# In Memoriam A.H.H. / "Памяти А.Г.Х."

А Теннисон

Продолжение поэмы: стихи CXVI-CXXXI. В стихе CXVI - третья весна после смерти Артура. К стиху CXX: "Как бился Павел со зверьём": см. Новый завет, "Первое послание Коринфянам" (15:32). К стиху CXXI: "Геспер" - древнегреческое название планеты Венера, когда она видна в небе сразу после захода Солнца (так наз. "вечерняя звезда"). "Фосфор" (древнегреч.) - см. аннотацию к стихам I-XIII. К стиху CXXVI: "Любовь - и Царь, и Бог для нас" - см. Новый завет, "Первое соборное послание Иоанна Богослова" (4: 15-16). В стихе CXXVII 'lazar' - собирательный образ бедняка (см. Новый завет, "От Луки святое благовествование" (16: 19-23)).

CXVI


Ужели грусть о прошлом дне

Вновь просыпается весною,

Случаясь каждый год, собою

Преисполняя вёсны мне?


Однако песни и тепло,

И жизнь из праха, сквозь барьеры,

Мою упрочивают веру

В То, что красу родить смогло.


Когда один я, предо мной -

Лицо Артура, всё в сиянье;

Ведёт своё повествованье

Глас друга, столь мне дорогой.


Печали менее гнетут

По разговорам оживлённым,

По узам нашим прекращённым:

Нас будущие узы ждут.


CXVI

Is it, then, regret for buried time

That keenlier in sweet April wakes,

And meets the year, and gives and takes

The colours of the crescent prime?

Not all: the songs, the stirring air,

The life re-orient out of dust

Cry thro' the sense to hearten trust

In that which made the world so fair.

Not all regret: the face will shine

Upon me, while I muse alone;

And that dear voice, I once have known,

Still speak to me of me and mine:

Yet less of sorrow lives in me

For days of happy commune dead;

Less yearning for the friendship fled,

Than some strong bond which is to be.


CXVII


Часы и дни, теперь ваш труд

Меня сгоняет с места, круга

Всё дальше от объятий друга,

Чтоб рай потом нам дал приют:


В разлуке люди все года

Сильнее к близости стремятся,

А если встречи состоятся,

Стократ сильней восторг тогда -


И даже от песчинок всех,

Движений всех ползущей тени

И всех подряд солнцевращений

И шестерёночных утех.


CXVII

O days and hours, your work is this

To hold me from my proper place,

A little while from his embrace,

For fuller gain of after bliss:

That out of distance might ensue

Desire of nearness doubly sweet;

And unto meeting when we meet,

Delight a hundredfold accrue,

For every grain of sand that runs,

And every span of shade that steals,

And every kiss of toothed wheels,

And all the courses of the suns.


CXVIII


О деле Времени радей:

Его работа - пребольшая,

А правда и любовь людская -

Не сохлая земля, не клей.


Поверь: у тех, кого зовём

Умершими, житьё полнее:

Влекут их высшие идеи,

Которым гибель нипочём.


Днесь говорят: Земля у нас,

Хоть твёрдое сегодня тело,

Многообразье заимела,

Придя из жидких тёплых масс.


И вот явился человек

И, плотно заселив планету,

Добился своего расцвета;

Венец творения навек,


Он развивался сквозь года

И в ореоле зачастую

Страдальца, этим указуя,

Что жизнь - не лёгкая руда:


Металл, из темноты добыт

И раскалён боязнью вящей,

Утоплен в ванне слёз кипящей,

Ударами судьбы оббит.


О Фавн, покинь лесной приют

И отвори скорее двери,

Что ввысь ведут; прикончи зверя:

Пусть обезьяна, тигр умрут.


CXVIII

Contemplate all this work of Time,

The giant labouring in his youth;

Nor dream of human love and truth,

As dying Nature's earth and lime;

But trust that those we call the dead

Are breathers of an ampler day

For ever nobler ends. They say,

The solid earth whereon we tread

In tracts of fluent heat began,

And grew to seeming-random forms,

The seeming prey of cyclic storms,

Till at the last arose the man;

Who throve and branch'd from clime to clime,

The herald of a higher race,

And of himself in higher place,

If so he type this work of time

Within himself, from more to more;

Or, crown'd with attributes of woe

Like glories, move his course, and show

That life is not as idle ore,

But iron dug from central gloom,

And heated hot with burning fears,

And dipt in baths of hissing tears,

And batter'd with the shocks of doom

To shape and use. Arise and fly

The reeling Faun, the sensual feast;

Move upward, working out the beast,

And let the ape and tiger die.


CXIX


Я эти двери различу,

Где сердце сильно билось ране, -

Я снова здесь, но нет страданья:

Весь город спит, а я молчу.


Вдыхаю травный аромат,

Внимаю щебетанью птицы,

Гляжу на бледную денницу,

Воспоминаньями объят.


Да будешь ты благословен:

Твоя улыбка, взор приветны;

В мечтах, вздыхая чуть заметно,

Я руку жму тебе сквозь тлен.


CXIX

Doors, where my heart was used to beat

So quickly, not as one that weeps

I come once more; the city sleeps;

I smell the meadow in the street;

I hear a chirp of birds; I see

Betwixt the black fronts long-withdrawn

A light-blue lane of early dawn,

And think of early days and thee,

And bless thee, for thy lips are bland,

And bright the friendship of thine eye;

And in my thoughts with scarce a sigh

I take the pressure of thine hand.


CXX


Не верю, что мы зря живём,

Как ум иль пешки из магнита;

Не зря борол я Смерть сердито,

Как бился Павел со зверьём.


Наука доказать должна,

Что слепки глины мы от века.

Но что вообще для человека,

Что́ значит для меня она?


Бог с ним - с тем видом помудрей,

С умелой обезьяной новой,

Что после нас прийти готова, -

Рождён я для иных вещей.


CXX

I trust I have not wasted breath:

I think we are not wholly brain,

Magnetic mockeries; not in vain,

Like Paul with beasts, I fought with Death;

Not only cunning casts in clay:

Let Science prove we are, and then

What matters Science unto men,

At least to me? I would not stay.

Let him, the wiser man who springs

Hereafter, up from childhood shape

His action like the greater ape,

But I was born to other things.


CXXI


О Геспер, грустная звезда,

Уйти желаешь вслед светилу

И зришь: вокруг всё мгла накрыла, -

И так все ночи сквозь года.


Коней упряжку распрягли,

Втащили лодочку на берег;

Ты слышишь закрыванье дверек,

Огни сознания ушли.


О Фосфор, яркий и живой,

Вновь слышишь песню заревую

И с ней работу мировую,

Стал ярче свет вокруг с тобой.


И снова лодочка плывёт,

А с берега кричат ей что-то;

Затеял молот вновь работу,

Упряжка набирает ход.


А Геспер-Фосфор - ясен, мил -

Названье одного двойное;

Моё ты сущее, былое,

Ты прежний, хоть жильё сменил.


CXXI

Sad Hesper o'er the buried sun

And ready, thou, to die with him,

Thou watchest all things ever dim

And dimmer, and a glory done:

The team is loosen'd from the wain,

The boat is drawn upon the shore;

Thou listenest to the closing door,

And life is darken'd in the brain.

Bright Phosphor, fresher for the night,

By thee the world's great work is heard

Beginning, and the wakeful bird;

Behind thee comes the greater light:

The market boat is on the stream,

And voices hail it from the brink;

Thou hear'st the village hammer clink,

And see'st the moving of the team.

Sweet Hesper-Phosphor, double name

For what is one, the first, the last,

Thou, like my present and my past,

Thy place is changed; thou art the same.


CXXII


Ты, друг, был около меня,

Когда восстал я против рока,

Алкал рассеять мглу-мороку,

Небесный свод разверзнуть мня,


Чтоб снова ощутить сквозь страх,

Как встарь фантазия дарила

Душе небесные светила

С законом мировым в ладах.


Так пусть могила нас с тобой

Не разлучает! Вновь будь рядом,

Прошу тебя: войди каскадом

Мне в грудь, в чело, мой дорогой,


Чтоб заиграла кровь моя

Живым дыханьем долговечным,

А я ребёнком стал беспечным

Без дум о тлене бытия,


Фантазия чтоб ожила,

Росинки радугой сияли,

Чудесно молнии сверкали,

И розу мысль моя дала.


CXXII

Oh, wast thou with me, dearest, then,

While I rose up against my doom,

And yearn'd to burst the folded gloom,

To bare the eternal Heavens again,

To feel once more, in placid awe,

The strong imagination roll

A sphere of stars about my soul,

In all her motion one with law;

If thou wert with me, and the grave

Divide us not, be with me now,

And enter in at breast and brow,

Till all my blood, a fuller wave,

Be quicken'd with a livelier breath,

And like an inconsiderate boy,

As in the former flash of joy,

I slip the thoughts of life and death;

And all the breeze of Fancy blows,

And every dew-drop paints a bow,

The wizard lightnings deeply glow,

And every thought breaks out a rose.


CXXIII


Бушует водная среда,

Где были дерева сначала.

Земля, ты перемены знала!

Где улицы, была вода.


Холмы напоминают тень:

Меняют форму, пропадают;

Материки, как дымка, тают;

Отнюдь не вечен этот день.


Но в духе жив я остаюсь

С мечтой, которую лелею,

И хоть "Прощай" шепчу тебе я, -

Навек с тобою не прощусь.


CXXIII

There rolls the deep where grew the tree.

O earth, what changes hast thou seen!

There where the long street roars, hath been

The stillness of the central sea.

The hills are shadows, and they flow

From form to form, and nothing stands;

They melt like mist, the solid lands,

Like clouds they shape themselves and go.

But in my spirit will I dwell,

And dream my dream, and hold it true;

For tho' my lips may breathe adieu,

I cannot think the thing farewell.


CXXIV


К кому взываем смело мы,

Кто наша вера и сомненье,

Внутри, снаружи единенье,

Он - Сила, скрытая средь тьмы.


Я не сумел Его найти

Ни меж орлов, ни насекомых;

Не помогла и сеть знакомых

Вопросов, что сумел сплести.


Но если б вера замерла,

И глас послышался: "Не веруй",

А берег наш людской и шхеры

Волна безбожья залила, -


В груди тепло и торжество

Лёд разума бы растопило,

А сердце выкрикнуло с силой:

"Почувствовало я Его!".


Я был не плачущим птенцом,

В ком страхов и сомнений - орды,

А тем, кто плачет, зная твёрдо:

Его отец всегда при нём.


Кто я - осознаю опять

(Другим - секрет необычайный);

Из тьмы простёрлись руки тайно,

Чтоб нас, людей, формировать.


CXXIV

That which we dare invoke to bless;

Our dearest faith; our ghastliest doubt;

He, They, One, All; within, without;

The Power in darkness whom we guess;

I found Him not in world or sun,

Or eagle's wing, or insect's eye;

Nor thro' the questions men may try,

The petty cobwebs we have spun:

If e'er when faith had fall'n asleep,

I heard a voice 'believe no more'

And heard an ever-breaking shore

That tumbled in the Godless deep;

A warmth within the breast would melt

The freezing reason's colder part,

And like a man in wrath the heart

Stood up and answer'd 'I have felt.'

No, like a child in doubt and fear:

But that blind clamour made me wise;

Then was I as a child that cries,

But, crying, knows his father near;

And what I am beheld again

What is, and no man understands;

And out of darkness came the hands

That reach thro' nature, moulding men.


CXXV


Чего б ни исполнял я здесь,

У арфы - горькое звучанье,

Хоть часто замечалось ране,

Что с нею речь идёт вразрез.


Вовек Надежда молода,

Хоть взгляд подёрнут был туманом,

И с ней Любовь: она, с обманом

Резвясь лишь, к правде шла всегда:


Была коль в песне благодать,

Вдыхала дух у этой песни,

А коли в ней слова чудесны,

То ставила свою печать.


Любовь со мною, если я

Ищу в глубинах мистицизма,

Пока есть сила магнетизма,

Вплоть до исхода бытия.


CXXV

Whatever I have said or sung,

Some bitter notes my harp would give,

Yea, tho' there often seem'd to live

A contradiction on the tongue,

Yet Hope had never lost her youth;

She did but look through dimmer eyes;

Or Love but play'd with gracious lies,

Because he felt so fix'd in truth:

And if the song were full of care,

He breathed the spirit of the song;

And if the words were sweet and strong

He set his royal signet there;

Abiding with me till I sail

To seek thee on the mystic deeps,

And this electric force, that keeps

A thousand pulses dancing, fail.


CXXVI


Любовь - и Бог, и Царь для нас;

Коль существую с нею вместе,

От друга моего известья

Гонцы приносят всякий час.


И Царь, и Бог она во мне,

Была и есть, пребудет вечно;

В реальности земной конечной

Хранит меня, хранит во сне.


Я слышу стражника порой,

Что Землю меряет шагами,

Толкуя с космоса мирами:

"Всё хорошо: кругом - покой".


CXXVI

Love is and was my Lord and King,

And in his presence I attend

To hear the tidings of my friend,

Which every hour his couriers bring.

Love is and was my King and Lord,

And will be, tho' as yet I keep

Within his court on earth, and sleep

Encompass'd by his faithful guard,

And hear at times a sentinel

Who moves about from place to place,

And whispers to the worlds of space,

In the deep night, that all is well.


CXXVII


Всё хорошо, хоть ночь тревог

Разъединяет веру с формой,

И гулко грохотанье шторма

Для тех, кто глас услышать смог,


Что истины сулит приход

И равенства, хоть трижды снова

Бунт Сены, глупый и суровый,

На баррикадах кровь прольёт.


Однако горе беднякам

И горе будет властелину;

Бежит по скалам дрожь лавиной,

И тает лёд, ломаясь, там


И создаёт в потоке гул;

Трещат по швам всем укрепленья;

До неба светопреставленье;

В крови Великий век тонул.


А ты, любимый дух-звезда,

Издалека и не заметил

Смятенье: ты улыбчив, светел

И веришь в лучшее всегда.


CXXVII

And all is well, tho' faith and form

Be sunder'd in the night of fear;

Well roars the storm to those that hear

A deeper voice across the storm,

Proclaiming social truth shall spread,

And justice, ev'n tho' thrice again

The red fool-fury of the Seine

Should pile her barricades with dead.

But ill for him that wears a crown,

And him, the lazar, in his rags:

They tremble, the sustaining crags;

The spires of ice are toppled down,

And molten up, and roar in flood;

The fortress crashes from on high,

The brute earth lightens to the sky,

And the great Æon sinks in blood,

And compass'd by the fires of Hell;

While thou, dear spirit, happy star,

O'erlook'st the tumult from afar,

And smilest, knowing all is well.


CXXVIII


Любовь, что перешла в борей,

Не испугает Смерть-мегера;

Любовь дружна и с меньшей верой,

Живущей в большинстве людей.


Не сомневаюсь я отнюдь,

Что нас в грядущем ждёт бесчинье,

Где расы, правящие ныне,

В упадок могут соскользнуть.


Однако, Оры, чей полёт -

С Надеждой, Опасеньем, Болью,

Когда б являлось вашей ролью

Лишь обновлять былого плод,


Бряцать мечом пред кем-нибудь,

Толпу морочить клеветою,

А веру полнить мишурою,

Словесную меняя суть,


Вновь устанавливать ту власть,

Что низложили в день вчерашний,

Приукрашать гнилую башню,

Давать в тоску студенту впасть,


Тогда я к вам бы испытал

Досадливое тоже чувство,

Но вижу: это всё - искусство,

Чтоб воплотился идеал.


CXXVIII

The love that rose on stronger wings,

Unpalsied when he met with Death,

Is comrade of the lesser faith

That sees the course of human things.

No doubt vast eddies in the flood

Of onward time shall yet be made,

And throned races may degrade;

Yet, O ye mysteries of good,

Wild Hours that fly with Hope and Fear,

If all your office had to do

With old results that look like new;

If this were all your mission here,

To draw, to sheathe a useless sword,

To fool the crowd with glorious lies,

To cleave a creed in sects and cries,

To change the bearing of a word,

To shift an arbitrary power,

To cramp the student at his desk,

To make old bareness picturesque

And tuft with grass a feudal tower;

Why then my scorn might well descend

On you and yours. I see in part

That all, as in some piece of art,

Is toil cöoperant to an end.


CXXIX


О друг далёкий дорогой -

Моя утерянная грёза -

И близкий: мой восторг и слёзы,

Любим отныне всей душой.


Ты мне знаком и незнаком:

Земной, однако и небесный;

Люблю я руки, взгляд чудесный;

Ты - мой навеки, целиком.


Был, есть, пребудешь друг, кумир,

Любим сильней, чем понят, мною;

Пойми, что алчу я благое,

Соединив с тобой весь мир.


CXXIX

Dear friend, far off, my lost desire,

So far, so near in woe and weal;

O loved the most, when most I feel

There is a lower and a higher;

Known and unknown; human, divine;

Sweet human hand and lips and eye;

Dear heavenly friend that canst not die,

Mine, mine, for ever, ever mine;

Strange friend, past, present, and to be;

Loved deeplier, darklier understood;

Behold, I dream a dream of good,

And mingle all the world with thee.


CXXX


Твой голос слышен на ветру

И где вода волной объята;

Прекрасен ты в лучах заката,

Прекрасен ты и поутру.


А кто же ты? Не знаю я,

Но чувствую: цветок, светило

Хранят твою живую силу.

Нет, не слабей любовь моя,


Она ещё сильней теперь:

Ведь молвит страсть моя о многом;

Хоть слился ты с Природой, Богом, -

Ещё сильнее мил, поверь.


Далёкий, но и близкий мой:

Вновь чувствую твоё участье,

Твой голос дарит столько счастья,

Мне и по смерти быть с тобой.


CXXX

Thy voice is on the rolling air;

I hear thee where the waters run;

Thou standest in the rising sun,

And in the setting thou art fair.

What art thou then? I cannot guess;

But tho' I seem in star and flower

To feel thee some diffusive power,

I do not therefore love thee less:

My love involves the love before;

My love is vaster passion now;

Tho' mix'd with God and Nature thou,

I seem to love thee more and more.

Far off thou art, but ever nigh;

I have thee still, and I rejoice;

I prosper, circled with thy voice;

I shall not lose thee tho' I die.


СХХХI


Живая воля, что цела,

Когда крушится мир греховный,

Произрастай скалой духовной

И наши очищай дела,


Чтоб мы смогли из пепла глас

Подать Тому, кто весь вниманье, -

По отнятым годам стенанье

К Тому, кто весь в трудах меж нас, -


Поверить правде, не греша,

Но доказать её не в силах,

Пока не воспарим на крыльях,

Оставив всё, с душой душа.


CXXXI

O living will that shalt endure

When all that seems shall suffer shock,

Rise in the spiritual rock,

Flow thro' our deeds and make them pure,

That we may lift from out of dust

A voice as unto him that hears,

A cry above the conquer'd years

To one that with us works, and trust,

With faith that comes of self-control,

The truths that never can be proved

Until we close with all we loved,

And all we flow from, soul in soul.