГОРОДА


Практически вся зима прошла в мелких стычках, схватках и засадах, которые нередко сопровождали наши вылазки за продовольствием. Серая будничная 'солдатская' жизнь, а к ней холодная промозглая погода и как следствие: холод и сырость, пронизывающие тебя насквозь, разъезжающиеся копыта лошадей на мокрой траве, прихваченной морозцем, серые от холода лица солдат. Все это сказывалось на боеспособности и духе, как нас, так и французов, лишая наши схватки азарта и ярости. И вот в самом начале весны у командира нашего отряда, Уильяма Богарта, графа Йоркширского, появилась идея, как поднять на высоту поникшее знамя английской рыцарской чести. На востоке, в милях восьмидесяти от побережья, находился город Ла-Дерьен. Стоял он удачно, на пересечении двух дорог, связывающих побережье с востоком и югом Франции. На него не обращали внимания только потому, что в стратегическом плане он не представлял никакого интереса для англичан. К тому же город стоял на одной из основных торговых дорог, по которой шел поток английских товаров. Несмотря на то, что город окружала крепкая стена, и стоял гарнизон, тот не подходил под название город - крепость. Как в лагере поговаривали, к этому походу графа подбили командиры двух сильных вольных отрядов. Томас Скит и Эйлвард Тимпс. Оба родом из крестьян, они имели за своей спиной по паре десятков лет непрерывных войн, которые не только не притупили их ум, но и развили данные им природой способности. Начинали свою карьеру простыми лучниками, а затем сумели разбогатеть. Другие бы на их месте давно бы уже купили землю или лавку в Англии, а эти вложили их в войну. И не прогадали. Теперь вместе они могли выставить чуть больше ста латников и около трехсот лучников. После клича, под знамя графа Йоркширского стало около пятидесяти рыцарей. Объединив все эти силы вместе со своими тридцатью рыцарями, восемью десятками латников и тремя сотнями копейщиков, граф действительно мог рассчитывать взять город.

- ...А еще говорят, что сейчас, в этот период года, перед самым открытием судоходства, в Ла-Дарьене скопилось много товара. Не только из Франции, но и из Италии и Германии. Мне бы до них только добраться, уж я бы не растерялся!

Я сидел напротив говорившего, Джона Годлема, нищего рыцаря из Суссекса, за столом таверны 'Серебряный дельфин'. Уже пьяный, он подсел ко мне за стол, в расчете на даровую выпивку. Сначала я слушал историю его жизни, которая состояла из неудачной женитьбы, кучи долгов и кредиторов, уже собравшихся посадить его в тюрьму, как вдруг неожиданно для всех он подал прошение королю о зачислении его на воинскую службу. В ответ получил от короля, сильно нуждавшегося в солдатах, охранное письмо, ограждавшее его от всех юридических исков и судов, пока он служит английской короне в заморской войне. Голубой мечтой этого вконец обнищавшего дворянина был захват в плен какого-нибудь французского или бретонского вельможи, выкупа за которого хватит, чтобы выплатить все долги. Упившись вином сверх всякой меры, он сейчас рассказывал мне, как разбогатеет, когда мы возьмем этот город богатых купцов. Его слова напомнили мне о проблеме, которую я пока не мог разрешить - ехать мне в поход с графом Йоркширским или нет. Я встал под его знамя, как вольнонаемный дворянин, желающий послужить стране, но при этом не давал клятвы верности английской короне, как тот же Годлем. Поэтому у меня было право выбора, а у того - нет. Лишний раз рисковать своей шкурой не хотелось, к тому же на днях я получил выкуп за своего пленника. Но было еще кое-что. Мне хотелось зарекомендовать себя хорошим солдатом перед командирами вольных отрядов, перед тем как проситься к кому-нибудь из них на службу. А этот поход был хорошим шансом проявить себя. Дело в том, что по военному лагерю начали ходить упорные слухи, что государи обеих стран собираются продлить перемирие на два года, что автоматически накладывало 'вето' на все военные действия, а значит и на дальние походы, поэтому этот рейд мог оказаться последним военным походом в этом году. А вот на действиях вольных отрядов это перемирие никак бы ни сказалось, недаром они называются 'вольными'. Куда хочу - туда иду. Если я собирался продолжить свое путешествие, в частности выполнить поручение настоятеля, то мне нужно было пойти наемником в вольный отряд, а туда не всех брали и просто так присоединиться к нему, не имея определенной известности у меня было мало шансов. Оба командира, Томас Скит и Эйлвард Тимпс, благодаря своей военной удачливости, считались счастливчиками, а так как наемники верили, что удача командира обязательно коснется вступившего в их отряд человека, то многие мечтали стать под их командование. Удача в военном ремесле много значила, особенно для простого солдата, воспитанного на суевериях и чудесах.

К вольным отрядам в английской армии было тогда двоякое отношение. С одной стороны, они были неплохим подспорьем для действий регулярной армии, тревожа противника, так же как, в свое время, действовали партизаны в тылу врага. С другой стороны - с ними распространялась как зараза: пьянство, грабеж, воровство. Дело в том, что половина солдат в таких отрядах составляли разбойники и убийцы, выпущенные из тюрем приказом короля, что бы хоть таким образом пополнить ряды своей армии. Вторая же половина состояла из авантюристов, вроде меня и профессиональных наемников.

Можно было бы, конечно, когда подсохнут дороги, бросить все и рвануть в Ла-Бонапьер напрямую, но я уже в достаточной степени набрался опыта, чтобы понимать, что это в большей степени рискованно. Небольшие банды разбойников, трупными червями кишащие на дорогах Франции, нам были не страшны, но орды мятежных крестьян или отряды наемников убьют и ограбят без всякого зазрения совести, стоит нам только попасть им на глаза.

- Когда я в возрасте.... Точно, мне тогда было шестнадцать.... Я убил шотландца.... Тогда я был оруженосцем у....

Я посмотрел на своего случайного собутыльника. Длинные, жирные, с проседью, волосы лежали на его плечах неопрятными прядями. Бородка, грязная и неровная, была всклокочена от неоднократного запускания в нее грязных и жирных пальцев, глаза - бессмысленны и мутны.

'Шестнадцать, а выглядишь не меньше, чем на сорок пять. Ну и несет же тебя! Ты, мужик, еще Октябрьскую революцию вспомни! - затем, неожиданно вдумавшись в это словосочетание, я беззвучно засмеялся. - Ха-ха-ха! Ну, я и выдал!'.

Бросив еще взгляд на рыцаря, понял, что у того разум с телом окончательно разошлись в разные стороны. Поднялся, кинул монету на стол рядом с пустым кувшином и стал пробираться к выходу. Уже подходя к двери, вдруг неожиданно понял, что решил идти в поход. Когда оно ко мне пришло и на чем основывалось, этого я так и не понял. Ни сейчас, ни позже.


- Дьявол! - в сердцах кинул кто-то из лучников. - Три дня стоим под стенами этого городишки и все взять не можем!

- А что ты хочешь?! - откликнулся второй стрелок. - Эти горожане, хоть и не солдаты, но свои жизни им дороги, как и нам! К тому же никто из них не хочет, чтобы его жена легла под тебя, Томас из Верхувена!

- Верно, Грег! Но верно и другое! Мы пришли за деньгами и их женщинами! И не уйдем отсюда, пока не получим и то, и другое!

Голос, вмешавшийся в разговор лучников, я уже знал. Это был один из двух командиров. Томас Скит. Седой узколицый мужчина с жестким взглядом. Восемнадцать шрамов на теле и на лице, вместе с двадцатью годами непрерывных сражений, говорили, сами за себя. Скит был родом из Нориджа и начинал свою карьеру стрелком, сражаясь против шотландцев. Ему везло. Он был не только смел и ловок, но и умен. Разбогатев, набрал свой собственный отряд. Сейчас он сидел, скрючившись, за остатками изгороди в ста пятидесяти шагах от стен города и в пяти метрах от меня. Его латники остались в лагере, получив день отдыха после вчерашнего неудачного штурма. Томас Скит, который терпеть не мог неудач, которые подрывали его ореол любимчика судьбы, сидел сейчас здесь вместе со своими стрелками, пытаясь разговорами и шутками подбодрить их. Мне бы тоже не мешало чуть больше бодрости. Первый штурм, состоявшийся вчера днем, произвел на меня страшноватое впечатление. Мне еще повезло, что я шел во второй волне наступавших и практически не успел вступить в бой, как трубы сыграли 'отступление', но тот ужас, что увидел под стенами, вместе с дикими стонами, лязгом железа, свистом стрел и жужжанием арбалетных болтов еще с полчаса тряс мое тело. Продолжили это дело кошмарные картины, изрубленных, сожженных смолой и обваренных кипятком, тел, которые всю ночь тревожили меня, заставляя просыпаться в холодном поту. Да и сейчас несмотря на затишье, удовольствия я не испытывал из-за трупного запаха, который доносил до меня ветерок из-под крепостных стен.

'Вчера не менее трех десятков положили. Да раненых... - аздавшийся грохот и вслед ему крики, заставили меня отвлечься от мыслей, приподнять голову и посмотреть поверх плетня в сторону города. Чуть левее от меня, рядом с городскими воротами, была брешь, проделанная двумя катапультами. Сегодня третий день, как они бросают камни. Правда, сейчас у нас осталась только одна осадная машина, и та была на последнем издыхании. Брешь, пробитая ими, была довольно убогая, поскольку огромные камни снесли только верхнюю треть стены, и горожане за ночь заполняли пробоину бревнами и тряпьем. Но вот сейчас удачно попавший камень разнес эту наспех сделанную защиту вдребезги. Осколки стены, перемешавшись с бревнами и бочками, брызнули в разные стороны. Отрывисто затрубили рога. Похоже, граф, воодушевленный удачным выстрелом, решил начать штурм. Солдаты, в свою очередь, вдохновленные удачей стали закричали:

- С нами Бог и Англия!! Святой Георгий!!

Несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул воздух. Выпрямился. Поднял щит, пальцы правой руки до боли сжали рукоять меча, мгновение колебался, а потом сорвался с места. Обежав плетень, понесся что было сил к городу. Вокруг меня уже рвали воздух крики и стоны раненых, заглушая на какие-то мгновения свист стрел и гудение арбалетных болтов, пронизывающих воздух. Следом за мной бежали мои люди, а также два десятка латников, во главе которых меня поставили на этот штурм. Восемь из них, помимо оружия, тащили с собой две длинные лестницы. Вдруг бежавший впереди меня солдат, как-то странно дернулся на бегу и, не издав не звука, рухнул на землю. Сейчас я, как и любой другой солдат, был зациклен только на себе, наверно, поэтому не ощутил ничего при виде его смерти. Даже короткий взгляд, вычленил почему-то не лицо или тело, а стеклянные глаза, слепо смотрящие в небо и оперенную стрелу, торчащую из горла. Но его смерть не прошла для меня бесследно, заставив рефлексы автоматически сработать - вздернуть щит вверх, чтобы прикрыть голову. В этот самый момент в верхний край щита ударила арбалетная стрела, расщепив его.

Все это расстояние до городских стен я бежал, честно говоря, плохо соображая, что делаю, управляемый не рассудком, а только одной - единственной мыслью, бьющейся под сводами черепа: - Чему быть, того не миновать!'.

Когда до стены оставалось ярдов тридцать, воздух над нами загудел мощно и сильно, после чего раздался грохот, который тут же перекрыли крики и стоны людей. Новый камень, ударивший в брешь, снес еще с пол ярда стены, а вместе с ней десяток защитников города. Этот успех укрепил дух и словно влил новые силы в ряды атакующих. Над рядами наступающих английских ратников и рыцарей с новой силой ударили в воздух кличи - девизы английской армии:

- С нами Бог и Англия!! Святой Георгий!!

Именно к этой бреши в стене были приставлены две первые лестницы. По их перекладинам тут же полезли латники графа Йоркширского, подбадривая себя, кто диким бессмысленным ревом, кто отборными проклятьями. Его герб - красный лев на голубом поле - на их плащах был хорошо заметен издали. Не успели мои латники приставить лестницы к стене, как церковный колокол в городе забил в набат. Его подхватили другие церкви и сырой, пронизывающий до костей, воздух наполнился металлическим гулом.

Колокольный звон был встречен приглушенным из-за дальности ревом английских штурмовых отрядов, которые только сейчас, в спешке, выступили из нашего лагеря и теперь бежали по дороге к южным городским воротам. Кто-то тащил лестницы, но большинство бежало только с оружием. Их возглавил сам граф Йоркширский, выделяющийся среди остальных рыцарей своими пластинчатыми доспехами, которые наполовину прикрывал плащ, украшенный графским гербом с красным львом. Это я уже потом узнал, что их задачей было отвлечь часть сил горожан от основного удара. Наши ряды тем временем здорово поредели. Многие солдаты падали и умирали, не добравшись до стен, но, тем не менее, большая их часть сумела добежать, и теперь они по приставленным к стене лестницам один за другим лезли наверх. В воздухе висела кошмарная какофония из смеси криков, стонов, лязга железа, свиста стрел и жужжания арбалетных болтов. Английские лучники стреляли так быстро, как только могли, засыпая верх стены стрелами и прикрывая пытавшихся забраться на стены солдат, но горожане уже опомнились от растерянности. На крепостной стене их становилось все больше. Среди них появились арбалетчики, прикрытые большими щитами - павезами. Взбираясь по лестнице, я краем глаза заметил, как несколько горожан втащили на стену огромный котел, а затем опрокинули его. Хлынувший вниз кипяток водопадом обрушился на лезущих по соседней лестнице английских солдат. Дикие крики обваренных людей на какие-то мгновения заглушили звуки боя и заставили похолодеть все внутри меня. А тут еще лезший впереди латник, нелепо взмахнув руками, с диким криком полетел вниз, только каким-то чудом не задев меня. В следующую секунду я почувствовал, как лестница покачнулась. Поднял глаза вверх и мое сердце в ту же секунду, замороженное страхом, превратилось в ледяной ком. Солдат гарнизона и горожанин, натужно упираясь, пытались оттолкнуть штурмовую лестницу от стены. Еще вчера я вычислил, что высота крепостных стен не более десяти метров, но и этого хватит, чтобы навешанное на меня железо переломало мне, если не все кости, то добрую их часть. На какое-то мгновение я оцепенел от страха и беспомощности, и в этот миг английская стрела пробила горло солдата. Глаза, злые и напряженные, в одно мгновение помутнели, а затем кровь, потоком хлынувшая у него изо рта, унесла с собой последнюю искру его жизни. Я отстраненно наблюдал, как его тело упало на край стены, а затем скользнул вниз. Горожанин при виде его смерти, отпустил лестницу и чуть ли не на четвереньках юркнул куда-то вбок. И тут до меня дошло, что у меня появился шанс. Впереди врагов нет, а до края стены осталось не более полутора ярдов.

'Забраться туда - и я останусь жив!'.

Почему-то не подумал, что меня там ждут разъяренные враги с оружием в руках, а просто хотел оказаться наверху, потому что зацикленный мозг считал, окажись я на стене - останусь жив. Я уже почти преодолел столь короткое расстояние, как ко мне, блестящей змеей, дернулось жало копья. Чуть отклонившись, рубанул по древку мечом. Мне здорово повело; я не только не свалился с лестницы, но и сумел обрубить наконечник копья. Француз выкрикнул ругательство и еще раз попытался, но теперь уже обрубком, столкнуть меня с лестницы, как в этот самый миг одна из английских стрел черканула его по железной каске, заставив невольно пригнуться, тем самым, подарив мне секунду, за которую я преодолел последний пролет лестницы и оказался на стене. Выбравшись на ровную поверхность, на которой мог твердо стоять на ногах, а не висеть беспомощно между небом и землей, я ощутил радостное воодушевление. Француз, тем временем, отбросил обрубок копья и уже достал меч из ножен, но ему не хватило пары секунд, чтобы приготовиться к защите. В прямом выпаде я пронзил ему грудь. Затем с непонятным для меня неистовством я атаковал другого солдата, напавшего на меня, что тот уже через минуту и думать забыл о нападении. Начав отступать, он неожиданно споткнулся и упал спиной на двух горожан, скатывавших в этот момент валун на лестницу, полную англичан. К треску сломанной лестницы и истошным крикам падающих английских латников, прибавились вопли неудачливого солдата и горожанина, сбитого им с ног, полетевших вслед своим заклятым врагам. Второй горожанин явно не горел схватиться со мной и поэтому отступил, крича: - На помощь! На помощь!

Расчистив, таким образом, место на стене, я быстро осмотрелся. И очень вовремя. На меня набегал с мечом в руке солдат в металлической шапке, привлеченный криками горожанина. До этого он стоял рядом с двумя горожанами, отталкивающими лестницу, прикрывая их большим щитом от английских стрел. Не успели наши клинки скреститься, как стрела вонзилась в лицо французу. С некоторым замешательством я увидел, что кровь не растеклась по лицу солдата, а почему-то брызнула струйкой вверх, в небо. Не успело тело противника упасть мне под ноги, как ко мне бросились двое горожан-ополченцев, наконец, оттолкнувших от стены своими рогатинами только что приставленную к стене лестницу. Быстрым ударом меча я перерубил одну из рогатин, а удар другой принял на щит. Тем временем на стену поднялся Джеффри и один из моих солдат, по имени Уильям из Ричмонда. Их появление было как нельзя, кстати, так как на помощь горожанам уже пришли солдаты гарнизона. Даже втроем нам пришлось бы туго, если бы не прославленная меткость английских лучников. Удар копья, нацеленного на меня, в последний миг остановила стрела, пронзившая горло одному из французов, но облегченно вздохнуть мне не удалось, так как снова пришлось драться за свою жизнь. Отпрыгнув в сторону, пропустил мимо себя тяжелое лезвие алебарды, а затем всадил клинок в живот ее хозяина. Только вырвал меч из тела, как другой француз зарубил моего латника. Я видел краем глаза, как Уильям, дико крича, взмахнув руками, рухнул со стены вниз. Еще один мой солдат рухнул мне прямо под ноги с арбалетной стрелой в глазу, упав на трупы двух горожан, которые несколько минут тому назад пытались оттолкнуть лестницу. Затем наступила передышка. Несколько секунд, хрипя и задыхаясь, я пытался понять, почему нас с Джеффри никто не атакует - причина нашлась сразу. В метрах в двадцати от меня несколько латников, судя по их гербам на сюрко, надетых поверх кольчуг, из отряда графа Йоркширского рубились на стене, постепенно оттесняя защитников города и расширяя плацдарм. Именно туда сейчас бросилась большая часть защитников этой части стены. Хотя горожан на стене было значительно больше их, но они больше мешали друг другу, тем самым, снижая эффективность своих атак; к тому же профессиональный солдат по сравнению с обычным человеком, что матерый волк в сравнении с дворовой шавкой, только и умеющей что брехать из-за забора.

Секунды передышки закончились, как только по каменной лестнице, ведущей на крепостную стену, застучали солдатские башмаки. Кинул взгляд вниз. К нам быстро поднималось шестеро солдат гарнизона, а слева на нас набегало еще четверо защитников города с копьями и мечами в руках. Слишком много! Оглянулся на Джеффри, заляпанного кровью с головы до ног, с секирой в руке, которая заменила сломанный в схватке меч. Рядом с ним стояли два тяжело дышащих, в порубленных доспехах, латника с мечами в руках. Из всех троих только у одного из солдат был щит. Шанс выжить нам давало отступление к латникам отряда графа Йоркширского, которые медленно, но верно отвоевывали плацдарм на городской стене. Но в таком случае мы позволим французам скопиться на этом участке стены и всей силой ударить во фланг йоркширцам. Помощи ждать просто было неоткуда. Лестницу, по которой мы забрались, во время схватки была сброшена, и теперь валялась среди убитых и раненых у подножия стены. Решать надо было сейчас - счет шел на секунды, поэтому я просто ткнул мечом в сторону набегавших горожан и крикнул:

- Парни, возьмите их на себя!! - после чего сам с криком: - Бей!! - прыгнул на торопливо поднимающихся по каменной лестнице солдат гарнизона, которые на данный момент представляли сейчас наибольшую опасность. Солдаты исходили из того, что им попытаются преградить дорогу, но то, что им прямо на головы прыгнет ненормальный - этого они явно не ожидали. Рухнув на головы первым двум французам всем своим металлоломом, я сбил их как кегли, заставив рухнуть на своих товарищей, идущих следом. После чего с грохотом, лязгом и задушенными криками, мы железным клубком покатились вниз по каменным ступеням. Меч я потерял сразу при падениии, но, даже будучи безоружным, продолжал бить по телам врагов, всем, чем мог: щитом, руками и ногами. Мне тоже доставалось в ответ, хотя в общей сутолоке большая часть ударов солдат доставалась все же не мне, а своим собратьям по оружию. Правда, мое везение длилось недолго, пока кто-то из французов не изловчился и не врезал мне по шлему, после чего у меня все поплыло перед глазами. Очнулся оттого, что меня какой-то человек тряс за плечи. С трудом открыл глаза. Надо мной склонился Джеффри. Когда с его помощью я поднялся на ноги, боль пронзила тело в нескольких местах, а мир перед глазами закачался еще сильнее.

- Томас, ты как?!

- Ох! Круто. Почти... как американские горки.

Несколько минут приходил в себя, после чего осмотрелся. В шаге от меня стоял Ляо, злобно скалящий зубы. Шлем, доспехи, короче, все, что на нем было надето, было залито кровью, изрядно помято, а местами порублено. Джеффри выглядел не лучше. Только я подумал, какой у меня самого вид, как вдруг понял, что вокруг меня не свистят стрелы, не звенят клинки и не льется кровь. Нет, о тишине и речи быть не могло. Был слышны стоны и крики, так же слышался звон сталкивающегося оружия, но все эти звуки доносились теперь из глубины городских улиц, которые начинались прямо у городских стен. Судя по кличу англичан: - Святой Георгий!! - эхом отдававшихся от стен домов, войска графа прорвали оборону и теперь теснят защитников города.

- Мы... победили?

- Победили, Том! Ты молодец, парень! Как ты?

- Бывало и лучше.

Голова болела так, что хотелось оторвать и пожить некоторое время без нее. Попытался осторожно потрогать, но Джеффри отдернув мою руку, сказал:

- Том, у тебя вся левая половина головы в крови, аж волосы слиплись. Вода нужна, да где ее сейчас взять.

От его слов мне захотелось пить, а затем появилось желание лечь. Такое сильное, что я даже посмотрел себе под ноги, подыскивая место. Только тут я заметил лежащих в двух шагах от меня несколько трупов солдат и одного горожанина, по виду совсем мальчишку, с разрубленной грудью. Огляделся. В лужах уже запекшейся крови вперемешку с обломками оружия и прорубленных доспехов лежали трупы французов и англичан.

Осторожно повернул голову в сторону городских улиц. Две ближайшие ко мне были пусты, если не считать бочек, досок и десятка трупов, зато третья, дальняя из них была перегорожена баррикадой из телег и ящиков, за которой засело с копьями не менее двух десятков защитников города. Перед ними, на земле, лежали три трупа английских солдат. Четвертый мертвец лежал, свесив руки, на самой баррикаде с разрубленной головой. И все же, несмотря на потери, отряд англичан целеустремленно штурмовал баррикаду.

- Святой Георгий!! - неожиданно раздались крики на соседней улице. - Англия, вперед!!

Но святой, должно быть, спал в это время, поскольку не оказал призывающим его никакой помощи, в чем я убедился в следующую минуту, после того как смысл криков резко изменился:

- На помощь!!

- Джеффри, помоги! И ты Ляо, тоже.

Чтобы тому было понятней, я кивнул китайцу головой в сторону криков. Оба рванулись с места, словно псы, науськиваемые хозяином на зверя, но помочь не успели. Только они успели сделать первые шаги, как из-за угла выбежал английский латник без шлема, с залитой кровью головой. Бежал тяжело, поддерживая правой рукой раненую левую. Было видно, что каждый шаг дается ему с трудом. Следом за ним выскочил здоровенный молодец в кожаной куртке, обшитой металлическими бляхами, держащий в высоко поднятой руке мясницкий топор. В два прыжка он достиг англичанина, а затем одним ударом расколол его череп надвое. Тело солдата еще падало на землю, как острие клинка моего телохранителя пронзило горло француза, не успевшего отразить столь быструю атаку. Выскочившие следом за здоровяком двое горожан, увидев, что сила не на их стороне, резко развернувшись, со всех ног помчались обратно. Джеффри и Ляо, размахивая оружием, бросились за ними. Только они успели скрыться за углом дома, как вдруг раздался многоголосый клич в районе южных городских ворот.

- Святой Георгий!! Англия!!

'Все, похоже, городу хана! И там англичане оборону прорвали'.

Несколько минут стоял, обдуваемый влажным холодным ветром, пока в какой-то момент, я не почувствовал себя лучше. Голова болела, но уже не так сильно, да и ноги перестали подламываться в коленях. Нагнулся, чтобы подобрать шлем, но тот оказался прорублен вплоть до кожаной обивки. Щит был расколот.

'Хорошо же меня отделали!'.

Осмотрел себя и поморщился - все в крови, левый налокотник сорван, на наплечнике след удара меча. Кольчужные перчатки зияют прорехами. Лезвие клинка выщерблено и все, вплоть до рукояти, в пятнах и потеках крови. Повел плечами, потом попробовал согнуть руки и ноги. Все болит, но переломов нет. Только сейчас я вдруг осознал тот факт, что остался жив. Мне не хотелось больше сражаться, а вот от чего бы я сейчас не отказался, то это от мягкой постели и кружки подогретого вина. Все это я спокойно мог найти в ближайшем доме, но почему-то в тот момент у меня даже мысли не возникло забираться в чужой дом.

'К черту все! Иду в лагерь!'.

Чтобы перелезть обратно через стену и спуститься по лестнице - я сразу отбросил эту мысль. Не то состояние. Осталось вычислить какие городские ворота ко мне ближе - Южные или Центральные? Но после нескольких минут раздумий, я так и не смог определиться, а поэтому решил идти наугад. Голова чуть кружилась, но земля уже не пускалась в пляс под моими ногами. Я двинулся по той же самой улице, где несколько минут тому назад исчезли мои люди. Мое решение было далеко не самым верным, так как я понимал, какой лабиринт представляет собой незнакомый город, к тому же на улицах еще полным ходом шли бои. Но настойчивое желание вернуться в лагерь, где я мог лечь и заснуть, настолько превалировало в данный момент над моим рассудком, что я решил пуститься в это довольно рискованное путешествие. Идя по улицам, старался выдержать направление на Центральные ворота, так как, по моим подсчетам, они были ближе всего расположены к нашему лагерю. Не успел я свернуть за пару углов, как услышал гулкие звуки топора по доскам. Мародеры рубили дверь богатого дома. Свернул в сторону, чтобы обойти их. Мародеры в поисках добычи, еще те твари! На следующей улице наткнулся на разрушенную баррикаду и с десяток зверски изрубленных трупов горожан. Протиснувшись в щель между перевернутых телег, и сделав пару десятков шагов, как издалека до меня неожиданно донесся гул множества голосов. Прислушался - английский язык. Прошел до конца извилистой улочки, завернул за угол и наткнулся в толпящихся на тесной улице большую группу солдат, готовящихся к бою. Поинтересовался, что происходит. Тут же мне в двух словах объяснили, что в мэрии, а также на прилегающих улицах засело около сотни горожан, которые дерутся как дьяволы, выпущенные из ада. Уже более трех десятков солдат сложило свои головы, пытаясь прорваться сквозь баррикады. Теперь собрали несколько отрядов на прилегающих улицах, чтобы начать массированную атаку. Осталось только дождаться сигнала.

- Где граф Йоркширский?

- Господина графа столкнули с лестницы еще в начале штурма Южных ворот. Сам видел, как трое солдат уносили его с поля боя, - сообщил мне словоохотливый латник. Помолчав, вдруг неожиданно добавил. - А эти ублюдки будут рубиться до последнего!

Хотя мне было наплевать на происходящее, я все же поинтересовался:

- Город же взят. Им как крысам по щелям прятаться нужно, а не геройство проявлять!

Тот поглядел на меня недоуменным взглядом, потом словно что-то прояснилось в его лице, и он спросил:

- Ты, наверно, недавно пролив переплыл?

- Точно. Четыре месяца назад.

- Клянусь святыми апостолами! Так ты... - он явно хотел сказать что-то остроумное на мой счет, но, встретив мой далеко недружелюбный взгляд, осекся и коротко объяснил. - За баррикадами горожан - две церкви, где они собрали своих баб! Там же и их золотишко!

Коротко кивнул головой, дескать, понял, а сам подумал: - Пошли вы все на...!'.

Уточнив направление на городские ворота, только собрался идти, как раздался звук труб. Солдаты тут же бросились вперед, вытекая из узкой улочки и тут же разливаясь широким потоком, а еще несколько секунд спустя до меня донеслись звуки боя. И я, только что собиравшийся свернуть на соседнюю улочку, неожиданно для себя двинулся на звук сражения. Завернув за угол, я оказался на городской площади. Англичане бежали, падали, ползли и умирали под градом стрел и арбалетных болтов, и все же продолжали неустрашимо рваться к цепи баррикад, расположенных на противоположном конце площади. У позиции горожан было преимущество - открытое пространство перед ними, которые арбалетчики умело использовали. Французские стрелки собрали первый урожай, но уже новые ряды атакующих бежали по площади, перепрыгивая через трупы своих товарищей, утыканных арбалетными стрелами. Несмотря на потери, линии баррикад сумело достичь не менее пяти десятков британских солдат, где их встретило колющее оружие - пики и алебарды, а на тех, кто с ходу сумел прорваться сквозь частокол копий, обрушились топоры и мечи французов. Как только первые солдаты достигли линии баррикад, английские лучники, закинув луки за спину, присоединились к лавине атакующих, держа в руке меч или топор. Я видел как один из латников, сумев дотянуться алебардой до стоявшего за баррикадой горожанина с пикой, заставив того заорать от боли и отпрянуть, тем самым, дав возможность взобрался на одну из телег, представлявших основу баррикад. Срубив наконечник другого копья, направленного ему в грудь, он обрушил лезвие алебарды на голову его владельца. В следующую секунду ему в бок ударила пика, но англичанин каким-то чудом сумел удержаться и продолжал сыпать проклятиями и рубить алебардой, пока арбалетная стрела не ударила его в лицо. Судорога пронизала все его тело, после чего тот рухнул поперек баррикады. Судя по окаменевшим лицам горожан, перед ними уже не стоял вопрос жить или умереть, сейчас они хотели только одного, как можно больше забрать с собой на тот свет проклятых англичан. Они рубили, кололи, а, потеряв оружие, душили, а то рвали зубами ненавистного врага. Тут я заметил, что боевой азарт островитян постепенно выдохся, а французы продолжали драться так же неистово, словно только что вступили в бой. Не знаю, чем бы закончился штурм, если бы с соседней улицы, с криками, не хлынула новая волна лучников и копейщиков. Графские копейщики, остановились только на несколько секунд, чтобы пропустить вперед юрких лучников, которые послали тучу стрел в сторону баррикад, а затем, выставив пики, плотной массой бросились вперед, с кличем:

- Святой Георгий!!

Десятка полтора солдат еще на бегу погибло от арбалетных стрел, зато оставшиеся в живых, прорвавшись к баррикаде, с ходу накинулись на защитников города. Французы чуть ли не в исступлении кололи англичан пиками, рубили мечами и били булавами. Спустя несколько минут первый ряд атакующих был уничтожен, после чего под удары горожан попал второй ряд, но все же не смотря на потери, англичане то там, то здесь сумели проскользнуть меж ударами копий. Высокий лучник с топором на длинной рукояти сумел добраться до гребня баррикады, а затем опускать свое увесистое оружие на голову какого-то француза с лентой на шлеме, правда, в следующую секунду получил удар копьем в грудь, сбросивший его с баррикады. Другой лучник с мечом в руке только успел взобраться на перевернутую телегу, как получил в живот арбалетную стрелу. Но упал не назад, а вперед на головы горожан, дико крича и хватаясь за живот. Правда, кричал недолго. В его беззащитное тело тут же вонзились две пики. Но потери несли не только англичане, но и французы, несмотря на их доблестное сопротивление. То один, то другой падали защитники города, изрубленные мечами и топорами или проткнутые копьями. Я видел, как один француз дико визжал на одной ноте, когда клинок перерубил ему руку и вошел в туловище. За ним упал с разрубленным черепом другой защитник баррикады, потом третий.... И вот в пробитую брешь ворвались, расширяющимся потоком, озверевшие от крови, английские солдаты. Островитян охватило самое настоящее безумие; они рубили и кололи, не глядя на поднятые руки и мольбы о пощаде, пытаясь быстрее добраться до вожделенных богатств. Вскоре площадь и баррикады были завалены мертвыми телами. Кровь была везде: на камне, на дереве, на железе. Даже воздух, казалось, имел привкус крови. Наконец наступил миг, когда горожане, сломленные и устрашенные, дрогнули, а еще через несколько минут, отступление превратилось в паническое бегство.

Развернувшись, я медленно пошел обратно. Меня не мутило, хотя я только что стал свидетелем кровавой бойни, от которой человек двадцать первого века запросто рухнул в обморок. Просто стало противно в душе и пусто в голове. Мир, вокруг меня, в одно мгновение обесцветился, став неуютным и серым. Вернувшись назад, я пошел тем направлением, что указал мне латник. Чем дальше я углублялся в городские улочки, двигаясь в направлении городских ворот, тем чаще слышал крики:

- Город наш!! Грабь!!

В след крикам трещали двери взламываемых домов. Где-то вдалеке раздался истеричный женский крик. Мимо меня пару раз пробегали солдаты с тюками за спиной. Скользнув по мне настороженным взглядом, они спешили дальше. Большинство домов, мимо которых я проходил, стояли уже с взломанными, распахнутыми настежь дверями. С одной улицы неслись крики: - Грегори, сюда!! Давай топор!! Ломай!! - с другой слышались звуки яростной ссоры, похоже, кто-то не поделил добычу. Брань и проклятия мешалась с криками боли и пьяными воплями.

Этот город был далеко не самым красивым городом Северной Франции, просто крупным перевалочным пунктом на перекрестке торговых путей, но и он не заслуживал такой участи. Но война есть война - теперь пришло его время. Ворвавшаяся дикая орда грязных, окровавленных солдат, нашли здесь все, о чем мечтали. Пришло время убийства, насилия и бессмысленных зверств. Всякий мужчина - француз был врагом, которого следовало зарубить, а женщину - изнасиловать. Людей резали, как свиней, их расстреливали из луков, как мишени, просто так, ради потехи. Но победителям хотелось не только крови и денег. Быть женщиной в Ла-Дарьене в этот день значило быть в аду. Пожаров было мало, так как солдаты предпочитали грабить дома, а не сжигать, но зверств было предостаточно. Мужчины умоляли не трогать их жен и дочерей, а потом были вынуждены смотреть, как тех насилуют. Многие женщины прятались, но солдаты, привыкшие находить тайники на чердаках и под лестницами, вскоре находили их. Женщин насиловали, а затем выволакивали на улицу, срывали с них одежду и гнали, как добычу. Я видел как жену торговца, очень толстую, голой запрягли в тележку и гоняли ее по главной улице, стегая кнутом. Около часа заставляли ее бегать солдаты, хохоча до слез над ее трясущимися складками жира, а когда наскучило, просто перерезали ей горло. Рыская в поисках добычи, солдаты нередко натыкались на пиво и вино. Напившись, становились от этого все безумнее, а зверства, творимые ими, все страшнее.

Вдруг отчаянно зазвонили колокола. По направлению, я определил, что колокольный звон шел от тех двух церквей, которые так отчаянно защищали горожане.

При этих звуках я передернул плечами, но не от холодного порыва ветра, а от нервного озноба, а затем ускорил шаг, чтобы как можно быстрее добраться до городских ворот. Только завернул за угол очередной улочки, как вдруг услышал пронзительный женский крик. Чувство жалости, которое как мне казалось, изжил в себе, неожиданно вырвалось, да с такой силой, что прежде чем начать думать, я уже начал действовать. Забыв про боль в избитом теле, я почти влетел в дом, откуда доносились звуки борьбы и женские крики. Внизу в помещение лавки никого не было - крики шли сверху, из жилых помещений. Взбежал по лестнице вверх. На последних ступенях лежал труп слуги с кухонным ножом в руке. На лице и груди - несколько колотых ран. Перескочив через него, оказался в большой комнате - гостиной. Среди распахнутых сундуков и выброшенного тряпья рылся лучник в легкой кожаной броне, а другой, с лицом, забрызганным кровью, прижимал кинжал к горлу миловидной женщины средних лет, стоявшей у стены, другой рукой он задирал на ней платье. В двух шагах от них, у перевернутого стула, лежало тело молоденькой девушки. Судя по всему, та была в обмороке. Лучник, до этого рывшийся в сундуке, резко развернулся ко мне. Его перекошенное злобой лицо не предвещало ничего хорошего, об этом же говорил сжимаемый в руке меч. Другой солдат, у которого даже борода слиплась от крови, повернув голову в мою сторону, зло зарычал:

- Вон отсюда!! Это наша добыча!

Лучник с мечом, сделал ко мне шаг, после чего произнес:

- Или я сейчас увижу твою спину, или ты увидишь свои кишки, разбросанные по всему дому! Выбирай!

Это были уже не люди, а звери в человечьем обличье. Дикая злоба, жажда крови и алчность прямо сочились изо всех пор этих грабителей и насильников. Напряженное тело и рука с мечом, готовая разить, подсказали мне, что говорить без толку, поэтому я сразу начал действовать. Резко шагнув к вольному стрелку, я одновременно нанес с плеча рубящий удар. Он сделал так, как я хотел. Уходя от удара, стрелок, прикрывшись мечом, отступил. При этом он забыл, что у него за спиной стоят раскрытые сундуки. Наткнувшись на один из них, солдат потерял равновесие и на какое-то мгновение раскрылся. Больше мне и не надо было; клинок свистнул в воздухе, и кровь залила разрубленное лицо лучника. В следующую секунду уже пришлось отпрыгнуть мне, чтобы уйти от удара кинжала второго наемника. В спешке, не рассчитав силы, лучник по инерции проскочил вперед, удачно подставив свою челюсть под удар эфеса. Оглушенный солдат, отлетел назад и уже при падении зацепил за один из стульев, с которым рухнул на пол. Повернулся к первому лучнику. Тело того уже сползло с сундука и теперь лежало в луже натекшей с него крови. Труп! Развернулся, подошел ко второму вольному стрелку. Тот лежал без сознания. Повернулся к женщине, которая прямо прикипела взглядом к моему мечу, с лезвия которого стекала кровь. Ее неестественно бледное лицо и дрожащие губы подсказами мне, что хозяйка дома грани истерики.

- Эй! Не бойся! Я вас не трону!

Та перевела свой взгляд на меня, но, судя по всему, ничего не поняла из того, что я ей сказал.

- Очнись! Эй! Я не сделаю тебе ничего плохого!

- Не тронешь меня?!

В ее голосе, дрожащем от напряжения, было поровну, как изумления, так и недоверия.

- Не трону! - предваряя ее следующий вопрос, пояснил. - Обет дал! Теперь все понятно?! Что с девочкой?!

- Она в обмороке!

Она тут же бросилась к ней, приподняла голову дочки, стала гладить и что-то нежно шептать вполголоса.

- Хватит заниматься ерундой! Тащи воды и приводи ее в сознание! Уходить надо! Иначе нам тут всем придется плохо!

Только после того, как это сказал, я понял, что не знаю, что делать дальше. Идти с двумя женщинами по городу, полному отморозков....

'Нет! Не пойдет! Я, конечно, герой, но не до такой же степени'.

Пока я думал над проблемой, хозяйка метнулась в соседнюю комнату. Затем появилась снова, но уже с кувшином воды. Несколько минут спустя девушка - подросток с бледным лицом и трясущимися от страха подбородком сидела на краешке стула, с ужасом глядя на залитый кровью труп лучника. Нежную красоту ее личика даже не мог испортить страх, сквозивший в каждом ее движении.

- Дьявол! Я не знаю, куда вас вести! Везде, на улицах, солдаты! Они выпотрошат меня, а потом займутся вами!

- Господин! Второй дом, стоящий рядом, также принадлежит моему мужу! Мы можем укрыться там!

- Ты что, совсем дура?! Не понимаешь, что его разграбят, так же как и остальные дома!

- Там есть комната... тайная. Вход в нее... из спальни этого дома. Муж до того, как стать купцом, был строителем.

- Если так, почему не укрылись там сразу?!

- Там, снаружи, она закрыта шкафом.

- Ничего не понял. Веди! На месте разберемся!

Женщина, взяв за руку дочь, направилась в соседнюю комнату. Я прислушался, а потом бросил быстрый взгляд вокруг и тут краем глаза заметил, как дрогнули веки, лежащего на полу, лучника. Он все слышал! Сука! Что делать?! Если дать ему уйти, он приведет с собой толпу вольных стрелков. Меня зарежут или повесят, а женщину с дочкой изнасилуют и убьют. Я не хотел этого делать, но тело сделало все само. Клинок поднялся и опустился. Глаза лучника удивленно распахнулись. Изо рта вырвался хрип вместе с розовыми пузырями. Он попытался схватиться руками за лезвие, но те замерли на полпути, а затем, с глухим стуком, снова упали на дубовый пол. Тело дернулось в последний раз. Вытерев пот со лба, облизал пересохшие губы. Хотелось пить. Повернулся к столу, чтобы взять кувшин, тут мой взгляд наткнулся на прислонившуюся к косяку женщину. Ее взгляд выражал изумление и страх. Пару секунд мы смотрели друг другу в глаза, потом, резко развернувшись, хозяйка ушла вглубь комнаты. Жадно сделав с десяток глотков, поспешил за ней. Секрет тайника заключался в хитром фокусе. Мощный буфет из резного дуба, оказывается, мог отъезжать в сторону. За ним находилась небольшая потайная дверь, высотой в две трети человеческого роста. Мать вручила девочке зажженную свечу и приказала лезть первой. Затем подала ей пару запасных свечей, хлеб, мясо и кувшин с водой. Затем залезла сама.

- Как все утихнет, приду и выпущу вас отсюда.

- Спасибо, добрый господин!

Установив буфет на свое место, закрепил его, сцепив с полом, тремя деревянными колышками. Потом прошелся по комнатам, где отворил все дверцы и раскрыл сундуки. Вытащил и разбил все, что только можно, придав помещениям вид полного разгрома. Подойдя к телу убитого слуги, втащил его в комнату и бросил поверх тела, зарубленного мною в схватке, лучника, после чего покинул дом и, выйдя через городские ворота, вскоре добрался до лагеря. Спустя пару часов, в лагерь, один за другим, вернулись мои люди. Все трое были легко ранены, но, несмотря на это, выглядели людьми, весьма довольными своей жизнью. Может быть потому, что за спиной у каждого из них топорщился объемистый тюк. Приглядевшись, увидел на шее Джеффри толстую серебряную цепь, а на пальцах два перстня с драгоценными камнями. Как я узнал потом, тот снял их с трупа французского дворянина, предварительно вогнав тому в грудь меч. Ляо, раскрыв мешок, продемонстрировал мне набор серебряной посуды. Хью, пришедший позже всех, в свою очередь, похвалился богато изукрашенным поясом и кинжалом с драгоценными камнями на рукояти. Сначала думал взять всех, но оказалось, что у Хью пропорот бок и я оставил его в лагере на попечение Ляо. Смыв кровь, и сменив порубленные доспехи на кольчугу - безрукавку и теплый длинный плащ, я вышел из лагеря, в сопровождении телохранителя. Навстречу нам тянулись жидким потоком победители, возвращающиеся в лагерь, неся за спинами и в руках тюки с награбленным барахлом. Подходя к городским воротам, меня вдруг неожиданно охватило беспокойство о женщине и девочке. Я даже начал себя клясть в том, что бросил их там одних. Джеффри бросил на меня не один удивленный взгляд, видя, что я все быстрее ускоряю шаги. Не успели мы завернуть на знакомую мне улицу, как с другой стороны показалось четверо пьяных стрелков. На четверых у них было два меха с вином, от которых они отхлебывали, передавая их из рук в руки. Не доходя до нас пары метров, они остановились, перегородив нам дорогу, после чего стоявший в центре стрелок тряхнул в воздухе мехом с вином и воскликнул: - Сегодня все должны быть пьяны! Мы победили!

Я недовольно буркнул:

- Спасибо, приятель! Мы спешим. Освободите нам дорогу!

- Джон! Смотри! Этот господин нами брезгует! - раздалось с левого края жидкой шеренги.

Я бросил косой взгляд на подстрекателя. Молодой парень, лет двадцати. Его распирал хмель и желание покуражиться, как, впрочем, и всех остальных его приятелей. Они показали себя в битве настоящими мужчинами и хотели, чтобы все это видели. Пролитая кровь, насилие и хмель сыграли с ними дурную шутку, и теперь они хотели одержать новую победу над высокомерным дворянином. Тюки с их спин слетели на землю, кулаки сжались. Тот, которого лучник назвал Джоном, расправив широкие плечи, выступил вперед, сжав пальцы в кулаки. Его поза одновременно представляла и вызов, и угрозу. Терзавшее меня беспокойство сжало меня, как пружину, и ей было достаточно легкого толчка, чтобы распрямиться. Джон, как и его приятели, никак не ожидали, что я так высоко выброшу ногу. Мысок моего сапога врезался ему в подбородок. Раздался звук ломающейся кости. Парень завопил и отпрянул, размахивая руками, чтобы удержать равновесие, но, наткнувшись на одного из своих остолбеневших приятелей, не удержался и рухнул на землю. Только я успел положить руку на рукоять меча, как рядом встал Джеффри с обнаженным мечом в руках. Оставшиеся на ногах лучники выхватили мечи, но в драку не полезли, оставшись стоять. Пьяный кураж в их глазах сменился злым страхом.

- Парни, я же сказал, что не хочу пить!

Мои слова дали им понять, что мы не собираемся продолжать драку. Несколько мгновений стояла полная тишина, пока лучник - подстрекатель не сообразил, что им только что предложили выход из создавшейся ситуации. Бросив клинок в ножны, он хрипло сказал:

- Не хотите, как хотите!

Второй тут же торопливо поддержал его словами:

- Нам же больше достанется!

Вслед за ними Джеффри убрал меч в ножны. Лучники уже суетились, ставя на ноги своего приятеля и подбирая тюки с награбленным добром, после чего торопливо зашагали по улице. Дождавшись, пока те скроются за углом, только тогда я вошел в дом. И сразу понял, что после меня здесь снова побывали мародеры. Сердце тут же застучало, что твой молоток, о грудную клетку. Вбежав наверх, бросился в спальню и только когда увидел, что массивный буфет стоит на месте, облегченно выдохнул воздух. Услав Джеффри вниз дежурить у входной двери, я отодвинул буфет, а затем открыл потайную дверцу.

- Вылезайте! Все тихо!

Телохранителю я все объяснил по дороге, но при виде матери и дочки тот все равно не смог сдержать удивления. Его нетрудно было понять, ведь город сейчас представлял собой настоящий ад. Для начала мы вынесли из дома на улицу все трупы, после чего мать с дочкой принялись наводить порядок в комнатах. Я тем временем осмотрел входную дверь. Починить ее не было никакой возможности, так как она была практически сорвана и висела на одной петле. Пришлось просто прикрыть ее, а перед ней сложить маленькую баррикаду из всякого хлама, подвернувшегося под руку. Попробуют открыть - шуму будет предостаточно, а там посмотрим, чьи мечи острее! После того как разгорелся огонь в очаге, мы сели за стол, на котором уже стояло вино, а на блюде лежало нарезанное мясо и хлеб. Разговор не клеился. Дело было в страхе, который разделил невидимой стеной горожан и солдат - англичан. Этой женщине повезло дважды. То, что ее и дочь спасли, а во-вторых, то, что ее мужа в это время не было в городе. Он был в отъезде по каким-то торговым делам. Его отсутствие и было причиной, по которой она не могла воспользоваться тайником. Пару раз она попыталась узнать, что происходило на улицах города после штурма города, но я отвечал настолько невнятно и неопределенно, что хозяйка скоро прекратила свои расспросы. Страх уже отпустил ее, но она все же продолжала с опаской поглядывать на моего телохранителя, так как тот все никак не мог успокоиться, бросая время от времени на женщину жадные взгляды.

Так мы и сидели, пока плотные сумерки не окутали землю. Если до их наступления на улицах еще были слышны крики, то сейчас в городе стояла мертвая тишина.

'Никогда не думал, что слово 'мертвая' подходит к тишине, а вот теперь - очень даже подходит!'.

Подошел к окну. На улице было холодно, ветрено и начинал моросить мелкий дождик.

'Тоже мне зима!'.

После еды и тепла меня разморило, да и уставшее и избитое тело настойчиво просило отдыха. Предложил матери и дочке идти ложиться. Когда те вышли, Джеффри что-то недовольно пробурчал им вслед. И опять я его понял. Сидел бы он сейчас в лагере, в компании приятелей, пил подогретое вино и хвастался напропалую вместе с другими солдатами своими подвигами. А тут? И баба есть, а что толку? Одно только раздражение.


Утро следующего дня встретило нас холодным ветром и проливным дождем, хлеставшим по крыше, по стенам, по булыжной мостовой. Некоторое время я смотрел на пузырящуюся лужу, прямо перед домом. Джеффри, тем временем, с кислым выражением лица, сидел за столом и жевал хлеб с мясом.

'Что, господин, благодаря тебе, придется нам месить грязь, да еще под холодным ливнем', - говорило его лицо. Хозяйка дома стояла у стены, нервно теребя пальцами передник.

- Все. Мы пойдем, - я сказал всем и в тоже время никому. - Наш отряд сегодня уходит.

Вдруг женщина, резко оторвавшись от стены, зачем-то метнулась в спальню. Вслед за ней дочь. Спустя минуту она вышла и подошла к нам, дочь осталась стоять на пороге. В отличие от матери, девочка, похоже, выспалась и сейчас лицом и тоненькой фигуркой, затянутой в белое платье, походила на ангелочка.

'Только крыльев не хватает!'.

Глядя на юное создание, у меня вдруг потеплело на сердце. Неожиданно для себя я подмигнул ей и сказал:

- Не забудь на свадьбу пригласить нас, красавица!

Та залилась румянцем, а потом сказала тоненьким голоском:

- Обязательно приглашу, добрый господин!

Мы, с Джеффри, уже стали разворачиваться к лестнице, как неожиданно хозяйка остановила нас:

- Подождите, добрые господа!

Тут моим глазам предстали кубок и мешочек, которые та достала из-под передника. Подойдя к Джеффри, она, коротко поклонившись, сказала:

- Спасибо тебе, добрый человек! - и вручила тому мешочек.

Судя по тому, как разом посветлело хмурое лицо моего телохранителя, тот оказался достаточно весомым. Затем, повернувшись ко мне, женщина сделала второй, более низкий, поклон.

- Спасибо вам, мой господин, за все, что вы для нас сделали! Когда бы ни оказались в нашем городе, у нас вы всегда найдете защиту, кров и еду!

После чего она протянула мне золотой кубок, на дне которого лежал золотой массивный перстень с драгоценным камнем. Я сделал попытку отказаться от подарка, но хозяйка была непреклонна.

Выйдя из дому, мы зашагали по пустым улицам, обходя трупы и поваленные телеги, перешагивая через бревна. Отойдя от городских ворот, мы прошагали еще ярдов пятьдесят, после чего я остановился и оглянулся. На фоне серых туч и мелкого моросящего холодного дождя, город, со сломанными воротами и горами трупов, лежащих у стен, выглядел уныло и безобразно. На душе снова стало тоскливо.

'Угораздило же меня занести сюда, в это гребаное время! Есть же много других эпох, где...!'.

В этот миг грянувшая пьяная, разухабистая песня, перебила мою мысль. Вслед за хором голосов из-за створки покореженных ворот показались исполнители: четверо пьяных лучников. Поддерживая друг друга, они не забывали придерживать тюки, топорщащиеся у них за спиной. В лагере призывно протрубили трубы. Лучники тут же бросили орать песню и ускорили шаг, пытаясь догнать нас.


Через две недели после того, как мы вернулись в лагерь из похода, в город прибыла делегация от английского короля. Посланник пересек пролив в сопровождении роскошной свиты, двенадцати рыцарей сопровождения и охраны, состоящей из пятидесяти латников. Через два дня они собирались отправиться дальше, ко двору французского монарха, с предложением продлить перемирие еще на два года.

Теперь не нарушая слово, данное мною при приеме в ряды английского воинства, я мог без потери чести 'уйти на дембель'. Так я и сделал, снова став независимым одиночкой, но уже не в образе прежнего искателя приключений, а в качестве опытного солдата - наемника.


ГЛАВА 15

НАГРАДА ЗА ПРЕДАТЕЛЬСТВО


Весна разбудила землю, нежная зелень листвы покрыла деревья, луга запестрели яркими цветами. На живых изгородях появились белые кружева цветов, а у реки в листве ракит засуетились зимородки. Яркий зеленый мох у подножия деревьев мягко пружинил под копытами лошадей, пока мы пробирались по извилистой лесной тропе. Лес редел прямо на глазах, между деревьями становилось все больше просветов. Тропа становилась шире и вскоре, раздвинув деревья, вывела нас к опушке леса.

Несколько часов тому назад мы расстались с отрядом вольных стрелков Алана Уилларда. После штурма города, где я вдоволь насмотрелся на зверства, творимые солдатами из вольных отрядов, мысль о том, чтобы заключить контракт, хотя бы на один рейд, отпала сама по себе. Если я привык к тараканам и крысам, то в отношении подлости человеческих поступков, моя брезгливость никуда не делась. Я мог убить в схватке, но зарезать человека, защищающего свое добро, не мог. И от души надеялся, что не скоро смогу. К тому же связывать себя по рукам и ногам взятыми на себя обязательствами мне не хотелось, так как рано или поздно наши пути с отрядом должны были разойтись. Исходя из всего этого, я просто стал выжидать, когда какой-нибудь из вольных отрядов отправиться в поход в нужном мне направлении. Через неделю я узнал, что Алан Уиллард, закончил формирование своего отряда и собирается идти в нужную мне сторону. До нашей встречи я видел его мельком, зато много слышал о том, что командир вольных стрелков хладнокровен и расчетлив в бою, к тому же хитер, как лиса и силен, как бык. Мы встретились с ним в таверне, где я предложил ему свой маленький отряд в качестве солдат, но не на основе договора, когда наемнику платят за каждый день его службы, а за часть добычи, полученной в совместном бою. Уиллард, с нескрываемой радостью принял мое предложение, сказав при этом, что слышал обо мне и Джеффри, как о хороших бойцах. Да и таланты китайцев за эти полгода проявились в достаточной степени, снискав им славу даже среди отъявленных головорезов и драчунов, какими были вольные стрелки. Если Ляо стал известен среди солдат двумя поединками, после которых его противников отнесли на кладбище, то его братья приобрели известность, благодаря своим прирожденным талантам. Лю, с моего разрешения, открыл, если так можно выразиться, пункт скорой медицинской помощи, леча больных и раненых. Его вежливое обхождение и умелое лечение скоро сделали его популярным лекарем в военном лагере. Сначала среди солдат, а затем и среди горожан. Лечил он, естественно, за плату, но при этом хорошо и качественно, что и стало своеобразной рекламой. Чжан же держался в стороне от всего, что касалось войны, выполняя обязанности слуги, а в свободное время полностью отдавал всего себя тренировкам. В первые недели нашего прибытия в лагере, посмотреть на тренировки китайцев собиралась толпа народа. Мы с Джеффри, чтобы не смущать умы народа, пустили слух, что это ритуальные танцы их народа, но прошла неделя - другая и прошел новый слух: дескать, желтолицые вызывают, таким образом, злых духов. После чего вечером следующего дня на тренировку явилось два десятка пьяных солдат, чтобы разобраться с китайцами. Раньше, случись такая ситуация, они бы сбежали или дали безропотно себя избить, но теперь у них был хозяин, поэтому драка состоялась по всем правилам. По ее окончании, часть солдат пришлось уносить, остальные, из оставшихся на ногах, тоже выглядели не лучшим образом. Слух о вызываемых китайцами демонах пропал, зато вместо него разнеслась молва о непобедимости Чжана, как кулачного бойца. Именно он произвел наибольшее впечатление не только на задир и забияк в той драке, которым он свернул челюсти или поломал ребра, но и на многочисленных зрителей. Так как из всех развлечений в лагере были только шлюхи, вино и игра в кости, то сильный кулачный боец оказался для солдат приятным сюрпризом. Один за другим Чжана стали вызывать на бой другие известные кулачные бойцы. Каждая такая схватка сопровождалась большой толпой почитателей подобных боев. Две недели в лагере царил своеобразный праздник, пока сломанные челюсти, переломы рук и ног признанных силачей резко не свели к нулю желающих померяться силой. Так слава и звание непобедимого бойца остались за Чжаном. Теперь каждый из нас заслужив определенную известность, тем самым, придал своеобразный ореол нашему отряду и лично мне, как его командиру. Я получил то, что хотел. Теперь у меня было имя, пользующееся определенной известностью среди солдат и наемников.


Две недели, которые мы провели в походе, вместе с вольными стрелками, ничего запоминающегося не принесли, за исключением встречи с отрядом восставших крестьян. Этот день мне навсегда врезался в память.

Мы шли, как обычно, в походном порядке. Впереди и по бокам повозок с запасом еды, котлами и палатками, шли латники и лучники, составляющие основную часть вольного отряда, а в арьергарде - ехал конный отряд, в составе которого ехали и мы. Тридцать тяжеловооруженных латников являли собой гордость Уилларда, так как ни у одного из командиров вольных отрядов не было тяжелой конницы. Окружающий нас пейзаж был до боли стандартным и унылым: вокруг рощи деревьев, вперемешку с лужайками и прогалинами, заросшими кустарником, впереди - полусгоревшая деревня, по обеим ее сторонам - виноградники и заброшенные поля. Не успели мы проехать деревню, как наш передовой отряд заметил дымы, идущие от множества костров. Командир только успел отдать приказ об остановке движения, как нас заметили. Пока Уиллард думал, не зная на что решиться: прорываться с боем или отступить, лагерь повстанцев пришел в движение. Время выбрать позицию крестьяне нам просто не дали, так как невооруженным глазом было видно, что толпа движется в нашем направлении. Даже по самым легким прикидкам, их было около тысячи, что в итоге давало: на одного вольного стрелка приходиться, как минимум, пять крестьян. Сделав несколько быстрых взглядов вокруг Алан тут же начал отдавать своим офицерам соответствующие распоряжения для построения. Затем отозвал меня в сторону и сказал:

- Сэр! Приказывать я вам не могу, но очень прошу стать на время этого боя командиром у латников. Им придется принять основной удар. Они, как и я, много слышали о вашей храбрости, сэр! Ваше присутствие в их рядах придаст им силы и мужества!

Это была грубая лесть, мы оба это понимали, так же как понимали и то, что откажись я от этого предложения, все будут смотреть на меня, как на труса. С другой стороны это было распространенной практикой в армиях того времени - назначать надежных офицеров над группами солдат в наиболее уязвимых точках линии обороны или атаки.

- Хорошо, Алан. Пусть будет так.

- Благодарю вас, сэр!

Шестьдесят латников перегородили дорогу, ведущую через деревню, оградив свои фланги развалинами домов. Сейчас мы стояли не плотной шеренгой, а россыпью. Это было сделано для того, чтобы затем быстро пропустить сквозь свои ряды, стоящих сейчас перед нами, лучников. Тяжелая конница, состоящая из тридцати всадников, к которым так же присоединились Джеффри, Хью и Ляо, находилась пока в глубоком тылу, прячась за развалинами домов. По замыслу нашего командира она должна была в нужный момент переломить ход сражения.

Толпа крестьян остановилась в сотне ярдов от нас. Худые и грязные, с торчащими наружу из дыр их лохмотьев ребрами и запавшими глазами на обтянутых кожей черепах, восставшие смотрелись как армия живых мертвецов из фильма ужасов. В их глазах, смотрящих на нас, прямо пылал огонь голодный ненависти. Увидев его в глазах повстанцев, я тут же поверил в слухи о каннибализме среди французских крестьян, которые до этого считал страшными сказками. Несколько томительных минут толпа уродливых и страшных в своем безумстве людей стояла, сжимая в руках, более похожих на птичьи лапы, оружие, переделанное из крестьянского инвентаря. И вот наступил миг, когда толпа качнулась, а затем, сорвавшись с места, бросилась на нас со звериным ревом, в котором не было ничего человечьего.

- Давайте парни!! - откуда-то сбоку заорал Уиллард. - Надерите задницы этому вонючему быдлу!!

Только он это выкрикнул, как воздух наполнился смертельной музыкой боя: беспрерывно загудели спускаемые тетивы, тонко запели стрелы. Туча добрых английских стрел пронизала воздух. Промахнуться было невозможно. Одни повстанцы замертво падали на траву, другие, раненные, пытались подняться, но уже в следующее мгновение оказывались затоптанными следующими рядами атакующих крестьян. Эти жалкие человеческие огрызки ничего не видя вокруг, полностью отдались дикой злобе, клокотавшей внутри них. В их сердцах не было страха, а одна лишь сжигающая их ненависть. Только поэтому, несмотря на бьющие в упор стрелы, повстанцы продолжали катиться на нас человеческой волной, правда, при этом их скорость бега резко замедлилась из-за множества трупов своих собратьев. Острия стрел с глухими, чмокающими звуками вонзались в незащищенную плоть, вырывая из черных провалов ртов крики боли. Кровь из их ран била такими фонтанами, что мне казалось, что еще чуть-чуть, и долетит до нас. Вся дорога перед нами была завалена ранеными и мертвецами, а грязная, дикая и неуправляемая толпа, дико завывая, все так же продолжала нестись на нас. Они уже были в пятидесяти ярдах от нас, когда лучники в последний раз выпустили свои стрелы в набегавших крестьян, после чего развернулись и побежали, просачиваясь между нами. Надежда, что эти чертовы крестьяне образумятся и отступят под градом смертоносных стрел, испарилась в то самое мгновение, как только мы остались наедине с этими выходцами из ада.

- Сомкнуть ряды!! - заорал я, надсаживаясь. - Надо сдержать этих помойных крыс, во что бы то ни стало!! Сдержим их первый натиск - считайте, парни, что победа за нами!!

Благодаря домам, теснившимся вдоль дороги, мы перекрыли ее двумя рядами, но что такое шестьдесят латников, когда озверевшая толпа насчитывала повстанцев раз в восемь больше. Правда, часть лучников, проскользнув за наши спины, закинула луки за спину и взяла в руки мечи, топоры и колотушки, образовав, таким образом, третий ряд. Большая же часть стрелков, должна была обойти толпу крестьян и напасть на них с флангов, вместе с конницей. Таков был основной план Уилларда.

И вот сейчас, стоя с мечом в руке, я смотрел в безумные глаза и черные провалы ртов, широко раскрытых в диком крике, и думал только одно: - Звери! Нелюди! Они же не убьют, а сожрут нас заживо!'.

Эта мысль привела меня в такое смятение, что мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не удариться в слепое бегство, поэтому следующая мысль стала горячей просьбой: - Господи, пронеси!!'.

- Да поможет нам святой Георгий! - где-то за нашими спинами заорал Уиллард.

Его крик заставил меня вспомнить о моей роли командира и в свою очередь заорать:

- Держаться крепко, парни!! Ни шагу назад!!

Похоже, жажда крови и желание кратчайшим путем добраться до наших глоток поглотили их остатки разума, заставив повстанцев ринуться всей толпой по узкой дороге, идущей между развалинами домов, на нас. Тяжелые мечи взметнулись и упали, снова взметнулись, окрашенные кровью - и снова упали. Я успел ударить третий раз, после чего черная и вонючая толпа подступила настолько близко, что мне оставалось только одна возможность сражаться - наносить короткие колющие удары, отражая ответные удары щитом. Пусть они были слабы от голода и вместо доспехов носили лохмотья, а в руках вместо настоящего оружия держали обломки кос, но их презрение к смерти и жажда крови компенсировала эти изъяны. Оглушенный лязгом и скрежетом железа, человеческими криками и стонами, пропитанный потом и смрадом давно немытых человеческих тел, я перестал ощущать себя человеком, превратившись в такого же, как и они, зверя. Вспыхнувшее желание убивать, рвать их на части, было настолько сильно, что я не мог просто инертно защищаться - мне хотелось рубить их неистово, чувствовать, как под лезвием хрустит кость, как эти помойные крысы захлебываются собственным криком и кровью. Эта вспышка словно влила в меня новые силы. До этого только сдерживающий натиск, я сделал полшага вперед и ударил щитом в лицо крестьянину, пытавшемуся просунуть ржавое лезвие ножа в забрало моего шлема. Тот, с криком боли, отлетел в толпу, заставив податься назад еще пару человек, тем самым, освободив немного пространства вокруг меня, чем я не замедлил воспользоваться. Резко ударил мечом с плеча наискосок, задев при этом сразу двух крестьян. Один из них рухнул на колени с диким воем, прижимая руки к лицу, залитому кровью. Второму мой клинок располосовал руку. Повстанец отшатнулся, инстинктивно попытался закрыться самодельным копьем от моего следующего удара. Но дерево плохая защита от закаленной стали: меч разрубил сначала самодельное копье, а за ним череп его владельца. Мой клинок, не переставая, взлетал и опускался, на головы и плечи повстанцев. Я уже не убивал, а давил, как клопов, разбрызгивая вокруг себя их кровь и ненависть.

Вот еще один повстанец отшатнулся назад, ловя широко раскрытым ртом воздух и зажимая руками располосованный живот, чтобы не дать вывалиться внутренностям - этому хватит. Другой получил колющий удар в лицо и теперь лежа на земле, визжит от боли - добавить. Только я прикончил его, как звуки боя разрезал клич англичан, подхваченный множеством голосов:

- Святой Георгий!!

Мозг отметил этот факт, но тело и руки продолжали делать свое дело - убивать врагов, пока спустя время я не понял, что плотная толпа, сквозь которую приходилось с таким трудом прорубаться, редеет, да так быстро, что мне приходиться уже не стоять на месте, а двигаться, чтобы достать очередного мятежника мечом. Рука замерла на взмахе, потом медленно опустилась. С минуту неподвижно стоял, наблюдая, как в дикой панике, разбегаются во все стороны крестьяне под ударами копий и мечей тяжелой конницы. Мощные кони втаптывали в землю человеческие тела, а тяжелые мечи их всадников быстро и резко опускались, рубя бегущих, чтобы затем снова взметнуться, разбрызгивая вокруг себя алые капли крови. Лучники, высыпав из-за домов, прицельно били в спины бегущих крестьян, при этом громко хвастаясь друг перед другом своим мастерством. Только сейчас я окончательно понял, что мы победили. Меч и щит сразу стали настолько тяжелыми, что впору было удивляться, как я их до сих пор удерживал в руках. Посмотрел по сторонам - везде трупы и кровь. Среди многочисленных трупов крестьян лежали тела солдат вольного отряда - латников и лучников. Латники, от которых осталось чуть больше половины, сейчас с остервенением добивали раненых повстанцев, мстя им за свой страх и убитых товарищей. Отвел взгляд и снова стал смотреть на бегущую в панике толпу крестьян; на всадника, похожего на Джеффри, который догнал беглеца и ударил мечом по голове; на дорогу, усеянную трупами крестьян, из тел которых торчали заляпанные красным стрелы с белыми гусиными перьями.

'Кровь. Везде кровь, - я поднял голову к небу, и на какое-то мгновение мне показалось, что даже само небо сбрызнуто кровью. В следующую минуту меня затрясло так, что пришлось опереться на меч, воткнутый в землю.


Когда Алан Уиллард узнал, что завтра мы уходим от него и идем своей дорогой, он попытался дважды уговорить меня остаться в его отряде. Второй раз он предложил мне стать своим помощником. Это говорило о многом. Так как на этот раз речь не шла о моем небольшом отряде, а лично обо мне. Похоже, я сумел обратить на себя внимание такого признанного бойца и командира, как Алан Уиллард. Это не только польстило мне, но и заставило начать сомневаться в правильности моих действий. Нет, мне не нравилось грабить и убивать, хотя не мог не признать, что этот способ получения денег, применяемый повсеместно, ведет более короткой дорогой к сундуку с золотом, чем путь того же торговца. К тому же став сильным бойцом, я вернул себе уверенность. Правда, в отличие от прежнего Евгения Турмина, моя уверенность, основывалась не на хорошей реакции и крепком кулаке, а на профессионализме солдата - наемника. Я хорошо знал расценки найма, знал о войнах, мелких и больших, происходящих в Европе, знал имена наиболее удачных и успешных командиров и полководцев. Стал немного разбираться в тактике и стратегии ведения сражений, штурме и осаде городов, засадах и стычках, поднабрался знаний в геральдике и этикете. Старался поддерживать свою физическую форму, а ежедневные тренировки с оружием стали для меня таким же необходимым ритуалом, как еда и сон. Помимо меча и боевой секиры, я стал недурно владеть палицей и всеми ее разновидностями. В стрельбе из арбалета так же мало кому уступал - мои стрелы били в цель точно и метко. Приспособление для натяжения тетивы арбалета или 'козья ножка', по моей убедительной просьбе, мои люди пока хранили в тайне. Так же не забыл я и про карман, свое первое изобретение в этом времени. В большинстве моих одежд имелся один, а то и два, потайных кармана. Письмо аббата, постоянно находилось при мне, кочуя из одного потайного кармана в другой.

Перед путешествием по Франции я долго и мучительно решал вопрос, что мне делать с деньгами. У меня и так была по нынешним временам большая сумма денег, а с учетом выплаты выкупа, она стала почти космической. Я прекрасно понимал, что на том опасном пути, который нас ждет, идти с такой суммой наличных будет просто верхом безумия. Ответ на этот вопрос мне подсказал, ни кто иной, мой бывший пленник, барон Анри де Грен. За это время мы с ним подружились и нередко проводили время вместе. Вот и в последний вечер, перед его отъездом, сидя за кувшином вина, мы беседовали о разных пустяках. Неожиданно я вспомнил о своей проблеме и решил спросить его, как он в свое время решил ее.

- Анри, а как ты получил деньги? Ведь это риск! Особенно в такое опасное время!

В ответ я получил маленькую лекцию, о банках и ростовщиках.

- Мой друг, деньги на хранение купцам и банкирам Италии отдают многие бароны, прелаты и другие обеспеченные люди, как в самой Италии, так и за ее пределами. Франции, Англии, Испании. Трудно назвать страну, где не знали бы об итальянских банках и торговых компаниях, которые благодаря своим связям и большим оборотам не были бы готовы ссудить под залог некоторую сумму. Зачем держать при себе столько наличности, если можно отдать их на хранение известному торговому дому (лучше итальянскому) под небольшой процент, а вместо нее получить расписки, которые потом можно будет обменять на наличные в том же Лондоне, Париже или Генуе. Вот и мне привезли денежную расписку, которую обменял на наличные, здесь в Бордо, в одной из банковских контор.

Я задумался. Все выглядело довольно просто, но в то же время - сомнений хоть отбавляй! Банк лопнет, торговый дом разориться или банкир с моими денежками убежит в дальние края. А еще: вдруг возьмут, а потом откажутся отдавать? Типа расписка поддельная или кому отдавали, с тем и разбирайтесь. Свои сомнения тут же вынес на суждение барона, который, похоже, больше моего разбирался в этих делах.

- Да. Разориться торговый дом может, но чтобы просто так взять и не выплатить по денежной расписке - такого еще не бывало ни разу! У итальянских банкиров репутация превыше всего! Мой друг, могу рассказать тебе интересную историю....

Из его рассказа я узнал, что один из его дальних родственников, тоже барон, взял денежную ссуду у одной известной итальянской компании, а затем отказался ее отдавать. Спустя месяц в ворота его замка постучался гонец. Он привез буллу об анафеме, подписанную самим папой, а также предложение итальянского дома: анафема будет снята, если тот отдаст долг со всеми процентами. Через два месяца барон, очень богобоязненный человек, привез и отдал все до копеечки.

На следующее утро, сопровождаемый своим верным телохранителем, я сдал почти все свои наличные капиталы представителю итальянской банкирской компании, а вместо них получил заверенную подписями и печатями денежную расписку. Эта была последняя проблема, разрешив которую, я выступил вместе с отрядом Уилларда.


Ощутив на своей шкуре все прелести ремесла солдата, я теперь реально смотрел на вещи, а значит, понимал, насколько мал шанс, такому как я, ловцу удачи, стать богатым и влиятельным вельможей. Но, как ухватить за хвост птицу удачи, и при этом еще не промахнуться в выборе стороны, чтобы потом самому не оказаться в лагере проигравших?! Может это письмо, что я вез и станет первой ступенькой к моему возвышению, а возможно - и нет. Но как бы то ни было, я и без статистики знал - среди наемников слишком велик процент смертности, а значит, этот мой период жизни надо будет сделать как можно более кратким. Впрочем, кое-какие расчеты, я все же сделал. За эти полгода, в качестве воина на службе английской короны я убил девять человек. В этом случае, как говорят среди солдат: удача была на моей стороне. Но насколько ее хватит?

Мои вновь вспыхнувшие сомнения касались моей цели, замка Ла-Бонапьер. В этом случае я тоже рискую, причем вслепую. К тому же жизненный опыт, накопленный мною за время военных действий, говорил, что любой риск должен быть оплачен, в этом случае - он оправдан! Ему возражал тот, который прибыл сюда из двадцать первого века. Ты что собираешься стать грабителем и убийцей? И много ли бывших наемников стали богатыми? Чаще всего получили два аршина земли... на могилку, да и ту даже вороны позабыли. Ты же пришел из просвещенного и цивилизованного века! Ты не должен превращаться в дикаря из Средневековья! Да и чем может кончиться подобная карьера? Удар топором по голове или стрела в горло! А там, призрачный, но шанс! Правда, хорошо бы знать, в чем он состоит? Может, конечно, случиться и так: письмо аббата укажет новый путь или сведет с людьми, которые помогут посмотреть на жизнь с другой стороны. Правда, в подобный вариант я слабо верил, но на свете чего не бывает! Взять хотя бы мое перемещение во времени! Тем не менее, не попробуешь, не узнаешь!


Наш маленький отряд свернул с главной дороги, река осталась севернее, и лошади ступили на узкую проселочную дорогу, вившуюся по обширной и унылой равнине. Сначала дорога вела нас среди болот и лесов, местами сужаясь до ширины тропы, пока, наконец, не вывела на широкую поляну, которую пересекал быстрый широкий ручей. Лошади перешли его вброд, и, когда все оказались на другом берегу, наш проводник Гуго Маршель заявил, что мы пересекли границу области и теперь находимся в Блуа. Проверить его слова мы не могли и поэтому поверили на слово, так же как в свое время поверили в то, что он знает эти места, как свои пять пальцев. Насчет доверия или недоверия вопрос не возникал, потому что все мы, а проводник, в первую очередь, знал, что если что пойдет не так, он умрет первым.

Мы проехали еще несколько миль дорогой - тропой, и за это время не только не встретили ни одного человека, но даже вдали не видели ни одной человеческой фигуры. Выехав из густого леса, дорога снова повела нас по холмистой местности. Если до этого пейзаж был унылым и мрачным, то здесь нередко земля была покрыта черными проплешинами сожженных деревень и серыми грудами камней, некогда являвшихся замками. Поломанные ограды, разрушенные стены, заброшенные и заросшие лебедой поля, сожженные мосты - куда ни посмотришь, всюду следы разрушений и грабежей. Полдня наблюдения столь безрадостной и мрачной картины выработало у меня стойкое ощущение, что я смотрю фильм - апокалипсис. Глядя на выжженное и обезлюдевшее вокруг нас пространство, страх сам по себе начал шевелиться внутри меня. Да и не только я, все остальные в нашем отряде ехали угрюмые и молчаливые, взирая на опустошенный край, наполненный страхом и отчаянием. Только ближе к вечеру мы увидели на горизонте стройный шпиль церкви, чуть левее которого высились зубчатые стены замка; похоже в этом мертвом краю все же сохранились островки жизни. Я уже думал, что не увижу и сегодня людей, как на краю заброшенного поля, среди зарослей лебеды и чертополоха, рядом с густым кустарником, мы увидели шалаши из палок и веток, больше похожие на курятники, чем на человеческое жилье. Рядом с ними копошились жалкие человеческие фигурки. Такого бесправия, нищеты и издевательства над людьми мне еще не доводилось никогда видеть, хотя я нередко наблюдал жизнь английских крестьян. Спустя лье нам попалась новая группа таких людей. Впрочем, нет, не людей. Теней. Тонких, черных, изломанных жизнью, теней. Увидев нас, они не стали убегать, просто выпрямились и застыли на тех местах, где находились. Сутулые, костлявые до такой степени, что кожа прямо лежала на костях, эти жалкие подобия людей, смотрели на нас, тяжело дыша, с ужасом в глазах. Понять по их костлявым, с унылым и безнадежным выражением, лицам невозможно, кто из них мужчина, а кто женщина, тем более что все они были одеты в бесформенную одежду из мешковины. Когда мы приблизились, несколько человек, движимые скорее животными инстинктами, чем разумом, убежали в кусты, остальные же не отрывая взгляда, глядели на нас ввалившимися глазами. После той кровавой схватки с крестьянским отрядом отношение к этим беднягам у меня было двойственное. С одной стороны сердце щемила жалость к этим людям, которых довели до скотского состояния, а с другой - мне никогда не забыть ту жажду убийства, которая полыхала черным безумным огнем в глазах таких же крестьян, как и эти. У меня и тени сомнений не было, что будь победа на их стороне, меня ждала бы страшная и мучительная смерть и все же я не смог проехать мимо них просто так. Придержав лошадь, запустил руку в кошелек, а затем кинул под ноги беднягам горсть мелочи. Жалкие человеческие тени тут же кинулись их подбирать, после чего снова замерли, устремив на меня мутные, ничего не выражающие взгляды. Попробовал высмотреть в них огонек голодной ненависти, как у тех повстанцев, но не нашел даже отблеска. В них не было ничего. Одна пустота.

Еще восемь или девять миль наш маленький отряд ехал все по такой же разоренной местности; солнце садилось, и впереди деревьев на дорогу ложились их длинные тени. Такими безрадостными и опустошенными выглядели вокруг нас земли, таким убогим и редким было жилье, что я опять начал сомневаться, выведет ли нас проводник к постоялому двору, как обещал. Джеффри и Хью уже с откровенной злобой стали поглядывать на унылую фигуру проводника, бредущего по обочине дороге. Ловя на себе их взгляды, француз горбился, вжимая голову в плечи, стараясь как можно дальше держаться от их лошадей.

- Где. Твой. Двор?! - мой телохранитель в этот раз даже не спросил, а словно отлил в металле каждое свое слово.

- За этой деревней еще четыре лье, добрый господин! Не больше! Клянусь девой Марией!!

В его голосе был крайний испуг и напряжение.

'Деревня? Где он ее видит?'

Несмотря на сонную одурь, вызванную жарой и усталостью, я напряг зрение. И вдруг увидел ее. Хижины были настолько приземистыми, что их стены и крыши с потемневшей от старости соломой, практически сливались с серой, комковатой, заросшей сорняками землей. Я уже не удивлялся крайней нищете местных крестьян, но чувства протеста против такого обращения с людьми заставляло меня продолжать возмущаться подобному положению вещей.

'Как со скотом обращаются! Вот ублюдки! - еще некоторое время я возмущался произволом французской знати, пока мерный шаг лошади и жара снова не окунули меня в сонное забытье.

Спустя полчаса кривая проселочная дорога вывела нас на широкий торговый путь, а еще через пять минут мы увидели меньше чем в полу лье от нас приземистый белый дом, из верхнего окна которого торчал шест с привешенным к нему большим пучком остролиста.

- Клянусь святыми апостолами!! Постоялый двор!! - закричал Джеффри. - А то я уже начал присматривать для тебя, Гуго, подходящее дерево! Если нам просто повезло, то тебе парень повезло вдвойне! Ха-ха-ха!!

Его смех подхватил Хью, а за ним после перевода Лю стали смеяться китайцы. Француз окинул их по очереди взглядом, весьма далеким от доброжелательного, потом, отвернувшись, сплюнул на дорогу.

Гостиница 'Золотой павлин' никак не соответствовала своему пышному названию, напоминая мне своим видом строительный барак. Длинный, сложенный из массивных, плохо выбеленных, бревен, дом встретил нас довольно неприветливо. Никто не открыл дверь и не выбежал на крыльцо, чтобы встретить гостей. Да и коновязи не было ни одной лошади.

'Бояться, что ли? Впрочем, война есть война. Да и край, что ни есть бандитский. Но если так, то зачем держать постоялый двор?'.

- Хью, разберись!

Арбалетчик подъехал к двери.

- Эй, кто тут есть?! - крикнул он и стал стучать в дверь кулаком в кольчужной перчатке. - Хозяин, конюх, слуга, живее сюда! Чтоб вас взяла бледная немочь, лодыри ленивые!

С минуту стояла тишина, затем дверь медленно приоткрылась. Сквозь узкую щель на нас смотрела худая и унылая физиономия.

- Ты чего свинячья харя на нас уставилась?!! - заорал на него подъехавший к двери Джеффри. - Открывай дверь и принимай гостей!!

Слуга испуганно отпрянул и распахнул дверь. Спешившись, мы прошли мимо него в длинное и низкое помещение. Оно было совершенно пустым, если не считать сидевших за одним из дальних столов, двух человек с глиняными кружками в руках. Грязные, нечесаные волосы, сосульками свисающие на их замурзанные физиономии, не давали рассмотреть их более подробно, впрочем, я и не собирался их разглядывать. Скользнув, друг по другу, наши взгляды разошлись. Французы уткнулись в свои кружки, а я стал изучать интерьер гостиницы, чтобы составить о ней свое мнение. Я почти год, метался с место на место, как перекати-поле, ночуя то в придорожных гостиницах, то на постоялых дворах и понемногу научился разбираться, если не в самих гостиницах, так в их хозяевах. На огне очага, выложенного из камня, стоял котел, в котором что-то булькало и исходило паром, а вот ни ветчины, ни колбас, обычно висевших над стойкой хозяина, как и связок лука и чеснока, вместе с пучками пахучих трав, здесь не наблюдалось. Впрочем, это тоже можно было списать на разорение местных земель и на войну. Затем мой взгляд переместился на хозяина постоялого двора. Полная, мясистая физиономия с красным носом, отвислыми щеками, как у бульдога и узкими глазами - щелочками вызвало у меня чувство брезгливости и настороженности. Хозяин видно понял, что не произвел на меня хорошего впечатления и тут же скорчил на своем лице подобие улыбки.

- Мишель Легран, к вашим услугам, господа! - голос хозяина был гулкий и низкий, словно шел у него откуда-то из нутра. - Вино, сидр! Мясная похлебка! Есть немного копченого мяса и колбасы! К сожалению, выбор не велик. Разруха и голод не обошли мое скромное заведение! Если останетесь ночевать, прикажу слуге приготовить вам комнаты!

- В таком случае, готовь комнаты сразу! Я устал и хочу отдохнуть! Туда же принесешь вина и мяса!

- И живее, толстобрюхий! - прикрикнул на него Джеффри. - Мой хозяин не тот человек, которого можно заставлять ждать! Первым делом давай вино! У меня вся глотка забита дорожной пылью!

Я решил, что тут и без меня обойдутся. Резко развернувшись, чтобы идти в свою комнату, как вдруг неожиданно краем глаза уловил взгляд проводника, направленный хозяину постоялого двора, но уже в следующий момент он опустил глаза. Мне показалось, что он словно пытался тому что-то сказать. А в прочем,... он должен хорошо знать хозяина, поэтому им есть о чем поговорить. Да и сейчас мне хотелось только одного: вытянуться на кровати и закрыть глаза. И лежать, лежать....

Вошел в комнату, дверь в которую предупредительно открыл мне все тот же унылый слуга. В комнате стояло три кровати с соломенными тюфяками. Выбрав крайнюю, тут же завалился на нее. Лежа в блаженной истоме, я в пол уха слышал, как из-за неплотно закрытой двери раздавались голоса. Я уже засыпал, как вдруг за дверью голоса зазвучали громко и резко. Судя по всему, Хью зацепил французов, сидящих в зале. В перебранку тут же вплелись увещевания хозяина, пытавшегося успокоить разозлившегося англичанина. Через минуту все стихло. Как я понял из слов, хозяин унял гнев арбалетчика кружкой доброго вина. Я уже снова собрался закрыть глаза, как где-то внутри меня закопошился червячок. К какому роду его можно было отнести, я даже не знал. Но что-то было не так. Причем это довольно невнятное ощущение никак не желало уходить, мешая моему расслабленному состоянию. В этот самый момент открылась дверь, и на пороге показался слуга с деревянным подносом в руках. На нем лежали ломти хлеба и мяса, круг колбасы. За его спиной стоял Джеффри с кувшином вина в руках. Слуга, перед тем как переступить порог, посмотрел на меня, спрашивая разрешения, и только после моего кивка, вошел и поставил поднос с едой на кровать, рядом со мной. После чего, осторожно, ступая чуть ли не на цыпочках, выскользнул за дверь. Джеффри захлопнул за ним дверь, после чего сел на стоящую рядом кровать и принялся разливать вино в кружки. Я все пытался понять, что меня так задело, пока ворочающийся в моей душе червячок не превратился в подобие назойливой мухи. Следом пришло чувство раздражения, которое вылилось в следующих словах:

- Тебя только за смертью посылать, Джеффри! Чего ты столько времени копался?!

Телохранитель бросил на меня виноватый взгляд и стал оправдываться:

- Так это все наш полоумный арбалетчик! Ему, видите ли, те французы не понравились. Ну, пьют парни, так пусть пьют. Ведь не мешают они....

- Стоп! Точно. Они.

Джеффри, протягивающий мне в этот момент стакан вина, не только замолчал, но и замер, удивленно смотря на меня. А я, наконец, понял, что меня насторожило. В большинстве встреченных нам кабаков, таверн и постоялых дворов, посетители - французы, при виде нас, старались как можно быстрее исчезнуть, чтобы не нарваться на неприятности. Но не эти. И даже после скандала. Странные люди. Глухое место. Постоялый двор среди выжженной и разоренной земли. Свои подозрения я тут же вполголоса изложил Джеффри. Тот пару минут думал, а потом сказал:

- Да. Несколько странно. Но что они могут против....

Я оборвал его жестом, ткнув пальцем в кружку с вином, которую он до сих пор держал в руке. Тот недоуменно посмотрел на свою кружку.

- Отрава. Или сонное зелье, - пояснил я словами свой жест.

- Дьявол!

- Тихо.

- Понял. Как я не подумал. Да им всем перерезать глотки...!

- Я сказал: тихо. Ты пил вино?

- С хозяином. Из одного кувшина. Но не вино, а сидр.

- Он точно тоже пил?

- Ну да.

'Показалось... или... у меня уже крыша едет? Но не резать же людей, только потому.... Хм. В принципе до темноты часа два осталось. Можно потерпеть. А там видно будет'.

- Неплохое вино! - сказал я громко. - Тебе как, Джеффри?!

Несколько секунд он удивленно на меня смотрел, рока не сообразил: - Да, мой господин! Будете еще?!

- Наливай! Чтобы спалось лучше!

Когда спустя час, я уже пришел к мысли, что у меня начала развиваться шизофрения, вдруг легонько щелкнул и отошел хорошо смазанный засов, отодвинутый чем-то похожим на лезвие тонкого ножа. Затем дверь приоткрылась. На фоне неяркой полоски света из-за приоткрытой двери появилась человеческая голова. С полминуты разбойник вслушивался в наш храп, затем осторожно растворил дверь, после чего снова замер в ожидании. Выждав минуту, он уже уверенно перешагнул через порог и стал у открытой двери, освобождая проход второму убийце. Если у первого я в руках ничего не увидел, то у второго была окованная железом дубина с шипами. Свет, от факела за спиной убийцы, упав на это грозное оружие, отразился от него тусклым металлическим блеском. Вслед за факелом на пороге выросла туша хозяина постоялого двора. Неяркого, колеблющегося света вполне хватило, чтобы превратить всех троих убийц в превосходные мишени. Чуть приподняв арбалет, лежавший у меня до этого на груди, я спустил курок. Стрела, ударив в грудь головореза, отбросила того на стену. Не успел тот захрипеть, как стрела Джеффри пробила горло второму убийце с дубинкой. Хозяин гостиницы, был настолько поражен, что не сразу понял, что только что произошло. Только когда Джеффри, вскочил с кровати с мечом в руках, Легран тяжело развернулся, собираясь бежать, но успел сделать только несколько шагов, как клинок на треть вонзился ему в поясницу. Дикая боль, видно, придала ему силы. Зарычав от боли, он изо всех рванулся вперед, но, зацепившись за лавку, не удержался на ногах и рухнул на пол. Факел покатился по полу. Я вылетел из комнаты вслед за Джеффри, схватил, начавший чадить, факел и бросился к комнате, где спали братья. Только я успел остановиться у открытой двери, как из темноты, лежащей за порогом, на меня прыгнул слуга Леграна с ножом в руке. Не знаю, на что он рассчитывал, но в любом случае он просчитался, напоровшись грудью на мой клинок. У него еще хватило силы, чтобы замахнуться на меня ножом, но уже в следующий миг взгляд его остановился, а вслед за ним упала вниз рука с ножом. Я сбросил разом обмякшее тело с меча и закричал в темноту комнаты:

- Выходи, Гуго! Дважды повторять не буду!

- Добрый господин, пощади!! В монастырь уйду!! Клянусь девой Марией!!

- Я сказал: выходи!! - зло рявкнул я.

Послышались осторожные шаги. Затем из темноты вылетел и упал мне под ноги большой нож. Бросил на него взгляд: не обагрен ли тот кровью. Клинок был чист. С сердца прямо камень упал. Уф! На какое-то мгновение я почувствовал себя почти счастливым. Затем в проеме показалась фигура проводника. Его тело сотрясала крупная дрожь, а в глазах стоял неприкрытый ужас. Я был готов его убить сразу же, но как только увидел его в виде трясущегося студня, ярость схлынула, оставив после себя отвращение и брезгливость.

- На пол, падаль! Мордой в пол! Ноги расставь! Шире! Руки за голову! Дернешься - убью!

Я даже не осознавал, что копировал команды полицейских из стандартного боевика. После чего развернулся в сторону Джеффри. Там, судя по обрывкам разговора, прерываемого криками боли и стонами, шла беседа на столь любимую тему моего телохранителя. Я уже хотел его окликнуть, как тот сам встал с колен со словами:

- Ну, смотри тварь, если обманул про тайник...

Я перебил его:

- Это потом! Пригляди за этим уродом, а я посмотрю, как там братья!

В комнате китайцев все было в порядке. Опоенные снотворным братья спали беспробудным сном, так же как и Хью. Вышел из комнаты.

- Все хорошо, господин?!

- Все в порядке. Вот же змеиное гнездо!

- Да, господин. Тут хозяин поделился со мной секретом. Пока он не умер, надо проверить, не обманул ли он меня. Я могу посмотреть....

- Да иди, уж иди! Блин, добытчик!

Телохранитель на миг расплылся в улыбке, а уже в следующую секунду бежал к стойке. Посмотрел на лежащего, на грязном полу, проводника, который судорожно пытался сдержать дрожь.

'Трусливая падаль!'.

Не удержавшись, врезал сапогом по ребрам проводника. Тот взвыл и попытался свернуться клубком, но я заорал на него:

- Лежать, сволочь!! Еще раз двинешься - убью!!

На мои крики прибежал Джеффри.

- Все в порядке, господин?!

- Все хорошо. Ну, что нашел?

- Вроде правильно хозяин место указал.

- Что с Леграном?! Стонать перестал.

- Сдох, собака, наверно. Что с предателем будем делать?

- Пока ничего. Утром,... когда китайцы проснутся, приколотите язык этого предателя к входной двери этой гостиницы!

- Отдельно от хозяина?

- Нет! Вместе с ним! А пока свяжи его! И спать!

- Я позже, господин. Уж очень хочется посмотреть, что наш любезный хозяин Мишель Легран напихал в свой тайничок!

- Хорошо! Разбирайся с этим! Утром разбудишь!

- Господин! Вы смотреть будете на предателя или... после... вас разбудить?

- Без меня не начинать!

Я сказал эту фразу без напряжения или сомнения. Этот человек сознательно обрек нас на смерть и должен за это ответить. Завалился на кровать, но возбуждение после схватки не дало сразу заснуть. Лежа, я думал, что только что убил двух человек и обрек на муки еще одного. Я изменился, да и как можно остаться прежним, когда вокруг люди, не задумываясь и не теряясь в сомнениях, режут друг другу глотки. При этом, они нередко бывают счастливы, вытирая свой клинок об одежду убитого ими человека. Некоторое время я еще пытался определить критерии, которых нужно держаться, чтобы не превратиться в чудовище, но, в конце концов, незаметно для себя заснул.

Джеффри, как и положено образцовому слуге, разбудил меня на рассвете. Я встал, помылся, выпил стакан вина, но завтракать не стал. Когда телохранитель попытался мне рассказать, что нашел в тайнике Леграна, раздраженно отмахнулся от него, как от мухи.

Казнь человека, которую я вчера задумал, сейчас уже не выглядела правым делом, как вчера.

'Ну да! Вчера я кипел от злости, только что кипятком не писал! Все! Хватит об этом! Приговорил, так приговорил!'.

На душе было противно, хотя я понимал, что это не моя прихоть, а наказание предателя за содеянное зло. По законам этого сурового времени он еще вчера должен был отдать дьяволу душу. То, что я собирался приказать сделать, было более чем справедливо по нынешним меркам. Слова 'жестокость', как и 'смерть', имеют одинаковый смысл, что в Средние века, так и в двадцать первом веке, но только рамки этих понятий в этих эпохах совершенно иные. Массовая резня и убийства здесь естественная вещь, а в будущем оно уже подпадает под понятие 'критическая ситуация', когда задействуют все резервы полицейских сил и спецслужб. Здесь тоже принимают соответствующие меры. Друзья и родственники убитых собираются вместе, нанимают наемников, а то и собирают армию - и в свою очередь режут убийц. Своего рода замкнутый круг.

Вышел во двор. Судя по глазам братьев и Хью, они уже знали от Джеффри, что произошло, но к своему удивлению я не увидел в них осуждения. Наоборот! Лю подойдя, коротко поклонился и сказал:

- Наш милостивый господин! Мы благодарны вам от всей души! Наши жизни....

- Не надо, Лю. Хочу думать, что в подобном случае вы сделали бы то же самое для меня! Джеффри! Давай закончим с этим делом и поедем!

Проводник все это время стоял на коленях, между Хью и Чжаном, опустив голову, жалкий и оборванный. Услышав мои последние слова, Гуго словно проснулся и резко поднял голову. Его лицо настолько было изуродовано страхом, что я даже удивился, как может измениться человек за одну ночь.

- Милостивый и добрый господин!! Прости меня, молю!! Я не знал, что делал!! Это все Легран!! Этот подлый и низкий человек...!!

- Начали!! - рявкнул я, перекрывая истошные вопли проводника.

Тот забился в руках Хью, пытаясь вырваться, при этом так истошно вопил, что вскоре сорвал голос и стал хрипеть. На помощь арбалетчику пришли Ляо и Чжан. Но даже им втроем пришлось поднапрячься, чтобы подтащить предателя ко входной двери. Там его уже ждал Джеффри.

- Жить!! А-а-а-а!! Я хочу жить!! Молю!! А-а-а-а!! Жить!!

Чжан склонился над ним, а потом молниеносно ткнул пальцем в разные точки тела француза. Тот перестал извиваться, замерев в нелепой позе. Джеффри, не теряя времени, кинжалом разжал ему зубы, затем ухватил язык щипцами, которые ухитрился найти в хозяйстве Леграна. Затем предатель был вздернут в воздух, а его язык плотно прижат к доскам двери. После чего Джеффри вопросительно посмотрел на меня. Я вздохнул, а затем начал говорить:

- Гуго, твой лживый язык чуть не завел нас в западню и поэтому он должен быть наказан. Ты же наш добрый проводник, Гуго Маршель, останешься жив. Оцени мое благородство!

Эти слова я придумал заранее. Еще вчера они казались мне отличной речью - приговором, но теперь я не был в этом уверен. Не успел сказать последнее слово, как язык был пронзен большим гвоздем с восьмиугольной шляпкой, который пятью ударами молотка был вбит почти по самую шляпку. Несколько минут китайцы поддерживали Маршеля, а потом отпустили. Его руки тут же слепо заскребли по широким доскам двери в поисках того, за что можно ухватиться. Несколько секунд я смотрел на прижимающегося к двери человека в неестественной позе, затем отвернулся, подошел к лошади и вскочил в седло. Стараясь не смотреть на судорожно дергающееся у двери тело, оглядел своих людей. Джеффри, Ляо и Чжан садились в седла, только Лю стоял и смотрел на меня.

- В чем дело?!

- Господин, я могу дать ему совет. Он сможет продлить ему на некоторое время жизнь, а там может быть кто-нибудь подъедет.

- Как хочешь!

- Гуго, слушай меня внимательно! - крикнул Лю, подойдя к проводнику. - Сейчас тебе плохо! Не падай в обморок! От тяжести твоего тела язык оторвется с корнем! Если даже ты не умрешь от потери крови, останешься немым на всю жизнь! Старайся продержаться как можно дольше, в этом случае у тебя появиться шанс спасти свою жизнь!

Тут пальцы проводника, скребущие по двери, нашли и судорожно вцепились в большое кольцо, укрепленное на двери. Его рот заливало кровью, и он вынужден был часто глотать ее, чтобы не задохнуться, что усиливало его страдания. Слезы боли ослепляли его, из горла вырывалось нечто похожее на поросячье хрюканье, боль мутила разум. Гуго все сильнее прижимал свое лицо к доскам двери, чтобы хоть как-то ослабить натяжение веса тела на язык. Только полчаса спустя, сквозь боль и страдания, он осознал, что вокруг него стоит тишина. А кому как не ему знать, что постоялый двор Мишеля Леграна, настолько редко посещали путники, что могла пройти неделя, а то и две, когда по этой дороге проедут люди. Разум его помутился. Он рванулся всем телом, пытаясь уйти от боли и страданий....


Целый день мы ехали в одиночестве, и только к наступлению вечера добрались до постоялого двора под названием 'Серебряный кубок'. Здесь у коновязи стояло восемь лошадей. Сразу возникло напряжение. Франция - не та страна, где англичане - желанные гости. Перемирие - перемирием, а быть наготове необходимо, да и люди разные встречаются: многим из них плевать с высокой колокольни на то, что государи двух стран подписали перемирие. Не успел я отдать соответствующую команду, как на пороге показался хозяин. Вслед за ним вышел рыцарь. Золотая цепь в сочетании с золотыми шпорами, мечом и кинжалом на поясе тут же выдали его происхождение. Впрочем, хватало авантюристов и прочих мошенников, старавшихся сойти за дворянина. Когда подобных типов изобличали, то постепенно начинали шинковать, а отрезанные куски скармливали псам. Причем весьма старались, чтобы обманщик как можно дольше наблюдал за процессом поедания его плоти собаками. Но этот человек был явно голубых кровей. Ему тоже было интересно: кто это приехал? Мне не хотелось ни вызова на поединок, ни массовой драки. И дело было не в страхе. У меня и так было мало людей, чтобы их так просто, из-за чьего-то рыцарского гонора, терять. Но все обошлось. Рыцари оказались из ордена госпитальеров. Они ехали на родину из Литвы, где служили вместе с тевтонскими рыцарями под началом магистра Мариенбергской обители. Дворян было только два, остальные были простыми солдатами. Шевалье Гастон д'Арманэль и Анри де Коркоран. Я им рассказал о перемирии, а также изложил некоторые новости о монарших дворах Франции и Англии. Правда, новости были двухмесячной давности, но для этого времени, они были почти горячими. В свою очередь они поделились со мной своими новостями. Когда их рассказ коснулся Руси, у меня отчего-то заколотилось сердце. Похоже, я даже разволновался, а затем засыпал вопросами о тамошней жизни. Завязалась оживленная беседа. Если раньше мне было трудно поддерживать разговоры подобного рода, то теперь я без труда мог говорить практически на любую тему. Затем, как и положено, разговор перешел на дам, а еще после пары стаканов вина - на поэзию. К этому моменту было достаточно выпито, только поэтому можно было объяснить мою просьбу спеть Анри де Коркорану, после того, как узнал, что тот музицирует и сам сочиняет песни. Француз взял цитру и начал играть и петь. Сначала известные баллады, а затем песни своего собственного сочинения. Я никогда не сочинял песен, но умел брать аккорды на гитаре и неплохо знал поэзию Высоцкого, поэтому, когда мне предложили что-нибудь исполнить,nbsp; 'Показалось... или... у меня уже крыша едет? Но не резать же людей, только потому.... Хм. В принципе до темноты часа два осталось. Можно потерпеть. А там видно будет'. я исполнил песню Владимира Высоцкого 'Про любовь в средние века'.

- Сто сарацинов я убил во славу ей,

прекрасной даме посвятил я сто смертей,

но, наш король, лукавый сир, затеял рыцарский турнир....

Даже будучи здорово пьяным, я понимал, как странно звучит песня человека, который еще только родиться через шестьсот лет. Необычной песню признали и рыцари, так же как и мою манеру исполнения, но, несмотря на это, попросили еще что-нибудь спеть.

- ...Ненависть в нас затаенно бурлит,

Ненависть потом сквозь кожу сочится,

Головы наши палит!

Погляди, что за рыжие пятна в реке

Зло решило порядок в стране навести

Рукояти мечей холодеют в руке

И отчаяние бьется как птица в силке

И заходиться сердце от ненависти!

Ненависть юным уродует лица!

Ненависть просится из берегов!

Ненависть жаждет и хочет напиться черною кровью врагов....

А вот 'Баллада о ненависти' у госпитальеров пошла на 'ура'. Мне пришлось исполнить ее раз пять, пока доблестные рыцари не запомнили слова, а затем, мы уже ревели песню Высоцкого в три глотки:

- ...Но благородная ненависть наша рядом с любовью живет!

Ненависть! Ненависть! Ненависть!


ЭПИЛОГ К ПЕРВОЙ КНИГЕ


Я мог только догадываться, во что ввязываюсь, при этом, не имея ни малейшего представления о силе, коварстве и могуществе двух противоборствующих друг другу сил.

История их противостояния началась с того самого момента, когда в ночь на 13 октября 1307 года Великий магистр Жак де Моле и высшие сановники ордена по приказу короля Франции были обвинены в ереси и арестованы. Одновременно был наложен арест на все имущество и владения ордена. Тамплиеров обвинили в ереси: в том числе в осквернении креста, главного христианского символа, гомосексуализме и поклонении дьяволу. Многих из них инквизиция пытала до тех пор, пока те не признались в своих грехах, после чего они были казнены. В 1314 г. оставшиеся в живых лидеры ордена, в том числе последний Великий магистр Жак де Моле, были сожжены на столбах перед собором Парижской Богоматери на острове Сите, расположенном на реке Сена. Казалось, что со смертью последнего великого магистра завершились бурная двухсотлетняя история ордена рыцарей-тамплиеров, но это было не так.

За два десятка лет до указанных событий среди тамплиеров образовалась группа людей, которые по-иному смотрели на цели, которые ставил перед собой орден. Они считали, что церковь прогнила до основания, а вместе с ней и королевская власть. И не только во Франции, а во всей Европе. Именно эти люди, отринув стандартные взгляды на систему того времени, заложили в своих последователей иной взгляд на веру, государство и королевскую власть. Именно они поставили цель: создание из множества стран Европы единого государства - царства Божьего на земле. Так было организовано тайное общество Хранителей Истинной Веры. Они шли к своей цели медленно и упорно, осторожно подбирая нужных людей, а вместе с ними ключевые посты в ордене. Именно через власть и могущество ордена Хранители собирались стать доверенными лицами правителей Европы, а через них влиять на умы их поданных. Хотя Хранители первыми узнали от своих информаторов в придворных кругах, что задумал французский король, но даже они, здравомыслящие и практичные люди, не рассчитывали, что дело обернется так страшно. Общество, как и высшее руководство ордена, питало надежды на помощь папы и ряда влиятельных лиц Европы, которые должны были стать на их защиту. Ведь тамплиеры столетиями боролись за веру Христову, а также оказали ряд услуг королям, принцам, герцогам ряда стран. Они рассчитывали на обвинения в алчности или в нарушении монашеских законов. Даже были готовы к тому, что орден распустят, но то, что произошло....

Правда, даже не зная масштабов грядущих бедствий, Высший совет Хранителей предпринял меры предосторожности. Незадолго до начала арестов доверенные люди отсортировали, а затем сожгли большую часть документов главного архива ордена. Еще раньше были подчищены архивы командорств. Но главной их заслугой общества стало то, что большая часть сокровищ ордена вместе с тайным архивом были вывезены из Парижа и спрятаны в надежном месте. Этот архив стал главным сокровищем ордена, храня такие страшные тайны, касающиеся самых богатых и могущественных семей Европы, раскрыв которые Хранители могли стократно увеличить свои богатство и влияние. В свое время тамплиерам, ссужая деньгами ту или иную особу, сначала поневоле приходилось узнавать, куда пойдут деньги, хотя бы для того, чтобы знать: насколько надежно вложение. Так орден постепенно становился обладателем государственных и семейных тайн могущественных семейств, стоявших во главе европейских государств. Иногда тамплиеры теряли деньги, и им доставались расписки и залоги. В других случаях вместо денег им оставались дарственные на земли и замки. Теперь многие знатные и могущественные люди, узнав о падении ордена, хотели бы добраться до этих бумаг. Одни из них сумели бы сказочно разбогатеть, продав подобные документы, другие получить мощные рычаги управления, шантажируя влиятельных людей, а третьи желали бы уничтожить их, скрыв, тем самым, свои мрачные и кровавые тайны.

В свое время общество Хранителей сделало все, чтобы спасти организацию от разгрома, но даже оно не догадывалось, какие катастрофические масштабы он примет и скольких людей заденет. Только поэтому в руках королевских следователей оказались полтора десятка человек, прямо или косвенно относящихся к тайному обществу. Кто из них заговорил, до сих пор остается тайной, но именно он или они дали след, по которому пустились инквизиторы - следователи Великого инквизитора Франции Гийома Парижского, который в тоже время одновременно являлся королевским духовником. Жестокий и хладнокровный человек, он не только разрешил, но и всячески поощрял применение пыток в отношении пленников - тамплиеров. Документы того времени свидетельствуют это: Понсард де Гизи, командор дома в Пэйн, был первым допрашиваемым тамплиером (27 ноября 1309 года), который указал на 'Гийома Роберта, монаха, который применяет пытки'; это был ни кто иной, как инквизитор Гийом Парижский. То же было в протоколе допроса рыцаря Ангеррана де Мильи. Когда рыцарь отказался отвечать на вопросы, по приказу Гийома Эмбера, Великого инквизитора Франции, палачи раздробили ему обе ноги, раздавили пальцы рук, жгли тело раскаленным железом, вздернули на дыбе...

Получив подобную информацию, Гийом Парижский оказался тем человеком, кто сумел связать пропавшие сокровища тамплиеров с обрывочными сведениями о каком-то непонятном тайном обществе. Жестокий и беспринципный человек, он прекрасно понимал сдвоенную мощь богатств и той информации, которую хранил архив тамплиеров. Именно поэтому всю свою жизнь он посвятил поиску сокровищ и архива, сплотив вокруг себя преданных людей, которые уже после его смерти продолжили поиски архива. Так началось противостояние двух сил. Одни пытались сохранить то, что станет для них в будущем залогом возрождения и осуществления их цели, другие же старались это добыть, чтобы возвеличить самих себя, получив власть и богатство. Хранители сначала пытались скрыться, раствориться среди других орденов, но их преследователи словно собаки - ищейки шли по их следу и дважды настолько близко подбирались к цели, что Высший совет Хранителей решил изменить тактику, отобрав часть своих людей, которые должны были стать преградой на пути врага. Отринув всепрощение и милосердие, эти люди стали тайными бойцами невидимой войны. Так завязалась тайная борьба, страшная в своей непримиримой жестокости и рассчитанная на полное истребление противника, где разрешалось все, что можно найти в самых черных глубинах человеческого сознания: предательство, убийства, шантаж, пытки....


Интересно, узнай все это, решился бы я продолжить свое путешествие в замок Ле-Бонапьер? Может быть, плюнул на эту затею и повернул коня.... А может, и нет. Дело в том, что тот человек, кем я стал, все больше походил на авантюриста, не боящегося пролить кровь и готового рискнуть ради стоящего дела, чем на просто рискового парня из двадцать первого века. К тому же во мне уже произошла переоценка ценностей. Подбитый мехом плащ, жаркий огонь очага, вино и шутка, удобное ложе и податливые красотки теперь доставляли мне не меньшее наслаждение, чем бытовые удобства, интернет и телевизор в свое время. Эпоха, казалась мне убогой, а местами страшной, когда я видел как животные чувства и инстинкты брали вверх в людях, до тех пор, пока не понял, что под всем этим кроется мир ярких, открытых чувств и сочных, острых ощущений. Старые воспоминания сейчас выглядели картонными декорациями на дальнем фоне. Люди, которые меня окружали, были полны той непосредственностью, с которой воспринимает горе и радость маленький ребенок. Все, что, затрагивало ум и чувства человека Средневековья, порождало и разжигало страсти, которые проявлялись то в неожиданных взрывах грубой необузданности и зверской жестокости, то в порывах нежности и душевной отзывчивости. Эти резкие контрасты в сочетании с авантюрностью и некоторой бесшабашностью моего характера делали мою жизнь в этом мире наподобие спуска с крутой горы на лыжах, когда аж дух захватывает, а адреналин начинает гнать твою кровь с удвоенной силой. Если в будущем я видел себя в качестве винтика в большом отрегулированном обществе, то теперь сам творил свою судьбу. Все зависело только от меня самого, от моей силы, отваги и разума. В этом мире каждый человек решал сам, кем ему быть. Хочешь быть плохим - будь им, но если сердце у тебя чистое - живи честной и прямой жизнью. Правда, дело усложнялось тем, что этот мир не сильно отягощен моральными принципами. А вот когда они у тебя есть, как у меня, то тут надо крепко подумать над тем, как себя вести, чтобы жить с самим собой в ладу. Опять же, как уловить в себе то, что называется проявлениями добра или зла? Конечно, можно сказать и так: человек двадцать первого века изначально должен понимать, где добро, а где зло, но такой подход работает только тогда, когда человек соответствует своему времени. Чтобы понять это, можно попробовать задаться вопросом: сможет ли современный человек в критический момент сделать выбор между жизнью и честью, в пользу чести. Единицы - да, но подавляющее большинство, я знаю, предпочтет жизнь. В этом времени, за свое короткое пребывание, я встретил немало подобных идеалистов, для которых слово 'честь' является, в полном смысле этого слова, смыслом жизни и готово умереть за это. Не спорю, подлецов и негодяев и здесь хватает, но тут помимо богатых взяток и подкупленных судей, за чьими спинами можно спрятаться или откупиться, есть убойный довод - острый клинок. Этот мир до сих пор удивляет и ужасает меня, но и многое дает, а в первую очередь: открытость чувств и дикую, первозданную свободу, которые сделали мою жизнь яркой, объемной и полной.

Да, я все еще путаюсь в своих чувствах. Могу рассуждать и думать, как человек двадцать первого века, а принимать решения как средневековый воин. Как далеко это у меня зайдет и что из меня выйдет? Трудно сказать. Я только вступил в этот мир, далеко не познанный мною, поэтому угадать свою дорогу среди множества других просто не в состоянии. Могу только надеяться, что как бы то ни было, куда бы меня не занесло и какие бы испытания мне не пришлось пройти - я останусь самим собой!


КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ