# Таинственные голоса

Р Патер

Священник слышит таинственные голоса и рассказывает истории, с этим связанные. Ближе к религии, чем к мистике.

MYSTIC VOICES

Being Experiences of

THE REV. PHILIP RIVERS PATER

Squire and Priest

1834-1913

BY

ROGER PATER

P. J. KENEDY AND SONS

44 BARCLAY STREET, NEW YORK

1923


СОДЕРЖАНИЕ


ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ

ЧАША ПРЕСЛЕДОВАНИЯ

В МОМЕНТ СМЕРТИ

УБЕЖИЩЕ СВЯЩЕННИКА

"ИЗ ГЛУБИНЫ..."

"ИБО ИХ ЕСТЬ ЦАРСТВИЕ НЕБЕСНОЕ"

НАСЛЕДИЕ АСТРОЛОГА

ВРАТА В АД

СОКРОВИЩЕ ГОЛУБЫХ МОНАХИНЬ

СТОРОЖ

ШАГИ НА АВЕНТИНЕ

КОЗЕЛ ОТПУЩЕНИЯ

БОГОМАТЕРЬ НА СКАЛЕ

СВЯТОЕ ОБЩЕНИЕ


ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ

Библиотека Стэнтон Риверс представляет собой длинную комнату, выходящую окнами на запад, на первом этаже особняка. Летним вечером последние лучи солнца проникают в широкие окна со средниками, вызывая яркие отблески золота и красок на корешках длинных рядов книг.

Старый сквайр-священник сидел у эркерного окна, накрыв колени пледом, и свет, падавший на его седые волосы и тонкие утонченные черты лица, делал его похожим на один из портретов, висевших в длинной галерее. В течение некоторого времени он говорил о том, как Божье провидение обращалось с ним, о том, как чудесно оно отвечало на просьбы своего слуги, гораздо лучше, чем может ожидать человек, когда молится; и спокойный убежденный тон делал его слова вдвойне впечатляющими. После этого он несколько минут молчал, пока я обдумывал его слова. Затем внезапно заговорил снова.

- Вы ведь понимаете, не так ли? - спросил он, спокойно глядя на меня.

- Думаю, да, - ответил я, - по крайней мере, все, кроме одного пункта. Вы только что употребили фразу, которая стала для меня новой. Вы говорили о мысленной молитве и свете, который Бог дает вам в ней; о молитвах, служащих руководством в любых затруднениях, и о том, как через некоторое время разум, кажется, наполняется светом, и воле становится ясно, как действовать, словно повинуясь какому-то божественному повелению. А потом, внезапно, вы добавили: "Но это совсем не похоже на прямое обращение, которое иногда приходит мне на ум". Вот это я и хочу, чтобы вы мне объяснили; что именно вы подразумеваете под фразой "прямое обращение"?

Старый священник улыбнулся, когда я замолчал, но молчал так долго, что мне стало не по себе, и я начал извиняться за свое любопытство, опасаясь, что вопрос его обидел.

- Нет, нет, - быстро сказал он, - дело совсем не в этом. Я вполне готов ответить на ваш вопрос; трудность в том, чтобы изложить свои мысли понятно, - после очередной паузы снова начал он.

- Фраза, которая вас озадачила, - это то, что я стал использовать для обозначения определенного рода переживаний, время от времени случающихся со мной. Иногда это принимает форму предложения, иногда всего лишь одного-двух слов, иногда продолжительного звука или речи, но всегда это апеллирует к чувству слуха.

Услышав это, я почувствовал себя еще более озадаченным, чем прежде, и, наверное, мое лицо выдало меня, поскольку старик, казалось, заметил это и продолжил: "Если хотите, я приведу вам несколько примеров того, что я имею в виду, но сначала должен предупредить вас, хотя и прошло уже много лет с тех пор, как подобные вещи впервые пришли мне в голову, они все еще остаются без какого-либо удовлетворительного объяснения, насколько я могу судить. Более того, мне совершенно ясно, что звук или голос, которые я слышу, вызваны не только естественными причинами, поскольку кто-то может ошибочно принять шум, услышанный в темноте, и приписать его какой-то другой причине, отличной от той, которая на самом деле его вызвала.

Есть еще один момент, который делает мой опыт несколько необычным. Без сомнения, вы слышали о явлениях в час смерти, о случаях, когда образ умирающего мужчины или женщины был замечен кем-то, кто находился далеко от того места, где произошла смерть, и кто, к тому же, не знал, что его друг болен. В нескольких случаях мои голоса предупреждали меня о смерти моих друзей и родственников, но это происходило не в момент смерти, - такие предупреждения всегда появлялись спустя значительное время и лишь незадолго до того, как новость доходила до меня по какому-нибудь обычному каналу.

- Могу я вас на минутку прервать? - спросил я. - Позвольте мне прояснить один момент, прежде чем вы приведете какие-либо примеры. Голоса, которые вы слышите, объективны ли они, действительно ли звучат в ваших ушах, или они просто внутренние, как слова, произносимые в уме?

- Иногда они, несомненно, субъективны, - ответил он, - но чаще всего они кажутся мне абсолютно внешними по отношению ко мне, и раз или два я определенно слышал свой собственный голос, - мои губы и язык произносили слова вслух без какого-либо контроля с моей стороны, насколько я мог судить.

Я поблагодарил его и пообещал больше не перебивать, если он приведет мне несколько примеров из своего странного опыта; немного подумав, он начал снова.

- Я не могу вам в точности сказать, сколько мне было лет, когда подобные вещи впервые пришли мне в голову, но иногда мне кажется, это случилось, когда я был совсем ребенком. Моя старая няня, много лет бывшая здесь экономкой, рассказывала мне, будто вскоре после того, как научился говорить, я часто приходил к ней и спрашивал, что означает та или иная фраза. И если она спрашивала меня о том, кто произнес эти слова, все, что я мог ответить, было просто: "Я их слышал", но кто их произнес, я так и не мог сказать.

Однако через некоторое время эта способность исчезла, и первый конкретный случай, который я помню, произошел вскоре после того, как я окончил школу. Мне тогда шел восемнадцатый год, и вопросы, связанные с Богом и религией, играли в моей жизни меньшую роль, чем когда-либо до или после; на самом деле, нравственность поступков интересовала меня меньше, чем вопрос о том, являются ли они "хорошим тоном" для молодого человека моего положения.

Как вы знаете, у меня был брат, на четыре года старше меня, которого я очень любил. Мой отец недавно обеспечил ему офицерское звание в армии, и во время моего рассказа он находился со своим полком в провинциальном гарнизонном городке.

В то время у меня не было четких представлений о профессии, хотя в детстве я склонялся к духовенству. Однако, когда мне исполнилось пятнадцать, от этой идеи не осталось и следа, поэтому я с готовностью согласился на предложение отца стать юристом. Я оставил школу вскоре после того, как мне исполнилось семнадцать, и после некоторых предварительных процедур был должным образом представлен нашим лондонским адвокатам, фирме, у которой имелись обширные связи среди старых католических семей. Жизнь в городе была для меня в новинку, и я получал от нее огромное удовольствие, но рабочий день был долгим, и мне редко удавалось побыть одному раньше шести вечера. Однако это позволяло мне свободно ходить в театр, и, по-моему, я почти каждую неделю ходил на ту или иную пьесу.

В тот вечер, о котором идет речь, я ходил на "Гамлета" с Макриди в главной роли. Это была моя любимая пьеса Шекспира, но я никогда не видел ее в постановке. Подождав некоторое время, пока откроются двери, я нашел подходящее место и сел, ожидая, когда поднимется занавес. Не могу сказать, чтобы в тот момент я думал только о своем брате Освальде; на самом деле, все мои мысли были о пьесе. И вдруг, словно кто-то прошептал мне на ухо, я совершенно отчетливо услышал слова: "Освальд мертв". Я вздрогнул и оглянулся на своего соседа справа; слева от меня никого не было, так как я сидел рядом с проходом. Но мой сосед отвернулся от меня, разговаривая со своим спутником, и, очевидно, не произнес этих слов, потому что, когда я посмотрел на него, они прозвучали снова: "Освальд мертв". Единственным Освальдом, которого я знал, был мой брат, и я с ужасом понял, если эти слова что-то значат для меня, они должны относиться к нему. В этот момент они прозвучали в третий раз: "Освальд мертв". Я начал немного беспокоиться, хотя, признаюсь, чувствовал, что все это, должно быть, какая-то странная иллюзия, и уже подумывал о том, чтобы уйти из театра. Но как раз в этот момент прозвенел звонок, поднялся занавес, и весь инцидент вскоре был забыт во всепоглощающем интересе к великой драме.

Была почти полночь, когда спектакль закончился, и я пошел домой, к себе в комнату, наполовину опьяненный эмоциями, вызванными трагедией, и совершенно не думая о странном происшествии, случившемся непосредственно перед началом спектакля. Добравшись до своих комнат, я отпер дверь ключом и тихо поднялся по лестнице, но, к своему удивлению, достигнув своей лестничной площадки, увидел яркую полоску света под дверью своей гостиной и услышал, как кто-то движется внутри. Быстро войдя, я с удвоенным удивлением обнаружил, что глава фирмы, к которому меня направили, расхаживает взад-вперед по комнате. Услышав, что я вошел, он обернулся, и в этот момент я увидел в руке у него телеграмму. В те дни телеграммы были еще в новинку, и я сразу догадался, случилось что-то серьезное. "Мой дорогой мальчик, - сказал он, - я жду здесь уже несколько часов; ваш отец прислал эту телеграмму и попросил меня сообщить тебе эту новость. - Внезапно мне вспомнились слова, которые я услышал в театре, но я промолчал, когда он продолжил: - Ваш брат Освальд, к моему прискорбию, скоропостижно скончался сегодня утром". Впоследствии, наведя справки, я узнал, что его смерть наступила в результате несчастного случая за несколько минут до полудня, примерно за семь часов до того, как я услышал эти слова в театре.

- Очень странно, в самом деле, очень странно, - сказал я, поскольку старый священник хранил молчание. - И на этом инцидент закончился?

- Думаю, должен сказать, что так оно и было, - ответил он, - но, как ни странно, следующее подобное происшествие произошло ровно через год в тот же день, и иногда мне кажется, что эти два события могут быть связаны. В тот день я должен был сдавать свой первый экзамен по юриспруденции, и, по договоренности с моим директором, я несколько недель не приходил в офис, чтобы посвятить все свое время чтению. К тому времени я был совершенно уверен, что совершил ошибку, выбрав юриспруденцию как профессию, и это не облегчало мне усердной работы над книгами. На самом деле мне было очень трудно сосредоточиться на предмете, поэтому иногда я читал книгу вслух, так как это, казалось, облегчало задачу.

Я упомянул, что день, о котором идет речь, был годовщиной смерти моего брата, но этот факт совершенно вылетел у меня из памяти, и я даже не заметил этого совпадения, пока мне на него не указали позже. Почему-то в то утро я был рассеяннее обычного, или, возможно, мой юридический трактат был исключительно сухим; в любом случае, я обнаружил, что почти засыпаю над книгой. Я попробовал читать вслух, и, поскольку это принесло лишь частичный успех, положил книгу на высокий письменный стол и читал вслух стоя. Внезапно в дверь на улице раздался резкий двойной стук, означающий, что пришла телеграмма, и в этот момент я услышал свой собственный голос, который произнес: "В этой телеграмме говорится, что мой отец умер", - а затем продолжил фразу из книги, словно слова были напечатаны на странице.

Мгновение назад я был в полудреме, но теперь полностью проснулся, и каждый мой нерв был напряжен. Стоя в ожидании, я услышал, как горничная прошла по коридору к входной двери; та открылась и снова закрылась, она пришла в мою комнату. Мгновение спустя я взял телеграмму и вскрыл ее. В ней было написано: "Отец опасно болен, приезжай немедленно", и она была подписана моей сестрой. Я поспешил домой первым же поездом, но по прибытии мне сказали, что мой отец умер в восемь часов утра; почти за три часа до этого я получил телеграмму, которая была намеренно составлена в ложных выражениях, чтобы смягчить для меня потрясение от его смерти.

Старик замолчал и несколько мгновений смотрел в сгущающуюся темноту, словно погрузившись в воспоминания, которые пробудил его рассказ. Затем повернулся ко мне с вопросительной улыбкой. "Это были первые случаи, когда я услышал голоса, которые я называю "прямым обращением"; что вы о них думаете?" - спросил он. Вопрос был трудным, и я не знал, что ответить.

- Странный опыт, - медленно произнес я, - действительно, очень странный. На первый взгляд все это кажется таким бесцельным. Но я попрошу вас позволить мне отложить свое суждение до тех пор, пока у меня не будет времени все хорошенько обдумать, и, возможно, в другой раз вы приведете мне еще какие-нибудь примеры.

Старик медленно поднялся со стула.

- Я сделаю это с удовольствием, - ответил он, - если вы уверены, что вам не скучно слушать мою болтовню.

- Нисколько, сэр, - запротестовал я, но его улыбка успокоила меня, когда он взял меня за руку и медленно повел по длинной комнате к двери.


ЧАША ПРЕСЛЕДОВАНИЯ

Все следующее утро старый сквайр-священник был занят со своим агентом по недвижимости, и, за исключением мессы и завтрака, я его не видел. Однако к обеду его работа была закончена, и агент, оставшийся на обед, вышел из дома, как только все закончилось, чтобы успеть на свой поезд. Мы оба вышли проводить его, и, когда двуколка выехала со двора, старый священник, опираясь на мою руку, дошел до конца верхней террасы. Здесь была беседка из подстриженных тисовых деревьев, со скамьей, с которой открывался вид на сад и нижнюю террасу и парк за ней. День был теплый и ясный, и во всем этом месте царила атмосфера тишины и покоя, такая умиротворяющая, что минуту или две мы сидели в тишине, наслаждаясь красотой пейзажа.

- Меня до сих пор не оставили мысли о ваших историях, которые вы рассказали мне вчера, - сказал я наконец, - и у меня есть теория, которую я могу предложить, если вы хотите ее услышать.

- Пожалуйста, скажите мне ее, - ответил он с интересом и, немного подумав, я начал.

- Вы, кажется, сказали, одним из моментов, который показался вам наиболее необъяснимым, было то, что в обоих случаях прошло много времени между моментом смерти и моментом, когда вы услышали голос, предупредивший вас об этом?

- Да, - ответил он, - это, на мой взгляд, одна из самых странных черт всего этого дела.

- Что ж, именно это объясняет моя теория, - сказал я. - Конечно, я не жду, что вы с ней согласитесь, но она именно такова. Если бы голос, или сообщение, или как бы мы это ни называли, прозвучал в момент смерти, вы были бы склонны приписать это умирающему человеку - вашему брату Освальду в первом случае и вашему отцу во втором, не так ли?

- Разумеется, - ответил он.

- Очень хорошо, - продолжил я. - Думаю, из этого следует, что, поскольку происшествие произошло через столько часов после момента смерти, движущей силой, запустившей телепатический ток, - или которая послала сообщение, если для вас предпочтительнее такое выражение, - должен был быть кто-то другой; кто-то, кто намеревался связаться с вами в тот самый момент, когда вы услышали голос.

- Это, конечно, звучит очень правдоподобно, - признал он, - но кто бы это мог быть?

- В первом случае, я думаю, это был ваш доверитель, глава фирмы, которому ваш отец отправил телеграмму с просьбой сообщить вам эту новость. Он получил телеграмму перед тем, как покинуть свой офис, и, не зная, где вы находитесь, сосредоточил все свои мысли на том, как связаться с вами. Эта сосредоточенность ума, я полагаю, и привела к словам, которые вы услышали в театре.

- Это, безусловно, очень остроумно, - признал он, - и должен признаться, что никогда раньше не думал о подобном объяснении. Но как насчет второго случая? Ваша теория так же соответствует ему?

- Нет, - признал я. - Ни в коей мере. Если только мальчик, который принес телеграмму, случайно не увидел ее на почте и не догадался, что в этих словах не было правды. Но с моей стороны глупо так скоро начинать теоретизировать; вы обещали привести мне еще несколько примеров этого явления, не могли бы вы сделать это сейчас?

- Непременно, - сказал он, - я расскажу вам о другом подобном случае; это произошло через несколько лет после тех, о которых вы уже слышали. Как вы знаете, я был рукоположен в сан священника в Риме и вскоре вернулся сюда. Было восхитительно вернуться домой после нескольких лет, проведенных вне Англии, но одно я чувствовал ужасно - отсутствие всех внешних признаков католицизма. Даже сейчас в таком маленьком провинциальном местечке это достаточно плохо, но сорок лет назад все было намного хуже; и после великолепных торжеств в Риме - Риме до 1870 года, как вы помните, - я вскоре почувствовал страстное желание еще раз увидеть Торжественную мессу и услышать пение литургии. Так вот, это страстное желание овладело мной настолько сильно, что я решил провести Рождество вдали от дома, либо за границей, либо в каком-нибудь религиозном доме в Англии, и, в конце концов, собрался поехать в Фейвершем.

- Кажется, на днях вы говорили мне, что никогда там не были?

Я покачал головой, и старик продолжил.

- Тогда, прежде всего, я должен рассказать вам немного об этом месте, чтобы прояснить дальнейшую часть моей истории. Фейвершем - бенедиктинское аббатство, хотя в то время, о котором я говорю, оно было всего лишь приоратом. Община обосновалась на своем нынешнем месте только после Французской революции. До этого, с момента основания монастыря где-то во времена правления королевы Елизаветы, монахи проживали в Аррасе во Фландрии. Английские бенедиктинцы, как вы, вероятно, знаете, ведут свою историю с дореформационных времен, и монастырь оставался исключительно английским, пока, наконец, для них не стало возможным возвращение в Англию. Так вот, во время правления террора добрые монахи из Арраса были арестованы и посажены в тюрьму. Они были монахами и англичанами, что, я полагаю, являлось достаточной причиной; но, хотя и пробыли в тюрьме почти два года, они так и не предстали перед судом, а когда Робеспьер пал, их вскоре освободили и позволили вернуться в Англию.

В течение двух лет, проведенных в тюрьме, община поддерживала свой обычный образ жизни, насколько это было возможно в данных обстоятельствах, и каким-то образом - вероятно, подкупив охрану - им удалось тайно пронести в тюрьму чашу, алтарный камень и требник, а также набор облачений и все абсолютно необходимое для празднования божественных тайн. Затем, по воскресеньям и большим праздникам, в течение всего периода Террора, они вставали вскоре после полуночи, завешивали окна соломенными матрасами, и один из них служил мессу и причащал остальных. Отправляясь на покой в Англию, они привезли чашу с собой; сегодня вы можете увидеть ее в их ризнице.

Итак, я приехал в Фейвершем за несколько дней до Рождества, и тихая, умиротворяющая обстановка стала идеальной подготовкой к великому празднику. Тогда эта местность была для меня в новинку, и хотя монастырь находится менее чем в двух милях от маленького городка на окраине угледобывающего района, в противоположном направлении простираются обширные открытые вересковые пустоши, по которым можно бродить часами, не встретив ни единого человека. В те дни прекрасная монастырская церковь была построена лишь частично, и я обычно служил мессу в маленькой часовне над северным монастырем. В настоящее время эта часовня выходит окнами на южный придел хора, но в то время арки были закрыты деревянной перегородкой, так как строительство хора еще не началось. На самом деле, трансепты были единственной законченной частью церкви, и в мою часовню можно было попасть по винтовой лестнице в одном из углов южного трансепта, которая также сообщалась с органным залом. Я должен сообщить вам эти подробности, потому что они повлияют на дальнейший рассказ; важным моментом является, во-первых, то, что в мою часовню можно было попасть только по винтовой лестнице из южного трансепта, и, во-вторых, что ее северная стена была прорезана арками, закрытыми в то время деревянной перегородкой, за которой был открытый воздух, так как хор еще не был построен. Надеюсь, это понятно. На третий день моего пребывания было Рождественское бдение, и когда я вернулся с прогулки после обеда, то застал ризничего за раскладыванием облачений и приготовлениями к празднику.

- Настоятель решил отслужить в этом году полуночную мессу, - сказал он мне, когда я зашел в ризницу, чтобы предложить свою помощь.

- Но разве вы не всегда служите ее в рождественскую ночь? - спросил я с некоторым удивлением.

- Раньше мы всегда так делали, - ответил он, - но четыре года назад протестантский агитатор поднял шумиху среди шахтеров в Берсдоне, и толпа объявила о своем намерении разгромить церковь, если мы отслужим мессу в полночь. Я не верю, что что-то случилось бы, но полиция была обеспокоена этим и убедила настоятеля не служить ее; мы не служим ее уже три года. Однако к этому времени волнение, кажется, забыто, и мы собираемся возобновить полночные служения.

- Я рад этому, - сказал я. - Вы знаете, это мое первое Рождество в качестве священника, и мне было бы жаль пропустить полуночную мессу. Мне, как обычно, служить в часовне наверху?

- О да, пожалуйста, - ответил он. - Я попросил слугу судебного пристава прийти и прислуживать вам; он будет здесь в семь часов. Кстати, не могли бы вы приготовить себе облачение, ведь у братьев так много дел? Сейчас я дам вам чашу, наверху она будет в полной безопасности, никто не войдет туда раньше завтрашнего утра.

Я сказал, что сделаю то, о чем он просил, и он открыл сейф и достал чашу.

- Я подумал, что вам, возможно, захочется воспользоваться Чашей преследования, - сказал он. - Вы ведь знаете ее историю, не так ли?

- Боюсь, что нет, - ответил я, - но, судя по названию, она использовалась в Англии во времена тюремного заключения.

- О нет, вовсе нет, - сказал он, - это было...

Но как раз в этот момент прозвенел колокол к вечерне, и мой хороший друг поспешно извинился, сказав: "Я расскажу вам эту историю позже".

Я отнес чашу наверх, в свою часовню, и приготовил ее вместе с тремя большими алтарными хлебами. Затем, разложив облачения, я спустился в церковь как раз к началу вечерни. После вечерни последовал ужин, и вскоре после этого я отправился в свою комнату и прилег, чтобы немного поспать до одиннадцати часов, когда должна была начаться рождественская заутреня, а через несколько минут после полуночи - Торжественная месса. Ни тогда, ни позже я не думал ни о чаше, ни об истории, которую мне предстояло услышать о ней. Все это было вытеснено из моей головы прекрасной литургией Рождественского богослужения и мессы.

После полуночной службы я, как обычно, лег спать, и вскоре после шести часов меня разбудил брат-послушник. Я встал, оделся, приготовился к мессе и, прежде чем спуститься вниз, открыл окно пошире. Делая это, я заметил, что вокруг было совершенно тихо. Ночью был небольшой морозец, но снега не было, и тишина стояла абсолютная. Я постоял у окна, наверное, с полминуты; блеяние далекой овцы внезапно нарушило тишину, затем она снова воцарилась, почти гнетущая в своей неподвижности. Когда я добрался до своей часовни, то обнаружил, что меня ждет слуга судебного пристава, поэтому я сразу же облачился и начал свою первую рождественскую мессу. Кроме служки и меня, в часовне больше никого не было.

Сразу после дароприношения, когда я вымыл руки и склонился для молитвы перед "Молитесь, братья", я услышал какой-то звук далеко за пределами монастыря. Это было всего лишь минутное замешательство, и я не обратил на него особого внимания, а продолжал говорить о Таинстве и Прологе. Когда настало время "Свят, свят, свят" мальчик, как обычно, позвонил в колокольчик, хотя прихожан не было. Когда я начал канон, то снова услышал этот звук. Он раздавался где-то к северу от зданий; как мне показалось, довольно далеко, но определенно ближе и громче, чем раньше. Как я ни старался не обращать внимания на это отвлекающее обстоятельство, я не мог не задаться вопросом, что бы это могло быть.

По мере приближения освящения я совсем забыл об этом, но как только снова поднялся после поднятия чаши, это снова привлекло мое внимание. Сомнений не было, звук был намного ближе, и теперь мне казалось, что кричат несколько человек. "Как толпа на футбольном матче, - подумал я про себя, мысленно добавив: - Этого не может быть, что бы это ни было". И вдруг я вспомнил, что сказал отец ризничий об угрозе со стороны шахтеров в Берсдоне. Возможно, это и было объяснением. Они услышали о полуночной мессе и собирались разгромить церковь, как и угрожали!

Эта версия казалась вполне вероятной, поскольку шум был уже совсем близко, и это, несомненно, был вой разъяренной толпы. Я начал размышлять, что мне следует делать, если они действительно ворвутся в церковь до того, как я закончу мессу.

- Если в церкви вспыхнет пожар, - сказал я себе, - "Rubrice generales" требует от священника немедленно приступить к причастию и сразу после этого закончить мессу. - Я решил поступить именно так. К этому времени шум уже почти достиг нас; казалось, что бунтовщики быстро приближаются по дороге, ведущей от сторожки у ворот к церкви. Я различал разные интонации и тембр многих голосов, одни высокие, другие низкие, но не мог разобрать ни одного слова. Несмотря на мою тревогу, это показалось мне странным. "Это похоже на толпу иностранцев, - подумал я. - Я не могу разобрать ни слова из того, что они говорят".

Однако, несмотря на свою тревогу, я отслужил мессу, решив сразу же пойти к причастию, если толпа нападет на церковь. Я подумал про себя: "Они не придут сюда сразу, поскольку никто не догадается, что за этой маленькой винтовой лестницей есть часовня". Крики были уже почти у двери, и я только что произнес "Agnus Dei", как вдруг шум резко прекратился. Я не мог представить, что произошло, но облегчение было огромным. Я закончил мессу, и поскольку больше никаких беспорядков не последовало, продолжил и отслужил две другие мессы: бунтовщики не подали и знака. Я был совершенно сбит с толку этим происшествием и начал сомневаться, что моя теория о толпе может быть верным объяснением, поэтому окликнул своего служку, когда он выходил из часовни, закрыв алтарь.

- Что вы скажете о том необычном шуме во время первой мессы? - спросил я его.

- Каком шуме, отец? - спросил он, к моему крайнему изумлению.

- Что это были за крики, приветствия или что бы это ни было, - сказал я, - вы, должно быть, слышали. Это началось вскоре после дароприношения и продолжалось почти до самого причастия.

- Я не заметил никакого шума, отец, - сказал мальчик. - Кто бы мог кричать так рано рождественским утром?

- Ну что ж, - сказал я как можно небрежнее, - возможно, мне это показалось, но большое вам спасибо за то, что пришли отслужить мессу вместе со мной, - и я отправился к своему священнику.

Все еще задаваясь вопросом, каким может быть истинное объяснение, я закончил благодарственный молебен и спустился в трапезную. Некоторые члены общины уже сидели за столом, а через несколько минут вошел мой друг, отец ризничий, и сел рядом со мной за стол для гостей.

- Кстати, - сказал он после нескольких минут разговора, - я так и не закончил рассказывать вам о Чаше Преследования, которую вы использовали сегодня утром. Знаете, раньше мне это никогда не приходило в голову, но, как вы сказали, это название наводит на мысль о чаше, которая использовалась в Англии во времена тюремного заключения, в то время как на самом деле оно относится к чему-то совершенно иному. Эта чаша - та самая, которую наши отцы тайно пронесли с собой в тюрьму во время Французской революции; вы, должно быть, помните, я рассказывал вам, как им удавалось пронести все необходимое для мессы и как они время от времени совершали ее в течение всего периода террора.

- Конечно, я помню это, - сказал я, потому что до меня начало доходить, - и это была та самая чаша, которой я пользовался сегодня утром?

- Да, - ответил он. - Сейчас мы нечасто пользуемся ею, разве что кто-то захочет сделать это из благочестия. Не может быть, чтобы на свете существовало много чаш с такой странной историей.

- Не думаю, - ответил я. - Это был очень смелый поступок. Интересно, что случилось бы с добрыми монахами, если бы их застали за служением мессы?

- Нетрудно догадаться, - ответил он, - гильотина для всех. Вы знаете, говорят, что однажды их чуть не поймали.

- Вот как? - сказал я. - Вы не рассказали мне об этом; как это произошло?

- Это было рождественским утром, - ответил он, - мессу служил самый молодой священник в общине. Он был рукоположен всего за несколько месяцев до того, как их отправили в тюрьму, и это была его первая рождественская месса. Полагаю, это заняло больше времени, чем потребовалось бы пожилому священнику, и история также гласит, что монах, чья очередь была бодрствовать и будить остальных, заснул, так что они начали гораздо позже, чем предполагалось. Как бы то ни было, не успела месса закончиться и наполовину, как вдалеке послышались громкие крики, которые постепенно приближались к тюрьме и, наконец, прекратились у самых ворот. Какой-то незадачливый аристократ был пойман при попытке бежать из страны, и орущая толпа привела его обратно на казнь. Говорят, молодого священника охватил страх, и он едва мог продолжать мессу, но старый настоятель подошел к нему и сказал: "Продолжай, сын мой, они сюда не войдут; Господь помнит о тех, кто служит Ему". И действительно, месса завершилась незаметно, хотя толпа выла во дворе под окнами еще до того, как она закончилась. Они и не подозревали, что между ними и самой священной жертвой Божьей не было ничего, кроме соломенного тюфяка!


В МОМЕНТ СМЕРТИ


- Вы не должны придавать слишком большого значения моим необычным способностям, - сказал мне старый священник несколько дней спустя, когда я расспрашивал его о других историях его странных переживаний. - Даже сейчас бывают моменты, когда я думаю, что "прямое обращение" - это всего лишь плод воображения, когда на мою очень нервную натуру влияли обстоятельства необычного рода.

- Это не кажется мне достаточным объяснением, - ответил я. - Кроме того, в тех случаях, о которых вы мне рассказали, обстоятельства не были особенно необычными, во всяком случае, насколько вы могли судить до того, как произошло событие.

- Верно, - сказал он, - но во многих случаях обстоятельства были более необычными, более рассчитанными на то, чтобы возбудить воображение и подготовить его к самообману. Но я должен признать, что, хотя временами сомневаюсь в объективности случившегося, все же, в конце концов, я всегда прихожу к мнению, что такое объяснение совершенно неадекватно. На самом деле, я упомянул об этом только потому, что думал, вы склонны воспринимать все это слишком серьезно. Со своей стороны, я отказываюсь придавать этим явлениям какой-либо особый смысл или ценность. Я знаю, что мой рассказ о них настолько правдив и точен, насколько я могу это сделать, и если вы попросите у меня объяснений, все, что я могу сказать, - я, по-видимому, обладаю определенным видом духовного восприятия в необычной степени; но из этого не следует, будто то, что я слышу, очень важно; не более чем обладание исключительно дальнозорким зрением одного человека придавало бы предмету важность, поскольку он мог видеть его, в отличие от своих товарищей.

Он помолчал несколько мгновений; молчал и я, надеясь, что он сможет более полно изложить свои взгляды на эту тему, но вместо этого он предложил мне еще раз продемонстрировать образец своего любопытного дара.

- Позвольте мне рассказать вам еще одну историю, - начал он, - одну из тех, о которых я только что упомянул, и в которой сами обстоятельства были рассчитаны на то, чтобы возбудить воображение.

Я попросил его сделать это, и он продолжил:

- Когда я был в Риме, в Академии, то сблизился с одним из моих сокурсников. Он был австрийцем и принадлежал к одной из самых древних семей в империи, но, если вы не возражаете, я не буду называть вам его имени. Нам посчастливилось посещать одни и те же лекции, и завязавшееся таким образом знакомство быстро переросло в настоящую дружбу, а во время каникул мы вместе совершили несколько экскурсий в разные уголки Италии.

Он был рукоположен во время Рождественской хиротонии и сразу же покинул Рим, чтобы отслужить свою первую мессу в своем старом доме, знаменитом замке в Австрии, но перед отъездом взял с меня обещание, что я ненадолго остановлюсь в его доме на обратном пути в Англию, после моего собственного рукоположения. Это событие произошло примерно три месяца спустя, в Страстную субботу, а еще через две недели я покинул Академию и направился домой.

Путешествие было неторопливым, и было начало июня, когда я пересек перевал Бреннер и въехал на территорию Австрии; затем я направился прямиком на ближайшую к дому моего друга станцию. Это место находилось в двенадцати лигах от замка, но остаток пути я проделал в дилижансе. Я остался на ночлег в гостинице, где дилижанс остановился примерно за час до захода солнца.

Сняв комнату и распорядившись об ужине, я прошел через дорогу, чтобы встретиться с приходским священником и получить разрешение отслужить мессу на следующее утро. Этот добрый человек оказался очень нездоров, но, узнав от своей экономки, что какой-то незнакомый священник хочет отслужить мессу на следующий день, он прислал мне записку, в которой просил подняться к нему. Я нашел его в постели, очевидно, страдающим от лихорадки, но он заверил меня, что мой приход для него все равно, что лекарство.

- Это, конечно, наша святая Матерь послала вас, - воскликнул он, - потому что завтра у нас праздничный день, и было бы ужасно, если бы в церкви не было мессы; но господин доктор запретил мне даже пытаться служить ее. Теперь вы здесь и отслужите мессу для моей доброй паствы, не так ли?

Конечно, я обещал сделать все, что в моих силах, и он объяснил, что у него есть специальное разрешение от епископа епархии предоставлять полномочия любому священнику, который придет помочь ему во время его болезни, даже чтобы я мог выслушать исповедь, если кто-то захочет прийти.

Когда я ушел от него, было уже совсем темно, и меня ждал ужин. Вскоре после десяти, когда я уже собирался ложиться спать, в дверь постучали, и вошел хозяин.

- Прошу прощения, господин священник, - сказал он, - но внизу какой-то джентльмен желает поговорить с вами.

- Это невозможно, - воскликнул я. - Здесь, должно быть, какая-то ошибка, я никого не знаю по соседству.

- Но это правда, мой господин, - ответил мужчина, - пастор, по его словам, велел ему подойти и спросить о вас.

- Это, конечно, другое дело, - сказал я. - Я спущусь с вами, - и мы вместе отправились в большую комнату на первом этаже, где я ужинал.

В дверях хозяин с поклоном впустил меня и удалился, оставив наедине с высоким, представительного вида незнакомцем. Он, очевидно, был австрийским дворянином, но, к моему удивлению, обратился ко мне на превосходном английском: вкратце, его история была такова. Это был граф А., живший со своим младшим братом в их фамильном замке, расположенном в нескольких милях от гостиницы. Ни его брата, ни его самого нельзя было назвать набожными католиками, и, более того, они поссорились с местным священником. Накануне вечером его брат серьезно заболел и теперь хотел повидаться со священником. Поэтому он сам приехал в город, чтобы умолять пастора поехать с ним к его брату, но, поскольку этот добрый человек сам был очень болен, это было невозможно, и единственной альтернативой, казалось, было прийти и попросить меня поехать вместо него. Он знал, что просить путешествующего незнакомца о такой вещи очень необычно, но его брат умирал, в этом доктор не оставил сомнений, и его душа была в опасности. Я был священником и, как он понимал, английским дворянином. Он умолял меня не отказывать ему в его просьбе.

Конечно, это было крайне неприятное происшествие, и моим первым побуждением было отказаться или, скорее, указать на трудности, которые делали мое согласие невозможным. Я был чужестранцем, путешествовал и должен был уехать с завтрашним дилижансом; я обещал отслужить мессу за пастора на следующее утро и все, что я мог придумать в качестве возражений. Граф подождал, пока я закончу, а затем тихо сказал: "Отец мой, речь идет о спасении души, неужели вы можете отказаться?"

Я на мгновение замолчал, размышляя, что мне следует делать, а затем, словно в ответ, услышал голос, шепчущий мне на ухо: "Иди". Я быстро взглянул на графа, гадая, сказал ли это он, и он снова начал умолять меня. "Иди с ним", - снова прозвучал голос у меня в ушах. Это не мог быть граф, потому что в этот момент он что-то говорил, и я почему-то был убежден, что мой долг - пойти. Как только он умолк, голос раздался снова, словно желая подбодрить меня: "Иди, не сомневаясь, ибо Я с тобой", - и я, наполовину ошеломленный, сказал ему: "Да, я иду".

Когда мы шли через холл к дверям гостиницы, я случайно взглянул на часы. Было всего половина одиннадцатого, и я, помню, подумал про себя: "Я лягу спать самое раннее в полночь". У дверей стояла карета, запряженная четырьмя лошадьми, которые беспокойно били копытами, стремясь поскорее тронуться в путь. Когда граф открыл дверь и жестом пригласил меня сесть в нее, я в изумлении остановился. "Конечно, - сказал я, - вы хотите, чтобы я взял святые Дары. Я должен пойти в церковь и взять их".

- Нет, нет, - сказал он, как мне показалось, несколько нервно, - мы не должны задерживаться. Понимаете, вряд ли мой брат будет в состоянии принять Причастие.

Пораженный этим, я начал увещевать его - что хорошего я мог бы сделать по сравнению с тем, что наш Господь дал бы в причастии умирающему? Но не успел я договорить, как в моих ушах снова раздался голос: "Поезжай немедленно, больше не медли", - и, встревоженный, я сел в экипаж.

С выражением облегчения на лице мой спутник отдал распоряжение кучеру и забрался вслед за мной, лошади сразу же пустились вскачь. Карета была старой, типа, совершенно неизвестного в наши дни, с глубокими удобными сиденьями и занавесками на окнах. Мой спутник принялся закрывать окна и задергивать шторы, и только после некоторого труда я уговорил его оставить окно с моей стороны слегка приоткрытым, не задергивая занавеску. Это позволило мне немного подышать свежим воздухом, но ночь была очень темная, а в карете горела свеча в качающемся подсвечнике, так что я ничего не мог разглядеть на местности, по которой мы проезжали.

Я почувствовал некоторое беспокойство по поводу мессы, которую обещал отслужить для пастора на следующее утро, и спросил графа, далеко ли до его замка, и в котором часу я могу вернуться. "Несколько лиг", - вот и все, что я от него добился, когда, проигнорировав мой второй вопрос, он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, словно в изнеможении. И вдруг до меня дошло, что я веду себя очень эгоистично. Единственный брат бедняги умирал, а я беспокоил его ненужными подробностями; поэтому я тоже замолчал и, достав из кармана четки, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Думаю, я, должно быть, задремал, потому что понятия не имел, как долго мы ехали, когда меня внезапно разбудил стук лошадиных копыт по деревянному мосту. Я выпрямился и выглянул в окно. Должно быть, к этому времени уже взошла луна, потому что я мог совершенно отчетливо видеть, как мы проехали под аркой ворот и остановились в вымощенном камнем внутреннем дворике.

Замок вырисовывался в тусклом свете, огромный и неопределенный; контрфорсы отбрасывали глубокие тени на стены, в лунном свете казавшиеся белыми. Но у меня не было времени осмотреть здание, потому что граф А. быстро вышел из кареты и помог мне выбраться. Перед нами, у открытой двери, стоял слуга с фонарем в руках, и меня поспешно провели через переднюю комнату и огромный холл в помещение поменьше, оборудованное под библиотеку, с темными резными книжными шкафами и ярким пламенем в глубоком старинном камине. Здесь граф остановился и попросил меня согреться - хотя ночь была не холодная - и выпить бокал вина, пока он пойдет узнать, в состоянии ли его брат встретиться со мной. Поскольку я не был уверен во времени, то не стал пить вино, поскольку утром мне нужно было отслужить мессу, а просто постоял у камина, радуясь возможности размять ноги после долгой дороги. Не прошло и двух-трех минут, как вошел слуга с сообщением от графа А., в котором он просил меня пойти с посыльным, который покажет дорогу в комнату его брата, где для меня все готово.

Я сразу же отправился туда, сопровождаемый слугой со светильником. Мы прошли по длинному коридору и поднялись по какой-то лестнице, но я не обращал особого внимания на дорогу и не могу сказать, поднялись ли мы на один пролет или на два, когда, наконец, остановились у двери, перед которой висел темно-красный занавес. Отодвинув его в сторону, мой провожатый постучал в дверь, и голос за дверью отчетливо произнес что-то по-немецки. Затем слуга открыл дверь и отступил в сторону, придерживая красную портьеру, чтобы я мог войти. Как только я это сделал, дверь за мной закрылась, и я услышал глухой стук, когда тяжелая занавеска опустилась на прежнее место.

Сейчас все это, без сомнения, звучит очень обыденно и естественно, но почему-то у меня росло ощущение, будто что-то не так. То, что граф А. не вернулся в библиотеку, пустынное состояние всего помещения, отсутствие чего-либо, указывающего на болезнь, никаких признаков присутствия врача, сиделки и т.д., удивило меня, и то, что я теперь увидел, чрезвычайно усилило мое беспокойство. Я оказался в комнате, но не в спальне, как ожидал, а в просторном помещении, обшитом дубовыми панелями или каким-то другим темным деревом, с карнизом с тяжелой резьбой и искусно отштукатуренным потолком, украшенным золотом и красками. Вдоль стен, на которых висело несколько портретов, было расставлено несколько красивых старинных кресел; в глубоком открытом камине, над которым возвышался высокий, доходящий до потолка, резной камин с классическими фигурами, полыхал огонь. В центре комнаты стоял большой стол, на котором были разложены игральные карты и коробка для игры в кости, а также несколько зажженных свечей в высоких серебряных подсвечниках. За столом сидел молодой человек, на вид не старше двадцати пяти лет, и, по-видимому, совершенно здоровый.

Когда я вошел, он быстро поднял глаза, но ничего не сказал, и я, поколебавшись, начал извиняться, как мог по-немецки, за то, что побеспокоил его. Должно быть, слуга допустил какую-то ошибку. Я был священником, чужестранцем, и меня в большой спешке доставили к брату графа А., который был болен - по сути, ожидалось, что он не доживет до утра. При этих словах молодой человек встал и направился ко мне.

- Нет никакой ошибки, отец мой, - сказал он по-немецки, - я тот, к кому вас привели; я буду мертв еще до восхода солнца.

При этих словах мои прежние опасения усилились во сто крат, и я почувствовал сильную тревогу; мои страхи странным образом сочетались с раздражением из-за того, что меня обманули. Подавив гневные слова, рвавшиеся наружу, я как можно спокойнее повторил, что, очевидно, произошла какая-то ошибка. Граф А. определенно сказал мне, что в моих услугах священника нуждается его брат, который очень серьезно болен и вряд ли доживет до утра, в то время как он выглядел совершенно здоровым. Незнакомец молча ждал, пока я закончу.

- Неудивительно, - сказал он, - что вы удивлены и раздосадованы; действительно, граф, по-видимому, ввел вас в заблуждение в некоторых деталях, но основной факт совершенно верен. Я его брат, и я умру еще до наступления утра; вы проделали весь этот долгий путь именно для того, чтобы выслушать мою исповедь. Вы, конечно, не откажете мне, раз уж пришли?

Моим первым порывом было гневно возмутиться тому, как со мной обошлись, когда я вспомнил голос, который слышал в гостинице. В конце концов, меня привел сюда не рассказ графа, а странный приказ, повторенный трижды, и я был уверен, что граф А. не произносил тех слов, которые заставили меня пойти с ним.

Приняв мое молчание за согласие, молодой человек указал мне на нишу, по-видимому, служившую окном, но с закрытыми ставнями, в которой стоял письменный стол, а рядом - стул. Почти бессознательно я повиновался его жесту и пошел рядом с ним к алтарю, где он опустился на колени, а я сел рядом с ним. Даже сейчас мне не ясно, поступил ли я правильно, выслушав его исповедь, и вы поймете, что мне пришлось принять решение, не имея времени на раздумья. Я был священником всего несколько недель и за это время выслушал не более десятка исповедей. Пастор, несомненно, дал мне разрешение, а граф А. упомянул, что его замок находится в той же епархии, когда я поднял этот вопрос как препятствие для моего приезда. Затем я вспомнил голос, который слышал и который приказывал мне идти без страха. Я машинально благословил незнакомца, и он начал свою исповедь.

То, что он сказал мне, я, конечно, не могу вам повторить - на самом деле, я и сам едва ли все понял из-за сумятицы в моей голове и странного языка, поскольку мои знания немецкого были и остаются далеки от совершенства. Но могу сказать, что не было дано достаточного объяснения его желания исповедаться, а мои вопросы не выявили ничего, кроме того, что его смерть до наступления утра была совершенно очевидной и совершенно неизбежной, и что он самым искренним образом желал примириться с Богом, прежде чем предстанет перед Его судилищем. В конце концов я оставил все попытки сломить его сдержанность и, испытывая дурные предчувствия, отпустил ему грехи. Когда я закончил, он встал и поблагодарил меня, добавив самым искренним образом: "Позвольте мне попросить вас, отец мой, не углубляться в это дело. Вам не причинят никакого вреда, и никакие расспросы, которые вы можете предпринять, не приблизят вас к разгадке". С этими словами он позвонил в маленький колокольчик, стоявший на столе, и слуга, который привел меня в комнату, появился почти сразу.

Я попытался заговорить, но не смог произнести ни слова; на самом деле, моей единственной мыслью было сбежать, потому что я быстро терял самообладание. Поэтому я позволил провести себя из комнаты через переднюю и вниз по лестнице, где слуга проводил меня в комнату, в которую я раньше не заходил. Здесь он оставил меня, сказав, что граф А. очень скоро выйдет ко мне. Предоставленный самому себе, я ломал голову над смыслом странного приключения, через которое я только что прошел. Сомнения в том, правильно ли я поступил, выслушав исповедь и дав отпущение грехов, смешивались со смутными представлениями о тайном обществе и, должен признаться, немалым страхом за свою собственную безопасность. Внезапно последнее возобладало, и я быстро подбежал к окну и распахнул его, думая, что, возможно, смогу ускользнуть незамеченным.

Окно открывалось внутрь, а снаружи в каменную кладку были вделаны крепкие железные прутья, которые не позволяли мне высунуться наружу, не говоря уже о том, чтобы вылезти. Однако прохладный ночной воздух оживил и успокоил меня, и я стоял, глядя на лунный свет. Внизу был крепостной ров, неподвижный, как стекло, и отражавший холодный серебристый свет, за исключением тех мест, где на него падала темная тень здания. Эта тень заканчивалась четкой прямой линией в нескольких ярдах справа от окна, показывая мне, что моя комната находится рядом с углом здания; и я обнаружил, что, прижавшись лицом к решетке, могу видеть только угол подпорной стенки, образовывавшей внешнюю сторону рва, когда она поворачивала.

Не думаю, что я простоял там больше четырех или пяти минут, когда услышал шум открываемого окна где-то наверху, по-видимому, за углом здания. Я внимательно прислушался и едва уловил звук голоса, говорившего быстро и тихо, как будто отдававшего какие-то указания; затем, к моему изумлению, раздался звук, похожий на падение чего-то, за которым последовал громкий всплеск во рву внизу. Мое сердце ушло в пятки, но больше я не издал ни звука. Затем, спустя несколько секунд, спокойную поверхность воды разбила серия небольших волн, которые, огибая угол стены, устремились вниз. Вскоре они превратились в кольца, и через минуту-другую ров снова стал зеркальным. Я зачарованно смотрел, пока не исчезло последнее кольцо, и тогда мной снова овладела жажда безопасности. Я закрыл окно и быстро подошел к двери. Открыв ее, я обнаружил, что слуга, который привел меня сюда, стоит у подножия лестницы, словно прислушиваясь. Я окликнул его по-немецки, сказав, что больше не могу ждать и должен немедленно вернуться туда, откуда прибыл.

- Но ведь господин священник, конечно, подождет и встретится с моим господином графом? - спросил мужчина с некоторым удивлением.

- Нет, нет, - сказал я, - мне нужно немедленно возвращаться, завтра утром я должен отслужить мессу.

- Сейчас утро, мой господин, - ответил мужчина, - и если это действительно так, то вам нужно отправляться в путь немедленно, если вы хотите хоть немного поспать, - и он повел меня вниз, держа в руке фонарь.

Мы пересекли тот же большой холл и переднюю, и мужчина открыл дверь во внутренний двор. К моему облегчению, карета ждала у подъезда, поэтому, попросив его извиниться за меня перед хозяином, я сел в нее и уехал с чувством глубокого облегчения. Дорога назад заняла, должно быть, целый час или даже больше, и я был удивлен, обнаружив, что хозяин гостиницы ждет меня по прибытии. Поднимаясь по лестнице, я снова взглянул на часы: было без десяти два! К счастью, месса должна была начаться довольно поздно, так как это был праздничный день, но мне показалось, я почти не спал, когда меня разбудили и сказали, что уже половина девятого.

После мессы, вернувшись в гостиницу, я, к своему удивлению, обнаружил, что меня ждет письмо. Оно было от моего друга, который сообщал мне, что его вызвали в Вену, где лежала больная его мать, но умолял все равно поехать к нему домой, где он присоединится ко мне, как только сможет оставить свою мать. Конечно, я ничего подобного не сделал, а прямиком вернулся домой, в Англию; прошло несколько лет, прежде чем мы случайно встретились в Риме, и я рассказал ему о своем странном приключении. Он заставил меня рассказать ему все, что я мог вспомнить о зданиях и обо всем, что связано с этим местом, а затем сказал: "По соседству есть один замок, и только он один подходит под ваше описание", - и назвал место, о котором я никогда не слышал.

- А его владелец, - спросил я, - кто он такой?

Название было для меня таким же странным, как и название замка, но ответ на мой следующий вопрос был важен.

- Что он за человек? - спросил я, и мой друг немного поколебался, прежде чем ответить.

- Ну, - сказал он наконец, - я почти ничего не знаю о нем; он теперь настоящий отшельник - по правде говоря, я видел его всего один раз. Люди говорят, что в юности он был необузданным, рассказывают, что он поссорился со своим младшим братом из-за красивой крестьянской девушки, жившей по соседству. Предполагается, он распространил ложное сообщение о ее смерти, и через несколько дней его брат был найден утонувшим во рву замка. Официальная версия заключалась в том, что он покончил с собой, но многие подозревали нечестную игру, хотя никаких доказательств этого так и не было получено. С тех пор, как это случилось, прошло, должно быть, десять лет, и даже в округе это становится легендой. Тем не менее, на вашем месте я бы не стал рассказывать вашу историю в Австрии, во всяком случае, пока жив граф.


УБЕЖИЩЕ СВЯЩЕННИКА

Было ясно, что дождь не прекратится до наступления темноты, поэтому после обеда старый сквайр предложил нам прогуляться по длинной галерее, поскольку прогулка, которую мы планировали совершить на отдаленную ферму, была невозможна. Галерея находится на втором этаже и тянется по всей длине западного крыла. В каждом конце есть глубокие эркерные окна, а окна поменьше выходят на запад. Напротив них дубовые панели непрерывно тянутся по всей длине стены, за исключением дверей в обоих концах, где соединяются северное и южное крылья. Вдоль этой стены висят несколько портретов, которые, хотя и менее важны с художественной точки зрения, чем те, что находятся в приемных внизу, по-прежнему представляют ценность для всех, кто интересуется историей семьи. Мы прошли по всей галерее раз или два, и затем старый священник остановился перед одной из картин.

- Я когда-нибудь рассказывал вам, как нашел этот портрет? - спросил он, указывая на изображение духовного лица, одетого в черное.

- Нет, - ответил я. - Разве он не был здесь, когда вы вступили во владение?

- Был, - сказал он, - он был здесь, но спрятан в чулане, почти черный от грязи, и без рамки или чего-либо еще, что указывало бы на то, кого он изображает. Иногда мне становилось интересно, поэтому однажды я отправил его в Лондон и тщательно почистил на тот случай, если он может оказаться интересным. Результат превзошел все мои ожидания, так как при очистке обнаружилась надпись, которую вы видите в верхней части картины, справа от головы; вы можете ее расшифровать?

Раньше я не обращал внимания на надпись, а теперь попытался прочитать буквы, но не смог разобрать их.

- Что это? - спросил я наконец. - Мне кажется, это похоже на "Effigies V. PHIL, de FLUM.-M. ob TIB. 1621", - и я повторил это по буквам.

- Превосходно! - воскликнул старик. - А вы не могли бы расшифровать сокращения?

- Я полагаю, что буква "V" означает "вера", что согласуется с изображением, - ответил я, - но, боюсь, остальное мне непонятно.

- Может быть, и так, - сказал он, - но, со своей стороны, я прочитал это как "Портрет достопочтенного Филиппи Флуминибуса, Мученика, умершего в Тибурнии, 1621 год".

- Филиппи де Флуминибус, - воскликнул я, окончательно заинтересовавшись, - значит, это портрет достопочтенного Филипа Риверса, священника-мученика из вашей семьи!

- А, я так и думал, что он вас заинтересует, - сказал мой пожилой кузен с довольной улыбкой. - Можете себе представить мой восторг, когда его вернули после чистки и я впервые прочитал надпись, потому что она была совершенно незаметна под лаком и грязью.

- Теперь я понимаю, почему на раме была сделана резьба, - сказал я, потому что узор в виде пальм и ножей, переплетенных веревкой, озадачил меня, - но интересно, кто спрятал его в кладовке и зачем?

- Я думаю, это был мой дедушка, - сказал старый сквайр. - Он, конечно, был вашим прадедушкой, тем, который взял себе имя Патер. Вы знаете, он перестал исповедовать свою религию и женился на протестантке, когда был уже довольно пожилым человеком. Я полагаю, немой упрек в виде портрета его предка-мученика был для него невыносим, поэтому он снял его и убрал с глаз долой. Его жена была на много лет моложе его, но она умерла, когда родился их второй ребенок. Этот ребенок был вашим дедушкой, а старший сын - моим отцом. Однако они остались сиротами, когда были еще совсем маленькими, поэтому, возможно, ничего не знали о картине, хотя мой отец оценил бы ее, если бы знал, поскольку, слава Богу, дети были воспитаны в католической вере.

- Как удачно, что вы решили почистить картину! - сказал я. - Было бы прискорбно, если бы ее выбросили или сожгли за ненадобностью. Я всегда питал глубокую привязанность к достопочтенному Филиппу Риверсу.

- Я тоже так думаю, - перебил его старый священник. - Вы не заслуживали бы иметь в своей родословной такого предка, если бы не были ему преданы; но вы не слышали его мессу так, как слышал ее я!

- Слышал его мессу, - удивленно воскликнул я. - Что вы имеете в виду?

- Что ж, полагаю, теперь я готов рассказать вам эту историю, - ответил он с улыбкой. - Пойдемте, присядем в эркере, и вы ее услышите. - Мы подошли к креслу у окна в конце галереи, и после минутного отдыха он начал.

- В первые годы после моего рукоположения я проводил большое количество месс и служб, особенно в Ланкашире и на Севере страны, и на момент моей истории взялся проповедовать в церкви в Глазго во время Рождества. Я договорился добраться до места назначения за два дня до начала, и мне повезло, потому что я задержался в пути. В те дни железнодорожное сообщение было далеко не таким хорошим, как сейчас, и мне пришлось уехать отсюда до наступления сумерек и дважды пересаживаться по пути, чтобы успеть на ночной почтовый в Шотландию в Стаффорд.

Я должен был прибыть в Стаффорд около половины десятого вечера, шотландский почтовый прибывал вскоре после этого времени, но примерно в двадцати милях от Стаффорда с моим поездом произошла авария. Если я правильно помню, сломалась ось, но, как бы то ни было, вагон, рядом с паровозом, сошел с рельсов и потащил за собой два соседних. К счастью, в то время мы ехали медленно, так как находились довольно близко к небольшой станции, так что задняя часть поезда, в которой я находился, не пострадала. Но линия была заблокирована поврежденными вагонами, и мы не смогли вовремя успеть на пересадку в Стаффорде.

К счастью, в результате аварии никто не погиб, но несколько пассажиров получили более или менее серьезные травмы, и их доставили в деревенскую гостиницу, которая была заполнена до отказа. Мне не хотелось ночевать в железнодорожном вагоне или в пустом зале ожидания вокзала, поэтому я обошел несколько домов в деревне в надежде найти ночлег. После двух или трех неудачных попыток молодая женщина, вышедшая на мой стук, заметила мой воротничок и спросила, не католический ли я священник. Я ответил "да", и тогда она посоветовала мне пойти в Мэнор Фарм. - Это недалеко, вон там, по тропинке, - сказала она, указывая на перелаз в изгороди, - семья фермера - добрые католики, которые будут рады приютить вас на ночь. Это большой дом, и у них есть свободная комната, обставленная мебелью.

Предложение показалось мне удачным, поэтому я поблагодарил ее и отправился со своим багажом по указанной тропинке. Светила яркая луна, и я без труда нашел дорогу, хотя расстояние оказалось больше, чем я ожидал, поскольку я прошел, должно быть, с полмили, прежде чем добрался до фермы. Однако, рассказав свою историю, я получил такой теплый прием от фермера и его жены, что забыл обо всем прочем.

Здание было довольно внушительным и, очевидно, являлось старинной усадьбой, как следовало из его названия; но мой любезный хозяин мало что мог рассказать мне о его истории. Оказалось, что владельцем был пожилой джентльмен, католик, живший в ином месте и общавшийся со своими арендаторами через агента. У последнего были инструкции всегда по возможности привлекать арендаторов-католиков, а в случае с Мэнор Фарм на памяти живущих не было ни одного арендатора-протестанта. Единственная другая деталь, которую я выяснил, заключалась в том, что в старом доме, как говорили, была "нора священника", или тайное убежище. Однако никто не знал, где оно находится, и сам фермер полагал, что если такая вещь когда-либо и существовала, то, должно быть, в старом крыле, которое снесли около двадцати пяти лет назад, так как оно находилось в разрушенном состоянии, а дом был более чем большим и без него. Все это я узнал из разговора за ужином, приготовленном для меня женой фермера, и, как только он закончился, я попросил проводить меня в мою комнату, поскольку видел, что этим добрым людям самим не терпелось удалиться на отдых.

Свободной комнатой оказалась мансарда на втором этаже. Это была длинная, низкая комната с дубовыми стропилами, проступавшими сквозь оштукатуренный потолок, и обшитая панелями с одной стороны и с обоих концов. С другой стороны потолок опускался почти до уровня пола, за исключением того места, где в угол крыши врезались два широких слуховых окна. Дверь находилась в одном конце комнаты, а на длинной стене напротив окон виднелся широкий выступ, который я принял за верхнюю часть дымовой трубы и который выдавался примерно на три фута вглубь комнаты. Кровать стояла в дальнем конце, ее изголовье было закрыто выступом, и я заметил, что, несмотря на удобную дымовую трубу, в комнате отсутствовал камин. Пока я ужинал, мне приготовили постель, поэтому хозяин и его жена извинились и удалились. В поезде я выполнил все свои обязанности на день и чувствовал себя очень уставшим, поэтому решил сразу же лечь спать и, прочитав несколько молитв, разделся и забрался в кровать, которая оказалась чрезвычайно удобной.

Я, должно быть, проспал несколько часов, когда внезапно проснулся, уверенный, что кто-то только что назвал меня по имени: "Филип... Филип Риверс"; я был уверен в этом. Вы, без сомнения, замечали, как собственное имя привлекает внимание даже в разгар шумной беседы. Что ж, так оно и было, только вместо того, чтобы привлечь мое внимание в толпе говорящих, это имя пробудило меня ото сна.

Я сел в постели и прислушался, и в этот момент меня осенила мысль: "Откуда кто-то здесь может знать, как меня назвали при крещении? Я представился как отец Патер, и хотя на этикетке моей сумки было написано "преподобный П.Р. Патер", ничто не указывало на то, что эти инициалы означают "Филип Риверс"; поэтому я решил подождать и посмотреть, повторится ли зов, прежде чем ответить на него. Я снова лег в постель и стал ждать, но ничего не происходило, и я начал думать, что все это мне снится. И все же ощущения были удивительно яркими, и я с трудом мог поверить, что все это было игрой воображения. Затем, пока лежал, я услышал голос, говоривший тихо, почти шепотом. Не оставалось никаких сомнений, это кто-то был в комнате, всего в нескольких футах от меня, хотя я ничего не мог видеть.

Я уже собирался окликнуть и спросить, кто там, когда услышал слово "Месса", а мгновение спустя - "преследователи". Тут я убедился, что голос принадлежал не фермеру и не его жене, как я сначала предположил, и лежал как можно тише, едва дыша, чтобы услышать все, что последует за этим. На несколько минут воцарилась тишина, и я почувствовал, как сильно бьется мое сердце, пока прислушивался, чтобы уловить малейший звук. Затем совершенно отчетливо, тихим чистым голосом прозвучали слова: "Во имя Отца, Сына и Святого Духа, Аминь. Приидите к алтарю Божьему".

Удивление было настолько велико, что, даже если бы и хотел заговорить, я онемел от изумления; но каким-то образом чувство страха покинуло меня, когда голос спокойно произнес вступительные слова Мессы. В случаях исключительных разум человека действует странным образом, и я помню чувство раздражения от того, что ответы служителя были нечеткими и почти неслышимыми, но я почти бессознательно повторял в уме слова Мессы так, как я их слышал.

Но меня ожидал еще один сюрприз. Неизвестный священник произносил "Каюсь" и дошел до "Святые Апостолы Петр и Павел", и мысленно я уже переходил ко "всем Святым", когда голос добавил дополнительные слова: "Блаженный отец наш Бенедикт", которые, конечно же, произносятся только членами ордена святого Бенедикта.

"Итак, это монах-бенедиктинец, - подумал я про себя, - это значительно сужает возможности и должно помочь мне опознать вас", - но я больше не думал об этом, так как хотел полностью сосредоточиться на том, чтобы слушать.

Вскоре наступила пауза, как раз в тот момент, когда священник подходит к алтарю и произносит тихие молитвы, а затем голос снова начал, совершенно отчетливо, читать "Вступление". "Ad te levavi animam meam: Deus meus, in te confido, non erubescam; neque irrideant me inimici mei"*... и сразу понял, что это месса в первое воскресенье Рождества.

------------------

* "К тебе, Господи, вознес я душу мою; на тебя уповаю, да не приведу я себя в смущение, и да не осмеют меня враги мои...".


Мне нет нужды утомлять вас подробностями, но, лежа там, я слышал, как проходила вся Месса, и каждое слово "служителя" было исполнено значения для тех, кто жил в условиях ужасов преследования, потому что теперь я был уверен, что слышу именно такую Мессу.

Во время освящения раздался звон крошечного колокольчика, а позже два или три человека причастились. Затем последовало причастие и заключительная молитва, обращенная к гонителям Церкви: "О Господь Бог наш, мы умоляем тебя, не попусти подвергнуться опасностям этой человеческой жизни тех, кого ты порадовал причастием к этой божественной тайне". Благословение было произнесено должным образом, и последовали первые слова последнего Евангелия. Но затем внезапно из-под окон раздался резкий свист, повторившийся трижды, и чтение резко оборвалось. Я услышал быстрый шепот, но ничего не мог разобрать из сказанного, и через несколько мгновений наступила полная тишина; больше я не слышал ни звука, хотя лежал без сна, пока меня не окликнули.

За завтраком я еще раз расспросил фермера о "тайнике священника", но безрезультатно; однако я узнал одну интересную вещь. Прошлой ночью на станции я заметил, что деревня называется Кодсолл, и поэтому пришел к выводу, что усадьба раньше называлась Кодсолл Мэнор. По неосторожности я назвал ее именно так, и фермер поправил меня, объяснив, что она находится в другом приходе, чем Кодсолл, и раньше называлась Марстон Мэнор.

Название почему-то показалось мне странно знакомым, но я никак не мог его вспомнить и вскоре после завтрака покинул это место, чтобы продолжить свой путь на север. Но перед уходом я записал имя и адрес агента, намереваясь написать и запросить любые подробности, какие он мог бы мне сообщить о ферме, на случай, если они прольют какой-то свет на события прошлой ночи. Поездка в Глазго прошла без происшествий, но всю дорогу я размышлял об этом деле и пытался вспомнить, почему мне знакомо название Марстон Мэнор. Я был убежден, что услышанное мной было, так сказать, отголоском мессы, отслуженной во времена гонений, возможно, каким-нибудь священником, который впоследствии принял мученическую смерть; и неудивительно, что мои мысли обратились к моему тезке, достопочтенному Филипу Риверсу. Затем, в мгновение ока, мне пришло в голову, что на суде над Риверсом свидетельством, решившим его судьбу, было свидетельство слуги, который под пытками признался, что Риверс служил мессу в поместье Марстон в Стаффордшире в тот самый день, когда его схватили, а это было рождественское воскресенье 1621 года.

Приехав в Глазго, я взял экземпляр книги Чаллонера "Священники-миссионеры" и прочитал его рассказ об отце Риверсе, где полностью изложены факты, которые я только что вам рассказал. Была упомянута еще одна деталь: в 1621 году рождественское воскресенье приходилось на 29 ноября, именно в тот день, когда я ночевал на Мэнор Фарм.

Во время моего пребывания в Глазго я больше ничего не мог сделать, кроме как написать агенту и спросить, можно ли мне будет внимательно осмотреть старый дом по возвращении на юг; в качестве причины моего интереса к этому месту я указал свои связи с отцом Риверсом, но ничего не сказал об инциденте с Мессой. В ответ он написал мне самое радушное письмо, в котором умолял погостить у него по дороге домой и добавлял, что, поскольку он сам живо интересуется историей этого округа, то был бы рад оказать мне посильную помощь в моих исследованиях. Я с радостью принял его приглашение и, когда миссия была завершена, снова направился в Кодсолл. На этот раз путешествие прошло без происшествий, и я добрался до дома агента в сумерках декабрьского вечера. Моим хозяином был пожилой человек, начитанный и культурный, со знанием местной истории, что привело меня в восхищение, и вскоре мы стали добрыми друзьями.

Он много рассказывал мне об истории поместья Марстон и о том, как оно пережило тяжелые времена и превратилось в фермерский дом, и обещал показать мне то место в соседнем лесу, где, согласно преданию, был схвачен отец Филип Риверс, пытавшийся сбежать в роковое рождественское воскресенье. Мне очень хотелось рассказать ему о том, что я пережил в ту ночь, когда ночевал в Марстоне, но в конце концов решил пока промолчать и вместо этого выразил желание провести тщательный осмотр старого дома на следующий день.

- Я был уверен, что вы этого пожелаете, - очень любезно сказал агент, - поэтому договорился с плотником из поместья встретиться с нами там завтра утром. Он уже много лет занимается ремонтом в Марстоне, и если кто-то и может пролить свет на местонахождение убежища священника, так это он.

На следующее утро, вскоре после завтрака, мы вместе отправились на Мэнор Фарм и по прибытии обнаружили, что нас ждет столяр из поместья. Я некоторое время беседовал с ним об этом здании, и меня заинтересовал его рассказ о старом крыле, над сносом которого он сам работал, будучи мальчишкой, около двадцати пяти лет назад. Он был уверен, что там не было найдено ничего похожего на "нору священника", и в равной степени, что он должен был бы слышать о ней, если бы такая вещь существовала. Более того, он отметил, что разрушенное крыло было построено не позднее раннего периода правления Тюдоров, в то время как существующее крыло датируется 1610 годом, о чем свидетельствует высеченная надпись над входом, и, следовательно, более вероятно, тайное убежище находилось в нем, поскольку оно было построено во времена преследований, когда это было почти необходимостью.

Разговаривая, мы вошли в дом и совершили инспекционный обход, этаж за этажом, добравшись, наконец, до большой комнаты на чердаке, в которой я спал около десяти дней назад. Я отметил красоту старых дубовых панелей, добавив, мне показалось странным, что такая тонкая работа была сделана для мансарды.

- Я не могу отделаться от мысли, что ее привезли сюда откуда-то еще, сэр, - сказал плотник в ответ.

- Но что заставляет вас так думать? - поинтересовался я.

- Что ж, сэр, - ответил он, - вы, наверное, заметили, что панели верхнего ряда квадратные, в то время как длина остальных панелей намного превышает их ширину. Если вы присмотритесь повнимательнее, то увидите, что на некоторых квадратных панелях зернистость проходит горизонтально, в то время как в нижних рядах она всегда вертикальная. Вы сами сказали, что обшивка была выполнена исключительно качественно, и это действительно так; это заставляет меня думать, что люди, которые ее делали, никогда бы не испортили качество отделки, установив несколько верхних панелей по бокам. Но если бы вся партия была привезена откуда-то еще, а верхний ряд был бы урезан, то, скорее всего, люди, переделывавшие такую тонкую работу, не стали бы слишком беспокоиться по этому поводу, и, возможно, некоторые панели были бы сдвинуты набок, когда они их соединяли.

- Вот что значит быть экспертом, - сказал я. - Даже если бы я заметил этот изъян, то никогда бы не сделал подобных выводов. Но одна вещь показалась мне странной, когда я спал здесь, а именно отсутствие камина, в то время как дымовая труба здесь имеется, и выходит в комнату, - и я положил руку на выступ, о котором говорил вам ранее.

- Возможно, они посчитали, что это слишком близко к стропилам, чтобы быть безопасным, - сказал агент. - Но подождите минутку, это дымоход? Я думал, дымоход находится на фронтоне в конце этой комнаты, а не здесь, посередине. Не так ли, Бэйтмен? спросил он, поворачиваясь к плотнику.

- Да, сэр, - ответил тот после минутного раздумья, - в этой части комнаты нет дымохода.

- Это интересно, - сказал я, - но если это не дымовая труба, то почему здесь вообще есть выступ? Они бы не вынесли панели таким образом, если бы за ними чего-то не было.

Пока я говорил, плотник смотрел вверх, на карниз панели, а затем придвинул стол к выступу и забрался на него, чтобы дотянуться до потолка.

- Сэр, - сказал он мгновение спустя, - между верхней частью деревянной панели и потолком довольно большое пространство; видите, я могу просунуть руку прямо в отверстие.

- Вы чувствуете какую-нибудь стену за деревянной панелью? - спросил агент.

- Нет, сэр, - ответил мужчина, - но подождите минутку, - и, достав из кармана линейку, он развернул ее на всю длину и просунул конец в отверстие, добавив с удивлением: - Да я вообще ничего не могу нащупать сзади; там есть, во всяком случае, пространство глубиной более двух футов.

- Проведите рукой по верху карниза, Бэйтмен, - сказал агент, - и посмотрите, прикреплена ли как-нибудь обшивка к потолку.

Плотник сделал, как ему было приказано, не встречая никаких препятствий, пока не достиг угла, где боковая сторона выступа соприкасалась с передней панелью, когда его пальцы наткнулись на опору.

- Там что-то есть в самом конце, сэр, - сказал он и, отдергивая руку, добавил: - Да ведь это железо; посмотрите на ржавчину на моих пальцах, сэр.

- Зажгите спичку, - сказал агент, - и посмотрите, сможете ли вы разобрать, что это такое.

Мужчина так и сделал и заглянул в узкую щель.

- Это похоже на крючок, сэр, который удерживает всю переднюю часть панели по бокам. Я бы сказал, что он, должно быть, проржавел почти насквозь. Могу я его сломать, сэр?

- Постарайтесь, если сможете, сделать это, не повредив обшивку, - сказал агент, и плотник, крепко ухватившись за карниз, с силой потянул его на себя.

Раздался звук, как будто что-то щелкнуло, и вылетело много пыли, когда вся передняя панель выдвинулась на несколько дюймов.

- Остановитесь, - воскликнул агент, - она держится на другом конце, Бэйтмен. Посмотрим, сможете ли вы расшатать ее, не повредив деревянную конструкцию.

Плотник спрыгнул на пол и передвинул стол к другому концу.

- Здесь тоже есть крючок, - сообщил он, и на этот раз ему удалось вытащить его из ушка, в котором тот был закреплен.

- Просто держите руку на панели, сэр, пока я отодвигаю стол, - крикнул Бейтман, и когда это было сделано, мы втроем опустили всю облицованную панелями переднюю часть выступа на пол, как переднюю часть старомодного секретера.

Воздух был полон пыли, которую мы подняли, и сначала было трудно разглядеть, что находится за отверстием. Но агент повернулся ко мне с победоносным видом.

- Я думаю, отец, - сказал он, - что мы обнаружили убежище вашего предка!

В этом не могло быть никаких сомнений. Помещение представляло собой типичную "нору священника" размером примерно восемь на шесть футов. В полу и потолке имелись отверстия для вентиляции, а также длинная щель над обшивкой, которую мы опустили. В одном конце стояла длинная деревянная скамья, которая, возможно, служила кроватью, а напротив нее - небольшой шкаф, чуть более трех футов высотой, очевидно, служивший алтарем, поскольку внутри него мы нашли два маленьких деревянных подсвечника, несколько истлевших кусков белья и алтарную карточку, разорванную поперек.

За исключением этих вещей, помещение было абсолютно пустым, и, очевидно, им не пользовались уже много лет. Но в одном углу, прямо над кроватью, имелся грубый рисунок распятия, сделанный путем зачернения штукатурки пламенем свечи, а затем соскабливания фона. Под рисунком было одно слово "IHESU" и инициалы "П.Р.".


"ИЗ ГЛУБИНЫ..."


Прошло некоторое время, прежде чем тема переживаний старого священника всплыла снова; я намеренно не хотел касаться ее, опасаясь испытать его терпение и, таким образом, полностью избегал этой темы. Однако однажды он сам упомянул об этом, и это дало мне возможность.

- Я хочу спросить вас кое-что об этих событиях, - сказал я ему. - У вас самого есть какая-нибудь теория, объясняющая их вообще?

- Я их различаю, - сказал он после короткой паузы. - Я не ставил для себя целью разработать теорию, подходящую для каждого случая; мне кажется, они делятся на несколько типов.

В одну категорию я должен отнести те голоса, которые предупреждают меня о событиях, случившихся совсем недавно или происходивших в данный момент, но на большом расстоянии; например, те, которые сообщили мне о смерти моего отца и брата. Случаи такого рода, возможно, связаны с передачей мыслей или телепатией; как вы сами предположили, если помните, когда я впервые рассказал вам об этих случаях.

Второй тип - это голоса, которые приказывают мне пойти в какое-то место или сделать что-то особенное, чего я, вероятно, постарался бы избежать, если бы был предоставлен самому себе; и по этому поводу у меня есть свое мнение, но, если вы не возражаете, я предпочел бы оставить его при себе.

Третья категория - это те, с кем я сталкивался в определенных местах или в связи с определенными вещами; например, история, которую я рассказал вам о Чаше преследования, или о том, как я слушал последнюю мессу отца Филипа Риверса, мученика. Подобные случаи соответствуют тем, которые мы часто слышим о домах с привидениями. Вы, конечно, знакомы с современной теорией этого предмета?

- Я вовсе не уверен, что знаком, - ответил я, - но, в любом случае, хотел бы, чтобы вы объяснили мне это и то, как это соотносится с вашим собственным опытом.

- Ну что ж, - ответил он, - идея заключается в том, что место или предмет, такой как оружие или предмет мебели - практически все, что сыграло свою роль в событиях, вызвавших очень сильную эмоциональную активность со стороны тех, кто в них участвовал - становится само по себе, так сказать, насыщенным соответствующими эмоциями. На самом деле это настолько сильно, что может влиять на людей с исключительной восприимчивостью и позволять им воспринимать первоначальные события более или менее точно, как если бы они были воспроизведены у них на глазах. Таким образом, в некоторых случаях человек видит происходящее так, как будто оно происходит у него на глазах. В моем случае я слышу слова или звуки, как если бы присутствовал при первоначальном событии, возможно, за несколько столетий до этого.

- Для меня это новая идея, - сказал я, - но она не кажется невозможной. До сих пор единственной теорией о привидениях, которая казалась мне хоть сколько-нибудь правдоподобной, была старая теория о том, что дух виновного человека иногда вынужден, как часть своего искупления, посещать место своего преступления и воспроизводить там события, которые он теперь возненавидел. Примерно так же, как мы слышим о том, что убийцу непреодолимо тянет вернуться на то место, где он убил свою жертву, несмотря на очевидную опасность вызвать подозрения.

- Я не вижу причин, почему бы обеим теориям не быть верными, - ответил он. - Некоторые случаи требуют одного объяснения, некоторые - другого. На самом деле, если мой опыт что-то и доказывает, то он показывает, что теория, которую вы называете "старой", по меньшей мере с такой же вероятностью верна, как и та, которую я вам только что изложил.

- Я хотел бы услышать еще одну историю, - воскликнул я, - потому что ни в одной из тех, что вы мне рассказали, пока не упоминалась душа в чистилище в качестве главного действующего лица в "прямом обращении".

- Если уж на то пошло, - ответил он с улыбкой, - полагаю, я мог бы привести вам с полдюжины примеров, когда такое объяснение кажется наиболее очевидным и естественным. Но, прежде чем мы закончим с объяснениями, есть ли у вас еще какие-нибудь вопросы по этому предмету?

- Есть, - ответил я с некоторым колебанием, - но если вы считаете меня дерзким или чересчур любопытным, пожалуйста, не стесняйтесь, скажите об этом прямо. Я бы предпочел вообще оставить эту тему, чем подвергать себя риску задеть ваши чувства.

- Мой дорогой мальчик, - сказал старый священник с большим волнением, чем я видел у него до сих пор, - пожалуйста, не говорите со мной так. Видит Бог, я - достаточно жалкий образец того, каким должен быть священник, но Боже упаси, чтобы я позволил своим чувствам помешать вам, или мне, или любому другому человеку понять, как Он обращается со своими созданиями. Я могу потерпеть неудачу, более того, в какой-то степени я должен потерпеть неудачу в разъяснении истины в этих вопросах; точно так же, как каждый, кто пытается выразить себя, всегда не может донести до других то, что сам он воспринимает, так же идеально. Но это совсем другое дело - скрывать свет, который Бог открывает мне, чтобы уберечь мои чувства от возможных ран.

- Простите, сэр, - произнес я, - я сказал глупость, но мне нет нужды уверять вас, что у меня и в мыслях не было ничего подобного.

- Я знаю, знаю, - быстро ответил он, - но это тот вопрос, в котором я глубоко убежден, возможно, сильнее, чем большинство людей; и вы ведь согласитесь со старым человеком, не так ли? Но продолжайте и задайте вопрос, который вы имели в виду.

- Итак, сэр, - произнес я довольно медленно, поскольку его вежливая вспышка гнева отвлекла меня от того, что я собирался сказать, - я хотел донести до вас вот что. Что касается этих ваших переживаний, совпадают ли их возникновение, частота или интенсивность с каким-либо вашим особым состоянием или стечением обстоятельств? Я имею в виду такие вещи, как физическое здоровье, духовный подъем, интеллектуальная активность или их противоположности.

- На самом деле, я не уверен, что когда-либо анализировал их таким образом, - ответил он. - Но, говоря в целом, должен сказать, что в подавляющем большинстве случаев в то время я был совершенно здоров и, безусловно, находился на уровне своей обычной интеллектуальной деятельности. Что касается духовной атмосферы в таких случаях, я часто замечал, события подобного рода, по-видимому, всегда происходят, когда мое душевное состояние абсолютно спокойно и естественно, и, следовательно, когда мое чувственное восприятие и суждения менее всего подвержены обману.

- Спасибо, сэр, - сказал я, - это кажется мне важным моментом, поскольку любого, кто знает вас лично, это избавляет от мысли, что все это может быть самообманом. Но вы только что говорили об одном случае или, возможно, о полудюжине случаев, когда голос, который вы слышали, казался вам голосом души в чистилище. Не могли бы вы рассказать мне о таком случае?

- Я сделаю это с удовольствием, - сказал он, - и история, которую я вам расскажу, еще более интересна тем, что в ней нет места для сомнений, которые вы уже высказывали ранее; я имею в виду, что многие из этих событий кажутся бесцельными. В данном случае, как вы увидите в дальнейшем, то, что я услышал, было очень кстати.

Возможно, вы помните, я рассказывал вам об австрийском священнике, моем большом друге, к которому я направлялся, когда мне случилось услышать экстренный зов; и о том, как я в следующий раз встретился со своим другом много лет спустя в Риме?

Я кивнул в знак согласия, и он продолжил.

- Что ж, именно тогда произошло событие, о котором я собираюсь вам рассказать. К тому времени мой друг стал главой одной из духовных коллегий в Риме и, по личной просьбе австрийского императора, был назначен титулярным архиепископом. Поскольку теперь он был важной персоной, я немного сомневался, стоит ли ему навязываться, но он был так искренне рад, когда я зашел, что все мои опасения рассеялись, и вскоре мы стали такими же близкими, как и прежде.

Однажды днем я договорился заехать за ним вскоре после обеда, чтобы мы могли вместе прогуляться, но по прибытии он встретил меня извинениями.

- Мне жаль, что приходится нарушать наш план, - сказал он, - но сегодня утром я получил записку от своей сестры, в которой она умоляет меня немедленно навестить ее. Она монахиня в одном из строго закрытых монастырей здесь, в Риме, и была торжественно пострижена всего несколько недель назад, как раз перед вашим приездом из Англии. Вы никогда не встречались с ней, она самая младшая в семье и на много лет моложе меня.

Конечно, я сказал, что перенос нашей прогулки не имеет ни малейшего значения, и предложил сопровождать его до монастыря. "Я подожду в церкви во время вашего собеседования, - сказал я, - а потом мы можем прогуляться по Пинчо, если вас это не слишком задержит". Он сразу же согласился на это предложение, и мы отправились в монастырь, который находился совсем на другом конце города, в получасе ходьбы от колледжа.

Когда мы прибыли, приходящая сестра проводила нас обоих в гостиную, и я объяснил, что подожду в церкви, пока архиепископ поговорит со своей сестрой. Затем монахиня сказала, что она проведет меня в церковь через ризницу, поскольку это самый короткий путь. Итак, мы покинули архиепископа и, перейдя коридор, вошли в дверь с надписью "Ризница".

- Какая большая, красивая ризница! - воскликнул я по-итальянски, потому что не ожидал ничего такого грандиозного.

- Да, синьор, - ответила монахиня, явно довольная моим удивлением, и объяснила, как несколько лет назад монахини переделали верхнюю часть трансепта в новый хор для себя, а нижняя половина стала ризницей. - Смотрите, - добавила она, - старый пол все еще здесь, - и она указала на несколько плит с резьбой в полу, отмечавшие места старых захоронений. Затем она открыла другую дверь, и я вошел в церковь, попросив ее дать мне знать, когда архиепископ освободится.

Здание представляло собой типичную римскую церковь семнадцатого века: неф с небольшими боковыми приделами, но без проходов, низкий купол на пересечении нефа и трансептов и неглубокое апсидальное святилище. Беглый осмотр интерьера не выявил ничего особенно интересного, поэтому вскоре я устроился в тихом уголке трансепта напротив двери в ризницу и прочитал несколько молитв. Через несколько минут я поднялся с колен и сел на скамью сбоку, случайно бросив взгляд на окна монашеского хора, расположенного высоко в противоположном трансепте.

Окна были забраны матовым стеклом, чтобы сквозь него ничего не было видно, но яркий свет за окном отбрасывал тень коленопреклоненной монахини, которая молилась, обратив лицо к Святым Дарам, хранившимся на алтаре церкви внизу. Я смутно задавался вопросом, кто она такая и о чем молится, и тут фигура поднялась и отошла в сторону. Теперь силуэт был виден в профиль, так что, очевидно, она стояла на коленях перед какой-то святыней или картиной в самих хорах, сбоку от окна.

Кажется, я уже упоминал, что в некоторых случаях, когда я слышу "прямое обращение", это предвещается каким-то предчувствием во мне самом. Постепенно я становлюсь все менее и менее восприимчивым к окружающим меня вещам, во мне нарастает чувство физической усталости, в то время как мой разум становится необычайно бдительным. Тогда, вне этой... физической изоляции, могу я так это назвать? - кажется, между мной и неизвестным человеком возникает своего рода симпатический союз, и, наконец, раздается "прямое обращение". Так было и в данном случае, когда я смотрел на фигуру монахини, стоявшей на коленях и молившейся перед алтарем. Затем, когда я от усталости закрыл глаза, внезапно в моих ушах раздался чей-то голос, быстро говорящий по-итальянски, с жалобным напряженным акцентом, как будто испытывающий сильную боль и страдание.

- Нет, нет, нет, не просите меня молиться за вас. Это неправильно, говорю я. Ужасно неправильно. Вы святые! Боже мой, это я нуждаюсь в ваших молитвах. О, почему они не молятся за меня, чтобы я упокоилась с миром? О, Боже мой, я действительно наказана. Наказана за мою глупость, мое притворство, мое лицемерие. О, не молитесь мне, молитесь за меня. Молитесь, молитесь за меня, самую жалкую из грешниц. О, молитесь за меня, чтобы Бог даровал мне покой.

Это продолжалось несколько минут, отчаяние говорившей становилось все сильнее, как будто те, к кому она обращалась, не обращали внимания на ее протесты. Затем внезапно наступила тишина, и, открыв глаза, я посмотрел на хоры. На мгновение тень от фигуры монахини упала на окно, а затем она отошла, закончив молиться, и больше я ничего не слышал.

С чувством огромного облегчения я снова пришел в себя и несколько минут сидел, размышляя над услышанным. Что бы все это могло значить? Я был уверен, что в монастыре что-то не так, но прежде чем успел собраться с мыслями, вернулась сестра-ризничая и сказала мне, что архиепископ вышел из гостиной и ждет меня в вестибюле.

Я сразу же встал и присоединился к своему спутнику; мы вместе покинули монастырь. Мой разум все еще был полон услышанных слов и предположений об их значении, и мы, должно быть, прошли значительное расстояние, не произнося ни слова. Внезапно до меня дошло, что я пренебрегаю своим другом, и я взглянул на него, собираясь о чем-то спросить. К моему удивлению, его лицо было напряженным и суровым, с плотно сжатыми губами и нахмуренными глазами, и, как мне показалось, наполовину озадаченным, наполовину сердитым. Все, что я хотел сказать, вылетело у меня из головы, и вместо этого я резко произнес:

- Значит, в монастыре, как мне показалось, что-то не так?

Архиепископ с удивлением перевел взгляд на меня, и я почувствовал, что выдал себя.

- Объяснитесь, друг Филип, - сказал он наконец.

- Ну что ж! - ответил я как можно непринужденнее. - Нетрудно заметить, что вас что-то расстроило, и в любом случае ваша сестра не стала бы посылать вам такое срочное сообщение, если бы у нее не было на то причин.

- Этого недостаточно, друг мой, - мягко ответил он. - Вы говорили так, словно выражение моего раздражения подтвердило ваши собственные подозрения. За этими вашими словами что-то кроется, Филип; что-то, что мне, возможно, важно знать. Видите ли, буду с вами совершенно откровенен. Я покинул монастырь, встревоженный и озадаченный тем, что мне только что сказали, и ваши первые слова показывают, что вы тоже были затронуты подобным образом. Мой дорогой Филип, вы должны рассказать мне о причине своего беспокойства, а потом, в свою очередь, я расскажу вам, что беспокоит меня.

- Ну, если вы хотите знать, - сказал я, - пока вы были в монастыре, я зашел в церковь и, прочитав несколько молитв, сел и погрузился в размышления, - и затем я рассказал ему все, только что рассказанное вам, и как эти услышанные слова заставили меня встревожиться. Архиепископ выслушал мой рассказ молча, и я почти испугался, что он рассмеется надо мной, но к концу он казался серьезнее, чем прежде.

- Это странный опыт, - сказал он, когда я закончил, - не знаю, завидую ли я вашей любопытной способности. Но теперь я должен сказать вам, что беспокоит меня. Когда вы ушли в церковь, я ждал в гостиной - простой пустой комнате с двойной решеткой посередине и двумя-тремя стульями по обе стороны от нее. Я сел, и через некоторое время вошла моя сестра в сопровождении одной из старших монахинь - вы же знаете, их правило запрещает им принимать посетителей наедине. Некоторое время мы разговаривали по-итальянски, так как моя сестра сказала, что она плохо понимает по-немецки, но не было упомянуто ничего, что объясняло бы, почему она послала за мной, и я не решался спросить ее об этом в присутствии ее спутницы. Однако мне показалось, что она чувствует себя неловко, и, к счастью, представилась возможность перекинуться с ней несколькими словами наедине.

Я справился о преподобной матери, и старшая монахиня спросила, не хочу ли я ее видеть. Я ответил "да", и она встала и вышла, сказав, что пойдет и позовет ее в гостиную. Как только мы остались одни, моя сестра сказала мне: "Сигизмунд, ради Бога, сходи к Святому Отцу и попроси разрешения посетить монастырь". Удивленный ее горячностью, я ответил: "Моя дорогая сестра, в чем дело?" "Я не могу сказать тебе, - ответила она, - потому что поклялась хранить тайну, но если ты навестишь меня, думаю, ты сам сможешь это выяснить".

Как раз в этот момент другая монахиня вернулась с преподобной матерью, так что я больше не мог задавать ей вопросов. Можете себе представить, что у меня не было настроения продолжать беседу, поэтому я просто сказал настоятельнице, что не хочу уходить, не повидавшись с ней, и после нескольких минут разговора благословил их и ушел. Моя сестра - женщина с твердым характером, и я убежден, что она не стала бы так говорить, не имея на то веских причин; а ваш любопытный опыт еще больше укрепляет мою решимость тщательно разобраться в этом вопросе.

Он замолчал, и некоторое время мы шли молча, а потом я спросил его: "Как вы собираетесь поступить?"

- Ну, - ответил он, - я начну с того, что отправлюсь в викариатство, где у меня есть друг, который является одним из секретарей кардинала-викария и заведует архивами. Если в прошлой истории монастыря есть что-то необычное, он сможет мне рассказать. Затем я попрошу аудиенции у самого кардинала-викария и расскажу ему всю историю. Я почти не сомневаюсь, что он уполномочит меня проникнуть за ограду и осмотреть монастырь в качестве своего заместителя или же назначит для этого какого-нибудь человека. Если он вообще не будет готов предпринять какие-либо действия, я пойду к самому Святейшему Отцу и попрошу его разрешения нанести личный визит. В промежутке я попрошу вас сохранить все это в тайне. Возможно, через день или два я узнаю больше, и тогда расскажу вам, как у меня дела.

К этому времени мы добрались до колледжа, и я попрощался с ним у дверей, поскольку архиепископ явно не был расположен к дальнейшему разговору.

В течение следующих нескольких дней я был занят тем, что возобновлял знакомство с различными излюбленными местами Вечного города, и за этим приятным занятием инцидент в монастыре был на время забыт. На самом деле, должно быть, прошла почти неделя, когда, вернувшись однажды вечером домой, примерно в час "Аве Мария", я обнаружил на своем столе одну из визитных карточек архиепископа, на которой по-английски было написано: "Пожалуйста, приходите ко мне не медля". Поэтому я снова надел шляпу, обошел колледж и попросил привратника сообщить архиепископу, что я пришел.

- Его превосходительство ожидает вас, отец мой, - ответил тот. - Он велел мне передать, когда вы придете, что он будет в своем кабинете, и просил вас подняться к нему.

Я знал дорогу, поэтому поблагодарил привратника и поднялся наверх, где застал архиепископа, расхаживающего взад и вперед по своей комнате, словно в нетерпеливом ожидании.

- Хорошо, - воскликнул он, когда я вошел, - я уже начал бояться, что вы можете вообще не прийти сегодня вечером, а мне нужна ваша помощь, Филип.

Конечно, я сказал, что полностью в его распоряжении, и спросил, как продвигается его расследование.

- Садитесь, и я вам все расскажу, - ответил он, и когда мы оба уселись, продолжил.

- В тот же вечер, после того как вы ушли, я навестил своего друга в викариатстве и подробно рассказал ему о том, что произошло, включая ваш собственный опыт. - Наверное, услышав это, я изменился в лице, потому что он быстро добавил: - Не сердитесь на меня, Филип, он человек очень набожный и на редкость благоразумный, и он не станет рассказывать эту историю без вашего прямого разрешения.

В то время он ничего не мог мне рассказать о монастыре, но пообещал порыться в архивах и посмотреть, нет ли там чего-нибудь, что могло бы нам помочь; а затем, в следующую пятницу, послал за мной. На этот раз у него было целое досье бумаг, и мы просмотрели их вместе. Некоторые из них датировались давними годами, а большинство были просто официальными документами, касающимися выборов и утверждения настоятелей, разрешений, назначения духовников и других обычных рутинных дел. Я уже начал отчаиваться найти что-либо, что могло бы нам помочь, когда мы наткнулись на документ, датированный почти двадцатилетней давностью и озаглавленный: "По делу покойной донны Анастасии Фуллони, бывшей настоятельницы, и т.д., и ходатайство о принятии дела к беатификации - Отчет".

Это оказалась копия длинного официального отчета, подготовленного для Конгрегации обрядов, куда монахини направили петицию с просьбой о проведении обычной комиссии по расследованию святости их настоятельницы, недавно скончавшейся, что является первым предварительным шагом в деле канонизации.

Все это было поистине печальным чтением, поскольку показания монастырского священника и врача, ухаживавшего за монахиней на смертном одре, свидетельствовали о том, что бедная женщина была далеко не святой, а просто слабоумным созданием, чье тщеславие заставило ее прибегнуть к целому ряду обманов, чтобы создать впечатление, будто ей были дарованы видения, экстазы и другие божественные привилегии. На смертном одре она призналась во всем и поручила своему духовнику обнародовать реальные факты, если в этом возникнет необходимость. К сожалению, ничего не было предпринято по этому поводу, и за это время на ее могиле в южном трансепте церкви, примыкающей к монастырю, побывало довольно много людей. Затем, наконец, монахини составили и отправили прошение, о котором я вам рассказывал. Конечно, после этого сообщения Священная Конгрегация отклонила петицию и запретила любые дальнейшие культовые мероприятия. Инцидент считался закрытым, и на самом деле о нем было совершенно забыто, пока мой визит не привел к нахождению упомянутого мной отчета.

Больше в бумагах не было ничего важного, но мой друг пообещал встретиться с кардиналом-викарием и сообщить мне, что тот решил; затем, рано утром в понедельник, я получил записку, в которой мне предписывалось зайти в викариатство в полдень, чтобы лично встретиться с кардиналом.

Когда я добрался туда, то застал своего друга у его высокопреосвященства, сказавшего мне, что он слышал всю эту историю, и хотел, чтобы я посетил монастырь в качестве его заместителя. Конечно, я ответил, что с радостью взялся бы за это дело, и тогда он попросил меня назвать какого-нибудь благоразумного священника, которого я хотел бы видеть рядом с собой. Я предложил вас, и он сразу же согласился, сказав, что лично с вами встречался; затем, в качестве третьего члена комиссии, он назначил своего секретаря архивариусом, добавив, что знает его как моего друга. Сегодня я получил документ, разрешающий нам троим войти за ограду и совершить официальный осмотр монастыря в качестве представителей кардинала-викария, а монахини получили уведомление ожидать нас завтра около десяти часов.

Я был не прочь получить возможность разгадать эту тайну, если таковая вообще представится, поэтому пообещал на следующее утро заблаговременно присоединиться к архиепископу и его другу в колледже и вскоре после этого вернулся к себе домой.

На следующий день я пришел в колледж около девяти часов и застал архиепископа с его другом из викариатства, которому он меня представил. Архивариусом был итальянский священник лет шестидесяти, с седыми волосами и чудесной улыбкой, напомнившей мне портреты святого Филипа Нери. Мы немного поговорили и так хорошо поладили, что, когда объявили о подаче кареты, мне показалось, будто я знаю его много лет.

По прибытии в монастырь архиепископ предъявил свое предписание, нас троих впустили в ограду и провели в комнату для собраний, которая выходила в главный зал. Здесь мы обнаружили, что нас ждет вся община: около восемнадцати монахинь из хора и девять или десять сестер-мирянок. На вопрос, все ли на месте, настоятельница ответила, что отсутствует одна больная монахиня, и при дальнейших расспросах выяснилось, что это сестра архиепископа. Затем архивариус объяснил, что мы были посланы кардиналом-викарием для проведения визита в качестве его заместителей; и что мы втроем по очереди побеседуем с каждой из монахинь.

Затем члены общины удалились, возвращаясь одна за другой для беседы с архиепископом. Большинство из них заявили, что все в монастыре было вполне удовлетворительно, хотя и упоминались некоторые детали; но мы не услышали ничего, что подтвердило бы наши подозрения о незаконном культе. Когда все было осмотрено, мы поговорили несколько минут наедине и договорились сначала осмотреть монастырь, а затем посетить лазарет и побеседовать с сестрой архиепископа, чья болезнь показалась нам на удивление несвоевременной.

Затем преподобная мать и четыре монахини провели нас по монастырю и комнатам на первом этаже, а затем в хоровую часовню наверху. Эта часовня, как вы помните, на самом деле была верхней частью одного из трансептов церкви, но монахини переделали стены в типичном римском стиле, украсив их большими панелями из красного шелкового дамаска, обрамленными позолоченной лепниной. Должен сказать, что все это время я чувствовал себя совершенно здоровым, и никакие подозрения о том, что должно было произойти, не приходили мне в голову. Но в тот момент, когда мы вошли в часовню, физическое угнетение, которое я испытал в монастырской церкви во время моего предыдущего посещения, вернулось с непреодолимой силой.

Положив руку на плечо архиепископа, я шепотом объяснил ему, в чем дело, и он поспешно подвел меня к креслу, стоявшему у большого окна, выходившего в церковь. Я опустился в кресло, потому что находился на грани обморока, но примерно через минуту почувствовал себя лучше и открыл глаза. Напротив меня стоял алтарь, расположенный так, чтобы каждый, кто преклонял на нем колени, был обращен лицом не к алтарю в церкви внизу, а к боковой стене часовни.

- Там стояла на коленях монахиня, Сигизмунд, - прошептал я, - попроси преподобную мать снять это красное шелковое покрывало.

Архиепископ подозвал настоятельницу и обратился к ней с просьбой, о которой я говорил.

- Но его нельзя снимать, - с явной нервозностью возразила монахиня. - Как же снять его, не повредив?

Архиепископ повернулся к группе, стоявшей у входа в часовню.

- Кто ризничая? - спросил он, и одна из монахинь вышла вперед.

- Уберите это, - приказал он, указывая на стену за алтарем. Монахиня на мгновение заколебалась, но строгий взгляд архиепископа заставил ее решиться, и, подойдя к стене, она опустилась на колени, как будто хотела поднять что-то с пола. Раздался щелчок, как будто повернули замок, и высокая шелковая панель распахнулась, словно дверь. В этот момент по часовне пронесся дикий взрыв смеха. Это была настоятельница, чье самообладание внезапно покинуло ее, и с ней случилась истерика.

Другие монахини быстро подбежали к ней, но в голосе архиепископа зазвучали командные нотки.

- Пусть помощница настоятельницы и ризничая останутся здесь, а остальные отведут настоятельницу в ее комнату. Я пошлю за вами, если кто мне понадобится.

Мы ждали перед открытой панелью, пока взрывы истерического смеха не стихли вдали, и тогда архиепископ повернулся ко мне.

- Филип, теперь вы в состоянии двигаться? - спросил он.

- Конечно, - сказал я, - слабость прошла, и я снова чувствую себя нормально.

- Хорошо, - ответил он, - тогда продолжим наш осмотр.

И, повернувшись к двум монахиням, которые все еще были с нами, он велел им пройти впереди нас через дверь, видневшуюся в стене.

Об остальном вы, наверное, уже догадались. За потайной дверью находилась небольшая комната, приспособленная под часовню. В центре находилось что-то вроде алтаря, украшенного красным бархатным покрывалом, искусно расшитым золотом, и окруженного свечами. В нем хранились останки покойной настоятельницы Анастасии Фуллони, которые монахини извлекли из могилы в нижнем трансепте после того, как он стал ризницей.

Путем тщательного расследования мы выяснили, что глупые женщины отказались принять решение Конгрегации обрядов по вопросу ее беатификации и создали свой собственный культ, превратив то, что раньше было алтарем, с галереей, выходящей в трансепт, в тайную часовню, которую мы открыли столь поразительным образом.

Старик замолчал, как будто его рассказ был окончен, но я не мог позволить ему оставить его таким незавершенным.

- Несомненно, - спросил я, - власти очень серьезно отнеслись к этому делу, не так ли?

- Да, действительно, - ответил он, - потому что это был серьезный скандал. Архиепископ доложил обо всем кардиналу-викарию, а через несколько дней был вызван в Ватикан, где повторил это Святому Отцу лично. В течение недели монастырь был закрыт, и каждая монахиня отправлена в другой монастырь ордена, за исключением сестры архиепископа, которой было позволено самой выбрать тот монастырь, который она предпочитала. Через год или два здания церкви и монастыря были переданы одной из новых религиозных конгрегаций мужчин, у которой ранее не было дома в Риме. Пришельцы разрушили хор монахинь и снова открыли трансепт в церкви, превратив комнату, которая раньше служила тайной часовней, в помещение для органа.

Тело Анастасии Фуллони было перезахоронено в ее прежней могиле, где вы все еще можете прочитать первоначальную надпись на плите без изменений, и я сомневаюсь, что сейчас в живых осталось хотя бы пятьдесят человек, которые помнят имя бедняжки. Но, со своей стороны, каждый раз, когда я бываю в Риме, я обязательно посещаю церковь и служу там мессу за упокой ее души*.


----------------

* Поскольку один из друзей отца Патера выразил некоторые сомнения в том, что он одобрил бы публикацию этой истории, учитывая, что тот был горячим сторонником созерцательной жизни, особенно в отношении женщин, будет интересно добавить следующую выдержку из моего дневника о дате, когда он рассказал это мне:

"...Сквайр рассказал мне правдивую, но очень любопытную историю о монастыре в Риме, где вопреки властям был создан частный культ умершей монахини. Я спросил, были ли случаи такого рода, то есть свидетельствующие о неверном понимании религиозных идеалов и презрении к авторитетам, распространены среди замкнутых общин верующих. Сквайр ответил: "Нет, как раз наоборот. На самом деле, главный интерес этой истории в том, что, насколько я знаю, это уникальный пример такого безумия среди монахинь, которые, как класс, являются людьми с сильным здравым смыслом, и, возможно, они последние в мире, кто придумал бы такую причудливую и неподобающую новинку, как ложный культ. Если бы это событие не произошло в рамках моего личного опыта, я бы не поверил, что оно возможно, и, несмотря на то, что оно произошло, я не могу понять, как оно могло развиться таким образом, чтобы охватить все сообщество. Если бы мы знали внутреннюю историю монастыря, убежден, мы обнаружили бы в нем какое-то совершенно исключительное влияние, которое так сильно вывело из равновесия здравый смысл монахинь. Как ученый, изучающий психологию - и психологию религии в частности, - я считаю, эта история должна быть опубликована, поскольку демонстрирует такое ненормальное развитие событий. Возможно, в свете новых психологических законов, пока нам неизвестных, появится объяснение всему происходящему. Но я хочу, чтобы вы ясно поняли, этот инцидент совершенно не имеет аналогов и не более типичен для обычного женского монастыря, чем действия маньяка типичны для здравомыслящего человека. Но точно так же, как изучение безумия пролило свет на нормальную психологию, история, подобная этой, может помочь прояснить законы религиозной психологии, и по этой причине я очень хочу, чтобы о ней не забывали". - Р.П.


"ИБО ИХ ЕСТЬ ЦАРСТВИЕ НЕБЕСНОЕ"


Однажды днем я отправился в деревню со сквайром, так как он хотел навестить старую женщину, лежавшую прикованной к постели в коттедже неподалеку от маленькой церкви, которую его отец построил примерно в 1840 году для католиков по соседству. Я знал, что старый священник предпочел бы побыть наедине с "тетей Сарой", как ее всегда называли, поэтому сказал, что подожду в церкви во время его визита, и он пообещал вернуться туда за мной, как только освободится.

То ли тетя Сара была словоохотливее обычного, то ли сквайр забыл о времени, но я все ждал и ждал: четверть часа, полчаса, три четверти часа, и мое терпение быстро иссякало. Я исследовал каждый уголок церкви и прочитал надписи на различных памятниках, а теперь вышел на церковный двор и начал повторять этот процесс снаружи. Я пробыл там не более минуты или двух, когда услышал шаги позади себя и увидел старого священника, рассыпающегося в извинениях.

- Я надеялся, что вы уйдете на прогулку и оставите меня, - сказал он. - Простите, что задержал вас так надолго, но мы разговорились, и я не заметил, как пролетело время. Вам, наверное, было ужасно скучно, потому что изучение надгробий - не самое приятное времяпрепровождение, хотя для меня это место обладает огромным очарованием; но, с другой стороны, я знал почти каждого из тех, кто похоронен здесь, в то время как для вас это просто множество имен с датами рождения и смерти. Вот этот крест, например, стоит на могиле моей старой няни Сьюзен Норем; а сразу за ним покоится старый Уилсон, который был дворецким в холле еще до моего рождения и занимал эту должность более пятидесяти лет. Прямо здесь, у наших ног, лежит дорогое дитя, Мэри Клейтон, - и старик указал тростью на длинную горизонтальную плиту, на которой был вырезан простой готический крест.

Я посмотрел на надпись, гласившую следующее: "Молитесь за душу Мэри Крейтон, родившейся в 1870 году, умершей в 1887 году. "Иисус призвал к себе маленького ребенка"".

- Не слишком ли она была в возрасте, чтобы назвать ее "маленьким ребенком"? - бездумно спросил я, не замечая, как глаза старого священника наполнились слезами, когда он молча стоял и смотрел на могилу.

- Возможно, она была уже немолода, - мягко ответил он, - но в своей чистоте и простоте она все еще была ребенком. "Если вы не обратитесь и не станете как малые дети, вы не сможете войти в Царство небесное" - я никогда не осознавал, насколько это верно, пока Мэри Клейтон не открыла мне это. - Затем он со вздохом отвернулся, и, пройдя через частную калитку, ведущую в парк, мы пошли дальше. Минуту или две мы молчали.

- Не хотите ли узнать о ней? - спросил он, наконец. - Это простая история, но, по-моему, очень красивая; и я думаю, вам она тоже покажется интересной.

Я с готовностью принял это предложение, и когда мы добрались до скамейки на берегу озера, старик уселся на нее и начал.

- Мэри Клейтон родилась в здешней деревне в праздник Успения Пресвятой Богородицы, поэтому ее окрестили Марией. Ее отец был последним в семье йоменов-католиков, работавших в поместье на протяжении многих поколений; простой, сильный, молодой человек, преданный нашей семье и настолько надежный, насколько это было возможно. Ее мать была девочкой-сиротой, которую воспитывали несколько монахинь в своем монастыре, и, возможно, во многом благодаря их влиянию она стала таким исключительно утонченным, нежным созданием.

Можно было бы сказать, что они предназначены для долгой жизни и счастья, но пути Провидения - это не наши пути, и Уильям Клейтон, отец Мэри, умер от последствий несчастного случая через два или три года после рождения ребенка. Его жена была буквально убита горем, потеряв его, и деревенские жители говорили, что всю оставшуюся жизнь она была похожа на женщину во сне. Она умерла, когда Мэри было двенадцать лет, и на смертном одре я пообещал ей лично присмотреть за девочкой-сиротой.

В то время Сьюзен Норем, моя старая няня, чью могилу вы только что видели, была еще жива и исполняла обязанности моей экономки, поэтому я попросил у нее совета, как наилучшим образом выполнить свое обещание. Я не хотел давать девочке образование свыше того, какое могло понадобиться ей в ее жизни, но в то же время ее исключительный характер был очевиден уже тогда, и я хотел держать ее под рукой, чтобы своими глазами видеть, как она будет развиваться.

Сьюзен сразу оценила ситуацию и, обладая сильным практическим здравым смыслом, нашла для меня очевидное решение. Оказалось, что ей нужна, или она думала, что ей нужна, еще одна девочка для помощи по дому, и, хотя Мэри было чуть больше двенадцати, она сразу предложила взять ее к себе.

- Видите ли, сэр, - объяснила она, - для меня лучше иметь молодую девушку и обучать ее работе медленно, но как следует, вместо того, чтобы брать ту, которая думает, что знает все о своих обязанностях еще до того, как начнет исполнять их, и поэтому ей приходится от многого отучаться.

План показался мне заманчивым, поэтому Мэри приехала в Стэнтон Риверс и поступила, так сказать, в ученицы к миссис Норэм. Я часто видел ее на мессе и иногда встречался с ней в доме; но я старался, чтобы другие слуги не заметили, что я проявляю к ней особый интерес, и никто, кроме старой экономки, которой можно было доверять, понятия не имел, что я ее законный опекун. Прошло почти два года, прежде чем произошло нечто, что вообще привело к ее отношениям со мной, и произошло это следующим образом.

Тогда, как и сейчас, Эвисон каждое утро служил у меня мессу, и все остальные слуги, конечно же, присутствовали на ней. Я никогда не думал о том, чтобы еще кого-нибудь научить служить мессу, и поэтому, когда Эвисон внезапно серьезно заболел, насколько я знал, не оказалось ни одного мужчины, способного служить мессу. Я сразу же велел миссис Норэм спросить в комнате для прислуги, нет ли там кого-нибудь, кто знал бы, как служить мессу. Сначала оказалось, что там никого нет, но через некоторое время маленькая Мэри Клейтон застенчиво призналась, что может это сделать.

На следующее утро девочка отвечала мне на мессе, и она сделала это так хорошо, что позже в тот же день я сказал ей, как я доволен. Ей было почти четырнадцать, она казалась взрослой для своего возраста, каким-то образом наша беседа переросла в духовную, и она довольно много рассказала мне о себе.

Оказалось, что мать научила ее мысленно молиться, когда ей исполнилось десять лет, и с тех пор она продолжала эту практику. Я спросил, как ей удается находить для этого время, и она рассказала мне, что для этого она вставала рано, чтобы провести полчаса в молитве, прежде чем приступить к работе в половине седьмого. По совету своей матери она также начала ходить к Причастию каждую неделю и, к моему немалому удивлению, спросила, можно ли ей в будущем чаще причащаться.

Вы должны помнить, что это было за много лет до знаменитого распоряжения Пия X о частом причащении, и я испытывал некоторые сомнения по этому поводу. Конечно, в таком прекрасном желании не было ничего предосудительного, но я боялся, что оно привлечет внимание и вызовет сплетни в комнате прислуги. В конце концов, проблема разрешилась сама собой, как это всегда бывает, когда того желает Бог. Я обнаружил, что вытирать пыль в часовне и поддерживать в ней порядок было частью работы Мэри, и что она всегда делала это первым по утрам. Поэтому я договорился о том, чтобы она причащалась наедине, прежде чем приступит к своей работе, и получасовая мысленная молитва, таким образом, идеально подходила для подготовки. Я рассказал миссис Норэм об этом и предупредил ее, чтобы она не распространялась об этом среди других слуг; и благодаря ее благоразумию и тому факту, что часовня находится в некотором отдалении, думаю, никто из них так и не узнал, что Мэри причащается ежедневно.

С этого времени она сделала меня своим исповедником и духовным наставником, и вскоре я понял, что она уже далеко продвинулась на пути к совершенству. Ее ощущение присутствия Бога было необычайно ярким, и, хотя она, конечно же, не читала великих писателей-мистиков, она описала себя как "ощущающую нашего благословенного Господа рядом с собой" словами, почти совпадавшими со словами святой Терезы. Помимо сильной личной любви к Иисусу, результатом которой было это ощутимое присутствие, она питала глубокую преданность Пресвятой Богородице, которую стала считать в буквальном смысле своей матерью с тех пор, как осталась сиротой.

Случилось так, что через месяц или два после нашего первого разговора ей исполнилось четырнадцать, и на следующее утро, после того как я причастил ее, она спросила, можно ли ей поговорить со мной минутку. Я, конечно, согласился, предположив, что она хочет поговорить о своей работе, но она сказала мне вот что.

Прошлой ночью она, как обычно, легла в постель и вскоре заснула. Через несколько часов она проснулась; по крайней мере, так ей показалось в то время, но утром она засомневалась, не было ли все это очень ярким сном. Как бы то ни было, ей показалось, будто она стоит в конце длинного коридора, по одну сторону которого было несколько дверей, а по другую - ряд окон. В некотором расстоянии по коридору виднелась группа фигур, "похожих на прекрасных молодых леди", медленно приближавшихся к ней. Когда они подошли совсем близко, первые из них отодвинулись в сторону, и она увидела в центре группы даму удивительной красоты и достоинства, "подобную великой королеве", и каким-то необъяснимым образом поняла, что это была пресвятая Богородица. Ее первым ощущением был страх - "мне показалось, я готова провалиться сквозь землю", - сказала она, но это чувство тут же прошло, когда Царица Небесная улыбнулась и протянула руку к ребенку. Мэри упала на колени и поцеловала протянутую руку, чувство любви и благодарности захлестнуло ее сердце, и пока она стояла на коленях, не смея поднять глаз, наша благословенная Владычица заговорила с ней.

- Ты любишь моего Сына, малышка, - сказала она. - Люби его всегда, все больше и больше. Если ты будешь так поступать, то однажды присоединишься к нам и увидишь его лицом к лицу, как и все те, кто любит его по-настоящему.

С этими словами она повернулась и прошла в сопровождении свиты через одну из дверей в боковой части галереи, и Мэри осталась одна, но с чувством неописуемой радости.

Это, безусловно, был замечательный опыт, и я не готов сказать, было ли это видением или всего лишь сном, но по прошествии времени, когда воздействие на ее душу оказалось благоприятным и продолжительным, я почувствовал, что это была прямая милость Божья. Однако когда прошли месяцы, а ничего подобного больше не повторилось, я начал думать, что это, вероятно, был сон, и воспользовался случаем, чтобы внушить ей, - она не должна придавать значения подобным вещам, поскольку самый маленький шаг вперед к совершенству ценнее любого количества видений. Она восприняла мои слова с совершенным смирением, и я не только не заметил никаких признаков того, что она переоценила произошедшее, но вскоре обнаружил, - она уделяет этому гораздо меньше внимания, чем я.

В течение года все шло своим чередом, и Мэри значительно продвинулась в молитве, начав то, что писатели-мистики называют "Молитвой простоты" или "Любви к Богу", что часто является своего рода подготовкой к низшим стадиям мистицизма. Прошло двенадцать месяцев, праздник Успения Пресвятой Богородицы и пятнадцатилетие ребенка совпали. Со своей стороны, я совершенно забыл, что это была годовщина ее прошлогоднего опыта, а она призналась мне, что этот факт ускользнул из ее памяти, лишь впоследствии; но на следующее утро, после Причастия, она снова спросила, можно ли ей поговорить со мной.

- Вы помните сон, или что бы это ни было, который я видела в прошлом году, отец, - сказала она, - я имею в виду, о нашей благословенной Госпоже? Прошлой ночью она пришла снова.

Я попросил ее рассказать мне в точности, что произошло, и она повторила ту же историю, что и в первый раз, пока не дошла до того места, где с ней заговорила Пресвятая Богородица.

- На этот раз она сказала мне больше, отец, - сказала она мне, - и, насколько я помню, это было так:

"Дитя мое, ты сделала так, как я велела, и мой Сын любит тебя еще больше, потому что видит, как искренне ты стараешься угодить ему. Прояви настойчивость в этом, и он щедро вознаградит тебя, ибо ты станешь одной из моих избранных дев и присоединишься к нам в будущем".

Затем, как и прежде, она повернулась и прошла через одну из дверей в конце коридора, и на этот раз Мэри поднялась с колен и попыталась последовать за ней. Однако одна из служанок остановила ее, мягко сказав:

- Пока нет, ты не должна идти с нами сейчас, но ты сделаешь это позже, - и, пройдя внутрь, она закрыла за собой дверь. И в этот раз Мэри заметила, что дверь, через которую прошли Пресвятая Дева и ее свита, находилась ближе к концу галереи, чем в прошлый раз, и еще она заметила, что это была третья дверь от конца.

В течение следующих двенадцати месяцев в душе ребенка произошел удивительный прогресс - так я считал, и она даже намного опережала меня в духовных вопросах. Она попросила и получила мое согласие дать обет целомудрия на год, и с этого времени начала практиковать молитву о покое. После того, что произошло, я скорее ожидал, что ей будут дарованы дальнейшие переживания в виде видений; ибо я больше не сомневался, то, что она получила, было видением, а не просто сном. Однако ничего подобного не произошло, что было обнадеживающим фактом, поскольку свидетельствовало, два предыдущих события вряд ли были субъективными или вызваны воображением; но произошла одна вещь, которая, как мне кажется, повлияла на ситуацию.

Должно быть, незадолго до Рождества, то есть примерно через четыре месяца после второго видения, она однажды рассказала мне, как в последнее время почувствовала сильное желание пострадать ради Христа. Я знал, что она не слишком сильна и очень чувствительна к боли, поэтому не решался одобрить ее предложение принести себя в жертву нашему Господу во искупление зла, причиненного ему грешниками. Я сказал ей, что, по моему мнению, ей не следует делать ничего подобного без вполне определенного побуждения к этому, и запретил какие-либо подобные предложения без моего разрешения.

Неделю или две спустя наступил канун Рождества, я отслужил мессу сразу после полуночи и причастил всех слуг, в том числе и Мэри. Случилось так, что она была последней из всех, и сразу же после того, как она приняла причастие, я вернулся к алтарю с чашей. Мои мысли были заняты праздником и младенцем-Спасителем мира; полагаю, ничто не было так далеко от моих мыслей, как желание Мэри принести себя в жертву Иисусу за грехи других. Я поставил чашу на место в дарохранительнице и, делая это, случайно поднял глаза на распятие наверху. В тот же миг мне показалось, будто чей-то голос прошептал мне на ухо:

"Для этого Я родился и для этого пришел в этот мир"... "Тот, кто не берет свой крест и не следует за Мной, не может быть моим учеником"... "Позвольте маленьким детям приходить ко мне и не запрещайте им". У меня сразу же возникло убеждение, что эти слова имели отношение к желанию Мэри принести себя в искупительную жертву. Я закончил мессу, так как собирался отслужить две другие утром, и, произнеся благодарственную молитву, поднялся, чтобы покинуть часовню. У двери я увидел Мэри, все еще стоявшую на коленях, и, когда я приблизился, она поднялась мне навстречу.

- Вы хотите что-то сказать мне, святой отец, не так ли? - спросила она, к моему удивлению. - Иисус поведал мне это во время Причастия.

- Это правда, дитя мое, - ответил я, потому что теперь у меня не осталось сомнений в значении услышанных слов. - Я отменяю свое распоряжение; ты можешь принести себя в жертву Иисусу, как пожелаешь, и пусть он примет твое служение и благословит тебя во всем. - С этими словами я поспешил выйти, так как не мог решиться сказать больше ни слова.

Пару недель спустя миссис Норэм пришла ко мне однажды утром и сказала, что, по ее мнению, Мэри следует показаться врачу. Я спросил, почему, добавив, что, как обычно, видел девочку работающей и что она, похоже, чувствует себя вполне хорошо.

- Так оно и есть, сэр, - ответила старая экономка, - но сегодня утром я случайно вошла в ее комнату без стука, потому что знала, в это время она должна быть внизу. Вместо этого я обнаружила ее стоящей на коленях у кровати. Я спросила ее, что случилось, и она ответила: "Ничего". Но я сказала ей, что люди не опускаются на колени и не стонут, если с ними все в порядке, и, в конце концов, она призналась, что у нее сильно болит спина. Я полагаю, она каким-то образом перенапряглась, хотя ни она, ни я не можем понять, что это вызвало, и я буду беспокоиться, пока она не покажется врачу.

Конечно, я сразу же послал за доктором. Он пришел, осмотрел Мэри, согласился, что у нее, скорее всего, какое-то переутомление, и порекомендовал ей несколько дней полежать в постели; к этому предписанию миссис Норэм добавила обильные припарки и т.д. В то время меня не было дома недели две или около того, а когда я вернулся, девушка уже встала и, как обычно, занималась своей работой. Она призналась мне, что временами боли усиливались и часто становились очень сильными по ночам; но добавила, что боль обычно проходила утром, так что она могла вставать к мессе как ни в чем не бывало.

Год пролетел незаметно, терпение и покорность Мэри, казалось, росли по мере того, как боли становились все более частыми. Наконец снова наступил праздник Успения Пресвятой Богородицы, и я был совершенно уверен, что он не обойдется без какого-то особенного события. И действительно, на следующий день Мария рассказала мне, что Пресвятая Богородица посетила ее в третий раз.

- Это случилось вскоре после полуночи, отец, - сказала она, - и я уверена, что на этот раз это был не сон, поскольку у меня всю ночь ужасно болела спина, и я ни на минуту не сомкнула глаз. Все произошло точно так же, как и раньше, за исключением того, что после того, как я поцеловала руку пресвятой Богородицы, она на несколько мгновений положила ее мне на голову, сказав при этом:

- Наберись мужества, дитя мое, и не дрогни в своих страданиях. Ты выбрала наилучший путь к сердцу моего Сына, и Иисус очень любит тебя за это. Будь смелой и прояви еще немного настойчивости. В следующий раз, когда я приду, я отведу тебя к нему. - С этими словами она вышла из коридора, и на этот раз я заметила, что дверь, через которую она вышла, была предпоследней в ряду.

Впервые до меня дошло значение дверей.

- В прошлый раз это была третья дверь, не так ли, дитя мое? - спросил я ее. - А в позапрошлый раз - четвертая?

- Да, отец, - ответила она, - по крайней мере, я думаю, что это была четвертая дверь, через которую она прошла, когда я увидела ее в первый раз, но я уверена, что год назад это была третья дверь, а прошлой ночью - вторая.

- Как ты думаешь, что значит эта история с дверями? - спросил я, хотя сам в этом не сомневался. Ее ответ показал мне, что ей тоже пришла в голову та же мысль, потому что она ответила:

- Я думаю, это означает, что следующий праздник Успения Пресвятой Богородицы будет моим последним днем рождения, отец, и что в этот день Иисус заберет меня к себе. - При этих словах на ее лице появилось выражение безграничного счастья, и я почувствовал уверенность, что это окажется правдой.

С того дня боли в спине у нее усилились и почти не прекращались. Я пригласил к ней хорошего специалиста, который осмотрел ее, и впоследствии сказал мне, что ничего нельзя было сделать.

- Девочка, очевидно, получила какую-то травму позвоночника, - сказал он. - Возможно, это случилось несколько лет назад и проявлялось очень медленно, по мере того как она росла. Однако сейчас нет никаких сомнений в ее состоянии, и я должен сразу сказать вам, что ее случай безнадежен. Она наверняка проживет несколько месяцев, возможно, даже год или больше, но человеческое мастерство не в состоянии спасти ее. Конечно, она не должна работать; скоро ей придется навсегда лечь в постель, и тогда конец будет не за горами.

Когда он ушел, Мэри спросила меня, каково его мнение. Я немного поколебался, но, в конце концов, сказал ей, что, по его словам, ее случай безнадежен, но что она может протянуть год или даже больше, и что ее страдания не уменьшатся. Жаль, что вы не видели, какая радость охватила ее, когда она это услышала.

- Благодарение Богу, - мягко сказала она, когда я закончил. - Молитесь за меня, отец, умоляю вас, чтобы я не оказалась недостойной чудесной милости.

Год тянулся, страдания Марии порой были невыносимы, но вместе с ними приходило такое чудесное утешение, что временами мне хотелось поменяться с ней местами. Она быстро продвигалась в духовном плане, и вскоре ее молитва стала включать короткие периоды мистического единения. Вскоре после своего шестнадцатилетия она рассказала мне, что видела в видении руки нашего благословенного Господа, покрытые священными стигматами и истекающие кровью, и что в тот же миг Он сказал ей: "Вот так Я ранен в доме моих друзей".

Это было первое "образное видение" Иисуса, которое она получила, и мне было нелегко убедить ее, потому что, когда она пришла в себя, первым ее впечатлением было - это наваждение. Позже она увидела Его святые ступни, словно пригвожденные к кресту, а еще позже рану на Его боку. Затем, в Страстную пятницу, в полдень, она впала в транс и оставалась в таком состоянии целых три часа. Придя в себя, она рассказала мне, что видела перед собой нашего благословенного Господа, распятого на кресте, и что Он многое говорил ей, но запретил повторять, кроме того, что из всех своих созданий Он больше всего любит тех, кто стремится следовать по его стопам и с радостью страдал за грехи других, как Он сам страдал на Голгофе.

С того дня, насколько я мог судить, Мэри достигла высшего молитвенного состояния, которое писатели-мистики называют "духовным бракосочетанием". Теперь ее экстазы были почти ежедневным явлением; поэтому, чтобы скрыть от слуг, в каком состоянии она пребывала, я нанял двух сестер милосердия из хорошо известного женского монастыря, настоятельница которого была моей близкой подругой, и через нее смог уговорить их хранить тайну, пока жива Мэри.

Примерно за неделю до праздника Успения Пресвятой Богородицы все боли внезапно прекратились, и облегчение было настолько сильным, что на несколько часов сестры начали надеяться, она поправится. Я поговорил с ней на эту тему в тот вечер, когда навестил ее, и она сказала мне, что это была ошибка.

- Все в руках нашего благословенного Господа, - объяснила она мне. - Он не хочет, чтобы я упустила возможности в ближайшие несколько дней, поэтому он избавил меня от всякой боли, чтобы я не отвлекалась. С этого времени я должна заботиться только о Нем, так что простите меня, отец, если я буду говорить очень мало, даже с вами.

После этого, хотя я видел ее три или четыре раза в день, она редко произносила больше нескольких слов, и это были просто выражения благодарности Богу за те милости, которые она получала, которые, по ее словам, заставляли ее чувствовать себя так, словно она уже почти на небесах. Сил у нее с каждым днем становилось все меньше, и я решил, что ей пора принять последние Таинства, поскольку доктор предупредил меня, в любой момент может наступить внезапный коллапс. Я сказал ей все, что думаю, и она сразу согласилась; итак, я помазал ее и дал последнее причастие на следующее утро, которое было 13 августа.

Случилось так, что мне пришлось отсутствовать весь тот день по делам, поэтому я не видел ее снова до следующего утра, когда обнаружил, что она явно сильно ослабла. Теперь она могла говорить только слабым шепотом, и я попросил сестру оставить нас ненадолго одних, так как подумал, что она, возможно, захочет поговорить со мной наедине; и я был прав.

- Отец, - сказала она, - я совсем одна. Со вчерашнего утра, когда вы совершили для меня последние Таинства, я перестала ощущать чье-либо присутствие. Кажется, Иисус покинул меня, как Его ученики покинули его во время страстей. Я больше не чувствую Его присутствия, как будто никогда не чувствовала его.

Я сказала ей, что она должна быть храброй и принять лишения как святую волю Божью. Он знает, что для нее лучше, и, несомненно, желает, чтобы она страдала в одиночестве и темноте, как страдал Он. Она уловила слово "страдала" и прошептала:

- Это правда, отец, вы правы, потому что я снова ужасно страдаю.

- Значит, боль вернулась, дитя мое? - спросил я ее.

- О, да, - прошептала она, - все вернулось, только сейчас гораздо хуже, чем когда-либо прежде; я чувствую себя так, словно у меня сломана спина. Я едва могу спокойно лежать, но когда пытаюсь пошевелиться, то обнаруживаю, что не могу.

Когда пришел доктор, я сказал ему, что боль полностью вернулась, и он ответил, что в таком случае конец не за горами. Пробыв с Мэри некоторое время, он вышел и сказал мне: по его мнению, она не переживет эту ночь, и он намерен дать ей немного морфия, чтобы облегчить боль, которую она испытывает. Я настоял на том, чтобы он спросил у нее разрешения, прежде чем сделать это, и, как и ожидал, она мягко, но решительно отказалась принять его. Однако к заходу солнца боль стала слабее, и, в конце концов, она заснула, поскольку была совершенно измучена страданиями последних двадцати четырех часов; сестра сказала мне, что она, вероятно, скончается, не просыпаясь.

Почему-то я был совершенно уверен, что этого не произойдет; поэтому около одиннадцати часов я вернулся в ее комнату и сел у ее постели, читая заутреню и восхваляя Успение Пресвятой Богородицы. Возможно, вы подумаете, что все это было субъективно и обусловлено сиюминутными обстоятельствами, но я никогда так чудесно не ощущал вдохновения требника, как в тот вечер, когда сидел там, вознося молитву Пресвятой Деве у постели ее умирающего ребенка.

Вы помните евангелие о празднике; то, в котором рассказывается, как Иисус пришел в дом Марфы и Марии, и заканчивается словами: "Мария выбрала лучшую часть, которая не будет отнята у нее". Когда я повторял их, то взглянул на умирающую девушку, - она лежала неподвижно, ее лицо было худым и бледным от долгих месяцев страданий, которые она так мужественно переносила из любви к Богу. Через несколько часов все будет кончено, и я был уверен, что она действительно выбрала лучшую роль и получит ту же награду, что и Мария Магдалина. Закончив, я взглянул на часы - было далеко за полночь; наступил праздник Успения Пресвятой Богородицы, семнадцатый день рождения Марии. Потом, думаю, я, должно быть, заснул, поскольку следующее, что я помню, это как часы в коридоре пробили три. Я сразу же проснулся и, взглянув на Мэри, обнаружил, что она тоже не спит. Ее глаза были открыты, и она приветливо улыбнулась мне, когда я наклонился к ней, спрашивая, не желает ли она, чтобы я что-нибудь сделал.

- Помолитесь за меня, отец, - ответила она таким тихим шепотом, что я едва расслышал ее слова. - Я чувствую такую слабость и изнеможение, что едва могу произнести молитву сама, но я должна жить, пока наша святая Матерь не придет за мной.

- Как ты думаешь, она придет скоро? - спросил я ее.

- Да, - ответила она, - очень, очень скоро, и на этот раз я знаю, что она возьмет меня с собой.

Я хотел бы дать вам некоторое представление о спокойной убежденности ее слов; казалось, она говорила о чем-то таком, в чем не могло возникнуть никаких сомнений, и ее измученное, бледное лицо светилось радостью ожидания. Я велел ей лежать спокойно и не изнурять себя разговорами; как послушный ребенок, она закрыла глаза и пролежала молча час или больше. Затем, внезапно, ее глаза открылись, и она снова заговорила быстрым, взволнованным шепотом.

- Послушайте, отец, - сказала она, - разве вы не слышите музыку?

- Какую музыку, дитя мое? - удивленно спросил я.

- О, но вы должны услышать ее, отец, - продолжала она. - Звук слабый и далекий, но, о Боже! такой ясный и прекрасный. Послушайте, он приближается с каждым мгновением. - Наступила пауза, длившаяся, наверное, с минуту, а затем она заговорила снова.

- Это, должно быть, она, наша мать... Она идет за мной... Разве я не говорила вам, что она придет за мной... Ах!

Задыхаясь, она замолчала, и, к моему крайнему изумлению, умирающий ребенок, который уже много дней не мог пошевелиться, сел в постели без малейших признаков боли. Я быстро протянул руку, поддержать ее, чтобы она не упала, но в этом не было необходимости. Она сидела прямо, ее тело было напряженным и неподвижным, и я не почувствовал ни малейшего давления на свою руку.

Целую минуту она оставалась в таком положении, безмолвная и зачарованная; ее глаза пристально смотрели прямо перед собой, полностью поглощенные видением, которого я не мог видеть.

- О благословенная Матерь, - тихо прошептала она, - Матерь Божья, наша самая нежная Королева и Мать; Матерь Иисуса, отведи меня к моему Господу.

Последовала долгая пауза, во время которой Мэри сидела неподвижно, приоткрыв рот, словно внимательно прислушиваясь. Затем внезапно чудесная улыбка осветила ее черты.

- Господи Иисусе, - пробормотала она, - Господи Иисусе, Господи Иисусе, Господи Иисусе, - затем ее обмякшее тело прижалось ко мне, и я мягко опустил его обратно на подушку.


НАСЛЕДИЕ АСТРОЛОГА

26 мая, в день Святого Филиппа, у сквайра день рождения, и каждый год он празднует этот день, устраивая небольшой званый ужин для нескольких очень близких друзей. Но, как он довольно печально говорит, "я пережил большую часть своего поколения"; и за последние несколько лет общее число участников ужина, включая хозяина и одного или двух гостей, которые, возможно, останавливались в этом доме, редко достигало десяти.

В первый день рождения, на котором я присутствовал, нас было всего полдюжины. Во-первых, это был отец Бертран, английский монах-доминиканец и один из старейших друзей сквайра, обычно проводивший с ним несколько недель каждое лето. Во-вторых, сэр Джон Джерваз, местный баронет и антиквар, который, помимо того, что являлся членом Антикварного общества и одним из величайших специалистов по витражному стеклу, был также одним из немногих католических дворян в окрестностях Стэнтон Риверс. Третьим был герр Ауфрехт, немецкий профессор, приехавший в Англию, чтобы изучить некоторые рукописи в Британском музее с рекомендательным письмом от общего друга из Мюнхена. В-четвертых, настоятель соседнего прихода, большую часть своей жизни бывший членом одного из колледжей Кембриджа, и несколько лет назад согласившийся на проживание, подаренное ему колледжем, - с тех пор он очень сблизился со старым сквайром, - который вместе со мной завершил этот круг участников.

Особняк Стэнтон Риверс построен небольшим четырехугольником, северную сторону которого занимают помещения для прислуги и кухня, а столовая находится в северном конце западного крыла. Однако, когда мы остаемся одни, сквайр подает все блюда в столовую - маленькое, уютное помещение в восточной части дома, со стенами цвета слоновой кости, увешанными изысканными старыми французскими пастелями, и обставленное мебелью в стиле Чиппендейл, созданной специально для дома сквайра знаменитым краснодеревщиком; оригинал контракта и счета за него сохранились в семейном архиве.

Однако праздничный ужин, в соответствии с традицией, всегда подается в столовой, куда можно попасть через красивые длинные апартаменты, тянущиеся по всей длине западного крыла, которое сквайр превратил в библиотеку. Просторная столовая с прекрасными пропорциями оформлена в оригинальном стиле эпохи короля Якова: стены обшиты панелями из темного дуба, резной карниз и оштукатуренный потолок украшены изящной лепниной, в которой ракушки герба Риверс повторяются снова и снова в сочетании с головами леопардов Стэнтона. Широкий, глубокий камин украшен полированными стальными "собачками" вместо решетки, а над ним находится резная каминная панель, доходящая до потолка и украшенная всеми символами, которыми могут похвастаться объединенные семьи, с их двумя девизами, которые так удачно сочетаются: "Без страха смерти" и "Храни свою веру".

Я думаю, сквайр предпочел бы не пользоваться столовой даже во время праздничного ужина, но у него не хватает духу огорчать дворецкого Эвисона, предлагая это. На самом деле, это ежегодное мероприятие для Эвисона, и он с удовольствием сервирует стол лучшими предметами домашнего обихода: семейной посудой, стеклом и фарфором, а миссис Паркин, повариха, и садовник Сондерс, каждый в своем качестве, поддерживают его усилия в создании праздничного стола с предельным рвением.

Вечер был восхитительным, мы сидели в библиотеке, разговаривая и наблюдая за меняющимися эффектами гаснущих огней, играющих в саду перед окнами, пока Эвисон не распахнул складные двери и не объявил, что ужин подан. До сих пор я видел эту комнату только в стиле "дезабилье", и был весьма удивлен, увидев, как красиво она выглядит сейчас. Темные панели, отражающие теплые лучи заходящего солнца, проникавшие сквозь широкие окна со средниками, создавали прекрасный фон для обеденного стола с его свечами в абажурах, нежными цветами и отблесками света от стекла и посуды: я почувствовал, что работа Эвисона стала настоящим художественным триумфом. Думаю, та же мысль посетила и остальных гостей, потому что, как только отец Бертран произнес молитву, сэр Джон разразился восхищенными возгласами:

- Мой дорогой сквайр, какими изысканными вещами вы обладаете! Когда-нибудь я приду и совершу ограбление вашего дома. Ваше стекло и серебро - настоящий соблазн.

Хозяин улыбнулся, но я заметил, что его взгляд был устремлен в центр стола, а веки слегка опущены - выражение, которое я научился распознавать как признак тщательно сдерживаемого раздражения. Проследив за его взглядом, я посмотрел в центр стола, но прежде чем успел сообразить, что там, немецкий профессор, сидевший рядом со мной, разразился добродушным ревом:

- Боже мой, герр отец, а это что такое? - И он указал на изысканный предмет в центре стола.

- Мы называем его фонтаном Челлини, герр Ауфрехт, - ответил сквайр, - хотя это, конечно, не фонтан, а сосуд с розовой водой, и я не могу предоставить вам никаких доказательств того, что это действительно работа Челлини.

- Самонадеянно, - воскликнул немец, - крайне самонадеянно. Чего вам еще нужно? Никто, кроме Бенвенуто, не смог бы добиться такого. Как это к вам попало?

В причине того, почему у него были опущены веки, сомневаться не приходилось, и я боялся, что другие гости заметят раздражение хозяина, но сквайр прекрасно контролировал свой голос, когда отвечал:

- О, он принадлежит нашей семье уже более трех столетий; считается, что сэр Хьюберт Риверс, предок, чей портрет висит у подножия лестницы, привез его из Италии.

Мне показалось, теперь я могу догадаться о причине его раздражения, поскольку предок, о котором шла речь, обладал самой незавидной репутацией, и, по странной прихоти наследственности, черты лица сквайра были практически копией черт сэра Хьюберта - факт, служивший источником немалой тайной досады для старого священника. К счастью, в этот момент ректор перевел разговор в другое русло; герр Ауфрехт не стал развивать эту тему дальше, и веки сквайра вскоре вернулись к нормальному положению.

Когда трапеза подошла к концу, немец проявил себя как блестящий собеседник, и отец Бертран, настоятель и он сам так усердно поддерживали беседу, что нам троим оставалось только слушать и получать наслаждение. Однако большая часть разговоров была выше моего понимания, и в эти моменты мое внимание возвращалось к большому сосуду с розовой водой, сиявшему и переливавшемуся в центре стола.

Во-первых, я никогда раньше его не видел, и это показалось мне немного странным, потому что Эвисон, узнав о моем увлечении старинным серебром, отвел меня в кладовую и выставил на обозрение всю посуду. Однако я пришел к выводу, что столь ценный предмет, вероятно, был спрятан в хранилище, и это объясняло его отсутствие среди остальных.

Что меня больше всего озадачило, так это необычный дизайн, поскольку каждый изгиб и линия этого прекрасного изделия, казалось, были созданы специально для того, чтобы сосредоточить внимание на большом шаре из горного хрусталя, являвшемся центром и вершиной всего изделия. Сама чаша, наполненная розовой водой, располагалась под этим шаром, поддерживавшимся четырьмя изящными серебряными фигурками, и постоянная игра отраженных огней между водой и хрусталем была настолько завораживающей, что я удивился, почему эта идея никогда не повторялась; однако, насколько мне известно, шар был уникальным.

Я сидел в конце стола, повернувшись лицом к сквайру и через некоторое время заметил, что он тоже перестал участвовать в разговоре и уставился на хрустальный шар. Внезапно его глаза расширились, губы приоткрылись, словно от удивления, а взгляд стал столь сосредоточенным, что я вздрогнул. Это продолжалось целую минуту, а затем Эвисон случайно убрал тарелку. Отвлекающее действие, очевидно, разрушило чары, что бы это ни было, поскольку он снова заговорил и, как мне показалось, до конца трапезы старательно отводил взгляд от хрусталя.

Выпив за здоровье сквайра, мы удалились в библиотеку, где Эвисон принес нам кофе, а около десяти часов объявили о прибытии экипажа сэра Джона. Он пообещал подбросить настоятеля до дома, так что вскоре они ушли вместе, и только профессор и отец Бертран остались со сквайром и мной. Я немного опасался, что герр Ауфрехт вернется к теме фонтана Челлини, но, к моему удивлению, как только двое других ушли, сквайр сам заговорил на эту тему, которой, как мне показалось, хотел избежать.

- Кажется, вас заинтересовал фонтан с розовой водой, герр Ауфрехт, - заметил он. - Не хотите ли осмотреть его теперь, когда все ушли?

Немец просиял от восторга и с готовностью принял предложение, а сквайр позвонил в колокольчик, вызывая Эвисона, и приказал ему принести фонтан Челлини в библиотеку, чтобы герр Ауфрехт мог его увидеть. Дворецкий выглядел почти таким же довольным, как и профессор, и через минуту великолепное изделие было поставлено на маленький столик, освещенный большой лампой с абажуром.

Лекция профессора резко оборвалась, когда собеседник уступил место знатоку. Усевшись за маленький столик, он достал карманную лупу и принялся внимательно изучать каждую деталь фонтана, медленно поворачивая его при этом. Целых пять минут он сидел молча, поглощенный своим исследованием, и я заметил, что его внимание постоянно возвращается к большому хрустальному шару, поддерживаемому четырьмя прекрасными фигурами, составлявшими вершину всего этого. Затем он откинулся на спинку стула и высказал свое мнение.

- Это, несомненно, работа Челлини, - сказал он, - и все же дизайн не похож на него. Я думаю, что покровитель, для которого он работал, заставил его создать это таким образом. Этот огромный хрустальный шар наверху... Нет, Бенвенуто поступил бы иначе. Вы так не думаете? - И он вопросительно посмотрел на сквайра.

- Через минуту я расскажу вам все, что знаю об этом, профессор, - ответил старый священник, - но сначала, пожалуйста, объясните мне, почему, по вашему мнению, Челлини не был свободен в выборе дизайна.

- Ах, - ответил немец, - этот хрустальный глобус. Он слишком очевиден, слишком напорист; как это у вас по-английски говорится, он "бросается в глаза". Вы читали мемуары Бенвенуто? - Сквайр кивнул. - Тогда вы должны увидеть это сами. Разве вы не помните, как он вырезал застежку для Климента VII? Папа римский показал ему свой огромный бриллиант и потребовал модель застежки, в которую он был бы вставлен. Другие художники, все до единого, сделали бриллиант центром всего дизайна. Но Челлини? Нет. Он положил его к ногам Бога-Отца, чтобы блеск великого драгоценного камня оттенял работу, но не доминировал над всем, ибо Искусство в умении скрыть искусство - это искусство. Здесь же, - и он положил руку на хрустальный шар, - здесь все по-другому. Эти статуэтки - само совершенство, в любом случае они стоят гораздо больше, чем хрусталь. И все же, шар давит их, убивает их. Вы видите его первым, последним, постоянно. Нет, он здесь с определенной целью, но цель эта не художественная, нет. Я уверен в этом, он здесь с какой-то иной целью.

Закончив говорить, он быстро повернулся к сквайру и посмотрел на него снизу вверх с выражением глубокой убежденности. Я последовал его примеру и увидел, что старый священник спокойно улыбается с выражением восхищения и согласия.

- Вы совершенно правы, профессор, - спокойно сказал он, - кристалл был помещен туда с определенной целью, по крайней мере, я в этом твердо уверен; и я надеюсь, что вы также сможете рассказать нам, с какой целью.

- Нет, нет, герр патер, - ответил тот. - Если вы знаете причину, зачем строить догадки? Лучше бы вам рассказать нам все об этом, не так ли?

- Хорошо, - ответил сквайр и уселся за маленький столик. Мы с отцом Бертраном сделали то же самое, и когда все расселись, он повернулся к профессору и начал.

- За ужином я упомянул, что это блюдо привез из Италии сэр Хьюберт Риверс, и, прежде всего, должен вам кое-что рассказать о нем. Он родился примерно в 1500 году и прожил более девяноста лет, так что его жизнь практически совпадает с XVI веком. Его отец умер вскоре после того, как Хьюберт достиг совершеннолетия, и он, таким образом, стал важной персоной, будучи еще совсем молодым. Год или два спустя Генрих VIII посвятил его в рыцари, и вскоре после этого он был отправлен в Рим в свите английского посла.

Там его блестящие способности привлекли к себе внимание, и вскоре он оставил свою дипломатическую должность, чтобы стать членом папского окружения, хотя и без какой-либо официальной должности. Когда произошел разрыв между Генрихом и папой римским, он присоединился к свите императорского посла, избежав таким образом каких-либо неприятностей со своим собственным государем, который не мог позволить себе поссориться с императором, а также любых неудобных вопросов относительно его религиозных убеждений.

О его жизни в Риме я практически ничего не могу вам рассказать, но, если верить преданиям, он был типичным сыном эпохи Возрождения. Он увлекался искусством, литературой и политикой; и еще более - астрологией и темными искусствами, будучи, по сути, членом знаменитой или печально известной Академии. Возможно, вы помните, как это учреждение, основанное в пятнадцатом веке небезызвестным Помпонием Лето, проводило свои собрания в одной из катакомб. При Павле II прихожан церкви арестовывали и судили за ересь, но доказательств против них найдено не было, и впоследствии современники предполагали, что они исправились. Теперь мы знаем, что на самом деле дела шли все хуже и хуже. Изучение язычества привело их к поклонению сатане, в конце концов подозрения возникли снова, и было назначено дальнейшее расследование.

Однако сэр Хьюберт вовремя узнал об этом, поэтому воспользовался своим положением в доме имперского посла и тихо удалился в Неаполь. Там он прожил до тех пор, пока ему не перевалило за восемьдесят, и никто в Англии даже не надеялся, что он вернется. Но он сделал это, привезя с собой огромное количество книг и рукописей, несколько картин и этот сосуд; он умер и был похоронен здесь в последнем десятилетии шестнадцатого века.

Его племянник, унаследовавший поместье после его смерти, был набожным католиком и получил образование в Санкт-Петербурге. Он быстро разобрался с рукописями сэра Хьюберта, большинство из которых сжег, как еретические или кое-что похуже, но сохранил один том, содержавший перечень вещей, привезенных из Неаполя. Среди упомянутых предметов - этот фонтан. На самом деле, он занимает целую страницу, с небольшим наброском и примечанием о том, что это работа Челлини, а также еще несколькими словами, которые я так и не смог разобрать. Но думаю, всем ясно, что кристалл использовался в дурных целях, и именно поэтому мне не нравится видеть его на столе. Если бы Эвисон спросил меня, я бы запретил ему показывать это.

- Тогда я очень рад, что он не спросил вас, - прямо заметил немец, - потому что тогда я бы его не увидел. Но эта опись, о которой вы говорите, разрешите ли мне ознакомиться с ней?

- Конечно, герр Ауфрехт, - ответил сквайр и, подойдя к одному из книжных шкафов, отпер стеклянные дверцы и достал небольшой томик в переплете из выцветшей красной кожи с позолоченным орнаментом.

- Вот эта книга, - сказал он, - я найду вам страницу с рисунком, - и через минуту протянул том профессору. Я взглянул и увидел небольшой рисунок, несомненно изображающий стоящий перед нами сосуд, а под ним несколько строк, написанных выцветшими чернилами, почти цвета ржавчины.

Профессор снова достал лупу и с ее помощью прочитал описание под картинкой.

"Item. Vasculum argenteum, crystallo ornatum in quattuor statuas imposito, Opus Benevenuti, aurificis clarissimi. Quo crystallo Rome in ritibus nostris pontifex noster Pomponius olim uti solebat?"*

---------------

* "Предмет. Серебряный сосуд, украшенный кристаллом, опирающимся на четыре статуэтки. Работа Бенвенуто, самого знаменитого ювелира. В былые времена этот кристалл наш понтифик Помпоний имел обыкновение использовать в наших обрядах в Риме".


- Что ж, это звучит достаточно убедительно, - сказал отец Бертран, который внимательно слушал.

- "Opus Benevenuti, aurificis clarissimi" может означать только "Челлини"; и последнее предложение, безусловно, звучит очень подозрительно, хотя и не дает никаких оснований предполагать, для чего был изготовлен кристалл.

- Но есть еще кое-что, - вмешался герр Ауфрехт, - написанное другим шрифтом и гораздо более тусклым. - Он, прищурившись, вгляделся в страницу, а затем удивленно воскликнул: - Да это же греческий!

- Действительно, - с интересом сказал сквайр, - это объясняет мою неспособность прочесть его. Боюсь, я забыл весь греческий, который когда-либо знал, как только закончил школу.

Тем временем профессор достал свою записную книжку и записывал слова по мере того, как расшифровывал их, а мы с отцом Бертраном воспользовались возможностью изучить маленькие таблички, украшавшие основание фонтана.

- Я расшифровал ее полностью, - торжествующе объявил герр Ауфрехт через несколько минут. - Послушайте, я переведу ее вам, - и после недолгого колебания зачитал следующее:

"На земном шаре записана вся истина о настоящем, прошлом и будущем. Тому, кто посмотрит, она будет явлена; кто будет искать, тот найдет. О Люцифер, звезда утренняя, внемли голосу твоего слуги, войди и поселись в моем сердце, ибо я поклоняюсь тебе как хозяину и повелительнице.

Фабий Британник".

- Фабий Британник, - воскликнул сквайр, когда профессор закончил читать, - да ведь это же написано на основании языческого алтаря на заднем плане портрета сэра Хьюберта!

- Не сомневаюсь, что в Академии его звали Фабий Британник, - ответил немец. - Все ее члены получали классические имена вместо своих собственных.

- Должно быть, так оно и есть, - сказал сквайр. - Значит, он действительно был поклонником сатаны. Неудивительно, что традиция рисует его в таких мрачных тонах. Но почему... Конечно, - взорвался он, - теперь я все понимаю, это все объясняет.

Мы все посмотрели на него, удивленные его горячностью, но он молчал, пока отец Бертран мягко не попросил:

- Я думаю, Филип, вы можете рассказать нам еще кое-что обо всем этом, не так ли?

Старик немного поколебался, а затем ответил: "Хорошо, если вы этого хотите, вы услышите эту историю, но должен попросить у вас прощения за то, что не назову вам имя. Хотя главного действующего лица уже много лет как нет в живых, я предпочел бы сохранить его личность в тайне".

Когда я был еще совсем молодым человеком, еще до того, как решил принять духовный сан, я подружился в Лондоне с человеком, который был спиритуалистом. Он находился в близких отношениях с Хоумом, медиумом, и сам обладал значительными способностями в том же направлении. Он часто уговаривал меня посетить некоторые из их сеансов, от чего я всегда отказывался, но наши отношения оставались вполне дружескими, и в конце концов он приехал сюда, в Стэнтон Риверс, с визитом.

Этот человек был журналистом по профессии, критиком и писателем по художественным вопросам, поэтому однажды вечером, когда мы были совершенно одни за ужином, я попросил дворецкого, предшественника Эвисона, выставить фонтан Челлини, чтобы он мог его увидеть. Я не предупредил его, чего ожидать, так как хотел узнать его непредвзятое мнение, но в тот момент, когда он увидел его, он пришел в восхищение и, подобно нашему сегодняшнему другу профессору, заявил, что это, несомненно, работа самого Бенвенуто.

Я всегда считал, что это его работа, но намеренно ничего не сказал ему о сэре Хьюберте или о моих подозрениях относительно первоначального использования кристалла, и он не стал расспрашивать меня о его истории. Однако по мере того, как приближался обед, он стал странно молчаливым и погруженным в себя. Иногда мне приходилось повторять то, что я говорил, два или три раза, прежде чем он улавливал суть; и я начинал чувствовать себя неловко и тревожно, так что испытал настоящее облегчение, когда дворецкий поставил графины на стол и оставил нас наедине.

Мой друг сидел справа от меня, у края стола, чтобы нам было удобнее разговаривать, и я заметил, что он не отрывал взгляда от фонтана перед собой. В конце концов, для него это было вполне естественно, и поначалу я не связал его молчание и рассеянность с этим предметом.

Внезапно он наклонился вперед так, что его глаза оказались очень близко от огромного хрустального шара, в который он всматривался с глубочайшим вниманием, словно зачарованный. Трудно передать, насколько напряженной и сосредоточенной стала его манера держаться. Это было так, как если бы он смотрел прямо в сердце земного шара - не на него, если вы понимаете, а на что-то внутри него, на что-то скрытое под поверхностью, и это что-то, неотразимое, всепоглощающее, привлекло каждую клеточку его существа одним актом глубокого внимания.

Минуту или две он сидел вот так в полной тишине, и я заметил, что у него на лбу начал выступать пот, а дыхание стало напряженным. Затем, внезапно, я почувствовал, что должен что-то предпринять, и, не раздумывая, громко произнес: "Я приказываю тебе сказать мне, что ты видишь".

Пока я говорил, по его телу пробежала дрожь, но он не отвел глаз от хрустального шара. Затем его губы зашевелились, через несколько секунд послышался слабый шепот, произнесенный как будто с огромным трудом, и то, что он сказал, было примерно следующим:

- Это низкая плоская арка, под ней что-то вроде плиты, а сзади изображение. Плита покрыта тканью, на ткани - высокая золотая чаша, а перед ней лежит тонкий белый диск. Рядом стоит чудовище, похожее на огромную жабу, - он содрогнулся, - но оно слишком велико, чтобы быть жабой. Оно блестит, а в его глазах горит жестокий огонек. О, это ужасно!

Затем голос его внезапно сорвался на визгливую ноту, и он заговорил очень быстро, как будто сцена менялась быстрее, чем он мог ее описать.

- Человек впереди, у которого на спине плаща изображен крест, держит в руке кинжал. Он поднимает его и ударяет по белому диску. Он пронзил его кинжалом. Он истекает кровью! Белая ткань вся красная от крови. Но чудовище, - часть крови попала на него, когда брызнула, - корчится, словно в агонии. Ах! оно спрыгивает с плиты, оно исчезло. Все присутствующие в замешательстве вскакивают; начинается суматоха. Они бросаются прочь по темным коридорам. Остается только один - человек с крестом на спине. Он лежит без чувств на земле. На плите все еще стоит золотая чаша и белый диск, покрытые окровавленной тканью, а картина позади... - И голос упал до неслышимого шепота, как будто говоривший был в изнеможении.

Почти не задумываясь, я задал ему вопрос, прежде чем видение исчезло окончательно.

- На что похожа эта картина?

Но вместо ответа он просто прошептал: "Irene, da calda", - и в изнеможении откинулся на спинку стула.

На несколько мгновений воцарилось молчание.

- Ваш друг, спиритуалист, - начал отец Бертран, - мог ли он рассказать вам что-нибудь еще о том, что видел?

- Я не спрашивал его, - ответил старый священник, - потому что, когда он пришел в себя, то, казалось, совершенно не помнил того, что говорил мне во время своего транса. Но несколько лет спустя я пролил дополнительный свет на этот инцидент, и совершенно неожиданным образом. Подождите минутку, и я покажу вам то, что, как мне кажется, было картиной, которую он видел в глубине ниши! - Старик подошел к одному из книжных шкафов и выбрал большой фолиант.

- Картина, которую я собираюсь вам показать, является точной копией одной из фресок в катакомбах святых Петра и Марцеллина, где я совершенно неожиданно наткнулся на нее во время моего студенческого пребывания в Риме; с тех пор Ланчиани воспроизвел ее в одной из своих книг*. А, вот и она, - и он положил альбом на стол.

-------------

* См. фронтиспис книги Ланчиани "Языческий и христианский Рим", стр. 357 (Лондон, 1895).


Перед нами была копия катакомбной фрески, изображающей "agape", или пир любви; группа фигур символизировала как Тайную вечерю, так и причастие избранных. Над ним были надписи того времени: "IRENE DA CALDA" и "AGAPE MISCE MI", а вокруг были нацарапаны, очевидно, гораздо позднее, несколько имен: "POMPONIUS, FABIANUS, RUFFUS, LETUS, VOLSCUS, FABIUS" и другие, все они были членами печально известной Академии. Там они были написаны углем, и там они сохранились по сей день, как свидетельство того, как неоязычники пятнадцатого и шестнадцатого веков оскверняли самые сокровенные уголки христианских катакомб, практикуя культ сатаны.

С минуту или около того мы молча смотрели на картину, а затем герр Ауфрехт повернулся к доминиканцу.

- Брат Бертран, - сказал он, - вы магистр теологии, каково ваше мнение обо всем этом?

Монах на мгновение заколебался, прежде чем ответить.

- Мое, герр Ауфрехт? - И ответил: - Церковь никогда не переставала учить о возможности одержимости дьяволом, и, со своей стороны, не вижу причин, по которым вещь, - и он указал на кристалл, - не могла бы стать "одержимой" во многом таким же образом, как и человек. Но если вы спросите мое мнение о практической стороне вопроса, я бы сказал, что, поскольку отец Филип не может расстаться со своей семейной реликвией, он, безусловно, поступает мудро, держа ее под замком.


ВРАТА В АД

Профессор Ауфрехт вернулся в Лондон на следующий день, и я дошел с ним до перекрестка, где мне нужно было сделать кое-какие покупки, так что сквайра и старого отца-доминиканца я не видел до самого вечера. После ужина мы разговаривали в библиотеке, когда вошел Эвисон и убрал кофейные чашки.

- Я всегда немного побаивался Эвисона, - доверительно заметил отец Бертран, когда дворецкий удалился с подносом. - Он заставляет меня чувствовать, что я должен вести себя как можно лучше, как школьник в присутствии директора.

- Я понимаю, что вы имеете в виду, - ответил сквайр. - Когда-то я чувствовал то же самое со старым Уилсоном, предшественником Эвисона. Но, видите ли, Уилсон однажды застал меня в буфетной за поеданием десерта в то время, когда я должен был спокойно лежать в кроватке в детской; и даже после того, как стал священником и его учителем, я чувствовал, что он подозревает, я мог бы повторить тот же трюк, если бы он не был настороже! С Эвисоном все по-другому; видите ли, он служит здесь всего около тридцати лет, в то время как Уилсон был дворецким еще до моего рождения.

- Неужели прошло уже тридцать лет с тех пор, как умер Уилсон? - спросил отец Бертран. - Но да, полагаю, так и должно быть. Он был замечательным стариком. Я всегда думал о нем как о слуге, но слово "слуга" было для него слишком унизительным. Помню, во время моего первого визита сюда я почувствовал, он оценивает меня и что, если я не пройду проверку, он не позволит вам пригласить меня снова. Мне показалось, Филип, или он действительно мог наложить вето на ваш список посещений?

- О нет, - рассмеялся сквайр, - Уилсон никогда бы не позволил себе такой вольности, но должен признать, он ухитрился дать мне понять, что думает о моих друзьях. Не бойтесь, Бертран, вы с честью сдали экзамен в самое первое посещение. "Молодой отец доминиканец - настоящий джентльмен, сэр", - таков был его вердикт. Дорогой старина Уилсон, я и сейчас слышу, как он это произносит.

- Разве Теккерей где-то не говорил, что заслужить одобрение дворецкого - высшая оценка хорошего воспитания? - спросил я.

- Я этого не помню, - ответил сквайр, - хотя, по-моему, он говорит, что выглядеть как дворецкий - самое безопасное для политического лидера, поскольку это всегда говорит о респектабельности. Тем не менее, я стал доверять суждениям Уилсона, и в молодости они часто помогали мне. Однако странно, что мы заговорили на эту тему именно сегодня, поскольку единственный раз, когда я был близок к ссоре с ним, это из-за его мнения о моем друге-спиритуалисте, историю которого рассказывал вам вчера. Старый дворецкий сильно невзлюбил его во время его первого визита сюда, и после его ухода у нас произошла небольшая сцена. Уилсон буквально умолял меня не заводить с ним дружеских отношений, и я помню, как разозлился на старика и резко посоветовал ему не лезть не в свое дело. Он воспринял упрек как ягненок и попросил у меня прощения за то, что осмелился так со мной разговаривать. "Но вы не представляете, мистер Филип, - добавил он, - что значит для меня видеть такого человека среди ваших друзей".

- Я хотел спросить вас, что стало со спиритуалистом, - сказал отец Бертран, - но это вылетело у меня из головы. Случай, о котором вы нам рассказали, был единственным в своем роде или вы сталкивались с какими-либо другими примерами его способностей?

- Что ж, - ответил сквайр с некоторым колебанием, - возможно, вы будете смеяться надо мной, но мнение старого Уилсона произвело на меня большее впечатление, чем я хотел бы ему признаться, и вскоре после этого мне стали известны некоторые факты, во многом подтвердившие его мнение. В результате я не стал развивать наши отношения, а вскоре после этот человек вообще уехал из Англии, и я встретил его только один раз, совершенно случайно, много лет спустя. - Он на мгновение замолчал, а затем продолжил. - Если хотите, я расскажу вам, что произошло в тот раз. Все закончилось за несколько часов, но пока продолжалось, это было поразительно, и с тех пор я часто благодарил Бога за то, что последовал совету Уилсона и не допустил развития наших прежних отношений.

Инцидент, о котором я рассказал вам вчера вечером, произошел, должно быть, примерно в 1858 году, и этот человек исчез из моей жизни примерно через год после этого. И все же, когда я видел фонтан Челлини, он всегда вызывал у меня воспоминания о нем, и я часто задавался вопросом, что же с ним случилось. Однако я никогда не слышал о нем ни слова и со временем пришел к выводу, что он, должно быть, умер.

Более двадцати лет спустя я служил в миссии на окраине крупного промышленного города на Севере страны. Это место находилось не более чем в двух-трех милях от центра города, но практически в сельской местности, и единственной исключительной особенностью моей работы было то, что мне приходилось посещать большой сумасшедший дом, расположенный на территории прихода. Первоначально это здание принадлежало семье из графства, но род прекратился, и когда недвижимость появилась на рынке, ее купила корпорация, а сам особняк достроен и приспособлен для выполнения своего нового назначения. Среди заключенных было несколько католиков, я узнал, что один из врачей тоже был католиком, так что вскоре мы стали очень хорошими друзьями. Однажды днем, когда я покидал лечебницу, он пригласил меня выпить чаю в его комнате. Она располагалась в крыле старого здания, где я никогда раньше не бывал, и ее окна выходили на старый ухоженный сад.

- О, - воскликнул я, - я думал, что осмотрел все окрестности, но эта часть для меня совершенно нова.

- Да, это так, - ответил он. - Видите ли, мы должны отделять наиболее серьезные случаи от других, а эта часть территории как раз для этого и предназначена. Если хотите, после чая мы прогуляемся по старому саду; там, вероятно, будет не больше одного-двух пациентов, и ничего страшного, если я пойду с вами.

По правде говоря, мне всегда было немного не по себе, когда я оказывался среди пациентов, даже самых безобидных, но, увидев сад, я загорелся желанием осмотреть его целиком; поэтому я принял предложение, и, когда с чаем было покончено, мы спустились на террасу внизу. Это место было с большим мастерством обустроено в восемнадцатом веке, мощеные дорожки со старинными каменными парапетами и вазонами создавали изысканное обрамление клумбам с яркими цветами, росшие кое-где тисовые деревья были подстрижены и имели фантастические формы. Вокруг не было ни души, и я совершенно забыл о своем беспокойстве, пока мы не миновали просвет в высокой живой изгороди у подножия склона и не вышли на лужайку за ним. С одной стороны этого места имелся небольшой бассейн, и мое сердце сильно забилось, когда я взглянул на него, потому что на коленях у края, - так что его профиль был обращен к нам, - стоял мужчина, чье лицо было мне прекрасно знакомо. Это был мой бывший друг, спиритуалист, и, за исключением того, что его плечи были согнуты, а волосы абсолютно седыми, его внешность почти не изменилась за все эти годы, так что я узнал его в одно мгновение. Но вовсе не удивление от столь неожиданной встречи с ним заставило меня затаить дыхание и лишило дара речи. То, что заставило кровь приливать к моему сердцу, а затем к мозгу огромной волной жалости, было его занятием; ибо осторожно, с серьезным взглядом и пристальным вниманием он, стоя на коленях, строил замок из грязи! Доктор, должно быть, заметил, что я расстроен, поскольку он взял меня за руку, как будто хотел отвести обратно, но я остановил его.

- Нет, нет, доктор, - прошептал я, - я не боюсь, дело не в этом. Но этого человека, стоящего там на коленях, я когда-то хорошо знал, я уверен в этом.

- На самом деле, - прошептал он в ответ, - это самый любопытный случай, который у нас здесь есть, по сути, настоящая загадка. Я должен попросить вас рассказать мне, что вы о нем знаете.

- Да, конечно, - ответил я, - но я хочу поговорить с ним. Он может обернуться и узнать меня в любой момент, а я не хочу, чтобы он подумал, будто я пришел шпионить за ним.

- Вы правы, - ответил он, - и если вы только сможете завоевать его доверие, это может иметь огромное значение, поскольку он - человек с утраченной личностью, и ваша старая дружба, возможно, оживит его память и вновь свяжет его с исчезнувшим прошлым. - С этими словами он подвел меня к тому месту, где мужчина стоял на коленях, но он не повернулся и, казалось, не замечал нашего присутствия, пока доктор не обратился к нему громким голосом.

- Ну же, Лашингтон, - сказал он, - я привел к вам старого друга. Поднимите глаза и посмотрите, не узнаете ли вы его. - Очень медленно, словно с усилием, коленопреклоненная фигура подняла голову и повернулась к нам; но каким бы медленным ни было это движение, оно едва дало мне время оправиться от удивления, потому что доктор обратился к нему по имени, которое было совершенно не похоже на то, какое он носил раньше, и все же он откликнулся на него, как на свое собственное!

- Интересно, узнаете ли вы меня после стольких лет? - спросил я его, когда он несколько мгновений молча смотрел на меня, не выказывая ни малейшего признака узнавания.

- Узнаю ли я вас? Пусть меня пристрелят, если это так, - сказал он наконец, и меня ждал еще один сюрприз, поскольку слова были произнесены жестким, вульгарным голосом, совершенно непохожим на тихую, изысканную речь моего бывшего друга.

- Взгляните повнимательнее, Лашингтон, - сказал доктор, - потому что этот джентльмен совершенно прав, он хорошо знал вас много лет назад. - Нахмурившись, мужчина сердито повернулся к нему.

- Что, черт возьми, вы об этом знаете, маленький похититель тел? - прорычал он. - Я попрошу вас не лезть не в свое дело. Как будто вы что-то знаете обо мне и о том, кем я был "много лет назад". Я бы не заговорил с вами ни тогда, ни сейчас, если бы вы не заперли меня в этой своей адской тюрьме.

- Должно быть, прошло целых двадцать лет с тех пор, как вы видели меня в последний раз, - мягко сказал я, желая по возможности успокоить его, - и тогда я был мирянином, поэтому моя одежда изменилась так же, как и мой внешний вид; но я надеялся, что вы вспомните мое лицо.

- Я его не знаю, - сказал он, хотя, как мне показалось, с меньшей уверенностью, как будто к нему возвращался какой-то слабый проблеск памяти. - Но вы сказали, что уверены, будто знаете меня, так? Дика Лашингтона?

- Совершенно в этом уверен, - ответил я. - Но я должен признаться в одном. Когда я знал вас двадцать лет назад, вас звали не Дик Лашингтон, а... - И я назвал настоящее имя этого человека, под которым его знал. Эффект был мгновенным и почти пугающим. Не успели слова слететь с моих губ, как он вскочил на ноги, дрожа от страсти. Его лицо побагровело от ярости, изо рта пошла пена, и я подумал, с ним вот-вот случится припадок.

- Лжец, лжец, лжец! - закричал он мне в лицо. - Как вы смеете так говорить? Это неправда, черт возьми, клянусь, это не так! Он мертв, негодяй, которым вы меня называете, - я не стану марать губы, повторяя его грязное имя, - и теперь вы будете говорить, будто это я убил его. Дьявол, почему вы этого не говорите? Это, конечно, ложь, но то же самое вы говорили и раньше - ложь, ложь, ложь повсюду! - Безумец снова опустился на колени и погрузил пальцы глубоко в грязь. Теперь я заметил, что позади нас стоит надзиратель, и увидел, как доктор сделал ему знак.

- Пойдемте, отец, - прошептал он мне, - мы должны дать ему время успокоиться. Надзиратель присмотрит за ним, и он быстрее придет в себя, если мы уйдем. - И снова взяв меня за руку, повел обратно к особняку. Когда мы миновали изгородь и оказались вне пределов слышимости, доктор снова заговорил.

- Боюсь, эксперимент не увенчался большим успехом, отец, - сказал он. - Я никогда не видел, чтобы Лашингтон так внезапно терял самообладание, и хуже всего то, что его сердце в ужасном состоянии, поэтому подобная вспышка может привести к летальному исходу.

- Конечно, это было ужасное зрелище, - ответил я, - но я не уверен, что в одном отношении мы не добились успеха. Вы эксперт в этих вопросах, а я ничего о них не знаю, но, конечно, теперь ясно, что он все еще знает свое настоящее имя, хотя и хочет, чтобы другие об этом не знали.

- Конечно, - ответил доктор, - но как это поможет нам, отец?

- Сначала позвольте мне рассказать вам все о его прошлой жизни, о тех днях, когда я его знал, - ответил я, - и тогда вы сможете сказать, насколько возможным может быть мое представление о его случае.

Мы уже добрались до дома, и когда снова оказались в гостиной доктора, я рассказал ему все, что знал. Вкратце, знал я следующее. Когда я впервые встретил Лашингтона, - я буду использовать это имя, если вы не возражаете, поскольку нет причин раскрывать его личность, - он был молодым человеком, хорошо образованным, с приличным доходом, вращавшемся в хорошем лондонском обществе, что было вполне естественно, поскольку он происходил из прекрасной семьи. Тогда он только начинал увлекаться спиритизмом и познакомился со знаменитым медиумом Хоумом. Я, со своей стороны, пытался отговорить его от этого и всегда отказывался посещать их спиритические сеансы несмотря на все его уговоры, но он игнорировал мои советы и все больше и больше погружался в это занятие, поскольку обнаружил, что сам обладает особыми способностями медиума; Хоум часто убеждал его посвятить всю свою жизнь "общему делу", как он любил это называть. Я также рассказал доктору историю, которую вы слышали вчера вечером, - я имею в виду то, что произошло здесь, когда я показал ему фонтан Челлини, - и как позже его репутация покатилась вниз, он покинул страну, и с тех пор я ничего о нем не слышал и не видел до того полудня, а потом я попросил рассказать мне об обстоятельствах, которые привели к его заключению в психиатрическую лечебницу. Доктор немного поколебался, прежде чем ответить.

- Что ж, отец, - сказал он, - вы знаете, что нам не разрешается разглашать такие факты, но я думаю, вас можно считать одним из нас, из нашего персонала. В любом случае, рассказывать особо нечего, потому что, как я уже говорил вам, Лашингтон - наша загадка. Около пяти лет назад его привез сюда адвокат известного общественного деятеля, главы семьи, к которой он принадлежит, но даже семейный юрист смог рассказать нам очень мало. Его пребывание за границей, о котором вы только что упомянули, должно быть, закончилось около десяти лет назад, поскольку он прожил в Белфасте около пяти лет, прежде чем приехать сюда. Долгое время до этого он не имел дел со своими родственниками, но они поддерживали с ним связь через семейных поверенных, которые каждые полгода присылали ему чек на его полугодовой доход, который он всегда подтверждал.

Такая договоренность устраивала обе стороны, поскольку Лашингтон избегал своей семьи, и я понял, что они отвечали ему взаимностью, хотя и не понял почему; но то, что вы говорите о его карьере медиума, без сомнения, является объяснением. Однако незадолго до того, как он приехал сюда, вместо обычной официальной записки, подтверждающей чек, адвокаты получили длинное письмо, полное нецензурной лексики и оскорблений, с намеренным обвинением в нечестности с их стороны и угрозой судебного разбирательства за злоупотребление доверием и незаконное присвоение его денег. Обвинение было явно абсурдным, но поскольку главным попечителем был общественный деятель, о котором я упоминал, он не мог рисковать и оставить такое обвинение без ответа, поэтому один из сотрудников фирмы был направлен в Ирландию, чтобы встретиться с Лашингтоном и расследовать это дело.

Прибыв в Белфаст, он узнал, что тот был арестован накануне по уголовному обвинению, но при осмотре был признан безнадежно невменяемым. Адвокат получил все полномочия действовать от имени семьи, и вскоре после этого его доставили сюда. Но теперь начинается самое странное. Как вы знаете, одним из элементов в его деле является потеря личности. Этот человек настаивает на том, что он Дик Лашингтон, и либо отказывается признать, что когда-либо носил свое настоящее имя, либо, как сегодня, утверждает, будто человек, который его носил, мертв. Но что делает эту особенность его дела такой странной, - много лет назад человек по имени Дик Лашингтон действительно жил в Белфасте. Он был печально известным негодяем, хитрым и беспринципным, закоренелым преступником, отсидевшим много сроков в тюрьме; выйдя, он стал главарем самой страшной банды головорезов в городе. В конце концов, он совершил убийство и, не сумев скрыться, покончил с собой, чтобы избежать ареста и повешения. Но самое странное во всем этом то, что настоящий Дик Лашингтон покончил с собой почти тридцать лет назад, задолго до того, как наш пациент приехал в Белфаст, - на самом деле, когда он был еще довольно молод и респектабелен; и все же один из высокопоставленных сотрудников местной полиции, видевший преступника до того, как молодой человек приехал, заявляет, что его голос, манера говорить и выбор ругательств идентичны голосу и манерам печально известного преступника Лашингтона, чье имя этот бедняга взял себе, но которого не мог видеть!

- Невероятно, - согласился я, - похоже на случай одержимости.

Едва я это сказал, в дверь постучали и вошел надзиратель.

- Прошу прощения, сэр, - сказал он, обращаясь к доктору, - но я пришел доложить о Лашингтоне. После того, как вы и другой джентльмен покинули сад, он успокоился, и я уговорил его тихонько пройти в его комнату. Когда он оказался там, то в изнеможении бросился на кровать и заплакал, одновременно разговаривая сам с собой другим голосом, - вы понимаете, что я имею в виду, сэр, - как джентльмен. Через некоторое время он позвонил мне и сказал:

- Скажи ему, что я хочу его видеть.

- Кому сказать? - спрашиваю я.

- Ну, конечно, Филипу, - говорит он, - джентльмену, который только что был в саду.

- Ну, сэр, я не хотел беспокоить вас этой чепухой, поэтому сказал, что, по-моему, джентльмен ушел; но нет, он не желал этого слышать.

- Пойдите и посмотрите, - требовал он, и, как я ни старался, мне не удалось его отговорить. Наконец я сказал, что пойду и посмотрю, и вот я здесь, сэр.

- И это хорошо, - нетерпеливо воскликнул доктор. - Я только надеюсь, что мы не опоздаем и не обнаружим, что спокойное настроение прошло. Пойдемте, отец, это важно. Если Лашингтон все еще в таком состоянии, возможно, вам удастся чем-нибудь помочь ему.

- Во что бы то ни стало, идемте немедленно, - сказал я, вставая, и мы поспешили в комнату бедняги, куда вошли, оставив надзирателя снаружи с наказом немедленно вмешаться, если кто-нибудь из нас позовет. Мужчина лежал на своей кровати, очевидно, в состоянии крайнего изнеможения, но, когда мы вошли, повернул голову, чтобы посмотреть, кто мы такие, и с его губ сорвался глубокий вздох.

- О, Филип, подойдите ко мне, - еле слышно прошептал он; я поспешил к кровати и взял его руки в свои.

- После стольких лет снова увидеть вас, - произнес он почти шепотом. - О, Филип, если бы я только последовал вашему совету!

Я сжал его пальцы в своих, едва осмеливаясь заговорить, а он довольно долго лежал молча, с закрытыми глазами. Затем, внезапно, его глаза открылись, и он повернулся ко мне, бросив на меня быстрый взгляд, полный ужаса.

- Заберите меня с собой, Филип, - воскликнул он, - скорее, пока не вернулся тот, другой! - И он обнял меня, как испуганный ребенок. Я осторожно уложил его обратно на кровать, поддерживая слабое тело, и попытался успокоить его.

- Теперь вы в полной безопасности, старина, - нежно прошептал я. - Он не вернется, пока я здесь, ни за что.

- О, вы так думаете? - с готовностью ответил он. - Тогда... ну... тогда вы никогда не должны покидать меня. Боже мой! как я его ненавижу, этого дьявола, и подумать только, я впустил его с такой готовностью!

- Мы будем гнать его прочь вместе, вы и я, не бойтесь этого, - храбро заверил я его, хотя, даже говоря это, задавался вопросом, что, черт возьми, все это значит; потом я глупо добавил: - Скажите мне, кто он такой?

- Кто? - почти закричал он, и ужас охватил его еще сильнее, чем прежде. - Кто он? Ну, конечно, Дик Лашингтон - человек-дьявол, который проникает внутрь и использует меня. Он использует меня, говорю вам, как раба. Мои руки, ноги, мозг, воля - все это в его власти, я весь в его власти. Он грязный, ненавистный дьявол, и сделал это, притворившись моим другом.

- Тише, тише, успокойтесь, - сказал я, - вы изнуряете себя. Успокойтесь, он не вернется, пока я здесь. Видите ли, я теперь священник, вы знали об этом? Обещаю вам, что со мной вы будете в безопасности.

- Спасибо Богу за это, - произнес он уже спокойнее, - но, Филип, не покидайте меня. Я долго не протяну, я не задержу вас надолго. Когда-то вы были моим другом, станьте моим спасителем сейчас. Обещайте, что будете со мной до конца. Не оставляйте меня умирать здесь, наедине с ним.

- Искренне обещаю вам, - я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь, - торжественно ответил я. - Но сейчас вам нужно отдохнуть и постараться уснуть. - Я положил его голову обратно на подушку, снова взяв его за руку, пока он закрывал глаза.

- Я сделаю все, что вы мне скажете, - прошептал он, - только не оставляйте меня, иначе я пропал. - Затем он затих, и менее чем через пять минут, к моему изумлению, хватка на моей руке ослабла, его пальцы разжались, и он заснул, как ребенок. Доктор подкрался к двери и сделал знак надзирателю войти.

- Оставайтесь здесь, у кровати, - приказал он, - и, если он проснется, сразу скажите ему: "Отец Филип все еще здесь и придет, если понадобится". Если он скажет, чтобы его позвали, дерните за колокольчик, который соединен с моей комнатой. - Затем он взял меня за руку и на цыпочках повел по галерее.

- Что ж, - сказал я, наконец, когда мы добрались до кабинета доктора, - не знаю вашего мнения, но, на мой взгляд, это явный случай одержимости. Я слышал о других подобных случаях среди спиритуалистов.

- Действительно, похоже на то, - признал он, - но я больше озабочен текущим лечением, чем объяснением происхождения его болезни. Вы понимаете, отец, что на себя взвалили?

- Вы имеете в виду, пообещав сделать для него все, что в моих силах? - спросил я.

- Я имею в виду вообще вмешательство в это дело, - мрачно ответил он. - Жизнь этого человека сейчас в ваших руках, и если вы подведете его, если вас не будет рядом всякий раз, когда он позовет, думаю, последствия, вероятно, окажутся фатальными!

- Я, конечно, не стану уклоняться от выполнения своего обещания, - ответил я. - Но вы заметили, что он мне сказал? "Я долго не протяну, обещайте мне, что будете со мной до конца". Я могу ошибаться, но если он убежден, что умирает, разве такой исход не более чем вероятен?

- Ну, да, - признал доктор, - в этом что-то есть. На самом деле, если у него случится еще один приступ, подобный тому, что вы видели в саду, я не думаю, чтобы он это пережил. Но, если не считать этого, я не удивлюсь, если он протянет еще какое-то время, даже несколько недель.

- Если он выживет, мне придется как-то уладить вопрос со служением в приходе, - ответил я, - но лично я уверен, он не протянет и нескольких часов. Я научился доверять инстинктам умирающего. - Мы еще некоторое время поговорили по этому поводу, каждый из нас придерживался своей точки зрения, не убеждая другого.

- Надеюсь, что вы, возможно, правы, - сказал наконец доктор. - По многим причинам так будет лучше. И все же, говоря чисто с профессиональной точки зрения, я не вижу причин, по которым... - Его слова были прерваны звонком, раздавшимся в соседней спальне. Доктор вскочил на ноги и подбежал к двери, разделяющей две комнаты.

- О, нет. Номер семнадцать! - воскликнул он. - Это комната Лашингтона. Пойдемте, отец, - и мы снова поспешили по коридору. Когда мы вошли в палату, я не поверил своим глазам. Человек, которого мы оставили менее чем за полчаса до этого, в состоянии полного обморока стоял на полу, склонившись над распростертой фигурой надзирателя, который пытался оторвать пальцы маньяка, крепко сомкнувшиеся на его горле. Доктор бросился на стоящего на коленях мужчину. Тяжесть удара отбросила того назад, позволив надзирателю подняться. Безумец вскинул руки, но, к счастью, я поймал его за одно запястье, а надзиратель, крупный, сильный мужчина, вскоре схватил другое.

- Наручники у меня в кармане, быстрее, доктор, - крикнул он, - достаньте их, пока мы его держим! - И через несколько секунд мы сковали беднягу наручниками за спиной. Он продолжал вырываться, пока надзиратель не связал его лодыжки ремнем, но мы втроем были ему не по силам, и примерно через минуту он уже лежал, надежно связанный, на кровати. Все это время он не проронил ни слова, хотя дыхание его было прерывистым и сотрясало все его тело; теперь, наконец, он, казалось, успокоился, и я решил, что пришло время заговорить.

- Все в порядке, старина, - мягко сказал я. - Не бойся, это я, Филип, я здесь, как и обещал. - Мужчина поднял на меня глаза, и в них была ужасающая ненависть.

- Все в порядке, вот как? - яростно закричал он. - Если бы не эти наручники, я бы показал вам, что со мной действительно все в порядке. Подлый, низкий трюк священника, который решил разыграть меня. Думали, вы найдете своего старого приятеля и отправите его на небеса, пока номер один в отключке, да? Ха! - И он плюнул в меня, - вы, грязная свинья!

- Попросите надзирателя подождать снаружи, доктор, - сказал я, потому что на меня внезапно снизошло озарение, и мужчина удалился по его приказу.

- Что вы теперь собираетесь делать, черт бы вас побрал, - спеть гимн? - усмехнулся безумец, лежа на кровати, а я достал из кармана требник. Не отвечая, я обратился к молитвам за упокой души умирающего и, опустившись на колени, начал читать их медленно вслух, в то время как существо, оживлявшее тело моего бедного друга, издало вопль злобной ненависти.

Последовавшая за этим сцена буквально неописуема, но я продолжал исполнять задуманное и, насколько мог спокойно, прочитал литании и все молитвы за упокой души; в то время как существо на кровати дергалось из стороны в сторону, насколько позволяли крепления, и резкий, пронзительный голос Дика Лашингтона, давно умершего убийцы, выкрикивал ругательства, пел непристойные песни, осыпал мою голову проклятиями и изливал невыразимые богохульства. Когда я дочитал молитвы до конца, у меня в голове возник вопрос: "Что мне теперь делать?" и вдруг произошло странное явление. Казалось, будто какая-то могучая сила овладела мной, подчинив мои конечности, мою волю и все мои способности, так что я больше не контролировал ни свою душу, ни тело, а просто отдался служению. Я осознал, что поднялся на ноги и стою рядом с кроватью. Затем я услышал, как мой собственный голос произнес слова строгого приказа: "Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, я приказываю тебе, злой дух, выйти из него!"

Тело на кровати резко дернулось, словно пытаясь разорвать путы, которыми оно было сковано, а затем упало навзничь с криком растерянной ярости и исступления, какого я никогда раньше не слышал и не хотел бы услышать снова. Затем, постепенно, перед моим изумленным взором, искаженное гневом лицо успокоилось, багровая плоть и вздувшиеся вены стали смертельно бледными, а глаза, смотревшие на меня снизу вверх, были уже не глазами сумасшедшего, а глазами моего давно потерянного друга. Затем губы слабо шевельнулись, и я уловил слабый шепот.

- Да благословит вас Бог, Филип, вы спасли меня! Иисус, будь милостив ко мне, грешному.

Голос затих, один глубокий вздох сотряс тело умирающего, и я быстро дал ему последнее отпущение грехов. На минуту или около того воцарилось молчание, а затем доктор шагнул вперед.

- Теперь вы можете уйти, отец, - тихо сказал он. - Вы сдержали свое обещание. Он умер.


СОКРОВИЩЕ ГОЛУБЫХ МОНАХИНЬ

Вторая половина дня выдалась безнадежной, из-за проливного дождя и пронизывающего ветра старый священник не смог выйти на свою ежедневную прогулку; поэтому после обеда он объявил о своем намерении поработать днем в часовне, что было его любимым занятием в дождливые дни. Я вызвался помочь ему, и мы вскоре приступили.

- Я хочу достать все реликвии из их шкафов, - сказал он, отпирая резные дубовые двери высокого шкафа в северной части маленького святилища. - Затем мы попросим одну из служанок тщательно вытереть пыль, а сами тем временем займемся реликвариями и немного их приберем. На днях мне показалось, будто в этом месте пахнет затхлостью; должно быть, прошел целый год с тех пор, как здесь убирались.

Коллекция реликвий в Стэнтон Риверс замечательна, особенно она богата памятниками английских мучеников, к которым сквайр относится с большой преданностью, и мы были заняты полировкой стекла и серебра многочисленных реликвариев, пока не пришло время пить чай. Старый священник почти не разговаривал во время дневной работы, но, когда мы возвращали последнюю реликвию на место, он с улыбкой повернулся ко мне.

- Если вы напомните мне позже, - сказал он, - я расскажу вам еще одну из своих историй. Это будет вам наградой за то, что вы так усердно трудились сегодня днем, - и я заметил, что, пока говорил, он достал из ящика стола длинный конверт, в котором хранились документы, удостоверяющие подлинность различных реликвий. Затем он снова запер двери, и мы вместе спустились вниз. Когда с чаем было покончено, и мы устроились перед камином в библиотеке, я потребовал выполнения его обещания.

- Не думаю, чтобы вы когда-либо были в Маллертоне, - начал он. - Это большой женский монастырь в Мидлендсе, где монахини живут взаперти.

- Нет, сэр, - сказал я, - но я слышал о нем; разве это не один из старых монастырей, созданных за границей во времена изгнания?

- Да, конечно, - ответил он, - раньше монастырь находился в Париже. Вы помните, как на днях, когда мы знакомились с родословной семьи, одна или две леди Риверс были отмечены как "голубая монахиня в Париже". Что ж, это тот же самый орден, только монахини вернулись в Англию во время Французской революции и в конце концов поселились в Маллертоне.

Несколько лет назад я довольно часто бывал там, и случай, о котором собираюсь вам рассказать, произошел как раз в один из таких визитов. Должно быть, это было где-то в восьмидесятых. До этого я очень усердно работал в течение многих месяцев и чувствовал себя страшно уставшим, поскольку чтение трех лекций в день в течение восьми дней является гораздо более утомительным занятием, чем может показаться большинству людей. Однако я не хотел разочаровывать монахинь, и поскольку собирался хорошо отдохнуть, как только все закончится, я отправился туда, несмотря на свое состояние.

Через пару дней стало ясно, что я не здоров, но я боролся до четвертого или пятого утра, когда, проснувшись, обнаружил, что едва могу стоять; поэтому я неохотно послал за доктором. Случилось так, что он не смог выбраться навестить меня до полудня, к тому времени у меня поднялась высокая температура, поэтому он настоял на том, чтобы послать за квалифицированной сиделкой для ухода за мной. Капеллан монахинь телеграфировал в Лондон, и поздно вечером того же дня в Маллертон приехали две сестры милосердия, - настоятельница любезно устроила так, чтобы их разместили в монастыре, когда они не будут дежурить около меня.

На следующее утро мне не стало лучше. В течение дня температура поднялась еще выше, и добрые монахини начали всерьез беспокоиться за меня. Позже я узнал, что они договорились о том, чтобы постоянно молиться перед Святым Причастием, дежуря по очереди по часу, без перерыва ни днем, ни ночью. Со своей стороны, не сомневаюсь, что случившееся произошло в немалой степени благодаря их молитвам, поскольку я знал слишком много случаев, когда совместные молитвы творили чудеса, чтобы сомневаться в реальности их силы в отношении Подателя всех милостей.

В тот вечер, когда капеллан пришел навестить меня, он принес послание от госпожи настоятельницы, в котором говорилось, что она прислала мне "подушку" и умоляла меня воспользоваться ею, так как очень верила в ее эффективность. С этими словами он достал плоскую продолговатую подушку, покрытую белым полотном, и объяснил, что монахини всегда клали ее под подушки тех из них, кто заболевал, и что они твердо верили монастырской традиции, согласно которой после ее использования состояние больного часто значительно улучшалось. Я помню, он добавил несколько слов извинения за то, что побеспокоил меня из-за того, что назвал "обычным монашеским суеверием", но настоятельница взяла с него обещание принести ее и попросить меня ею воспользоваться. Я был не в том состоянии, чтобы так или иначе переживать по этому поводу, поэтому просто сказал: "О да, если они этого хотят"; сиделка осторожно положила это мне под подушку, и через несколько мгновений я совершенно забыл об этом.

Две предыдущие ночи я почти не спал, но в тот вечер, должно быть, заснул вскоре после десяти часов. Однако мой сон был далеко не безмятежным, поскольку я часто просыпался, и всю ночь в моем мозгу сменяли друг друга яркие сны. Вполне естественно, что в таких обстоятельствах некоторые из них были не лишены фантастики, но самое странное заключалось в том, что все они без исключения касались времен и случаев преследования.

В одном из них я обнаружил, что хожу переодетым, чтобы никто не узнал о моем священническом статусе, сплю в укромных местах и служу мессу в полночь на чердаке с плотно зашторенными окнами. В другом случае я постоянно переезжал с места на место, опасаясь преследователей; то выслушивал исповеди в конюшне, то проповедовал в таверне с трубкой в руке и кружкой пива под рукой. В третий раз я сменил обличье и стал странствующим лудильщиком, ходившим от дома к дому, ободряя верующих, провозил католические книги контрабандой по стране, спрятав горшки и сковородки в своем рюкзаке, и совершал Таинства, когда и где только осмеливался, невзирая на закон, согласно которому это считалось преступлением. Затем внезапно ситуация изменилась, и я оказался на борту корабля, в качестве члена экипажа, чтобы избежать трудностей с въездом в страну или выездом из нее без официальных документов, которые я, как священник, не мог получить. Помню, в том сне я был очень встревожен действиями одного из моих товарищей-моряков, который, казалось, постоянно наблюдал за мной, так что я боялся, он заподозрит мое истинное положение; пока один из членов команды случайно не упал за борт, и мы оба одновременно не произнесли короткую форму отпущения грехов; таким образом, каждый выдал себя другому, к обоюдному облегчению.

В одном сне я оказался в тюрьме, арестованный по подозрению в том, что я священник, и мне казалось, меня продержали там несколько месяцев в ожидании суда. Даже сейчас, по прошествии стольких лет, я мог бы нарисовать вам точную картину голой, узкой камеры с каменными стенами, крышей и полом, и крошечным окошком, забранным толстой решеткой, - так живо запечатлелась в моем мозгу каждая деталь. Затем мой разум отключился, и я обнаружил, что нахожусь в толпе в Тайберне, собравшейся, чтобы стать свидетелем казни двух католических священников. Там, передо мной, возвышалась тройная виселица - знаменитое Тайбернское дерево, а рядом с ней уже пылал большой костер из хвороста, чтобы пожрать сердца и внутренности мучеников после того, как они будут повешены и четвертованы.

Вскоре громкий крик возвестил о приближении шерифа и его жертв. Толпа расступилась, освобождая им место, и связанных святых протащили мимо меня так близко, что я мог бы коснуться их рукой. Затем на моих глазах разыгралась вся эта ужасная трагедия. Двух священников посадили в открытую повозку под виселицей, в то время как шериф, стоявший рядом с ними, объявил их толпе предателями своей страны и виновными в заговоре против жизни Его величества короля.

На это один из святых мужей мягко возразил, заявив, что они не предатели и не желают Его величеству ничего, кроме добра, о чем ежедневно молили Бога. Услышав это, толпа зааплодировала, но, когда он добавил, что не виновен ни в каком преступлении, если только не считать преступлением служение Богу так, как это делали его предки на протяжении веков, солдаты гвардии и люди шерифа закричали в один голос, так что толпа больше ничего не слышала. Когда шум утих, шериф попросил его быть кратким, если он хочет сказать что-то еще, и осужденный смиренно попросил всех присутствующих помолиться за него и за его товарища.

- И знайте, - добавил он, - что смерть нисколько не огорчает нас, если такова святейшая воля Божья, но, скорее, доставляет нам великую радость, поскольку Он призывает нас к себе таким путем. Ибо, как вначале благословенные апостолы и мученики своей кровью посеяли семена Церкви Христовой по всему миру, так и теперь, не сомневайтесь, кровь наших мучеников, хотя и недостойных быть причисленными к ним, принесет в назначенное Богом время редкий урожай в нашей стране Англии.

При этих словах шериф сердито приказал ему замолчать. Палач быстро накинул веревки на их шеи. Резкий удар кнута заставил лошадь рвануться вперед, оставив два тела висеть; я с криком проснулся и обнаружил себя всего в поту.

На звук моего голоса сиделка мгновенно подбежала ко мне.

- В чем дело, отец? - встревоженно спросила она. - Вам что-нибудь нужно?

Несколько мгновений я был не в состоянии ответить. Мой разум все еще был полон сном, и я с трудом мог поверить, что все это не было реальностью, настолько удивительно яркими были возникшие образы. Постепенно я осознал ситуацию. Мои глаза узнавали окружающие меня предметы, и я вспомнил, что когда-то, казалось, довольно давно, я ложился спать в этой комнате, чувствуя себя ужасно слабым и больным.

Однако одно мне было абсолютно ясно. Каким бы ни было мое состояние, когда я ложился спать, сейчас я чувствовал себя совершенно здоровым и полным сил, о чем и сказал сиделке, добавив, что скоро встану и отслужу мессу, поскольку заметил, что уже совсем рассвело. Конечно, добрая сестра просто отказывалась мне верить, но, поскольку я настаивал на своем, она измерила мне температуру и обнаружила, что она нормальная. Это, во всяком случае, подтвердило мои слова, и я убедил ее пойти и попросить священника прийти ко мне.

Когда она ушла, я встал с постели, и, хотя почти ожидал, что у меня будет слабость в ногах, почувствовал себя совершенно уверенно и, по-видимому, в нормальном состоянии. Сиделка ненадолго отлучилась, а когда вернулась со священником, я был наполовину одет, и они вдвоем не смогли уговорить меня снова лечь в постель. Я отслужил мессу без малейших затруднений, позавтракал и прогуливался в саду перед пресвитерией, когда пришел доктор. Сначала он пришел в ужас, увидев меня там, но когда, наконец, я убедил его, что со мной все в порядке, он сказал что-то об ошибке в диагнозе и ушел в забавно нелюбезной манере, как будто я каким-то образом навязался ему.

После его ухода, я пошел в гостиную и попросил о встрече с госпожой настоятельницей, поскольку монахини, конечно, уже слышали о моем удивительном выздоровлении. Она пришла, и я рассказал ей все, что мог вспомнить об этом случае, добавив, это было похоже на чудо, поскольку не могло быть никаких сомнений в серьезности моей болезни всего несколько часов назад.

- Мой дорогой отец Филип, - сказала она, к моему удивлению, - это просто действие нашей подушки. Мы знаем несколько случаев, когда она поспособствовала такому же быстрому и чудесному излечению, как и ваше.

Я совсем забыл о подушке и несколько мгновений не мог понять, что она имеет в виду. Затем внезапно мне вспомнился инцидент предыдущего вечера, и я воскликнул:

- Вы имеете в виду ту маленькую плоскую подушечку, которую священник принес вчера вечером и подложил мне под голову?

- Именно так, - ответила она, улыбаясь. - Она часто помогала в случае с нашими собственными больными сестрами. Мы смотрим на нее как на наше величайшее сокровище.

- Но что она такое? - спросил я ее. - Вы же не можете приписывать чудодейственную силу простой подушке! Это было бы чудовищным суеверием.

- Мы считаем, что в ней хранятся реликвии, отец, - ответила она. - Но о том, что это за предметы, у нас нет никаких сведений. Мы знаем, что их привезли из Парижа, когда наш монастырь вернулся в Англию, но, насколько нам известно, они так и не были открыты, и существует строгая традиция, запрещающая это делать.

- Ну, я думаю, это плохая традиция, - прямо ответил я. - Мне кажется, это очень похоже на суеверие. Если в подушке есть реликвии, вы ничего не потеряете, если будете уверены в этом; а если их нет, то будет гораздо лучше, если традиция на этот счет умрет.

Мы некоторое время обсуждали этот вопрос, но я так и не смог убедить двух монахинь в своей правоте. Однако в конце концов настоятельница согласилась обратиться с этим вопросом к епископу епархии, пообещав руководствоваться его мнением; и мы оба написали ему по этому вопросу в тот же вечер. Его ответ пришел через пару дней, и настоятельница принесла его в гостиную, чтобы я прочитал. Я обнаружил, что епископ придерживается того же мнения, что и я, только гораздо более категоричного; и хотя он воздержался от каких-либо распоряжений монахиням относительно вскрытия подушки, он выразил свое твердое желание, чтобы это было сделано. Он также разрешил нам с капелланом войти за ограду монастыря, чтобы мы могли присутствовать при осмотре, и поручил нам составить для него официальный отчет о результатах наших поисков. Я хотела уехать на следующее утро, поэтому настоятельница предложила провести расследование во второй половине дня, в присутствии всей общины.

После обеда нас с капелланом впустили за решетку и провели в здание капитула, где мы обнаружили ожидавших нас настоятельницу и общину. В центре комнаты для нас поставили два стула и маленький столик, на котором лежали нож, ножницы и подушка. Прежде всего, настоятельница попросила меня рассказать всей общине о том, что я пережил в ту ночь, когда исцелился, поэтому я подробно рассказал то, что уже рассказывал вам. Затем она сказала, как я уговаривал ее вскрыть подушку, опасаясь, что вокруг ее таинственного характера может возникнуть какое-нибудь суеверие, и как, когда этот вопрос был передан епископу епархии, выяснилось, что он придерживался той же точки зрения. Она добавила, что община должна понять, вовсе не любопытство побудило ее пойти против устоявшихся традиций монастыря, но она действовала в соответствии с советом епископа. Однако, если кто-то будет возражать против этого, она отложит расследование до тех пор, пока их мнение не будет доведено до его сведения. К моему удивлению, никто не высказался против этого предложения, в то время как несколько монахинь высказались за него, и в конце концов настоятельница попросила меня продолжить розыск.

Мне не потребовалось много времени, чтобы разрезать швы на внешней оболочке, под которой оказалась вторая, тоже льняная, несколько пожелтевшая и обесцвеченная и, очевидно, довольно старая. Когда и она тоже была снята, мы обнаружили, что содержимое плотно завернуто в длинную полоску шелковой парчи, многократно обернутую. Этого материала было, должно быть, добрых пять или шесть ярдов, и когда я все снял, то передал настоятельнице. После тщательного осмотра несколькими монахинями они пришли к выводу, что ткань была французского производства и, судя по стилю, изготовлена не позднее конца семнадцатого века. У меня до сих пор хранится ее фрагмент среди облачений в ризнице наверху.

После удаления шелка объем подушки значительно уменьшился, и мы, очевидно, приблизились к разгадке тайны, поскольку из-под оболочки показался довольно толстый продолговатый сверток размером примерно восемнадцать дюймов на двенадцать, обернутый пергаментом, края которого были тщательно зашиты и запечатаны в нескольких местах. Я попытался разглядеть оттиск на воске, поскольку, как вы знаете, печать часто является важной деталью при опознании реликвий. К сожалению, воск сильно стерся, и даже там, где он был более или менее цел, надпись оказалась слишком нечеткой, чтобы дать какую-либо подсказку, поэтому мы ничего не смогли узнать из этого источника.

Тогда я разрезал швы, сломал печати и развернул пергамент. Внутри был пакет, завернутый в грубую бумагу, пожелтевшую от времени, на которой выцветшими чернилами была сделана надпись. Позже я сделал копию, вот она.

Старый священник достал из конверта, хранившегося в шкафе с реликвиями, сложенный листок бумаги и прочитал следующее:

"Реликвии, хранящиеся здесь, были привезены из Англии мной, У. Фенвиком, капелланом голубых монахинь, в Париж, после моего побега из тюрьмы Нью-Гейт, в году Воплощения Господа нашего, 1647. Они были собраны в течение многих лет одним из приближенных к дому его превосходительства испанского посла, который, видя, что его конец не за горами, пожелал передать их в безопасное место, где столь редким драгоценностям знают подлинную цену.

Честна пред Господом смерть преподобных Его.

У. ФЕНВИК, капеллан.

Париж, 1650 год".

В этой оболочке имелось около двадцати пяти маленьких свертков, каждый из которых был завернут в отдельную бумагу и тщательно перевязан шелком. В каждом свертке были мощи одного из английских мучеников, пострадавших в Тайберне до 1647 года; и у меня нет ни малейшего сомнения в том, что они были собраны, вероятно, с большим риском для себя, набожным мирянином-католиком, которого Уильям Фенвик описал как "одного из тех, кто был приближен к дому его превосходительство испанского посла".

- Монахини, естественно, были вне себя от радости, обнаружив, что в подушке находится столь замечательное сокровище, и в благодарность за то, что я обнаружил его, они великодушно предложили отдать мне по частичке каждой из реликвий. Я с радостью принял это предложение, а потом заказал для них четыре серебряных реликвария, похожие на рамки, которые висят на внутренней стороне дверец шкафа с реликвиями наверху. Я также скопировал надписи на разных свертках, вот некоторые из них, - и он снова обратился к листку.

"Палец мистера Рейнольдса, священника, повешенного в Тайберне 21 января, 1642".

"Платок с кровью брата Генри Хита, монаха, с его волосами. Умер 17 апреля 1643 года".

"Большой палец левой руки д. Джона Робертса, священника и монаха ордена Святого Бенета, умершего в Тайберне, в декабре 1610 года. Тело мученика, найденное кем-то из домочадцев моего господина, было перевезено за море в монастырь вашего ордена в Дуэ".

"Мистер Гарнет, молодой человек, обвиненный в соучастии в заговоре. 2 реликвии с обрывком веревки, на которой он был повешен, Тайберн, 1608 год".

"Мисс Энн Лайн, благородная дама, повешена за укрывательство священника в 1601 году: клочок бумаги, мокрый от слез и крови, с частичкой священных волос: это передал мне сын ее сестры Уиллиам Брукс".

"Преподобный Том Максфилд, мученик: два ребра, подаренные мне леди Луизой* перед тем как его превосходительство граф Гондомар перенес тело мученика в свой дворец в Испании, где оно сейчас находится со многими другими реликвиями".

"Мистер Алмонд, священник, два пальца левой руки. Получены из того же источника, что и реликвии мистера Максфилда".

--------------

* Это, несомненно, знаменитая донна Луиза де Карвахаль, которая много лет прожила в Лондоне под покровительством испанского посла и посвятила свою жизнь облегчению участи тех английских католиков, которые были заключены в тюрьму за веру.


- Не стану утомлять вас всем списком, - сказал старый священник, - но есть один предмет, который, я думаю, будет вам особенно интересен. Помимо основных реликвий в пакете, мы нашли одну второстепенную. Это было крошечное серебряное распятие, менее трех дюймов в длину, рисунок на нем местами был совершенно стерт, как будто владелец носил его с собой много лет; к нему все еще была прикреплена петелька из выцветшей шелковой ленты. На бумаге, в которой он лежал, не было надписи, поэтому я ничего не мог рассказать о его истории и передал его настоятельнице со словами: "Мы не можем разделить это между собой, поэтому вы должны сохранить его. К сожалению, нет ничего, что указывало бы на то, кому он принадлежал". Монахиня взяла его у меня, некоторое время внимательно рассматривала, а затем воскликнула:

- Кажется, на обратной стороне креста что-то выгравировано, святой отец. Я прикажу очистить это, и тогда, возможно, мы сможем разобрать, что это такое.

С этими словами она передала его одной из младших сестер, попросив отнести в кладовую и тщательно почистить порошком для чистки посуды. Мы как раз закончили вскрывать оставшиеся свертки, когда монахиня вернулась с маленьким распятием, теперь уже совсем ярким и сияющим, которое она протянула госпоже настоятельнице.

- Я так и думала, - торжествующе сказала она. - На обороте выгравированы какие-то слова. Взгляните, не сможете ли вы прочесть их, отец, они слишком маленькие, чтобы мои глаза могли их разобрать.

Я взял распятие и перевернул его. Надпись была довольно четкой и разборчивой, несмотря на мелкий шрифт. Там было написано "Распятие П. Филипа Риверса, мученика". В этом не было никаких сомнений. Распятие, должно быть, принадлежало моему предку и тезке, поскольку надпись была добавлена после его мученической смерти в Тайберне в 1621 году. Я с изумлением прочитал эти слова вслух, а затем протянул реликвию настоятельнице.

- Нет, нет, отец, - сказала она, отстраняясь. - Мы не можем разделить это, как вы сами сказали, поэтому ясно, что именно вы должны сохранить это. Надпись рассказала нам не только о том, кому оно принадлежало когда-то, но и о том, кому оно должно принадлежать теперь.

Старый священник приложил руку к груди, вытащил серебряную цепочку и поцеловал маленький крестик, свисавший с нее.

- Вот это распятие, - сказал он, протягивая его мне, чтобы я мог на него взглянуть. - С тех пор я ношу его на шее. Когда меня не станет, оно перейдет к вам, и я попрошу вас тоже носить его всегда в память обо мне и о славном мученике Филипе Риверсе.


СТОРОЖ

Однажды, просматривая библиотечные полки, я случайно наткнулся на "Житие святого Бенедикта Жозефа Лабра, святого-нищего". Книга была мне незнакома, и я быстро пробежал глазами удивительную историю, показавшуюся мне крайне отталкивающей. Каким-то смутным образом я почувствовал, что она не соответствует моим представлениям о христианских принципах, на которые всегда смотрел как на существенно облагораживающее влияние, и сказал об этом сквайру, когда мы встретились за чаем.

- На мой взгляд, все это кажется отвратительным и невозможным, - сказал я. - Если бы Церковь учила людей строить свою жизнь по таким образцам, как этот, ее миссия по возвышению человечества была бы полностью провалена.

- Частично, - мягко ответил старый священник. - Конечно, нужно признать, что жизнь, подобная жизни святого Бенедикта Жозефа, - это совершенно особое призвание и самая исключительная из всех возможных; но я не понимаю, как это можно назвать отвратительным и невозможным, учитывая, что это всего лишь один из примеров хорошо известного типа, хотя и самый экстремальный, и я не могу признать, что это неизбежно должно вызывать отвращение. Лично я, признавая, что описанное сильно отличается от способа привести свою жизнь в соответствие с жизнью Христа, который кажется мне возможным, я вполне могу видеть, что разница заключается в деталях, а не в принципе, и что, как только становится ясен призыв к такой жизни, сами элементы в ней, которые, говоря человеческим языком, можно было бы назвать отвратительными, изменяются; но именно они придают ему такую необычайную ценность.

Я не ожидал такого ответа, так как полагал, что старый священник, отличавшийся крайней деликатностью чувств, найдет убожество и грязь жизни святого Бенедикта Жозефа еще более ужасными, чем я; и, должно быть, мое удивление каким-то образом проявилось, потому что мгновение спустя он продолжил.

- Позвольте мне объясниться более подробно, и, думаю, вы поймете, что в моей точке зрения есть что-то, что можно подтвердить. Важнейший аспект святости, единственное, что действительно необходимо для канонизации, - это просто героическая благотворительность. Итак, героическая благотворительность, по выражению Бенедикта XIV, означает, что слуга Божий должен проявлять те добродетели, которых требовали его состояние жизни, его положение в обществе и обстоятельства, и делать это в выдающейся или героической степени. Конечно, героизм не должен проявляться просто в виде нескольких импульсивных и экстраординарных поступков, но последовательно на протяжении всей жизни, или, по крайней мере, со дня "обращения" святого, посредством разнообразных и частых поступков, чтобы он был четко определен как определенная добродетель или привычка души.

Что касается святого Бенедикта Жозефа Лабра, то прошло много лет, прежде чем ему стала ясна точная природа его особого призвания; вы, наверное, помните, что он безуспешно пытался вступить в несколько различных религиозных орденов. Однако, когда это все-таки произошло, это приняло форму служения среди низших слоев бедноты, "десятой части населения", как мы бы назвали это в наши дни. Не знаю, приходилось ли вам когда-либо лично общаться с этими несчастными, но если приходилось, то вы, должно быть, чувствовали, что самым большим препятствием на пути оказания им помощи является их укоренившееся недоверие к чьим-либо усилиям. В Евангелии говорится, что сам Господь наш не мог творить чудеса среди некоторых людей "из-за их неверия". Что ж, мне всегда кажется, это глубокое недоверие к чьим-либо мотивам и трудам со стороны этих несчастных производит очень похожий эффект. Если однажды человек сможет преодолеть эту подозрительность и завоевать их доверие, он сможет что-то сделать для них, и я, со своей стороны, не сомневаюсь, те самые элементы, которые вы находите столь отвратительными в жизни святого Бенедикта Жозефа, - это именно те, которые больше всего привлекали людей, среди которых он жил. Их обстоятельства зависели от него. Если они страдали в беспомощном, безнадежном отчаянии, то и он страдал тоже. Результатом стало глубокое понимание и симпатия к ним с его стороны и такая степень доверия и любви с их стороны, какой невозможно было достичь никаким другим способом.

- Теперь я начинаю понимать, - сказал я, - но все равно это очень трудно. Возможно, если бы я жил среди бедных в наших трущобах, как вы, я бы лучше оценил героизм жизни святого Бенедикта Жозефа. Но если его метод - истинный путь к успеху среди самых бедных, то не странно ли, что среди записей тех, кто жил той же жизнью, нет ни одного случая, похожего на его?

- Я вовсе не допускаю, что его случай не имеет аналогов, - ответил старый священник. - Он, безусловно, является самым ярким примером, но сегодня и во все времена было множество святых мужчин и женщин, опускавшихся до самых глубин в своем рвении о душах. Просто потому, что мир не хочет слышать о таких вещах, слава их жизни скрыта. - Старый священник помолчал с минуту, глядя прямо перед собой, как будто погрузившись в раздумья, затем снова повернулся ко мне.

- Однажды я случайно встретил человека, который жил и умер совершенно неизвестным за пределами лондонских трущоб. Позвольте мне рассказать вам историю его жизни, и я думаю, вы согласитесь, что у святого Бенедикта Жозефа, во всяком случае, не было недостатка в последователях.

Более двадцати лет назад я некоторое время служил капелланом в монастыре монахинь в Ист-Энде Лондона, недалеко от доков. Они посещают приход, преподают в школах при церкви и принимают пожилых людей, которые уже не могут работать, но которых по тем или иным причинам лучше не отправлять в работный дом. Мужчина, о котором идет речь, был одним из них. Он всегда был известен как "Старина Эндрюс", и хотя я узнал его настоящее имя, я не буду упоминать его, если вы не возражаете, поскольку он хотел, чтобы его личность оставалась тайной.

Некоторые старики стали печальным испытанием для добрых монахинь, потому что они всегда ворчали, хотя в монастыре им жилось гораздо лучше, чем где-либо еще, и мое внимание привлек старина Эндрюс, потому что он всегда был таким веселым и довольным - единственным в монастыре, кто, казалось, ценил доброту и заботу, которые он получал. Вскоре я понял, что он совершенно не похож на остальных стариков, мы стали довольно близкими друзьями, и в конце концов он рассказал мне свою историю.

Он был младшим сыном сквайра с запада, чья семья, хотя и не очень богатая, была одной из старейших в этой части Англии. После окончания известной государственной школы он поступил в Оксфорд, где в конце концов получил стипендию в одном из небольших колледжей. Это было время, когда Джон Генри Ньюман находился на пике своего могущества, и Эндрюс был вовлечен в трактарианское движение. Как и его великий лидер, он стал католиком в конце сороковых годов и, как следствие, был лишен своего братства.

Ему было тогда около тридцати лет, он был хорошим ученым, хотя и не особо блестящим, и сразу же решил принять сан в католической церкви. По его словам, ему казалось очевидным, что лучше всего он сможет служить Богу как священник, и, вполне осознавая свои способности и социальные преимущества своего хорошего происхождения, решил стать светским священником, - сфера, в которой его индивидуальность и таланты могли бы найти наилучшее применение.

Он отправился в Оскотт, но почему-то ему не удалось "найти себя" там. По его словам, все были добры и помогали ему, но с самого начала он, казалось, почувствовал, это не та жизнь, для которой он предназначен, и в конце концов это убеждение стало слишком сильным, чтобы им можно было пренебречь. По совету президента колледжа он провел неделю в уединении, в результате чего решил попробовать себя в качестве иезуита; но и здесь не смог успокоиться, и через несколько месяцев наставник послушников посоветовал ему уйти. Бедняга, естественно, был очень огорчен этой второй неудачей, и его положение не облегчалось тем фактом, что его средства были почти исчерпаны, поскольку родственники полностью отказались от него, когда он выбрал Церковь своим поприщем.

Чтобы сохранить душевное равновесие и найти занятие, пока его путь не прояснится, он решил заняться журналистикой; поэтому приехал в Лондон и снял комнату в дешевом ночлежном доме недалеко от Грейс-Инн. Даже сейчас в этом районе есть несколько весьма неприглядных улиц, в те же времена все было гораздо хуже. Вскоре совокупные последствия беспокойства, разочарования, плохого питания и антисанитарии привели к полному упадку. Ему стало очень плохо, и хозяин ночлежки отправил его в больницу Святого Варфоломея в Смитфилде.

Здесь, без сомнения, он получил надлежащий уход, но с самого начала его шансы на выздоровление казались ничтожно малыми. Ему быстро становилось хуже, и однажды вечером, примерно через неделю после поступления, он внезапно потерял сознание, и было объявлено, что он мертв. Его тело было перевезено в больничный морг, и, поскольку следующий день оказался воскресеньем, ни одна живая душа не приближалась к этому месту в течение двадцати четырех часов. Однако в понедельник утром служитель морга был поражен, обнаружив, что тело еще теплое. Были применены общеукрепляющие средства, и через длительное время мужчина пришел в себя.

Его выздоровление было трудным и медленным; но, как он сам мне сказал, оно показалось ему совсем коротким, настолько он был поглощен своими мыслями. Каким-то образом, когда его разум снова начал работать после долгого периода бессознательного состояния, он обнаружил, что изменился его взгляд на жизнь. Казалось, изменились сами черты его характера. Изменилась его интеллектуальная шкала ценностей. Его память, которая, казалось, в значительной степени утратила связь с академическими вещами, теперь настойчиво возвращалась к событиям его прошлой жизни, на которые он раньше смотрел как на пустяки, но которые теперь казались ему полными значения, и всегда с духовной точки зрения.

Простите, если я несколько углублюсь в этот вопрос, потому что это странное "обращение" показалось и ему, и мне самой замечательной частью его истории. Вы должны понять, что до этого, - я имею в виду, до того времени, когда на него махнули рукой и оставили умирать, - он был типичным преподавателем Оксфорда, ученым и интеллектуалом; безусловно, религиозным, но интересующимся религией как соответствующей требованиям понимания, а не цепляющимся за нее как за источник вдохновения, важнейшую основу правильного поведения; короче говоря, рассматривал ее скорее как действие разума, чем воли, скорее как знание, чем как любовь. Теперь, после своего преображения, он обнаружил, что смотрит на жизнь во многом так же, как, по-видимому, смотрел на нее кюре дАрс. Казалось, он почти утратил интерес к интеллектуальной стороне жизни, настолько стал смирен по отношению к роли разума в религиозной жизни. Вместо этого воля и связанные с ней действия - благотворительность, самоотречение, жизнь для других, вплоть до добровольного перенесения страданий за других или даже активного стремления к ним - вот что теперь было его представлением о том, какой должна быть религиозная жизнь.

Раньше он был полон планов активной деятельности: проповеднический крестовый поход, быстрое обращение Англии в христианство с помощью противоречивых памфлетов, не говоря уже о более крупных литературных начинаниях, которые должны были отразить нападки неверующих и перенести войну во вражескую страну. Теперь такие мечты казались ему не просто невыполнимыми, но и глупыми сами по себе, поскольку в основном были напрасной тратой энергии или, во всяком случае, требовали затрат личных усилий, выходящих за рамки тех результатов, к которым могли бы привести. Вместо этого он почувствовал, что его влечет к жизни, абсолютно скрытой от посторонних глаз, где его активная работа на благо душ должна быть по возможности незаметной; он использует молитвы, причастия и мессы как свое оружие, личный пример, а не слово, станет его проповедью, он заменит крестовый поход милосердием, завоюет души сочувствием вместо дискуссии, и это как мирянин, а не как священник.

Он рассказал мне все, что я только что поведал вам, но более подробно и гораздо более убедительно, чем могу вам передать я, а затем я попросил его рассказать мне, как можно лучше, каким образом в нем произошла эта чудесная перемена. Он ответил, единственным способом, которым он мог бы это объяснить, было то, что, пока он лежал без сознания, то почувствовал, будто какая-то непреодолимая сила овладела его душой и насильно изменила ее мировоззрение, так что отныне она смотрела на жизнь с совершенно новой точки зрения, и не в силах была вернуться к своим прежним взглядам. Пока он лежал там, почти как мертвый, - а вы должны понимать, что ему все время казалось, будто он действительно умер, - его душа, казалось, отделилась от тела и вознеслась над ним, словно направляясь к Богу. Таким образом, он стал смотреть на мир как бы извне и сверху, с точки зрения небес, с точки зрения святых Божьих. Глядя на жизнь с этой отстраненной и более высокой точки зрения, он обнаружил, что относительная ценность вещей изменилась, поскольку он воспринимал уже не внешнюю или объективную видимость, а внутреннюю и духовную ценность вещей.

Так, например, он видел, что мирское благополучие человека или семьи имеет ничтожное значение по сравнению с их внутренним, духовным состоянием. Точно так же он видел, что ценность каждой отдельной души неоценимо велика, и более того, она никогда не обесценивалась - я имею в виду, независимо от того, было ли много душ или мало, это не имело значения для их индивидуальной ценности, поскольку множество душ не делало каждую из них ни на йоту менее драгоценной в глазах Бога в том смысле, как увеличение предложения удешевляет предметы мирской торговли. Тогда же ему стало ясно различие душ в ценности - под которой он подразумевал привлекательность - и он понял, что это различие пропорционально степени, в которой каждая душа отражает образ того, кто ее создал, и усилию воли, которое каждый прилагает, чтобы достичь любви к Богу и служению Ему.

Еще одним элементом процесса духовного просветления, которому он подвергся, было своего рода откровение о грехе. Я хотел бы дать вам адекватное представление о том, как он говорил о грехе, его последствиях и той огромной роли, которую тот играет в мире. Он сказал мне, что увидел его таким, каков он есть на самом деле: лишенным маскировки, в полной наготе, с явной природой, в которой видны все отвратительные черты. Он осознал, как никогда раньше, его ужасное коварство, как, попав в сознание, он распространяется, подобно какой-то заразе, в сердце, парализуя волю и оставляя в тайниках памяти следы, похожие на следы какой-то отвратительной рептилии. Тогда же ему открылась его сила, такая тонкая, но в то же время такая огромная, и полная беспомощность души перед ним, без помощи Бога и Его благодати.

- Душа, заигрывающая с грехом, - сказал он мне, - имеет не больше шансов спастись самостоятельно, чем человек, запутавшийся в механизме какого-нибудь мощного двигателя. Возможно, это его собственное изобретение, но что из этого? Сила, которую он призвал к жизни, в тысячу раз могущественнее его, и пощадит ли она его только потому, что он ее создатель? Я часто задаюсь вопросом, - добавил он, - почему проповедники всегда сравнивают душу, погрязшую в смертном грехе, с мертвым телом. Если бы это было так, ее участь была бы счастливой по сравнению с тем, какова она есть. Для меня душа, совершившая смертный грех, подобна человеку, похороненному заживо. Живой, все его способности при нем, все чувства работают в полную силу, но скованный и запертый, как какой-нибудь бедняга, в склепе; осознающий свою ужасную судьбу и все, что она означает, но бессильный сбежать или даже пошевелиться. И тогда тот самый, кому он причинил зло, тот самый Господь, которому он был неверен, нисходит и разрывает его узы, освобождая его; омывая бедную душу своей драгоценной кровью, изливая бальзам благодати на ее раны, бережно возвращая ей здоровье и силу; и все же, возможно, все время зная, что она снова падет, - нет, что она будет падать до конца и даже, возможно, умрет в грехе и таким образом будет потеряна для него навеки. Боже мой, какова Твоя любовь, и какова наша вина!

Вы поймете, что после такого опыта, изменив все свои взгляды на жизнь, он покинул больницу другим человеком. Как ни странно, но в результате несчастного случая его личность и характер изменились. Когда ему пришло время выписываться из больницы, его отвели в кабинет, чтобы он расписался в журнале регистрации - большой книге, в которую отдельной строкой заносятся имя и адрес каждого пациента с указанием дат поступления и выписки. В последней колонке справа он ставит свою подпись при выписке; или, если он умирает в больнице, в нее вписывается слово "умер".

Служащий регистратуры, который очень спешил, спросил у него официальный номер, под которым он числился в больнице, открыл страницу и подтолкнул к нему книгу. К его изумлению, в графе напротив его имени появилось слово "умер", в то время как поле под ним было пустым, единственным пустым местом, оставшимся на странице.

- Вот, пожалуйста, - сказал клерк, проводя пальцем по строке, ведущей к имени слева. - Джеймс Эндрюс, не так ли? Просто напишите это здесь.

- Но я не могу так написать, - воскликнул мой друг, имея в виду, конечно, что он не мог написать имя другого человека.

- Как, вы не можете написать свое собственное имя? - воскликнул клерк. - Хорошо, тогда я сделаю это за вас. - Имя было записано, а гроссбух возвращен на место, прежде чем собеседник смог найти слова для объяснения.

Затем, внезапно, до него дошло, что в случившемся присутствовала какая-то цель. Он, человек, которого привезли туда много недель назад, был официально признан умершим в больничных документах; и, в конце концов, разве это не было более или менее правдой? Что касается его души, характера и всего, по чему можно было распознать его личность, он умер и воскрес новым человеком. Несомненно, запись в журнале была просто опиской - это Джеймс Эндрюс должен был быть отмечен как умерший, а не он сам. Но, в конце концов, зачем обращать внимание на грубую ошибку? Он намеревался начать жизнь заново с новым характером, новым мировоззрением, новыми целями - одним словом, с новой душой. Почему бы не принять этот несчастный случай как дар провидения и не взять новое имя "Джеймс Эндрюс"? Его родственникам, если бы они поинтересовались, сказали бы, что он умер в больнице. Зачем их разуверять? Смена имени помешала бы им вмешаться в его новую жизнь, которую он планировал в течение долгих недель выздоровления, потому что у него был полностью готов план, и он заключался в следующем.

Он отправлялся в самую скромную часть большого города и затеряется там. Он найдет какую-нибудь работу, чтобы прокормиться; и, зарабатывая себе на жизнь таким скромным образом, он обязательно будет встречаться с теми, кому мог помочь. Обездоленные, изгои общества, скрывающиеся там, где до них никогда не доберутся никакие организованные усилия, - вот души, ради которых он намеревался работать; он знал, что именно ради них Бог вернул его к жизни.

В соответствии с этим планом он покинул больницу, не обратив внимания на ошибку в журнале регистрации, и направился на восток, в трущобы. К счастью, было лето, и у него осталось немного денег, лежавших в карманах его одежды, когда его отвезли в церковь Святого Варфоломея. Около недели он бродил по улицам в поисках работы, ночуя в обычных ночлежках, но дни шли за днями, деньги у него были на исходе, а средств к существованию не появлялось.

У него не осталось ни шиллинга, когда он случайно увидел объявление на заборе вокруг большого недостроенного здания. "ТРЕБУЕТСЯ НОЧНОЙ СТОРОЖ", - вот и все, что там было написано, но эти слова показались ему посланием с небес. У него не было физических сил, чтобы работать землекопом, и, конечно, он не разбирался ни в каком ремесле, и это было как раз то, что ему нужно. Работая ночным сторожем, он мог проводить долгие часы в одиночестве, которые, по его желанию, можно было посвятить молитве и размышлениям. Он верил, что послан помогать самым ничтожным из ничтожеств; где бы он мог найти их так легко, как не среди бедняг, которые всю ночь бродят по улицам в поисках пристанища и рады разделить тепло жаровни сторожа? Все это пришло ему в голову в мгновение ока, и он пошел в офис бригадира и подал заявление о приеме на работу.

- Они сразу согласились предоставить мне эту работу, - сказал он мне, - что я воспринял как еще одно доказательство того, что на то была воля Божья. В ту ночь я поступил на работу и работал ночным сторожем в той же фирме подрядчиков, пока три года назад не ушел с нее и не поступил в здешний монастырь.

С того дня и до самой его смерти, более тридцати лет спустя, его образ жизни никогда не менялся, а только усиливался и углублялся с годами. Он снял крошечную комнатку на верхнем этаже жилого дома, где спал днем, потому что, конечно, его работа означала полный переворот в распорядке дня. Как правило, он приходил с работы около шести часов утра - зимой и летом это время было разным - и сразу же направлялся в ближайшую церковь, чтобы послушать мессу и причаститься. После дня благодарения он шел домой и что-нибудь ел, поскольку постился с полуночи; так что обычно он ложился спать к восьми часам.

С самого начала он обнаружил, как и ожидал, что долгие тихие часы являются прекрасной возможностью для мысленной молитвы, и вскоре начал проводить все время, начиная с полуночи, в созерцании. Кульминацией этого, естественно, стали месса и причастие, когда он ушел с работы, и я помню, как он сказал, что удивляется, почему религиозные общины не приняли такой порядок. Ему казалось, это наиболее близко подходит к первоначальному плану, согласно которому вечеря Господня совершалась вечером как кульминация дня, проведенного в служении Богу; и он сказал мне, что до тех пор, пока человек не попробует, невозможно осознать, как перспектива предстоящего Причастия по окончании рабочего дня окрашивает каждую минуту и связывает каждую мысль с Богом. Он совершенно ясно видел, что правило постного причащения делает это невозможным для большинства людей, поскольку они не могут работать весь день без еды, и считал главным благословением своего образа жизни то, что он был вынужден поступать в этом вопросе так, как поступали ранние христиане.

До полуночи или около того на улицах обычно было слишком шумно, а течение человеческой жизни - слишком бурным, чтобы можно было что-то вспомнить, но осознание того, что наступают тихие часы, заставляло его быть полностью довольным тем, что так и должно быть. Действительно, с самого начала он рассматривал возможность помогать другим, которую предоставляла его работа, как наглядное доказательство того, что все это было делом Провидения. Я не хочу таким образом преувеличивать его служение или создавать впечатление, будто его жизнь была целиком посвящена спасению человеческих душ. Но это всего лишь голая правда, что постепенно он обрел собственное апостольство среди обломков человечества, мужчин и женщин, которые всегда бесцельно слоняются по улицам Лондона. Множество этих несчастных созданий - блудницы, пьяницы, мужчины и женщины, наполовину отчаявшиеся от недостатка пищи и работы, маленькие дети, сироты или брошенные на произвол судьбы, несчастные всех мыслимых и немыслимых типов - попадались ему на пути и останавливались, чтобы согреть свои изможденные тела у его пылающей жаровни. У него для каждого находилось слово сочувствия, и в большинстве случаев одного этого было достаточно, чтобы растопить лед их сдержанности, потому что никто из них не подозревал, кем он был на самом деле.

Таким образом, его влияние стало очень велико. Он познакомился с духовенством различных трущобных приходов и, совместно с ними, помог многим бедным заблудшим душам вернуться к религиозной практике, спасая других от преступной и бесчестной жизни, а некоторых - от саморазрушения. Сомневаюсь, чтобы какое-либо из организованных агентств по работе с людьми трущоб когда-либо вообще слышало о старине Эндрюсе, но я искренне верю, что годы его безвестной самоотдачи принесли больше пользы и спасли больше душ, чем любая из их дорогостоящих, широко разрекламированных программ.

Таким образом, разделяя свое время между активной работой для других и долгими часами уединенной молитвы в ночные часы, его душа чудесным образом развилась в мудрости, любви и сочувствии, и на основе ее природных сил Божья благодать воздвигла здание необыкновенной красоты. Дело было не только в том, что он перестал испытывать естественное отвращение к своей жизни в бедности, но и в том, что убожество, нужда и бесцельные страдания, царящие в его окружении, перестали его огорчать; скорее, он стал рассматривать такие вещи как неотъемлемый элемент истинного отречения, осознавая, что только с их помощью определенные души могут достичь той совершенной свободы духа, которая является отличительной чертой сынов Божьих.

- Вы не должны думать, отец, - сказал он мне однажды, - будто я не осознаю, что такие вещи сами по себе являются злом, или что я смотрю на них как на неизбежное зло; это не так. Напротив, я считаю их одними из главных препятствий на пути торжества добра и восстановления всего сущего во Христе. Я хочу сказать, что все эти злые вещи являются творением самого человека; что они являются просто материальными результатами бесчисленных человеческих желаний, которые не во всем согласуются с волей Божьей. Благодаря подобным вещам грехи отцов ложатся на плечи детей; это наследие, которое мы получаем от прошлого. Проклятая наследственность, если таковая когда-либо существовала, но мы не можем избежать ее или избавиться от нее, кроме как приняв ее как часть нашей судьбы в жизни и стремясь, каждый из нас в отдельности, устранить зло своим личным служением. Много лет назад я однажды прочитал "Правило святого Бенедикта" и никогда не забуду фразу из него, где святой призывает своих учеников "вернуться трудом послушания к Тому, от кого вы ушли из-за лени непослушания". Мне кажется, эти слова подводят итог всему этому для нас, я имею в виду, что социальный прогресс, как и продвижение отдельной души в ее личной религии, - это вопрос нашего возвращения к Богу по пути долга; в конце концов, для нас, христиан, долг - это просто воля Божья.

Конечно, в его собственном случае эта "работа над собой" на протяжении всей жизни привела его душу к очень близким отношениям с Богом. Когда он углублялся в молитву, то часто обнаруживал, что заранее знает, какие люди вот-вот встретятся на его пути. Часто также, благодаря какому-то таинственному предвидению, которое не мог объяснить, он обнаруживал, что все их трудности и нужды были ему ясны еще до того, как они начинали рассказывать ему о себе. Иногда он находил слова, чтобы обратиться к ним, и, хотя обычно они сильно отличались от того, что он сказал бы о себе, они, казалось, помогали и возрождали надежду так, как не могла бы помочь простая человеческая мудрость.

Таким скрытым, неизвестным образом он жил и служил около тридцати лет, и одному Богу известно, сколько бедных душ было спасено благодаря его кроткому, бескорыстному апостольству. Затем, когда ему было больше шестидесяти лет, он получил серьезную травму в результате уличного происшествия, пытаясь спасти маленького ребенка от наезда. Некоторое время его жизнь висела на волоске, и, хотя в конце концов он выздоровел, было ясно, что он не сможет вернуться к своему прежнему образу жизни, с его долгими часами пребывания на открытом воздухе в любую погоду. Соответственно, монахини монастыря, о котором я упоминал, согласились взять его к себе, и там он оставался до самой своей смерти, через год или два после того, как я перестал исполнять там обязанности капеллана.

Единственное, о чем он сожалел в этот последний период своей жизни, было то, что у него отсутствовала возможность активно трудиться для Бога.

- Я должен попытаться исправить это, лучше молясь, - сказал он с трогательным смирением и задумчиво добавил: - Я полагаю, в конце концов, молитва - это лучший способ помогать другим, потому что в активной работе мы совершаем так много ошибок, в то время как в молитве мы все оставляем Богу, а Он никогда не ошибается.

Когда наше знакомство переросло в дружбу, он сказал мне, что есть одна душа, за которую он молится. Это был его родной племянник, сын его старшего брата, а теперь глава семьи.

- С того дня, как я выписался из больницы под чужим именем, - сказал он, - я никогда не общался со своими родными, и, если они когда-нибудь спрашивали обо мне, им, должно быть, сказали, будто я умер в больнице Святого Варфоломея. Но однажды, несколько лет назад, я увидел в газете сообщение о смерти моего брата, и в нем упоминалось, что ему наследовал его единственный сын, армейский офицер. С тех пор я молюсь за этого молодого человека и особенно за его обращение к вере, а теперь, когда у меня нет активной работы, я ставлю это во главу угла во всех своих молитвах.

Я вспомнил об этом год или два спустя, когда увидел объявление в "Скрижали" о том, что молодой сквайр принят в лоно Церкви, и написал старому Эндрюсу, чтобы поздравить его. Неделю спустя письмо вернулось ко мне с запиской от преподобной матери. Она сообщила мне, что старик умер за несколько дней до того, как мое письмо дошло до монастыря, и, сравнив даты, я обнаружил, что его смерть и прием его племянника пришлись на один и тот же день. Конечно, вы можете сказать, это было просто совпадение, но мне, со своей стороны, нравится думать, что это было нечто большее.

Старый священник замолчал и с минуту или около того сидел молча, устремив пристальный взгляд на запад, где медленно угасали последние отблески заката; затем он с улыбкой повернулся ко мне.

- Такова в общих чертах история моего друга, - сказал он. - Я мог бы сообщить много других подробностей, но не думаю, что они вам нужны. Из всех, кого я когда-либо встречал, он был самым близким аналогом святого Бенедикта Жозефа Лабра, и если бы вы сами знали его так же, как знал его я, не могу поверить, чтобы вы назвали его жизнь "отвратительной и невозможной".


ШАГИ НА АВЕНТИНЕ


Подобно многим другим английским джентльменам-католикам, сквайр добросовестно читает "Скрижаль", просматривая ее неделю за неделей, от первой страницы до последней, в день поступления газеты. Однажды вечером после ужина он был занят своим еженедельным просмотром, а мы с отцом Бертраном спокойно играли в шахматы, как вдруг тишину нарушило внезапное восклицание.

- О Боже, - воскликнул он, - еще один старый друг ушел! - И, повернувшись к нам, добавил: - Это граф Рудольф фон Аренберг, великий магистр Мальтийского ордена; в "Римском письме" говорится, что он был найден мертвым в своей постели в понедельник на прошлой неделе.

- Граф Рудольф фон Аренберг, - задумчиво повторил отец Бертран. - Я, кажется, совсем не помню его имени. Вы когда-нибудь упоминали о нем при мне, Филип? Мне казалось, я знаю всех ваших старых друзей, по крайней мере, по именам.

- На самом деле, я не могу этого сказать, - ответил сквайр. - Но вполне возможно, что я этого не делал; я знал его довольно близко много лет назад и когда-то был его гостем в течение длительного времени, но в последнее время ничего о нем не слышал. Тем не менее, я помню его очень хорошо, поскольку, когда гостил у него, произошел любопытный инцидент, ярко запечатлевшийся в моей памяти.

- Не будет ли нескромным спросить, что это был за инцидент, сэр? - спросил я, потому что к этому времени уже знал, что такая фраза часто обозначала одну из историй старого священника.

- Я с удовольствием расскажу вам эту историю, - ответил он, - но не могли бы вы сначала закончить свою игру?

- Она закончена, - с улыбкой сказал отец Бертран. - Мой юный друг всего в одном шаге от того, чтобы получить мат, - вот почему он хочет услышать историю. - И он собрал фигуры обратно в коробку, когда я признал свое поражение. Затем мы подошли к камину, где сидел сквайр, и он начал.

В течение пяти или шести лет после моего рукоположения я ни разу не возвращался в Рим, но после этого обычно проводил там месяц или два каждую весну в течение довольно долгого времени. Как правило, я останавливался в Австрийском колледже, ректор которого был моим большим другом, так как много лет назад мы были сокурсниками в Академии. Именно он познакомил меня с графом Рудольфом фон Аренбергом, своим родственником, ставшим великим магистром Мальтийских рыцарей за несколько лет до того, как я впервые встретил его. Вы, должно быть, помните их дом на Авентине, Бертран, почти по соседству с вашей собственной доминиканской церковью Санта-Сабина. Это место, куда люди ходят полюбоваться знаменитым видом на собор Святого Петра. Вы заглядываете в маленькое отверстие в садовой двери и видите прямо перед собой огромный купол, обрамленный двумя стенами подстриженных самшитовых деревьев, растущих по бокам дорожки.

В наши дни, конечно, мальтийских рыцарей очень мало, и почти все они австрийцы, потому что их единственные оставшиеся дома находятся в Австрии. Однако великий магистр большую часть года проводит в Риме, поэтому граф Рудольф жил на Авентине почти в одиночестве, и, поскольку мы вскоре сблизились, он попросил меня пользоваться их большим садом, когда мне захочется.

Однажды днем, когда я был там, - думаю, на второй или третий год после нашей первой встречи, - он спросил меня, не хотел бы я приехать и погостить у него на Авентине несколько недель в качестве его священника. Оказалось, что официальный капеллан был вызван домой в Австрию по делам и вряд ли вернется в течение месяца или даже больше.

- Ваша единственная обязанность, - объяснил он, - будет заключаться в ежедневном служении мессы в часовне. В вашем полном распоряжении будут апартаменты капеллана, а что касается еды, то вы можете заказать ее к себе в апартаменты или обедать со мной, как вам больше нравится. И я уверяю вас, - добавил он, - для меня будет не только большим удобством, но и радостью, если вы примете мое предложение, и я уверен, что вы не пожалеете о своей доброте, придя мне на помощь.

Так случилось, что в тот год я остановился не в Австрийском колледже, а в гостинице, что было не очень приятно; поэтому я с радостью воспользовался предложением, которое он сделал так любезно, и на следующий день после обеда поселился в комнатах капеллана. Когда я приехал, граф Рудольф отсутствовал, но Бальдассаре, старый седовласый управляющий, проработавший у рыцарей почти сорок лет, принял меня с истинно итальянской любезностью.

Римский рыцарский дом стоит на склоне Авентинского холма, одна сторона которого резко обрывается к Тибру, а крутой склон разделен на террасы и разбит в виде формального сада. За домом склон холма поворачивает почти под прямым углом к террасному саду, и в те времена вся территория была разбита под виноградник. Сейчас в этой части города находится огромный международный колледж Сан-Ансельмо, который Лев XIII построил несколько лет назад для студентов ордена бенедиктинцев, но в то время, о котором я говорю, он еще не был достроен. В дальнем конце, в добрых трехстах ярдах от дома, возвышается огромный бастион, часть фортификационного сооружения, начатого папой Павлом IV, но так и не достроенного, которое должно было отстоять от ворот Сан-Паоло на расстояние пушечного выстрела.

Я прибыл туда примерно за час до захода солнца, и после того, как распаковал свои вещи и устроился в своем новом жилище, взял требник и отправился на службу в виноградник, прогуливаясь взад и вперед по тропинке, которая шла вдоль склона холма и заканчивалась у большого бастиона. Когда я закончил, солнце уже садилось, поэтому я вернулся к дому и увидел, что мой хозяин прогуливается по верхней террасе.

Он встретил меня очень любезно; мы договорились о часе начала мессы и о том, что я буду обедать с ним, а не в одиночестве, - это, по его словам, было бы гораздо предпочтительнее; затем на маленькой колокольне прозвенел колокол, и мы прервались, чтобы подготовиться к ужину. Неудивительно, что во время трапезы разговор зашел об истории Мальтийских рыцарей и их поселении на Авентине. Великий магистр был кладезем знаний по этому вопросу, и когда трапеза закончилась, он повел меня наверх, в Архив, и показал великолепную коллекцию документов, относящихся к истории ордена, любезно разрешив мне изучать их столько, сколько я пожелаю, во время моего пребывания на Авентине.

Было около полуночи, когда я покинул хозяина и удалился в свою спальню. Здесь я разделся и, погасив свет, некоторое время стоял на коленях в молитве у открытого окна. Это окно выходило на виноградник, и когда я поднялся с колен, то услышал звук тихих шагов на дорожке, ведущей к бастиону. Было слишком темно, чтобы что-либо разглядеть, но я на мгновение удивился, поскольку римляне всегда настаивали на том, что ночной воздух вреден для здоровья. Однако почти сразу же мне пришло в голову, что граф Рудольф был австрийцем и слегка презирал итальянские идеи, поэтому я не сомневался, что это он сам решил немного прогуляться перед сном.

На следующее утро я провел три или четыре часа в Архиве, а после обеда отправился на долгую прогулку по Кампанье. В результате после ужина я почувствовал сильную усталость, поэтому извинился перед великим магистром, сказал, что пойду к себе, и около десяти часов лег спать. Той весной стояла исключительно теплая погода, и, хотя я очень быстро заснул, через некоторое время проснулся, чувствуя жар и беспокойство. Я больше не мог заснуть, поэтому через некоторое время встал с постели и подошел к окну подышать свежим воздухом. К моему удивлению, я услышал те же слабые шаги, какие слышал прошлой ночью, шедшие по дорожке, ведущей к бастиону. Кто бы это ни был, он приближался к дому, потому что, пока я прислушивался, звук становился все отчетливее, и в конце концов шаги раздались прямо у моего окна; но луны не было, и я ничего не мог различить.

- Очевидно, великий магистр плохо спит, - сказал я себе. - Я, должно быть, провалялся в постели по меньшей мере пару часов, а он все еще гуляет по винограднику.

Мне стало любопытно узнать, который час, но я не хотел, чтобы он подумал, будто я наблюдаю за ним, поэтому я подождал, пока звук не затихнет вдали, прежде чем зажечь свет. Когда я решил, что он находится почти в самом дальнем расстоянии от дома, то зажег спичку и посмотрел на часы. Было без двадцати три! Можете представить себе мое удивление, но, в конце концов, это было не мое дело, поэтому я снова лег в постель и вскоре заснул.

На следующее утро, когда мы встретились за завтраком, я с любопытством посмотрел на графа Рудольфа. Он выглядел совершенно свежим, и я с трудом мог поверить, будто он провел в постели меньше четырех часов. Мне не хотелось спрашивать его в лоб, почему он не спал полночи, поэтому я сказал как бы невзначай:

- Надеюсь, вы не засиделись вчера допоздна, разыскивая что-то в Архиве из-за меня.

- Вовсе нет, - ответил он, к моему изумлению. - Прошлой ночью я чувствовал себя усталым, хотя у меня не было вашего оправдания, поскольку я не прошел и трех лье по Кампанье, но я лег спать вскоре после вас и, должно быть, проспал целых восемь часов без просыпу.

У меня так и вертелось на языке сказать ему, что я слышал кого-то на винограднике в обе предыдущие ночи, но мне пришло в голову, было бы разумнее сначала поговорить с Бальдассаре. Вы жили в Италии, поэтому знаете удивительную манеру итальянцев бодрствовать всю ночь напролет и спать днем, чтобы наверстать упущенное. Возможно, подумал я, это мог быть сам Бальдассаре или какой-нибудь сторож, присматривающий за виноградником. Да, было лучше поговорить с управляющим, прежде чем говорить что-либо великому магистру.

В то утро графу Рудольфу пришлось уехать по делам в Рим, что предоставило меня самому себе, и вскоре я уже беседовал со старым управляющим. Я рассказал ему, что слышал шаги, но не смог никого различить в темноте, и спросил, не знает ли он, кто мог бы бродить по винограднику ночью. Старик внимательно выслушал то, что я хотел сказать, и молча ждал, пока я закончу.

- Дон Филиппо, - сказал он наконец, - вы священник и многое понимаете. Я ничего не могу сказать вам об этих шагах, кроме того, что, когда впервые пришел сюда сорок лет назад, капеллано, дон Анджело, предупредил меня, что такие шаги часто слышны, и что мне не нужно бояться, если я тоже случайно их услышу. Я спросил его, что это было, но он больше ничего мне не сказал, хотя я всегда думал, он мог бы сделать это, если бы захотел.

- А вы сами когда-нибудь слышали шаги? - спросил я его.

- Прежде - да, - ответил он, - но вот уже много лет я сплю в маленькой комнатке над сторожкой привратника, а окно в ней выходит на восток, поэтому я ничего не слышал.

- И ничего не видели? - спросил я.

- Ничего, синьор, насколько мне известно, но я думаю, что дон Анджело, возможно, что-то видел, иначе как бы он узнал, кто это ходит?

- Вы когда-нибудь ходили ночью на виноградник сторожить? - спросил я.

- Madre di Dio, нет, - сказал старик и перекрестился, услышав это. - У Авентина дурная репутация, дон Филиппо. Вы знаете, какие события происходили здесь в старину. Никто не бродит по Авентину в полночь, если только может этого избежать.

Было ясно, что от Бальдассаре мне больше ничего не добиться, поэтому я поблагодарил его и вернулся в свою гостиную. Здесь было несколько портретов, изображавших бывших членов ордена, и я впервые заметил на одном из них надпись: "Дон Анджело де Анджелис, капеллан, 1825-1866". Я был уверен, что это и есть тот самый дон Анджело, о котором говорил Бальдассаре, и решил расспросить о нем графа Рудольфа. Поэтому в тот вечер за ужином ухитрился перевести разговор на портреты в доме, а затем и на те, что висели в комнатах капеллана, и великий магистр рассказал мне о некоторых из них.

- Но как глупо с моей стороны! - внезапно вырвалось у него. - Странно, как я не подумал об этом раньше. Знаете ли вы, что среди капелланов есть ваш соотечественник, чей портрет висит в вашей гостиной?

- Вот как? - удивленно ответил я. - И кто же это такой?

- По правде говоря, - ответил он, - я ни за что на свете не вспомню его фамилию, но это был какой-то дон Джиованни. Его портрет висит рядом с портретом старого дона Анджело, который был здесь последним капелланом до моего друга, которого вы так любезно заменили. Дон Анджело был нашим капелланом целых сорок лет и настоял на том, чтобы его портрет висел рядом с портретом английского капеллана, дона Джованни. Действительно, теперь я припоминаю, что он собрал кое-какие материалы для его жизнеописания.

- Как интересно! - воскликнул я. - Полагаю, дон Анджело знал его лично. Он был капелланом непосредственно до самого дона Анджело?

- О Боже, нет, - ответил граф Рудольф, - он умер более двухсот лет назад, потому что был капелланом во времена Урбана VIII. Я действительно не знаю, почему дон Анджело так заинтересовался им, но его материалы для биографии, должно быть, хранятся в архиве наверху - вы можете просмотреть их сами, если хотите.

Конечно, я с готовностью принял это предложение, и после ужина мы поднялись наверх, чтобы найти бумаги. К моему разочарованию, великий магистр не знал, где они хранятся, и, несмотря на долгие поиски, нам так и не удалось их найти.

- Я сам видел это досье, так что оно должно быть здесь, - сказал он, - но это было несколько лет назад, и я совершенно не помню, где оно находится.

В течение пары часов мы обшаривали шкаф за шкафом, и мои надежды уже совсем угасали, как вдруг граф Рудольф издал резкое восклицание.

- Ну вот, как глупо с моей стороны! - воскликнул он. - Не думаю, что они вообще находятся в этой комнате. Я почти уверен, что они находятся в вашей собственной комнате, в том маленьком шкафчике между книжными полками.

Я не помнил никакого шкафчика и сказал об этом, но великий магистр был совершенно уверен.

- О да, - сказал он, - такой шкаф есть, но вы можете его просто не заметить. Это просто узкое вертикальное пространство в углу стены, где сходятся два книжных шкафа. Дверца выглядит как массивная пилястра, установленная поперек угла. Давайте все-таки спустимся и посмотрим там.

Мы прошли в мою гостиную, и его предположение подтвердилось. В углу у стены стоял высокий узкий шкаф, и, конечно, я не подозревал, что резная деревянная пилястра на самом деле является дверью. Граф Рудольф открыл его ключом, который подходил ко всем ящикам в Архиве, и, к моей радости, в нем оказался пакет документов, подписанный "Vita di Don Giovanni Fenton, il solo capellano Inglese dei Cavalieri di San Giovanni sul Aventino"*. Было уже поздно, поэтому великий магистр попросил меня извинить его и ушел, сказав:

----------------

* Жизнеописание дона Джона Фентона, единственного английского капеллана ордена рыцарей Святого Иоанна на Авентинском холме.


- Не утомляйте себя, просидев полночи за чтением сборника материалов дона Анджело. Утром вы можете ознакомиться с ними на досуге.

Когда он ушел, я поправил абажур своей лампы так, чтобы свет падал на два портрета - дона Джованни и дона Анджело, а затем уселся перед ними в одно из больших старых кресел. Должно быть, я просидел там, мечтательно глядя на два портрета, довольно долго, пока внезапно мне в голову не пришла идея. Меня поразило, что до этого утра я никогда не слышал о доне Анджело, и что теперь я узнал о нем два любопытных факта. Первое, о чем рассказал мне Бальдассаре, - а именно о том, как его заинтересовали таинственные шаги и как, по-видимому, он, и только он один, знал, кто это был. Второй момент, который высказал граф Рудольф; я имею в виду его глубокий и необъяснимый интерес к давно умершему дону Джованни, единственному англичанину, который когда-либо был капелланом в Авентинском доме до меня, и к тому, как он собирал материалы для написания его жизнеописания.

Были ли эти два факта связаны? спросил я себя, и если да, то был ли англичанин дон Джон Фентон тем, чьи шаги так часто раздавались на винограднике, хотя никто никогда его не видел?

Была уже полночь, и, повинуясь внезапному порыву, я прошел в спальню, широко распахнул окно и прислушался. И действительно, далеко внизу, на дорожке, ведущей к бастиону, я услышал слабый звук шагов, медленно приближающихся к дому. Я молча ждал, и, наконец, мне показалось, что он раздается прямо под окном. Тогда я молча высунулся из окна и тихо сказал по-английски:

- Если вы дон Джон, бывший английский священник, скажите мне, чего вы хотите; я тоже англичанин и священник.

Шаги, до этого довольно ровные, внезапно прекратились, и на минуту или около того воцарилась полная тишина. Затем я повторил свои слова и снова сделал паузу в ожидании ответа. На этот раз из-под окна донесся едва слышный звук - не знаю, как его описать, но это было похоже на сдавленный вздох, такой звук иногда издает человек перед смертью, когда пытается заговорить и не может. После паузы я повторил то, что уже сказал, в третий раз, очень медленно и отчетливо, и снова, затаив дыхание, стал ждать ответа.

На этот раз сомнений в ответе не было. Он был очень слабым, - едва слышный шепот, как будто кто-то говорил у стены длинной галереи, но слова можно было разобрать безошибочно.

- Сожги, сожги, сожги, - сказал он, и снова воцарилась тишина.

- Что сжечь? - быстро спросил я, но ответа не последовало.

- Что вы хотите, чтобы я сжег? - сказал я. По-прежнему стояла тишина.

- Не могли бы вы сказать мне, что именно я должен сжечь? - спросил я в третий раз и подождал. Едва слышный шепот, похожий на сдавленный вздох, прозвучал лишь на мгновение, а затем наступила абсолютная тишина, не было слышно даже шагов. Я простоял у окна еще с полчаса, но больше ничего не услышал; поэтому, с чувством глубокого разочарования, лег в постель и в конце концов заснул.

На следующее утро, после завтрака, я принялся за работу над пачкой бумаг, которые мы нашли накануне вечером. Я решил, что сначала прочитаю все сразу, а потом, повторно, те, которые покажутся мне интересными. Большинство бумаг были написаны тем же почерком, что и на внешней стороне пакета, который, как я не сомневался, принадлежал дону Анджело, и, очевидно, это были копии архивных документов и выдержки из различных источников. Однако, кроме всего этого, там был небольшой, тщательно перевязанный пакет, обернутый листком бумаги и запечатанный в нескольких местах.

При ближайшем рассмотрении я обнаружил, что воск выглядел свежим и хорошо держался, в то время как оберточная бумага явно была древней. Я не хотел разрывать ее, опасаясь, что внутри может быть что-то написано, поэтому поставил свечу на мраморный столик у окна, за которым работал, зажег ее и держал лезвие ножа в пламени, пока оно не стало совсем горячим. Затем я просунул его под клапан, разрезал уплотнения, не повредив бумагу, и развернул обертку.

Действительно, на внутренней стороне листа было что-то написано, слова были на латыни и выведены почерком, который, как я решил, принадлежал дону Анджело, хотя бумага для обложки, очевидно, была намного старше. Я не могу передать вам точные слова по прошествии стольких лет, но суть их заключалась в том, что автор нашел вложенные бумаги среди других в архивах, изъял их и запечатал, поскольку они, по-видимому, были частными и носили конфиденциальный характер.

Я испытывал некоторые сомнения, стоит ли мне знакомиться с содержимым, не спросив разрешения у великого магистра, но, взглянув на самый верхний лист бумаги, отбросил в сторону сомнения, поскольку увидел слова: "Джон, дорогой мой сын" - он представлял собой письмо, написанное давно умершему священнику его собственной матерью. Таких писем было десять или дюжина, все начинались одинаково, и я быстро прочитал их, поскольку они были довольно короткими, и понял, что они были написаны в начале семнадцатого века, во времена тюремного заключения, и что дон Джон тогда находился в Англии. Я также догадался, что он уже тогда был священником, хотя ничто не указывало на этот факт, кроме ссылки на "здесь все ваши клиенты", которая напомнила мне, что я видел подобную фразу, использовавшуюся для описания католиков в других документах времен гонений, когда важно было не раскрыть посторонним религию тех, о ком идет речь.

Вслед за письмами, датированными, по-видимому, примерно тем же днем, шла маленькая записная книжка, составленная из сшитых вместе полудюжины маленьких листочков бумаги. В ней содержался, во-первых, список адресов, числом около двадцати, и я узнал в некоторых из них названия домов в северных графствах Англии, принадлежавших известным католическим семьям, таким как Гиллинг, Сайзерг и Хаттон-Холл. После большинства названий стояло несколько пометок, какие мог бы сделать разносчик; помнится, одна из них гласила "4 ярда bawdekinne", а другая - "то же самое для леди П. (черный)". Исходя из этого, я был совершенно уверен, что дон Джон совершал свои действия под видом разносчика и что это были адреса домов, представлявших для него надежное убежище.

Однако с записями о шелках и "bawdekinne" возникли трудности, поскольку некоторые из них представляли собой довольно большое количество материалов, и я с трудом мог предположить, чтобы торговля тканями была чем-то большим, чем прикрытием. В конце концов, я нашел записку, написанную другими чернилами, которая подсказала мне объяснение. В ней говорилось: "Все упомянутые обязательства не были выполнены", из чего я заключил, что записи "10 ярдов" и т.д. на самом деле были записями мессы, которую он проводил; "то же самое для леди П." было помечено как "черная", потому что леди П. умерла, и десять месс должны были стать панихидой по ее душе. Этот любопытный список и письма я решил скопировать, но прежде чем сделать это, принялся за расшифровку единственного листа бумаги, который все еще оставался в прежде запечатанном пакете.

Этот документ был составлен на латыни, очень труден для чтения и изобиловал сокращениями, причем упомянутые лица были указаны цифрами, а не именами. Мне потребовалось больше часа, чтобы разобраться во всем, но время было потрачено не зря, поскольку этот документ, очевидно, был самым важным из всех. На самом деле это оказалось не чем иным, как длинной письменной исповедью, сделанной, по-видимому, священником, который из страха отрекся от католической веры и примкнул к Официальной церкви. Оказалось, что о его стремлении к примирению знали или, по крайней мере, подозревали власти, которые очень внимательно следили за ним в надежде поймать любых священников, с которыми он мог бы поддерживать связь в своих попытках выбраться из ужасного затруднительного положения, в котором оказался. Бумага не была подписана, и я понял, что она была доставлена дону Джону кем-то третьим, поскольку заканчивалась призывом к читающему найти какой-нибудь способ помочь бедняге, который ее написал. Я как раз дочитал до конца это ужасное повествование и все еще пребывал в изумлении и жалости к трагедии, которая в нем содержалась, когда раздался стук в дверь и вошел Бальдассаре.

- Великий магистр шлет вам свои наилучшие пожелания, синьор, - сказал он, - и будет признателен, если вы сможете прийти к нему на минутку. Ему нужно подписать кое-какие юридические документы, и он просит вас быть столь любезным и засвидетельствовать их подпись.

Конечно, я сказал, что приду немедленно, и, поднявшись, последовал за старым управляющим из комнаты. Я не рассчитывал отсутствовать больше минуты или двух, поэтому оставил бумаги и все остальное на столе у окна, где работал. Случилось так, что я пробыл у графа Рудольфа почти четверть часа, поскольку после того, как я ознакомился с документами, он спросил, что я нашел в досье дона Анджело, и мое описание бумаг его очень заинтересовало.

- Это действительно замечательная находка, - сказал он, когда я закончил, - и я от всего сердца поздравляю вас с ней. После обеда вы должны показать мне оригиналы. Сейчас я вас не задержу, потому что эти бумаги должны быть отправлены сегодня утром, но позже я с удовольствием посмотрю на ваше сокровище.

Соответственно, я оставил его заканчивать дела и вернулся в свою комнату. Когда я открыл дверь, то почувствовал сильный запах горящей бумаги, и, взглянув на стол, понял причину. Свеча, которую я по глупости оставил зажженной у окна, должно быть, стала мягкой от жара солнечных лучей и упала на мраморную столешницу, где подожгла стопку бумаг, которые я там оставил. Я пробежал через комнату и с ужасом увидел, что все они теперь представляли собой не более чем кучку почерневшего пепла, смешанного с бесформенной массой грязного, застывшего воска. Моя досада была сильна, осознание того, что несчастный случай произошел исключительно из-за моей собственной беспечности, не уменьшило ее, и, поддавшись минутному порыву, я громко вскрикнул.

- Ах! Дон Джованни, ваше желание исполнилось. Бумаги сожжены, хотя я и не собирался их сжигать.

К моему изумлению, из-под окна донесся едва слышный шепот:

- Хвала Господу.

Я мгновенно выглянул из окна и посмотрел вниз. Конечно, там никого не было. В ту ночь я просидел далеко за полночь, прислушиваясь к звукам шагов. Но ничего не услышал, и за все те недели, что я провел на Авентине, они больше не появлялись.


КОЗЕЛ ОТПУЩЕНИЯ

Почтовая система в Стэнтон Риверс все еще довольно примитивна, ближайший почтовый городок находится примерно в шести милях отсюда. Оттуда каждое утро, кроме воскресенья, когда доставка не осуществляется, почта Его Величества отправляется ровно в 6 утра в маленькой коляске. Почтальон едет кружным путем, заезжая в полдюжины деревень, прежде чем доберется до Стэнтон Риверс, куда он обычно прибывает около девяти часов, так что "дорожную сумку" приносят во время завтрака.

Упомянутый саквояж представляет собой большую кожаную сумку с латунной фурнитурой и замком, ключи от которой есть у сквайра и почтмейстера; на дощечке с замком выгравировано имя Ф. РИВЕРСА-ОТЦА, эсквайра, 1831 год, это свидетельствует о том, что он был изготовлен для отца сквайра в 1831 году, за год до его женитьбы.

Я думаю, то обстоятельство, что саквояж старше самого сквайра, отчасти объясняет то большое уважение, которое дворецкий Эвисон проявляет к нему. Он всегда сам приносит его на большом серебряном подносе и торжественно ставит на приставной столик, после чего объявляет о его прибытии сквайру неизменной фразой: "Саквояж, сэр".

Столь же неизменен и ответ сквайра: "Спасибо, Эвисон, не могли бы вы открыть его?" - просьба, которую, я уверен, старый слуга расценивает как часть ритуала, несоблюдение которого свидетельствовало бы о печальной склонности его хозяина к модернизму.

Этим утром, однако, к заключительной фразе: "Ваши письма, сэр", адресованной сквайру, и "ваши, сэр", адресованной мне, последовало дополнение, которым обычно завершается эта небольшая церемония, поскольку Эвисон вручил своему хозяину полоску зеленой бумаги со словами:

- Квитанция за заказное письмо в длинном конверте, сэр; мне подписать ее за вас?

- Пожалуйста, Эвисон, сделайте это, - ответил старый священник, и дворецкий удалился, унося на серебряном подносе несколько писем для слуг и пустой пакет.

- Что же это, черт возьми, может быть? - спросил сквайр мгновение спустя, разглядывая длинный заказной конверт, лежавший рядом с его тарелкой. - Смотри, Роджер, на нем американская марка и какое-то имя в углу. - Старик достал свои очки, протер их и надел.

- "В случае недоставки вернуть по адресу Прайс и Ван Хартсинк, 42, Западная 17-я улица, Филадельфия, Пенсильвания", - медленно прочитал он, а затем замолчал и посмотрел на меня с притворной тревогой.

- Прайс и Ван Хартсинк - что за название для фирмы! Они, должно быть, юристы, я в этом убежден. Поверь мне на слово, Роджер, какой-нибудь американский истец объявится и предъявит права на Стэнтон Риверс. Нам придется порхать, мой мальчик, тебе и мне. Ты вернешься к своей журналистике, а я закончу свои дни в работном доме.

- Да ладно, сэр, - сказал я, смеясь, - может быть, дело совсем не в этом. Напротив, я сильно подозреваю, что какой-нибудь забытый Риверс умер миллионером и завещал свои богатства вам, чтобы восстановить семейное благосостояние.

- Ну, во всяком случае, я не открою его до окончания завтрака, - заявил он с решительным видом. - Я не собираюсь портить себе пищеварение в угоду господам Прайсу и Ван Хартсинку, - и он перевернул оскорбительный конверт лицевой стороной вниз, как бы давая понять, что он опозорен. Старый сквайр был в высшей степени методичным человеком и после завтрака всегда удалялся в свой личный кабинет, где заканчивал дневные дела, прежде чем вернуться; в результате большую часть утра я обычно был предоставлен самому себе. В этот раз я совершил долгую прогулку после завтрака и, вернувшись, зашел в библиотеку. К своему удивлению, я обнаружил там старого священника, который, очевидно, ждал меня.

- Входи, мой дорогой мальчик, - воскликнул он, увидев меня, - я хочу тебе кое-что сказать, - я увидел, что в руке он держит длинный заказной конверт.

- Я был прав относительно наследства, - беспечно сказал я, указывая на конверт.

- Нет, нет, - ответил он с улыбкой, но довольно грустным тоном, - мы оба были совершенно неправы. Это больше похоже на последний акт трагедии, или, скорее, на последнюю главу истории, которая, насколько мне известно, была оставлена незаконченной тридцать лет назад. Если ты не занят, я хотел бы рассказать ее тебе. Эта неожиданная развязка заставляет меня желать облечь эту печальную историю в слова.

Я сел на стул рядом со стариком, который целую минуту сидел молча, погрузившись в воспоминания, которые пробудило к жизни это письмо. Затем он заговорил очень тихо, как будто обращался скорее к самому себе, чем ко мне, и вот как он рассказал эту историю. Некоторые детали кажутся немного туманными, вероятно, потому, что для того, кто слышит ее впервые, многое менее ясно, чем для рассказчика, принимавшего непосредственное участие в реальных событиях.

- Это случилось где-то в семидесятых, кажется, в 77-м; я был в Париже, когда впервые услышал об этом деле. Мой агент написал мне, что в коттедже Мейсона произошла трагедия. Это место, очень уединенное, спрятавшееся в небольшой долине, ночью каким-то образом загорелось, и утром старую миссис Мейсон нашли сгоревшей заживо; ее сына Уилла Мейсона, который поначалу бесследно исчез, нашли через несколько часов, с проломленным черепом и сломанной рукой, он лежал у подножия карьера в двухстах ярдах от коттеджа. Его доставили в больницу, где была проведена операция по трепанации, которая, как надеялись, спасла ему жизнь, но он все еще был без сознания, когда агент написал об этом. Думали, что он, должно быть, упал с края карьера, когда бежал за помощью, увидев, что коттедж загорелся.

Это было все, что он сообщил мне в своем первом письме, но на следующий день пришло второе, в котором говорилось, что в этом деле есть некоторые подозрительные обстоятельства и что следствие состоится завтра. Я телеграфировал ему, что немедленно возвращаюсь, и в тот же вечер отправился в обратный путь, добравшись до Стэнтон Риверс около полудня следующего дня. Конечно, расследование было проведено еще до того, как я получил второе письмо от агента, и когда я вернулся домой, то застал его здесь, ждущим, чтобы рассказать мне о нем.

Судя по всему, медицинское обследование тела миссис Мейсон показало, что ее смерть наступила не в результате пожара, а от пули, выпущенной из пистолета. Кроме того, имелись признаки того, что женщина была мертва уже некоторое время, вероятно, час или два, прежде чем огонь добрался до ее тела. Более того, было обнаружено, что пуля подходит к пистолету, который Мейсоны обычно держали висевшим над камином в гостиной своего коттеджа и который принадлежал первому мужу миссис Мейсон, некоему Джеймсу Буллу, в прошлом егерю в здешнем поместье. Все указывало на убийство и поджог, и поэтому следствие было отложено в надежде на выздоровление Уилла Мейсона. Это было все, что мог сказать мне агент, но я проинструктировал его позвонить в больницу, когда он вернется, и сказать им, что я приду навестить Мейсона на следующее утро.

На следующий день я поехал в маленький торговый городок и зашел в больницу. Прежде всего, я побеседовал с медсестрой и узнал, что Мейсон начал приходить в сознание. Он стал беспокойным и часто бредил. Услышав это, я потребовал, чтобы мне разрешили увидеться с ним. Сначала медсестра наотрез отказала, но я возразил, что, как работодатель Мейсона, именно я должен был присматривать за ним, поскольку у него не было родственников, кроме его сводного брата Джима Булла, проживавшего в Соединенных Штатах и чей адрес был мне совершенно неизвестен. После недолгого обсуждения медсестра уступила и отвела меня в палату, где он лежал, предварительно предупредив, чтобы я не шумел и ничего не говорил пациенту, какой бы бред ни услышал. На первый взгляд, мужчина мог показаться мертвым, - если бы не его дыхание, - настолько неподвижно он лежал. Затем внезапно его глаза открылись, и он прошипел:

- Проклятье!

Я вздрогнул, потому что его глаза были устремлены прямо на меня, когда я стоял в ногах кровати, но, поразмыслив немного, понял, что он бредит и совершенно не замечает моего присутствия.

- Проклятье! - снова воскликнул он мгновение спустя. - Это все из-за тебя. Затем, после паузы, раздался шепот, который я едва расслышал: - Бедная старая мама... я никогда не хотел причинить тебе боль... Боже мой... - И слова перешли в неразборчивое бормотание. Затем медсестра вывела меня из палаты, так как я обещал задержаться всего на минуту.

- Видите ли, сэр, в чем дело, - сказала она мне, - мы не хотим, чтобы люди знали о том, что он постоянно говорит.

- Вы не сообщили в полицию? - спросил я ее.

- Нет, сэр, - ответила она, - но вы знаете, что коронер - один из наших врачей, и он слышал, что говорит Мейсон.

- Практически это одно и то же, - сказал я. И, проинструктировав ее сделать все, что можно, для бедняги и прислать мне счет, я покинул больницу и поехал домой.

На следующий день Мейсон пришел в сознание, и первое, что он сделал, - это признал свою вину и попросил сообщить об этом в полицию. После этого, конечно, результат расследования был предрешен, и как только Мейсон почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы двигаться, его арестовали.

Я виделся с ним в тюрьме в перерыве между судебными заседаниями и пытался выяснить обстоятельства смерти его матери, но он хранил абсолютное молчание на эту тему. Все, что он мог сказать, было: "Это сделал я" или "это был я", но он никак не намекал на свои мотивы. Вспоминая то, что слышал от него в бреду, я был почти уверен, что за этим стоит что-то, объясняющее этот ужасный поступок и делает его менее ужасным, чем хладнокровное убийство, каким оно казалось; но, когда я высказал это предположение, оно только усилило его замкнутость, и он просто замолчал.

У моего адвоката дела обстояли не лучше, потому что, когда я отправил его в тюрьму, чтобы он встретился с Мейсоном по поводу его защиты, все, что он мог сказать, было: "Передайте сквайру, что я благодарен ему, очень благодарен, но я сделал это, так что просто признаю себя виновным"; в конце концов он был признан виновным по собственному признанию и приговорен к смертной казни.

Это дело не вызвало особого интереса даже у соседей, поскольку Мейсоны были молчаливой, уединенной парой, и никто не знал их по-настоящему близко. В последние годы мать и сын неплохо ладили друг с другом, но я узнал, что до того, как Джим Булл уехал в Америку примерно за три года до этого, между двумя братьями постоянно происходили ссоры. В этих спорах мать всегда принимала сторону своего старшего сына, и многие думали, что это озлобляло Уилла Мейсона до тех пор, пока размышления над этим вопросом не превратились в своего рода навязчивую идею. Это объяснение, безусловно, показалось мне самым разумным и милосердным, и я попытался убедить себя, что бедняга едва ли был ответственен за свой ужасный поступок.

В течение примерно трех недель, прошедших между вынесением приговора и назначенной датой его казни, я много раз служил мессу по нему, потому что все это дело тяжело давило на меня, и я чувствовал, что именно так могу помочь ему наилучшим образом. Затем, за два дня до казни, я получил письмо от начальника тюрьмы.

Он написал, что тюремный священник ничего не мог поделать с Мейсоном, который игнорировал все его попытки духовного утешения и отказывался отвечать на его вопросы. Мне следовало бы сказать вам, что, хотя мать Мейсона была католичкой лишь формально, отец настаивал на том, чтобы их сын воспитывался как протестант, а сам Мейсон никогда не проявлял особого интереса к религии. Поэтому для меня стало неожиданностью, когда в письме губернатора говорилось, что Мейсон попросил о встрече с ним в тот день и сказал, что хотел бы, чтобы его посетил католический священник и, если это возможно, я.

Я не очень-то радовался этой просьбе, но мне показалось, это мой прямой долг, поэтому в то же утро я поехал в город и, с добровольного согласия священника, договорился о том, чтобы сопровождать Мейсона в течение тех нескольких часов жизни, которые ему оставались. Я ожидал, что он захочет примириться с Церковью и получить отпущение грехов, но, напротив, он просто сказал мне, что у него нет желания становиться католиком. В конце концов я понял, он действительно хотел, чтобы его оставили в покое в его последние часы на земле, но, обнаружив, что это запрещено тюремными правилами, послал за мной; ибо, как он сказал: "Видите ли, сквайр, вы все были хорошими друзьями для моей матери и для меня; но я не могу ждать этого от этого пастора".

Это была странная позиция и, возможно, довольно фальшивая, но я чувствовал, что мой долг - остаться с ним, и постепенно он оттаял и заговорил со мной более свободно. Я решил не повторять своей прежней ошибки, поэтому не предпринимал попыток выяснить мотив убийства, да и сам Мейсон не упоминал об этом. Вместо этого он говорил только о душевных делах, и я обнаружил, что за его сдержанностью скрывается глубокая личная преданность нашему благословенному Господу.

Он был совершенно неискушен в вопросах религии, но читал Библию и почерпнул из нее удивительно яркое представление о Христе как о личном Искупителе. В течение долгих безмолвных дней в тюрьме он постоянно молился, и, к своему удивлению, я обнаружил, что он достиг высокого уровня мистического переживания. Ощущение присутствия Бога почти никогда не покидало его, и время от времени он задавал мне вопросы, свидетельствовавшие о том, что в его душе происходит что-то удивительное.

Постепенно я начал понимать, что он вовсе не нуждался в моей помощи, а был непосредственно подготовлен к смерти рукой самого Бога; с чувством глубокого благоговения я поблагодарил нашего благословенного Господа за то, что он позволил мне увидеть столь чудесный пример его любви к людям. Как вы понимаете, это убеждение пришло ко мне постепенно, и я пришел к нему не в первый день, проведенный с ним. Но на второй день, непосредственно предшествовавший его казни, истина стала слишком очевидной, чтобы допускать дальнейшие сомнения.

В тот день он был более молчалив, говорил только через большие промежутки времени, и то скорее так, словно размышлял вслух, чем обращался ко мне лично. Я также заметил, что его слова постоянно переплетались с отрывками из тех замечательных глав Евангелия от Иоанна, которые содержат речь нашего Господа на тайной вечере. Казалось, он и в самом деле знал всю проповедь наизусть, а также те главы из первого послания Святого Иоанна, которые почти являются ее пересказом, и вокруг этих двух его идей, казалось, постоянно вращались.

Когда почти стемнело, пришел надзиратель, чтобы вывести меня из камеры, но по просьбе Мейсона я отправил сообщение начальнику тюрьмы с просьбой разрешить мне остаться с ним на всю ночь. К моему немалому удивлению, ходатайство было удовлетворено, и вскоре надзиратель принес ужин для нас обоих. К этому времени ощущение присутствия Христа в этом месте стало просто непреодолимым, и во время трапезы я чувствовал себя так, словно мы вдвоем находились в Эммаусе с воскресшим Господом.

После ужина Мейсон просидел в молчании около часа. Затем внезапно он резко поднялся, словно по команде, и лег на низкую кровать, накрыв себя одеялом.

- Отец, - сказал он мне - это был первый раз, когда он назвал меня отцом, - я немного отдохну. Вы не против посидеть рядом со мной и подержать меня за руку, пока я сплю?

Конечно, я согласился и, пододвинув свой стул к кровати, сел рядом с ним и взял его за руку. Почти сразу же он погрузился в спокойный сон, сжимая мою руку под одеялом; помню, я удивлялся, как он мог спать так спокойно, зная, что ждет его на рассвете.

Не могу сказать, как долго я там просидел, наполовину бодрствуя, наполовину задремав, но должен сказать, было уже далеко за полночь, когда я внезапно проснулся с убеждением, что в камере есть кто-то, кроме нас. Я убавил газ, когда придвигал свой стул к кровати, но света было достаточно, чтобы разглядеть все в камере, которая была совершенно пустой, за исключением скудной тюремной мебели. Я никого не видел, и не было ничего, что могло бы скрыть человека, но все равно оставалось ощущение, что мы не одни. Я подумал про себя: "Я не должен двигаться, чтобы не разбудить Мейсона", - и вдруг меня осенило, что, возможно, я уже сделал это каким-то неосознанным движением, когда проснулся, поэтому быстро взглянул на кровать рядом со мной.

Жаль, я не могу выразить словами то, что увидел. Весь облик этого человека преобразился, изменился - я чуть было не сказал "просиял", - так что я с трудом мог поверить, что это был тот же самый человек. Возможно, дело было в его бледности в полумраке камеры, но мне показалось, его лицо излучало какое-то сияние, как у мраморной статуи в лунном свете; но это было наименьшей частью чуда.

Что заставило меня затаить дыхание и заворожило, так это спокойное великолепие выражения его лица. Его глаза были открыты, зрачки сужены, как будто он сосредоточился на чем-то, находящемся всего в нескольких футах от него, и на лице его было выражение полнейшей радости, как будто что-то долгожданное наконец сбылось, кто-то, кого долго ждали, наконец прибыл; короче говоря, пока он еще был на земле, ему было даровано совершенное блаженство видения - надежда уступала место видению, а вера - осуществлению. Не могу сказать вам, спал ли он или пребывал в экстазе, но знаю одно: он был осужденным преступником, которому оставалось жить менее дюжины часов, но я с радостью поменялся бы с ним местами, если бы мог получить то, чем он тогда наслаждался. Затем внезапно его губы зашевелились, и, хотя это был всего лишь едва слышный шепот, я, благодаря какому-то симпатическому влиянию, понял, что именно он говорит:

- Кто любит брата своего, тот пребывает во свете, и в нем нет места преткновению. Всякий, кто не поступает праведно, не от Бога, - равно как и тот, кто не любит брата своего. Мы знаем, что перешли от смерти к жизни, потому что любим наших братьев. Не любящий брата своего пребудет в смерти; всякий, ненавидящий брата своего, есть убийца; а мы знаем, что ни один убийца не имеет жизни вечной. Так познаем мы любовь Божию, потому что Он отдал свою жизнь за нас; и мы должны отдать свои жизни за наших братьев. Если человек говорит: "Я люблю Бога", а брата своего ненавидит, то он лжец. Ибо кто не любит брата своего, которого он видел, как может он любить Бога, которого не видел? И эту заповедь мы имеем от Него, чтобы тот, кто любит Бога, любил и брата своего.

Затем наступила пауза, выражение его глаз стало более напряженным, как будто он прислушивался. Это продолжалось несколько минут, затем мышцы его лица снова расслабились, и губы снова зашевелились.

- Мир Я оставляю вам, мир мой Я даю вам; не так, как дает мир, Я даю вам. Да не смущается сердце ваше и да не страшится оно; совершенная любовь изгоняет страх. Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, как Я возлюбил вас. Нет большей любви к человеку, чем та, когда человек отдает жизнь свою за брата своего.

Затем его глаза тихо закрылись, странное сияние, казалось, исчезло с его лица, и я больше ничего не слышал, хотя и бодрствовал рядом с ним до рассвета.

Я присутствовал при его казни, но мне нет необходимости рассказывать вам об этом - даже сейчас я не могу думать об этом без содрогания от ужаса. Все, что мне нужно сказать, это то, что после того, как проснулся, он почти не разговаривал, только молился. С его губ не сорвалось ни слова объяснения, но было очевидно, что угрызения совести его совершенно не мучили.

- Когда я свежим июньским утром возвращался сюда, мой мозг лихорадочно работал, пытаясь разгадать тайну, скрывающуюся за этим делом, но, как ни старался, я не мог сформулировать удовлетворительной теории. С одной стороны, казалось очевидным, что он думал о своем брате и что каким-то необъяснимым образом вообразил, будто займет место другого и умрет вместо него. С другой стороны, я был совершенно не в состоянии уловить связь. Джим Булл покинул Англию за три года до трагедии, и, хотя, как я вам уже говорил, некоторые люди считали, будто фаворитизм матери испортил Уилла Мейсона, он просто не смог бы убедить себя в том, что Булл виновен в убийстве, если только он не был абсолютно безумен в этом вопросе, но я был уверен, что это не тот случай. В конце концов я перестал пытаться разгадать эту тайну, и так продолжалось до сегодняшнего утра, - и он показал конверт, который я видел за завтраком.

Это письмо оказалось от адвокатской фирмы из Филадельфии, и к нему был приложен запечатанный конверт, в котором, по их словам, было найдено завещание их клиента, покойного мистера Джеймса Булла. На внешней стороне запечатанного пакета есть заверенные инструкции о том, что он должен быть отправлен мне, если я переживу его, или, в противном случае, уничтожен нераспечатанным. Позвольте мне зачитать его вам:

"Преподобному П. Р. Патеру, Филадельфия, Пенсильвания

Стэнтон Риверс, 27 декабря 1903 года

Англия


Преподобный сэр,

Я Джим Булл, сводный брат Уилла Мейсона; вы, наверное, помните меня. Я понимаю, что вы показали себя его другом, сопровождая его в тюрьме и на эшафот.

Я хочу, чтобы вы знали, он был невиновен и не стрелял в нашу мать. Я сделал это, и мне не нужно объяснять вам почему; но перед смертью она умоляла его спасти меня, потому что я всегда была ее любимцем, и он пообещал сделать это.

Никто в доме не знал, что я был там в ту ночь, не знал даже, что я был в Англии; и поэтому, когда я сбежал, подозрения пали на Уилла, и вам известно, чем все это закончилось. В любом случае, я думаю, он был более достоин смерти, чем я когда-либо буду достоин; но я уже старик и не могу встретить смерть, не приняв каких-либо мер, чтобы доказать его невиновность.

С уважением,

Джеймс Булл.

P.S. - Вы не получите это, пока я не умру; если вы сочтете нужным, вы можете сделать это достоянием гласности".

Старый священник некоторое время сидел молча, и на его глазах выступили слезы.

- И вы опубликуете это? - спросил я наконец.

Вместо ответа он поднялся со стула и бросил письмо, конверт и все остальное в огонь.

- Зачем? - спросил он, когда бумаги превратились в пепел. - Теперь все ясно. По просьбе своей матери Уилл Мейсон умер, чтобы спасти своего брата, и я не сомневаюсь, что эта жертва была принята Тем, Кто умер, чтобы спасти грешников. Церковь учит, что акт совершенного милосердия стирает все прегрешения, и "нет большей любви, чем та, когда человек отдает свою жизнь за друга". Хотя тело Уилла Мейсона покоится в могиле преступника, я верю, что его душа пребывает во славе. Но я не думаю, что он когда-нибудь захотел бы, чтобы я раскрыл тайну, которую он сохранил такой ценой.


БОГОМАТЕРЬ НА СКАЛЕ

Часовня в Стэнтон Риверс не претендует на то, чтобы быть примечательной с архитектурной точки зрения, поскольку это просто комната на втором этаже, которую старый сквайр-священник оборудовал для себя после своего рукоположения. Однако некоторые украшения и алтарная утварь отличаются необычайной красотой, поскольку сквайр предпочел иметь только подлинные старинные облачения, картины и т.д., и за свою долгую жизнь собрал коллекцию, представляющую большой интерес и значительную ценность. Помимо старинных картин, в основном "примитивов" итальянской и фламандской школ, есть одна вполне современная картина, которая висит над чашей со святой водой у двери. Это небольшой набросок акварелью, изображающий неглубокую пещеру или естественное углубление в скалистом утесе, в глубине которого виден образ Пресвятой Богородицы, стоящий в нише над небольшим алтарем.

Этот набросок выглядит странно, неуместно рядом со старыми картинами, потому что как произведение искусства он просто ничтожен, на что я и обратил внимание сквайра, когда он впервые показал мне часовню. К моему ужасу, он ответил веселой улыбкой:

- Вы совершенно правы. Но, видите ли, я нарисовал это сам.

- О, сэр! - воскликнул я. - Это было нечестно с вашей стороны - устраивать мне такую ловушку.

- Нечестно! нисколько, - весело ответил он. - Вы просто сами в нее попали. Но этот набросок представлен здесь не как произведение искусства, а, скорее, как подношение по обету; когда-нибудь я расскажу вам о нем подробнее.

Я помнил о его обещании и время от времени хотел потребовать его выполнения, но в конце концов история всплыла сама собой. Был праздник Благовещения, и среди почты сквайра оказалась цветная открытка с изображением прелестной маленькой итальянской церкви, стоящей у дороги среди апельсиновой рощи, а за ней - темно-синее Средиземное море. Я заметил, что на ней стоял почтовый штемпель Амальфи, а адрес был написан дрожащим почерком, каким обычно пишут очень старые люди.

- Вы узнаете это место? - спросил вскоре сквайр, заметив, что я рассматриваю открытку.

- Нет, сэр, - ответил я, потому что этот вид был мне совершенно незнаком. - Я был в Амальфи всего один раз, и останавливался на одну только ночь, когда шел пешком из Неаполя в Салерно.

- Что ж, в таком случае, вы проезжали мимо нее по дороге, - сказал он, - но если бы кто-нибудь не посоветовал вам заглянуть туда, то десять шансов против одного, что вы никогда бы этого не сделали, потому что она выглядит точно так же, как любая другая придорожная часовня. Я настоял на такой, когда она была построена, хотя мой старый друг дон Джулиано, который прислал мне эту открытку, очень хотел, чтобы у него было что-то элегантное и современное. Это совсем как у неаполитанцев: никто из них никогда не замечает, насколько уродливы их прекрасные новые здания и как прекрасно простые старые здания гармонируют с апельсиновыми рощами и удивительной природной красотой этого места.

- Но я не понимаю, сэр, - вмешался я. - Вы сами построили церковь?

- Конечно, я ее построил, - ответил он. - Разве я не рассказывал вам об этом? Это новый дом Святой Мадонны делла Рокка; я, конечно, должен был упоминать о ней раньше.

- На самом деле, не думаю, чтобы вы это делали, - ответил я. - Но это еще одна причина, почему вы должны рассказать об этом прямо сейчас, не так ли?

- Думаю, вам понравится эта история, - сказал сквайр, - хотя я полагал, что уже рассказывал ее вам. Если вы закончили завтракать, мы пойдем в библиотеку, и вы сможете выкурить трубку, пока я буду рассказывать.

- Кажется, теперь я понимаю, почему был так уверен, что рассказывал вам эту историю раньше, - сказал старый священник, когда мы устроились у большого эркера. - Видите ли, все это связано с тем рисунком в часовне наверху; я помню, что обещал объяснить, почему он был помещен туда, и, наверное, забыл это сделать.

- Я хорошо помню ваше обещание, - сказал я. - Вы дали его в тот день, когда впервые показали мне часовню, и я так безнадежно упирался из-за картины чаши со святой водой. Я часто хотел попросить вас исполнить его, но как-то не представлялось случая.

- Что ж, сейчас вы ее услышите, - ответил он, - но сначала дайте мне мой плед, а то сегодня утром здесь немного прохладно.

Я обернул колени старого священника большим меховым пледом и, устроив его поудобнее, снова сел.

- Думаю, что это было в 1863 году, когда я впервые встретил дона Джулиано Маттеи, старого священника, приславшего мне открытку, - задумчиво начал он, - так что сейчас ему, должно быть, далеко за восемьдесят; не то чтобы его возраст имел значение для этой истории. Важно то, что ректор Академии дал мне рекомендательное письмо к нему, когда я отправился в Амальфи подышать свежим воздухом после острого приступа римской лихорадки во время моего первого студенческого года. Насколько я помню, это было в феврале, но в Амальфи намного теплее, чем в Риме, поэтому доктор прописал мне провести там месячный отпуск, чтобы я мог восстановить силы до наступления жаркой погоды.

Я отправился в Амальфи, вооружившись письмом к дону Джулиано, который только что был назначен приходским священником Сан-Северино, церкви на окраине маленького городка, приход которой состоял в основном из горных районов и апельсиновой рощи. Он был старым студентом Академии и принял меня очень любезно, слышать не хотел о том, чтобы я снял комнату в гостинице, и пригласил меня остановиться в его большом доме, где его тетя выполняла обязанности экономки, кухарки и главной прислуги, а помогал ей старый садовник по имени Джироламо, который выглядел как один из апостолов Фра Анджелико и делал на удивление мало работы.

Вы сами видели Амальфи, поэтому мне нет нужды говорить вам, что, хотя он и считается кафедральным городом, на самом деле он чуть больше обычной деревни. Примерно за неделю я осмотрел все, что там можно было увидеть, и, когда ко мне вернулись силы, отправился на экскурсии в Равелло, Ла-Каву и другие интересные места, о которых слышал.

Дон Джулиано, конечно, с добродушным ужасом наблюдал за моими путешествиями. "Вы больной человек! - восклицал он. - Но ведь все вы, англичане, одержимы демоном беспокойства", - и он разводил руками в знак покорности судьбе, а затем предлагал мне посетить какое-нибудь новое место; так что вскоре я познакомился с окрестностями так, как никогда бы не смог без него. Однажды, когда список мест для посещения иссяк, мы обсуждали, что мне еще осталось посмотреть, как вдруг он нетерпеливо хлопнул себя по сутане.

- Per Bacco! - воскликнул он. - Не думаю, чтобы вы когда-либо были в храме Мадонны делла Рокка!

- Я, конечно, не помню этого названия, - ответил я, - но скажите мне, где он находится, и я вспомню, видел ли я его.

- Где это! - воскликнул он. - Да ведь это здесь, вернее, там, наверху! - И он указал на вершину холма, который, подобно скале, возвышается над морем к югу от Амальфи, поднимаясь почти перпендикулярно на высоту добрых трех тысяч футов.

- Как, это те руины? - спросил я, потому что увидел полуразрушенное здание, примостившееся на самом краю обрыва над нами.

- Конечно, это они и есть, - сказал он, - по крайней мере, это часть. Церковь, или то, что от нее осталось, стоит немного в стороне, а пещера Мадонны находится прямо под алтарем. Отсюда ее не видно, так как ее скрывает холм.

- Пожалуйста, расскажите мне об этом, - попросил я его. - Почему святилище находится в таком недоступном месте и почему оно превратилось в руины?

- По правде говоря, - ответил он, - я и сам не очень много об этом знаю, хотя оно и находится в моем приходе. Но легенда гласит, что Пресвятая Богородица являлась там некоему отшельнику, жившему в пещере около трехсот или четырехсот лет назад. Говорят, она приказала ему основать там монастырь, и это послужило основанием поселения. Монахи Камальдоли были отшельниками, и вскоре пещера стала местом паломничества, а Мадонна творила там чудеса.

- Почему творила? - лукаво спросил я. - Вы не верите, что Мадонна все еще может это делать?

- Статуи, которая была центром поклонения, там больше нет, дорогой мой, - ответил он, игнорируя мое предположение о том, что трудность заключалась в его неверии. - Или, скорее, я бы сказал, что не знаю, так ли это. Когда во времена Наполеона сюда пришли французы, они изгнали Камальдоли, разрушили святилище и унесли все жертвоприношения по обету. Местные жители говорят, что статуя была спрятана где-то неподалеку от своего прежнего места; и самое интересное, что у них имеется легенда, которая, как мне кажется, должна исходить от одного из обездоленных отшельников. В ней говорится, что, хотя она и была спрятана от посторонних, именно посторонний человек сможет ее найти. Вот и вся история, не так ли, тетя Анна? - сказал он, обращаясь к седовласой пожилой леди, которая вошла в комнату, пока мы разговаривали.

- Конечно, - ответила она, - и Мадонна появится снова, когда захочет, не сомневайся в этом. Когда я была девочкой, мы часто ходили в грот на праздник Благовещения и пели гимны в ее честь, потому что это был день ее праздника. Мы также часто молились, чтобы она показала нам, где спрятан ее образ, но так и не получили ответа, потому что никто из нас не был посторонним.

Ну, в конце концов, в тот день днем я поднялся на холм и примерно через час добрался до руин. Размеры удивили меня, поскольку снизу они выглядели как обычная хижина, но уступ расширялся за изгибом скалы, и там была довольно большая церковь без крыши, с зияющими дверями и окнами, а также крошечный монастырь с шестью или семью маленькими скитами, сгруппированными вокруг него; все более или менее в руинах.

За зданиями имелась тропинка, вырубленная в скале, которая через несколько ярдов раздваивалась. Сначала я свернул на верхнюю часть и вскоре вышел на еще одно небольшое плато, окруженное полуразрушенной стеной, которое, несомненно, когда-то было садом, но теперь почти сливалось со склоном холма за ним. Вернувшись к зданиям, я попробовал спуститься по тропинке, которая резко уходила вниз рядом с церковью. Вскоре она превратилась в грубую лестницу, повернула направо и закончилась небольшим открытым пространством с низким парапетом с двух сторон и чем-то похожим на вход в небольшую пещеру с третьей. Наверху находилась апсида церкви, и теперь я понял, почему дон Джулиано говорил о святилище, находящемся прямо под алтарем, - потому что пещера простиралась на несколько ярдов и находилась точно под святилищем наверху. Это место выглядело совершенно заброшенным, и меня охватило чувство подавленности, когда я прошел под низкой, узкой аркой входа и вдохнул холодный, промозглый воздух внутри.

- Бедная Мадонна делла Рокка! - сказал я себе. - Тот, кто спрятал вас, сделал свою работу на славу. Маловероятно, что кто-нибудь придет искать вас в этом холодном, заброшенном месте, полном сырости и темноты.

Как только слова сами собой сложились у меня в голове, я заметил, что, в конце концов, здесь не так уж и темно. Без сомнения, мои глаза привыкали к полумраку пещеры после яркого солнечного света снаружи, и вскоре я обнаружил, что могу различить какие-то едва заметные остатки росписи на стенах. Примерно через минуту я смог видеть совершенно ясно, и чувство подавленности уступило место интересу и удовольствию, поскольку в моем сознании пробудился инстинкт исследования.

Я обнаружил, что пещера была глубиной около девяти или десяти ярдов, и, хотя вход был низким и узким, он быстро расширялся. В центре она была полных шести шагов в поперечнике, а в высоту, насколько я мог судить, не менее пятнадцати футов. Пол был выложен из камня, сглаженного местами срезами, а в дальнем конце находился алтарь, алтарный камень которого был разбит поперек. Наверху имелась пустая ниша, ее стены украшали потертые лепные пилястры, в углублениях которых кое-где еще мерцали слабые следы золота и красок.

Когда я осмотрел это место настолько тщательно, насколько позволял свет, то снова вышел и обратил внимание на положение солнца. Оно находилось довольно низко на юго-западе, и небольшой расчет показал, что пещера обращена на юго-восток, так что она будет хорошо освещена до 10 часов утра. Каким-то образом это место меня странно заинтересовало, и я решил вернуться сюда завтра пораньше.

Соответственно, на следующее утро я отправился в путь около восьми часов и был в гроте незадолго до девяти. Как я и ожидал, внутренние помещения теперь освещались солнечными лучами, проникавшими через узкий вход и отражавшимися от белого известнякового пола, так что внутри было довольно светло. Теперь я увидел, что роспись была нанесена по всем стенам и что, несмотря на преднамеренное разрушение, довольно большая часть рисунка осталась на недоступных верхних уровнях. За исключением ниши и алтаря, работа была выполнена только в монохромном стиле, а сохранившаяся часть состояла в основном из серии текстов из Священных Писаний, относящихся к Богоматери, и образовывала своего рода фриз по всему периметру пещеры.

Я принялся тщательно осматривать это место, начав с разрушенного алтаря и жалкой пустой ниши над ним. Перед самим алтарем находилась пределла, или ступенька, не вырубленная в цельной скале, как пол пещеры, а сложенная из тщательно обработанных известняковых плит. Как и алтарный камень выше, эти плиты подверглись грубой обработке, и между ними имелись узкие отверстия, как будто кто-то работал с намерением передвинуть их, но устал от этой работы и бросил ее. Когда я стоял на переднем камне пределлы, то обнаружил, что он шатается, но, не желая ускорять разрушение всего сооружения, не пытался сдвинуть его с места.

Моим следующим шагом было расшифровать надписи, которые, как я уже сказал, образовали своего рода фриз по всей пещере. Этот ряд начинался недалеко от входа с приветствия Ангела Гавриила, и, когда я разобрал надписи одну за другой, меня поразило, что они, по-видимому, были антифонами Благовещения, праздника Мадонны делла Рокка. У меня в кармане лежал требник, и, сравнив их, я понял, что моя догадка верна: все тексты были взяты из службы Благовещения Пресвятой Богородицы. Кое-где виднелись пробелы, - где краска облупилась или поверхность разрушилась, - но я мог довольно легко заполнить эти пробелы с помощью требника, который держал в руках.

Внезапно я наткнулся на вариант прочтения: virtus Altissimi in te descendet, Maria; et Spiritus Sanctus obumbrabit mihi.

.- Какая странная ошибка! - сказал я себе, потому что, естественно, списал это на небрежность художника. - Конечно, должно быть так: "Spiritus Sanctus in te descendet, Maria; et virtus Altissimi obumbrabit tibi; Святой дух в твоем потомстве, Мария, и святая добродетель в тебе", - потому что эти слова были у меня перед глазами в требнике; это антифон Магнификат на первой вечерне праздника.

Я снова посмотрел на стену; в этом не было никаких сомнений. В этих двух фразах тема была изменена, и первое лицо, mihi, было заменено на tibi, второе лицо, как будто говорила Богоматерь, а не ангел Гавриил: "Святой Дух осенит меня".

- Это действительно очень странно, - сказал я себе. - Конечно, невежественный рабочий мог случайно поменять местами слова, но заменить mihi на tibi случайно кажется почти невозможным. Если художник достаточно хорошо знал латынь, он должен был понять, как это меняет весь смысл, - и я некоторое время стоял, разглядывая головоломку. Внезапно меня поразило, что слова были исключительно четкими и их было легко читать, - гораздо четче, чем тексты по обе стороны от них. Надпись была только на одном конце алтаря, и я поднялся, чтобы рассмотреть ее поближе. Слова все еще были в нескольких футах от меня, но теперь я был на одном уровне с ними и мог видеть, что краска на надписи была не совсем того же цвета, что и на более бледной надписи рядом с ней, и что в целом она выглядела более свежей.

"Это становится интересным, - подумал я, снова спускаясь вниз. - Если надпись более свежая, то любопытная формулировка, наверное, была нанесена там специально, но с какой, черт возьми, целью? Это не могло быть сделано из преданности Пресвятой Богородице, ибо какая польза могла быть от надписи: "Святой Дух осенит меня"?"

Затем, в мгновение ока, меня осенило, что слова могли быть изменены таким образом, чтобы указать на место, где была спрятана пропавшая статуя, которая, по преданию, находилась где-то рядом с ее бывшим святилищем. "Святой Дух осенит меня". Если бы тайник был отмечен какой-нибудь эмблемой Святого Духа, тогда говорила бы сама Мадонна, и говорила бы совершенно определенно. Вопрос заключался в том, каким был бы этот символ?

Несколько мгновений я стоял, погруженный в раздумья, и инстинктивно попросил Пресвятую Богородицу помочь мне найти ее образ, если возрождение культа будет ей приятно; движимый внезапным порывом, я пообещал построить маленькую часовню в честь Мадонны делла Рокка, если она явит свое одобрение, покинув то место, где она была спрятана. Едва я закончил молиться, как мой взгляд упал на требник, который я все еще держал в руке и который был открыт на праздник Благовещения. Я чуть не выронил его от удивления, потому что прочитал следующие слова из первого урока заутрени: "Pete tibi signum a Domino Deo tuo, in profundum inferni, sive in excelsum supra"*. Я ахнул от удивления, но в следующий момент почувствовал, что готов рассмеяться над собой.

-----------------

* "Ищи себе знамения от Господа Бога твоего, либо в глубине, либо в вышине".


- Кажется, я становлюсь суеверным, - сказал я себе. - Это все из-за этой холодной, полуосвещенной пещеры; давай снова выйдем на открытое пространство, - я вышел на солнечный свет и посмотрел через парапет на спокойный голубой океан, простиравшийся на три тысячи футов ниже.

Я, должно быть, пробыл там несколько минут, наслаждаясь красотой великолепного вида, как вдруг услышал голос, тихий, но странно музыкальный и совершенно отчетливый, который доносился, по-видимому, из-под парапета.

"В глубинах ада", - произнес он, я быстро перегнулся через край и посмотрел вниз, чтобы увидеть, кто бы это мог быть. Вокруг не было ни души, но далеко внизу мой взгляд упал на фигуру прекрасной белой птицы. Я уже начал думать, что мне все это почудилось, когда тот же тихий голос заговорил снова, на этот раз надо мной.

"Живи в высшем", - произнес он текст Исаии. Я быстро взглянул вверх, хотя был уверен, что там никого не может быть, потому что скала отвесно возвышалась над пещерой. Там, конечно, никого не было, но мгновение спустя послышался шум хлопающих крыльев, и пара голубей закружилась над апсидой заброшенной церкви.

- Суеверие или не суеверие, - воскликнул я вслух, - но я знаю, что найду Мадонну. Если Spiritus Sanctus obumbrabit mihi что-то значит, - изображение где-то спрятано и это место отмечено фигуркой голубя, - и я поспешил обратно в пещеру.

К этому времени солнце уже далеко продвинулось к западу, и свет в пещере быстро угасал. Через некоторое время я обнаружил, что повсюду вижу голубей в трещинах известковых стен, и до меня дошло, что я весь день ничего не ел, кроме пары маленьких пирожных и чашки кофе на завтрак; поэтому я прекратил свои поиски и спустился с холма в Амальфи. По дороге я решил пока ничего не говорить дону Джулиано, так как хотел сам найти Мадонну, если она вообще будет найдена, и не желал, чтобы надо мной смеялись, если из моих усилий ничего не выйдет.

На следующий день была суббота, а также всенощное бдение в честь Благовещения. Когда я рано утром направился к гроту, меня охватило странное чувство, что поиски не будут напрасными; но через два часа, должен признаться, мои надежды начали таять. Я захватил с собой несколько свечей и с их помощью заглянул в каждый уголок и трещинку скалы. Нигде я не увидел ни голубя, ни даже малейшего признака того, что поверхность скалы когда-либо была потревожена. Солнце уже начинало удаляться от входа в пещеру, когда я присел на край алтаря, чтобы немного отдохнуть и все обдумать.

- Если вся пещера, потолок, пол и прочее - сплошная скала, которую никто никогда не трогал, то статуи здесь быть не может, - сказал я себе. - Я осмотрел каждую ее часть, и каждая часть цельная.

- Но осмотрел ли я каждую ее часть? - спросил я себя через мгновение. - А как насчет пределла, на котором я сижу? Эти камни опираются на твердую скалу или нет?

Через мгновение я снова был на ногах и принялся за большой шаткий камень, который образовывал переднюю часть пределлы. Он был слишком тяжелым, чтобы поднять его, но мне удалось расшатать его и перевернуть на бок, так что он лежал примерно в двух футах от своего прежнего положения. Каменные плиты за ним были меньше и легче, и через несколько минут я вытащил одну из них. Я обнаружил, что они были положены на рыхлую землю, которую насыпали, чтобы обеспечить для них ровную поверхность, и, конечно, кое-что из этого прилипло к нижней стороне сдвинутого мной камня. Вторая каменная плита была центральной в пределле, и когда я снимал ее с места, она выскользнула у меня из рук и упала своим краем на пол пещеры. Этот рывок не сломал камень, но оторвал прилипшую к нему землю, и мое сердце сильно забилось, когда я увидел на нижней стороне грубо вырезанную фигуру голубя.

- Spiritus Sanctus obumbrabit mihi, - громко воскликнул я, ибо теперь был убежден, что нахожусь на правильном пути, и возобновил разрушение пределлы с удвоенной энергией. Через несколько минут я вытащил оставшиеся камни и разгребал лопатой землю под ними. Яма была всего в несколько дюймов глубиной, и лопата скрежетала по твердой плоской поверхности. Что это было - твердая скала или крышка тайника Мадонны? Я работал с лихорадочной энергией, чтобы выяснить это.

Очень скоро вся земля была удалена, и я обнаружил длинную плоскую мраморную плиту, похожую на крышку узкого стола, которую смог поднять своей лопатой. Без особого труда я поднял ее и с зажженной свечой заглянул в пространство под ней. Это было длинное узкое отверстие, больше похожее на гроб, и в нем лежал какой-то предмет, обмотанный остатками сгнивших покрывал, рвавшимися при малейшем прикосновении. Я быстро снял их достаточно, чтобы посмотреть, что под ними. Это была резная деревянная статуя Пресвятой Богородицы, держащей на руках младенца Спасителя.

В тот вечер я рассказал дону Джулиано о своей находке, и на следующий день он объявил об этом своим людям в конце мессы, сказав:

- Братья мои, сейчас мы отправимся процессией и доставим Святую Мадонну в Сан-Северино.

Это было событие, которого я не ожидал; на самом деле, я мечтал о восстановлении старой церкви и возрождении камальдолези. Однако идея была воспринята с энтузиазмом, каждый здоровый человек в церкви присоединился к нашей процессии, и вскоре мы уже были на пути к гроту.

Теперь недостатка в рабочих не было, образ был извлечен из тайника и перенесен в полуразрушенную церковь над пещерой. Здесь дон Джулиано велел поставить его на алтарь на всеобщее обозрение и с истинно итальянской готовностью произнес небольшую красноречивую проповедь, посвященную Пресвятой Богородице. Когда он закончил, процессия снова двинулась в Амальфи, и весь город вышел встречать Богоматерь. Статуя была установлена в Сан-Северино, и во время праздника церковь каждый день была переполнена людьми, так как весть об обретении пропавшей Мадонны быстро распространилась по всей округе.

Я пошел к епископу и рассказал ему о своем обещании Мадонне, добавив, что либо восстановлю старую святыню, либо построю новую в Амальфи, в соответствии с его решением. В конце концов, он решил, что лучше всего построить часовню не на старом недоступном месте, а на обочине дороги в Салерно, за пределами самого города, прямо под развалинами древнего скита. Работа была начата сразу же, и всего через год, в праздник Благовещения Пресвятой Богородицы, образ был торжественно перенесен и установлен в своем новом жилище. Каждый год в праздничный день здесь служат мессу в честь основателя часовни, и дон Джулиано посылает мне какой-нибудь маленький подарок в знак того, что он не забыл меня. Сейчас ему, должно быть, далеко за восемьдесят, и мы больше никогда в жизни не встретимся, так что вы поймете, какое удовольствие доставило мне получить его открытку сегодня утром.


СВЯТОЕ ОБЩЕНИЕ


До того, как я переехал жить к своему старому кузену в Стэнтон Риверс, я и понятия не имел, насколько интересной становится религия, когда ее изучают на основе записей личного опыта или явлений, проявляющихся в ходе отношений человека с Богом. Но я пришел в нужное место, чтобы учиться, потому что религиозная психология, или, как он предпочитал это называть, "феномены личной религии", долгое время были предметом изучения старого священника; его разум был кладезем знаний по этому предмету, накопленных за всю жизнь чтением агиологии, религиозных биографий и трудов мистиков. Ни за одним разделом его обширной библиотеки не ухаживали так тщательно, как за этим, и в нем я обнаружил, помимо замечательных общеизвестных трудов на эту тему, большое количество редких старых книг, о самом существовании которых мало кто знает, расставленных на полках рядом с новейшими современными исследованиями по мистицизму и религиозной философии.

На первый взгляд, было несколько удивительно видеть, как Денис Картезианец, Юлиана Норвичская и блаженная Анджела Фолиньонская соседствуют с "Психологией религии" Старбака, "Разновидностями религиозного опыта" Уильяма Джеймса и работами Макса Нордау, профессора Рибо или Хэвелока Эллиса. Но я достаточно хорошо знал методичный характер сквайра, чтобы быть уверенным, виной тому - мое невежество. Более близкое знакомство с книгами, о которых шла речь, вскоре выявило тесную связь между ними, и я перестал удивляться, почему огромные фолианты болландистского Acta Sanctorum располагались на самой нижней полке, подобно прочному каменному фундаменту, поддерживающему труды католиков и протестантов, иудеев и неверных, книги древние и современные, восточные и западные.

Насколько я помню, книгой, которая впервые открыла мне в высшей степени единообразный характер этих личных переживаний, независимо от того, к какой религиозной системе человек принадлежит, была упомянутая выше чрезвычайно интересная книга профессора Джеймса. Хотя я часто слышал, как о ней упоминали, мне она почему-то никогда не попадалась, пока я не нашел ее в Стэнтон Риверс; я прочитал ее внимательно и медленно, потратив на это немало времени. Я только что дочитал книгу и все еще испытывал чувство разочарования из-за ее холодных, предварительных выводов, когда сквайр случайно заметил книгу у меня в руках и спросил, как она мне понравилась.

- На самом деле, мне очень трудно сказать, - ответил я. - Первая половина лекций показалась мне совершенно замечательной, особенно множество личных историй, так искусно вплетенных в нее, но последующие лекции о "святости" и "мистицизме" были менее приятными, а две заключительные откровенно разочаровали. Но, конечно, будет справедливо не забывать, что он предлагает дополнить их в следующей работе.

- Это интересно, - ответил старый священник, - но я думаю, что понимаю ваши выводы. Как вы и сказали, он превосходно расставил факты в первых главах, но почему-то это на удивление запутанная книга. Я часто удивляюсь, что человек с необычайной проницательностью и психологической подготовкой Уильяма Джеймса не понимал, что все эти его "человеческие документы" написаны симпатическими чернилами и на самом деле могут быть правильно поняты только тем, кто разделяет эмоции, сопровождавшие реальные переживания, которое были пережиты. Вероятно, объяснение кроется в том факте, что Джеймс был всего лишь философом, тогда как ему следовало бы быть еще поэтом и мистиком, чтобы его работа приносила удовлетворение. Иногда я задаюсь вопросом, что бы Роберт Браунинг сделал из того же материала; но, кстати, вы поклонник Браунинга?

Я признал себя виновным в предъявленном обвинении, и сквайр продолжил.

- Хорошо, тогда вы понимаете, что я имею в виду. Вспомните на минутку "Мужчину и женщину" Браунинга, "Переговоры с определенными людьми" и особенно "Кольцо и книгу". Полагаю, причина, по которой эти стихи так прекрасны, заключается просто в том, что Браунинг в высшей степени обладал способностью к сочувствию. Конечно, это очень образное сочувствие, но благодаря ему он получает возможность проникнуть внутрь персонажа, которого изображает, почувствовать то, что чувствовал реальный человек, увидеть и услышать то, что видел и слышал он - фактически, на мгновение стать героем своего стихотворения, в котором точно так же, как непревзойденный актер, является персонажем, которого изображает, временно отбросив свою собственную индивидуальность и взяв взамен чужую.

В этом, я думаю, и заключается секрет силы Браунинга, как и Шекспира, и всех величайших поэтов, и если где-то и нужно такое совершенное сочувствие, то это необходимо писателю, который понимал бы и изображал эмоции души в ее самых возвышенных переживаниях, то есть в моменты своего единения с Богом. Человек, который никогда не забывал о себе, полностью отдаваясь любви к другому, вряд ли сможет написать совершенное любовное стихотворение; тот, кто никогда по-настоящему не любил Бога, никогда не поймет язык тех, кто Его любит.

Так вот, Уильям Джеймс, хотя он много говорит о феномене, называемом "обращением", как мне кажется, так и не уловил самого важного в нем. Он, конечно, указывает на то, что это влечет за собой смещение привычных центров личной энергии обращенного индивида, и что в результате обращения определенные чувства, идеи и верования, которые раньше были холодными, мертвыми и бесплодными, становятся горячими, живыми и плодотворными. Но он не обращает внимания на то, что все это не приведет к окончательной религиозности души, если только не повлечет за собой полного и постоянного изменения личного отношения человека к Богу, поскольку истинная религиозная жизнь начинается только тогда, когда душа начинает привычно осознавать и действовать в соответствии с принципом, важно то, что имеет значение; это не столько отношение всего сущего к самому себе, сколько позиция и отношение, которые оно занимает и поддерживает по отношению к Богу, таким образом, делая Бога, а не себя центральным фактором жизни, началом и концом каждой мысли и поступка.

Опять же, хотя в некоторых случаях это изменение отношения происходит внезапно в определенный момент - и в этом случае слово "обращение" является как раз подходящим названием для этого - во многих случаях, и особенно в случае подавляющего большинства католиков, которых с младенчества воспитывают в духе уважения к другим людям, - Бог и наши отношения с ним - это важнейший факт жизни, который имеет бесконечно большее значение, чем все остальные вещи, вместе взятые, поэтому внезапное обращение в веру не принято. Вместо этого мы обнаруживаем растущее осознание Бога и неуклонное развитие инстинкта единения с ним, посредством которого душа постепенно становится религиозной, так что деоцентричное отношение ума, сердца и воли становится привычным, при этом отдельный мужчина или женщина не испытывают каких-либо резких или мгновенных изменений.

Без сомнения, Уильям Джеймс совершенно ясно понимал, что такая смена центра внимания, которую древнеанглийские мистики называли "самоедством", необходима для полноценной религиозной жизни. Но я думаю, он в значительной степени не смог осознать тот факт, что это изменение или обращение было, в конце концов, только началом его жизни, а ни в коем случае не самоцелью. Вероятно, этому во многом способствовало его раннее изучение кальвинистского богословия; ибо в этой системе, как только душа принимает Христа, ей действительно больше ничего не остается делать, поскольку заслуги Христа отныне делают все за нее автоматически. Поэтому я полагаю, что под влиянием своего раннего воспитания Уильям Джеймс не так сильно интересовался дальнейшим развитием души и что, как следствие, явления религиозной жизни, после того как она действительно стала религиозной, не привлекали его так, как эти явления периода обращения. Поэтому, естественно, его способность сочувствовать и понимать эти более поздние события была очень ограниченной, а его выводы неизбежно были рудиментарными и разочаровывающими, потому что его личный религиозный опыт был подавлен в зародыше.

- Это многое объясняет, - сказал я, когда старый священник умолк, чтобы извиниться за продолжительность своей "лекции", как он это назвал, - и особенно это помогает прояснить затруднение, которое я испытывал. Я имею в виду, почему мистический опыт кажется не только более редким, но и обычно более узким среди лютеран, кальвинистов и крайних протестантских сект, чем почти в любой другой религиозной системе, как нехристианской, так и христианской.

- Именно так, - ответил старый священник с довольным видом. - Я вижу, вы уловили суть, которую я пытался донести. Вы правы, в этом виновата теология Кальвина и его коллег-реформаторов, а не души их последователей. Действительно, часто инстинкты сердца и разума оказываются непосильными для женевских "врачей", и мы видим, что их ученики проходят через сложные мистические переживания, которые, согласно их собственной теологической теории, должны быть для них ненужными, если не невозможными.

- Можете ли вы сказать, - спросил я, - чтобы немного сменить тему, что феномены личной религии, такие как обращение, ощущение присутствия Бога или чувство опустошенности, продвинутые стадии молитвы, такие как экстаз, единение и другие, идентичны по своему характеру, независимо от того, например, они появляются у христианина, буддиста или мусульманина?

- Несомненно, - убежденно ответил старый священник. - А почему должно быть иначе? Разве не все дети Божьи братья по природе? Разве у еврея нет глаз? разве буддист не молится, а мусульманин не стремится к единению с Богом? Католическая церковь учит, что каждый, кто искренне стремится следовать велениям своей совести, находится в "душе Церкви"; и если Бог кормит молодых воронов, которые слетаются к нему, разве он не сделает то же самое для всего человечества, ибо Христос умер за всех? Несомненно, догматические убеждения каждого человека, стремящегося к единству, повлияют как на его молитву, так и на то, как он поймет ответ Бога на нее, во многом так, что послание будет претерпевать незначительные изменения каждый раз, когда оно переводится на новый язык. Это неизбежно должно быть следствием ограниченности нашего разума. Но смысл всегда один и тот же; и, хотя каждый, кто получает это послание, может понимать его с небольшой разницей, этот факт доказывает не что иное, как то, что все мы - личностные существа, индивидуумы, и что никто из нас не может занимать по отношению к Богу точно такое же положение, как его брат.

- Мне кажется, я понимаю, - задумчиво сказал я. - Но какой широкий, обнадеживающий взгляд на религию дает такое представление. Что ж, действительно, похоже, в этом личном опыте мы могли бы, в конце концов, найти основу для религиозного единства.

Старик радостно захлопал в ладоши.

- Молодец! молодец! - воскликнул он с воодушевлением. - Вы добились своего. В этом-то и смысл всего. Конечно, это широкий взгляд, в противном случае он был бы недостоин Церкви; а что касается поощрения нашей надежды на окончательное религиозное единство, то это убедительно доказывает, что такое единство уже существует между всеми, кто искренне любит Бога. Хотя мы, возможно, никогда не достигнем формального единства системы в этом мире и не приведем всех людей в видимое лоно Христа, все же "реальная жизнь будет следующей", а вместе с ней и единение, так что у нас будет вся вечность, чтобы наслаждаться ею.

- Что ж, сэр, - сказал я, - должен от всего сердца поблагодарить вас за оказанную мне большую помощь. Думаю, ваша точка зрения очень вдохновляющая и гораздо более обнадеживающая, чем выводы Уильяма Джеймса.

- Я рад, что вы с этим согласны, - ответил он. - Прошло уже много лет с тех пор, как я впервые осознал только что сказанное вам; но я до сих пор помню, как эта мысль пришла ко мне откровением, и ее полезность с годами возросла, а не уменьшилась.

Я уловил слово "откровение" и пустил стрелу наугад.

- Когда вы говорите "это было как откровение", то имеете в виду, что получили свет в мистическом переживании, сэр? - спросил я.

- Ну, - сказал он с некоторым колебанием, - я не уверен, что мне следует называть это именно так, но это произошло каким-то необъяснимым образом и без какого-либо сознательного усилия с моей стороны. Я расскажу вам обстоятельства, если вы хотите их услышать.

Хотя мне всегда были неприятны публичные споры, я часто находил невозможным избежать частных бесед с некатоликами, которые приходили послушать мою проповедь или лекцию, поскольку в первые годы после моего рукоположения уделял этому много внимания. Время от времени я обращал кого-то в свою веру и испытывал тихую радость от осознания того, что Бог использует нас как свой инструмент; но гораздо чаще дискуссии заходили в тупик, и ни один из нас не мог дальше следить за мыслительными процессами другого, что всегда приводило к печальному завершению. Однако я обычно старался не испортить отношений и, по возможности, заручиться обещанием, что они будут молиться за меня, обещая делать то же самое для них.

Одна из таких бесед состоялась с пожилым квакером, который пришел навестить меня однажды великим постом, когда я читал лекции в крупном промышленном центре на севере Англии. Это был довольно флегматичный на вид мужчина, коренастый, с седеющими волосами и глубокими чертами лица, и, пока он не начал говорить, я не догадывался о том огне, который горел в его сердце и душе. Обычно он говорил очень медленно, словно ожидая, пока его подтолкнет к этому какая-то сила, находящаяся вне его сознания; и, поскольку я знал веру квакеров в то, что сказанное человеком о религии зависит не от него самого, а от движущего им Духа, его совершенная искренность и глубокая серьезность произвели на меня большое впечатление; я почувствовал, что, несмотря на свою несколько жесткую и ограниченную манеру поведения, он был истинным слугой Бога.

У него и в мыслях не было становиться католиком, да и учение Церкви его особо не интересовало; он пришел ко мне совсем по другому поводу. Я читал проповедь о силе молитвы, и он, увидев объявление, пришел послушать ее. В своей проповеди я говорил о вере в молитву как, возможно, единственную доктрину, с которой согласны все религиозные системы, и настаивал на том, поскольку в молитве у всех нас есть что-то общее, то, вероятно, только с помощью молитвы мы сможем продвинуться к взаимопониманию и, в конечном счете, к единству.

Он приходил ко мне несколько раз, но наши беседы оказались разочаровывающими, поскольку старик был типичным библейским христианином и нетерпимо относился к любому толкованию Священного Писания, отличному от его собственного, всегда буквальному, за исключением тех случаев, когда такой метод играл на руку Церкви, - как в рассказе о Тайной вечере, - тогда он обращался к аллегорическому методу. Однако мы расстались добрыми друзьями, и он пообещал молиться за меня ежедневно, пока жив. В частности, он сказал, что будет просить Бога просветить мое понимание, чтобы я мог эффективно проповедовать Его слово и приводить людей всех религий к единству посредством молитвы. Это было на нашей последней встрече, и я помню, она состоялась в пятницу на Страстной неделе, потому что на следующий день я уехал оттуда, чтобы проповедовать в Вербное воскресенье и на Страстной неделе в другом городе.

Думаю, могу с уверенностью сказать, что старик и его обещание полностью вылетели у меня из головы, поскольку, хотя на каждой мессе я поминаю всех, кто обещал молиться за меня, я не пытаюсь запомнить все их имена; так что он сразу же растворился в этом странном провале в памяти, составляющем большую часть подсознательного "я". Следующие несколько дней были исключительно насыщены, поскольку приход, в который я ездил, был густо населен, и утром в Страстную пятницу я обнаружил, что вообще не подготовил свою проповедь к этому дню. Я не нервничал, так как часто проповедовал о Страстях Христовых, поэтому ограничился кратким размышлением о таинстве перед Преждеосвященной мессой, на которой помогал на хорах, поскольку не был одним из служителей у алтаря.

Я, кажется, уже говорил вам, что иногда, когда ко мне приходит "прямое обращение", это сопровождается своего рода физическим коллапсом, во время которого мои конечности становятся все слабее и слабее, а разум - необычайно острым. Едва началась месса, как я почувствовал легкую слабость, но списал это на то, что постился, и постарался не обращать на это внимания. На "Страсти Господней" я встал вместе с остальными, но вскоре понял, что это выше моих сил, и мне пришлось сесть, чтобы не упасть в обморок. Однако все это время мой разум был исключительно активен, и трагедия Страстей и смерти Христа, которую пели три дьякона, предстала передо мной как видение какой-то потрясающей драмы.

Мне показалось, если можно так выразиться со всем почтением, что я смотрел на всю эту сцену глазами самого Христа. На мгновение мои обморочные конечности принадлежали ему. Яростная пульсирующая боль в моей голове, казалось, сосредоточилась в сотне точек, как раны от Его тернового венца. Когда я на мгновение схватился за подлокотники кабинки, то почувствовал внезапное давление резного дерева на плоть; в моем переутомленном состоянии это было, как если бы острые гвозди пронзили мои ладони, и я чуть не закричал от боли. Затем, внезапно, все мои чувства, казалось, покинули меня, и вместо этого некое видение душевных страданий Христа охватило все мое существо.

Я, казалось, вознесся на огромную высоту, с которой мой взор охватил весь мир. Там было все человечество, из всех стран и всех исторических эпох; каким-то таинственным образом я узнал, что распятый Христос был связан с каждым в отдельности узами своей совершенной любви. Из его сердца полилась драгоценная кровь и, распространяясь, потекла по всему миру. Некоторые, казалось, приветствовали ее и купались в ней, радуясь белизне и великолепию зрелища. Другие вообще не замечали этого, но проходили мимо, не обращая на это внимания, как будто ее там и не было. Были и такие, кто смотрел на это с ненавистью. Но вот оно, излитое за всех и каждого в безрассудной расточительности жертвы, единственный достаточный выкуп для человечества, бесконечная цена, оплачиваемая совершенной любовью.

"Они взглянут на того, кого пронзили", - и когда с этими словами Страсть выплеснулась в скорбном нисходящем ритме, моему странному полуобмороку, полутрансу пришел конец. Затем последовало краткое чтение Евангелия, а затем подошел служка, чтобы проводить меня к кафедре. К моему удивлению, я встал и последовал за ним без малейших затруднений, и поднялся по крутым ступеням кафедры так легко, как только мог.

Я не могу передать вам, что сказал в своей проповеди, хотя знаю, что никогда в своей жизни, ни до, ни после, не проповедовал с таким эффектом. Конечно, голос был мой, но мне казалось, что больше ничего моего не было. Идеи и слова возникали сами собой, или, скорее, слетали с моих губ, словно какая-то внешняя сила использовала меня в качестве рупора, через который я передавал послание, в составлении которого не принимал участия. Это было настолько важно, что я смог заметить эффект, произведенный на аудиторию, чего никогда не делаю во время проповеди, чтобы это не отвлекало меня. Самые первые слова привлекли внимание, и в своем странном, отстраненном состоянии я, словно зритель, заметил, как фразы захватывали и удерживали, пока все огромное здание, казалось, не наполнилось напряженными эмоциями, рожденными напряженными нервами в стремлении уловить каждое слово. Проповедь была короткой, всего около двадцати минут, и в ней полностью отсутствовали красноречивые фразы, громкая декламация или тщательно продуманная подача; тем не менее, каким-то образом она производила впечатление абсолютной авторитетности, как будто исходила из источника, где неизвестны сомнения или нерешительность.

Внезапно поток слов прекратился, и я испытал мгновенное удивление, потому что на самом деле не знал, достигла ли проповедь своего логического завершения; затем с тем же ощущением, что мной управляет непреодолимая сила, почувствовал, как поворачиваюсь, покидаю кафедру и возвращаюсь в алтарь. Когда я вошел, по зданию пронесся приглушенный ропот, еле сдерживаемые эмоции переполненной церкви вырвались наружу. В дальнем конце нефа кто-то выкрикнул несколько отрывочных слов, какая-то женщина разразилась громкими рыданиями, и многие инстинктивно упали на колени, чтобы помолиться. Затем, когда я занял свое место в алтаре, священники у алтаря продолжили ту замечательную серию молитв за все человечество, которая занимает столь заметное место в утреннем богослужении Страстной пятницы.

В свою очередь, мы молились Богу о Церкви и Папе Римском, о епископах, священниках и всем священном служении, об оглашенных - усыновленных детях, о скорбящих и страждущих, о еретиках и раскольниках, о евреях и язычниках, чтобы все они были объединены Божьей благодатью в единую святую Церковь, во славу Его имени. Это был момент, когда мне стал ясен всеобъемлющий характер Божьего плана. То видение, которое предстало мне обо всем человечестве, объединенном на кресте своего Искупителя всепобеждающим потоком его драгоценной крови, нашло здесь свое истолкование; как Церковь, супруга Христа, изливала свои молитвы за весь род человеческий. Это был крик тех, кто составлял его мистическое тело, возносящийся к небесам за тех, кто еще был только душой Церкви; мать, молящая о своих нерожденных детях, хотя еще и не принадлежащих ей, которая не считает ни одну человеческую душу чужой для себя.

Молитвы прекратились, отзвучало последнее "Аминь", и наступила пауза, пока послушники готовились к переносу Креста. Когда я повернулся и присел в своей кабинке, чтобы немного передохнуть, мой взгляд случайно упал на пространство в центре алтаря, и я чуть не вскрикнул от удивления. Ибо там, прямо посреди прохода, стояла фигура старого квакера, с которым я расстался всего неделю назад. Я протер глаза, но в этом не было никаких сомнений; фигура казалась такой же материальной, как и вы в этот момент, и ни в малейшей степени не призрачной или расплывчатой. Этот человек выглядел точно так же, как и тогда, когда я видел его в последний раз: плотного телосложения, с седеющими волосами и глубокими чертами лица, бесстрастное выражение которых компенсировалось серьезностью его темных глаз.

По меньшей мере минуту я пристально смотрел на видение, которое, казалось, совершенно не осознавало окружающего, и просто стояло неподвижно, если не считать губ, которые медленно шевелились, словно в молитве. Затем, по знаку служки, все прихожане дружно поднялись, и, отвлекшись на шум, я на мгновение оглянулся. Когда я снова посмотрел на центр алтаря, фигура, которую я видел, исчезла; но в моих ушах звучал медленный, уверенный голос старика, повторяющий слова его прощальной молитвы, произнесенной неделей ранее: "Пусть Бог просветит ваш разум, друг, и пусть Его Дух сойдет на вас, чтобы вы были сильны в словах и говорили так, как Он даст вам, и вели за собой людей к единению с Ним посредством молитвы".

Я никогда больше не видел его и не слышал о нем; должно быть, он умер много лет назад, поскольку был стариком, когда я встретил его. Но я не сомневаюсь, что он молился за меня в то утро Страстной пятницы, как и обещал, и что его молитвам я обязан излиянием Святого Духа Божьего, которое так чудесно подействовало на меня в тот раз.