Стафеева Жанна Викторовна : другие произведения.

Нет мира в конном мире

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:


 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Это сага о лошадях и их владельцах. О сложной ситуации в мире людей, увлекающихся лошадьми. Об особом мире, где любовь, романтика и сентиментальность соседствуют с интригами на грани абсурда. О том, как непросто приходится владельцам лошадей. О том, как попадают в этот мир и почему уходят из него. О тенденциях, настроениях и коллизиях. А также обо всем, что окружало автора на момент событий, описанных в книге.Роман охватывает 45 лет жизни его героини, Алевтины Адажий. Действие разворачивается а Ленинграде, Санкт-Петербурге, Абхазии, Лондоне, Турции, Тайланде и Египте. Небольшие истории, иногда смешные, иногда трагичные, сплетаются в большую картину конного мира - от Олимпийских чемпионов и заслуженных тренеров до аферистов всех мастей и любителей-конников, беззаветно преданных лошадям. Лирические отступления романа охватывают самые разнообразные события и реалии, создавая своеобразную оппозицию миру конному - мир людей. Этот роман - размышление на темы любви, дружбы, поиска своего пути и смысла жизни, проблемы отцов и детей, войны и мира. Три поколения читателей смогут найти в романе то, что созвучно струнам их души. По стилю - сага, где описание реальных событий соседствует с эпизодами мистическими и знаменательными. Почти документальные репортажи соседствуют с пейзажами и натюрмортами и портретами удивительных людей и замечательных лошадей. Работа над книгой продолжалась 9 лет и отразила наиболее значимые события не только в жизни автора, но и всей его страны


  
  
  
  
   Отрывок из романа
  
  
  
  

1

  
   Когда я вижу лошадь, не важно где -- на фотографии, на телеэкране, в жизни, я авто­матически оцениваю ее стати, подготовку, племенную ценность, темперамент. Но у меня не возникает желания ею владеть. Это про­сто взгляд со стороны.
  
   Самая лучшая книга отчасти уже написана. Это книга Судеб. Она пишется не людьми, а Богом. И в самом закрученном по сюжету романе вы не найдете того, что иногда случается с вами в жизни. И лишь немногим удается перебороть собственную лень, чтобы записать хотя бы не­большие отрывки из тех удивительных собы­тий, что с ними происходят...
  
  
  
   Г Л А В А 1
   Эта история началась очень давно. В декабре 1974 года, если быть абсолютно точной. Мне четыре с поло­виной года. Мои родители никоим образом не связаны с лошадьми. Отец -- автомастер, мать -- водитель трамвая. Но у отца имелся друг детства, дядя Толя, который под­рабатывал плотником в школе верховой езды. К моему счастью, у мужчин нашелся повод встретиться зимним питерским утром. Они, как водится, вспоминали дет­ство, улицы и подворотни Петроградской стороны, игры и драки. Я, в цигейковой шубке и валенках с калошами, оказалась забытой на трибунах крытого конного манежа. Прошло столько лет, а в памяти засели малейшие подроб­ности того дня...
   Я помню сладковатый запах опилок, звук гонга при старте очередного всадника, женский голос в громкогово­рителе: "На старт приглашается ...на лошади по кличке...". На спортсменах красные пиджаки. Разноцветные лошади взлетают над препятствиями... Пока идет выступление,
   все молчат, но ближе к концу, когда препятствие взято или нет, трибуны взрываются эмоциями.
   Лошади прыгают по-разному. Кто-то птицей пролета­ет над препятствиями, не уронив ни одной жерди, и три­буны взрываются гулом и восторженными криками. Кто-то менее удачлив. Порой жерди летят на землю с глухим стуком, и трибуны разочарованно гудят. Иногда падают всадники, и тогда люди вскрикивают и вжимаются в крес­ла. Один всадник ловит лошадь, садится в седло и про­должает соревнования. Другая лошадь не хочет прыгать -- после двух объездов препятствий ее лишают дальней­шего участия в турнире. Всадник, убитый горем, уезжает. В конце -- награждение в конном строю. Пятерым луч­шим всадникам вручают грамоты, лошадям прикололи цветные розетки, и они совершили круг почета под апло­дисменты и крики одобрения публики.
   Именно так все и запомнилось. Это -- стандартная схема проведения соревнований по конкуру -- преодоле­нию препятствий. Тогда, в детстве, я лишь фиксировала факты, а анализировать их могу только сейчас. Но всякий раз, оказавшись на конных соревнованиях, я чувствую тот же эмоциональный подъем, тот же живейший интерес. И сердце колотится так же быстро, как тогда, когда этот мир, далекий и манящий, предстал передо мной впервые. У него имелась парадная сторона и закулисье, как и в любой области жизни. И для входа за кулисы требовалось иметь там своего человека. Им стал дядя Толя, папин друг.
   Соревнования закончились, трибуны опустели, про меня вспомнили. Дядя Толя повел нас с отцом на конюш­ни. Лошади стояли за решетками, как пленники, и тяну­ли к нам усатые морды, от которых валил пар. Они были рыжие, коричневые и черные. У одних -- маленькие белые звездочки, у других -- большие белые полоски-проточины, третьи -- вообще без белых отметин, самые красивые. Бархатными губами они брали сухари с ладони и шумно хрустели ими. Мы ходили по конюшне, кормили
  
   лошадей, но мне хотелось так же, как эти всадники, ле­тать на спинах у лошадей.
   За конюшнями по опилочному кругу девочка лет двенад­цати водила за уздечку большую черную лошадь, и моя рука сразу же вцепилась в ладонь отца и стала тянуть его туда. Вблизи удалось разглядеть больше. Черное седло и белая подкладка. Ноги лошади красиво забинтованы белыми бин­тами. Грива заплетена в косички, и каждая косичка закру­чена бараночкой, а челка, наоборот, пушистая, как у школь­ницы. Лошадь блестела и переливалась на зимнем солнце. Каждое ее движение было наполнено удивительной грацией.
   -- Это наш знаменитый Пепел, -- с гордостью произ­нес дядя Толя, -- только вчера из Москвы приехал. Лиза! Надо посадить девочку в седло, покатать хоть в поводу.
   -- Не, дядь Толь, Лена Владимировна заругает. Вы что!
   -- Не заругает. Она не увидит, мы чуть-чуть.
   Меня закинули в седло, и сразу стало высоко-высоко. Впрочем, ничего другого я не успела ни увидеть, ни по­чувствовать, поскольку где-то сзади послышался исто­шный крик. Кричала круглолицая тетя в смешном черном пальто, спереди коротком, а сзади длинном. Она подбе­жала и дернула меня за ногу, которая оказалась ближе к ней. Я сползла с седла и заплакала, оказавшись на земле. Тетка забралась на коня, потянула за ремешки и вонзила в бока коня железки, привязанные к сапогам. Конь весь подобрался и заплясал под ней, храпя.
   -- Ходят тут всякие... -- прошипела тетка и серди­то уехала, всем своим видом демонстрируя презрение к нам. А я смотрела вслед удаляющейся лошади и плакала от обиды и разочарования, что все так неудачно закончи­лось. Я же ничего плохого не сделала. Плакала всю до­рогу домой, а потом еще дома, и только ближе к вечеру щипать в носу перестало. Уже лежа в постели, все думала -- почему он Пепел? Он же не серый, а черный...
   Я сидела на лошади всего несколько секунд. Их хва­тило, чтобы пленить меня навсегда. В этом было нечто,
  
   не поддающееся анализу. Но это "нечто" лишило покоя и потянуло к себе со страшной силой. То ли кровь заиграла, поскольку со стороны матери во мне течет кровь ураль­ских казаков, а стороны отца - офицеров-кавалеристов, то ли звезды так расположились, однако с этого момента вся моя жизнь вокруг них, лошадей, и завертелась.
   На моих рисунках везде были лошади. Они скакали по кругу, прыгали через препятствия, паслись на лугу. Все изображалось вполне правдоподобно -- ноги лоша­дей забинтованы, из громкоговорителя льются звуки, и препятствие "каменная стенка" выглядит как настоящее, и уздечка нарисована правильно, с трензельными коль­цами. В моих альбомах появились вырезки из журналов, календарики, марки с лошадками. Настольными книга­ми стали "Самый красивый конь" и "Прощайте и здрав­ствуйте, кони" Бориса Алмазова.
   Если бы в них автор написал, как все непросто в этом самом конном мире, как много в нем зависти и интриг, может, я была бы осторожнее, не совершила бы массы ошибок, не набила бы шишек. Впрочем, я не жалею. Это часть моей жизни и мне не за что себя винить. Я любила лошадей всей душою, а они меня. Это был взаимный ро­ман по большой любви. А большая любовь всегда прино­сит страдания, в которых мы очищаемся и крепнем...
   В первый класс меня повела мама. Отец уехал в конце августа за грибами в Псковскую область. Шли проливные дожди, дорогу развезло, машина сломалась, и отец проси­дел под Псковом целую неделю. Он вернулся со связками сушеных грибов и ведрами брусники, из которой навари­ли вкуснейшего варенья. Но вернулся уже после первого сентября. Мама потом долго на него дулась и пилила при каждом удобном случае.
   Класс наш оказался большим, сорок с лишним человек. Школа была "блатная", с преподаванием ряда предметов на французском языке. Училась я неважно, перебивалась
  
   с "тройки на четверку", с французским вообще была беда. Не спасало даже превосходное произношение как след­ствие музыкального слуха. Тяги к учебе не наблюдалось.
   В первом классе для ребенка вообще много непонят­ного и нового, я часто отвлекалась, пропустила несколь­ко важных объяснений, получила несколько неважных оценок... И как-то само собой получилось, что репутация троечницы прочно закрепилась за мной. "Француженка" Алина Алексеевна билась со мною насмерть, но прилич­ных знаний по ее предмету получить не удавалось никак. Приоритеты расставлялись по-другому. Единственная в Ленинграде конно-спортивная школа находилась на ули­це Марата, и все мои мысли бродили около нее. Принима­ли туда с 10 лет, конкурс -- огромный. Поэтому я упорно готовилась к экзаменам -- занималась фехтованием, пла­вала, прыгала на батуте.
   Не скажу, что я была в классе хуже всех.. Но на фоне ярких личностей вроде музыкальной Лены Михайловой и вундеркинда Даши Цивиной смотрелась не особенно выигрышно. С математикой все обстояло сносно, но по­черк сформировался отвратительный, словарный запас маленький, а читала я вообще очень медленно. Складыва­ние букв в слова первые два года учебы давалось трудно.
   Куда приятнее мечтать о будущем, в котором обяза­тельно есть место лошади. Как в чешском фильме "Три орешка для Золушки". В старых пружинах мне мерещи­лись стремена, в оторванных ремешках -- поводья, в от­печатках чьих-то ног -- следы копыт. Наверное, это была болезнь. Но самая сладкая и приятная болезнь на свете. Предавалась она контактным путем, имела короткий ин­кубационный период. Будущее показало, что болезнь ста­ла хронической и лечению поддавалась мало.
   Родители не на шутку обеспокоились непонятным увлечением. Один раз ребенок попал на конюшю и сразу принялся буквально бредить лошадьми! Но в этом увле­чении нашлась и полезная сторона. Книжки про лошадей,
  
   которые я поглощала в больших количествах, сослужили добрую службу. Сначала про лошадей, потом и про все остальное. Чтение открывало удивительный мир, и скоро оно уже стало совершенно необходимо мне.
   Нелюбовь к чтению сменилась горячей любовью: книжку вечером у меня отбирали уже с боем. Иногда я читала под одеялом с фонариком, потому что не могла уснуть, не дочитав книгу до конца. Учебный процесс по­шел теперь гораздо веселее.
   Но мечты поступить в конную школу так и не сбы­лись. Родители надумали сменить место жительства. Ре­шено, мы переезжаем из Ленинграда в Абхазию.
   Отец родился в Ленинграде в мае 1940 года. Два года вместе с матерью и старшей сестрой он провел в осаж­денном фашистами городе. Затем их вывели и спасли. Ба­бушка рассказывала потом, что папа еще долгое время после войны старался держать в карманах сухари -- бо­ялся, что вдруг снова будет нечего есть.
   Война подорвала здоровье отца. После тридцати лет он стал чувствовать себя совсем уж плохо и по настоянию врачей был вынужден сменить питерский климат на бла­годатный абхазский.
   Отец купил половину ветхого саманного домика у вредной старухи бабы Клавы, и олимпийским летом 1980 года мы уехали в село Хейвани Гагринского района. Пер­вой на новоселье посмотрела мама и сообщила, что места там райские -- море в пятидесяти метрах от участка, от­личный сад, а позади дома -- горы. Я же мечтала только об одном -- чтобы там оказались лошади... Прощайте конноспортивная и художественная школа! И с друзьями -- Максимом и Наташкой -- придется расстаться.
   Но лошадей, конечно, жаль сильнее...
   Помню горячий южный воздух, который я вдохнула, выйдя из поезда Ленинград-Адлер, как мелькали в окне машины диковинные деревья -- платаны с плешивыми стволами, с которых клочьями слезала кожа, магнолии с
  
   белыми одуряющими цветами и темными лакированны­ми листьями, белые и розовые олеандры. Как долго ехали на машине по петляющей дороге. И вдруг где-то справа, совсем близко, появилось море...
   Живности на юге оказалось много. В поселке по по улицам ходили индюки и гуси, роняя перья. После насту­пления темноты протяжно и жалобно кричали павлины. Наблюдались и другие представители фауны. Но меня интересовала совсем другая разновидность. Большая и четвероногая.
   И одна лошадь, к радости, все же нашлась. Меня по­слали за хлебом и сахаром в ближайший магазин. Это была лавочка, где можно было купить все, что угодно - кильки в банках и тетрадки в клеточку, югославские ко­жаные перчатки и яблочную пастилу, сливочное масло и велосипедные шины. Заправляла магазинчиком странно­ватая семья -- маленький юркий грузин Валико в кепке "аэродром" и его тихая, почти безмолвная жена. Которая была на голову выше мужа и в два раза толще.
   Сельмаг являлся постоянным местом сборищ местно­го населения. Здесь располагалось что-то вроде сельско­го клуба. Вокруг него всегда собиралась толпа. Если не толпа, то несколько группочек стояло обязательно. Здесь встречались, делились новостями. Я могла только дога­дываться, о чем велись долгие и эмоциональные беседы. Грузинский язык мне еще предстояло изучить в школе, а по-армянски я знала всего несколько фраз. В самом мага­зине стоял удивительно приятный аромат -- смешанный из запахов хлеба, сахара и дегтя.
   Выйдя из магазина, я заметила, что на лужайке за до­мом мелькнуло что-то каштановое. Сомнений не было -- конечно же, это лошадь! Гнеденький горбоносый ме­ринок щипал траву, внимательно обходя куски арматуры, торчавшие из земли... В сумке у меня лежали три бухан­ки душистого белого хлеба (такого хлеба в Ленинграде не найти) и двухкилограммовый бумажный пакет сахара.
  
   Жаль, сахар не кусковой -- он был бы сподручнее для знакомства. Подойти к незнакомой лошади еще страш­нее, чем к собаке. Но надо же с чего-то начинать...
   Я отломила кусок от буханки и протянула хлеб на вы­тянутой руке. Конь оторвался от поедания травы и втя­нул воздух ноздрями. А потом сам пошел мне навстречу. Как же восхитительно от него пахло -- конским потом и пережеванной зеленой травой! Гнедой взял хлеб бархат­ными губами и принялся пережевывать корочку. Я зна­ла, что свежим хлебом кормить лошадей нельзя и потому ободрала с буханки все корки, которые могли годиться в пищу животному. Объев каравай, гнедой невозмутимо удалился. Но мне хватило и этого. Я неслась домой, хло­пая себя по коленкам тяжеленным пакетом.
   -- Мама! Мама! Лошадь!
   Я просто захлебывалась от переполнявшего меня сча­стья!
   Жаль, что родители моих восторгов совершенно не разделяли. Отец в мастерской, оборудованной прямо на участке, чинил битые машины. Трамваи по Леселидзе не ездили, только автобусы, большие желтые "Икарусы", поэтому мама превратилась в домохозяйку. У нее быстро появились приятельницы -- толстая медсестра тетя Све­та Шангина, с дочкой которой мы очень дружили, и по­жилая высокая и поджарая Майя Августовна Танвель. Мне нравилось, когда тетя Майя приезжала на бледно-голубом "Москвиче" и привозила молоко от своей коро­вы и изумительные душистые "шампанские" яблоки из своего сада. Шампанскими они назывались потому, что при падении с дерева на яблоке образовывался "синяк", где шипел и бурчал сок, словно шампанское. С подруж­ками маме было веселее, чем со мной, и меня обычно от­пускали на все четыре стороны.
   Первое лето в Абхазии -- беззаботное, наполненное яркими впечатлениями. Мы считались гостями из Ленин­града. Местные жители с гордостью показывали достопри­1
  
   мечательности: Голубое озеро и озеро Рица, дачу Сталина в Пицунде, монастырь и пещеру в Новом Афоне. Пальмы и платаны, олеандры и магнолии... После блеклой питер­ской природы -- это выглядело так ярко, сочно и буйно.
   Надо ли говорить, что самым ярким и памятным эпизо­дом стало для меня фотографирование на лошади. У меня сохранился снимок. На нем -- замученная туристами по­жилая лошаденка, а сверху я -- в папахе и бурке. При этом вид у меня на фото лихой и абсолютно счастливый.
   Море не стало для меня диковинкой. Все-таки в Петер­бурге тоже есть свое море -- Финский залив. Странным казалось название "Черное". Оно на самом деле было раз­ного цвета в зависимости от погоды -- когда серое, ког­да зеленое, но никогда -- черное. Иногда, безветренным ранним утром, далеко от берега просмотривалось дно -- вода словно застывала. Но ближе бегали маленькие белые барашки. Ходить по галечному берегу оказалось страшно неудобно, но говорили, что очень полезно для здоровья. Этакий точечный массаж ступней.
   Плавать я училась еще в ленинградском бассейне, од­нако вода упорно отказывалась меня держать. В море все получилось само собой. Может быть, потому, что в море вода была соленой, выталкивала меня на поверхность сама. Мама -- исключительно сухопутная птица -- в при­обретенные навыки не верила и сильно дергалась, если я отплывала далеко.
   -- Не смей плавать на глубину, -- ворчала она. Впро­чем, мама в первое лето на море ходила редко, а потом и совсем перестала.
   Она хлопотала по хозяйству, ворчала по поводу нашей бытовой неустроенности и изредка ругалась с соседкой бабой Клавой. Об этой старушке хочется сказать пару слов, поскольку это весьма колоритная фигура. Среднего роста, крепкая, веснушчатая, в неизменном платочке, над­винутом на лоб. Глаза ее, как маленькие узенькие щелки, бегали туда-сюда, замышляя новые козни.
  
   Кубанская казачка, дородная и ушлая, Клавдия вы­шла замуж за грузина Вано. Она была его второй женой, но умудрилась оставить двоих его детей без наследства после смерти Вано. Имущество состояло из ветхого дома и запущенного сада -- они и стали источником невидан­ного дохода для хитрой тетки. Сначала она продала отцу половину дома, а потом, пользуясь тем, что и со второй половиной дома надо было решать вопрос, "загнала" оставшуюся часть дома втридорога вместе со старой мебелью, источенной жучками, рассохшимися винными бочками и старым самогонным аппаратом.
   Гнали самогон и делали вино в поселке буквально в каждом дворе. Сначала виноград дробили в специальной кадке с роликом, утыканным гвоздями. Ролик вращали за ручку, и дробилка выплевывала раздавленные ягоды -- синие кожурки и зеленую мякоть. Из свежего вино­градного сока делали чурчхелу -- нанизанные на нитку орешки, которые макали в кашу из виноградного сока и кукурузной муки. Верхний хвостик нитки оставался для подвешивания. Все это высыхало, и получалась резино­вая темно-красная колбаска с орешками внутри. Все не­обходимое для чурчхелы -- кукуруза, орехи и виноград -- росли в нашем саду.
   Отец хотел, чтобы в саду росло абсолютно все! И при­нялся за дело со свойственным только ему размахом. Од­них мандариновых и лимонных деревьев было высажено штук пятнадцать, а также по нескольку саженцев перси­ков и абрикосов, еще хурма и фейхоа, вишня и черешня, слива, шелковица, груша, мушмула. Летом все это вели­колепие наливалось и осенью плодоносило. К моей бур­ной радости...
   Но вернемся к виноделию... Дробленый виноград перегружался в чаны, где сок бродил вместе с мездрой, а когда вино отцеживалось в бочки, из забродивших вино­градных шкурок и косточек в каждом дворе гнали чачу или виноградную водку. Это трудоемкий и длительный
  
   процесс. Надо поддерживать постоянный огонь под са­могонным аппаратом, чтобы он не остыл. Мама сутками дежурила у этого костра, по капле нацеживая то, что по­том целое лето потребляло наше отдыхательное братство. Чачей расплачивались с работниками, ею давали взятки, ее употребляли и как горячительный напиток, использо­вали для растирания больных с высокой температурой, шла она и для приготовления настоек. Виноградная водка должна была гореть, если поднести к ней спичку. Тогда она считалась хорошей.
   У нашей бабы Клавы был характерный краснодар­ский "говор" -- соседнюю молочную ферму она назы­вала "хирма", ежедневную газету "звестия", в которой было два "кзимпляра". Так Клавдия именовала газетный разворот. Старуха часто читала мемуары маршала Жуко­ва и пила чай из стакана с серебряным подстаканником, какие носят в поезде проводники. Помнится ее скрипу­чий голос: "Аля, слушай маму". Это означало: "Слушай­ся маму".
   В интригах баба Клава была настоящая мастерица. В ход шли разнообразные уловки -- мнимый сердечный приступ, стычки с соседями, и даже наглая дезинформация, лишь бы мы поскорее выкупили ее вторую половину дома. Когда во­прос с домовладением решился окончательно, наше семей­ство вздохнуло с облегчением. Отец поправился и окреп на целебном абхазском воздухе, И захотел произвести на свет наследника. Вскоре наше семейство пополнилось двумя очаровательными сестренками-близнецами, а потом и еще двумя незапланированными девочками. Пятерых девок надо было где-то размещать, поэтому отец затеял строительство нового дома. Взялся он за дело с жаром, присущим всем энергичным дилетантам, но то, что в итоге оказалось по­строено, домом назвать можно было с большой натяжкой. Строительство шло без проекта, по эскизу, потому было много недоработок и несостыковок. Но какая-никакая кры­ша у нас над головой была, и жизнь продолжалась.
  
   Когда же дело дошло до устройства новой беседки для винограда, отец насмешил всех наших соседей. Он сварил из труб огромные арки, метра по три высотой и закинул на них виноградные лозы. На вопрос соседей:
   -- Женя, а ты как виноград-то с такой высоты соби­рать будешь? -- он гордо ответил:
   -- Привешу люльку и буду в ней кататься.
   Надо ли говорить, что люлька так и не была привеше­на, и сбор винограда каждую осень превращался в верхо­лазание.
   В сентябре я отправилась в четвертый класс. Формаль­но школа была русской, то есть преподавание велось на русском языке, но с обязательными уроками грузинского языка и истории Грузии. Класс собрался интернациональ­ный -- русские, армяне, грузины, мингрелы, греки, эстон­цы, украинцы и, конечно, абхазы, коренное население. Мальчишек -- хулиганистых и задиристых, оказалось значительно больше. Девочки -- все на подбор воспита­ные, учились старательно, но слабо. Они бродили на пере­менах, разбившись на кучки по национальному признаку -- армянки с армянками, мингрелки с мингрелками.
   Русские общались понемногу со всеми. Самыми степен­ными и трудолюбивыми были эстонцы. В округе находи­лось два села -- Сальме и Сулево, сохранившие эстонский язык, жизненный уклад и традиции. Несколько сот лет на­зад предки нынешних эстонцев пришли в благодатный край из холодной Эстонии. И умудрились не смешаться с мест­ным населением. Светловолосые, спокойные и сдержанные, эстонские дети прекрасно учились и были образцовыми по­мощниками по хозяйству для своих родителей. Они доили коров и торговали фруктами на базаре, как взрослые.
   Я сразу оказалась в нашей школе на особом поло­жении. Лавры "ленинградской девочки" свалились нежданно-негаданно на мою голову и, надо признать­ся, очень мне понравились. Они привлекали к моей пер­соне повышенное внимание и требовали быть первой.
  
   Лучшей. Впрочем, скоро нашлись и завистники. Стар­шеклассницы непонятно за что дразнили меня "ленин­градской крысой". Потом они разобрались, что я нор­мальная девчонка и даже принесли свои извинения. Но поначалу было очень обидно.
   Я попробовала учиться на пятерки и быстро оценила преимущество быть отличницей. Учиться стало легко и приятно. Защищая честь школы на олимпиадах и слетах, я объездила всю республику, участвуя в школьных меро­приятиях. Именно благодаря своей школьной активности я посетила самые отдаленные уголки Абхазии -- побыва­ла в Сухуми, Очамчири, Тбилиси. Родители же, занятые домом и бытом, никуда не выбирались из села.
   Директор школы Надежда Ивановна была неутомимой энтузиасткой и умудрилась собрать превосходный педаго­гический состав. Нас учили выпускницы университетов страны, и по многим предметам учебный процесс был организован исключительно интересно. Физик Виктор Павлович вел уроки с множеством наглядных пособий, а учитель истории Римма Васильевна всегда использовала массу дополнительной литературы. Уроки физкультуры проходили прямо на море весь сентябрь. Мы плавали 25 и 100 метров на время, при этом мальчишки норовили ста­щить незаметно с девчонок купальники. И еще на граж­данской обороне на пляже мы стреляли из "мелкашки". Тут уже никто не баловался -- оружие -- серьезная вещь! Но это уже в старшей школе.
   Любимым предметом стала, естественно, биология. Для глубокого изучения науки в школе имелся настоящий биологический музей, который состоял из двух половин. В одной располагались превосходно изготовленные чуче­ла птиц и зверей нашего края, в другом -- богатейшая коллекция растений со всего света. Каждый вечер де­журные оставались после занятий, чтобы вымыть полы в музее и полить цветы. Мальчики таскали воду, девочки хозяйничали с лейками. Было весело...
  
   Мы проводили экскурсии по музею для всяких заез­жих делегаций, и даже порой на английском языке. Пом­ню, однажды нагрянула делегация детей английских шах­теров. Худенькие подростки в узеньких джинсах-дудочках и футболках с ненашенскими надписями, жующие дефи­цитную жвачку... Они слегка боялись нас, а мы -- их.
   Но подлинный ужас я испытала, когда школу посе­тил лидер коммунистической партии Бахрейна, настоя­щий чернокожий человек. Мне, как председателю Совета Дружины пионерской организации, положено было при­ветствовать почетного гостя. Конечно, я пожала ему руку, но на моем лице отразилась вся гамма испытываемых чувств. Высокий гость отлично все понял и все повторял мне по-английски:
   -- Не бойтесь меня, не бойтесь...
   Потом произошел обмен значками -- моим пионер­ским на значок компартии Бахрейна, и моя трудная мис­сия завершилась. Конечно же нам твердили тогда в шко­ле, что все люди -- братья и что у нас интернационал. Но этот "брат" был такой непохожий на нас, с белоснежны­ми зубами, сверкавшими на черном лице. И потом, у него такие непривычно светлые ладошки... А значок бахрейн­ского коммуниста до сих пор лежит в шкафу в коробке со старыми фотографиями...
   Кроме биологического, в школе располагались: кра­еведческий музей, в котором были собраны палеонто­логические экспонаты, достойные Кунсткамеры, музей Ленина с маленькими моделями домиков, где когда-то жил вождь мирового пролетариата, Клуб интернацио­нальной дружбы с коллекцией национальных костюмов всех пятнадцати советских республик. Все эти школь­ные заведения я в разное время возглавляла. Первый опыт такой работы пришел ко мне именно в школе. Если ты умеешь собрать для выполнения какого-то за­дания детей, которым ничего не нужно, можешь увлечь своей идеей и организовать их для выполнения каких-то
  
   конкретных задач, то руководить взрослыми потом -- проще простого. У взрослых всегда есть заинтересован­ность, чаще всего материальная. Детей же нужно про­сто увлечь, и тогда дело пойдет!
   Второй полезный навык -- публичных выступлений -- сформировался у меня тоже в школе. По натуре я стес­нительна, но школа приучила к тому, что на меня обраща­ют внимание и ждут каких-то особенных мыслей. И я с радостью их генерировала! И двигала в массы.
   Умные мысли можно было почерпнуть из книг. В то время я читала уже запойно, стремительно расширяя кру­гозор и словарный запас. Читала все подряд -- от книг по виноградарству до "кирпичей" местных авторов, посвя­щенных тяжелой доле абхазского народа до революции. Скоро все имеющиеся книги оказались перечитанными, и возник настоящий голод. В старших классах учительница русского языка и литературы Александра Леонидовна при­шла на помощь -- она снабжала меня книгами из домаш­ней библиотеки. У нее был замечательный литературный вкус, поэтому я быстро перешла на образцы другой прозы и произведений местных авторов больше не читала.
   Но самым увлекательным чтением для меня был ко­нечно журнал "Коневодство и конный спорт", который мне выписали по совету соседки тети Шуры. Я прочиты­вала его от корки до корки, включая статьи про нормы вы­жеребки в расчете на сто кобыл и списки рысаков класса 2.10 и резвее. Второе означало, что рысак преодолел дис­танцию 1600 метров рысью за 2 минуты и 10 секунд.
   Особенно запомнился материал о маленькой девочке Оксане Духовской, которая на соревнованиях по выезд­ке заняла первое место. И фотография -- девочка в кру­жевной кофточке с жабо едет на большом соловом коне испанским шагом. Как же мне хотелось оказаться на ее месте!
   Я давно поняла, кем хочу стать. Зооинженером по ко­неводству, буду выводить новые породы, бороться за рез­
  
   вость орловского рысака и заниматься высшей школой верховой езды. Но отец авторитетно заявил, что ЕГО дочь "кСням хвосты крутить не будет, а будет изучать ино­странные языки". Масла в огонь подлили отдыхающие. Они тоже твердили, что для девочки иностранные язы­ки -- самое лучшее занятие. Но мне в "иняз" совсем не хотелось, я втайне все равно мечтала о "Тимирязевке".
   Кто такие отдыхающие? Это люди, которые населя­ли наш дом и двор с мая по октябрь. Свободные комна­ты сдавались покоечно. Три рубля в сутки. Кого-то мама находила на адлеровском вокзале, это были случайные люди. Им сдавалась спальное место и давалась возмож­ность что-то сварить на плите в летней кухне. Другая ка­тегория -- постоянные отдыхающие, которые приезжали из года в год, некоторые из них перешли по наследству от бабы Клавы, и последняя -- многочисленные знако­мые и приятели родителей, приезжавшие в Абхазию по­смотреть, мы как устроились.
   В то время Абхазия была местом паломничества просто­го советского народа. "Апсны -- страна души!". Это было более экзотично, чем Сочи или Одесса. Любой советский ин­женер мог накопить из своей семидесятирублевой зарплаты рублей сто на железнодорожные билеты и отдых в частном секторе. Члены партии отдыхали в специальных пансиона­тах, где получали изысканный по совковым меркам сервис и питание. Народ попроще бегал с кастрюльками, в которых варился "суп-письмо" -- суп из концентрата в бумажном па­кете -- и булькали незатейливые сосиски. Вкупе со свежими огурцами и помидорами и местным ноздреватым белым хле­бом они и составляли пищу наших отдыхающих.
   Дети родительских друзей были моими ровесниками. Постоянно приезжали Ульяновы с одаренным сыном-фигуристом Денисом, мой еще детсадовский друг Мак­сим с мамой и отчимом, ленинградская соседка беленькая Наташка с мамой, и еще пять-шесть мальчиков и девочек с родителями. У каждой семьи был свой период, двадцать
  
   четыре дня, и только моряки Ульяновы приезжали на все лето. Ульянов-старший плавал на атомоходе "Арктика" и ему был положен продолжительный летний отпуск.
   Наша шумная детская компания развлекалась всеми доступными способами -- палатка в саду, костер, бегот­ня на море, плавание, игра в карты, стрельба из рогатки по летучим мышам. Последняя забава оказалась далеко не безобидна -- однажды камень отскочил прямо в глаз Дениса Ульянова. Восходящая ленинградская звезда одиночного фигурного катания бодрилась и не плакала, но дело кончилось плохо -- последующим отслоением сетчатки глаза и тяжелой операцией. Спорт Денису при­шлось бросить. Но все это было позже, а пока Денис на­слаждался жизнью, плавая и загорая до черноты. Целыми днями он ходил в спортивных трусах, и наша соседка тетя Мамула плевала на него, растирала слюну и спрашивала:
   -- Мальчик! Почему ты не моешься?
   На фоне черного мускулистого тела выгоревшие льняные волосы и облупившийся розовый нос Дениса выглядели комично.
   В сентябре основная масса гостей разъезжалась. Оста­вались лишь те, кому не нужно было вести детей в шко­лу. А для меня наступала школьная пора. Два километра туда и два обратно. В сентябре еще по-летнему светило солнышко и летали стрекозы -- зеленые и голубые. Весь сентябрь -- физкультура на море и уборка урожая. Не­дели две-три из учебного процесса просто выпадали. Нас отправляли "на виноград", "на груши" и "на табак".
   "На табак" звучало особенно экзотично. Сперва надо было долго-долго карабкаться в гору, потом идти к месту, где стояли в полях огромные табачные сараи. Работницы приносили с плантации большие плетеные корзины та­бачных листьев, а ученики должны были каждый листо­чек аккуратно проткнуть огромной иголкой. Утыканная листьями табака железная игла с большим ушком сдава­лась старшим. Те вдевали в нее бечевку, листья аккуратно
  
   протаскивались на веревку и полученные гроздья натяги­вались на огромные деревянные рамы, которые, как ваго­нетки, катались по деревянной дороге, обеспечивая непре­рывный приток воздуха к ценному экспортному сырью. Табак назывался "самсун". До сих пор помню тонкий и изысканный горьковатый аромат табачных листьев...
   В сентябре гостей было мало и, когда уезжали послед­ние, жизнь в нашем дворе замирала. Исчезали вечерние посиделки за чаем и телевизором, многочисленные исто­рии из жизни наших общих знакомых, анекдоты, переска­зы последних фильмов и книг. Время становилось вязким и тягучим и его, казалось, можно было резать ножом, до того оно текло неспешно. Потом, в мае, вновь начинал­ся "отдыхательный" сезон, и время снова летело на всех скоростях, стремительно вовлекая в водоворот интерес­ных событий и новостей...
   Теперь мне не часто доводилось принимать участие в массовых гуляниях на пляж и в кино -- приходилось по­могать маме с сестренками. Наш домашний детский сад постоянно галдел, рассыпался в разные стороны и требо­вал неусыпного внимания. Мама предпочитала занимать­ся домашними делами, а процесс воспитания детей был благополучно "сбагрен" мне. Очень часто случалось, что и "за уроки" я могла сесть только после девяти вечера, когда четверо "команчей" засыпали.
   Конечно мне хотелось сбегать в гости к Ваньке, так зва­ли гнедого конька кабардинской породы, которого я когда-то встретила у магазина. Он стал совсем ручным и даже "гу­гукал", когда я приносила что-то вкусненькое. Одна беда - я еще на нем ни разу не покаталась. А так хотелось! Ванькин хозяин дядя Миша, объездчик виноградника, любил погар­цевать по поселку в старом казачьем седле. Меня в это сед­ло не пускали. Мало ли, еще упадет эта странная русская девчонка! Отвечай потом за нее. Но я не теряла надежды.
   У моего отца было несколько "пунктиков". Один из них - приучать меня к труду. То есть все вещи, которые
  
   мне хотелось иметь, я должна была заработать. Джинсы, кроссовки, дополнительные уроки английского. Я терла шкуркой детали машин, которые отец потом красил. Кры­ло стоило десять рублей. Капот -- пятнадцать. Заработан­ные деньги давали почти взрослую независимость, и это было здорово. Потому что отец любил повторять:
   -- Ты ешь мой хлеб и должна делать, то, что я считаю нужным!
   А так -- хотя бы джинсы не приходилось выпраши­вать, а потом за них благодарить. Именно тогда я поняла, что легче заработать, чем попросить. А потом работать стало так же естественно, как есть, спать, дышать. Это только сначала было обидно, что я надрываюсь в мастер­ской в то время, когда мои ровесники бегают в кино и играют в карты.
   Тем временем случилось нечто, окончательно опреде­лившее мою профессиональную стезю. Началась химия. Не повезло мне чудовищно. Я почувствовала это сразу, увидев Плюмбу. Уже и не помню, как эту учительницу звали на са­мом деле. Все за глаза называли ее Плюмбой и громко смея­лись, когда она называла свинец по-латыни: "Плумбум".
   Возможно я относилась к ней предвзято, но запомни­ла ее толстой приземистой коротышкой , "так-на-так", с носом картошкой и пронзительным визгливым голосом базарной торговки.
   Не стесняясь в выражениях, эта самая Плюмба очень любила унижать учеников, особенно из небогатых и мно­годетных семей, понимая, что их родителям некогда бе­гать в школу разбираться. Она упивалась своей властью и часто опускала самооценку учеников ниже плинтуса. Меня она невзлюбила, увидев имя и фамилию в журнале.
   -- Алевтина Адажий! Хренова аристократка, к до­ске!, -- взвизгнула она. И сразу же прицепилась к моему ответу. Так посвилась первая тройка. По химии.
   Спокойная и комфортная жизнь в школе ушла в небы­тие. Теперь я готовилась к урокам химии по учебнику для
  
   поступающих в вузы, тщательно зубрила и штудировала материал. И получала всегда одну и ту же оценку -- "удо­влетворительно". На свою беду, в начале года я "перешла дорогу" ее внучке Леночке -- в седьмом классе выиграла республиканскую олимпиаду по литературе. И теперь мне, а не плюмбиной внучке, досталось негласное и абсолют­но не нужное звание "первой девочки школы". Плюмба как-то заявила мне в "подсобке" своего кабинета, без сви­детелей, что я никогда не получу по ее предмету больше тройки, и что она обязательно испортит мне аттестат.
   Тогда еще действовал конкурс аттестатов -- если средний балл не дотягивал до определенного, принятого в данном ВУЗе, то у выпускника документы в этот ВУЗ не принимали. С "тройкой по химии" пытаться поступить в Тимирязевскую сельскохозяйственную академию выгля­дело отчаянной наглостью. Профессии зооинженера по коневодству обучали только там, ну еще в Алма-Ате. В Алма-Ату мне не хотелось.
   Поэтому надо было подавать документы на фило­логический факультет, где профилирующие предметы -- английский, русский и литературу и история -- с которы­ми все у меня сложилось отлично.
   Но аттестат-то надо было спасать в любом случае. У меня произошел серьезный разговор с директором На­деждой Ивановной, которая хорошо относилась к моим успехам на олимпиадах и конкурсах. Пожилая директри­са была, конечно, в курсе истории с химичкой. Плюмба грозилась уволиться, если Надежда Ивановна вмешает­ся в учебный процесс, поэтому мой вопрос на должном уровне решить не удалось.
   -- Ты же умная девочка, ну так и найди к ней под­ход, -- предложила директор.
   Подходы были испробованы разные - от попытки проигрыша районной олимпиады по литературе плюм­биной внучке Леночке (не удался по причине бездарного сочинения, написанного самой Леночкой) до банальных
  
   подношений цветов и конфет по случаю дня рождения, дня учителя и восьмого марта. Ничего не помогало. "Го­рел" мой аттестат, и его надо было срочно спасать. Ситуа­ция оказалась тупиковой.
   И вот тогда меня в первый раз посетил Рафаил. Да-да! Мне приснился самый настоящий ангел. С белыми кры­льями и печальными темными глазами. Выражался он очень странно, медленно и туманно. Видимо, так говорят все ангелы.
   -- Бесполезны твои переживания. Но ты можешь бо­роться и победить... -- величественно изрек ангел и уле­тел. Я все думала над его словами и не могла понять их смысл. Как может бороться школьник с учительским про­изволом? Но против одной силы всегда находится другая. И я решилась на отчаянный шаг -- пригласила на школь­ный экзамен по химии районную комиссию.
   В присутствии проверяющих Плюмба изменилась до неузнаваемости Корректна, дружелюбна. Просто мать родная! Мне была поставлена на экзамене совершенно справедливая пятерка, которая вкупе с тройкой за год дала в аттестате четыре. Это была первая в моей жизни настоящая победа над несправедливостью. Так я научи­лась бороться и идти до конца, если есть, конечно, благо­родная цель.
   Но,учитывая отсутствие гарантий, что я все-таки вы­тяну химию, мне, скрепя сердце, все-таки пришлось два последних года готовиться на иняз. К тому же в Москве у нас не было никаких родственников, а в Питере меня ожидала родительская квартира. Родители стояли непре­клонно -- поступаешь в Ленинграде. Мечту о коневод­стве пришлось оставить. На какое-то время...
   И общение с лошадью тоже.
   Хозяин местного конечка был очень обеспокоен без­заветной привязанностью, которую его Ванька питал ко мне за горбушки и морковки с нашего огорода. Конь бе­
  
   жал ко мне, завидев издалека. Он терся о мое плечо грива­стой головой и выпрашивал вкусные кусочки, протягивая ножку. Он любил, когда ему чесали затылок и стоял, бла­женно закрыв глаза. Ванька тыкался горбоносой головой мне в живот, совсем легонько -- заигрывал. Жаль только, что хозяин редко приводил его с виноградника к себе до­мой.
   В один "прекрасный" день Ванька был сослан на ви­ноградник окончательно, и мы совсем перестали видеть­ся. Я не смогла даже попрощаться с ним, хотя успела уже сесть в седло. Хозяин коня все-таки разрешил мне на нем покататься.
   Казачье седло снабжено мягкими кожаными поду­шками, сидеть в нем оказалось удобно, только стремена, конечно, пришлось подтянуть покороче. Сидеть было вы­соко, а ехать быстро очень тряско, но я смогла ощутить то бесконечное счастье, которое дает единение с конем, и, возвращаясь домой, несла его в себе, стараясь не рас­плескать.
   Каждый раз, подходя к повороту улицы, где жил Вань­кин хозяин, я вглядывалась вдаль, не мелькнет ли вдали темно-коричневая фигурка? Но она не появлялась. Вань­ка был далеко.
   Отплясав на выпуском вечере, на следующий день я уже спускалась по трапу адлеровского самолета и вдыха­ла питерский воздух. И поняла: я дома. Абхазия оказалась только перевалочным пунктом на моем жизненном марш­руте. Родиной был Ленинград. Перед отъездом я изрядно удивила отца:
   -- Помогать мне не нужно. Сама справлюсь. Больше не хочу есть твой хлеб, буду зарабатывать свой.
  
   Г Л А В А 2
   Ленинград встретил меня влажным холодом. Лето в тот год было удивительно холодным. Низкое свинцо­вое небо, Нева цвета мокрого асфальта и для контраста -- бирюзовое здание филологического факультета, точ­но дорогая брошка на сиротском платье. Неделями шли дожди. А когда их не было, с неба все равно сочилась про­тивная морось. Каждый день всего плюс четырнадцать-шестнадцать. Я постоянно мерзла и куталась в теплую кофту.
   А конкурс аттестатов действительно отменили! Те­перь можно подавать документы в любой ВУЗ. Красота!
   На ум пришли туманные слова ангела. Выходит, прав был Рафаил. Моя отчаянная война с Плюмбой оказалась совершенно напрасной. Или нет, не такой уж напрасной, в результате я приобрела не очень пока понятный опыт. Опыт борьбы и достижения результата. Родители, как бы сильно я ни старалась, неизменно были мной недоволь­ны. А тут у меня получилось! Получилось! Свобода!
   Документы были поданы на английское отделение филологического факультета ЛГУ, на дневное. На экзаме­нах я провалилась. Затем поступала туда же на вечернее, и снова провалилась. Качество обучения языкам в сель­ской школе не шло ни в какое сравнение с уровнем подго­товки абитуриентов из языковых спецшкол Ленинграда. И я пошла на подготовительное отделение.
   Приходя туда на занятия, я каждый раз открывала тя­желые дубовые двери филфака и благоговейно думала:
   -- Я буду ЗДЕСЬ учиться.
   У меня появились репетиторы -- преподаватели уни­верситета, которые точно знали, что от меня потребуется
  
   на вступительных экзаменах. Самая колоритная -- Ма­рина Андреевна -- сухопарая пожилая женщина, похо­жая на маленькую суетливую птичку. Она не выговарива­ла, наверное, добрую половину букв алфавита и забавля­ла учеников сентенцией:
   -- Бавыфни, бавыфни! Вот ефли вы неудацно выдите замуф, то вы мовете вазвестифь. Но ефли вы пофтупите в инфтитут, а не унивефситет -- вы с вафим дипвомом уфе никуда не вазведетесь!
   Но за право открывать эти двери в качестве студент­ки надо было еще побороться. Я устроилась лаборанткой на кафедру в Институт повышения квалификации пре­подавателей общественных наук при ЛГУ. Точнее, сте­клографисткой. Мало кто помнит, что был такой множи­тельный прибор -- стеклограф, прообраз современного ксерокса. Огромная махина. Сам прибор давно списали, а должность осталась. Традиционно ее занимали такие как я горе-абитуриенты. Работа непыльная Я изредка пе­чатала на машинке расписание лекций и авторефераты, пила чай с коллегами, такими же праздными, как и я, а в основное время, конечно, мечтала о лошадях. Пока только мечтала -- надо было зарабатывать на жизнь. Ра­бота находилась далеко от моего "спального" района, и домой я попадала около восьми, выходные уходили на решение бытовых проблем -- стирка, уборка, беготня по магазинам.
   Я боялась второй год подряд провалиться на англий­ское отделение и подала документы на польское, куда был меньше конкурс. На этот раз у меня все получилось, и к родителям я поехала в августе уже в новом качестве -- полноправной студенткой филологического факультета. В Абхазии меня ждало сильнейшее разочарование -- мои журналы "Коневодство и конный спорт" за 7 лет, аккурат­но сложенные перед отъездом, оказались "прочитанны­ми" моими младшими сестрами. Уцелело всего несколь­ко страниц. Это было так неблагодарно с их стороны! Я
  
   заботилась о них, ночей не спала, кашей кормила, носы подтирала...
   Рыдая, я собирала то, что осталось от моих сокровищ. Мама лишь пожимала плечами:
   -- Надо было сразу забирать с собой.
   Уезжая тогда, я тащила толстенные словари, которые позарез были нужны для учебы, и маме это обстоятель­ство было известно. Но она не выносила детского пла­ча и готова была дать им что угодно, лишь бы девочки молчали. Журнал с девочкой Оксаной, едущей испанским шагом, я так и не нашла...
   Родители были воинствующими атеистами. Меня же крестили по настоянию бабушки в возрасте шести меся­цев. Я носила крестик и молилась про себя, как умела. С заявлениями "Бога нет" я была категорически не соглас­на. Это оказался дополнительный клин в отношениях с родителями, которые и без того не были простыми. Отец мечтал о сыне, дочки считались "браком", и себя он на­зывал "бракоделом".
   Мама детей не любила, они ее раздражали, особен­но я, которая была похожа на ее нелюбимую свекровь. Ту самую, которая настояла, чтобы меня окрестили. Мне ча­сто доставалось от матери совершенно безо всякой при­чины. Она просто отыгрывалась на мне, замученная не­простой и неустроенной деревенской жизнью. Меня она называла "скотобазой", и это было очень обидно. Именно тогда пришло понимание того, что мир несправедлив. Я не была завистливым ребенком, но что-то похожее на за­висть всегда шевелилось в моей душе, когда я видела, как относятся к детям другие люди. Они любили их просто так, ни за что, со всеми их двойками и шалостями. Эта рана рубцевалась долгие годы и периодически дает о себе знать и сейчас, точно как место старого перелома ноет при перемене погоды.
   То, что теперь родители далеко, оказалось очень кста­ти. Виделись мы редко, и никогда эти встречи не достав­
  
   ляли мне удовольствия. Мама регулярно сравнивала меня с сестрами и считала, что именно они, а не я -- предмет ее гордости. Мне хотелось, чтобы мной гордились тоже. Я старалась хорошо учиться, помогать по дому, не перечить отцу и матери, но все было бесполезно. Наши абхазские соседи искренне считали, что я -- дочь отца от первого брака, то есть падчерица.
   Теперь ситуация изменилась. В Ленинграде я была независимой, сама себя обеспечивала и за родительской помощью не обращалась никогда. Пять лет учебы прош­ли в трудах -- я работала репетитором английского языка с маленькими детьми, письменным и устным переводчи­ком. Училась на дневном на филфаке, а со второго курса еще и на экономическом факультете в школе бизнеса. За­нятия там шли по субботам с девяти до восемнадцати. В эти дни я пропускала занятия на филфаке на совершенно законных основаниях.
   Попала я в школу бизнеса совершенно случайно. На втором курсе, в разгар экономических потрясений, когда рубль стремительно обесценивался, за колбасой выстраи­вались километровые очереди, денежные вклады насе­ления сгорали и предприятия месяцами не выплачивали зарплату, во мне поселился страх -- оказаться безработ­ной со своим горячо любимым польским языком.
   Поскольку я была прилежной студенткой, меня заме­тил преподаватель политэкономии и предложил получить второе высшее образование в школе бизнеса.
   -- Занятия уже три недели как начались, но я напишу записочку, вас возьмут, -- сказал он.
   Оставалось только согласовать вопрос моего распи­сания с заведующим славянской кафедрой. Это был уди­вительный человек. Помню свой самый первый день в университете. Петр Андреевич повел нас на экскурсию в Библиотеку Академии Наук, или "баню", как ее шутливо назвали студенты и преподаватели. Прежде чем открыть тяжелые дубовые двери, он дал нам такое напутствие:
  
   -- Если вы пришли в университет получать знания, то вы ошиблись дверью. Что возьмете, то и ваше!
   Это был состоявшийся ученый и мудрый человек. Он все про нас, студентов, знал -- кто с кем дружит, у кого по какому предмету даже неявные "хвосты", и кто к ка­кому клану принадлежит -- литературоведов или "язы­кознавцев". Еще на первом курсе я почувствовала, что на кафедре идет какая-то странная война. Сделанный мною реферат по языкознанию был подвергнут жесточайшей критике со стороны нашего преподавателя польской ли­тературы Максима Павловича. Яду было вылито столько, что стало понятно -- существует какая-то другая причина для столь яростной критики, чем фактически допущен­ные мной в работе ошибки и неточности.
   Мне не хотелось еще одной войны, я и в школе была сыта этим по горло. И выход нашелся как-то сам собой. После того случая я держала нейтралитет, благоразумно занявшись стилистикой, которая находится где-то посре­дине двух дисциплин. И от меня тут же все отстали, и моя учеба на славянской кафедре прошла в довольно добро­желательной атмосфере.
   На филологическом мне посчастливилось учиться у замечательных преподавателей. Помню профессора Ива­нова, который всегда торжественно входил в аудиторию -- высокий, стройный для достаточно почтенного воз­раста, в идеально выглаженных белоснежных рубашках. Иванов читал лекции по русской литературе второй по­ловины девятнадцатого века. И как читал! Он не сделал в своих лекциях ни одной интонационной ошибки! Его речь была безупречной. Образцец ПРЕПОДАВАТЕЛЯ СТАРОЙ ШКОЛЫ. Я не пропустила ни одной из его лек­ций, удивительно красивых и по форме, и исключительно интересных по содержанию.
   Помню первый экзамен -- древнерусскую лите­ратуру. Готовилась я к нему, прямо скажем, неважно. Приехали в гости тусовщики из Люберец, и мы всю
  
   ночь слушали записи "Аквариума", вели душеспаси­тельные беседы и употребляли портвейн на моей про­сторной кухне. В итоге, из наспех прочитанных текстов я почти ничего не помнила.
   Зато до сих пор помню свой билет -- "Житие Алек­сандра Невского".
   -- Нуте-с, сударыня, -- прогудела басом грузная пре­подавательница по фамилии Демкова, или "бабушка Дем­кова", как звали мы ее за глаза. -- При каких обстоятель­ствах появился на свет Александр Невский?
   Я густо покраснела и сказала:
   -- Не знаю.
   -- Да, матушка! А "Житие Александра Невского" вы не читали. Ибо, если бы вы его читали, то с легкостью бы ответили, что Александр Невский появился на свет от Святого духа.
   Двойка была совершенно справедливая. Это был пер­вый и последний экзамен в университете, который я зава­лила. Ко всем последующим экзаменам и зачетам теперь готовилась аккуратно -- читала в течение года тексты, записывали их краткое содержание. Перед самим экзаме­ном просматривала сделанные записи. Я помнила, на ка­ком этаже жила старуха-проценщица, какой породы был пес у дамы с собачкой и какой мундир был у Чичикова. Собственно говоря, мундиров у этого литературного ге­роя было два -- брусничный и "цвета наварринского пла­мени с искрой". Это были излюбленные вопросы препо­давателей на экзамене. Считалось, что студент, читавший текст, обязан помнить такие подробности.
   К экзамену у профессора Иванова студенты, даже са­мые несознательные, готовились тщательно. Читали тек­сты из данного Ивановым списка, записывая основное содержание повестей и романов, фиксируя все детали, на которые преподаватель мог обратить внимание при про­верке. Не ответить профессору Иванову было бы просто стыдно.
  
   Каково же было наше разочарование, когда Иванов не явился на экзамен, и наши блестящие знания были проде­монстрированы какой-то аспирантке с кафедры. Причина оказалась серьезной -- тяжело заболела его жена. Глядя в глаза молоденькой аспирантки, я мысленно представляла себе высокого седого преподавателя в кипенно-белой ру­башке, который за время лекций не сделал в своей речи ни одной ошибки. Профессор Иванов стал тогда моим камертоном и примером для подражания. Я бесконечно благодарна этому удивительному человеку, который соб­ственным примером научил меня бережно и благоговей­но относиться к каждому родному слову.
   С польским у меня как-то не заладилось. В ленинград­ской школе мне легко давался французский. Но я была слегка ленива и не слишком старательна в его изучении. Потом, в Абхазии, я начала учить английский с четвер­того класса. И этот язык тоже давался легко, играючи. И тут такая неудача с польским... Было странно копировать манеру "нарочито" произносить слова. Интонации, свой­ственные у нас речи не слишком культурных людей, были абсолютной нормой произношения для поляков. Ничего не поделать, уж такая в польском языке мелодика. Долго я не могла преодолеть внутренний протест, который рож­дался в душе, когда надо было ее воспроизводить. При­выкала мучительно и целый год и была исключительно молчалива на уроках польского. Меня уже собирались от­числять и даже нашли на мое место девочку с биофака. Но мне на роду было написано закончить университет по специальности "славистика".
   Летом я познакомилась с Анджеем Бартошем, своим первым мужем. Погружение в среду изучаемого языка со­творило чудо, и я заговорила по-польски легко и свобод­но. Как будто перешла с этим языком на "ты". Девочка с биофака осталась на биофаке.
   Но мне и этого было мало! Я очень хотела учиться на экономическом и получить второе высшее.
  
   Записочка преподавателя политэкономии сработала, и меня в школу бизнеса зачислили. Лучезарно улыбаясь, я "стрельнула" конспекты у мальчиков, которые учились с самого начала, аккуратно переписала их и подготовилась к своему первому зачету. Система обучения была жест­кая. Один зачет не сдал -- вылетаешь. Из четырех сотен новобранцев до финиша доползли всего около тридцати. Самые стойкие и трудолюбивые.
   Главным открытием из дисциплин бизнес-школы для меня стал маркетинг. Читал его преподаватель по фами­лии Остапенко -- симпатичный молодой человек в мод­ном пиджаке горчичного цвета. Он проходил стажировку в Америке, где заразился бациллой маркетинга и был, не­сомненно, человеком, весьма увлеченным предметом.
   И эту увлеченность он передал мне. Я читала "Осно­вы маркетинга" Филиппа Котлера словно захватываю­щий роман Переса-Реверте, до того мне было интересно. Маркетинг надолго стал моей философией и путеводной звездой в бизнесе. Позже я узнала, что именно маркетинг дает наиболее сильный толчок к последующей карьере руководителя. В моем случае так оно и случилось.
   Открывать дубовые двери филфака мне уже изрядно поднадоело, субботы на экономическом приносили гораз­до больше удовлетворения. Я летела туда не потому, что боялась быть отчисленной. Иностранные языки не были хорошей профессией, это лишь полезный навык для каж­дого образованного человека. Другое дело -- бизнес!
   Мне действительно нравилось учиться в бизнес-школе. Это было не решение отца, а мой осознанный вы­бор. Биржа и ценные бумаги -- первый экзамен. Я зубри­ла термины и повторяла лекции. Хотя нынче, признаюсь, не отличу авизо от опциона. Финансы меня интересовали мало. Помню, мы составляли баланс в качестве выпуск­ного экзамена, и он не сошелся сразу у всех.
   -- А-а-а! -- он и не должен сойтись, -- я цифирки перепутал на доске, -- заговорщицки прищурился наш
  
   завкафедрой Пашкус, или любимчик Пашкус, как звали его за глаза. Всем в итоге поставили "зачет".
   Меня больше интересовали целевые группы и паблик рилейшенз, истории, которые содержали интересные ре­кламные сообщения. Маркетинг продукта, маркетинг услуги, и особенно маркетинг личности. Как потом все это пригодилось в моей будущей работе и карьере!
   Жизнь текла исключительно насыщенно. Итак, два факультета, зарабатывание денег уроками, экскурсиями и переводами, бытовые заботы, семейная жизнь... Лоша­дей я видела редко, но каждый раз мое сердце замирало в благоговейном восторге. Мне хотелось сесть в седло, хотелось чистить лошадей, купать, разносить душистое сено. Но в этот мир было рано, я еще не заработала свой пропуск туда
   Лошади стремительно проносились мимо. Пока. Иногда они все же останавливались и даже поворачи­вали голову в мою сторону. Помню, как-то раз в Алек­сандровском парке я уселась на прокатную вороную рысачку и даже самовольно проехалась на ней рысью, метров десять, после чего нас поймали, и с лоша­ди меня сняли. Прогулка быстрым аллюром в планы мужа не входила. Бартош был почти на тридцать лет старше, и, конечно, баловал меня всеми доступными способами. Относился как к дорогой китайской вазе -- бережно и, как к ребенку -- нежно. Увидев, как я отчаянно болтаюсь в седле, он дико за меня испугался. Анджей запретил подходить к лошади ближе, чем на десять метров.
   Но моя эфемерная мечта заняться конным спортом приобрела к тому времени вполне конкретные очертания. Для этого уже не нужно было врываться в круг избран­ных, допущенных в конноспортивную школу. Коммерче­ские отношения коснулись тогда и верховой езды тоже. Для приобщения у миру нужны были только свободное время и лишние деньги.
  
   С деньгами все обстояло отлично, а свободное время поглощал муж. Надо признаться, разница в возрасте да­вала мне неоспоримое преимущество. Я как бы была его любимой дочкой, а он -- моим заботливым папашей. Я получила задним числом ту отцовскую нежность, кото­рой обделил меня мой родной отец. У Бартоша в Польше оставалась дочь, даже старше меня. Отцовские чувства Анджея изливались на его девятнадцатилетнюю русскую жену, которая в них отчаянно нуждалась. Бартош решал все бытовые проблемы -- мыл полы в моей питерской квартире, снабжал семью дефицитными продуктами и учил меня готовить.
   Его скудный кулинарный арсенал заключался в двух блюдах -- гороховом супе и бигосе. Первое я не любила и поглощала, вяло болтая ложкой в тарелке, а вот второе мне очень нравилось, и я до сих пор с удовольствием ино­гда его готовлю. Это старинное польское охотничье блю­до. Основу его составляет капуста -- наполовину свежая, наполовину квашеная. Причем капусты должно быть меньше, чем мяса. Сперва варится бульон, и чем разноо­бразнее будут мясные ингредиенты, тем вкуснее бигос! В идеале это должны быть копченая свиная шейка, колбаса, говядина. Нынче я обхожусь только говядиной и теляти­ной, потом расскажу, почему. Вкус блюда, несомненно, страдает, но идея бигоса остается прежней -- не капуста с мясом, а мясо с капустой. Еще в бигос добавляется су­хое белое вино и чеснок. И обязательно тмин. Он облаго­раживает простецкий запах капусты. И есть бигос лучше не свежеприготовленным, а на вторые сутки. Этому блю­ду необходимо настояться. И если добавить в него яго­ды можжевельника, то бигос приобретет по-настоящему охотничий аромат!
   Кулинарные экзерсисы чередовались с насыщенной культурной программой. В польское консульство, где Анджей работал, постоянно приносили дефицитные би­леты на концерты и в театры. Муж был также заядлым
  
   путешественником и не хотел сидеть дома в выходные. Мы объездили Псков, Новгород, побывали на Валааме, ходили в театр и на концерты, много времени проводили на теннисном корте. В бизнес-школе меня прозвали "Аля, девочка с ракеткой".
   Семейное счастье оборвалось внезапно. Анджей уе­хал в Польшу решить какие-то неотложные дела и боль­ше никогда не вернулся, остался лежать в польской зем­ле. Сердечный приступ и скоропостижная смерть. Мы не успели оформить наши отношения официально, и я стала вдовой, так и не успев сталь женой.
   Закончив универ, из трех возможных вариантов я вы­брала самый худший -- пойти на работу к дальним род­ственникам. Работала больше всех, получала меньше всех и терпела пинки и подзатыльники. Зато на работе я познакомилась с бойким парнем и вскоре вышла за него замуж. Меня покорило, что фамилия его происходила от имени Филипп, что в переводе с греческого означает "лю­битель лошадей".
   Ухаживал Филиппенко очень романтично. Коммер­ческий директор птицефабрики, он к нам приехал поку­пать рацию для служебного пользования. А у этой самой птицефабрики была своя конюшня. И Филиппенко лю­безно пригласил меня покататься верхом. Упустить воз­можность сесть в седло я не могла. Тем более, что мне была обещана персональная лошадь!
   Все оказалось правдой. Конюшня на самом деле су­ществовала. Мне дали огромного вороного мерина лат­вийской породы по кличке Ла-Манш, настолько флег­матичного, что мы с ним даже рысью не смогли пое­хать. Сколько я ни старалась его послать, то есть тол­кнуть прижатыми к бокам ногами, ничего не получа­лось. Ленивый Ла-Манш, или, по-простому, Мальчик, явно не хотел напрягаться! Всю дорогу мы ходили ша­гом. Конюшенные девочки презрительно оглядывали
  
   девку, которую привезло начальство, и не сочли нуж­ным помочь ей справиться с лошадью. И все равно это было счастье. Я -- всадник!
   С Филиппенко мы поженились, несмотря на то, что с птицефабрики его попросили. Мне не казалось важным, что будущий муж стал безработным и не имел питерской прописки. Я любила его. Но он оказался именно тем сол­датом, которые обязательно становятся генералами. Вско­ре нашел новую хорошо оплачиваемую работу. Его ки­пучая энергия сочеталась с умением моментально уста­навливать контакты с людьми и заводить нужные знаком­ства. У меня была подруга, американка Лея Галперин, из Нью Йорка.
   Лею прислали в Питер с миссией на целых два года, и ей жилось в России несладко. Фирма снимала служебную квартиру, которую ей приходилось делить с начальником-антисемитом. Маленькая хрупкая девочка оказалась вда­ли от дома, от заботливых еврейских папы и мамы. Один на один со взрослым миром, враждебным и жестоким. От одиночества Лея завела себе таксу. Моя боксерша Цеза­рия и ее Маца познакомились на собачьей площадке. Нас просто свела судьба в непростой период жизни. Лея боро­лась с начальством, я мучительно притиралась к мужу.
   Мы по-женски делились проблемами и поддержива­ли друг друга морально.
   Лея представляла в Петербурге Американский Инсти­тут Мировой торговли, и у нее имелась потенциальная возможность устроить мне грант на обучение с пятидеся­типроцентной скидкой.
   -- Аля! Чем ты в данный момент собираешься зани­маться? - спросила меня она.
   -- Я хочу беби, - ответила я.
   -- О Кей! Тогда мы займемся карьерой твоего мужа.
   И грант на обучение достался Филиппенко. Потом Лея помогла ему грамотно составить резюме, и мой муж устроился маркетологом в иностранной компании.
  
   В период беременности я писала за него бизнес-планы, придумывала слоганы для рекламной кампании фирмы, благо, моя голова не была забита рабочими проблема­ми. Я уволилась с ненавистной работы и готовилась к зачатию ребенка...
   Это был мой заслуженный отпуск. Можно было зани­маться творчеством и наслаждаться прогулками в осен­нем парке, расцвеченном золотыми липовыми и красны­ми кленовыми листьями.
   Я очень хотела стать мамой.У нас вскоре появилась дочка Лиля. Почти Лея. В честь подруги.
   Лея вышла замуж за врача-педиатра, в Америке. Пер­венцем стал мальчик, зато второй ребенок, девочка, был назван еврейским именем, которое отдаленно напомина­ло звучание моего имени. Дочь евреев-ортодоксов не мог­ла носить имени "Алевтина".
   Милый, веселый и доброжелательный, мой муж по­сле рождения ребенка резко переменился. Он решил, что я теперь у него, и перестал идти на компромиссы, кото­рые в браке -- вещь необходимая. После тирана-отца мне нежданно-негаданно достался тиран-муж.
   "А куда ты теперь денешься?" -- заявлял он. Муж часто находил какой-нибудь мелочный повод и раздувал скандал, наслаждаясь произведенным эффектом. Когда ребенку исполнилось семь месяцев, он просто выгнал меня на работу, заявив, что влюбился в деловую женщи­ну, а домохозяйку терпеть не намерен. Поплакав украдкой в подушку, я, скрепя сердце, нашла дочке хорошую няню и стала искать работу.
   Первое же собеседование завершилось удачно. Наверное, у меня был такой отчаянный вид, что меня сразу взяли! Я до­рвалась до работы и моментально сделала неожиданную ка­рьеру в очень большой компании. Пригодились и знания, и жизненный опыт, и умение ладить с людьми. Будучи чело­веком "с улицы", без рекомендаций и протекций, через три месяца я была фактически человеком номер три после двух
  
   учредителей бизнеса. Мне нравилась работа маркетолога, и я делала ее с огоньком и нескрываемым удовольствием.
   Однако мой бурный карьерный рост пришелся явно не по вкусу мужу. Сама того не желая, я обошла его в биз­несе. Солидная должность, неплохая зарплата и практи­чески безграничное доверие руководства. Несмотря на это, в семье у меня был, по выражению мужа, " номер шестнадцатый". Мое мнение не учитывалось, да и день­ги муж отбирал в день зарплаты и составлял семейный бюджет по своему усмотрению. В основном, на себя, лю­бимого.
   -- Рыбкам деньги не нужны, -- говорил он. -- И птичкам тоже!
   Терпеть это было тяжело и обидно.
   Обстановка в семье накалялась, и мне нужно было срочно найти какую-то отдушину. Мне опять приснился ангел Рафаил. Он молчал, но в руках у него были какие-то ремешки и железки. Да это же уздечка! Верное решение было найдено! Я займусь верховой ездой по выходным!
   Я нашла конный прокат совсем рядом с домом, в Стрельне. Что такое прокат? Это такое место, где каждый человек может заплатить деньги и покататься верхом. Впрочем, профессионалы не говорят "кататься". Они го­ворят "ездить".
   В одно прекрасное утро я надела штаны без внутрен­них швов, старые сапоги, перчатки, взяла сухари и мор­ковку и поехала на электричке в Стрельну. Где-то слыша­ла, что там был конный прокат. Где конкретно -- не зна­ла, но добрые люди подсказали.
   Здание конного проката выглядело ужасающе ветхим, но оттуда доносился самый прекрасный на свете запах -- лошадей! Любезная барышня Юля спросила, ездила ли я раньше верхом. Я гордо ответила -- да! Мне дали рыжую в белых носочках буденовскую кобылу по кличке Даурия и поставили в "смену".
  
   Что такое смена? Это когда на манеже несколько всадников едут друг за другом, соблюдая дистанцию и по команде тренера делают перемену аллюров, остановки, смену направления, то есть отрабатывают простейшие навыки управления лошадью. По хорошему, в первый раз человека надо посадить на лошадь, бегущую по малень­кому кругу на корде -- на веревке, чтобы в случае чего контролировать ситуацию и отработать начальные навы­ки управления лошадью. Я обошлась без корды и отъез­дила всю смену, ни разу не упав.
   Манежик крошечный, бывшая танцплощадка с колон­нами, которые следовало аккуратно объезжать. Хитрые прокатные лошади сразу понимали, кто сидит сверху и норовили зацепить колонны коленками "чайников", кото­рые ими управляли. По счастью, Даурия оказалась чест­ной лошадью, и подобных проблем у меня не возникло. Зато старенькое полуразвалившееся седло, из которого торчали плохо заколоченные гвозди, причиняло боль при каждом темпе.
   Скажу сразу: ездить шагом очень легко. Когда человек проехался на лошади шагом, он горд и счастлив, но когда происходит ускорение аллюра, уверенность новичка про­ходит. Когда лошадь переходит в рысь, вас начинает под­брасывать при каждом движении лошади. Усидеть на ней сразу становится трудноватою Поэтому в седле принято "облегчаться", что означает вставать и приседать на стре­менах. Таким образом, всадник меньше устает. Такая езда называется "строевой". 5-7 минут рыси, снова шаг, потом опять рысь, шаг и потом три минутки галопа, потом не­сколько кругов рыси и снова шаг. Вот и вся тренировка. Галопом я не поехала в первый раз - было страшно. Въе­хала в центр манежа и наблюдала, как галопируют более опытные "чайники".
   Тренировка закончилась. Я благодарно похлопала Да­урию и "отдала ей повод" -- позволила лошади вытянуть шею. Рыжая лошадка получила свои лакомства и оста­
  
   лась ждать следующих прокатчиков, а я, потирая изряд­но измученные конечности, поплелась домой. Как же у меня все ныло и болело! Эти сорок пять минут в смене были, наверное, самым тяжелым физическим испытани­ем в моей жизни. Хотя нет, восхождение на гору Моисея на Синае было круче!
   Весь фокус в том, что при верховой езде задейство­ваны те мышцы, которые мы не используем в обычной жизни. Более того, до тех пор, пока эти мышцы, а именно бедро внутри, не накачаются, ты и не сядешь как следует на лошадь. Вопреки расхожему мнению, ноги от верхо­вой езды не кривятся. Растягиваются связки, и нога как бы ложится по боку лошади. Носок вверх, пятка вниз. Это основа основ и залог крепкой и устойчивой посадки. Поэтому на первых занятиях мучительно накачиваются мышцы и больно растягиваются связки. У детей это про­исходит быстрее, а у меня, взрослой женщины, конечно, были определенные проблемы. Я называла это "чув­ственная походка" -- долгое время после тренировки ощущаешь под собой лошадь.
   Когда вечером я пришла домой, разговоры мои вер­телись только вокруг лошадей. Я могла говорить лишь о том, как здорово прошла тренировка. Филиппенко был весьма заинтриговал и на следующий раз потащился за мной в манеж. И лошади его на какое-то время увлекли. Статус всадника давал явное преимущество перед окру­жающими, а он был лев, царь зверей. Стремление к по­пулярности было для него естественно. Мир в семье на какое-то время воцарился. Мы оба заполнились до отказа новыми впечатлениями, и скандалы в нашей семье пре­кратились. Мне опять стало легко и комфортно. Жизнь прекрасна!
   К несчастью, Даурия оказалась очень тряской, но я этого не знала и отмучилась на ней три тренировки под­ряд. Девушка Юля наблюдала, как лязгают мои зубы и любезно предложила пересесть на светло-рыжую Викто­
  
   рину, или Викусю, как любовно называли ее прокатчики. Вика оказалась беспородной страхолюдиной, но идеаль­но мягкой и удобной для всадника. На Викторине я сдела­ла первый свой галоп.
   Потом появились Кристина, Дукат, Анжар. Караковая Кристина состояла из двух половинок -- точеная пород­ная голова с шеей и грубое тяжеловозное туловище, буд­то приставленное от другой лошади. Крис-тина. Голова Крис и туловище Тина. Она была помесью благородной тракененской и рабочей торийской пород. Поэтому и вы­шла такая нелепица. Изначально Кристина находилась в частных руках и даже пробовала свои силы в конкуре, но физические данные не позволили ей показать достойных результатов, и хозяйка отдала ее в прокат.
   Прокат -- самое страшное, что может ожидать ло­шадь. Фактически она становится снарядом для обучения новичков. Люди разной комплекции и координации дер­гают ее за рот, плюхаются в седло, дают противоречивые и абсурдные для лошади команды. И так три-четыре часа в день. Иногда больше, если хозяева проката совсем уже бессовестные люди. Стрельнинская конюшня следила за нагрузкой на лошадей, и больше четырех часов никто не бегал. В жару их протирали мокрыми тряпочками, непло­хо кормили и вообще стремились создать прокатным ло­шадям человеческие условия. Но с другой стороны, кто-то же должен делать эту тяжелую и неприятную работу. Всадниками не рождаются, ими становятся. Прокатные лошади терпеливо учили нас верховой езде, за что им огромное спасибо!
   Конский век короче нашего в четыре раза, поэтому, когда я пишу эти строки, никого из моих первых прокат­ных лошадей уже нет в живых. Слава Богу, если они из­бежали участи мясокомбината. Надеюсь, они умерли сво­ей смертью от старости. Когда-то выдающихся лошадей хоронили стоя, в попоне и уздечке... Могилы царских ло­шадей до сих пор сохранились.
  
   А вообще, лучше никогда не видеть, как умирает твой конь, которого ты вынянчил и вылюбил, как вылетает его последний вздох, как закрываются глаза, а зубы обнажа­ются в жуткой улыбке. Но тогда темная сторона конного мира была мне неведома. Лошади приносили только ра­дость и положительные эмоции. Даже если у этих лоша­дей имелись серьезные недостатки.
   Анжар -- старый цирковой конь, орловский рысак, совершенно белый от седины, он умел просить сахарок ножкой и обладал вредной и опасной привычкой вставать на "свечки" или на дыбы. Опасно это потому, что неопыт­ный новичок может сместить центр тяжести лошади, и конь опрокинется на спину, придавив собою всадника. Остаться целым и невредимым после такого падения не­возможно. Анжар бегал в прокате под неопытными но­вичками, и от "свечек" его отучали как могли. Пару раз он рванулся и подо мной, но его вовремя остановили бди­тельные инструкторы.
   Самым красивым и самым вредным из этой троицы оказался Дукат. Очень похожий на моего Ваньку из дет­ства, караковый или вороной с желтыми подпалинами ка­бардос (лошадь кабардинской породы) -- красивый, но злой и коварный. Настоящий горец. Он попал в прокат из табуна из-под Краснодара. Два раза я падала с Дуката так, что искры сыпались из глаз. Один раз он уронил меня на спекшуюся землю возле еще не отреставрированного Константиновского дворца.
   Со сбившимся от удара о землю дыханием я лежа­ла и видела, как со счастливым ржанием Дукат скачет в направлении залива, радостно сообщая всем о том, что избавился от докучливой ноши. Встревоженная Юля нарезала вокруг меня круги с криками: "Аля, вы живы?" Меня подняли, проверили конечности. Защит­ный пенопластовый шлем, обтянутый черным барха­том, от удара раскололся, но спас мою умную голову. Поясница, которой я "треснулась", дико болела. Меня
  
   пересадили на спокойную Викторину, и мы медленно вернулись в манеж.
   Дукат любил волю и ненавидел прокат и прокатчиков. Он смирно бегал в смене за хвостом предыдущей лошади, но на открытом воздухе вспоминал свое гордое прошлое и становился непредсказуем. Глаза его разгорались зеле­ным огнем, и он не терпел, когда его обгоняли. На воле Дукат должен был идти первым во что бы то ни стало!
   Второй раз Дукат "ссадил" меня на площадке. Мы делали галоп на конкурном поле, огороженном забором, состоящим из железных прутьев. Тренер Юра Осадченко велел мне "добавить хлыста" на подьеме в галоп. Я знала, что Дукат себе на уме и хлыста не терпит, но ослушать­ся тренера не посмела. Дукат заложил уши и мгновенно "подыграл", то есть подскочил на месте на четырех ногах или в просторечии "скозлил". Я катапультой вылетела из седла, и моя голова пролетела в сантиметрах от железных прутьев. На мгновение мне даже показалось, что что-то похожее на тугое крыло на миг подхватило мою голову и отодвинуло приземление в безопасное место. В тот день у площадки дежурил в машине папа одной из девочек. Он перемахнул через забор, подбежал ко мне, помог под­няться, проверил, все ли цело. Подбежал и тренер. На­клонился ко мне и обдал густым запахом перегара. В этот момент мне стало ясно, что за мою жизнь, когда я в седле, никто не несет никакой ответственности. Я отвечаю за себя сама, и никто больше!
   В конном спорте часто спиваются. Начинается все чаще всего невинно. В Питере, в отличие от Москвы или Мин­ска, никогда не было приличного конно-спортивного цен­тра. Больших крытых манежей не существовало. Исклю­чением стал только Ленманеж, и тот небольшой, со стол­бами, которые приходилось объезжать. Был еще когда-то ипподром на улице Марата, но он сгорел. Восстанавливать рассадник азартной игры в тотализатор, чуждый совет­скому человеку, не стали, и на его месте построили Театр
  
   Юного зрителя. Притом все манежи кавалерийских пол­ков прекрасно сохранились, правда, функционировали не по назначению. Прекрасные просторные манежи и конюш­ни заняты выставочными залами и музеями. А неприкаян­ные спортсмены-конники ездят на улице в любые морозы и греются водкой. Со временем выпивка становилась при­вычкой, и человек медленно, но верно спивался. Конечно, лошади -- тоже своего рода наркотик, но перед химиче­ской зависимостью организма от очередной дозы спиртно­го даже лошади бессильны.
   Юра тоже стал жертвой такого постоянного "сугре­ва". Он пил, потом завязывал на какое-то время, смотрел мутным взглядом на лошадей, трезвел, добивался даже каких-то спортивных успехов, бурно их отмечал и сры­вался опять. Я попала к нему в один из переходных пери­одов. Юра был маленький и сухонький, то ли потому, что спортивный, то ли давала уже о себе знать измученная пе­чень. Забегая вперед, скажу, что кончил он плохо. Умер Юра от почечной недостаточности в возрасте 46 лет, хотя последние два года не пил, имел собственнуюю лошадь и неплохо на ней выступал по большим высотам, то есть прыгал выше ста тридцати сантиметров.
   Меня привезли в ближайшую "травму". Диагноз рентгенолога оказался неутешителен: перелом ключицы и отрыв какого-то там бугорка. Пришлось наложить гипс. Гипс был современным, и в нем можно было мыться, но сам жутко царапал кожу и мешал спать. Левая рука за­фиксирована, все приходилось делать правой. Месяца два я страдала без лошадей и за лошадей. Но это была добро­вольная жертва, положенная на алтарь конного спорта.
   Должна сказать, что вокруг каждого перспективного "чайника", а именно так именуют нас профессионалы, всегда начинают толочься некие "специалисты", которые принимаются раскручивать его на индивидуальные тре­нировки, на собственную лошадь, на дорогую амуницию, на оплату стартовых... да мало еще на что! А если этот
  
   человек еще и добрый и порядочный, то раскручивают из всех сил. Есть среди них люди, виртуозно владеющие гипнозом. Ибо ничем другим объяснить то, что со мной случилось вскоре, я не в состоянии.
   Дама, явившаяся в нашу прокатную конюшню не в самый прекрасный день, именовалась Раиса Ивановна Хомутова. Вообще все люди, которые в этой истории сы­грали определенную роль, имели "лошадиные" фамилии. Не в самый прекрасный, поскольку то, что случилось поз­же, мне пришлось расхлебывать еще двенадцать лет, а это срок!
   Хомутова -- небольшого роста с голубыми глаза­ми навыкате. Ходила в конных бриджах круглосуточно. "Профессионалы" всегда и везде ходят в конных брид­жах, даже если гребут навоз. Так их легко можно опо­знать. Будьте осторожны! Говорила Хомутова очень убе­дительно и всегда во множественном лице. "Мы решили. Мы подумали" и т.д.
   При этом ногти на ее руках отличались хронической траурной каемкой. Но меня почему-то тогда это совер­шенно не смутило. Все прокатчики про Хомутову гово­рили не иначе, как с почтительным придыханием. Она занималась у самого Смыслова!
   Учитывая, что Юра Осадченко как тренер и человек в моих глазах упал, его место неизбежно должен был занять другой авторитет. Раиса Ивановна поначалу взялась тре­нировать девушку Катю на коне, принадлежавшем Мари­не -- хозяйке конюшни в Стрельне. Уж не помню кличку коня, но все звали его Веник. Небольшенький гнедень­кий конечек, породистый, но плохо выращенный, или на конном сленге "затянутый" -- роста сто пятьдесят сан­тиметров, с узкой грудью, чахлым хвостом и неправиль­ным поставом ног. Катя же, напротив, кавалерист-девица роста, можно сказать, гренадерского. Смотрелись Катя и Веник вдвоем довольно комично. Из последних силенок маленький Веник прыгал с огромной Катей на спине.
  
   Венику дал путевку в жизнь некий Дядя Боря, кото­рый сказал: "гибкий, прыгать будет". Видимо, дядя Боря являлся еще более крутым специалистом, чем Хомутова, поскольку заслышав это, наша Раиса Ивановна как-то не на шутку оживилась и продолжила тренировать Катю с еще большим рвением.
   Поначалу занятия Кати и Веника в нашем крошеч­ном круглом манежике вызывали массу интереса. К частным лошадям всегда повышенное внимание со сто­роны прокатчиков. У каждого из нас была мечта иметь свою лошадь. Чаще всего она так и оставалась мечтой, поскольку либо заедал быт, либо денег на такую "блажь" не находиллось.
   Потом у Кати с Веником как-то не заладилось. На лю­бительских соревнованиях по конкуру они заняли третье место от конца. Возмущаться начала хозяйка Веника, не­довольная результатом, который показал конь. Катю с ло­шади сняли, и Хомутова тоже получила отставку.
   Великому тренеру Хомутовой нужна была новая жерт­ва, чтобы реализовать тренерский потенциал, и она взя­лась за меня. Понимание ситуации пришло позже, а сна­чала внимание тренера-профессионала мне, естественно, польстило. Раиса Ивановна подходила ко мне невзначай, поправляла руки-ноги, давала мелкие, но ценные советы. После очередной неразберихи в смене она выдала сакра­ментальную фразу:
   -- Пора, Алевтина, покупать собственную лошадь. Прокат есть прокат.
   К тому моменту я занималась верховой ездой уже год, зачастую по шесть часов в неделю, оставив в прокатной конюшне массу денег. При этом гарантий, что я буду ездить на лошади, которая мне подходит и нравится, у меня не было. Да и спортом на серьезном уровне на прокатном коне заниматься невозможно. А мне отчаянно хотелось спортивных побед. Нужна была собственная лошадь.
  
   Как ни странно, Филиппенко идею поддержал. Его московский клиент являлся коневладельцем, и моему мужу захотелось встать с ним на один уровень. Вскоре мы начали ездить по конюшням и искать коня. Пона­чалу нам катастрофически не везло. Достойных канди­датов быстро раскупали, и стоили они дорого. Я чуть не купила вишнево-гнедую ганноверскую Филиппинку, но меня опередили девочки из соседнего клуба. Филип­пинка досталась им.
   Поскольку всадником я была неопытным, лошадь мне требовалась спокойная, адекватная и хорошо выезженная, чтобы научить меня премудростям верховой езды. И са­мое главное, это должна быть лошадь, готовая сотрудни­чать со всадником. Мышцы, необходимые для верховой езды, у меня накачались, но в седле я себя чувствовала еще неуверенно. История с Дукатом показала, что я не хочу бороться с лошадью, а хочу равных с ней отноше­ний, своего рода дружбы.
   Оживленные споры вызвал пол предполагаемой ло­шади. Вариантов было два -- кобыла или мерин, то есть кастрированный жеребец. Кобылы, как все женщины, су­щества капризные, особенно в момент "охоты", то есть в тот период, когда кобыла готова к спариванию. Это серьезный минус. Зато мерины, как лошади, лишенные определенной радости жизни -- как правило, существа равнодушные. Это тоже плохо. Кандидатура жеребца на должность моей первой лошади не рассматривалась по вполне определенной причине. Жеребец -- мужик, у которого женщины всегда будут на первом месте. Если жеребец побежит "жениться", то справиться с ним будет крайне сложно. Результатом самопроизвольного спари­вания лошадей в манеже могут стать серьезные травмы всадников. Это было ясно даже мне.
   Еще мне хотелось, чтобы лошадь была крупная, по­скольку я и сама не маленькая и не худенькая. Необходи­мо, чтобы пара лошадь-всадник смотрелась гармонично.
  
   Я бредила выездкой и мечтала о лаврах Елены Кочет­ковой, которая, как оказалось, и была той самой "тет­кой", которая так грубо прервала мой сказочный полет в возрасте четырех лет. И та лошадь, на которой я сидела, действительно был Пепел, олимпийский чемпион.
   Что касается породы будущей лошади, тут сомнений не было. Я хотела тракена. То есть лошадь тракененской породы. Хочется сказать об этой породе несколько слов, поскольку ее история весьма интересна. Это одна из древ­нейших заводских пород, и ее история насчитывает бо­лее 300 лет. Древнее только арабская, ахал-текинская и английская скаковая, она же чистокровная верховая.
   Родина тракенов -- конный завод "Тракенен" в Вос­точной Пруссии, это на территории нынешнего Кали­нинграда. Английских и арабских жеребцов скрещивали с местными прусскими кобылами, добиваясь выведения крупной, добронравной и красивой лошади для нужд не­мецкой кавалерии. Перед Второй мировой войной это была одна из лучших пород для конного спорта, хотя и уступала в красоте нашей орлово-растопчинской.
   Граф Орлов сыграл огромную роль в российском коннозаводстве, и он вывел не только орловского ры­сака, который известен, без сомнения, даже людям, от лошадей далеким. Совместно с графом Растопчи­ным Алексей Орлов заложил основы замечательной русской верховой породы. Лебединая шея, маленькая сухая голова с красивыми большими глазами, высо­кий рост, стройные сухие ноги с высокими копытами, только темные масти -- вороная или темного-гнедая без отметин, -- таковы были основные черты пред­ставителей этой замечательной породы. Характерного "растопчинца" можно увидеть на картине Брюллова "Всадница", на "растопчинце" сидит император Ни­колай l на памятнике рядом с Исаакием, да и Клодту для скульптур на Аничковом мосту тоже позировали "растопчинцы".
  
   Эта лошадь -- грациозное чудо, горячее, но при этом хорошо управляемое и кроткое, как ребенок. Известно, что граф Орлов браковал дурноезжих лошадей и на племя их не пускал. Орлово-растопчинская лошадь -- лошадь офи­цера или его супруги, предмет гордости хозяев, ожившая скульптура или картина. Наше национальное достояние. Перед войной почти все поголовье орлово-растопчинской породы, оставшееся просле ужаса Гражданской войны, было сосредоточено на Украине. Лошади попали в зону оккупации. Так мы лишились орлово-растопчинской по­роды.
   Маршал Буденный -- большой знаток и любитель лошадей, решил поквитаться с немцами, экспроприиро­вав Тракененский конный завод. Ценные матки с жере­бятами и часть племенных жеребцов были эвакуированы немцами, но значительная часть поголовья завода доста­лась русским войскам. Трофейные лошади отправились в Ростов, в Сальские степи. Часть табуна конного заво­да "Тракенер" не выдержала долгого перегона, часть -- не смогла акклиматизироваться в России. Но выжившие дали потомство, и СССР получил некоторую компенса­цию утраченным в годы войны растопчинцам. Тракенов активно использовали в классическом спорте, и практи­чески все крупные олимпийские и европейские победы были одержаны советскими спортсменами на лошадях именно этой породы. Ихор Ивана Кизилова и этот самый Пепел Елены Кочетковой были у всех на слуху. Эта чер­ная лошадь и сердитая "тетя" и заразили меня болезнью, под названием "лошади".
   История моего дебюта в седле быстро распространи­лась среди прокатчиков. Раиса Ивановна Хомутова дала мне кличку "позолоченная попа".
   Хомутова тем временем втерлась в доверие не только ко мне, но и к моему мужу, сыграв, в первую очередь, на гигантском его самолюбии и тщеславии. Небольшого ро­ста, физически крепкий и хорошо скоординированный,
  
   мой супруг был буквально создан для верховой езды, но ему не хватало терпения и упорства. Филиппенко вооб­ще все давалось очень легко. Он рьяно брался за новое дело, добивался невиданных успехов и быстро терял все завоеванное. В основном благодаря своему скверному характеру.
   Хомутова методично "кормила" нас байками о том, что конный спорт -- самый демократичный. Дескать, можно начать в любом возрасте и добиться умопомрачи­тельных побед. Нужно только найти правильную лошадь. В пример приводилась Лиз Хартель, которая переболела полиомиелитом и всю жизнь хромала. Конным спортом Лиз начала заниматься после тридцати, но смогла выи­грать Олимпийские игры. Какой пример для подражания!
   А вот Елене Кочетковой от Хомутовой частенько до­ставалось. По ее словам, Кочеткова была лишь хорошим демонстратором. Готовили Пепла к Большому призу со­всем другие люди, но у Кочетковой был папа -- министр сельского хозяйства СССР, поэтому она и получила Пеп­ла, который позволил ей стремительно ворваться в миро­вую конную элиту. Принижение достоинств заслуженной всадницы явно давало Хомутовой уверенности в себе.
   Нужная лошадь все никак не находилась. Одна была слишком маленькая и хрупкая, другая не подходила по здоровью, третья -- слишком молодая и неопытная, чет­вертая обладала дурными привычками, пятая от рожде­ния оказалась непригодной к выездке. А я уже считала добытые розетки с лентами в своих мечтах! Пятая была настолько горяча и неуправляема, что сидеть на ней было просто страшно. Второго Дуката мне не хотелось.
   Для тех, кто не в курсе, расскажу, что такое выездка или высшая школа верховой езды. Изначально это один из военных навыков лошади. Для того, чтобы всаднику-воину удобно было наносить удары сверху по врагу, ло­шадь должна была идеально слушаться седока, уметь
  
   разворачиваться на месте, идти назад, вставать на дыбы и многое другое. Такие элементы выездки, как пируэт, оса­живание и лансада имели чисто практическое назначение -- развернуться, подобраться к врагу и встать так, чтобы всаднику было удобно колоть-рубить врага. Со временем выездка превратилась в развлечение офицеров, а потом и совсем перешла исключительно в область спорта.
   Лошадь для выездки должна выглядеть своеобразной лошадиной супермоделью. Она обязана быть правильно­го сложения, иметь длинную шею с удлиненным затыл­ком, небольшую голову. Ее движения должны быть пра­вильными и свободными. Выездковая лошадь парит, едва касаясь земли, буквально пожирая ногами пространство. Тогда лошадь "судится", то есть получает у судей высокие баллы. Выездка так же необъективна, как бальные танцы или фигурное катание. Идеальная масть для выездки -- вороная, желательно без отметин. Тогда она сочетается с черным фраком и цилиндром всадника и смотрится гар­монично и монументально. Впрочем, спортсмены ездят и на гнедых лошадях, и даже на рыжих и серых, но картин­ка получается уже другая. Менее четкая.
   Хомутова смаковала каждую отсмотренную лошадь и пускалась в длительные и пространные объяснения, по­чему именно эта лошадь нам с Филиппенко не подходит. Я уже начала терять терпение, но услышала от тренера, что хорошие лошади достаются тому, кто умеет ждать.
   Лошадь для меня неожиданно нашла Катя, та самая, что ездила на Венике.
   После того, как с Веника ее сняли, было решено, что "Алька купит большую лошадку и Катя будет на ней за­ниматься спортом". Конечно, Катька хотела прыгать, но для начала ее большой спортивной карьеры выездка тоже сгодится. Алькины интересы в расчет не брались. Зачем? Алька - денежный мешок.
   Итак, присмотренный Катькой для себя, любимой, конь семи лет, караковый без отметин, тракененской
  
   породы звался Хуторок. Катя увидела его на соревно­ваниях по выездке и вызнала, что хозяйка готова Ху­торка продать. Мне показали плохого качества видеоза­пись, на которой я вообще мало что рассмотрела. Тре­бовалось ехать в Гатчину, в клуб "Верхний парк". Смо­треть коня надо было быстро, поскольку хорошие ло­шади мгновенно продавались. В ближайшую же суббо­ту мы с мужем, подхватив по дороге Хомутову и Катю, поехали в Гатчину смотреть коня.
   Навстречу нам вышла большая женщина. Если сло­жить вместе меня, Хомутову и, может быть, еще хватило бы места для Филиппенко, вышла бы одна Анфиса. Меня, конечно, предупредили, что Анфиса -- женщина круп­ная, но "коня под ней видно", то есть Хуторок -- лошадь большая и солидная, и даже крупная Анфиса не смогла затмить его собою...
   На соревнованиях Анфиса заняла семнадцатое место из восемнадцати участников. Катя рассказала, что Анфи­са очень жестко выезжала Хуторка, а на соревнованиях хлыстом ни-ни, вот Хуторок и отомстил хозяйке и не вы­полнил нужные элементы. Сейчас-то я понимаю, что это чушь собачья, но тогда такое объяснение показалось мне вполне убедительным.
   -- Мы хотим купить у вас лошадь, -- смело сказала я.
   Анфиса смерила меня оценивающим взглядом и спер­ва вывела на корде небольшую серую кобылу. Кобыла была интересной лошадью хобби-класса, но решительно мне не подходила. Я поблагодарила Анфису за труды, по­хвалила серую кобылу, но твердо заявила, что меня инте­ресует только Хуторок.
   -- Хуторок... -- сказала кавалергард-Анфиса и завела кобылу в конюшню. Она отправилась чистить и седлать того, кто станет моей первой и самой большой любовью, моей гордостью, моей болью, моим САМЫМ КРАСИ­ВЫМ КОНЕМ

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"