# О природе смуты - 2

Александр Викторович Шуваев

14-го до полуночи не успел, а там перестало грузить СИ вообще, как класс, эта часть подлежит правке, но, в общем, закончена.

О природе смуты


"Выход из войны, переход от войны к миру, есть важнейшая военная операция. Утверждение это


справедливо для любой войны"


"Немецкие солдаты! Гитлер - мертв, - говорилось в листовках, которыми были буквально засыпаны все мало-мальски значительные группы немецких войск, - он, вместе с рейхсминистром пропаганды Й.Гебельсом, погиб в бомбоубежище при рейхсканцелярии во время воздушного налета 9-го августа. Вам больше некому служить и вы больше не в состоянии защитить кого-либо. Те, кто не верят в наше сообщение, обращайтесь к офицерам.


Немецкие офицеры! Получая приказы на продолжение бессмысленного сопротивления, убедитесь в полномочиях тех, кто их отдает. Не расстреливайте своих товарищей и не давайте расстрелять себя, потому что со смертью Гитлера его преступные директивы об упрощенном судопроизводстве утратили силу. Ваши жизни понадобятся новой Германии, вам самим, и, главное, вашим семьям.


Солдаты вермахта! Не подчиняйтесь приказам должностных лиц СС, поскольку они более не имеют законных полномочий распоряжаться личным составом армии.


Призываем вас прекратить бессмысленное сопротивление, сложить оружие и оставаться на месте до прибытия представителей командования Красной Армии, уполномоченных принять капитуляцию, а также оружие и боевую технику. Попытки какого-либо перемещения будут пресекаться огнем артиллерии и ударами с воздуха."


На другой стороне листовки красовались две черно-белые фотографии очень высокого (позаботились!) качества. Остатки рейхсканцелярии, на первом плане - противоестественно перекошенный, угрожающе нависший, закопченный прямоугольник фрагмента стены с имперским орлом на самом верху. Кратер с оплавленными краями на первом плане, с двумя человеческими фигурками для масштаба, на фоне того, что осталось от рейхсканцелярии.


Листовки тихо, как первый снег, сыпались и на стопятидесятитысячную армейскую группу окруженную в районе Котбуса, и на части, спешно занимающие позиции на передних и задних скатах Зееловских высот, и не очень понимающие, что именно им приходится защищать. После грандиозной ночной бомбежки, сокрушившей город, почти непрерывно продолжались бомбежки не столь масштабные, но предельно методичные, переводившие на щебень то, что еще возвышалось. Чудо: каждый раз после этого что-то еще все-таки горело. Судьба эсэсовских частей, занявших оборону в лесном массиве к северо-западу от Берлина, оказалась особенно страшной: они почти в полном составе погибли в грандиозном пожаре, уничтожившем лес. Даже те, кто сами и засыпали его тысячами напалмовых бомб в жарком августе 1943 года, - аккуратно, от опушки - к центру, - говорили: "Врагу не пожелаешь".


Берлинское (или где оно находилось на самом деле?) радио и впрямь что-то молчало уже который день.


А вы и поверили? Разве можно верить врагу? Фюрер уже давным-давно прорвался в Тюрингию и будет руководить сопротивлением из неприступного убежища в горах. Как, вы разве не знаете? Ханна Райч вывезла его на особом самолете с ДВОЙНЫМ двигателем, более быстром, чем любые истребители. Да никакая не шлюха Райч, а генерал Бауэр. Чушь. Да, фюрер улетел, но не в Тюрингию, а в Гватемалу, а дальность у того самолета 11473 километра. Эх, вы, наивные. Не в Гватемалу, а в Англию. ???!!! А чего вы удивляетесь? Думаете, Гесс даром, так просто туда улетел? Не-ет, у фюрера с Черчиллем давно все обговорено. Чтобы, значит, большевикам в Германию хода не было. Бабьи сказки. Фюрер действительно улетел, но его самолет сбили "Хвостатые Иваны", и никто не спасся. Причем тут самолет? Да вы знаете, сколько под Берлином секретных тоннелей нарыто? Раз в двадцать больше, чем открытых. Есть прямой до самых Альп, а есть до секретной базы подводных лодок. Хорошо. Спасся или не спасся, а все равно не командует. Ты думай, что говоришь. Да я про то, что из той дыры, может, и связи никакой нет. Пока протянут, - это ж сколько времени пройдет? Не-ет, камрады, а фотография все равно страшная какая-то. Агитация, не верю. Ты в Берлине бывал? Видел? Нюхал, чем пахнет? А я видел, и с тех пор во все верю. Ладно, фюрер или не фюрер, а нам-то что пока делать? Ты солдат. Вот и исполняй свой долг, как солдат. Я солдат старый, и вижу, что мы сидим в собственном дерьме посередине голого, как плешь, поля, где, как ни крути, не укроешься. Ты не понял, камарад, это такая тевтонская военная хитрость: навалить кучу до неба и, значит, в ней укрыться. А артиллерия наша где? На дороге оставили? Между прочим - траншеи еще до нас выдуманы. Вот угостит нас "иван" "супом с клецками", горя-аченьким таким, - пробовал? - много тебе эти траншеи помогут. Только что на похороны тратиться не придется. Слушай, - иди, и сдайся! Только не смерди тут. Посмотрим, кто в первых рядах сдаваться-то пойдет. Уж точно не я. Не знаю, как у вас, а наш лейтенант на позиции все реже появляется, с прочим офицерьем пьет все время, не просыхает. А я с ним второй год, на него не похоже. А оберста так и вообще давно не видно. Михель, ординарец его, ну рыжий такой, знаешь? Говорил, что герр оберст давеча цивильный костюм примерять изволил, и не один. Вот так-с! А жратву с утра не привозили, и патронов... А, что там говорить! ... А правда, - чего мы ждем-то?


Сухая глина под ногами, нынче истолченная отчасти в пыль, на уголь сожженная роща слева, пахнущая горькой гарью, только редко-редко торчат превращенные в черные столбы самые крупные из деревьев. Черное от гари, седое от пепла поле. Стертые до нераспознаваемости руины на ближайшем холме и что-то, вроде бы, поодаль. Пологие балки с угольно-черными берегами, как будто по ним протекли реки огня. Что за место? Да какая разница. Где-то в Германии. Как-то называлось, за что-то получило имя. Теперь умерло, и имя умерло вместе с ним. Больше некому называть и нет ничего такого, что дало бы название. На карте, понятно, какое-то название имело место, но теперь и карта врет. Приехали эсэсовцы, взорвали трехсотлетнюю запруду, помешала она им, чтоб, значит, затопить местность перед наступающими частями красных, вот только вода в два счета утекла сухими балками между холмов. Были они в небольшом числе и, судя по всему, тяжело, застойно пьяны. В том самом состоянии, когда алкоголь проявляет себя только некоторой замедленностью неестественно точных движений, мрачным ожесточением и непоколебимой уверенностью в том что твои решения, даже самые идиотские, являются не только наилучшими, но и единственно возможными. Мельком, - чтоб не вызвать приступа смертоносной ярости, - глянув в страшные, налитые кровью глаза одного из таких деятелей, оберфельдарцт Циммерман содрогнулся. Он утверждал впоследствии, что один только алкоголь такой картины дать тоже не мог, и имело место еще что-то, первитин, фенамин, морфий или смесь того и другого. Очень может быть, но, с другой стороны, - это смотря сколько выпить. Нормальных солдат их присутствие радовало примерно так же, как пребывание в непосредственной близости хрипящих от злобы цепных волкодавов без привязи и намордника. Прибыв, они первым делом пристрелили троих каких-то бедолаг в обтрепанной форме (одного явно ненормального). Судя по всему, именно с этой целью их и привезли. Потом, как было сказано выше, взорвали запруду, а, проделавши все это, начали выискивать, к чему придраться еще. Им не нравился внешний вид людей, уже который час подряд копающих траншеи в сухой и твердой, как саман, глине. Их совершенно не удовлетворяла опрятность солдат, поскольку "внешний вид воина великой Германии должен быть безукоризненным в любых обстоятельствах". При этом от говорившего уже метра за полтора несло сложной смесью ароматов, среди которых главными были перегар, свежак, тухлый лук, заношенные носки (пахнут ни капельки не лучше портянок и даже онучей), прокисший пот, прелая моча, присохшее прямо в заднице дерьмо - и прочее, но уже по мелочи. Им казалось, что у фолькс-гренадер 16-й дивизии недостаточно высокий моральный дух, и поэтому они всё требовали огненной ненависти к большевистским полчищам и фанатической преданности идее.


Они были не вполне справедливы к своему командиру. Впрочем, это характерно для всех подчиненных, вне зависимости от нации или эпохи. Лейтенант Панновиц, будто почуяв что-то, прибыл к месту действия, на ходу зачем-то напяливая каску и дожевывая. Около двух минут он, как истинный знаток, слушал лекцию о несгибаемом упорстве и преданности Фюреру даже с некоторым удовольствием, но потом на лице его отразилась откровенная скука. Он понял, кто перед ним.


- Шли бы вы отсюда, - проговорил он, наконец, с мучительной тоской, - а то, не ровен час, "иван" придет. Это вам не кацетников мордовать. Запросто можно пасть смертью храбрых в духе фанатической преданности, и Рейх потеряет еще нескольких образцовых арийцев. Вполне может, кстати, не пережить такой потери.


- А-а-а, - почти завизжал унтершарфюрер, - вот вы чего хотите на самом деле! Избавиться от нас, чтобы удобнее было перейти к русским, когда они придут сюда? Поди, - у каждого припрятана эта мерзость? - Он поднял над головой скомканную листовку, ту самую, с фотографиями. - Так?! Ф-фсе вы тут...


Он не договорил, потому что еще один из его команды, криворотый недомерок, который до сих пор не сказал ни единого слова и только в явном изумлении озирался по сторонам, вдруг каким-то птичьим движением вытащил "люггер" и выстрелил лейтенанту в живот. Сбило с толку и помешало старому фронтовику отреагировать должным образом то, что у стрелка двигалась одна только рука, отдельно, так, что остальное тело сохраняло неподвижность. Это было так дико, что на миг замерли все присутствующие, даже эсэсовский проповедник, резко обернувшись, замер с открытым ртом. По-другому отреагировал один только Клаус Эйдеманн по кличке "Штихель". Бог его знает, как у человека получалось опираться на "МГ - 42", будто его и вовсе нет. В смысле - и Штихеля, и пулемета. Плотная струя пуль ударила по эсэсовцам, как бьющий наотмашь лом, как взмах косы в руках самой Костлявой. Нелепо взмахнул руками, подлетел и рухнул на спину непрошеный проповедник, он стоял ближе всех, и потому очередь буквально выпотрошила его. Изломанной куклой кувыркнулся на бок и затих криворотый убийца. Человек, не расстававшийся с пулеметом уже четвертый год, Клаус срезал всех "черных" практически в одно экономное движение, но последний все-таки был застрелен в спину и на бегу. Так и сунулся вниз лицом, с вытянутыми вперед руками.


- Оберсту, - прошептал сереющими губами Панновиц, - оберсту доложите. Скажите, что переодетые диверсанты...


Немцы есть немцы, - они и пошли, и нашли, и доложили. Оберст есть оберст, - он пришел. Да, взгляд устремленных в непостижимые дали глаз был несколько стеклянным. Да, шаг мог бы показаться кому-то слишком чеканным. Но так - полный ажур, не подкопаешься.


- Так, - проговорил он, покачиваясь над свеженькими трупами на носках ослепительных сапог, - взад-вперед, взад-вперед, - трусы-паникеры-истерики? Педерасты? Тогда все правильно. Содомиты - мерзость перед лицом Господа...


Дело в том, что он не был немцем, а, наоборот, австрийцем и католиком. И к его безукоризненно сидящей форме со всеми регалиями очень шел немыслимого совершенства кремовый котелок.


Падаль в вонючих черных мундирах без церемоний покидали в овраги, чтоб не смердели потом.


Из-за холма, едва не задевая развалин на его вершине, стремительно вылетел одиночный штурмовик, пролетел над передним краем на ультрамалой высоте, а потом развернулся в глубоком вираже и ушел на восток. Это, безусловно, радовало, но и смущало. Радовало по вполне понятной причине: к этому времени даже одиночный штурмовик русских мог причинить страшный урон. Два контейнера "елочных игрушек", - так их прозвали солдаты за круглую форму и стеклянные поражающие элементы, - запросто могли дать до полутысячи убитых и, главное, раненых, потому что ни окопы, ни щели не давали эффективной защиты от мерзких колобков, раскатывающихся по местности. "Полевой вариант" контейнера отличался большим, девяносто пять процентов, содержанием бомб, которые взрывались через минуту-полторы после рассеивания и только около пяти, имеющих отсроченное действие. У того самолета, который пренебрег ими, на подвесках было что-то очень похожее, и он мог бы устроить им веселую жизнь. А он не стал.


Что-то неподходящее для нашего брата, вот как. Да нет, видно, "коровы" обнаружили подкрепление на марше, туда полетел. Идиот, тогда был бы десяток. Я понял, камарады, это они нашу кухню обнаружили. Да, тогда в самый раз будет. Вот мерзавцы, - в самое больное место норовят. Уж этого я "иванам" точно не прощу. А не мешало бы пожрать. А ты что - хочешь, что ли? Ну-у? А нету! Ах, ты! Плохо еще, что орудий ни одного. А тебе что, - надо? Что, опять скажешь "нету"? Почему? Есть. Неподалеку, километров восемь отсюда, на обочине. Целенькие, даже снарядов ящиков пять. Только "чума" лошадей побил, а тягачи еще раньше побросали. Сбегал бы, прикатил. Это ты у нас, как першерон, а у меня кость тонкая.


- Гальбе, - ожила вдруг давным-давно молчавшая рация, и герр оберст вздрогнул, потому что голос принадлежал не кому-нибудь, а самому Вильгельму Кейтелю, - где вас носит черт, у вас бардак со связью, слушайте, Гальбе, спешно готовьте позиции, на вас движется колонна русских, предположительно из состава пятой гвардейской армии, с усилением... Держитесь там, вы сейчас одни прикрываете южное направление, но помощь идет, слышите? Что вы там бормочете? Откуда сведения? Обыватели донесли, по телефону между прочим, у них со связью бардака нет, докладывайте, что там у вас как...


Когда тебе прямо вот так, на полевую станцию передает указы и требует доклада целый генерал-фельдмаршал и бессменный руководитель ОКВ по кличке "Лакейтель", значит, дела и впрямь плохи. Хуже, чем кажется, а это надо суметь.


- Личный состав 4256 человек, причем линейного состава боевых частей 1862 фольксгренадера. Горючего нет, артиллерия утрачена, автотранспорта нет. Стрелковое оружие почти по штату, боеприпасов примерно по десять патронов на ствол. Связи до этого сеанса не имели двадцать восемь часов. Продовольствия - сухой паек на сутки. Все.


- Это не доклад, Гальбе, а черт знает что! Кто сосед с левого фланга? Кто сосед с правого фланга?


- Выясняем, господин генерал-фельдмаршал. - Бессмысленная болтовня надоела оберсту, и он решил прекратить ее самым надежным образом. - А скажите, господин генерал-фельдмаршал, а это правда, что Фюрер погиб при воздушном налете?


- А? Что вы там такое говорите? Почему, черт возьми, ничего не слышно?


Голос начальства, как и ожидалось, начал стремительно слабеть, после чего, как и ожидалось, связь прервалась. С концами. Значит, правда. Или от правды неотличимо. Он добавил из фляжки и созвал оставшихся командиров остатков оставшихся батальонов. Сообщил им примерное содержание сеанса связи и вопросил.


- Ну? Вы слышали? На вас одних, засранцы, оказывается, вся надежда. Тут-то мы и остановим большевистские полчища и повернем ход войны вспять. Начальство нам доверяет и это, понятно, высокая честь. Вопросы?


- Герр оберст, а на нас-то кто?


- Сущие мелочи, не стоит внимания. Какая-то там Пятая Гвардейская общевойсковая. Правда, - с усилением, но тоже ничего особенного. Какие-нибудь два-три мехкорпуса, танковый корпус из 3-й Танковой, пара полков тяжелых самоходок и еще что-нибудь, по мелочи. А теперь я лягу спать, а вы - марш к солдатам. Если что - разбудите...


Да нет, не может быть. Если б правда, то давно прислали бы авиацию. Точно, от нас, по идее, сейчас были бы одни клочки. Тем более, что этот нас видел. Мог не передать. Брось, камрад, у "иванов" со связью все в порядке, а за такой зевок у них без разговоров ставят к стенке. Нет, точно вранье. Нечего им тут делать. А придут, - так что ж делать? Будем драться. Поляжем тут, но не отступим... Полечь, - это да, это запросто. Жаль только у саперов сто двадцать мин на все - про все, а "колючки" нет вовсе... Тихо!


Куно Мюллер, егерь из Тюрингии, поднял веснушчатый палец и буквально насторожил слегка оттопыренные уши. Не вот, но довольно быстро разговоры смолкли, прислушались и все остальные. Что-то вроде... Да нет, померещилось. Да нет, точно. Отдаленный, но все более слышный рев тысяч моторов и зловещий, смертный лязг бесчисленных металлических сочленений.


То, что имело выйти на них через полчаса, только отчасти развернулось в боевые порядки. Основная часть бесчисленных машин остановилась в поле, как следовала, походными колоннами. Очевидно, они уже вовсе ничего не опасались. Зато то, что развернулось, остановившись мерах в четырехстах от передней, видимой, как на ладони, траншеи, действительно заслуживало внимания. Громоздкие, уродливые машины, собранные явно на базе тяжелых или даже сверхтяжелых танков, вместо честных орудий - какие-то обрубки с насадками на конце, и еще пара коротких стволов, поменьше. И по бокам корпуса тоже приварены какие-то коробки. У другого варианта из-за глухой, с двумя пулеметами рубки торчит несколько коротких, толстых стволов, глядящих почти вертикально, с легким наклоном. А еще и у того, и у другого варианта имелись тяжеленные катки впереди, и дополнительно наваренные экраны брони где только можно.


- Только не вздумайте стрелять, - побелевшими губами прошептал обер-ефрейтор Краус, - ради бога, - только не стреляйте.


Панновиц, на которого оберфельдарцт не пожалел полноценной дозы морфия, приподнялся, глянул стеклянными глазами и прошептал.


- Не стреляйте. Узнайте, чего они хотят, разбудите оберста, что хотите, - только не стреляйте. А то в живых никого не останется. И костей не сыщут. Я такие штуки видел в Восточной Пруссии...


Это он правильно сказал. "Штуки" были типичным оружием конца войны. Мало пригодным при равной игре, но очень полезным для того, чтобы добить подранка без риска окарябаться. Фигурально выражаясь, не меч с копьем, а колода-"гасило" для сплющивания доспехов, молот-чекан для разбивания шлемов, мизирикордия для засовывания в щели лат - лежащих, спешенных с коней или сбитых с ног, не могущих подняться. Тяжелая огнеметная система "Факел" и тяжелый 190-мм шестиствольный миномет "Штамп". Дальнобойность довольно убогая, но вот так, при отсутствии противодействия и на короткой дистанции, страшнее ничего не придумано. От падающих вертикально мин в шестьдесят килограммов весом, от вязкой огнесмеси, в один залп накрывающей тридцатиметровый круг, защиты не существует. Гибнут даже железобетонные доты: блокированные, задымленные, выжженные в упор, прямо через амбразуру.


Никто и не стрелял. Увидав воочию, с чем, на самом деле, им придется воевать, не стали делать глупостей даже самые фанатичные. Это было не столько страшно, сколько как-то нестерпимо глупо, даже стыдно Если и нашлось несколько истериков, стрелять без приказа им просто не дали, вывернув оружие из шаловливых ручонок и дав по шее. Что за детство, на самом-то деле. Боя не вышло бы в любом случае: противотанковых орудий у них нет, а если бы и были, то глухие, лишенные обычных слабых мест лбы этих уродов как раз и рассчитаны на то, чтобы ПТО не пробивали их НИ НА КАКОЙ дистанции. Гаубицы на прямую наводку, - пожалуй, но их нет. Еще приятно вспомнить тяжелые самоходки...


... При первом же выстреле они просто двинутся вперед, методично засевая минами и заливая огнем все перед собой, пока не угробят всех. Но, скорее, это люди на позициях не вынесут смертного ужаса, безнадежности и жалости к самим себе, после чего попросту побегут, как безумное стадо, чтобы бесполезно полечь под сотнями пулеметов.


Там, на той стороне, кто-то махал белым флагом, предлагая принять парламентеров. Панновиц молчаливо опустил веки, и его подчиненные дали отмашку. Все было просто, и все было ясно, и ни к чему думать, оставалось только совершать естественные и единственно возможные действия. К траншее подкатил, лихо развернувшись "РДМ - 1", так называемый "крокодил", машина новая, относительно редкая, но виданная уже довольно многими. Три пары колес, легкая неметаллическая броня от пуль и осколков, мощный двигатель и очень хороший обзор: толстенные скошенные стекла держали пули даже крупного калибра, и уж во всяком случае не уступали броне прочностью. Хамское изделие: пуль не боится, из пушки не попадешь, ни на чем, даже на "цундапе", не догонишь и не уйдешь, противопехотных мин не боится, а противотанковые не взводит из-за легкости конструкции и широченных колес. По причине этакой своей безнаказанности, "крокодил", даром что техника, уклончиво-наглыми манерами более всего напоминал шакала. Вышедшие из машины офицеры, на первый взгляд, были похожи, как братья. Невысокие, плотные, довольно-таки белесые, в одинаково, чуть набок сидящих пилотках, страшно серьезные от молодости. Было лейтенантам лет по двадцать - двадцать два, но повоевать успели, на плотно обтягивающих грудь гимнастерках виднелись по три-четыре медали и по красненькому ордену. Оберст есть оберст: он был здесь, без признаков стекла в глазах и в фуражке на порядочно седой голове, и со спокойным любопытством смотрел на сопливых парламентеров.


- Кто уполномочен вести переговоры, - лейтенант говорил по-немецки хорошо, чувствовалось, что это его родной язык, но сама речь была какой-то странной, архаичной что ли, - с германской стороны?


- Можете смело говорить со мной. Вариант не хуже никакого другого.


- Командование шестого гвардейского танкового корпуса предлагает капитулировать на стандартных условиях и, главное, - побыстрее освободить дорогу походным колоннам.


- А если нет?


- А если нет, герр оберст, то хватит вашего воинства минут на двадцать, не больше. И это никому не нужно. Ни нам. Пока развернемся, пока дадим залп или два, а время дорого. Ни вам, потому что сгинете без всякой пользы...


Что-то насторожило немца, и он пригляделся к офицерику внимательнее. Он не так молод, как хотел показать. И глаза не двадцатилетнего пацана. Пусть даже ветерана. Еще раз, уже откровеннее глянул ему в глаза, и тот, не отводя взгляда, осторожно сложил губы колечком. Совершенно так, как делают, собираясь сказать международное: "Ш-ш-ш!".


- Хорошо. Я сейчас прикажу открыть проход. Предлагаю обсудить условия у меня.


- Это правильно, - кивнул сомнительный лейтенант, - и пригласите ключевых командиров. Практика показывает, что это позволяет многое сделать проще, быстрее и с меньшим количеством недоразумений.


Да, организация капитуляции возложена именно на него. Сдать следует все автоматическое оружие, а один карабин из десяти следует оставить. Да, были случаи, когда на решивших закончить боевые действия нападали небольшие группы сумасшедших фанатиков. Что? Нет, не опасаемся. И не видим большой беды в том, что кто-то уйдет домой. Да, без винтовки. Только учтите, что дома нечего есть, а кто будет скрываться, не получит продовольственную карточку... Нет, меня сложно обвинить в предательстве, потому что моя семья живет в России двести пятьдесят лет, а Германия для меня совершенно чужая страна. В Сибирь? Не знаю. Может быть кто-то, со временем. Сейчас слишком много работы здесь, транспорт уничтожен, начинается голод, и если не наладить хозяйство, скоро начнется голодный мор. Не бойтесь Сибири. Мы оба оттуда родом и, честное слово, очень хотим домой. Выданный вам пропуск действителен, только если вы идете в правильном направлении, отмечаясь на всех контрольных пунктах... Что? Просите оставить пулемет до прибытия к месту назначения? Ладно, в виде исключения. Как фамилия? Эйдеманн? Так и запишем. Что? Нет, американцы не высадились, и лучше не рассчитывать, что высадятся.


Оберст отправил офицеров к солдатам, знаком попросив русского задержаться. Он безошибочно определил в нем настоящего специалиста по части организации и приема капитуляций, причем, похоже, специалиста высококлассного. С таким разговор может и получиться. Вполне.


- Скажите, - что произошло? Если не секрет, конечно.


- Какой там секрет. Восстание в Словакии, восстание в Праге. И ваши коллеги, вместо того, чтобы вести себя благоразумно, и сдаться, пока просят по-хорошему, пытаются его подавить. Никак не возьму в толк: на что рассчитывают? Обозлят моравов, и они наши танки на руках донесут... Зачем им лишние грехи? Все никак не навоюются...


Через открытый фронт бесконечно, сменяя друг друга, двигались грузовики, самоходные установки, танки и снова грузовики. И любому, имеющему глаза, было видно, что именно будет завтра с ребятами Шернера, сколько они продержатся против Пятой Гвардейской, и как поступят с ними те самые чехи с моравами в приступе праведного гнева, внезапно вспыхнувшего на почве столь же неожиданного свободолюбия. Они, понятно, известные вояки, но человек у себя дома при желании может перекрыть супостату практически все снабжение, и тогда он много не навоюет. Пожалуй, что и никто не уцелеет.


- Не-е, ты не говори, совсем другой немец пошел. Понятливый. Одно удовольствие с таким. Ты ему, мол, - хенде хох, битте, - а он со всем удовольствием. Никакого, значит, спору. Так-то воевать можно. Не-ет, что ты мне ни говори, а конец скоро. По всему видать. Такое прям счастье начнется, аж... Аж прям слов не хватает. Все по-другому будет!


- Это с какого такого перепугу?


- А как жа? Ведь такую войну отломали. Заслужили, значит, достойны. Все колхозы отменют, по-людски заживем!


- И где же это ты, Пыхов, таких вредных антисоветских речей наслушался? С чего ты это все вообще взял, в свою глупую голову?


- Все говорят!


- А ты, Пыхов, - того. Как ты есть настоящий патриот советьской родины, то должен враждебные слухи пресекать. Разъяснять всю враждебную и клеветническую сущность этих, как его... злостных наветов на родной колхозный строй. А того лучше, - послюни химический карандаш, да и запиши имена и фамилия болтунов для особого отдела. А ты чего? Сам враз поддаешься на вражескую агитацию... Ну? Чего замолк-то? В портки навалил? То-то. Это тебе не в атаку ходить, либо, к примеру, под бомбежкой сидеть. Чего не радуисся-то? Вот те и весь сказ, Пыхов. Хоть ты три войны отломай, хоть скирду из фрицев сложи, а скажут тебе пару правильных слов, - и дело сделано. Такое ж самое ярмо наденут, что и до войны, тока потежельше, потому - все поломано и разорено, и работать, окромя тебя, Пыхов, некому. Понял? Это значит, что ты и будешь, света белого не видючи.


- Вот мутный ты мужик, Федор. Злой. Вот ты скажи - сам не радуисся, что войне, по всему, каюк скоро?


Да нет, почему? - Федор Хренов чуть приподнял голову, и руки его, сноровисто ломавшие хворост, чуть замедлили работу. - Радуюсь, конешно. Надоела война эта хуже... довольно-таки порядочно, короче. Нутро поет, что уцелел вроде. А головой понимаю, - зря радуюсь. Тут немец в тебя стреляет, - ты в него, оно и ничего, по-честному. А там тебя бригадир в три погибели гнет, а ты и пикнуть не моги... Домой приеду - так жена, поди, в старуху превратилась, тело жидкое, и глядеть не захочешь, все, опять-таки, поломано. А главное винтовки нет. Ни стрельнуть кого, ни слова поперек сказать, ни уехать куда. Вот помяни мое слово, - которые из деревень, только и будут, что самогонку жрать. Зальются ею. От общей безнадежности жизни. Это когда и так все кругом хреново, и, главное, ничего хорошего и ждать-то нечего. Не-е, я попрошусь на службе меня оставить. В Германии за немцем приглядывать, чтоб не озоровал. У меня-то не забалуют.


- И-и... Да с какой радости тебя-то в погонялы поставят, Федь? Чай, почище найдутся. Офицерье, грамотеи культурныи, сынки начальнические.


- А - увидишь. Как я сказал, так и будет. А все почему? А потому, Пыхов, что власть у нас не барская какая-нибудь, не буржуйская. Она у нас рабоче-крестьянская, плоть от плоти, значит, кровь от крови трудового народа. Поэтому хрен ты ее обманешь. Она все про нас наскрозь знает, потому как знает себя. И как тебя, Пыхов, в два слова раком поставить, чтоб только пахал да помалкивал. И кого приставить, чтоб за такими вот приглядывать. Не за тем, чтоб не озорничал. Не. Чтоб пил только до полусмерти, а не вовсе вусмерть. Чтобы, значит, и дальше было с кого три шкуры-то драть...


Низкорослый, корявый Пыхов встал, медленно разогнулся, и с мертвым, ничего не выражающим лицом придвинулся к Федору. Никогда, ни к одному обидчику в детстве, ни к одному фашисту, ни к самому Гитлеру он не испытывал такой ненависти. Ослепительной, не дающей даже подумать о последствиях. Потому что никому еще не удавалось так ловко зацепить его за живое. Так только свой может, который плоть от плоти. Когда движутся так, неторопливое вроде бы движение не привлекает внимания, остается невидимым. И Федор, обычно по-волчьи сторожкий, не заметил, как блаженный соратничек подобрался к нему слишком близко. Будь градус его бешенства только малость меньше, он взялся бы за сточенную "финку", которой два года щепил лучину, кромсал хлеб и вскрывал банки с американской тушенкой. А так он только страшно, с непонятно откуда взявшейся силой, которой он и сам-то за собой не знал, ударил сидящего на корточках Хренова в скулу. А потом с рычанием вцепился ему в горло мертвой хваткой.


- Вот здесь, - капитан, щурясь от дыма причудливо закушенной "беломорины", косился в текст протокола, - Пыхов Василий Иванович, рядовой, беспартийный, указывает, что ты, Хренов, злостно клеветал на колхозный строй, утверждая, что: "Все колхозное крестьянство - это те же рабы, а руководство - те же баре, только хуже, потому что больше из трудящихся выжимают соку". И что: "Немцы - невпример лучше нашего живут, потому как без колхозов, и в гробу видали наше освобождение". И что "Фашисты - они только чужих гнули, а своих мужиков берегли, а наши только своих гнуть и умеют". Это какие такие "наши", Хренов, а? Че молчишь-то? Говори, верно изложено по факту, иль нет? Может оклеветал тебя придурок Пыхов, напраслину возвел? Так и есть? А вот теперь скажи мне, умник, - хоть один человек в это поверит? Ну ладно, я поверю, должность у меня такая, советским гражданам верить, - а еще найдется хоть один? А соратник твой, на вопрос о причинах своего странного поступка сообщил, что подумал, будто ты "немецкий шпион, из власовцев или еще какой предательской сволочи, и решил тебя задержать, пока не ушел". Понимаешь, Хренов, он, сдуру, такую подоплеку подвел, такой базис с надстройкой, что трое умных не выдумают. Его пожурят, что сам полез, а не обратился в спецотдел, мне - раскрываемость и бдительность, а тебе статья за контрреволюционную пропаганду...


Федор молчал. Он лучше большинства понимал, что любые попытки что-нибудь объяснить, - мол, он вовсе и не то имел ввиду, что говорил, - только утопят его еще глубже. Да и говорить-то ему было трудно. Мозгляк Васька треснул его так, что, похоже, сломал скулу. Левую щеку разнесло так, что закрылся глаз, рот с этой стороны не открывался, а скулу дергало нудной, колющей, неотвязной болью. А еще болели два сколотых, не поймешь - как, зуба. Но куда сильнее чем они, чем даже перспектива следствия и трибунала, болело недоумение: ну не должно было такое приключиться - с ним! Наоборот должно было быть, по всему! А всего-то не сдержал говнистой натуры, оттянулся на придурке, отнял у блаженного цацку, - а жизнь-то и кончилась, и не выбраться.


Капитан окинул его оценивающим, каким-то липким взором, и вызвал караул.


- Что вы такое говорите, Энтони? Какие переговоры? Кого эти наглецы вообще представляют? Для переговоров нужны хотя бы две стороны. А я не вижу второй. А неофициально можете передать им, что они меня не интересуют. Ни официально, ни, тем более, неофициально. Что я их либо повешу, просто ради удовольствия, несмотря ни на какие выгоды, в присутствии русских, либо просто русским... передам. Как то и надлежит верному союзнику. Это, кстати, еще и ку-уда выгоднее...


- Саша, я боюсь показаться назойливым, но вернусь-таки все к тому же надоевшему вопросу. Что ви думаете об после войны, когда властям уже не надо будет столько самолетов и винтовок? А если это-таки плохо понятно с первого раза, то я еще уточню: как вы видите себя в этом интересном положении?


У Сани было свое, строго определенное мнение на этот счет, но он держал его при себе. Единственным человеком, с которым он не раз обсуждал этот вопрос, так и не придя к определенному выводу, была Карина Морозова. Больше эта тема не обсуждалась ни с кем. И уж во всяком случае, не с Яковом Израилевичем. Нужно твердо знать, кому из подручных - что поручить, и с кем - что можно обсуждать, а что - не стоит. Поэтому он никак не показал, что понял вопрос.


- А что мне остается делать, дядя Яша? Только ждать, во что это выльется, и надеяться, что, может быть, еще пригожусь.


- Саша, - задумчиво проговорил Саблер, - ви знаете себе, что такое война? Если думаете, что "да" то сильно ошибаетесь, а я-таки скажу то, что надо знать именно вам. Война это не только много крови и горя. Не только неаккуратное обращение с имуществом и большой беспорядок в делах. Это еще и прискорбное падение нравов. До войны женщина, которой случайно залезли под юбку, шла в полицию, а во время войны она рада уже тому, что осталась жива, не слишком помята, и ей не порвали чулки. За красивое хулиганство до войны давали по морде и срок, а за то же самое в чужом тылу дают цацки на грудь. Начинается война и людям вдруг говорят, что убивать и грабить хорошо, а некоторых даже за государственный счет учат делать поджоги и фальшивые деньги.


- Ты это к чему?


- Я это к тому, что после войны начинается-таки наоборот. Власти уже не хотят красивого хулиганства а начинают хотеть, чтобы таки был порядок.


- Короче, - ржаво проскрипел Берович, приподнимая враз отяжелевший взгляд, - а то у меня нет времени.


- Ну, если уж совсем коротко. Если для вовсе деревянных бакланов, то ты, Саня, вор. Статья такая: нецелевое расходование фондов. У всех директоров оно было и есть, ни одного не покажешь, чтоб не было, но ты - особая статья. У тебя куда ни ткни, - попадешь в нецелевое. У тебя сплошь - нецелевое, это целевого у тебя шиш, да маленько. Тебя посадит самый сопливый следователь, и ему даже не надо будет ничего копать. Выделили на что? А потратил - на что?


- Да уж я-то, кажется...


- Когда ты будешь, - не дай Бог, конечно, но по-другому я не вижу, - сидеть напротив следователя, а того сопливого, за которого я говорил, тебе не дадут, и не надейся, ты увидишь, что русский язык - не один. Ты говоришь следователю, - а он тебя не понимает, и это-таки ладно, но еще он тебя понимает совсем не так. И говорит тебе совсем другие слова, а ты в толк не возьмешь, откуда он их взял с твоего же рассказа. Хотя ты, может быть, и понимаешь, поскольку таки-перекинулся парой слов со Львом Захаровичем, но зачем-то ломаешь комедию...


Вождь и Учитель читал сводки. Это была целая папка донесений, талантливо обработанных и тонко отнесенных к одной теме. Тема была такова, что о самом существовании ее надо было додуматься. Не говоря уже о том, чтобы разобраться, что к ней относится, собрать воедино, - не упустив при этом ни единой мелочи! - и при этом не сунуть в общую кучу НИЧЕГО лишнего.


"...Слухи о том, что после войны колхозы будут распущены, вообще чрезвычайно распространены среди фронтовиков и носят устойчивый характер. Можно даже говорить об уверенности в роспуске колхозов после победы, царящей среди широких масс фронтовиков. Особо крайние варианты высказываний в смысле: "Фашистскую вражину добьем, и за других примемся, тех кто дома..." или: "Теперь мы знаем, куда потом повернуть винтовки..." - и тому подобные пока встречаются, как исключение. Значительно больше распространена уверенность, что: "Товарищ Сталин разобрался" - какая это ошибочная вещь, и издал приказ, который обнародуют: "На следующее утро после победы". При этом сомнений в том, что колхозы - зло, в общем, практически, нет. С теми, кто говорит о благах и преимуществах колхозного строя, не спорят, но и не разговаривают на эту тему, переводя разговор на другое. Большой идеологический вред идет от впечатления, которое производит на солдат крестьянского происхождения культура аграрного производства в Германии, Дании, Голландии, Бельгии и т.д., урожайность, ухоженность полей, породистый скот, чистота, устроенный быт и явная зажиточность сельских хозяев..."


Ну, это настолько ожидаемо, что нельзя считать новостью, - но все равно серьезно.


"...Попытки агитации, раскрывающей эксплуататорский характер сельского хозяйства в буржуазных странах, возражений не вызывают, но согласие с провозглашаемыми принципами носит явно показной и даже лицемерный характер..."


А это еще кто у нас такой тонкий выискался? П-психологи, мать их...


"Советизация территорий, освобожденных Советской Армией, проводимая согласно планам и нормативам от 1936 года, уточненным по результатам советизации Молдавии, республик Прибалтики, а также Западной Украины и Белорусии потребует кадровых советских работников, кадровых работников ведомства внутренних дел, работников МГБ в количестве...". "Положение с нехваткой опытных, идейных, преданных кадров, необходимых для проведения эффективной советизации, усугубляется высокими боевыми потерями, особенно на первом этапе войны, а также репрессиями со стороны гитлеровских оккупантов на территориях, временно окупированных немцами, и террором со стороны кулацких недобитков и националистически настроенных элементов из местного населения...". "Выделение такого количества подготовленных кадровых работников для советизации освобожденных территорий негативно скажется на управлении глубинными областями самого Советского Союза, особенно в регионах Кавказа, Закавказья, Средней Азии, Восточной Сибири и Дальнего Востока, вплоть до рецидивов национализма, религиозного мракобесия, феодально-байских проявлений с возможным стремлением к сепаратизму...". "... в то же время возлагать задачи по советизации освобожденных территорий исключительно на армейские структуры ни в коем случае нельзя, так как...".


Ну, это я и без тебя знаю, что нельзя, но материал точный, как научный прибор. Чувствуется, что человек досконально понимает свое дело.


А еще о том, чего не донесли.


Оно, конечно, немцев еще предстоит кого добить, кого разоружить, - в самой Германии, в Бельгии, Франции, Греции, на Балканах, и прочее.


Организовать послевоенную власть во Франции в нужной конфигурации, - не самое трудное, но самое сложное и, пожалуй, самое важное.


Закончить дела в Финляндии в свете послевоенных и, скорее всего, очень непростых отношений с союзниками.


И, наконец, разобраться под шумок с Турцией.


И решить застарелую проблему с Японией, - в рамках исполнения союзнического долга, разумеется.


И всерьез добить Венгрию.


Но все равно генералы уже должны бы задуматься о временах ПОСЛЕ войны. Не могут не задумываться, не чесать умных голов, передумавших лучших стратегов рейха.


А еще они меньше всего теоретики, а как бы ни наоборот, люди, у которых действие кое-когда опережает мысль, и результатами их серьезных раздумий неизбежно будут именно ПРАКТИЧЕСКИЕ результаты.


Так почему нет ни единого доноса? Имеется ввиду - настоящего, по делу, а не про баб, пьянки, и ОЧЕНЬ богатые трофеи. Этого добра, как раз, сколько угодно.


Вариантов несколько, совсем немного, а откровенно говоря, всего два.


Не о чем доносить. Он успешно развел их так, что теперь они ненавидят и боятся друг друга куда больше, чем боятся его. Кроме того, часть из них уверена, что, в ознаменование заслуг, они теперь и вне подозрений и вне досягаемости, а имеющееся у них положение и влияние - навсегда. Никаких сговоров нет, или пока нет, тишь, гладь, божья благодать и во человецех благоволение.


Некому доносить. Высокопоставленный строевой командир имеет довольно возможностей вычислить всех приставленных к нему соглядатаев, явных, полуявных и вовсе скрытых. И еще гораздо больше возможностей к тому, чтобы на вполне законных основаниях зачистить и тех, и других, и третьих, и попросту вызвавших подозрение. Во время активных боевых действий это делается методом отдачи вполне оправданного обстановкой боевого приказа, при выполнении которого не выживают. Командир и сам может иметь богатый лагерный опыт, и иметь консультантов из числа давних сидельцев, что всякого рода стукачей вычисляют безошибочно и точно. Положение усугубляется тем, что в нашей, на семьдесят процентов крестьянской, армии в последнее время что-то очень высока смертность среди особистов. А без официального особиста эффект от деятельности сексотов близок к нулю. А за два года, так или иначе, с иными перегибами, на фронте можно зачистить ВСЕХ. Попросту убив или перевербовав, или намертво изолировав, поймав на компромате или подкупив.


Если так, то дело плохо. Может быть - совсем плохо. СОВСЕМ - это когда, скорее всего, ничего не удастся сделать.


... По уму выходило так, но - не верилось. Вопреки всему. Кроме того, проявив излишнюю подозрительность, можно задеть такие нити, которые заставят действовать тех, кто до того момента ни о каких переворотах даже и не думали. И ведь не угадаешь, не уловишь точно момент, когда пора переходить от решения проблем, связанных с чужими армиями, к не менее сложным, но связанным уже с армией своей. Победоносной, неслыханно популярной в народе, сделавшей непобедимых фашистов начисто.


Образ доблестных чекистов, а также их неоспоримые заслуги в достижении общей победы в сознании отдельных малосознательных граждан на этом фоне как-то тускнел. Это было страшно несправедливо, помимо колоссальной работы не по охране даже, но - по СОХРАНЕНИЮ тыла, войска НКВД неоднократно буквально останавливали развал фронта и в сорок первом, и в сорок втором. И, при нужде, беспрекословно становились на пути наступающих фашистов плечом к плечу с армейцами. В конце концов, геройские пограничники, первыми встретившие гитлеровские полчища, тоже относились к числу сотрудников НКВД. Вот только в памяти широких масс фронтовиков застряли исключительно нацеленные в спину пулеметы заградотрядов, да липкий взгляд тухлых глаз родимого особиста. По-другому просто нельзя. Если не поддерживать противопоставления одних - другим, допустить создание чего-нибудь вроде "боевого братства", то ни о каком контроле, разумеется, не будет и речи. На практике это выливается во взаимное недоверие и неприязнь, доходящую, порой, до ненависти*.


Заметим кстати, что особенно низкая сознательность в этом плане наблюдалась среди фронтовиков, так или иначе связанных с дивизионной, армейской и фронтовой разведкой, а также бойцов штурмовых подразделений.


В единый механизм две эти, во многом враждебные, структуры объединялись только на более высоком уровне, стоящем над ними обеими. Так, по крайней мере, должно было быть.


* Почти без исключения. И до войны, и во время, и после. Мало того. Нередко наблюдалось совершенно лишнее соперничество, недоброжелательность, чуть ли ни враждебность между родами войск. И не только в СССР. Притчей во языцех является соперничество между армией и флотом в Японии. Настолько, что зачастую мешало делу. И в США. Да почти везде. И в Рейхе. Армейцы не любили СС. Даже своего, вроде бы, брата-фронтовика.


- Ну ладно, - Япония, еще кое-что по мелочи, на это все не нужны. Дай бог, если один из пяти-шести. Да и не надолго это. Остальных-то куда?


- Капиталистическое окружение куда денешь?


- Это что? Англия на острове и американцы за океаном?Привычные слова, знаешь ли, имеют свойство терять смысл. Проливы нужны, взять можно, вот их и прихватят ПО-НАСТОЯЩЕМУ. Как положено, быстро, споро, и одной угрозой. Суэц нужен? Вот и в Египет придется влезать всерьез, то есть быстро и с минимальным риском. Гарантируем независимость, гарантируем свободу судоходства, англичане и утрутся... На все на это, включая ту же Японию, восьмимиллионная армия ни к чему. Согласен?


- Такая, как сейчас? Согласен. Половины через голову.


- А если уж совсем начистоту, то хватит и четверти.


- Ну, около того.


- Так что, - пять миллионов держать под ружьем только ради выдумки? Шибко накладно.


- С нами вместе.


- А что, есть такое мнение... сэкономить?


- Если нет, то появится. Так что, друг мой Вася, кого - в академию, преподавать, кого - военным советником в Египет, кого на пенсию, а...


- Чего замолчал-то?


- А кого-то и того. На ноль помножат. Найдут грехи, не найдут, - так выдумают. У нас это не долго, сам знаешь. Просто чтоб не платить. Но только у нас, у каждого, что-нибудь - да сыщется. Война, она, понятно, все спишет, но только когда надо.


- Ты не перегибаешь?


- А ты, понятно, не помнишь, как арестовывали просто потому что в лагере прораб нужен? Или доктор?


- Ну, это совсем недолго было. Разобрались.


- А захотели, - так и продолжили бы! И никто укорота б не дал...


- Это "политицкая целесообразность" называется. Требования текущего момента. Только я никак в толк не возьму, чего ты все-таки хочешь?


- А того и хочу.


- Чего - "того"?


- Чтоб нельзя меня было на ноль помножить просто так. Из одной политической целесообразности.


- Э-э, брат. Это ты больно многого хочешь. У нас вся жизнь на том построена, чтоб можно было именно любого. Ну, - кроме, понятно, одного. Который на самом верху. А то бардак будет. Нужно, к примеру, человека убрать, а по закону - не подкопаешься. Суды - адвокаты - свидетели. Процесс на годы и без всякого толку. Явного вражину придется отпускать, потому что у него, видишь ли, адвокат хороший... А сколько таких найдетса-а!


- Да плевать мне на всех. Пусть они сами о себе заботятся. Мне нужно, чтоб меня зацепить нельзя было.


- Ты сам понял, что сейчас сказал, нет?


- Ну хорошо. Двоих-троих. Пяток. Десяток на крайний случай.


- Десяток нельзя. Тут уж либо девять, либо одиннадцать.


- На крайняк сойдет и одиннадцать. Но не больше.


- Вредно нашим генералам по Европам-то раскатывать. У них от этого всякие мысли получаются.


- А что? У них не виноват - так и не боишься. Аж завидно, ей-богу!


- Это ты от войны устал, вот покою и завидуешь. Отдохнешь, - и пройдет. Но только если ты думаешь, что тебе первому эти опасные мыслишки в голову пришли, то ши-ибко ошибаешься... Оно, понимаешь, если у людей обстоятельства одинаковые, то и мысли обычно сходятся.


- И много вас таких... единомышленников?


- А, почитай, каждому есть чего терять. Либо бояться. Жуков к власти привык, как к марафету, жить без нее не может. Костя, понятно, боится назад в лагеря загреметь. И понимает, что вряд ли, а все равно боится. Это, понимаешь, такой страх, который навсегда. У кого рыло в пуху, а пока война - не трогали. Некоторые, веришь, - богатыми людьми стали и совсем не жаждут добро отдавать. Ни в казну, ни еще кому. С некоторыми и вообще смех: завели себе на фронте молоденьких блядешек, пока война - смотрели сквозь пальцы, а когда кончится - что будет? К старой бабе возвертаться, которая, к тому же, встретит сковородкой? Это, к примеру, маршала-то? Как видишь, если по отдельности брать, то ничего красивого... Но знаешь, - что? После того, как МЫ отломали такую войнищу, нас опять - к ногтю!? За какие, спрашивается, заслуги, КТО-ТО будет нами после этого распоряжаться? Мы ничем не хуже, может, еще получше будем. Управлять-то. Научились, нечего скромничать...


- Вот и переговорили бы, что делать. По-свойски.


- А вот такие переговоры как жить дальше, - если за спиной начальства, - как раз имеют серьезное название "противугосударственный заговор".


- Да какой там заговор! Чего ты мелешь! Взять, - да и сменить охрану с чекистов - на своих, военных...


- А чекистов, понятно, к ногтю, чтоб не мешались? Хорошее дело, одобряю. Вот только оно уже будет называться "государственным переворотом"...


- Да бр-рось ты...


- ... В его самом, что ни на есть, классическом варианте.


- Какой переворот? Просто посадить уважаемых людей...


- Генералов и маршалов.


- ... Чтоб не давали своих в обиду.


- То есть не дали бы отобрать награбленное на войне, не мешали бы грабить дальше и открыто шиковать на награбленное. И не тащили бы в парторганизацию, чтоб вернулся к старой жене от молодой, ядреной девки, на которую стоит. А это называется "военная хунта", если ваша милость, понятно, не предпочтет "военную диктатуру". А что? И Георгия Константиновича в диктаторы.


- Да ты что, - издеваешься?


- Ни боже мой! Ты ведь, в общем, все правильно мыслишь. А я только хочу показать тебе, салаге, что в этом деле чем дальше в лес, тем больше дров. И хочешь-то вначале всего-навсего, чтоб иметь гарантию от чистки, конфискации или отсидки, - да просто-напросто того, чтобы тебя нельзя было взять просто так, - а потом понимаешь, что такая вот малая малость требует всего-навсего совсем, совсем другой страны. А для этого, - непременно государственного переворота, причем по полной форме, без дураков. С четким планом без дыр, распределением обязанностей, анализом вариантов, системой связи, кодировками и прочим. Кстати, - не мне тебя учить. Организация фронтовой операции, в общем, ни капельки не проще. Вот и прикинь.


- Да ну тебя! Аж мороз по коже...


- То-то же. Не будешь больше всякие глупости выдумывать. Это тебе не под бомбежкой сидеть. И не в атаку по минному полю. Не по нам это. Не знаю, почему, - а не по нам. Нам почему-то легче дать себя сожрать, чем хоть раз огрызнуться. Созданы так, и ничего с этим не сделаешь. А главное, - мы же друг другу не верим и верить не можем. После тридцать седьмого-то. Таких, кто бы уж совсем ничего не подписывал и никого не сдавал, раз-два, и обчелся. Так что и разговоры эти того, - зряшные.


- Наоборот, - это когда чем больше заслуг, тем хуже. Говоришь, - можешь еще крепко пригодиться после войны? Так тем хуже. Если тебя все хорошо знают, как Беню с Молдованки, - опять-таки тем хуже для тебя, и Боже тебя избавь от такой популярности, потому что беспорядок после войны большой, а порядок надо навести СРАЗУ. Чтобы сделать вот так, - он щелкнул пальцами, - и уже было готово. Если брать всех, кого есть за что, то будет, как до войны, а после июньского нежданчика до компашки в Кремле таки-дошло, что это может получиться накладно. Если возьмут меня, этого никто не заметит. Если возьмут Ицека Парибского со складов, это будет очередной вор-интендант, и все они, евреи, такие, но если вдруг возьмут за нежные места маршала Жукова, то каждый подумает одинаково: уж если его, то со мной-то что сделают? Чтобы напугать сразу всех баранов, и прочистить сразу все бараньи мозги, на заклание берут самого тучного агнца, Саша. Двух-трех кроме добавляют уже потом и только для правдоподобия. Но я говорю тебе то, шо ты знаешь лучше меня, но стараешься пока что не думать, и поэтому старый Яков играет тут перед тобой Рыжего из цирка...


- Не думаю. Потому что тут думай - не думай... Смыться, конечно, вполне реально.


- Саша. Забудьте. Отсюда не убежишь.


- Я способный. - Берович улыбнулся страшной улыбкой. - Рванул бы так, что не то что меня, кончика хвоста моего не увидели бы. Вот только не хочу я бежать. Всегда был уверен, что мне - плевать на всех прочих, а когда дошло до дела, я вдруг поймал себя на мысли: а Карина? И следом, понятно, - А ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ? Как подумаю, что смоюсь, а СВОИХ брошу на правеж и расправу... - Он медленно покачал головой. - Легче сдохнуть. Попался я. Как все мы попадаемся. Кто - женившись, кто - на детях. Кто - еще как. Если б еще пару лет тому назад кто-нибудь рассказал об этом, в жизни бы не поверил.


- Ви не думайте, я-таки тоже привык. Так, что начал думать промеж себе крамольные для еврея мысли. Об хватит бегать. Нет, есть место, куда бы я побежал и на старости лет, но это-таки рано и не сейчас.


- Ладно... Я тут, месяца два как, подумал спросонок: псы.


- Ви не думайте с того, шо я молчу. Я слушаю.


- Да вот, думаю: вышколенный пес у чужого подачку сроду не возьмет...


- Бекицер*, вы!


- Сам ты бекицер. Причем старый. Я это к тому, что взять - не возьмет, а вот понюхать, может, и не откажется.


Яков Израилевич ничего не ответил, а только замер, устремив в пространство затуманенный взор и рисуя своими белыми пальцами в воздухе что-то уж совсем сложное. Кроме того, он непрерывно бормотал себе под нос что-то на никому не известном, может быть, даже - мертвом, языке, поминутно протирая очки.


- Должен признать, Александр Иванович... этот мир стал уже совсем не тот, что был раньше... и теперь такое идиётство можно услышать, пожалуй, только от вас. Тут самое смешное, что никого не надо сочинять! Все нужные персонажи уже выдуманы до нас! Чтобы дать подачку, - так на то есть два брата. Это ТАКИЕ антисемиты, что с ними же одно удовольствие работать... Есть кому понюхать. И таки ЕСТЬ кому увидеть, как нюхают. Остается позаботиться, чтобы все эти поцы не прозевали друг друга, и тогда им совершенно точно будет не до вразумления подзабывших палку, потому что они наконец-то займутся полезным делом: будут рвать в клочки друг друга.


- Поверьте, дядя Яша, - я думал обойтись сам и не стал бы вас беспокоить, но хорошо знаю только здешние персоналии. Этого должно бы хватить, вот только...


- Не напрягайся. Если шо, так уже вернешь с этой получки, а если нет, то можно в будущем году...


Он помолчал.


- Я не вижу, почему это может не выгореть, но мине интересно... Скажите, Саша, вы-таки совсем не боитесь греха? Ви понимаете, что за такие шалости этот ваш рай вам больше не светит?


Берович невесело засмеялся.


- Вот уж чего я боюсь меньше всего. Поверь, - там НИЧЕГО нет. Когда я только начинал, в какой-то момент понял: старик вроде меня. Перебирает шарики, перетряхивает цепочки, разбирает и собирает заново, только чуть по-другому, и глядит, что получится. Разница только в количестве доступных шариков. Если с чем-то и можно скоротать любую вечность, так только с этим. И честное слово: ему есть чем заняться помимо нашего дурного поведения.


- Он понял! Я с вас смеюсь!


- Нет. - Саня покачал головой. - Когда бывает ТАК, сомнений не возникает. Как у тех пророков, о которых вы читали в этой своей Торе. Так что для кого - как, а для меня загробной жизни нет, и Господу - в высшей степени безразличны наши грехи.


Из интервью 1958 года


Р. То есть вы утверждаете, что сам профессор тоже не достиг этого "пересечения всех пересечений"?


А.Б. Думаю, - да. К этому у меня есть основания. Будучи гениальнейшим из смертных, Кантор все-таки не был физиком. А если бы и был, то, думаю, все равно не знал бы результатов, полученных через много десятилетий после его смерти. Он ПРИБЛИЖАЛСЯ - это факт. Он ПРИБЛИЗИЛСЯ на недоступное для других и недопустимое даже для него расстояние от этого... состояния, это бесспорно. Но он его не достиг. Не знаю, можно ли его достигнуть в принципе, не уверен, не буду пробовать и постараюсь удержать других. Но я совершенно уверен, что оттуда нельзя ВЕРНУТЬСЯ. Тут просматривается подозрительно точная аналогия с "Черной Дырой": с точки зрения "падающего" в нее падение длится вечно, а, опустившись ниже "горизонта событий", навсегда исчезаешь для внешнего мира. Для внешнего наблюдателя все выглядит по-другому: упавшего практически молниеносно раздирает приливными силами на атомы, на элементарные частицы, еще мельче, следует не очень сильный всплеск очень, очень жесткого излучения, именуемого "космическими лучами" - и все. То, что он назвал "пересечением всех пересечений", является, по сути, состоянием, при котором можно достигнуть всего, достижимого в принципе. Мы не знаем и НИКОГДА не узнаем, становится ли достижимым то, что считается противоречащим законам физики. Тут тоже интересный логический парадокс: существует мнение, согласно которому в терминах "антропного принципа" можно изложить любое положение физики. Так вот, в этой системе "физически невозможное" или противоречащее законам физики" есть всего-навсего "то, чего нельзя наблюдать ни при каких условиях". К чему нельзя прикоснуться даже мыслью. Как это относится к сознанию, так же ушедшему за грань достижимого, мы не знаем. И, оставаясь собой, не узнаем этого никогда. Может быть, для ушедшего от наблюдения НЕОБРАТИМО, доступно и ненаблюдаемое по определению.


Р. Секундочку... (выключает микрофон) У меня щас мозги расплавятся. Когда слишком много понимаемого с трудом, все вместе становится непонятным полностью... Как-нибудь по-другому, а?


А.Б. Можно и по-другому. Состояние "субъективного всемогущества". Когда человек МОЖЕТ все, что он хочет или может захотеть. Почему "субъективное"? Потому что "все возможные желания этого человека" - это все-таки меньше, чем просто "все возможные желания". Вернуться от этого состояния к прежнему гораздо более невозможно, чем, к примеру, вернуться в утробу матери. Но только вот... Помните, я говорил вам о падении в "черную дыру" с точки зрения "изнутри" и "снаружи"? Так вот это "изнутри", может быть, очень увлекательно и вообще ни с чем не сравнимое переживание. Когда нет ни прошлого, ни будущего, ни близкого, ни дальнего, а ВСЕ буквально есть "Здесь и Сейчас". А вот извне, боюсь, мы не увидим ничего романтичного. Глубочайший аутизм, быстро переходящий в кому: тут-то концентрация не просто на какой-то там пуп какого-то там Васи Пупкина, а на Пуп Вселенной! Окружающее прогрессивно теряет актуальность: даже такие вещи, как недостаток кислорода или избыток углекислого газа в крови, и очень-очень скоро бренная оболочка новоявленного бога того... Оказывается покинутой с отключением всех жизненных функций. Даже тех, которые традиционно не связывались с работой нервной системы.


Р. То есть, если я правильно вас понял, на самом деле...


А.Б. Ох-х-х... Уж это мне "на самом деле"... Ладно, проехали. Короче, не был профессор там. Недопустимо близко - был, а там - не был, причем "недопустимо" близко не обязательно обозначает действительную приближенность. И того хватило, чтобы разрушить его сознание и потом убить.


- Я куда больше боюсь другого. Ты говоришь, что будут наводить порядок. Вот только для того, чтобы разогнуть, это ж поначалу перегнуть надо. Победители, - это люди, которые убедились, что сильнее их на данный момент никого нет. Люди, которым приходилось смертельно рисковать, принимать нелегкие решения, самостоятельно решать сложные проблемы, и убедившиеся, что справляются лучше всех прочих, потому что иначе - не победили бы. Такому - всего один шаг до опаснейшей мысли: А КОГО МНЕ, В ТАКОМ СЛУЧАЕ, БОЯТЬСЯ? Так вот чтобы ПОБЕДИТЕЛЕЙ, как БЫДЛО, загнать в СТОЙЛО, надо гайки закрутить еще гораздо туже, чем до войны. Поэтому больше всего я боюсь, что при этом нам устроят такую жизнь, что мы будем сидеть и тупо думать только две мысли, по очереди. "Неужто ради ЭТОГО стоило воевать?" - и: "Неужели же при немцах было и ЕЩЕ хуже?" - и опять...


- А если сорвут нарезку? Если дело такое срочное, как иногда бывает после стакана касторки, это таки-недолго.


- Может быть. Если есть вариант хуже, чем наведение порядка по-н-нашему, как мы это ум-меем, так именно этот. Семь миллионов вооруженных мужиков, привычных к смертоубийству, бьют подряд все "начальство" сколько его есть. А потом друг друга и всех подряд. Только вряд ли. По крайней мере, - не в России. Сами собой, без каких-нибудь готовых зачинщиков, такие штуки в России не происходят...


Он как-то невесело вздохнул.


- А насчет подходящей идейной платформы, - это под зажим, - товарищ Сталин что-нибудь придумает. Он у нас человек изобретательный. Хотя тут даже придумывать не надо: поссорится с союзниками и будет у нас старое, доброе империалистическое окружение... Здесь самое плохое, что окружение получится самое настоящее, а вовсе не выдуманное. Организовать вполне посильно, а вот отменить так просто не выйдет. И это тогда, когда мы сделали весь остальной мир и в бою, и в работе и поняли, на что способны НА САМОМ ДЕЛЕ. У нас, у страны есть уникальный шанс, на этом порыве зажить, наконец, по-человечески. Шанс, который повторится нескоро, а, скорее всего, никогда. Если на свете есть ад, дядя Яша, так это он и есть: упустить единственный шанс. И доживать после этого, помня, что упустил. Все равно, человеку или стране. Пыжиться время от времени, пытаясь что-то раздоказать себе и другим, и понимать в глубине души, что поезд все равно ушел. А под конец не замечать уже, что и потуги-то становятся смешны.


"После почти четырехлетней героической и несравненной по ожесточенности борьбы, силы Германии вынуждены уступить неизмеримо превосходящим силам наших противников. Дальнейшее продолжение вооруженной борьбы привело бы только к дополнительным и бессмысленным жертвам среди военнослужащих и мирного населения, солдат и крестьян, мужчин и женщин, стариков и детей, к уничтожению самих основ существования немецкого народа. Правительство, имеющее чувство ответственности перед своим народом, в сложившихся трагических обстоятельствах вынуждено просить руководство противника о прекращении дальнейших убийств и разрушений. Немецкому народу нечего стыдиться, и весь тяжкий груз унижения перед силой победителей мы берем на себя.


Не рассчитывая и не имея оснований рассчитывать на милосердие, мы считаем своим долгом убедить руководство победившей коалиции в том, что сохранение немецкого народа, его культуры, основных элементов инфраструктуры Германии и хотя бы самых элементарных основ для существования немцев по крайней мере более выгодно, чем полное уничтожение страны и истребление ее населения.


Для того, чтобы мы смогли разрешить эту почти невыполнимую задачу, каждый немец читающий, слушающий и желающий слушать это обращение, должен твердо уяснить ряд истин, какими бы горькими, унизительными и противоречащими его убеждениям они ни были.


Фюрер Германского народа Адольф Гитлер мертв. Он вывел немцев из состояния национального унижения, избавил их от чувства неполноценности, но сделал их слишком высокомерными, неоправданно заносчивыми, а также черствыми и, может быть, жестокими по отношению к людям другой крови. Он поднял Германию из ямы, в которой она находилась после Версаля, на доселе неслыханную вершину, но в последующем падении, глубину которого мы пока не в силах даже осознать, велика и его доля вины. Бог ему судия, а мы должны постараться жить без его воли.


Все мысли о расовом превосходстве Германской нации над другими народами должны быть безусловно отброшены, как вредный и опасный миф. Русские на полях сражений доказали, что не уступают нам ни мужеством, ни дисциплиной, ни мастерством, англосаксы устояли перед нашими усилиями на всех фронтах, а попытку так называемого "окончательного решения еврейского вопроса" следует считать иррациональной, но от этого не менее трагической и страшной ошибкой. Она неизмеримо увеличила число врагов Германии и отвратила от нее многих друзей. Повторяем и подчеркиваем: любые проявления оскорбительного национализма перед лицом победителя смертельно опасны прежде всего для того, кто позволит себе столь глупое безрассудство.


Историю пишут победители, поэтому мы должны быть готовы к тому, что вся тяжесть вины за войну и неизбежные на войне жестокости и преступления будет возложена только на Германию исключительно. И в обвинениях этих будет, в том числе, достаточно много вымысла. На долгие годы Германия и немцы обречены стать объектом ненависти и презрения, угнетения и мести как бывших противников на поле брани, так и бывших союзников, вовлеченных в войну порывом немцев и жестоко обманувшихся в своих амбициях.


Поэтому безусловно выполняйте все требования оккупационных властей, а также назначенных ими лиц из числа германских граждан, и при этом старайтесь сохранить только честь и достоинство. Хотя у нас существуют серьезные опасения, что даже нашим представлениям о личной чести предстоит претерпеть значительные изменения.


Придерживайтесь трех принципов, трех столпов морали, позволявших немцам выжить даже в самых суровых испытаниях: Единение, Закон, стремление к Свободе. Тогда Германия пройдет через череду темных лет, какой бы длинной она ни была.


Альберт Шпеер


Граф Шверин фон Крозиг"


Ситуация сложилась, мягко говоря, парадоксальная: официальным преемником фюрера оставался Герман Геринг, никто этого положения не отменял, и никто этого факта не оспаривал, но вот только и указаний от рейхсмаршала никто давно не слышал. "Фигура особо тайная, - усмехнулся едкий, как синий лук, Ширманов, - и обличая не имеет" - но, вообще говоря, смех был плохой. Никто, наверное, не объяснит, почему так обстоят дела в Европе, но только самая, что ни на есть, фактическая победа непременно требует, чтобы какой-нибудь бывший повелитель с более несуществующей властью непременно подписал бумагу. А без этого победы вроде бы и нет. А преемника не было, как сквозь землю провалился. Положение усугублялось тем, что и сыщи они Геринга, то и был бы он, скорее всего, в статусе дезертира, который никого более представлять не может. Вон бессменный начальник штаба ОКВ Кейтель с генерал-полковником Йодлем, который тоже начальник штаба, но уже как-то внутри штаба ОКВ, - чем плохи? Сидят во Фленсбурге, обложенные со всех сторон, как мышь под ведром, активно в контакт не вступают, а что с ними делать - непонятно. То есть взять их под белые генеральские ручки, понятно, не проблема, но капитуляция под стволом пистолета, это, как-то... Сомнительно выглядит, не пробирает до самого нутра. И дурная эта неопределенность со временем только запутывалась.


- Я думаю, господин президент, что мы во всяком случае ничего не теряем. Предполагаемые... консультации на мой взгляд, нельзя расценивать как... как какое-либо нарушение союзнических обязательств. Мы ведь совершенно уверены, что в руководстве Советов нет никаких разногласий, не так ли?


- Что хорошо для Шелленберга, то сойдет и для нас. Примерно такие соображения?


- Смею надеяться, - все-таки потоньше. Наши аналитики, тщательно рассмотрев психологию ключевых фигур, считают, что этот вариант можно вообще отнести к беспроигрышным стратегиям. Наихудший вариант, - это как раз отсутствие выигрыша. Это возможно только при полном отсутствии реакции противоположной стороны. Лично я считаю его нереальным. Все остальное бьет либо по одной группе, либо по другой. Предельным вариантом является вооруженное столкновение, мятеж и восстание войск, вплоть до падения режима и распада государства... Всерьез тоже не рассматривается.


- А наиболее вероятный?


- Различные варианты устранения с ключевых постов наиболее влиятельных генералов. Не обязательно их физическое устранение. Как вариант, - физическое уничтожение не всех отстраненных. Очень вероятна чистка в верхних эшелонах НКВД а также военной разведки и контрразведки. Срочное создание с нуля совершенно новых тайных служб для контроля над прежними... Стандартный набор административных судорог, когда государственному аппарату не до продуктивной работы, а инициатива фронтовых командиров и полевых агентов жестко ограничивается сверху практически до нуля. Это, собственно, и является нашей целью: вернуть в процесс принятия решений замечательную русскую бюрократию в самом ее полном объеме. После того, как она наведет образцовый порядок, о русских, как об угрозе, можно будет забыть на очередные пятьдесят лет.


- Что ж. В конце концов, ни укрепление дисциплины, ни некоторая либерализация русским не повредят. Только знаете что, Аллан? Я слыхал про беспроигрышные стратегии чуть ли ни чаще, чем про системы надежного выигрыша в рулетку. И если у вас что-то пойдет не так, или не вовремя. Если вдруг возникнут непредвиденные обстоятельства непреодолимой силы. То вы лично вполне можете этого не пережить. Да, это идет полностью вразрез с нашими традициями, но сейчас война, и нужно же с кого-то начинать. Так что цени доверие.


Два храбрых жолнежа, Станислав Опольский и Гжегаш Ковальский во время рутиннейшего дежурства в одном из бесчисленных фильтрационных лагерей в Баварии по совершенно непонятной причине обратили внимание на низкорослого небритого солдатика в шинели, бывшей явно с чужого плеча. Потом-то они рассказывали, что привлек их могучего телосложения детина, постоянно ошивавшийся неподалеку от солдатика, но так это или нет, теперь уже не выяснишь.


В подозрительно новенькой солдатской книжке стояло имя Пауля Якоба Рацигера, рожа немца не вызывала у Стася ни малейшей симпатии, и он решил слегка подшутить: начал, этак лениво, возвращать документ, - да и убрал в последний момент руку. Уклончивый взгляд солдатика в очечках с тонкой оправой мышью метнулся в сторону, и Стась пригляделся повнимательнее. Тут надо отметить, что был он коренным варшавянином и происходил из почтенной династии карточных шулеров.


Еще следует отметить, что лицо неказистое, не бросающееся в глаза, вовсе не синоним лица типового, лишенного характерных особенностей. Такого, что ни по чем не признаешь. Тут из-за мизерного, остренького подбородочка солдатика был очень хорошо заметен второй подбородок, - это при худом и удлиненном лице. И: щетина - щетиной, а вот стрижку господин делал явно не у полкового парикмахера и не успел с тех пор сильно зарасти.


- А я так думаю, - с добродушной улыбкой проговорил Стась, прекрасно говоривший и читавший по-немецки, - что фамилия пана, прошу прощения, - Гиммлер.


Солдатик - дернулся, поскольку, на самом деле, отсутствие у рейхсфюрера СС нервов было не более, чем мифом, и тогда Ежи Ковальский безотчетно хватил его кулачищем в челюсть. Сломал в трех местах и вышиб дух мало, что не на четверть часа. В селах на севере Великой Польши да в Мазовии и по сю пору родятся порой такие экземпляры, что без усилий подпоясываются кочергой. Посторонний предмет изо рта полубеспамятного и напрочь неспособного закрыть рот рейхсфюрера - достали, в лагере работал народ опытный и все повидавший.


Справедливости ради надо сказать, что с этой самой реинкарнацией Генриха Птицелова все равно никто не стал бы договариваться. Ни при каких обстоятельствах. Всему есть предел.


Несколькими днями позже в южной Австрии был захвачен врасплох, изловлен и доставлен по принадлежности официальный наследник фюрера. Несколько похудевший от забот и треволнений последних недель, Герман Геринг по какой-то причине был наряжен в мундир полковника-танкиста корпуса, носящего его собственное имя. Все правильно. При нем было обнаружено две с половиной тонны золота в слитках, триста шестьдесят килограммов ювелирных изделий "Из золота, платины и драгоценных камней большой ценности", а также несколько фургонов с избранными произведениями искусства. Самыми любимыми, теми, с которыми у рейхсмаршала просто не хватило сил расстаться.


- Хватыт, - сказал товарищ Берия, бывший тонким психологом и крупным людоведом-практиком, - кого назначим, тот и падпишет...


Так что два рейхсминистра, - вооружений и финансов, - вежливо выразили сомнение в эффективности затеи и законном ее характере, но обращение к вооруженным силам и населению о безоговорочной капитуляции Германии написали. Не за страх, а за совесть. И знаете, что самое смешное? Подействовало! Очевидно, когда есть по-настоящему веская причина, достаточно любого повода.


То есть, понятно, не все сразу.


И кто-то еще с упорством, достойным лучшего применения, пытался прорваться во Францию, из которой месяц тому назад, под такими же бомбами, прорывался в Германию, чтобы остановить большевистские полчища. Кстати - свободолюбивые галлы, наконец, восстали, по крайней мере на севере страны.


И тот же Фердинанд Шернер на предложение капитулировать ответствовал, что приказов о капитуляции от преемника Фюрера не получал, а посему войну продолжит. Но во взгляде его было маловато металла, а в тоне голоса - уверенности. Добродушный Рыбалко пообещал затребовать себе в помощь всю 16-ю воздушную армию, а, в придачу к ней и для пущей важности, еще и 2-ю воздушную ("Помните? Ну вы же должны помнить..."). Но даже и вне зависимости от этой, НЕОТВРАТИМО смертной, угрозы, после "Обращения" из войск как будто бы враз выпустили воздух. Так что полумиллионная группировка во главе с командиром организованно сдалась. И фельдмаршалу Шернеру даже и в голову не пришло стреляться от позору.


Так что, в общем, все как-то и впрямь кончилось. Вы, наверное, никогда не задумывались, что истории о непростых отношениях Рыцарей и Драконов имеют, по большей части, вовсе не ту концовку, которая обычна в сказках. Эта история правдива, и по этой причине имела как раз стандартное завершение. Вкратце она звучит так: "Сунулся храбрый рыцарь (der Ritter) Адольф в логовище к Чудищу Поганому, вот только оно ни себя чудищем не считало, ни дом свой родной - таким уж логовищем. И вот из-за этих-то идейных разногласий рыцарю и пиздец настал. Да и поделом, хотя, к сожалению, и не сразу".


Так одна большая проблема разменялась на несколько. Тоже немаленьких. Что же касается вечных сюжетов (а сюжет о Рыцаре и Драконе, - или о Добром Молодце и Чудище Поганом, - безусловно, один из них), так на то они и вечные, чтобы повторяться вновь и вновь, в бесконечных вариациях, и никого, в конечном счете, ничему не научить.


- Что у тебя еще, - нахмурился Лаврентий Павлович, отдав историческое распоряжение, - шьто за гримасы?


Вместо ответа референт подошел поближе и, наклонившись к уху Берия произнес несколько фраз предельно приглушенным голосом.


- Ну, это ми еще посмотрим. Подумаешь, - настаивает он, видите ли. Да кто он такой, - настаивать?


- Согласно полученной справке, - очень серьезный господин. Возглавляет американскую резидентуру в Берне, но довольно много времени проводит в США. Докладывает Рузвельту, в том числе, через голову непосредственного начальства. Самого Донована, между прочим.


- Пачему нэ хочет передать через официальные каналы?


- Потому что неплохо знаком с процедурой.


- Этой працедуре Черчилль письма даверяет. Рузвельт даверяет. А господина Даллеса нэ устраивает, видите ли.


- Он утверждает, что даже содержание этого сообщения должно быть согласовано.


- Так. Что-то тут... Могут сообщить нам что-то важное именно американцы? Такое, чтобы нам от них было нужно позарэз? Без чего нэ абайтись? Нэт? Тогда прэдложите им воспользоваться обычным каналом. Пусть на хэр идет со своими секретами. Нам своих во, - он замедленным жестом провел себе по горлу ребром ладони, - дэвать некуда. - Он поднял на подручного свои странноватого разреза глаза за отблескивающими стеклами пенсне. - Чего стал?


- Контакт утверждал, что важен фактор времени. Товарищ комиссар первого ранга, не могут они выйти на контакт с военными структурами? Или с КР? Абакумов в последнее время взял что-то слишком много воли...


История с какой-то там американской пакостью была, помимо всего прочего, совершенно не ко времени. Лаврентию Павловичу, мужу опытному и изощренному, было в высшей степени присуще это: чувство приливов и отливов. Времен, когда пора собирать камни и совсем наоборот. В общем, - все по "Екклезиасту". Так вот по всем этим соображениям время его должно было истечь. Да, он предпринял все возможное и невозможное, чтобы избежать судьбы предшественников, но какое действие оказали эти меры, оказали какое-нибудь вообще и не сделали ли хуже, он все-таки не знал. Иногда думал, что прикрыл себя со всех сторон, а иногда молча удивлялся, по какой причине жив до сих пор. Он знал, что, в отличие от предшественников, на нем действительно завязано множество по-настоящему самых важных и сложных дел, и, пока война, - это спасало. А потом? Не возникнет ли такое мнение, что дел тех слишком много, что они - слишком важные и завязаны слишком крепко? Настолько, что это делает товарища Берия, соответственно, слишком опасным? Так, как оно обстояло сейчас, дела эти вполне можно было бы доверить исполнителям непосредственно, но это слишком сильно идет вразрез с обычной манерой Кобы. Вот начнут искать замену, другую палочку-выручалочку, другого дурачка, который так же не признает невозможного, но, при этом, еще и менее опасен, тогда и возникнет какая-то ясность. И ведь, если что, не спасешься: если Вождь, - сейчас! - натравит на него генералов, - нипочем не устоять. Мысли были привычными, потому что отделаться от них окончательно не удавалось никогда, и вдруг от дикой догадки захолонуло сердце. Да нет. Не может быть. Но именно эта мысль явилась той каплей, что заставила его разрешить свои мучительные сомнения в пользу решения все-таки пойти на контакт.


- Айй! - Берия досадливо махнул рукой и замер, глядя в пол и ругаясь по-грузински себе под нос. - Нэ люблю чрэзвичайщины. Нэнавижу. Слишком хорошо - значит, плохо. Всэгда что-нибудь вкрив и фкось. И всо равно тут что-то...


- Разрешите доложить?


- Ну?


- Если существуют затруднения в принятии решения, необходимо обратиться к высшему начальнику. Какие препятствия к тому, чтобы доложить товарищу Сталину?


- Ти с ума сошел! К нам обратились. Нэ к нему. Что такое, что должен знать я, а он нэ должен? "Лаврентий, - скажет товарищ Сталин, - у нас большая беда с речным транспортом. Вот и возглавь, дорогой. Виручи". Между прочим, - правильно скажет, да. Вот будэт у нас в руках что-то рэальное, тогда... А! Толко лучше било бы, - ваабще нэ трогать...


- Агент "Адель" сообщает, что некто Аллан Уэлш Даллес вылетел назад, в Берн, Швейцария, после экстренных консультаций с президентом. Удалось установить, что в ходе данной беседы запланирована встреча Даллеса с высокопоставленным работником НКВД из круга непосредственного руководства...


- Чушь собачья! Без глаз начальства? В Швейцарию? В ГУГБ никто на контакт с этим, как его? Не пойдет. Там дурных нема. В корзину. Чего застыл?


- Разрешите обратиться? - И, после утвердительного кивка продолжил. - От агента "Адель" НИ РАЗУ не поступило ложной, неточной, допускающей двоякое толкование или хотя бы маловажной информации. Завербован нашими людьми, выход только на наших связников, с НКВД никак не связан. А еще это сообщение никак не тянет на стратегическую "дезу", потому что, проверив, мы ровно ничего не теряем. "Нет" - так хорошо, "да" - так будем иметь лишний козырь. Я не вижу, как бы нас тут можно было обмануть с катастрофическими последствиями. Так я продолжу?


- Ну?


- "... сообщение, как удалось выяснить, касается предстоящей переброски значительных воинских контингентов на Дальний Восток с западного ТВД и неких связанных с этим событий."


- Так. Это уже интересно. Лично я никаких таких событий не планировал. Родион Яковлевич, насколько мне известно, - тоже. Остается спросить товарища Черняховского*, только мне почему-то кажется, что и он ни о чем таком не слыхал. И еще интересно, откуда у них вообще сведения о переброске войск? Ничего ведь еще, толком, и не начиналось... Самое главное, вот ты говоришь - проверить. А возможности-то к этому у нас есть?


- Возможностей - мало, а вариант есть. Лишь бы этот не струсил. Но кое-что мы можем и сами, независимо ни от кого.


- Я слушаю.


- Вы совершенно правы в том смысле, что на самом деле выполнить это поручение может только очень узкий круг лиц. Одно дело - послать доверенного человека по согласованию с Верховным, и совсем, совсем другое - тайно и в порядке личной инициативы. Тут не годится даже Судоплатов, не говоря уже о важных шишках в больших чинах. Совершенно надежный, испытанный, верный человек, причем так, чтобы был не на виду, это, знаете ли...


- Велика Россия, - понимающе кивнул Василевский, - а отступать некуда.


- Да нет. Панфиловцев было куда больше. А тут человек пять-шесть, от силы. Нельзя забывать, что это должна быть еще и такая фигура, с которой мистер Даллес вообще согласится общаться.


- Все-таки я не понимаю, - после паузы фыркнул Василевский, - почему им открыто, красиво, через дипломатический канал не послать информацию Верховному?


- Потому что после тридцать седьмого Сталин до такой информации не дотронется даже через газету. Даже щипцами. У Верховного вообще богатый опыт работы с "особо важными сообщениями" от союзников. У нас тогда в союзниках еще некто Гитлер ходил, помните такого? Подумает, как поступить наоборот, а потом, скорее всего, вообще ничего не будет делать. Если и планировал какие-нибудь ущемления на после войны, то откажется. В лучшем случае прибережет до поры, но при любом раскладе сделает все, чтобы никто ничего не узнал. Ни мы, ни НКВД. А союзничков наших, золотых, это совершенно не устраивает. Годится вариант "Сталин ВМЕСТЕ с НКВД", предпочтителен вариант "Сталин из рук НКВД", но только не этот. Как ты не понимаешь, что это адресовано не Сталину. Кому угодно, - но только не ему ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО. А ему - как бы ни в последнюю очередь. А Рузвельта - убедили, но он все равно видит, что сплетня грязная, как месячная портянка, и не хочет иметь к ней никакого отношения. Ладно, - мол, - пусть будет, но только без меня. И первый же откажется, если что не так.


*В РИ И.Д. Черняховский погиб в 1945 году. Здесь - взял Восточную Пруссию с Кенигсбергом. Тем самым - наилучшая кандидатура на командование 1-м Дальневосточным фронтом, где предполагалось брать сильнейшие укрепления японцев. В РИ - командовал маршал Мерецков, успешно воевавший в 44 году с финнами.


- Александр Александрович, готовится какая-то крупная провокация. Не меньше, чем в тридцать седьмом. Как бы ни больше. Коснуться может меня, вас, кого угодно. Черт, я чувствую себя, как в сорок первом! Нужна информация, а обращаться к тем, кто обязан ее добывать, как раз и нельзя.


- Вы думаете, они пойдут на прямой обман Верховного?


- Ну-у... Обман - не обман, а проявить инициативу, не ставя его в известность, пожалуй. К концу войны им срочно надо нарыть что-нибудь на всех и на каждого из нас.


- После войны каждого из нас можно сажать просто так. Потому что, строго говоря, есть за что. Дать нужную трактовку подходящему закону - и сажать. Андрей Януарьевич справится, не впервой. Да и Руденко, при всем моем уважении, тоже.


- Ну да. Мы же ведь не будем сопротивляться. Как всегда, подчинимся. Вот только они в этом не уверены. Бздят, проще говоря, и хотят подстраховаться.


Новиков - молчал, не зная, как высказать страшную мысль, вдруг пришедшую ему в голову.


- Александр Михайлович, - начал он осторожно, как будто бы входил в холодную воду, - а не может быть так, что все куда страшнее? Не идет ли речь о прямом захвате власти сразу после войны? Верховный не молод, и они могут вздумать, что, во-первых, - справятся, и что обойдутся - во-вторых. Все может обойтись ти-ихо, никто и не заметит. В самом деле: кто сейчас реально контролирует НКВД? А если называть вещи своими именами, - самого Берия? А ответ простой: чтобы реально, - так никто. Потому что в тех органах, которые, по идее, должны его контролировать, на самом деле сидят его люди.


- Абакумов. Вроде бы, рвется из-под опеки бывшего шефа и пытается играть самостоятельную роль.


- Это так. Только я, если что, предпочту Лаврентия Павловича. Бр-р... Как вы, безусловно, знаете, своей разведки у меня нет, но такое большое хозяйство без пригляда тоже не оставишь. Вы ведь ко мне по этому причине обратились?


- Скажем, - была надежда. Так ведь у чекистов своя авиация, вам не подчиняется.


- А двойное подчинение по организационно-техническим вопросам? А эскортировать кто будет? Забыли? Вот то-то. Либо я. Либо Шахурин. А это, между нами говоря, одно и то же: мы с ним организовали специальную группу по координации, так недоразумений стало в сто раз меньше, и вообще, - очень, очень полезная вещь.


- А Голованов?


- Знаете, - Новиков улыбнулся одними губами, - это последнее, о чем бы я стал волноваться в данном случае. Если до нас дошли сигналы такого рода, то проверить их и, при необходимости, сорвать заговор, наш прямой долг, как честных коммунистов и патриотов. Как солдат нашей Родины, наконец.


- А?! Что вы говорите? - Старый человек замедленно поднял на вошедшего секретаря неподвижный и ничего не выражающий взгляд. - Англичане? Зачем?


- Требуют аудиенции.


- Требуют? - Взгляд старого маршала по прежнему ничего не выражал, и только небольшая рука его, густо усыпанная старческой "гречкой", медленно сжалась в крепенький кулачок. - По-хорошему, конечно, надо было бы выгнать ко всем дьяволам... Но больно уж хочется поглядеть, кто это там такой решительный.


О-о, какая честь для нас. Маршал сразу же узнал визитера, неоднократно виданного им на фотографиях, - и даже, кажется, вживую, мельком и на каком-то из довоенных приемов. Прислав на переговоры с НИМ такую фигуру, проклятый Боров сделал явную ошибку. Либо от небрежности, явно связанной с избытком самомнения, либо в спешке. Либо же мсье Черчилль пребывает в явной панике и сам толком не знает, что ему делать. А теперь, удостоив аудиенции самого главу Форейн Офиса, он автоматически приобретает статус, в общем, не уступающий статусу самого Черчилля. Хотя, понятно, и ненадолго. Не предложил, - еще чего! - сесть. Не поднял на вошедшего взгляда, решив приберечь на потом. Не поприветствовал, потому что не смог так вдруг отыскать достаточно оскорбительной формы приветствия, и только бросил сухо:


- Что у вас?


Выслушав речь сэра Энтони Идена, явно вызубренную наизусть и все-таки неуверенную, поскольку оратор не ожидал столь сухого приема, совершенно неподвижно и с полузакрытыми глазами, Петэн ни разу не перебил его. Дождавшись окончания, выдержал паузу, и, наконец, спросил:


- Мне не ясен смысл предполагаемой вами высадки. Я не понимаю, зачем она нужна и не вижу в ней никакой необходимости. Немецкие войска, находившиеся на территории, контролируемой на данный момент правительством Виши, капитулировали, и теперь сдают оружие. Если у вас все, аудиенция закончена.


- Согласно договору, подписанному союзными державами в Ялте, капитуляция германских войск любой оккупированной страны или приравненной к ней территории принимается исключительно комиссией, включающей представителей всех союзных держав.


- Ничего такого я не слышал. Очевидно, на данную конференцию меня или каких-либо других французов позабыли пригласить. А немцы капитулировали перед "Временной Военной администрацией Южной Франции", чин по чину, признав ее легитимность.


Услыхав это, сэр Энтони припомнил, что да, действительно резиденцию маршала охраняли какие-то лица в беретах и полувоенной форме, вооруженные немецкими автоматами. Впрочем, та форма на молодчиках в беретах сидела ловко и привычно. Без мешковатости, характерной для напяливших ее вчерашних лавочников.


- И кого они представляют? - У сэра Энтони хватило самообладания с великолепной иронией поднять бровь. - Кто командует этим сбродом?


- О, с командиром у них все в порядке. Еще в апреле какая-то на диво умелая группа из "Сопротивления" сумела вытащить из Реми скучавшего там Жана. Де Латр де Тассиньи, - слыхали о таком?


Иден - слыхал. Худшего варианта трудно было подыскать даже нарочно. Боевой генерал в самом лучшем для полководца возрасте, с большим опытом штабной работы. Прославился особой способностью создавать войска буквально из ничего, а непробиваемую оборону на ровном месте. Из французов - француз. И, наверное, именно поэтому, мягко говоря, недолюбливал англичан за ряд милых шалостей и простительных вольностей, которые они позволили себе в последние годы. Очевидно, что-то такое все-таки отразилось на лице дипломата, потому что искоса наблюдавший за ним маршал удовлетворенно прохрипел:


- А-а, так, значит, маленькая новость о его побеге до вас все-таки не дошла? Или, скорее, не вызвала интереса?


Но Иден уже обрел былое равновесие.


- Интересно, - проговорил он с задумчивой деловитостью, - и кем же он командует? Коммунисты, радикальные социалисты и прочие леваки?


- Если не ошибаюсь - да. Ну и как? Вам от этого стало значительно легче, не так ли?


- Я просто отказываюсь верить своим ушам. Вы так спокойно говорите о том, что власть во Франции, в прекрасной Франции, в ВАШЕЙ Франции, по сути, прибирают к рукам - коммунисты?


- В моем возрасте пора быть реалистом: что я могу поделать, если все остальные так обосрались, причем по всем статьям, без исключения?


- Как - ничего?! Высадка британских войск в Ривьере, и...


- ... Быть реалистом, - продолжал Петен так, как будто собеседник и не перебивал его столь бесцеремонно, - это значит верить фактам, а заклинаниям, даже самым испытанным, не верить. Так, например, эти ужасные коммунисты не топили французский флот в ходе операции с остроумным названием "Катапульта". Сколько французских моряков вы тогда убили? Полторы тысячи? Две? Три? Я все пытаюсь припомнить в истории военной навигации пример такого же подлого, вероломного, безнаказанного массового убийства - и ведь не могу! Что? Что такое? Имели место особые обстоятельства? А, ну тогда, конечно, другое дело! Вот только идеи, которые могут прийти к вам в голову после успешной высадки, в свете этого поневоле вызывают опасения. Вот, например, коммунист, тиран, и кровавое чудовище Сталин собирается пригласить на переговоры в Ялту представителя Франции. Но вот английская и американская сторона, оказывается, - против! Почему? Мотивация следующая... Где это у меня было? А, вот:


"Ввиду полного военного и политического банкротства, оккупации и фактического территориального расчленения основной территории, Франция безусловно не может больше считаться самостоятельным субъектом международного права, и не располагает сколько нибудь существенными военными возможностями, которые могли бы повлиять на военные планы союзников.


Ввиду явного и всеобъемлющего экономического, организационного и транспортного краха, контроль за бывшими заморскими и иными колониальными владениями прекратившей свое существование III Французской республики предполагается установить Объединенным нациям, создав соответствующие территориальные административные организации смешанного состава на паритетных началах.


Ввиду явной нежизнеспособности французской экономики на момент предполагаемой капитуляции Германии, она будет на весь обозримый период времени включена в систему экономических связей, образуемую преимущественно за счет ресурсов корпораций и государственных структур США.


Остатки военной инфраструктуры, склады вооружения, боеприпасов и амуниции безусловно включаются в систему военного обеспечения союзных войск в качестве неотъемлемой части, носящей, преимущественно, вспомогательный характер..."


- Ну и так далее, смысл уже ясен. Так вот, коммунист Сталин удивился, но решил не спорить, поскольку все-таки два голоса против одного, но и согласиться с подобной мерзостью тоже не счел возможным. Он поступил просто и не нарушая договоренностей: между соглашением о конференции в Ялте и ей самой он пригласил и принял одного француза, прибывшего с частным визитом, поскольку определенного статуса француз на тот момент не имел. Вы его знаете. Он неоднократно бывал порядочной занозой в ваших жирных задницах. Им было о чем поговорить, а в частности он показал маршалу Сталину этот вот очаровательный документ...


- Даже злейший враг не сможет обвинить меня в слабодушии или склонности к унынию. Но сейчас я близок к отчаянию, мсье маршал. Ознакомившись с планами ваших союзников и зная нрав и настрой мсье Черчилля, я пошел на то, чтобы пересечь океан и встретиться с президентом, чтобы попробовать переубедить его... Он был довольно любезен, но любезность его была исключительно формальной. Настолько, что он не пошел даже на символические уступки... Не бросил, как говорят, даже кости, как поступают почти всегда даже с побежденным врагом, чтобы он мог... как это?


- "Сохранить лицо". Да. "Сохранить лицо" - так это називается.


- Да, спасибо, я имел ввиду именно это... Так вот он не пошел даже на это.


- Да? - Сталин мимолетно усмехнулся. - Даже как-то... нэпохоже на нашего доброго друга Рузвельта. Черчилль, - тот да, бывает и грубоват, и бесцеремонен, если думает, что с человеком... можно нэ считаться. А насчет президента - это новость для меня.


- Тем не менее это так. А ведь мы, все-таки, не враги! Смешно в моем возрасте расставаться с иллюзиями, но он как-то особенно наглядно показал мне, что настоящую цену имеет только и исключительно только грубая сила, а если ее нет, то никакой силы не имеют и любые договоренности. Способность взять и удержать, а остальное, в конечном итоге, только иллюзии.


- А для таких людей нет разницы, он ли убил медведя или до него убили. Имеет место, как они думают, просто-напросто добыча, кровавая туша с парным мясом и еще теплой кровью. То, что поживиться Германией, так, чтоб всласть, не удастся, это они уже поняли. Ну и решили урвать, где получиться... Толко нэ получится ведь. Нэ отдам я им Францию, а самим взять, - так руки у них коротки.


- Понятно. - В глазах генерала застыл тусклый блеск, а голос был переполнен сухой горечью. - Ну разумеется, ничего другого и не следовало ожидать. Вместо их плана ваша фактическая оккупация? Что ж, в таком случае прошу простить, что отнял у вас дорогое время.


Коротко кивнув, Шарль де Голль начал выпрямлять бесконечные ноги для того, чтобы встать.


- Господин де Голль, - хозяин кабинета слегка развел руками, будто удивленный такой реакцией, - О ЧЕМ ВЫ? Я очень хорошо понимаю этих рэбят, потому что сам на них похож. И способен на очень скверные поступки, если это надо для дела. Любая ложь, если надо, любое убийство. Но я нэ секунды не собирался совершать такой бессмысленной и вредной... глупости.


- И, как вам, безусловно известно, они подписали договор о "дружбе и военном союзе". А еще коммунист Сталин дал гарантии территориальной целостности Франции в довоенных границах и посредничества СССР в решении вопросов о колониях.


- И вы им поверили?


- Могу только повторить, что в моем возрасте пора быть реалистом. Так что, разумеется, не вполне. Но вот зато вам я не верю ни на единый сантим. Ни на долю секунды. Меня удивляет только, - как это до сих пор находятся народы и люди, которые еще верят англичанам? Вы же предаете всех, всегда и обязательно, ни капли этого не скрываете и даже декларируете это в качестве основного принципа политики. Хвастаетесь этим, - и все равно! Неизбывно находятся идиоты, которые пытаются договориться о чем-то - с англичанами! Я думаю, это удивляет даже вас самих.


- И все-таки мне не верится в подобное бескорыстие. И пугает цена, которую вы рано или поздно потребуете за все это.


- Ви лучше меня знаете случаи, когда некое дело бывает полезно обеим сторонам. Торговля, - самый простой пример. Нэ скрою, наш случай куда сложнее, потому что наши страны находятся в... плахом, тяжелом положении. И нужно сдэлать так, чтобы передача ресурсов партнеру нэ вызывала нэхватки в собственной стране. А нашим делом будет абеспечить, чтобы именно такие варианты составляли большинство. Сначала ми поможем друг другу. Потом ми поможем вам. А потом... а потом, скорее всего нам придется просить Францию о важной услуге.


- Хорошо. Ваш панегирик коммунисту Сталину мне, в общем, понятен. А вот что делают столь живописные коммунисты в вашей резиденции? Это охрана? Или все-таки уже стража, под которую вас заключили?


- Пока нет. Нет, они, действительно, собирались. Тут ваша проницательность вас не подвела. Защитил генерал Антонов. Он убедил их, что целесообразнее оставить меня на месте во избежании неразберихи. Хотя бы временно... Политика, друг мой, порой укладывает в одну постель самых неожиданных людей.


- Антонов?!


Похоже, это шоу было поставлено со знанием дела: каждый последующий номер был веселее предыдущего. К Жану де Латру де Тассиньи - да еще Антонов! Никогда не находившийся на переднем плане, совершенно не публичный человек, Антонов был, тем не менее, первым заместителем начальника генштаба и одной из опаснейших тварей среди приближенных дяди Джо.


- А что вас так удивляет? Прибыл вместе со знаменитой авиадивизией "Нормандия", в составе одноименного полка истребительной авиации "Нормандия", истребительного полка "Неман"... они как-то там совершенно исключительно отличились под этим русским городом*... Еще в дивизию входит бомбардировочный полк "Марсель" и полк тяжелых бомбардировщиков "Версаль". Всего сто девяносто две машины, подарок советского командования, по отзывам пилотов - совершенно превосходные.


Истины ради следует отметить, что "Версаль" находился у командования дивизии в подчинении, так сказать, достаточно условном. Точно так же, как двенадцать "Ту - 10Т" только очень условно можно было считать полком. Но французы в составе каждого экипажа были! Первый пилот и он же номинальный командир... С вооружением решили не мудрить: шестьдесят единиц той же "Модификации "Т" с более простым и чувствительным взрывателем, в связи с чем была добавлена еще одна буковка, уж вовсе неизвестно что обозначавшая (злые языки утверждали, что: "Нервная") и превратившая бомбу в "Модификацию "ТН". Разработчики клялись и божились, что попадание бомбы при любом раскладе гарантирует тяжелые повреждения любому кораблю, - в силу двойственной ее природы она не может "просто" проткнуть корабль насквозь и кануть в море. Минимум, - при несработавших взрывателях, - была обеспечена дыра чуть ни до самого киля со страшным пожаром где-то посередке червоточины, но так, штатно, боеприпас проникал до погребов или до машин, обеспечивая при этом, помимо пожара, полноценный пиротехнический эффект на полтонны форсированной взрывчатки. Им не поверили, приготовив для испытаний две произвольно взятых бомбы "Модификации "ТН", но уже попадание первой, - по нормали, в палубу многострадального "Фрунзе", - дало эффект настолько удовлетворительный, что испытания пришлось прекратить... Опасения специалистов вызывала только эффективность боеприпаса против авианосцев, как кораблей относительно слабо бронированных, но расчеты показывали, что уж пожар-то будет обеспечен и здесь.


И не то, что справиться с дивизией было такой уж проблемой, - при необходимости союзники создали бы и десятикратный перевес, - но, безусловно, наличие проклятой "Нормандии" могло резко осложнить реализацию плана высадки. Говорят, там не было ни одного истребителя, который сбил бы меньше трех машин джерри. Все это сэр Иден понимал, и все это никак его не радовало.


Чего он не понимал, так это значения, которое мог приобрести, в случае чего, "Версаль": выкатись к району высадки хоть весь Королевский Флот, шестьдесят самых крупных кораблей С ГАРАНТИЕЙ получили бы по попаданию в палубу, превратившись в полнейших инвалидов. Или попросту отправившись на дно. А если не размазывать ценный боеприпас тонким слоем, то хватило бы с лихвой на ВСЕ линейные корабли и ВСЕ авианосцы. Так или иначе, стратегическое поражение, распад империи и, очень вероятно, гибель самой Англии. И это за один вылет, потому что на складах полка лежало еще около ста бомб: производство отходов под Кыштымом росло, а КТГА при серийном производстве зарядов подешевел уже в четыре раза. Иной раз новая эпоха войны характеризует себя ярко и эффектно, вырастив ядовитые грибы над двумя городами, а иной раз рождается постепенно и эволюционно. Генеральное сражение, против флота выступает бомбардировочный полк, - и империи приходит конец.


Машины полка не только летали куда выше любых истребителей. Они были попросту их БЫСТРЕЙ. А промахиваться в полигонных условиях эти ребята, похоже, просто разучились. Полк и базировался-то не на Марсель, как остальная дивизия, а тихо, скрытно скучал гораздо дальше от берега, прибегнув ко всем известным способам маскировки и придумав еще несколько новых.


*В текущей реальности подобные переговоры, закончившиеся подписанием практически аналогичных документов, произошли в ходе визита де Голля в Москву в декабре 1944 года, 10-го декабря. Западные союзники действительно готовили Франции крайне незавидную судьбу, всерьез собираясь опустить ее ниже дна выгребной ямы. Договоренности значительно, решающим образом усилили позиции страны и де Голля лично, причем в самый критический момент.


** Я знаю, что Неман - река. Более того, не сомневаюсь, что и Петэн, один из ключевых генералов Антанты в Первую Мировую войну, знал это очень хорошо. Просто дал себе удовольствие малость поиздеваться. А вот знал ли сэр Энтони Иден, - это под очень большим вопросом.


- Ми нэ знали, как именно вы отнесетесь к нашим предложениям, но, не имея возможности тэрять время, провели... нэкоторую подготовку на случай согласия. Для этой цели во всех лагерях били выявлены все французские, - и бельгийские, - военнопленные, а также все французские мужчины призывного возраста. Давших согласие мы сконцентрировали в отдельные полевые лагеря, обмундировали, вооружили по первому разряду, и теперь они проходят тактическую переподготовку под совместным руководством своих офицеров и наших инструкторов.


- Сколько?


- Восемьдесят четыре тысячи уже сейчас. Два полнокровных корпуса. Не бог весть что, конечно, но, все-таки, кое-что. Видитэ ли, ми считаем, что в первых рядах освободителей должны быть именно французы. Ми, конечно, подопрем ваши части и придадим тыловое обеспечение... но в гарада первыми должны входить именно ви.


- Мсье. Душу я продам с полной охотой и без колебаний. Где подписаться. Но коммунизм?


- Я даю вам слово. И если коммунисты победят на выборах, - а это очень вероятно, - можете быть уверены, что в этом не было "руки Москвы".


- Послушайте, - безнадежным голосом осведомился сэр Энтони, - а вы-то откуда узнали о подробностях и результатах московского вояжа? Насколько мне известно, визитер не относится к числу ваших друзей. И отзывался о вас не самым лестным образом.


- А еще призывал к беспощадному суду над коллаборационистом и предателем национальных интересов. А что еще он мог говорить? Послушайте. Вы вообще дипломат или нет? А то у меня сомнения: больно уж идиотские вопросы вы задаете. И он меня не любит. И я его недолюбливаю. Ну и что? Ему надо спасать Францию, и для этой цели он без колебаний воспользуется всем, что может пригодиться. Даже таким старым куском дерьма, как я. Конечно у нас есть надежные каналы связи. В последний раз, например, он сказал, что при угрозе вашей высадки можно пойти даже на раздачу оружия интернированным немцам. Подумал, и сказал: "Только не СС". Потом подумал еще и добавил: "И только в самом крайнем случае".


- Господи... А вы?


- А я сказал, что янки вас не поддерживают, и поэтому обойдемся без немцев. И так вполне обосретесь. Вы хороши интриговать, предавать, и воевать чужими руками, во всех остальных формах боевых действий ваши успехи значительно скромнее. А подумав, я предположил, что в таких условиях десанта вовсе не будет. Я ведь прав, юноша? Вы ведь уже смирились, что без янки у вас все равно ни черта не выходит?


- Вы не ошиблись, это человек из вашего "малого" списка. Некто Иван Ребров.


- О! Так я и думал. Очень, очень скверно. Красавец мужчина, саженного роста, но при этом волчина тот еще...


- Это на самом деле бывает не так уж редко. Я имею ввиду, - с большими красивыми мужчинами.


- Беда в том, что я и не знаю, кто бы его мог вот так, с гарантией, взять. Он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО особо опасен. По-настоящему. Чтобы взять его вполне надежно, так нужна дивизия, а с этим, сами понимаете, в Швейцарии сложности. Уходил из таких переделок, что не всегда верится... Это точно он?


- Мы, как выяснилось, тоже ничего. Вот фотография. Как видите, вполне приличная. Вот Даллес. Вот он. Всерьез не гримировался, так что узнать легко.


- Как же он подпустил-то к себе?


- А - фотография сделана с четырехсот метров. Бюрократия, что вы хотите, левая рука не знает, что делает правая. Поэтому ТАКАЯ оптика пока есть только у авиации. У нас. Остальным о ее существовании знать ни к чему.


- Как хотите, но этот человек не должен долететь до своего начальства. Теперь мы несколько больше знаем о характере кляузы, которую он должен привезти.


- Не долетит. Попадет в грозу над Альпами. Или что-нибудь еще, в зависимости от маршрута. У нас, если поискать, то особо опасные люди тоже сыщутся. Одного ты даже знаешь. Герой, орденоносец. Тоже красавец, кстати, только ростом поменьше. Всем хорош парень, только один маленький недостаток: работников НКВД не любит. Всех, без различия. А из самолета твой знаменитый Ребров никуда не денется.


Второго пилота было, конечно, жалко. Ну да что поделаешь, война. Не повезло парню. Да и то сказать, - не свой брат, армеец. В такой конторе служит, что виноват уже поэтому. Сам выбирал. Мог бы пойти на фронт и тогда, глядишь, уцелел бы. Он улыбнулся своим мыслям чуть хищной улыбкой, неотразимой для женщин. Враги дали ему прозвище Крылатая Смерть, и зубы у него были такие, что не постыдился бы никакой Веселый Роджер. Крупные, белые, ровные. Острые, как у волка.


Перед полетом все выпили по сто грамм, больше он не позволил. Сам Иван при этом не выпил ни глотка. Не таково было послание, которое он вез, чтобы позволить себе даже каплю спиртного. Посоветовавшись с американцем, он, кроме этого, выучил текст наизусть, и знание это выжигало ему душу. Неужели правда? Неужели же возможно такое, такие... а! Все равно не хватает слов. Другие принимали предложенную им проводниками пищу, а он не стал. Мало ли какой завалью накормят, схватит брюхо, - что тогда прикажете делать? Другие дремали или просто клевали носами, убаюканные ревом моторов и умеренной болтанкой, хотя часть он заставил бодрствовать, сменяя друг друга, вроде вахты. Сам он не смог бы заснуть даже при желании, потому что мозг его кипел под каленым клеймом заученного текста. Летуны категорически, на протяжении всего полета запретили курить, мотивируя это тем, что на борту установлено-де кислородное оборудование. Для пущей гарантии отобрали зажигалки и спички, - швейцарского, понятно, производства. Без стеснения обшарили всех его людей, - он не возражал. Любой гонор был не заслуживающей упоминания мелочью по сравнению с тем, что он вез. Потом сочтемся.


В качестве оптимального варианта им предложили "Ту - 10Т", но руководство отвергло это щедрое предложение: слишком заметно во-первых (а Швейцария буквально нафарширована агентами фашистов), и нет своих летчиков, подготовленных на эту модель, во-вторых. Главной же причиной было то, что машину предложили. Поэтому в итоге остановились на банальном, совсем обыкновенном с виду "Ли - 2". Только двигатели там были установлены не совсем обыкновенные. Ну и, - действительно, высотное оборудование. На каждого пассажира по комплекту, равно как и парашюты. Все его люди были опытными парашютистами.


Занятый своими мыслями, он не сразу заметил, что "дуглас" стало трясти заметно сильнее. В салоне прогнусил сигнал внутренней связи, и измененный скверным динамиком голос сообщил:


- На пути самолета обнаружен обширный атмосферный фронт. Опасность обледенения крыльев самолета. Принято решение об увеличении высоты полета, чтобы пройти над облачностью. Проводник проведет инструктаж по пользованию кислородными приборами.


Тот - провел. Объяснил, как подогнать, как отрегулировать состав смеси. Предупредил, что смесь в любом случае будет обогащена кислородом, поэтому на первых минутах не исключено легкое головокружение, которое скоро пройдет. Потом - проследил, чтобы маски надели действительно все. Проконтролировал, чтобы все было сделано правильно, и никто, не дай бог, сдуру не задохся бы.


Он ждал головокружения, но так и не дождался. Струя кислорода в маске была только неприятно холодной, и все. Да еще мысли делала неприятно-ясными. А потом его сознание отключилось так стремительно, словно кто-то повернул рубильник. Один из перспективных видов газообразного топлива*, неплохо подошедший для начинки специальных боеприпасов, имел побочный эффект. При вдыхании - вызывал почти мгновенную, с пары вдохов, потерю сознания. Еще - головную боль и рвоту по пробуждении, но ничего необратимого.


*Циклопропан.


- У нас, край, - сутки. Потом здесь будет столько чекистов, что замучаемся отмахиваться.


- Ничего. Документ, в конце концов, у нас. Там был хитрый самоликвидатор, но у нас нашелся правильный сапер. Вообще занимались перестраховкой: и вскрыли под красным фонарем и скопировали, сначала, вручную, а потом так... А доблестным чекистам, - всяческих успехов в их нелегком труде. Самолеты в горах, бывало, находили через десять лет при полном старании. Или вообще не находили. Ты другое скажи: как ты намерен вытягивать из него подробности?


- А надо?


- Не знаю, как в данном случае. Только в половине случаев какая-то часть передается именно так. Заучивается наизусть.


- Думаешь, будут сложности?


- Даже не сомневаюсь. Мало того, что он мужик, по всему, - кремень. Их еще и готовят, как себя вести на допросах. Любую боль терпеть. Твои костоломы из КР могут провозиться слишком долго. Быстрее забьют насмерть, чем язык развяжут. Даже на Лубянке кое-кто держался. Месяцами. Чуть ли ни годы.


- Не хотел тебе говорить, - осторожно вздохнул маршал, - не люблю я все это, до смерти. Но проблем не будет. Есть у нас кадр. Работает фельдшером в госпитале. Звать Клава. Клавдия Васильевна Топилина, в прошлой жизни Софочка Грингут. Фамилия папы, Левы Грингута. А сама пошла в маму, Дору Михайловну Кейданскую-Грингут. По отзывам, - выдающийся специалист. Талант в своем роде, даже, может быть, гений.


В обойму "узких специалистов" она попала случайно: ее узнал знакомец по тридцать седьмому году, бывший тогда подследственным. Ее тогда едва отбили, а толком говорить она начала только через месяц. Думала, всю жизнь сипеть будет, так он успел помять ей горло за какие-то секунды. Смех был в том, что они оказались коллегами по несчастью: и он добровольцем на фронт, искупил, выслужился. И она, угодившая в лагеря только девятью месяцами позже, тоже написала заявление. Благо, статья позволяла. И все уже наладилось, она пристроилась в госпиталь фельдшером, и ее работой были довольны, - а потом эта встреча. Ей объяснили, что будет в случае отказа от сотрудничества. При том, что никто из переговорщиков ее и пальцем не тронет. Да она и сама это понимала. Ее перевели в другой госпиталь, где о неприятном инциденте никто не слыхал, а госпитальное начальство получило инструкции. Использовали по прежней специальности нечасто, но несколько эпизодов все-таки имело место. Интересное все-таки дело: работой, судя по всему, вполне довольны, - а вот сказать, чтобы ценили - нельзя. И не благодарят никогда, хотя, - уж теперь-то! - польза Родине от ее умения была большая. Узнав, с кем придется иметь дело, отнеслась к предстоящему со всей серьезностью. Клиент ждал ее, надежно зафиксированный в специальном кресле и с кляпом во рту. Это была пока что не работа, а меры предосторожности: достав из малого стерилизатора щипцы, она ловко, один за одним, выдернула у него передние зубы. А то, не ровен час, возьмет, - и назло откусит себе язык. Были случаи, да еще не один. От таких, как этот вот, всего можно ждать. Только верхние - вполне достаточно. Сноровисто прижгла лунки. С неудовольствием глянула на то, как один из шести присутствующих тут бугаев, белый, как мел, зажав рот, опрометью выскочил из допросной.


Скучным голосом распорядилась, чтобы "этого" - заменили на другого, потому что толку от него сейчас все равно не будет. Дождалась сменщика. Распорядилась, чтоб клиента раздели и зафиксировали на столе. Лицом вниз. Прежде, чем его начали снимать с кресла, вышла из помещения и заперла его снаружи. Мало ли что. Вдруг не сладят. Вернулась. Очевидно, что-то и впрямь имело место, поскольку бугаи выглядели несколько вспотевшими и раскрасневшимися. Но сладили-таки.


- Знаете, что? - Сказала после секундной задумчивости. - Пиздуйте-ка вы все отсюда. Не хватало еще и с вами возиться. В коридорчике подождите, только далеко не уходите. Я крикну, когда готово будет.


Надела фартук, маску, перчатки, очки с простыми стеклами, - зрение было отменным, полторы единицы, - и нахлобучила шапочку, аккуратно упрятав под нее все волосы. Открыла второй стерилизатор, побольше. Сверла, боры для зубной эмали, электроды разных форм и, по большей части, иглы. Самой разной длины и толщины, но все из одинаково отменной стали. Были даже со шляпками, вроде гвоздей, их и забивали так же, никелированным молоточком: когда до нужного нервного узла надо было добираться сквозь кость. Хорошо шли, прямо как в гипс. Ведь в нашем деле главное что? Правильно, нервы. Ими и надо заниматься, а все остальное, - перевод материала. Прижгут, аж обуглят, а того нет соображения, что нервы тоже спалили и человек не чует ничего в этом месте. Если и болтает чего, то только от страху. Вот, к примеру, ее б воля, - так до женских организмов она бы мужиков вообще не допускала. Так и норовят залезть между ног чуть ли ни в самом начале допроса. Как медом им намазано, ей-богу. Что там делать, они сроду не соображают, - объект для работы, конечно, благодарный, но далеко не самый простой! - грязь, кровища, и часто все без толку, потому что материал портят с концами. Ты сперва дело сделай, а потом уже тешься...


Включила в розетку и проверила дрель. В прежней жизни, когда она работала в краевом управлении, у нее хорошая электродрель была. Немецкая "Симменс". Кому-то после нее досталась? Цела ли? Но и сейчас, правду говоря, дали хорошую. Многоскоростную. На самых высоких оборотах не жужжит, а прямо-таки свистит, негромко, но так, что мурашки по коже, не отнять. "ЗАИ", она ее "зайка" назвала. Умеем, когда хотим, научились. И тоже только для того, чтоб кость лишнюю снять, до узла добраться.


- Слушай сюда, герой, - сказала она голосом стылым, как полярная ночь, - я, конечно, должна время от времени показывать работу, а то про меня могут забыть. Но как честный человек должна сказать: начинай сотрудничать со следствием прямо сейчас. Я поработаю с тобой полчасика, и, если не буду довольна результатом, то тебя перевернут на спину, и это будет, - честное слово, - гораздо неприятнее... Что-о!? Что ты там прошепелявил!? Это ты зря. Об этих словах ты си-ильно пожалеешь...


Вопль, который минут через пять донесся из-за приоткрытой двери, пробирал до нутра. В нем не было ничего человеческого. Да и вообще ничего такого, что можно было связать с любым живым существом. Такие звуки возможны только в аду, а на этом свете они просто не имеют права существовать. Бывшие тут люди слыхали всякое. И дикие вопли сгорающих заживо друзей. И рвущие душу стоны тяжело, с повреждением внутренностей и костей, раненных на нейтральной полосе, когда - не доберешься. И, кое-кто, - крики истязуемых. Но тут заткнуть уши и убежать на край земли хотелось поголовно всем. Казалось, это длится вечно, но на самом деле она высунула голову из допросной уже минут через пятнадцать.


- Готово. Следак кто? Ты? Так иди уже разговаривай, пока теплый. Я его более-менее в чувство привела. Пока что тут, в коридорчике, посижу на всякий случай, но, думаю, не понадобится. Што вы смотрите? Принесите даме стул...


Когда группа извлекла из перехваченного курьера по-настоящему, до конца все, их отправили восвояси, - километров за сто от нынешнего места работы, и посадили под арест до особых распоряжений, запретив охране вступать хоть в какие-то переговоры с арестантами.


- Одно могу сказать в утешение: сидеть будете в тепле, с удобством, понимаешь, будет еда по первому разряду и выпивка. Отоспитесь, когда-то еще придется...


- А меня, - спросила Соня Грингут, - ты с ними в одну камеру посадишь?


- Не бойся. Устав не велит.


- Ермолаев. - Она заглянула ему в глаза, и он поневоле вздрогнул. - Ты знаешь, о чем я. И нечего притворяться, будто ничего не понимаешь.


Перед ним стояла невысокая, жилистая, смуглая женщина лет около тридцати, с короткими, волнистыми волосами, на вид порядочно жесткими и черными, как уголь. У нее было малоподвижное, довольно скуластое лицо и темный пушок на верхней губе. И еще от нее попахивало потом и чем-то, вроде бы, еще. Так могла бы пахнуть течная сука, - понятно, с поправкой на принадлежность к человеческому роду. Ермолаев слышал краем уха, что Клавочка, и без того в постели горячая, как огонь, от своей окаянной работы вообще заводилась так, что одного мужика ей бывает маловато. Теперь воочию убедился, что это, во всяком случае, недалеко от истины.


- Да ладно тебе, - он снисходительно улыбнулся, - будет у тебя твой Сенечка, не волнуйся. Инструкции получены.


"... Таким образом, источники с американской стороны сообщают, что заговорщики из числа высшего генералитета предполагали воспользоваться переброской крупных контингентов обученных войск со всей полагающейся техникой и вооружением на Дальний Восток с тем, чтобы развернуть их в ключевых районах европейской части России и практически без помех захватить власть в стране. Для этого предполагалось скрытно, пользуясь собственной властью, изменить порядок следования воинских эшелонов, против стандартного, предназначенного для предотвращения возможных инцидентов в тылу. Для обеспечения полного успеха запланированного мятежа группа заговорщиков предполагала заручиться поддержкой высшего руководства ВВС с целью обеспечения, на первом этапе, блокирования любых попыток использовать ВВС против мятежников. На втором этапе, при достижении мятежниками первоочередных целей, ВВС должно было присоединиться к мятежу, используя согласованную риторику и заранее приготовленные провокационные лозунги. Имеются достаточно достоверные указания на поддержку, которая может быть оказана мятежникам определенными силами в производственных и транспортных структурах тыла страны, но данные связи не прослежены так детально и не могут считаться доказанными. Персональный состав и структура штаба мятежа отражены в "Приложении ╧1" к настоящему сообщению. Таким образом..."


"... Таким образом, следует сделать вывод, что было принято решение использовать провокацию специальных служб Великобритании и США для форсирования и завершения давно реализуемого плана ряда структур гос. власти под общим руководством Л.Берия.


Исходно планировалось постепенно, за счет последовательно проводимых кадровых решений внедрить на ключевые посты структур, связанных с обеспечением государственной безопасности, разведки, контрразведки лиц, относящихся к определенной группе и контролируемых Л.Берия. Параллельные, независимые структуры, обладающие не совпадающими источниками информации, по сути, преобразованы в подразделения единой структуры, руководство которой сосредоточено в одних руках. Конечной целью является, своего рода, монополия на достоверную информацию, то есть, практически, возможность манипулировать органами советской власти и аппаратом Партии, а также фактическая изоляция т. Сталина от источников объективной информации.


С этой целью группа предателей (в дальнейшем - "Структура"), учтя опыт следствия по делу руководства НКВД-НКГБ 1937 - 1940 гг., приняла решения прибегнуть к ряду мер предосторожности. Так, последовательно создавалось и поддерживалось впечатление об антагонизме, соперничестве и даже скрытой вражде в парах Абакумов - Серов, Абакумов - Меркулов, о резком ухудшении отношений между Абакумовым и самим Л.Берия, о якобы имеющемся антагонизме между разведывательными управлениями Генерального Штаба и структурами, подчиненными НКВД, и т.д., в то время, как все перечисленные лица и структуры представляют собой части единой структуры, управляемой из одного центра. Последовательность действий, в результате которых сформирована Структура в ее нынешнем виде, равно как и общая схема ее, отражена в "Приложении ╧1". Схема со всей наглядностью показывает, что с определенного момента времени лица, относящиеся к вышеназванной группе (список прилагается), не подвергались аресту, не отстранялись от работы, не переводились на другую работу с понижением. Имело место только перемещение указанных лиц на ключевые посты в параллельные службы, причем общая схема отношений оставалась неизменной даже при смене персоналий. На данный момент практически свободными от влияния Структуры могут считаться только незначительные группы и отделы в системе Наркомата Иностранных Дел, Наркомата Контроля и т.п., относительно немногочисленные, маломощные и лишенные собственных оперативных отделов.


Как следствие, уже к началу 1941 года в распоряжении руководства СССР, в том числе, предсовнаркома И.В Сталина имелась только совершенно превратная картина положения дел в важнейших областях социалистического строительства и, в том числе, военного строительства. В свою очередь, ложное представление руководства страны о положении дел в этой области явилось одной из главных причин крайне неблагоприятного хода боевых действий летом - осенью 1941 года. Начало войны в значительной степени сорвало планы предателей, так как предоставление руководству искаженной информации немедленно сказывалось на ходе боевых дел и факты такого рода подтасовок неизбежно выявлялись. Тем самым, влияние Структуры значительно снизилось, тогда как роль эффективных военачальников и организаторов производства, соответственно, многократно возросла.


Следует подчеркнуть: вряд ли можно говорить о сознательном стремлении руководства Структуры изменить общественно-политический строй, причинить вред государству или, тем более, о его сговоре и систематическом сотрудничестве со специальными службами или другими структурами иных стран. Скорее речь может идти о стремлении любой ценой сохранить свое высокое положение, власть и привилегии*, наряду с готовностью пожертвовать ради этого любыми интересами иных лиц, общества и государства в целом.


В связи с тем, что в ходе войны сложилась достаточно представительная группа лиц, верность которых может считаться доказанной, не нуждающихся в проверке, и, кроме того, доказавших свою компетентность, руководство Структуры не может быть полностью уверено в восстановлении своего исключительного положения и после окончания боевых действий. Именно это послужило главной причиной, по которой Структура пошло навстречу достаточно примитивной попытке провокации "УСИ - УСС" североамериканских СШ.


Грубая, носящая вторичный характер дезинформация, содержащаяся в фальшивке "УСИ - УСС" необходима Структуре для того, чтобы, дискредитировать руководство вооруженных сил, лишить, тем самым, ее влияния, отстранить от руководства войсками и, по сути, совершить государственный переворот. Предполагается, сохранив нынешнее официальное руководство страны в виде ширмы, полностью изолировать его от реальных рычагов власти, от возможности как-то влиять на управление страной там, где это не отвечает собственным интересам Структуры. Это в высшей степени отвечает целям правительств США и Британской Империи, крайне недовольным ходом боевых действий и наиболее вероятными итогами войны. В этом интересы их и руководства Структуры - совпадают полностью. Таким образом..."


*Товарищ Тугарин (не вполне Змиевич, как в былине, но тоже ничего) Вячеслав Андреевич не знал термина "политкорректность", но в своем перечислении позабыл упомянуть об одной малой малости именно из-за нее. Речь идет, грубо говоря, - о шкуре, а по сути - о жизни, которая у каждого человека одна. Если у повелителя нет паранойи в самом начале, она непременно разовьется. Исключений, в общем, не бывало. Жизнь рядом с диктатором, практически, НЕВЫНОСИМА. Можно погибнуть: за реальную или мнимую провинность, за то, что изобразят провинностью другие обитатели Ближнего Круга, из профилактических соображений, потому что слишком много знаешь и, в принципе, можешь быть опасен, из соображений психологического террора, когда убивают не то, что невиновного, а как бы ни самого ценного работника, ТОЛЬКО для того, чтобы показать, что незаменимых у нас - нет, что резоны Вождя - неисповедимы, как у того самого Господа, а сам он, как всегда, непредсказуем. Чтобы непрерывно помнили: сегодня он, а завтра - ты. Если кто-то, когда-то работал с хамом и самодуром-начальником, - примерьте НА СЕБЯ еще и такую ситуацию, когда хам-самодур может вас уничтожить физически. Взять в заложники семью. А ситуацию, когда он ОБЯЗАН проделывать что-то подобное с подручными просто исходя из природы диктатуры? Попробуйте. Люди пьют, в неевропейских культурах принимают наркотики, вступают на путь экстенсивного секса, только для того, чтобы снизить нестерпимое напряжение, делают глупости, сходят с ума. А те, кто покрепче, думают, как бы это себя обезопасить понадежнее. И готовы для этого буквально на все. Оправдывать их не хочется, а вот понять вполне можно.


- Ну-у мастак! Златоуст хренов. Ему бы романы писать про шпионов. Это кто же у нас такой умный?


- Ты его не знаешь. Полковник Тугарин. Его Славин для этого и держит. Вроде референта у него.


- У Коли? Почему - не знаю? Старый такой, седой?


- Помоложе нас с тобой лет как бы ни на десять. А седой не так давно. Славин его вытащил тогда. Сказал - нужен, - и все. Отдали без писку.


- Ну да, ну да... Ему и впрямь всякие нужны. Это ж надо - такую чушь написать... Ну какой там, к кобелям, - заговор? Ну, - поддерживают люди друг друга, согласовывают действия, чтобы, значит, случайно один другого не подставить, - так там иначе не уцелеешь. Просто живут они так, и никакой заговор тут ни причем...


- А КАКАЯ РАЗНИЦА? В том, что гадят не для того, чтобы нагадить, а для того, чтобы сберечь шкуру? Он же об этом и пишет. Собрались люди и договорились между собой докладывать товарищу Сталину одно и то же, друг другу не противореча. Не так, чтоб правду, а так, чтоб у всех одинаково. Так что если врать приходится, - тоже говорят одно и то же. Врут когда? Когда что-нибудь плохо. А они говорят, что все хорошо, и делают все, чтобы проверить было невозможно. Или тебе само слово "заговор" не нравится? "Сговор" - лучше? Потому что: "Договор о систематической дезинформации органов Советской власти, Партии и Правительства" - это, согласись, звучит как-то... неуместно, что ли? Ты сам, только что, сказал то же самое, что написано в цидуле этого Тугарина, только другими словами.


- Но ты-то, для себя, понимаешь, что чушь?


- С одной стороны, - вроде как, - да. А с другой, так и это, - он потряс запиской полковника Тугарина, - тоже никак не опровергнешь.


- Да, тут он молодец. Первооткрыватель. Создал новый вид брехни: ВООБЩЕ неотличимой от правды. Были бы в НКВД такие, да побольше, так ничего и выбивать не нужно. Подписывали бы по доброй воле, просто потому что не поспоришь...


- Знаешь, что? Я бы, может, с тобой согласился бы. И повеселился с тобой вместе. Вот только та фотография - правда. И документ американский - тоже налицо. И показания Вани Реброва, - царс-ство небес-сное, - никуда не денешь. И все вместе, - в пользу того, что полковник недалек от истины. Знаешь, как это бывает: человек считает, что выдумал, а оно оказывается правдой.


Они замолчали, и чем дальше, тем более тягостным становилось молчание.


- Все это хорошо и даже замечательно. Но ведь со всем этим придется что-то делать. Что-то предпринимать. Оставлять без внимания эту историю нельзя. Вне зависимости от того, сколько правды в обеих записках. Ничего не предпринимать, - это поставить себя в зависимость от того, что там решит Лаврентий Павлович. А ничего благоприятного для себя мы ждать не можем. Если бы он ничего такого не планировал, то вообще поостерегся бы трогать это дерьмо.


- Да. Это он в любом случае зря. Никому это не нужно, ему в том числе. Потерял чутье.


- Нам от этого не легче. Ты представляешь себе, если об этом станет известно остальным? Нет, ты только представь себе! Дураков на уровне командармов и выше осталось мало, они все понимают, и без того ждут после войны чего-нибудь подобного, - и тут такое!!!


- Я не пойду в допросную. - Горбатов, молча смотревший на командующего фронтом, вдруг понял, что Рокоссовский пьян. Он никогда не видел своего умного, твердого, сдержанного командира всерьез пьяным. А теперь он был пьян, и довольно сильно. Не то, чтобы вдребезги, но зато тяжело и скверно. Так бывает, когда человек выпьет по скверному поводу, от горя или нестерпимого беспокойства, а выпивка не пошла впрок. - Я что угодно, но в допросную я больше не пойду. Я лучше сам... Нет, так не годится, решат, что виноват, и застрелился от трусости. Нет, я дождусь, когда за мной придут, перестреляю, сколько смогу, а потом себя... Нет, надо обратиться к солдатам, сказать, что К-константин Рокоссовский - не предатель, и только потом... Нет, так тоже нельзя... Ох-х, я не знаю... Я ничего уже не знаю, я запутался и не знаю, - что мне делать-то теперь? Но в допросную я больше не пойду! Х-хоть они ш-што!


- Ты - того, Константин Константинович, - не горячись... Ничего не было пока, и, может, и не будет. Разберутся.


- Э-э-э, - маршал попробовал иронично улыбнуться, но улыбка вышла жалкой, - кто б другой говорил, но уж ты-то! Сам -то - веришь? Когда это у нас - обходилось? В тот раз тоже говорили, что разберутся. Два года, - разбирались, суки!


- Да послушайте, - вы. То ли есть дело, то ли нет, но только вы там вообще ни с какого боку! Другие фамилии, а не ваша.


- А какая разница? Они же точно так же не при чём... Их сначала. Меня потом. Но меня - точно. Ему доверили, скажут, а он не оправдал... Затаил змеиную злобу, не разоружился до конца перед этой, как ее? Перед партией перед ихней!


- Не перед "ихней", а перед нашей с тобой.


- Не-е. Не может такого быть, чтобы мы с тобой - да были в одной партии с Берией... У таких, как он, какая-то другая партия. Перед которой я разоружиться должен... Вот им, - он скрутил кукиш и ткнул им куда-то в сторону, - разоружиться! Погляди, - он полез в карман галифе, пытаясь достать оттуда что-то объемное, но, сидя, сделать это было почти невозможно, - во... Это меня разведчики научили.


С этими словами он катнул по столу "лимонку" по направлению к Горбатову. С детонатором, с кольцом, все чин по чину.


Похоже, любые разговоры были сейчас бесполезны. Перед ним сейчас сидел не человек, которого он хорошо знал, а только руина былого человека. Это было больше всего похоже на какую-то гнусную ворожбу: злой колдун прошептал несколько перекошенных, вывернутых наизнанку слов, и от большого, сильного человека испытанной храбрости осталась пустая оболочка, набитая горькой пылью.


- Понял? Только ш-шнурок привязать к колечку, - и х-хрен они меня возьмут! И самим, поди, достанется! А!? Как ты думаешь? Достанется!?


В его стеклянные глаза смотреть было и страшно и стыдно, но тут лихорадочное возбуждение, вызванное классной выдумкой, прошло, уступив место депрессии и пьяной тоске. Маршал уронил голову на руки, бормоча что-то вроде:


- Опять! Опять то же самое, да когда же они, суки, уймутся!!! Зачем?!


И тогда на командарма вдруг снизошло спокойствие. Он понял, что надо сказать и, заодно, сам обрел внутреннюю опору. Не бог весть что, но лучше, чем никакая.


- Вы, товарищ маршал, не о том говорите. Совсем, как говорится, не в ту степь. До нас дошли сведения, что кучка высокопоставленных негодяев, обманувших Верховного, вошла в сговор с иностранной разведкой и готовит неслыханное предательство. Это враги. Такие же, как фашисты, даже хуже. В таких обстоятельствах подчиниться им было бы прямым преступлением. Мы должны их уничтожить. Это наш прямой долг, как солдатов. Это - главное. Константин Константинович! Слышите? Никакое они не начальство, а враги! Враги. Вот главное! Наймиты иностранных разведок!


- А?!


То, что история эта смотрится как-то противновато, не делает составляющие ее события менее опасным. Кроме того, она достаточно типична по отдельным своим деталям и мотивациям, а еще - содержит ряд темных мест, правды о которых мы не узнаем, наверное, никогда. Ее, может быть, и вовсе нет. Так, мы не знаем, откуда ВСЕ ключевые документы по делу (за исключением протоколов допроса Ивана Реброва) оказались в распоряжении генерал-лейтенанта Ильичева. Иван Иванович не спал всю ночь, его терзали самые страшные сомнения в жизни. С формальной точки зрения его непосредственным начальником являлся начальник Генерального Штаба маршал Василевский, но в данном случае вариант по понятным причинам отпадал. По правилам неписанным, но оттого еще более непреложным, нужно было доложить Берия. Вот только, парадоксальным образом, невозможным оказался и этот вариант. Существовал, был предусмотрен вариант, согласно которому начальник ГРУ мог обратиться к Верховному непосредственно, но для него это было равносильно приглашению на казнь. Говорят, точно так же трепетал перед Гитлером рейхсфюрер СС. Говорят также, что это была одна из причин, по которой его предпочли Рейнгарду Гейдриху. Тот, похоже, вообще не боялся никого и ничего. И Гитлера, - никак этого не показывая, разумеется, - не ставил ни в грош*. Говорят. Как легко говорить все, что заблагорассудится о тех, кто больше никак не в силах оправдаться.


С товарищем Сталиным было сложнее. Помимо всего прочего, трепета не должно было быть заметно. И подозрительно, и вообще. Не любил. Еще можно было промолчать, и это, может быть, было бы самым правильным. Но на это у него не хватило храбрости. Сигнал от союзников. Аналитическая записка спеца из ОСЗ. Злополучная швейцарская фотография. ПОЧТИ навытяжку, и никакого сколько-нибудь заметного трепета. Чутье не подвело. Он правильно боялся. Ознакомившись с бумагами, Верховный стал мрачен, как не был уже давно. Как бы ни год.


- Кто-нибудь еще знает?


- Никак нет. Но Лаврентий Павлович узнает очень скоро. Самолет с его курьером, - это капитан НКВД Ребров, на фотографии слева, - пропал без следа. Говорят, угодил в грозу над горами.


Ага. А документы из бесследно пропавшего самолета каким-то волшебством оказались у тебя. Но он не может на самом деле быть таким дураком. Это он только придуривается. И, будто прочитав его мысли, генерал объяснил ему, что донос с фотографией, - были ДО самолета, а записка, - ПОСЛЕ. Есть совершенно секретная аппаратура, позволяющая с очень большой точностью передать копию документа и даже изображение. Из самого самолета им, строго говоря, не досталось ничего.


- Нэ фальшивки?


Это был зря заданный, и, к тому же, бессмысленный вопрос, и товарищ Сталин подосадовал на себя, потому что терпеть не мог произносить лишних слов. В данном случае они обозначали, что его смогли вывести из равновесия. Но генерал - ничего, как будто даже ждал.


- Так точно. Скорее всего. Но фотографии - настоящие, а полет Реброва в Швейцарию имел место.


Молодец. Двусмысленная бессмыслица, которая, для такого случая, сойдет за ответ.


- Харашо. По данному вопросу докладывать только мне, наблюдение - прадалжать, никаких активных действий нэ предпринимать.


Такая же почти полная бессмыслица, которая сойдет на первое время за инструкцию.


*Это он зря: эмпатия, - т.е. свойство непосредственно ощущать отношение собеседника, истинные его чувства, реакцию на обращенные к нему слова, - у Фюрера, судя по всему, была чудовищная. Она резко увеличивает эффективность обратной связи между собеседниками Без этого врожденного свойства, развитого опытом и тренировками, не может быть ни крупного артиста, ни сколько-нибудь успешного демагога. Ни, тем более, Вождя. Или Фюрера. Даже Лидер не очень-то.


Основное чувство, которое он ощутил, оставшись один, была тяжелая, темная ярость. Слишком сильно привык к тому, что воле его подчиняются даже обстоятельства, - и вдруг... такое!!! Не давая себе загнаться всерьез, усилием воли подавил злобу, мешающую мыслить трезво.


... Американское досье, - собачья чушь, деза чистой воды, тупо копирующая довоенную немецкую фальшивку. Самое главное, - они до предела лопухнулись с персоналиями: из главных фигурантов обиженным на Советскую власть, да и то более-менее, не сравнить с другими, можно считать одного Мерецкова, а у остальных карьера развивалась без сучка - без задоринки... или именно потому, что не пуганы, как следует, как раз и решили изменить? Нет, так нельзя, надо запретить себе даже думать в этом направлении. Настоящие высказывания генералов прослоены очень, очень похожими, - но швы все-таки видны отчетливо. Как всегда, информации нет в тот самый момент, когда она нужна больше всего, и ни у кого нельзя спрашивать.


Приняв решение, он привычно, как бы одним толчком выбросил мысли о имевшем место заговоре генералов из головы. Так, что еще? Измышления этого типа из ОСЗ. Пустота. Нуль. Набор фраз, которые НЕВОЗМОЖНО ни подтвердить, ни опровергнуть, а поэтому, - даже меньше чем ничего...


Но, однако же, что-то царапало, не давая выбросить из головы эту информацию вслед за прежней.


... Она не содержит ничего такого, чего бы он, - по отдельности, - не знал. Она не содержит лишних фактов. И все-таки он без всяких сомнений отнес ее к категории фальшивок. Так почему? Он твердо знал за собой это качество: если что-то, пусть мелочь какая-нибудь, показалась ему сомнительной и нуждающейся в обдумывании, если не выбрасывается из головы, - значит, это не такая уж мелочь. Довольно скоро понял. Некоторые жизненные реалии остаются такими, пока не сформулированы. Будучи отлиты в жесткую форму окончательной формулировки, они становятся ложью. Как бы ни опаснейшим ее сортом*. Почему этот нюанс, эта почти до невидимости тонкая тонкость заставила обратить на себя внимание, почему показалась важной? Чутье подсказывало, что в самом ближайшем будущим придется столкнуться с чем-то подобным. Во весь рост.


*Тут хорошим примером является протокол какого-нибудь допроса. Услыхав, как переводятся на язык юридических штампов его побуждения к шутке над одиноким прохожим (Или: обстоятельства и характер просьбы к какому-нибудь ветерану войны "поделиться пенсией". Или: невинные, - даже без крови! - шалости с какой-нибудь глупышкой лет двенадцати, которая все равно ничего не поняла и через месяц все забудет.) довольно многие теряют самообладание. Да я же ничего такого!!! Да все не так было!!! Да я же просто!!! Да он ("оно", "она") сам (-о, -а)!!! Ситуация категорически требует четкой формулировки, причем по строго определенным правилам, - а ни одна, по мнению шалуна, не является вполне точной. Не то, не то он чувствовал, думал и переживал! Совсем не то. Чистый капкан, ей-богу. А еще одно и то же деяние можно определить и как "мелкую спекуляцию", и как "измену родине" вкупе с "экономической диверсией". Да еще совершенную "группой лиц по предварительному сговору".


"... А ещо объект когда приходил сердитый говорил что Товарищ Сталин дурак а также что у Товарища Сталина характер дурацкий. Ещо он говорил что Товарищ Сталин упрямый как боран. Также объект говорил что Товарищ Сталин ничего не понимает в военном деле и только мешает генералам командавать и стреляет людей без всякого толку так что толковых людей не сыщиш и их негде не хватает. А ещо он ругался непонашему ничего непонятно. ..."


"Пиписька". Мелькнула невеселая мысль, что этот термин из одного более раннего донесения пожалуй, был бы идеальным оперативным псевдонимом для данного источника. Хотя на самом деле это, понятно, агент "Ясень". Агента даже выучили словам "объект" и "также". Впрочем, к глупым, похоже, не относится и высказывания объекта оценивает довольно правильно. В прошлый раз донесений именно этого источника не было: давненько он не смотрел материалов оперативной разработки гражданина Берия Лаврентия Павловича. Доносы все те же, - а кто у нас, придя домой после трудного рабочего дня, не ругает начальство? Не считает его глупым или, на худой конец, выжившим из ума? И недовольство все тем же. Рабочие моменты, и ничего более. Даже, пожалуй, можно поверить в то, что Лаврентий Павлович не диктовал приставленным к нему агентам доносов на себя. И этих своих "сыроежек", похоже, не обижает. Не мешает собирать на себя плевый компромат, потому что лучше кого бы то ни было знает, что полное отсутствие компромата, равно как и слишком беспорочный образ жизни с определенного момента становятся довольно-таки подозрительными. Все это не отвечает на главный вопрос: почему он без спроса пошел на несанкционированный контакт с американцами? А если бы доложил? И что бы он стал делать, если бы товарищ Сталин - не позволил ему? А товарищ Сталин, скорее всего, не позволил бы? Ведь он же не знал ТОЧНО, что именно хотят передать ему американцы. Что такого, - ему нужно было знать позарез? Чего - он не мог себе позволить пропустить? Зная, что именно содержит сообщение, не тронул бы, это точно. Зато теперь, если военные теперь узнают об этой истории, может случиться большая беда.


Он ни на секунду не верил в то, что у его рабоче-крестьянских генералов тупые, солдафонские мозги. Среди них были, понятно, всякие, и оттого пригодные к разным делам, но, в том числе, хватало блестящих аналитиков, знающих жизнь и людей, способных с первого взгляда оценить, на что годен тот или иной человек. Но даже и те, что попроще, помнят про тридцать седьмой год и думают, не могут не думать о своей судьбе по окончании войны. Они настороже и полны самых темных подозрений. Они твердо знают, что не виноваты ни в чем серьезном, при этом совершенно уверены в своей правоте, - и это, пожалуй, самое страшное. И если, при таких обстоятельствах, еще и бесследное исчезновение самолета с курьером Берия не случайность. Не хотелось даже думать что может случиться. Неплохо было только одно: похоже, на этот раз они ДЕЙСТВИТЕЛЬНО верят, что затеял все это - не он. Проверили, и знают, что все это личная инициатива Берия.


Изощренная в интригах всех существующих на свете уровней мысль старого политика не пожелала успокаиваться и с неизбежностью воды, текущей вниз, перешла к следующей стадии. А если не только военные знают, но и Лаврентий Павлович знает, что они знают? Или хотя бы подозревает? Тогда большая беда может произойти очень скоро, прямо со дня на день. Подумав и еще немножко о том, чего мог бояться, чего мог искать Берия в столь неподходящий момент, Вождь пришел к выводу сколь парадоксальному, столь же и естественному. А еще столь же ошибочному.


... Ах дурак, дурак! Главное, - нашел дурак, время. Истинно говорят, что на каждого мудреца довольно простоты. Ведь он-то, он - ничего такого против Лаврентия и не собирался затевать! Даже и не думал!


... Да? А если бы подумал? Прочитав, к примеру, что-нибудь вроде той записки, в которой каждое слово напоминает этакий липкий яд? Какие у товарища Берия были основания думать, что с ним поступят иначе, чем со всеми его предшественниками? А - никаких. С какой стати ему считать себя особенным? А - ни с какой. Нет, он действительно отличается, можно сказать, - небо и земля, - вот только надеяться на это у него не было никаких оснований.


Вот он назвал Берия дураком, а умный Берия тем более не мог подумать ничего иного. Он просто не дал Лаврентию Павловичу шанса надеяться ни на какой другой вариант. Ни одного - шанса.


Борис Михайлович Шапошников проснулся ночью по причине того, что проклятый локоть разболелся уж вовсе немилосердно. Казалось, что надоедливый, неловкий, так и не ставший привычным, но небольшой паучок боли этой ночью вырос и запустил безжалостные когти далеко от исходного своего обиталища. В мизинец, в левую ключицу, под лопатку. Так, что грудь казалось стиснутой и даже дышать было тяжело. В очередной раз дав себе клятву "сегодня же" обратиться к врачу, маршал неожиданно для себя положил руку себе на грудь, осторожно потер. И заметил, что даже на это простое движение понадобилась решимость, что на самом деле он боялся двинуться, чтобы не прогневить злую боль. Рассердившись на себя, отбросил одеяло, рывком сел на кровати, - и задохнулся. Боль ударила раскаленным кинжалом куда-то под лопатку, стиснула безжалостными клещами. Сердце пропустило очередной удар, а вместо следующего как-то тяжело и шумно ворохнулось в груди. Маршал попробовал закричать, но смог издать только задавленный, едва слышный хрип. Последнее, что он увидел в этой жизни, было зрелище паркетных дощечек, летящих на него откуда-то сбоку.


- Товарищ Верховный Главнокомандующий, я вынужден обратиться с докладом о чрезвычайном происшествии особой важности. Речь идет о покушениях на ряд ключевых командиров уровня командующих армиями и фронтами..


- Шьто такое?!


- Товарищ Ватутин, - ранен. К счастью - нетяжело. Его ценой собственной жизни спас гвардии майор Щеглов. Часть нападающих была уничтожена, часть удалось взять живыми. Покушались на Кирилла Афонасьевича. Сам он не пострадал, четыре человека из числа его охраны ранены, один - тяжело. Нападавшие истреблены, живым удалось взять одного. Имела попытка то ли схватить, то ли ликвидировать маршала Рокоссовского, но здесь они ошиблись. Он находился не там, где его ожидали, а подозрительных лиц удалось разоружить и задержать: эта группа, поняв, что попытка не удалась, сопротивления не оказала. Сегодня утром имела место попытка нападения на меня, но мы были настороже и предприняли ряд контрмер. В общей сложности речь идет почти о десятке эпизодов. Было бы больше, только мы еще вчера поняли: акции носят скоординированный характер. И, соответственно, сообразили откуда ветер дует. И приняли меры по полному контролю за связью и нейтрализации соответствующих структур. Похоже, речь идет о широкомасштабном заговоре, предпринятом с целью фактического захвата власти.


Так. В переводе на русский язык это обозначает, что особые отделы и большая часть СМЕРШ нейтрализованы, и узды на генералов больше нет никакой. Тем более, что армейские методы нейтрализации, да еще во время войны, известные, - без особой тонкости.


- Какие структуры? Какой еще заговор? - В голосе Верховного послышался тяжелый, медленно закипающий гнев. - Ви что там все, - с ума сошли?!


Обычно одного этого тона бывало достаточно, чтобы коленки подкосились у кого угодно. Чтобы привести в чувство любого волка, посмевшего ощериться. Но не на этот раз. Никто не знает, во сколько лет жизни обошлись маршалу два коротких слова отрицания.


- Никак нет. Получив определенную информацию, мы поначалу тоже посчитали ее фальшивкой. Но происшедшее заставило нас изменить мнение.


- Доложите толком.


- Докладываю. По оперативным каналам ГРУ и РУ Генерального Штаба пришло сообщение о широкомасштабном заговоре в среде высшего руководства НКВД а также структур, находящихся в тесной связи с данным Наркоматом и, фактически, подчиненных ему. Имеются неопровержимые свидетельства о имевшем место сговоре данных лиц с рядом иностранных спецслужб, имеющем целью государственный переворот. Имеется ряд свидетельств, что, в обмен на поддержку со стороны иностранных спецслужб и стоящих за ними правительств, эти, не побоюсь этого слова, предатели пообещали ряд существенных внешнеполитических уступок в плане послевоенного устройства в Европе и ряде других регионов.


- И доказательства имеются?


- Так точно. Курьер со всеми документами, включая протоколы допросов арестованных, уже вылетел к вам. Теперь испытываем определенные опасения, что не долетит. Получив первые свидетельства, подтвержденные документально, мы не поверили, сочли провокацией, но все-таки решили собраться узким кругом для обсуждения сложившейся ситуации, потому что даже сам факт провокации такого уровня вещь слишком серьезная. Собственно говоря, именно после того, как мы объявили сбор, и произошли нападения, о которых я вам докладывал. Это убедило нас в истинности полученных сведений. Перепроверили по иным, заведомо независимым каналам, и пришли к выводу, что исходная информация, в основном, достоверна. Во избежании новых провокаций, ключевые командиры и начальники штабов собраны в безопасном месте под охраной верных частей. Обеспечено вполне надежное, с большим запасом прочности прикрытие с воздуха. Организовано круглосуточное наблюдение и разведка с воздуха.


А этим маршал в тонкой, деликатной армейской манере сообщил, что авиационное командование заодно с сухопутным генералитетом, и никак не может быть задействовано против сорвавшейся с поводка армейщины. В Москву они, понятно, не поедут, но не пригласить тоже было бы невежливо.


- Как обстановка в войсках, какие настроения?


- Обстановка достаточно спокойная, товарищ Сталин. В настоящий момент командование полностью контролирует положение. Личный состав на всех фронтах проявил высокую сознательность и поддерживает образцовую дисциплину.


Читай: "Рядовой состав и офицеры полностью поддерживают своих победоносных генералов". Интересно, - чего они наплели бойцам? Про то, как товарищ Сталин хотел распустить колхозы на другой день после победы, а злодеи из НКВД хотели ему помешать? Если так, то совсем плохо. Непоправимо. Неужели решились?


- Вот и хорошо. Жду вас завтра в Москве.


- В каком составе, товарищ Сталин?


Ты смотри. Сухой, деловитый тон. Как будто он хотя бы на секунду и ВПРЯМЬ собирается приезжать.


- А вот все те, кто собрались, пусть и приезжают. Посовещаемся.


Едва заметная заминка. Неуловимая, если специально не ждать. Доля мгновения, в которую может решиться все. После которой, вполне возможно, пути назад больше будет. Он надеялся до последнего, вопреки всем резонам думал, что - не решатся все-таки. Зря.


- Виноват, товарищ Верховный Главнокомандующий. Слишком велика опасность провокации. Теперь, когда их предательская деятельность вскрыта, негодяи пойдут на все. Мы не можем быть уверены, что наш разговор не контролируется, товарищ Сталин.


- Эту линию нэ слушают, товарищ Василевский. Это невозможно.


- К сожалению, техническая возможность все-таки есть. Мы консультировались с Пересыпкиным. Строго говоря, мы не можем быть уверены, что вы сами в настоящий момент не находитесь под контролем предателей. Так что о совместном совещании под вашим руководством речь может идти только если оно произойдет не в Москве и...


- И что еще?!


- Охрану и оборону будут осуществлять проверенные люди из армейских структур. Только что пришло новое сообщение. Значительная группа вооруженных лиц только что предприняла попытку захватить радиостанцию имени Попова. Попытка отбита, нападавшие частично истреблены, частично помещены под стражу.


- Но ведь там и бэз того охрана из состава внутренних войск?


- Так точно. Они и остались. Просто мы, после вчерашнего, решили их несколько подстраховать. Как выяснилось - не зря. Недоразумений не возникло, нападение отбивали вместе с ними.


Так что, дорогой товарищ Сталин, связь тоже в наших руках, и возможностей влиять на ситуацию у тебя нет. Надо думать, что в ответ на свои последующие попытки что-нибудь разузнать, он получит немало новых интересных ответов. О том, к примеру, что транспорт контролирует тоже не он. Куски головоломки сложились, наконец, в единое целое. Кажется, при этом даже слегка щелкнуло, становясь в фиксаторы.


Они пронюхали что-то о контакте Лаврентия с американцами, слегка всполошились, начали вынюхивать, и у них получилось. Они вспомнили про тридцать седьмой год, и всполошились еще сильнее. Со страху начали созваниваться, ну а те, кто к ним приставлен, приняли это за заговор, начали действовать, но было поздно, а их действия генералитет воспринял в качестве окончательного подтверждения своим подозрениям. Они-то знали, что никакого заговора не составляют. В таких условиях они, естественно, забыли про нынешние распри и былые счеты, воспылали благородным гневом, и теперь наломают дров... Нет. УЖЕ наломали, потому что подняли на шухер армейщину (ворохнулся прежний ужас: а что при этом наплели солдатам?), похватали особистов и взяли под контроль связь, а действия эти и необратимы и непоправимы: дать задний ход на этом этапе означало бы прямое самоубийство. Поэтому так, как прежде, теперь уже не будет ВО ВСЯКОМ СЛУЧАЕ.


Почему-то больше всего происшедшее напомнило ему лихо задуманное, но сорвавшееся преступление: какая-нибудь дурацкая случайность, пустяк, мимолетная заминка, - и все достигнутое до сих пор в единый миг словно бы выворачиваются наизнанку. Меры предосторожности оборачиваются против тебя, захваченное - превращается в смертную ловушку, подельники предают или затевают дележку с поножовщиной, когда ничего еще не кончилось, как из-под земли появляются опасные свидетели, а самые удачные решения, - казавшиеся такими остроумными! - в итоге показывают себя как бы ни тягчайшими ошибками. Так, что глядишь на них и поражаешься только: где были мои глаза? Куда глядели? Но абстракции - абстракциями, но, однако же, была и реальная ловушка. Сам Кремль. И не время было рассуждать, решится кто-нибудь из прежних сподвижников на отчаянный шаг, - захватить его, - или побоится все-таки? Следовало исходить из того, что - не побоится. Во всяком случае готовиться нужно к худшему. К самому худшему. ЗДЕСЬ - армия ему не защита. Хуже того, он не уверен, что они так уж хотят его защищать. Скорее, как обычно, - серединка-наполовинку: одни считают, что без него - придется тяжко, особенно на самых первых порах, другие, - что оставить его в живых все-таки слишком большой риск. Неприемлемый. Исходить следует из того, что до конца они еще не определились. Все произошло неожиданно, и уж слишком быстро. Хотя, надо заметить, это и вообще в обычае у любых катастроф.


История с попыткой захвата радиостанции является вторым "темным" эпизодом в истории скоротечной смуты в момент между войной и миром в Европе. Эти архивы либо не раскрыты до сих пор, либо просто уничтожены. Мы знаем, что бойцы охраны отбивали атаку неизвестных совместно с армейцами. Мы знаем, что следствие проводилось и было неукоснительно доведено до конца. Кто, чего, кто отдал приказ, мы не знаем ничего. Так же, как об источниках информации генерала Ильичева.


- Мы настоятельно просим вас, товарищ Сталин, возглавить предполагаемое следствие лично. Ни у кого другого просто нет достаточного авторитета. До окончания следствия от занимаемой должности должны быть освобождены и временно изолированы Берия, Меркулов, Абакумов, Серов, Ульрих, Мехлис...


- Он нэ участвовал ни в каком заговоре. Ручаюсь.


Если это высказывание и не относилось к "юмору висельников" довольно характерному для людей, которым больше нечего терять, то было к нему очень, очень близко. Но собеседник либо не понял, либо не захотел его понимать.


- Мы в этом практически не сомневаемся. Он внесен в список, по преимуществу, с учетом характера Льва Захаровича. Во избежание ненужных эксцессов. Далее: Гоглилзе, Никифоров...


... А ведь они прекрасно сознают, что делают. Сами же сказали, что не исключена возможность прослушивания, и сами же диктуют этот список.


- ... Деканозов, Штуб, Лаврентьев, ...


... Если кто-то, из числа входящих в данный список, ликвидирует товарища Сталина, им, пожалуй, будет легче. Превосходная индульгенция на... На любые действия. Вообще на что угодно.


- ... Влодзимирский, Усачев.


У генералов, практически у всех, есть грехи, от расплаты за которые они вовсе не прочь отделаться, но сейчас, в первую голову, они действительно пребывают а праведном гневе и жаждут разгромить мятеж. А еще - реализовать идейки о социальной справедливости. Идеек у них, похоже, целые горы. На свете достаточно много страшных вещей, но мало что может сравниться с социальной справедливостью в генеральском понимании. Но это - ладно, это потом. Сначала надо срочно, любой ценой восстановить управляемость страны, а уж потом он сыщет способ, как спустить на тормозах их безумные затеи. Сейчас нужно оставить последнее слово за собой. Как будто он, как обычно, выслушал доклад, и, как обычно, отдал распоряжение. Которое, как обычно, будет выполнено. К этому не следует относиться слишком серьезно, но сделать нужно обязательно. Люди - рабы ритуалов.


- Хорошо, - сказал Вождь, с ювелирной точностью выдержав надлежащую паузу, - приступайте.


И повесил трубку. Вот и еще одной группе приближенных предстояло остаться в прошлом. Не в первый раз и не во второй. И, если все сойдет, как надо, не в последний.


Тропа самурая I: капитан Рыбников


Гвардии капитан Рыбников был на хорошем счету. По праву считался асом, и ему не хватало, в общем, совсем немного, чтобы войти в узкое сообщество суперасов, элиты истребительных частей ВВС РККА, героев и дважды героев. Будучи кадровым летчиком с довоенным налетом, до зимы сорок второго - сорок третьего он имел два достоверно сбитых самолета немцев, но это, право же, было совсем незначительным достижением по сравнению с тем, что он, провоевав полтора года, уцелел. Это было почти невероятным везением. Воевал на "И - 16", одним из первых освоил "МиГ - 3", полгода воевал на "Аэрокобре", а осенью пересел на "Як - 9С". С первого полета оценил выдающиеся качества нового истребителя, и после этого его личный счет начал быстро расти. Зимой-осенью над Кубанью сбил шесть машин, - а, с учетом того, какие пилоты люфтваффе были там задействованы, это было более, чем выдающимся результатом! - после, в ходе летних боев над Северной Украиной и в Белоруссии добился еще восьми побед. Доведя, таким образом, общий счет до шестнадцати. А еще гвардии капитан входил в первую десятку фронтовых летчиков, освоивших пилотаж на "Ла - 9С", а, месяц спустя, и на "Ла - 9С-бис". Небольшого роста, широкоплечий, улыбчивый, летчик отличался отменной реакцией и весьма солидной физической силой. В бою был вполне надежен, и на него полагались, как на каменную стену. Так что, товарищи его, безусловно, уважали, но близко, странным образом, не сходились. Может быть, этому препятствовала этакая бесстрастная сдержанность капитана. РККА по праву считалась многонациональной армией, и это в полной мере относилось к ВВС, поэтому внешность его не вызывала ни малейших подозрений: отец - русский, мать - бурятка, в Восточной Сибири подобные браки в порядке вещей.


Как и все, был членом ВЛКСМ, и, хотя бы уже поэтому, атеистом. У нас все - атеисты, но все равно чувствуется, у кого родители - из православных, а у кого - из мусульман. И у него присутствовало это, чуждость, инакость. Он и не скрывал, рассказывал достаточно охотно, что мать, вроде как, из буддистов.


- Там не поймешь, - широко улыбался Рыбников, - это не как у вас в Рассее, одна церква в селе и все в нее ходят. А там секта на секте, толк на толке, - и всем, в общем, плевать. Мирно живут. И так бывает, что человек всю жизнь думает, что Будду чтит, а потом придет странствующий ученый лама, поговорит с ним, и только за голову возьмется: "Черная Вера, - говорит, - всю жизнь демонам поклонялся. И жертву кровавую приносил". Вам бы, поди, и вовсе чудно показалось...


После небывалых по накалу боев в небе Северной Украины его вдруг отправили на авиазавод в Саратов, - за новой техникой. Пару раз ему уже приходилось участвовать в чем-то похожем, но на этот раз имелись отличия. Во-первых на этот раз "погонщиков" собралось что-то уж очень много, причем летчики собрались не абы какие. Потеревшись среди людей, найдя давних знакомцев, поспрашивав, он не нашел ни одного, у кого было бы меньше двух-трех сбитых. Самое смешное, что и с техникой на этот раз оказалась очень похожая картина: и, вроде как, многовато, и не абы какая. Только реактивные машины самых последних серий, самое новье. Рыбников знал, как это бывает: и отличий, вроде как, немного, а машина стала совсем другой. По сравнению с теми, на которых он начинал, пилотировать ЭТИ было, можно сказать, одно удовольствие. При этом опыт реального пилотажа реактивных машин у собравшихся оказался, дай Бог, у одного из четырех. Так что Рыбникова наладили в инструктора быстрее поросячьего визга, не успел он и опомниться. Народ, впрочем, собрался правильный, с опытом, но молодой, так что учеба шла довольно успешно.


А еще, в разительном контрасте с обычной практикой, никого не спешили отправлять назад, в строевые части. Вместо стандартной приемки на глазах сложилось что-то вроде учебной части. Да какой там части: очень, очень солидного соединения. Пилотажную практику начали сочетать со слетыванием в пары и группы, и тогда-то Рыбников вдруг понял, что своего прежнего полка ему, судя по всему, больше не видать. С соответствующим приказом мешкали до конца, но потом ознакомили. Под роспись и перед самым вылетом. Он, в общем, знал этот фокус: полк, в ходе боев превратившийся, по сути, в тень, и от которого остался, почитай, один штаб, да и то не полностью, - это же очень удобная вещь. За истребительными частями врага все фронтовые разведки всех воюющих армий следили чуть ли ни в первую очередь, по их переброске делали далеко идущие, и, главное, практически безошибочные выводы о намерениях супостата, - а за "тенью" не проследишь. Штаб с наземным персоналом вовсе "посторонними" транспортниками отправлялся к местам предполагаемых событий, - осваиваться и готовить базу, а строевые части формировались в другом месте, почти с нуля и под новую матчасть. Полки и целые дивизии без следа исчезали в одном месте и появлялись из ниоткуда в другом, практически готовые к бою. Еще он по ряду признаков понял, что его, скорее всего, готовят на полк, и, в общем, признал такое решение правильным. "Майора" дать недолго, а так - вполне соответствует. Кого тогда, в конце концов, если не его? Поймав себя на том, что - всерьез обдумывает этот вариант, он не мог не улыбнуться. Истинно: Боги любят повеселиться.


Перед полетом им раздали дурацкие "немые" карты, на которых, зато, были даны ориентиры, по коим надлежало держать путь в случае чего: о таком дерьме он прежде только слыхал, а воочию видеть довелось в первый раз. Собственно говоря, их и раздали-то на всякий случай, поскольку, как и положено, им на протяжении всего пути предстояло следовать за лидерами на "Ту - 10Т". Там сидели опытные штурманы, хорошо знакомые с местностью и с нормальными картами.


Самое смешное, что вся эта чрезмерная секретность была, почти что, и вовсе ни к чему. Они могли выдать немые карты. Могли не выдать никаких карт вообще. Могли, в конце концов, заблокировать и опечатать все компасы. Но только надо вовсе не иметь глаз, чтобы не заметить, как солнышко поутру встает навстречу летящему самолету. Это совсем, совсем меняло дело. Под грузом такой ответственности немудрено было и вообще сломаться, Рыбников был в ужасе и близок к панике, но чувство долга, в конце концов, помогло ему превозмочь все посторонние соображения и лишние эмоции. Приняв решение, он успокоился, дал работу своей превосходно тренированной памяти и даже без особых усилий сумел вспомнить имена ориентиров, обозначенных на карте. Эта местность была ему, в общем, неплохо знакома. И чем ближе к месту назначения, тем знакома лучше.


На таких расстояниях время полета на транспортнике определяется его убогой скоростью, при полете на сверхскоростном истребителе, - его довольно убогой дальностью. Все время приходится садиться на промежуточных аэродромах, и посадки эти сжирают ту экономию времени, что дает скорость. Так что объявили режим радиомолчания и раздали кодовые таблицы аж только на второе утро полета. Вот тут ошибиться было нельзя: Рыбников полночи провел в вычислениях, но из-за дикого нервного напряжения не испытывал сейчас ни малейшей сонливости.


По сравнению с машинами первых серий, у этого самолета маневренность стала заметно, даже значительно, - лучше. Это облегчало задуманное. Например, на этой машине стал возможен маневр, который он назвал "малой волной": едва заметное уклонение от курса - и тут же возврат на него. Примитив, конечно, но вернуться надо по-настоящему ТОЧНО, а это - ох, как нелегко. И перегрузки такие, что темнеет в глазах. Но сумел-таки, долгая отработка пошла впрок, и он в долю мгновения оказался в хвосте и у собственного ведомого, Арчила Гогия, и у летевшей по правую руку пары Кости Затулея и Васи Владычина. Капитан Рыбников широко улыбнулся и тронул кнопку спуска. Совершенством маневра можно было гордиться: первые же снаряды его пушек угодили в двигатель машины Гогия и превратили в клочья ее хвостовое оперение. Истребитель завертелся волчком, рассеивая в пространстве обломки, и вспыхнул, проваливаясь в почти вертикальное пике. Рыбников, продолжая улыбаться, чуть уменьшил торможение при заранее увеличенной тяге, и почти мгновенно догнал машину Владычина, расстреляв и ее, как летающую мишень на полигоне.


С Затулеем номер не вышел: машина его сорвалась в широкий вираж вправо-вниз, мгновенно оказавшись на недоступном расстоянии. Реакции парня можно было только позавидовать. Но Рыбников с самого начала отметил его, как наиболее опасного: вовсе не факт, что он, при всем своем опыте, сладил бы с молодым старлеем. Жаль конечно, но не принципиально. Предстоявшее ему было и несравненно важнее, и гораздо, гораздо более сложно.


Рыбников дал полную тягу двигателю и взял курс почти точно на юго-восток, в пологом снижении разгоняя машину до колоссальной скорости. Та фора, которая у него уже была, делала его недосягаемым: "Ту" - не догонит, а истребители, - со своими знаменитыми картами! - сроду не найдут.


"Не знаю. Ничего такого не замечал. Вроде парень, как парень. Летал хорошо, в бою не подводил, сбитых больше всех в дивизии. Достоверно. У нас скорее занизят, чем запишут лишнего.


- А отношения с товарищами?


- Да нормальные. Дружить особо ни с кем не дружил, но нелюдимом, вроде, тоже не был... Да! К выпивке был равнодушен. Можно сказать, - совсем не пил. В компании нальет себе, да и сидит весь вечер с одной той выпивкой. А бывало, - и крепко выпивал, только редко.


- И это все, что вы можете рассказать о человеке, с которым воевали без малого год?


- Да вроде... Самому сейчас странно, - а нечего сказать. И ведь не был незаметным. Спортсмен хороший, летчик отличный, рассказчик... ну, - было, что рассказать.


- А в свободное время чем занимался?


- Да тоже вроде как все. Письма домой писал.


- И много?


- Вроде, - обыкновенно.


- А вы знаете, ЧТО было в тех письмах?


- Ну, я, все-таки, не цензура. Не принято у нас друг другу в душу лезть-то.


- Не принято у них... Под самым носом проморгали врага. Да не какого-нибудь там, а настоящего, матерого вражину. Такая потеря политической бдительности..."


" В качестве характеристики И. А. Рыбникова, как летчика-истребителя могу сообщить следующее.


Обладает незаурядным пилотажным мастерством и всеми свойствами воздушного снайпера при выполнении зачетных стрельб и в ходе воздушного боя.


Превосходный тактик, но при этом в некоторых случаях проявлял чрезмерное, доходящее до нерациональности упорство в ходе выполнения боевой задачи.


Отличался особым стремлением к освоению новейшей техники, в чем продемонстрировал большие способности. Вызывался в таких случаях в числе первых, и, действительно, осваивал ее в кратчайшие сроки.


Показал вполне удовлетворительные результаты в обучении молодых летчиков из пополнения, они достаточно быстро становятся полноценными воздушными бойцами и гибнут в первый месяц, в общем, реже, чем в среднем по полку. В эскадрильи под его командованием обращает на себя внимание чрезвычайно низкий уровень небоевых потерь.


Из особенностей можно отметить склонность к пилотажу на критических режимах, не переходящую, впрочем, в воздушное хулиганство. Еще обращала на себя внимание его склонность впадать в излишний азарт при ведении учебных воздушных боев, за что И.А. Рыбников неоднократно получал устные замечания.


Также..."


"- А! Вспомнил. Кольщиком он был.


- Секундочку... И что это значит?


- Ну как... наколки. Татуировки, в общем. Знаете, мода у блатных?


- Предположим. Так это что, вы считаете, он был из блатных?


- Не похоже. Я сам с Лиговки, так что их брата повидал немало. Да и картинки у него совсем другие.


- Объясните.


- Ну, во-первых, они у него были цветные. Да не в три, не в четыре краски, а как бы ни в двадцать. А еще, ну, не знаю, как сказать... они красивые были. Прям как художник, ей-богу!


- То есть, вы хотите сказать, сделаны на высоком профессиональном и художественном уровне? Мне в протокол писать!


- Во-во. Пишите. Мне так сроду не сказать, а так, - да, правильно.


- И много у него было, так сказать, - клиентов?


- Ну, не то, чтобы много, - но бывали. Дурь мальчишеская, сами понимаете...


- А сюжеты не припомните?


- Чего?


- Ну, про что картинки-то заказывали?


- Про разное. Имена женские, "Смерть фашистским оккупантам!", самолеты, портрет товарища Сталина, и это, в общем...


- Говорите, не стесняйтесь.


- Извиняюсь, - женщин голых. Только нечасто, потому что он их не умел. Не таких делал, как они хотели. По-чудному нарисованных, не по-нашему.


- Таких?


- Во-во. Вроде - похоже, а вроде - и нет. Он трафареты рисовал сам, красиво так, черт, рисовал. Цветы всякие, драконов бородатых с шарами в когтях. Птиц сказочных."


"...Предъявленные на экспертизу образцы татуировок ни в коем случае не относятся ни к одной из известных школ, распространенных на островах Японского архипелага. Манера рисунка, подбор красок, способ изготовления трафарета и крепления игл характерны, скорее, для районов южного Китая (включая Гонконг), но имеют выраженные особенности. По особому мнению доцента Воложина К.П., эти особенности могут быть обусловлены влиянием северокитайских и, возможно, корейских школ татуировки. Работа, безусловно, профессиональная, художественный уровень, скорее, ближе к среднему... "


" На Ваш запрос от 12 августа с.г. сообщаем, что по указанному адресу Рыбникова С.А. Действительно прописана, но не обнаружена. Согласно опросу соседей, она убыла в неизвестном направлении еще 9 августа с.г. а каких-либо родственников и близких по месту нынешнего проживания не имеет."


- В данном случае нам пришлось столкнуться с совершенно нестандартным способом передачи донесений. До сих пор нам не приходилось сталкиваться ни с чем подобным. То же самое относится и к способу кодирования донесений.


- Что, - по-прежнему никаких сдвигов?


- Никак нет. Предполагаю, в данном случае шансов вообще немного. В данном случае нам неизвестен даже не только код, но даже и принцип кодирования донесений. Кроме того, нет уверенности в языке, на котором составлено донесение.


- Это, как раз, ясно. Японский, можете не сомневаться.


- Никак нет. Широко распространенной практикой является использование малоизвестных языков и диалектов. Мы использовали узбекский язык и таджикский вариант фарси. Американцы - язык индейцев, каких-нибудь навахо или ирокезов. В данном случае мог быть использован северный или гонконгский диалекты китайского, корейский, тибетский, маньчжурский диалект, - да мало ли что еще.


- Что за тайнопись?


- На лист бумаги наносился узор из множества микроскопических проколов, собранных в прямоугольную матрицу стандартного размера. Бумага - обычная, любая, первая попавшаяся, не вызывающая подозрений. Он покрывал ее тончайшим слоем особого лака, накалывал с этой стороны, а потом затирал особой мастикой, так, что и на просвет ничего не было видно. Колол, судя по всему, заранее собранным набором иголок, положив бумагу на твердую поверхность.


- Похоже на дрянной детектив.


- Разрешите доложить?


- Ну?


- Сложность тут кажущаяся. Зато донесения рассылал самой обычной полевой почтой. Обнаглел до того, что самые важные вообще дублировал. Никакой возни с передатчиками, радистами, батареями, "почтовыми ящиками" в условных местах и прочим, на чем чаще всего горят шпионы. Так что больше похоже на обеспечение ценного агента, которым ни в коем случае не желают рисковать. Настолько, что решили даже пошевелить мозгами.


- Еще бы. Эта сука сидела у нас тут, под носом, как минимум, с тридцать восьмого...


- Так точно. Исчез он, - исчезли адресаты, кое-какие работники полевой почты, и даже один деятель из военной цензуры. Второй, некто Компанеец Филипп Тарасович, 1906 года рождения, принял яд, вызывающий мгновенную смерть, когда решили принять его самого.


- Кто решил. Кто принимал. Обстоятельства. Доклады от всех причастных ко мне на стол. С личными делами вместе.


- Так ведь там и брать-то было некому. Можно сказать, случайные люди. Приписники из всяких там полковых разведок, с них взятки гладки. Сами знаете, как у нас с людьми. Кого не похватали, тех отстранили...


- Это да. Не знаю, как и сам-то уцелел. Все ждал, когда придут за мной самим. А они только провели разъяснительную работу относительно изменившейся генеральной линии, и объяснили, что теперь людей, - просто так, - хватать нельзя. А раньше нам с тобой больше нечего было делать... Слушай, - а ведь они свято уверены, что на самом деле никаких немецких агентов и вовсе не существует. Что мы их выдумали только для того, чтобы им вставить кольцо в нос...


Он помолчал.


- Самолет, понятно, не нашли?


- Так точно. Не нашли. Японцы в Маньчжурии уже сколько лет воюют, научились маскировать так, что с двух метров не заметишь. Да там, на чужой территории, не шибко-то и пошаришь.


Это он правильно говорил. В радиусе досягаемости реактивной машины, - в один конец, с учетом того, что возвращаться угонщик не планировал вовсе, - на вражеской территории находилось не менее ста пятидесяти посадочных площадок. Да, по большей части, они совершенно не подходили для реактивной машины, но и подходящих оставалось более, чем достаточно. Говорить, в общем, было не о чем. Частный, вроде бы, случай, на самом деле мог иметь чуть ли ни катастрофические последствия. То, что к врагу попал целехонький, новейший реактивный самолет, доведенный и изживший "детские болезни", само по себе было страшной бедой. Но куда хуже был матерый агент, который его угнал. Нет, одних только данных о перегоне нескольких сот самых современных самолетов достаточно, чтобы сделать далеко идущие и совершенно безошибочные выводы о намерениях советского командования. Но он-то, кроме того, отвезет еще и собственные выводы человека, знающего проблему изнутри. Послужит поистине бесценным консультантом по всем, практически, вопросам. Не только сможет дать аналитикам противника любые необходимые уточнения, но и не даст им ошибиться в выводах.


Еще и до происшествия с Рыбниковым чуть ли ни самым страшным кошмаром, что не давал заснуть командованию и генштабу было это: японцы, не дожидаясь, когда Советы соберут крупную, полномасштабную группировку, пригодную для полноценной войны, ударят всей силой. Без четко поставленных, вменяемых целей, без особой даже надежды. Просто чтобы не было и еще хуже. В конце концов пресловутая "Барбаросса" в значительной мере грешила теми же самыми недостатками. Всех осложнений, что могли возникнуть при таком сценарии развития событий, не могли бы предсказать ни советские, ни японские аналитики. Вообще никто. А вот теперь опасность этого возрастала многократно. По факту происшедшего было совершенно необходимо принять экстренное решение, причем комплексное и взвешенное, но сделать этого, по сути, было некому. Страна и армия, занятые нелепым выяснением отношений в результате никому не нужного путча, оказались в этот критический момент фактически парализованы. Возможно, даже хуже: обезглавлены.


Как всегда, в сложившемся положении были и свои положительные стороны: будь все в порядке, после истории с Рыбниковым полетели бы головы. Причем, как у нас водится, процентов восемьдесят пострадали бы заодно, имея к приключившемуся ЧП весьма косвенное отношение. В сложившейся ситуации... тоже полетели, но - позже, но - не под горячую руку, а потому на порядок меньше. Проведено было нормальное расследование, никого не дергали, доводя до истерики, звонками сверху, и по итогам выяснилось, что расстреливать, вообще говоря, некого. Обошлись разжалованием и понижением в должности, - и при этом еще пришлось выбирать из оставшихся. Из тех, к кому у военных не было серьезных счетов, - либо тех, кто переметнулся во-время, сразу же, поспешно сдав с потрохами прежнюю свою команду.


Терки I: как перспектива


- А что у нас разведка, - раздраженно спросил Вождь, - где они все?


- Ильичева - не можем найти, и на звонки не отвечает. Да ладно, какой с него толк. Главное, - не отвечает Кузнецов. Хотя, с другой стороны, уже вчера поступили сигналы, что они заодно с генералами.


Кстати, если уж на то пошло, то и от Голованова, того самого, которого он прочил в свои козыри, что-то ни ответу - ни привету. Его можно понять. С его нынешним влиянием у него все шансы попасть в узкий круг неприкасаемых.


- Ну, это понятно. Собственных сил тут, в Москве, у них нэ так много. Ждут подмоги, а пока залегли по берлогам. И ми - ждем. Разница та, шьто нам с тобой залэчь нэкуда. Всэ тут, на виду. Бэри - нэ хочу! Удивляюсь, что до сих пор нэ пришли еще...


- Так почему?


- А - нэ решили, что дэлать. Вопросов много, сговориться трудно, опасность вэлика. Лаврэнтий сейчас - как нашкодивший пес, у него толко три варианта. Убежать и спрятаться. Приползти на брюхе: вдруг пожалэю? И последний, - укусить. Но три варианта, - Сталин покачал головой, - это бальшой выбор.


Он замолчал и некоторое время только ходил по комнате не произнося ни единого слова, пока вдруг не продолжил.


- Я савершил ошибку: думал, что знаю товарища Берия, как облупленного, - а вот тэперь нэ знаю, как он сэбя поведет. Значит, и раньше нэ знал. Толко думал, шьто знаю. После утреннего разговора меня так нэльзя оставить, - и брать тоже нэльзя. Вся связь у военных, подымут шум на всю страну, шьто прэдатели из НКВД арэстовали товарища Сталина, - и всо. Съедят чекистов на всех законных основаниях. То, что товарища Сталина при этом ликвидируют, их, в общем, пугает мало: на лозунг хватит одного имэни, а бэз него самого даже... удобнее. Как со Стариком. Помнишь?


Вячеслав Михайлович - кивнул. Из тех, кто знал и мог помнить, рядом с Кобой остался как бы ни он один. Знал он также, что такая вот, переходящая в цинизм откровенность, была для него не слишком характерна. Вера Молотова в Хозяина граничила с абсолютной. Он побеждал ВСЕГДА, и по-иному быть не могло. Все люди, кого он знал и с кем работал, боялись Сталина пуще смерти. Самого по себе. А вот теперь настроение Хозяина ему решительно не нравилось. Никогда в жизни, ни в тридцать восьмом, ни в сорок первом он не видел Вождя таким... Смирившимся, что ли? Ни в июне, когда масштаб беды не был еще известен доподлинно, ни в августе, когда все рушилось и, казалось, не было спасения. Ни в октябре, - самый, казалось бы, страшный момент, - но того отчаяния уже не было, потому что Вождь уже начал обретать себя прежнего, подниматься на ноги после убийственного удара, и вместе с ним начала подниматься вся ошеломленная, сбитая с ног страна. А вот сейчас он был спокоен тем особым спокойствием человека, от которого больше ничего не зависит.


- А они сладят?


- Наркому иностранных дэл слэдовало би лучше разбираться... в военной обстановке. Давай пасчитаем вмэсте. Москвы - нэ минуешь, потому что другого такого транспортного узла нэт. Поэтому 5-я Ударная, 5-я Гвардейская общевойсковая, 39-я, 6-я Гвардейская Танковая, 53-я общевойсковая проходят пэреформирование тут, савсэм нэподалеку. Это не считая трех-четырех отдельных корпусов, двух воздушных армий, двух армий ПВО и прочей мэлочи. Сказать, зачэм?


- Я помню, товарищ Сталин.


- Предполагается, что этого должно хватить на вайну. Поэтому, думаю, и на НКВД хватит тоже. Даже с учетом того, что уже убыло на восток. Другое дэло, шьто для нас с тобой это может оказаться слабым утешением. Потому что на двух стариков вполне хватыт аднаго автоматчика...


- Так что ж теперь делать?


- А шьто дэлают, когда приходит смерт, Вячеслав Михайлович? Нэ знаешь? Тогда я тэбе скажу. Умирают. Связи нэт, толко в пределах Крэмля. В спецмэтро засада. Или это только так сказали, что засада, - но ведь не проверишь? Так что ти, наверное, - иды. Им сейчас никто не нужен, им я нужен. Нэ попадешься, так и забудут, нэ пришибут сразу, так и уцелеешь. А попадешься под горячую руку, так пришибут. Сразу, или сначала заставят сознаться во всем на свете.


- Коба, вместе жили, вместе работали, вместе и помрем, если что. Не могу я тебя оставить.


- Иды, дорогой, должен успеть. Сразу нэ придут. Обычный конвой тут нэ годится, сменить часовых - так это собрать начальников караулов, объяснить суть момэнта... Много врэмени понадобится... Да: гатовь перэговоры с японцами. Пэреворот - пэреворотом, а работать надо. А за мэня нэ бойся. - Он жестко усмехнулся. - Товарищ Сталин викрутится...


Вячеслав Михайлович был свято уверен, что последние слова Вождь произнес просто так, чтобы помочь ему совершить выбор, слишком сильно отдающий подлостью. Он был бы сильно удивлен, узнав по какой настоящей причине товарищ Сталин вдруг отослал от себя последнего сподвижника, к тому же доказавшего свою абсолютную преданность. Дело в том, что у него остался-таки козырек в рукаве. Не туз, понятно, а та-ак... Шестерка, если не меньше, потому как есть колоды, в которых имеются листы и помладше шестерки. Но, в то же время. Все-таки козырь.


Об этой линии связи в Кремле, кроме него, не знал никто. И в остальном мире еще только один человек, бывший, естественно единственным возможным абонентом. Редкий вариант, когда человек, которому можно позвонить в крайнем случае, сам же и установил аппарат. Так что теперь оставалось только молить Бога, чтоб абонент этот оказался на месте. Аппарат имел особую конструкцию, основывался на нестандартных принципах формирования сигнала, имел нестандартный способ кодировки и, что самое главное, опробовав раз, Сталин больше никогда им не пользовался. Прощаясь, абонент сказал ему, что, в случае чего, батарея дает возможность пятиминутной связи, даже если электричество будет отключено полностью.


До этого пока не дошло, но обычный телефон работал уже только в пределах непривычно тихого, пустого, словно вымершего Кремля. Сталин ощущал, что буквально тонет, тонет посередине столицы империи, которую ОН сохранил и приумножил за последние годы раз в полтора. Волны немоты, отчуждения, бессилия и изоляции подступали все ближе, грозя захлестнуть последний сухой клочок. Спецсвязь пока что работала в пределах Москвы, но как-то странно, и всерьез пользоваться ею явно не следовало.


Опасения оказались напрасны. Берович поднял трубку сразу же, как будто дежурил у аппарата. Впрочем, - кто его знает, как там у него что устроено. Но, главное, он с первых же слов понял, о чем идет речь и что именно от него требуется. Так, что это даже наводило на определенные подозрения. Выслушав, Берович ответил не сразу, и после этой мучительной паузы, одной из слишком многих в последнее время, голос его был таким, будто он за это короткое время смертельно устал и даже постарел


- Чего-то подобного следовало ожидать, товарищ Сталин. Такая война не может закончиться просто так. Это невозможно. Но это несвоевременный разговор. Вас, наверное, интересует, что мы можем в такой ситуации. Откровенно говоря, - немного. Если вы сочтете нужным на всякий случай покинуть Кремль, то пара автожиров сядет прямо у вас во дворе. Лично я рекомендую поступить именно так. От греха, знаете. А то люди со страху склонны делать глупости.


- Кагда?


- Тогда через пятнадцать-двадцать минут. У патриарших палат. Садитесь в любой. Но с собой, - сами понимаете, - не более одного человека...


- Эти твои мэлницы собьют в пять секунд.


- Риск есть, но только вряд ли. Не собьют. Просто не догадаются. И не так это просто. Да и недалеко им. Меньше ста километров до нашего аэродрома...


- Нэ сдаш?


- Товарищ Сталин, либо вы мне доверяете. Либо нет. Третьего не существует. Общих дел с НКВД у нас не так уж много... А вот гарантиям сейчас взяться неоткуда... извините.


- Чего уж теперь. Хороше. Жды в гости. Аэродром-то как? А то иные позахватывали.


- Наш аэродром, товарищ Сталин, мы контролируем. У нас теперь, слава Богу, есть кому. Охрана надежная.


Тропа самурая II: девиации дискурса


- Господин генерал, помимо представленного доклада по форме, я имею еще ряд заявлений, которые представляются существенными.


С формальной точки зрения генерал Хата был всего-навсего начальником штаба Квантунской армии и, таким образом, подчинялся командующему. По неписаной же табели о рангах он, безусловно, являлся самым влиятельным военным в Маньчжурии. Лицо его оставалось бесстрастным, но на самом деле он испытывал к стоящему к нему шпиону неприязнь, граничащую с отвращением. Черты лица позволяли безошибочно узнать в нем инородца. Какой-то грязный полукровка. Либо же, - что даже более вероятно, - ублюдок с юга, только по недоразумению, да еще незаслуженной милостью Его Величества считающийся японцем. Окинавец или что-то в этом роде. Все, что он притащил на своем нечистом хвосте, было, парадоксальным образом, как будто бы и существенным, но, при этом, практически бесполезным. Нарушало гармонию, как и все его противоестественное, как у демона, явление. От него не могло быть добра.


- Господин капитан. Я надеюсь, что заявленное вами действительно окажется существенным. Должен предупредить, что это всецело в ваших собственных интересах.


Начало не предвещало ровно ничего хорошего. Дрянное само по себе, оно сбивало настрой самого Рыбникова, лишало его уверенности, совершенно необходимой для того, чтобы говорить убедительно. А так чувствуешь себя учеником, который сдает экзамен учителю, загодя настроенному против него. Знаете? Когда - никакой реакции, и все, что бы ты ни сказал, тебе самому начинает казаться жалким лепетом.


- Да, господин генерал. Заявления действительно носят слишком общий характер, но я счел своим долгом все же довести их до командования. Даже рискуя показаться назойливым. Речь идет об артиллерии. На протяжении последнего года русские на направлении главного удара собирают артиллерийскую группировку до нескольких тысяч стволов калибром от трех дюймов и выше, доводя плотность до ста пятидесяти, двухсот и даже двухсот двадцати орудий на километр фронта. Без сопоставимых по числу и мощности артиллерийских сил, позволяющих вести эффективную контрбатарейную борьбу, практически любые укрепления не могут считаться надежными. Это показывает практика боевых действий в Европе. Стандартное соотношение калибров в артиллерийской группировке прорыва, я предоставляю вашему вниманию


- Это - все?


- Нет, господин генерал. До сих пор я говорил о необходимости крупнокалиберной артиллерии, без которой активные действия против Советов невозможны. Другой стороной является совершенная необходимость большого количества подвижной мелкокалиберной артиллерии, совершенно необходимой для борьбы с массированными танковыми атаками. Более того, эти орудия должны иметь повышенную начальную скорость снаряда, не менее девятисот - тысячи метров в минуту при калибре не менее двух дюймов. В противном случае пробитие лобовой брони основного танка Советов, "Т - 34 - 85" не может быть гарантировано, а сами артиллерийские позиции будут расстреляны танками с больших дистанций. Кроме того, в последнее время атакующие танковые подразделения насыщаются значительным количеством самоходной артиллерии. Схему наиболее эффективного способа построения позиций противотанковой артиллерии, к которой, в последнее время, пришли все стороны конфликта, я готов предоставить вашему вниманию в любое удобное для вас время.


- Считаете себя компетентным в тактике применения артиллерии, а? Как крупнокалиберной, так и противотанковой? Универсальный специалист?


Лицо генерала по-прежнему оставалось бесстрастным, но и сама невозмутимость эта почему-то отдавала брезгливостью. Или это у Рыбникова разыгралась подозрительность, что была на грани паранойи. Понимая, что вопрос генерала не предполагает ответа. Зная, что ответ на риторический вопрос - лучший способ разозлить начальство, он, тем не менее, решил ответить. В конце концов, - это входило в его понимание долга.


- Только в той мере, в которой меня обучали в... учебном заведении города Нара. Способам оценки количества и эффективности вооружения, в том числе по косвенным признакам, выучки и общей боеспособности войск, общего развития производства и потенциала военного производства территории нас учили на протяжении всего периода обучения. Шесть лет.


- Очевидно, это было слишком давно, господин капитан. С тех пор военная наука значительно продвинулась. Возможно, вам следует снова вернуться за парту. Для переподготовки.


- Да, господин генерал-лейтенант.


Достаточно. Он не просто не слушает. Он не слышит и явно не желает слышать его. Очевидно, у генерала на то есть весьма основательная причина. Или же он до предела занят куда более важными делами, нежели практически неизбежный удар десяти-двенадцати отборных советских армий.


... Тут он поневоле, со всей отчетливостью вспомнил, что всю свою жизнь, в сущности, ненавидел японцев. И то имя, которое японцы дали ему, и под которым он зарегистрирован в департаменте полиции. Самая пора вспомнить, что никакой он не Такэда Иитиро. Что по-настоящему-то он Даити Уитинтин. И всегда им был. В сущности, у него было куда меньше поводов ненавидеть тех русских пилотов, с которыми вместе провоевал бок о бок три года. Которых спасал в бою и которые не раз спасали его самого. То самое чувство долга, которое так долго позволяло ему следовать скользкой тропой высших градаций лицемерия и притворства, представало сейчас в каком-то вовсе ином свете. Как клеймо, несмываемое уродство души, что заставляло его делать то, что вовсе противоречило его натуре и интересам. Пожалуй, это только увеличивало счет к пославшим его, хотя уроженцу Окинавы и вообще не за что любить наглых, высокомерных захватчиков и поработителей, направленно и последовательно истреблявших утонченную культуру его предков. В ходе так называемой "японизации".


Чудовищная мысль мелькнула - и пропала, казалось, бесследно. Слишком долгая привычка тоже становится частью натуры. Невозможно сразу же отбросить то, что так долго составляло смысл и основное содержание жизни. Вопреки всему, он считал, что вполне удовлетворительно выполнял свою тяжелую и крайне опасную работу. Но тот, оказывается, еще не закончил.


- ... И я не уяснил себе: на каком основании вы решили, что у войск Его Величества в Маньчжурии недостаточно крупнокалиберной артиллерии и противотанковых средств?


- Устаревшие за много лет навыки заставили меня прийти к ложному выводу, что войска здесь вооружены почти исключительно трехдюймовыми полевыми орудиями. Совершенно бесполезными в плане контрбатарейной борьбы, и малоэффективными в противодействии танковым атакам. Кроме того, ошибочно могу предположить, что число их незначительно и не превышает одного ствола на триста человек личного состава. Теперь мне указали всю ошибочность моих предположений. Заверяю вас, господин генерал-лейтенант, что впредь не буду интересоваться вопросами, неизмеримо превосходящими мою компетенцию. Простите мои плохие манеры.


Все это он, разумеется, сказал совершенно напрасно, зато поклон в его исполнении можно было счесть мастерским. Однако же, кланяясь, он обнаружил, что спина его во многом утратила прежнюю гибкость. Ко всему прочему, она еще и не помогла.


- Вы слишком долго прожили с гайджинами, господин капитан, и утратили способность судить здраво. Я... отказываю вам в праве считать себя компетентным и запрещаю делиться с кем-либо своими лживыми и растленными выводами. Вы вообще не должны рассуждать о делах такого уровня, это глупо и чрезвычайно нескромно. Все, о чем надлежит знать вам и вам подобным, - это неоспоримая непобедимость сил Его Величества Императора в небесах, на суше и на море. Особо подчеркиваю: и в небе.


Хата с удовлетворением отметил, что при последних его словах лицо южного дикаря как будто бы онемело на миг, но он только поклонился, ничего не сказав. Хвала Богам, хватило ума. Хотя, с другой стороны, немного жаль. У него в запасе осталось еще довольно много слов, которые можно было бы высказать этому отвратительному типу.


... На этот раз и впрямь довольно. Пресловутый "Зеро", теряющий управляемость на высоте пяти-шести километров, и вспыхивающий, словно спичка, от пары крупнокалиберных пуль. И зверь, который привез его сюда на высоте в два раза большей, и все-таки далекой от потолка. Перед глазами экс-Рыбникова - Даити встала картина неизбежная, как восход Солнца.


Тяжелый Разведчик, висящий "в солнышке", невидимый ни для оптики, ни для убожества, изображающего здесь полевые радары.


И апокалиптическая картина сотни реактивных машин, заходящих на авиабазу на предельно малой высоте и оставляющих после себя только столбы черного дыма над пылающими обломками. Отдельные звенья, караулящие тех, кто все-таки успел взлететь и только начал набор высоты. Или тех, кто вернулся из полета и готовился садиться. Стремительные, как удар бича, неотразимые и безнаказанные атаки с высоты поочередно пикирующими, слетанными парами. В общем все то, что он так хорошо знал и, - без лишней скромности, - неплохо умел.


И то, чему был только свидетелем: ураган взрывов, разом накрывающий десятки квадратных километров сначала, и вал мотопехоты гвардейских и ударных армий, закованных в броню танковых соединений, - потом. Помнится еще, - он глядел на эту картину, как завороженный, поневоле проникаясь неслыханным, каким-то стихийным масштабом действа. Настолько, что забывал порой, кто он и зачем тут находится.


На самом деле этот самый Хата - прямой враг Императора, хотя, вероятно, искренне возмутился бы, услыхав подобное утверждение. Именно фактический запрет на возможность иметь свое мнение и его высказывать, действительный даже для серьезных профессионалов, резко снизил эффективность военного строительства в СССР*. Да что там, - снизил. В значительной мере послужил причиной катастрофы летом сорок первого года. Так вот это - пустяки. Детская игра в крысу по сравнению с японским тысячелетним навыком Надлежащего Мышления.


*Две предпосылки. 1) Если каждый будет говорить все, что ему заблагорассудится, то будет бардак. 2) Каждый человек, в сущности, - ленивая тварь, и если от него не требовать невозможного, то он непременно сыщет способ по секрету расслабиться и не отдаст начальству всего, на что по-настоящему способен. Не поспоришь. Только во всем хороша мера. Начальство склонно забывать, что требует именно что невозможного, и за неисполнение начинает всерьез отрубать головы тем, кто не исполнил. Потом тем, кто, по наивности, желая уцелеть, говорит: де-невозможно! В результате уцелевшие поначалу привыкают помалкивать, какая бы хрень кругом не творилась, а наверх выбиваются те, кто умеет невозможное показать начальству якобы сделанным. Или пока еще находящимся в процессе, но вот-вот. Достаточно трех-четырех-пяти лет неограниченного административного восторга, чтобы зараза въелась в плоть, кровь и генетику. В итоге оказывается, что танков очень много, но четыре из пяти - с браком. Что корпуса перегружены танками, но не имеют пехоты, ремонтной базы, грузовиков и артиллерии, а оттого - небоеспособны. Что техники не умеют обслуживать самолеты новых типов, пилоты избегают на них летать, а руководство боится вести учебу во избежании летных происшествий и небоевых потерь. И приблизительно так же обстоит приблизительно со всем. Потом начинается удивление: почему же это громадная по всем численным показателям, механизированная армада хороших В ПРИНЦИПЕ машин оказывается небоеспособной? А гигантские затраты на ее создание, таким образом, практически бесполезными? Да вот по этой по самой причине. Именно обеспечение меры, то есть правильного отношения между совершенно необходимой дисциплиной и совершенно необходимой свободой, - есть каждодневная, непрекращающаяся, ГЛАВНАЯ работа элиты. Она не может быть задана раз и навсегда заданной инструкцией.


- Четыреста километров, товарищ Сталин. Ждать не более получаса.


- А ви уверены, что эти полчаса у вас есть? - Сталин в крайнем раздражении резко отвернулся от собеседника. - Шьто у вас там?


Раздраженный тон Верховного разительно изменился в единый миг. Вошедшее в привычку увлечение новинками техники сработало даже теперь, в обстоятельствах и нервных, и непривычных. Непонятное сооружение больше всего напоминало наконечник исполинской стрелы с вогнутыми кромками коротких треугольных крыльев.


- Прототип, товарищ Сталин. "Стрела" Бартини. Вариант аэродинамической схемы, предназначенной для машин со сверхзвуковой скоростью. В корме спаренные "тройки".


- Лэтает?


- Так точно, товарищ Сталин.


- Бистрее звука?


- Штурм звукового барьера назначен на ноябрь месяц, товарищ Сталин. Как раз к двадцать шестой годовщине. Пока идут испытания на различных режимах.


- Испытатель - кто? Ладно, сам вижу... Здравствуйте, Константин Константинович.


- Здравия желаю... товарищ Сталин.


- Ваша птичка?


- Так точно!


- Заправлена?


- Так точно!!!


- Заладыл... Вэзи.


- Я не могу...


- Вэзи. До аэродрома 63-го - дотянешь?


- Так точно, радиус позволяет, но...


- Лэтает? Хорошо лэтает? Вэзи.


- Но риск...


- Ти не знаешь, - он дасадливо махнул рукой, - сэйчас куда больше риск, - астаться, апаздать... И нэ трясись так. Атвечать не придется в любом случае: оба сгинем, и уцелем тоже оба. Обещаю, ну!


Может быть, оно и к лучшему. Что будет - то будет. После долгого, долгого перерыва Вождь, по сути, решил бросить жребий. Сознательно предпочтя полет на диком, как помело ведьмы, аппарате - ожиданию, он загадал: если риск этот оправдается, если - сойдет ему с рук, то... То и все остальное сойдет успешно. Как всегда. Он не только уцелеет, но и не станет рабом обстоятельств, останется хозяином собственной судьбы.


У шакалов, у гиен и подобных нечистых созданий тоже есть своя стая, и им также присуще выручать и поддерживать подобных себе. Разумеется - по-своему, в присущей им назойливой, отвратительной, лживой манере. Генерал Хата смотрел на сидящего напротив коротышку с покрытой шрамами от былых угрей кожей и слащавой улыбкой с крайним неудовольствием, но был вынужден играть роль радушного хозяина. Кабаяси относился к людям, с которыми приходилось считаться. Хотя и был всего-навсего полковником. Проклятый проныра узнал-таки о шпионе, прилетевшем на трофейной машине и не преминул явиться самолично. То есть узнал бы он обязательно, слишком рано - вот что вызывало сожаление. Хата так рассчитывал, что успеет довести южного дикаря до самоубийства. Задача была нелегкой, но начало, - он-то видел! - казалось много обещающим. Пусть даже сеппуку, - много чести для южной обезьяны, ну да пребудет с ним милость Будды, ладно, - лишь бы только ушел в Пустоту. Так ведь нет. Явился, затребовал и теперь, по всему видно, из лап не выпустит.


- И все-таки, господин полковник, я не вижу, каким образом привезенный храбрым господином Такэдой ворох слухов, банальностей и домыслов мог бы принести пользу Великой Империи.


- О, - Кабаяси улыбнулся и еще слаще, - вы успели оценить, не так ли?


- Разумеется. - Хата обозначил недовольство. - Я не первый год провожу здесь, в порубежье, и знаю, что именно может быть полезным при выработке Стратегии... Прошу меня извинить, но, на мой взгляд, Такеда - совершенно неподходящий тип для назначенной ему миссии. Он склонен умствовать.


- Увы, - новая сладкая улыбка, - это общий грех для многих выпускников Борделя в Нара.


- Как-как вы говорите?


- Старая шутка. "Учебное заведение" - "заведение" - "бордель"... Тоже своего рода умствование, не так ли?


- Ну почему, - Хата вежливо посмеялся, - очень, очень забавно. Но тогда и тем более, - почему?


- Увы. Воля Его Величества и распоряжение правительства. Токио слишком далеко, оттуда не видно подробностей, но... такова наша судьба и наш долг: повиноваться без рассуждений.


- Господин полковник. На территории Манчжоу-Го генерал Ямада и я, его доверенное лицо, представляем власть императора полномочно.


- Господин генерал-лейтенант, - Кабаяси продолжал улыбаться, но полоснул Хата острым взглядом еще более сузившихся глаз, что избегал делать прежде, - мною получены ПРЯМЫЕ указания, не имеющие двоякого толкования. Еще раз прошу извинить меня.


Некоторое время Хата с наслаждением обдумывал разнообразные сценарии несчастных случаев, острого несварения желудка и тому подобное, но потом, незаметно вздохнув, выбросил завлекательные мысли из головы. Ничего не выйдет.


- И поручение номер два, которое, несмотря на это, ничуть не менее важно. Усовершенствованная машина, которую захватил бесстрашный храбрец Такэда. Со мной прибыла целая группа инженеров из "Мицубиси Юкоге КК" во главе с господами Киро Хатакаси и Йодзи Хатгори...


Так вот это кто! То-то он никак не мог взять в толк, что за персон привез с собой этот Кабаяси. Явные штатские, никак не похожи на молодчиков из компэтэй, и в диковинной компании. Наряду со вполне даже холеными физиономиями - худые, серые, изможденные лица. Оно и понятно. Господа инженеры никуда не поедут без собственных, приданных им лично техников и работяг. Без них они буквально, как без рук, - но позаботиться о несколько лучших пайках для подручных им, понятное дело, даже и в голову не пришло. Это было бы неслыханным потрясением основ, которое смутило бы, прежде всего, самих рабочих.


- ... Строгое указание оказывать полное содействие. Предполагается, что господа инженеры изучат машину на месте, а если и в той мере, в которой это окажется невозможным, отдельные агрегаты или весь самолет целиком должны быть вывезены в Корею или даже в Метрополию под усиленным конвоем.


- Кабаяси-сан... достойно ли изделие волосатых варваров столь пристального внимания? Я думаю, оно достойно некоторого, не слишком пристального любопытства... и во всяком случае не может считаться имеющем серьезное значение, вы понимаете? Преследуя ничтожную выгоду, мы рискуем совершить ошибку в некоем высшем смысле.


- Да, разумеется. Я постараюсь донести до них ваше мнение, но... боюсь, это безнадежно штатские люди. Трудно ожидать, что они будут действовать в полном соответствии со всеми требованиями буси-до. И, тем более, его духом.


Ощущения от полета на "Стреле" практически ничем не походили на то, что он испытывал в подобных случаях прежде. Ни заунывного, натужного рева, ни пронизывающей вибрации, ни тошнотной тряски. Могучий двигатель грохотал отдаленной грозой, на неимоверно низкой ноте и глухо звенел. Казалось, что машина влипла в воздух и неподвижно висит над бездонной пропастью, почти полностью затянутой белесой дымкой. Стертые, едва видимые сквозь нее очертания полей и лесов, неторопливо проплывающие внизу, не могли поддержать ощущение движения. Вот только небо впереди меркло, темнело с небывалой в этих широтах скоростью, а солнце за спиной опускалось с неприличной поспешностью. Так, что даже не хотелось оглядываться.


Надеть специальный шлем его все-таки вынудили, - это несмотря на достаточно определенно выраженное им недовольство! - но он твердо решил снять его еще в самолете, ближе к посадке. Выйти в этой штуке к людям для него было, разумеется, совершенно невозможным. В сомнительных, ненадежных обстоятельствах Текущего Момента всякая резкая перемена в привычном облике могла таить вовсе нешуточные опасности. Но и без этого... Невозможно, - и все. Ему показалось, что "Стрела" чуть опустила нос, но следом его подозрения подтвердил раздавшийся в наушниках спокойный голос Коккинакки: "Снижаемся. Готовьтесь к посадке, товарищ Сталин".


- Такэда. Выпейте не одну чашу сакэ, а три подряд, выругайтесь во весь голос, - можно по-русски, если это более привычно, завалите, наконец, эту тупую корейскую обезьяну, - если хотите, то прямо на ковер... В общем, делайте, что хотите, только снимите, наконец, этот проклятый панцирь... А то слишком сильно напоминаете черепаху.


- Господин полковник...


- А еще вы со стороны выглядите так, будто Хата-сама не доклад у вас принял, а вставил вам в зад бамбуковый шест. До самого нёба. Это неудобно. Так что неплохо было бы его оттуда извлечь. Вы дома! Это говорю вам я, и будет именно так: для генералов вы слишком мелкая фигура, чтобы они могли заниматься вами постоянно. А я как раз могу, обязан и буду...


Кабаяси проводил взглядом женщину, подлившую им сакэ и унесшую пустые бутылочки.


- Поистине, - вздохнул он, - это невыносимо. Больше десяти лет мы учим этих обезьян носить кимоно, но не сдвинулись за это время ни на волос... По-моему, это и вообще невозможно. Я ведь не требую многого! Ни умения исполнять "Танец Весны", ни игры на семисене, ни, наконец, мало-мальски пристойного любовного искусства даже. Но у них, к примеру, просто-напросто воняют подмышки! - Он поднял глаза на шпиона. - А позвольте полюбопытствовать, как вы обходились в России? Очевидно, там дело обстоит и совсем скверно?


- О, не так плохо, как можно было бы ожидать, господин полковник! Даже слухи о их волосатости во многом преувеличены. Да, пышный куст на лобке вовсе не редкость, а в остальном - ничего особенного. Даже волосатые ноги встречаются не так часто. О любовном искусстве, действительно, не стоит даже говорить, но они искренни, наивны и это многое искупает. И - достаточно чистоплотны. Я, признаться, был приятно удивлен.


Идея с тремя чашками сакэ оказалась, в общем, правильной: человек, на протяжении семи лет пивший чаще спирт, нежели водку, практически не ощущал действия рисового вина* в обычных для здешних мест объемах. А от трех подряд - да, Уитинтин и впрямь почувствовал приятное головокружение. И - хотя бы отчасти расслабился, начал чувствовать себя дома. Оказывается, ему давным-давно не хватало такого вот непринужденного мужского разговора за чаркой, и теперь он блаженствовал.


Кабаяси, положив в рот шарик клейкого риса, вдруг спросил:


- А скажи-ка, - зачем ты затеял с генералом этот нелепый разговор об артиллерии? Ты же хотел сказать что-то вовсе другое?


Агент задумался. Да, пожалуй, - другое. А сказал только то, что сказать было возможно.


- Ваша проницательность, господин полковник, достойна удивления. Вы сейчас высказали то, что я сам не вполне понимал. Вы правы. Это, но, скорее, все-таки другое.


- А вы скажите мне. Начав именно с этого другого.


- Смею ли я?


- При необходимости я дам вам инструкции относительно дальнейшего поведения. А здесь свидетелей нет.


Даити вздохнул, собираясь с мыслями.


- "Совсем другое" состоит в том, что Квантунская армия ни в коем случае не удержит наступления Советов. В том виде, в котором она существует сейчас, она не просто слабее. Правильнее было бы назвать ее контингентом, боеспособность которого сомнительна. Все остальные мои сообщения только раскрывают и уточняют это положение.


- Вы не преувеличиваете? Императорская армия показывала вполне удовлетворительную боеспособность в столкновениях с войсками союзников.


- Это - одна из частностей, которые следует обсудить. Она состоит в том, что наш генералитет в прямом смысле не имеет понятия о том, что такое в наше время - большая континентальная война. Даже вы, Кабаяси-сан. Десантные операции, оборона берегов, полу-партизанские действия в джунглях, только с самым минимумом техники, - это совершенно другой вариант боевых действий. Ни в коем случае не более легкий. Но не имеющий практически ничего общего с тем, что нас ждет... Да, спасибо...


Почти машинально приняв чашу саке, так же машинально, не чувствуя вкуса, выпил.


- Все планы боевых действий, заготовленные на случай вторжения русских, есть планы людей, по сути, некомпетентных, не имеющих понятия о том, что их ждет... До меня дошли сведения о чрезвычайно неосторожном замысле высадки армии в Австралии. Этим сказано все.


- В связи с кризисом в районе Соломоновых островов, операцию решено отложить.


- Осмелюсь заметить, - это очень большая удача. Помощь Богов. Как раз в районах высадки англичане формируют и обучают танковые дивизии. Если не ошибаюсь, в количестве пяти. На месте австралийцев я бы даже дал нашему десанту высадиться, а на небольшом отдалении от побережья пустил танки. Всего-то полсотни танков, - и с берега некого будет эвакуировать, потому что для наших частей такая простая вещь, как наступление вглубь материка, на самом деле и есть самая опасная ловушка. В любом случае. Ее даже не надо специально готовить.


- Вы хотите сказать...


- Да. Рыба, с влажной отмели выползшая на сухой берег. Танковая дивизия с офицерами, имеющими африканский опыт, - и все. То же самое, если это будет танковое соединение вермахта, или Красной Армии - не важно.


- А наши танковые части?


- В случае, если предполагается возможность сражения против современных танков, нашу технику лучше не выгружать на берег. А еще лучше - не грузить вообще, чтобы сэкономить место.


- Но... у нас есть опыт войны с Советами. Халхин-Гол. Да, действия нельзя считать вполне удачными, но сражение было тяжелым для обеих сторон.


- Тот опыт лучше забыть, чтобы он не мешал правильной оценке ситуации и, тем самым, эффективному планированию. Тогда мы сражались с армией, спустя два года наголову разгромленной вермахтом. Теперь, спустя еще два года, - с армией, наголову разгромившей вермахт.


Сообщение о необычном пассажире на борту "Стрелы" было отослано сразу же, как только машина легла на курс, когда ни догнать, ни перехватить, ни каким-либо способом проследить их маршрут было ПРИНЦИПИАЛЬНО невозможно. Но передача все равно велась на резервной волне и в кодированном виде. Все, как положено. Так что Берович успел встретить дорогого гостя. В самый последний момент, но поспел. Такого смятения ему еще не доводилось испытывать за всю его недолгую, но предельно неспокойную, переполненную событиями жизнь. Только воочию столкнувшись с последствиями его, по сути, затеи, он осознал, что такая ответственность ему, мягко говоря, несколько великовата. А если всерьез, то неизмеримо превосходит масштабы его личности. И время этой ответственности пришло. Гость смотрел ему в глаза без излишней жесткости, но достаточно пристально.


- Здравствуйте, товарищ Берович.


В этот момент он не позволил себе вертеть головой, одним боковым зрением оценив всю циклопичность размеров окружающего. Это касалось как самого аэродрома, так и индустриального пейзажа за его пределами. За два года?!!


Вынужденно находясь, по преимуществу, в столице, - под рукой у охраны, - можно потерять представление, чем именно ты управляешь НА САМОМ ДЕЛЕ. И о том, что, в числе имущества, - вот этот чудовищный, несопоставимый с размерами отдельного человека ландшафт посередине континента, между степью и лесом, между Европой и Азией.


- То есть вы утверждаете, что...


- Да, Кабаяси-сан. Подавляющее превосходство в количестве и качестве вооружения, конечно, очень существенно, но, все-таки, занимает в войне такого рода... подчиненное положение. Имея войска с боевым опытом, надежно работающую разведку, испытанных командиров на каждой должности и отлаженную систему снабжения, для победы в операции такого масштаба достаточно захватить с самого начала стратегическую инициативу. Противник даже вполне сопоставимой силы окажется в... трудном положении. Практически безнадежном. Агрессор постоянно будет создавать угрозы, на которые придется реагировать, но ответные действия каждый раз будут запаздывать, и в результате войска атакованной стороны все время будут бить по частям. В том случае, если войска атакующего еще и обладают существенно большей подвижностью, положение усугубляется многократно. Но... только усугубляется: больше масштаб окружений, паники побольше, неразбериха посильнее, и все побыстрее кончится, - а так все то же. Принципиально общая картина не меняется. Примером могут служить события события этого лета: последние модели германских танков весьма совершенны, они, безусловно, превосходят самые массовые танки Советов. Но баланс между отдельными элементами в военном организме вермахта оказался безнадежно нарушен, как на уровне всех вооруженных сил, так и в отдельных соединениях и даже частях, стратегическая инициатива утрачена, и замечательные новые танки чаще всего приходится просто бросать... Зачастую - так и не использовав в бою.


- То есть мы тоже могли бы?


- В принципе, - почему нет? Вот только подготовка у нас займет слишком большое время. Недопустимо. Русские, например, не успели, и это обернулось для них разгромом сорок первого года. По сути, речь идет о полной перестройке армейских структур от взвода и до группы фронтов. Обучении войск неслыханного масштаба. И, - безусловно! - перевооружении. Последнее по очереди, самое дорогостоящее, оно все-таки является необходимым. Без него глубокая операция остается возможной в принципе, но превращается в совершенную авантюру, когда любая случайность может привести к катастрофе. А случайности в большой войне неизбежны.


- Как ти думаешь, - удалось оторваться?


- Смотря какой смысл в это вкладывать, товарищ Сталин. Определиться хотя бы, - от кого именно? Армия, безусловно, сможет защитить вас от кого угодно, но нужно понимать, какой может оказаться цена такой защиты. И соответственно определиться. На НКВД в данной ситуации надежда и вообще плохая. Либо не смогут, либо попытаются сделать из вас предмет торга. А так это всего-навсего вопрос времени. Вы лучше меня знаете, какие возможности что у тех, что у этих. И тех, кто может сложить одно с другим, порядочно. Да и не в этом дело.


- Да. Дело в том, что скриваться - вообще нэ выход. Надо что-то рэшать. А как рэшать, если все козыри у них?


- Вас у них нет. И еще нет времени, совсем. Среди них не все идиоты, понимают, что начнется, если в стране и мире узнают, что произошло.


- Что начнется? Гражданская начнется. И снова за пять минут до победы. Опять всо вверх дном. Ах, мэрзавцы-мэрзавцы, нэ терпелось им... И этот... нэ ожидал от него, совсэм дурак оказался, чутье потерял вконэц...


- Ну, тогда генералов можно понять. Простить - другой вопрос, а понять можно.


- Нечего тут понимать, Александр Иванович. Оны хатят, чтобы всо у ных било, а им за это ничего нэ было. А в первую очередь они слушаться больше не хотят. Думают, что уже виросли. Провокация американцев здесь - толко предлог.


- Так ведь предлог предлогу рознь, товарищ Сталин. Одно дело, когда нашли, к чему прицепиться, и радуются. А такой, чтоб напугаться до смерти, то это совсем другой предлог. Такой, что они решились и даже смогли договориться. Общая позиция у людей, которые друг друга недолюбливают, подозревают и не доверяют ни на грош, - для этого обычного предлога мало... - Он помолчал. - Не угрожали?


- Хватыло ума... окончательно нэ сжигать мосты. Формально - они вообще виполняют мое распоряжение.


- Это хорошо. Значит, - крови вашей не жаждут, каши кровавой не хотят и думают все решить полюбовно.


- Савсэм нэ обязательно. Вот объявят, что злодей Берия убыл любимого товарища Сталина, но армия разоблачила и пресекла, правительство на месте. И виступление товарища Молотова, как в 41-м 22-го июня. Проглотят. И армия проглотит. И народ. Всо проглотит, ми его хорошо приучили.


- Не так все просто, если на самом деле товарищ Сталин вовсе не убит.


- А какая разница? "Поповку" они захватили в первую очерэдь, остальное - только чуть позже.


- Видите мачты? Нам приходится поддерживать связь с бортами до Полярного круга и дальше. Так что мы тоже не без мощностей. Куда там этой самой "Поповке". Поэтому так, чтоб шито-крыто, не выйдет, и переговариваться они будут. Никуда не денутся.


А вот решать, угрожать разглашением, или нет, что говорить и кто будет говорить, если доведется, жить товарищу Сталину или же погибнуть от рук кровавых палачей из НКВД, и вообще - что дальше будет, будешь ты. Так, что ли, получается? Так. Только продлится это недолго. В любом случае. Но вслух он предпочел попросту согласиться.


- Пожалуй. Если бы падвирнулся под гарячую руку, начал бы под ногами путаться - другое дэло, а так... Пажалуй - ти прав. Тэперь им и смисла большого нет, и боязно всо-таки. Азарт схлынул, наступило похмелье. Многие толко сейчас поняли, во что ввязались и какую шкоду сделали. Думаю, уже жалеют, что ввязались.


- Это ненадолго. Не такие люди, чтоб лишнего переживать. Скоро убедятся в полном успехе, а там и во вкус войдут. И некогда им, дел полно, самых неотложных... Так я связываюсь?


- Пачему, - в глазах вождя сверкнула подозрительность, - ты?


- Потому что аппарат известно где. А вы, значит, будете рядом. А это им знать рановато, а то как бы глупостей не натворили со страху...


- Нет. Он настаивает, чтобы вы, всем составом, прилетели сюда. Он считает, что вы перепуганы и со страху наделаете глупостей.


- Глупей себя хочет найти? С какого это препугу мы всеми - сунемся в мышеловку?


- В какую мышеловку? Он улетел сам-второй с Поскребышевым. А тут у нас, кроме военных да охраны лагерной, никого нет. Одни бабы с подростками, да калеки.


- У него не то положение, чтоб торговаться.


- Самое то. А то на весь мир ретранслируем вашу же версию, как эн-кэ-вэ-дэ его арестовало, а армия спасла. У меня тут станция как раз, новомодная: нужно мощность увеличить, - добавляешь еще один модуль. Или два. Или пять. До Испании добьет.


- А если у него потом у него сердце не выдержит? Старый же человек все-таки.


- Вот сами ему это и скажете. А если по уму, то он вам нужен. Без него у вас хлопот и бардака будет куда больше.


- Да с какой стати мы полетим?


- Я от себя скажу. Кто вам мешает охрану с собой взять побольше? Полк. Или два. Любых "рэксов" можете привезти, - и кто вам тогда что тут сделает?


- Слушай, а кто нам помешает прислать к тебе одну охрану? Вместо себя?


- Куда это - "ко мне"? Кто сказал, что он на заводе? А если на заводе, - то где? У меня тут под комплексом больше тыщи квадратных километров! Примерно как в Берлине. По десять этажей что вверх, что вниз. Про группу захвата можете забыть, как про страшный сон.


- У тебя там истребителей сколько?


- Прилично. - Признал Саня. - Только вам кто мешает? Хоть дивизию?


- Хорошо. И кто нам помешает арестовать его прямо там?


- И это что, - ваша цель? Я бы очень хотел, чтоб вы все-таки хорошо подумали, чего именно хотите. А заодно о том, что вы собираетесь делать после ареста. Понимаю, что непривычно, и, вроде как, даже против обычая, но когда-то надо начинать. Несчастный случай? Расстрел без суда? Суд над товарищем Сталиным с обвинением в шпионаже в пользу британской разведки? После того, кстати, как вы его освободили из застенков злодея Берия. Какая-нибудь другая глупость? Хотите себе личных гарантий, - так и добивайтесь гарантий. Только подумайте, как оформить.


- Слушай, как тебя? Берович? Ты, случайно, не еврей?


- Меня уже спрашивали.


- Ну и?


- Не знаю. А что?


- А то, что ты так проебал мне мозги, что я никак не пойму: ты-то за кого и чего хочешь?


- Я хочу, чтобы вы - делали свою работу, товарищ Сталин - свою, а я, наконец, мог заняться своей. Ее у меня, кстати, до едрень ф-фени, - и вся стоит! А больше всего я хочу, чтобы мы, - все вместе, - побыстрее вылезли бы из того говна, в которое влипли по вашей милости. Вместе со всей страной, кстати.


Справедливости ради надо заметить, что "едреная феня" как количественная характеристика вовсе не была фигурой речи. Занятость была не то,что предельной, а просто-таки экстраординарной. Верховный окончательно осознал, какого рода козырем на самом деле являются тяжелые машины последних моделей, - со всеми вытекающими последствиями. Мало того. Прикидки относительно предстоящей, совсем новой большой войны неоспоримо и неизбежно показывали одно: в ней роль стратегических бомбардировщиков во всех мыслимых модификациях будет и еще больше. В отличие от континентальной войны на Западе, тут их смело можно было относить к числу решающих инструментов войны. Без которого, - над морем, в котором фактически нет серьезного флота, и над недоступными островами, - как без рук. Планируемое колоссальное расширение производства само по себе являлось непосильной задачей, но ее, как обычно в подобных случаях, страшно осложняло постоянное понукание сверху. На погонял не действовал прежний опыт, поскольку демонстрация активности была для них жизненной необходимостью. И, как обычно, приходилось идти на страшный риск. Вместо того, чтобы исполнять распоряжения, массово изготавливали оснастку для перевооружения заводов в Казани, Куйбышеве, Воронеже, расширяли подготовку специалистов, по мере возможностей - увеличивали производство комплектующих и комплектов. Дошло до того, что Малышев фактически переселился на 63-й, оккупировал созданную на комбинате систему управления производством, - исходя из нового масштаба задач ее еще усложнили, расширили и усовершенствовали, - и теперь они в несколько недель создали фактически новую схему кооперации между отдельными производствами отрасли и за ее пределами. Позже нарком с удивлением вспоминал, что за время этого затяжного аврала, кажется, ни разу не поцапался ни с Беровичем, ни с Постниковым, ни с Яковлевым... Ничего, выдержав давление сверху, они наладили-таки Большую Технологию, и теперь дело должно было пойти на лад. Чем дальше, тем надежней. Всего этого хватало для полного счастья и даже более, но это было далеко не все.


В свете предстоящих событий отчетливо выяснилось слабое место вооруженных сил страны Советов. Причем такое, которое грозило похоронить многие и многие амбициозные планы. Некоторые предприятия по сути своей устроены так, что браться за них следует только тогда, когда есть реальная возможность получить все. В противном случае лучше даже не браться, потому что получить часть обозначает, что игра не стоила свеч. Фактический проигрыш. Именно тот вариант, который на Востоке был наиболее вероятным, если военно-транспортной авиации все-таки не хватит. Возможности военно-транспортной авиации РККА в ее текущем виде никак не соответствовали колоссальным масштабам предстоящей компании на Востоке. Как взяться еще и за это, он себе просто не представлял. Подозревал, что тут сделать что-нибудь существенное в отведенные сроки будет все-таки невозможно. Более неразрешимой задачей было, пожалуй, только отсутствие мало-мальски приличного флота, но это, слава Богу, его не касалось. И вот на этом фоне ему приходилось заниматься вовсе посторонними, чуждыми ему делами и непривычными разговорами. Зачастую - переливать из пустого в порожнее...


- Ты же не дурак, понимать должен: после того, что произошло, как было - уже не будет.


- Это вы правы. Переворот - дело необратимое. Думать надо было, прежде, чем ввязываться.


- Ты вообще в курсе, что было? Не было у нас другого выхода. - Угрюмо проговорил, как отрезал, генерал Манагаров. - Маршалов просто начали убивать. Ни с того - ни с сего. Ладно. Прибудет представительная группа со всеми полномочиями. Но не все. Ряд товарищей останется командовать, на случай чего.


- Это... правильно. Вот и оставьте Жукова с подручными. Командовать - лучше не придумаешь, а переговорщик из него, прямо скажем...


- Кого надо. Того оставим. Тебя не спросим. Кто ты такой, чтобы тут распоряжаться?


- Я? - Очень искренне удивился Берович. - Я такой же представитель ставки, как Жуков и пребываю в ранге наркома, как, к примеру, Берия. У меня одна рабочая смена знаете, какая? Особенно если с дочерними предприятиями? И всеми обязан распоряжаться именно я. Вот уже три года как.


- Ладно. Мы и так собирались оставить именно Жукова, но от этого легче вам не будет.


- Легко никому не будет. И вы тоже того, - не расстраивайтесь, что так вышло. А то обязательно наломали бы дров. Не вы, так комитетчики. Последнее дело такие вещи творить сгоряча да с перепугу.


- Скажите, Такэда-сан, - неужели наше оружие действительно является настолько устаревшим? По сравнению с теми же Советами?


- Скажем, - это может иметь место. На мой взгляд, такое отставание носит фатальный характер только в авиационной технике. Относительно другого сказать не могу, - не разбираюсь. Но главное, - осмелюсь повторить, - все-таки не это. Вооружение соединений Императорской армии носит, как бы это сказать поточнее, - усредненно-универсальный характер. Правильное и эффективное решение для войны против заведомо хуже организованного и обученного врага, когда любая наша часть может решить любую боевую задачу. Как в обороне, так и в нападении. На западном ТВД ни одна из сторон не может позволить себе ничего подобного. Многие части являются, по сути, инструментами для решения задач разного типа. В сражении с такими соединениями для наших превосходных трехдюймовок может попросту не найтись целей: танки обойдут их на безопасном расстоянии, а многочисленные шестидюймовые гаубицы их с безопасного расстояния расстреляют. Это можно назвать духом современной войны: абсолютное превосходство, - это когда у оружия врага нет подходящих целей. Можно сказать, что такое положение в авиации русскими достигнуто. По крайней мере - для целых классов машин. Тяжелые бомбардировщики недоступны для немецких истребителей по высоте, а реактивные машины - по скорости.


- Коль, и сапоги драить что ль? А?


- Драить, Серег. Штоб как у кота яйца... И весь иконостас, какой есть. Только и каску с броником тоже...


- Ну, это я и сам сообразил.


- Робя, - послышался певучий голос Мамы Даши, - без глупостей там. Как договаривались. Пока Сергевна сигнал не даст - чтоб нитки не видать было. Как нету нас.


Семь тысяч триста демобилизованных бойцов 2-го УкНО аккуратно обмундировывались в ту же форму, в которой покидали ряды РККА месяц назад. Каски, привычное оружие (потому что все "КАМ-42" одинаковы), броники и боеприпасы, правда, получили здесь. Было решено, что и такого числа людей вполне хватит, и еще десять тысяч бывших "маршевиков" остались пока что неотмобилизованными, но в готовности, примерно, "номер два".


Терки II: как данность


/На состоявшемся импровизированном совещании, стенограмма которого приводится ниже, самая высокая должность была у маршала Василевского, как у начальника Генштаба. Он - председательствовал, но достаточно формально, предоставив основную инициативу генералу Антонову. В связи с тем, что участники находились в значительном возбуждении, стенограмма дана в сокращении: убраны значительная часть реплик с места, равно как и реакция на них со стороны председателя./


Сталин. Мэня очень неприятно удивила и расстроила та бэзответственност, которую проявила... основная част совэтского генералитета. В угоду эгоистическим интересам вы падвергли нэдопустимому риску интэресы всэй страны и, боюсь, вообще принесли их в жертву. Капитуляция, между прочим, еще нэ подписана! Я спрашиваю: будет ли она подписана тэперь? И кем? Нэ предпочтут ли союзники снова обойтис без нас, как это было в 18-м году? Ви нэ подумали об этом варианте?


Антонов. Все идет своим чередом. Представитель назначен, и акт о капитуляции будет подписан в любом случае. Это произойдет просто-напросто очень скоро. От вас здесь больше ничего не зависит.


Сталин. Хорошо. С этого я начал, потому что это - толко самая мелкая из всэх проблем. Я нэ буду говорить о чисто военных задачах... слэдующего этапа. С ними ви справитесь, если параллельно будут решены осталные и более важные задачи. Речь идет о восстановлении хозайства и преодолении послевоенной разрухи. Ви, наверное, думаетэ, что речь идет о восстановлении Советского Союза, а?


Молчание. Все ждут продолжения.


Сталин. Так вот это толко трэть задачи. Ми имеем разрушенное, истощенное и дезорганизованное хозяйство своей страны, которое нужно переводить на мирные рэльсы. Ми имеем разрушенную Полшу. Ми имеем разрушенное, с уничтоженной инфраструктурой, лишенное сырья и энергии хозяйство Германии, в которой, к тому же, нэт руководства, а многие зэмли - абезлюдели. Мало того, руководства нэ то, что нэт, а его надо окончательно искорэнять, чтобы заменить новым. Наконэц, нельзя забывать о Франции, которая сперва подверглась разложению, потом - военному разгрому, расчленению и теперь совершенно парализована. Ви спросите, - какое нам до них дэло, и только падчеркнете свои легкомыслие и бэзответственность. Оставить эти страны на волю анархии, голода, болезней и наших союзников, значит нэ только лишить себя результатов войны. Хаос перекинется на Полшу и на нашу собственную территорию. Проблемы пострадавших от войны территорий в Европе могут быть решены толко комплексно. И страна, виигравшая войну, всо-таки может погибнуть. В наших условиях даже слишком долго восстанавливаться значит проиграть. У вас есть соответствующий план? Люди, умеющие решать такие проблемы?


/Откровенно говоря, у него самого не было таких планов. Но, несомненно, был опыт, привычка, навык и общее представление о том, за что браться в самую первую очередь. В САМУЮ. С другой стороны, именно этот набор навыков как раз и именуется профессионализмом. Прим. составителя./


Антонов. Мы отчетливо понимаем весь масштаб стоящих пред страной проблем. Готовы допустить, что не знаем их во всем объеме и комплексе. Мы не понимаем только, - к чему эта речь? К тому, что все эти задачи могут быть решены только товарищем Сталиным и никем больше? Это представляется сомнительным. Более того, если система управления страной построена так, что жизнь страны зависит от жизни одного человека, то данная система уже только поэтому является непригодной и подлежит замене во всяком случае.


Конев. Главное даже не это. Мы... решительно отметаем обвинение в какой-то там безответственности. Имело место скоординированное по времени нападение на наиболее ответственных командиров во время продолжающихся боевых действий. Более тяжелое военное преступление трудно даже придумать. Более тяжелое и, - хочу особо подчеркнуть это! - более опасное для воюющего государства. Спрашивается, - как еще мы могли отреагировать? Точнее и тоньше? Так нам на это не дали времени! И еще: я тоже не вполне понимаю, чего хотел добиться Сталин этой речью? Чтобы он был восстановлен во всех властных полномочиях после случившегося? Чтобы НКВД была возвращена прежняя бесконтрольность? Так этого не будет. Среди собравшихся нет самоубийц. Не для того, как говорится, поднимались в атаку, чтоб сгинуть, уже добившись цели. А, главное, той системы больше просто не существует. Для того, чтобы ее восстановить, потребовались бы годы.


Василевский. Товарищ Кузнецов?


Кузнецов. Это невозможно чисто технически. Выпустить арестованных особистов и заменить армейскую охрану на чекистов? Как вы это себе представляете? И зачем? Вы не представляете себе, сколько интересного уже успели найти мои ребята даже на самый поверхностный взгляд. А некоторых деятелей и вообще нельзя отпускать. Деканозова, например. Или Влодзимирского. Да мало ли. А что теперь прикажете делать с Берия, совершившим попытку государственного переворота и, по сути, предавшим своего командира? Его люди опоздали буквально на час... Однозначно нет.


Василевский. Товарищ Баграмян?


Баграмян. Тему о том, чтобы бывшее считать небывшим, предлагаю даже не обсуждать. Потому что бессмысленно.


Сталин. Хорошо. И что, на ваш взгляд, обсуждать имеет смысл?


Василевский. Слово имеет товарищ Антонов.


Антонов. На самом деле вначале нужно будет решить только один вопрос. Тот, у которого могут быть только два решения. Доблестная Красная Армия проявила бдительность и освободила товарища Сталина из лап кровавых палачей переродившейся верхушки НКВД, совершившей попытку государственного переворота. Обращение товарища Сталина к народу. Второй вариант: вышеупомянутые кровавые палачи и фашистские шпионы растерзали нашего любимого вождя, но арестованы и теперь предстанут перед суровым, но справедливым, бля, пролетарским судом. Обращение к народу товарища Молотова. Решайте, товарищи. К вам, Иосиф Виссарионович, это тоже относится. Как бы ни в первую очередь. Предлагаю высказываться.


Василевский. Маршал Конев?


Конев. Не понимаю. "Освободили" - это что значит? Что он по прежнему председатель Совнаркома и Верховный Главнокомандующий? Мой непосредственный начальник, приказы которого я должен выполнять под угрозой трибунала и расстрела?


Голованов. Я так понимаю, товарищ Антонов, что таким образом только должно выглядеть? А кто тогда на самом деле будет отдавать настоящие приказы? Обязательные к исполнению? По-другому в армии быть не может.


Малиновский. Пусть отдает. Только не все.


Голованов. Это и называется "не по-настоящему".


Василевский. /Стучит карандашом по столу/ Прошу соблюдать порядок. Не устраивайте базар... товарищ Антонов?


Антонов. Ну почему? Ограничить, к примеру, решение вопросов по кадрам: оставить это за советом из своих... из ответственных, авторитетных, проверенных товарищей, оставив право голоса и товарищу Сталину. Пусть даже решающего, но только одного. Мы же, в конце концов, этого и добивались...


Василевский. С учетом сложившейся ситуации, в качестве решения, принимаемого в особом порядке и экстренно, - поддерживаю. У кого уточнения? Товарищ Кузнецов?


Кузнецов. Без изменения схемы информационного режима это почти бессмысленно. Если его информированность будет по-прежнему на порядок выше, чем у этого вашего... органа, он через неделю восстановит прежний уровень контроля над всем. О доступе к информации следует вынести отдельное и точное решение. Не допускающее кривотолков.


Василевский. Не надо себя обманывать: не решение. Точную, подробную и выверенную инструкцию. Кто-нибудь вообще отдает себе отчет, сколько у нас наберется подобных "частностей"?. Вы себе вообще представляете как это, - контролировать товарища Сталина? Который, официально, по-прежнему тот же самый великий Вождь, мудрый Учитель, самый верный последователь великого Ленина и э-э-э... прочее? Не забывайте, чьи портреты висят на каждом углу, а статуи стоят в каждом школьном дворе. А на самой первой странице учебника по тактике, - или по гинекологии, это все равно, - первыми словами: "Как нас учит великий Вождь...". Любой гражданин, который не в курсе, охранник, буфетчица, врач - со всех ног кинется выполнять любое его пожелание. Этому, товарищи, придется уделить самое пристальное внимание. Самое пристальное. И не ослаблять его впредь. Товарищ Голованов?


Голованов. Таким образом, в его непосредственном окружении следует оставить только лиц из числа особо стойких к его... обаянию.


Кузнецов. То есть, в переводе на общепонятный, окружить либо его личными врагами, стойкими только к нему, либо старыми, ко всему привычными тюремщиками, стойкими профессионально. Это называется домашний арест.


Пересыпкин. И пусть работает? Чи-исто наше изобретение. Советский приоритет тут, в отличие от Попова и Можайского, вне подозрений. "Шарашка" называется. Только, в данном случае, вроде как спецпошив.


Василевский. Еще раз напоминаю о необходимости соблюдать порядок. У нас нет времени на эмоции. Товарищ Кузнецов.


Кузнецов. Ну, со временем, режим содержания можно и сменить. Освободим мало-помалу от части обязанностей. Перестанем упоминать, - надо - не надо, - в газетах и по радио. Портретики того... проредим, а те, которые по десять метров и больше - совсем того... Народ у нас сообразительный, с большим политическим нюхом, читать между строк обученный, годика за два, глядишь, и привыкнет. Или отвыкнет, - как тут правильнее-то сказать?


Рокоссовский (с тонкой, но исключительно скверной улыбкой). То есть пахана будем загонять под шконку без особого спеху? Жилочки, значит, помотаем?


Антонов. Ну зачем вы так? Положение оставим. Просто не такое исключительное.


Сталин. Марыонэтка на троне? Фофан тряпочный? - Он медленно покачал головой. - Это нэ для Сталина.


Кузнецов. То есть вы предлагаете, чтобы мы не морочили себе голову. Обратите внимание: первое предложение по второму варианту решения проблемы. До сих пор дискуссия велась, так или иначе, вокруг первого...


Сталин. Это интэресно. И как обставите? Специалиста прихватили или кто-нибудь из вас сам исполнит товарища Сталина? Из табельного оружия? Может быть, - даже наградного?


Хрущев (Страшно щерит редкие зубы). А ты не ерепенься! Найдутся желающие! Рука не дрогнет! А надо будет - специалиста позовем...


Василевский. Товарищ Хрущев, лишаю вас слова на десять минут. Следующий будет лишен слова до конца совещания. Товарищ Говоров?


Говоров. Я бы хотел ответить товарищу Сталину. Так сказать, - прокомментировать его реплику. По утверждению академика Тарле, во время Ста Дней в Наполеона не посмел стрелять ни один солдат из всех посланных против него королевских войск. И все маршалы, благополучно предавшие его и перешедшие к победителям, тут же заново ему подчинились. И оставались с ним до конца. Вы, товарищ Сталин, фигура сопоставимого масштаба. Но у вас с Бонапартом есть серьезное различие. Он не сажал без вины своих маршалов, заведомо зная, что они не виноваты. И их жен. И жен почти всех своих министров. И детей маршалов и министров не стрелял. Кроме того, все присутствующие слишком хорошо знают, что вы никогда, никому, ничего не забывали. Так что вам не следует так уж рассчитывать, что рука не поднимется. Может быть и прямо противоположный сценарий...


Сталин. Так у него и маршалы были немного другие.


Василевский. Товарищ Антонов?


Антонов. Если уж на то пошло, то маршалы у вас только те, которых вы сами и подобрали, товарищ Сталин. Как, впрочем, и у Наполеона Бонапарта. А вообще разговор теряет конструктивность, а я хотел бы обозначить нашу общую, - с известными разногласиями, - позицию. Мы заинтересованы в сотрудничестве с вашей стороны, товарищ Сталин. Ваш опыт и авторитет были бы очень полезны, хотя все-таки и не имеют решающего значения. За вами, с теми ограничениями, которые примерно обозначены здесь, исходно предполагалось оставить прежние полномочия. Полномочия, сказал я, а не их видимость. Они будут гарантированы большинством здесь присутствующих. С позицией согласны отсутствующие здесь Жуков, главный маршал Новиков, адмирал Кузнецов. Остальные подчинятся большинству... Так вы согласны работать с известными ограничениями?


Сталин (равнодушно). А если нэт?


Антонов. Тогда могу только повторить ваши слова. Достойно всяческого сожаления, когда Верховный Главнокомандующий и Председатель Совнаркома рискует интересами страны, или, даже, откровенно жертвует ими, в угоду... не эгоистическим интересам даже, а в угоду непомерным амбициям и болезненной гордости. Полномочия, которые останутся у вас, все равно будут больше, чем у Черчилля или Рузвельта.


Сталин. А если всо-таки "нэт"?


Василевский. Я объясню. Ваш отказ затруднит нашу работу, но мы - справимся. Слишком хорошую школу прошли. И это, ПО СУТИ, главное. Остальное несравненно менее важно. Что у вас остается после этого? Шантаж тем, что мы не хотим "второго варианта"? Так можно обойтись даже без этого. Вы подаете в отставку, мы просим вас остаться, но вы настаиваете на своем. Тихая жизнь на даче с гарантированным уединением. Поверьте, - мы сумеем его обеспечить. Далее. Сталин остается на своем месте, на наших условиях, но это будет совсем другой человек. Просто очень, очень похожий. Вот он будет настоящей марионеткой. Да нет, хуже. Ширмой. И все его выкрутасы останутся в истории, как деяния великого Сталина. А еще - прикрытием наших дрязг, интриг и закулисной возни, которые, к сожалению, очень возможны. Не лучший вариант, но если вы не оставите нам другого выхода...


Терки III: фазный переход к разборкам


Вот тут-то в помещение возник офицер в комбинезоне и шлеме десантника и попросил разрешения обратиться к товарищу Василевскому. В таких случаях - разрешают, офицер подошел поближе и что-то очень негромко доложил. Так, что никто, кроме Василевского не слышал. Суть состояла в том, что десантников, блокировавших все подходы к заводоуправлению, занявших стрелковые позиции, оборудовавших, где надо, ячейки, расставивших пулеметы на ПРАВИЛЬНЫХ позициях, тоже окружили какие-то хорошо вооруженные люди. При соотношении примерно 10 : 1 в их пользу. Блокируя пулеметные позиции, к месту действия подоспели машины совсем новой, еще не виданной на фронте модели. Десантники - бесстрашные люди, и сам черт им не брат. Но те, кто постарше, объяснили тем, кто помладше, что представляют из себя разнокалиберные женщины и подростки в сером, с бледными разводами камуфляже и черных сапогах со светло-серыми отворотами. И о том, что без приказа и особой необходимости с ними связываются только психи. И что немцы в последнее время бежали без боя, узнав, что на них идет Серая Стая. У ВСЕХ на груди блестели боевые награды. У огромной сутулой бабы с некрасивым шрамом на левой щеке, стоявшей в первых рядах, не скрываясь, поверх фантастического бюста лежали пять "За Отвагу", "Красная Звезда" и "Солдатская Слава" III и II степеней. Она держалась так естественно, что это поневоле успокаивало. Ну окружили, ну с оружием. Все нормально будет.


- Товарищ Берович, - спросил Василевский, которому Санину фамилию только что тихо напомнили, - что это значит?


- К переговорам хотят присоединиться ряд членов правительства. Ванников, Тевосян, Малышев, Шахурин. Еще пара-тройка наркомов и директора крупнейших предприятий. Всего человек тридцать-сорок. Люди штатские, опасаются... Попросили гарантий, я дал.


- Бабы и подростки, говоришь? И ведь не обманул! Ну молоде-ец. Вот только не слишком ли много вы на себя берете, - тихо, сухим тоном спросил маршал, - Александр Иванович?


- Не исключено, товарищ Василевский. Я уже думал над этим, а потом понял. Так уж вышло, что я здесь поневоле оказался в роли хозяина. Это очень древняя роль. По сути, она лишает выбора. В обязанности хозяина входит гарантия безопасности гостей. Всех гостей, Александр Васильевич.


- А вам кто дал гарантию? Ваши люди - там, вы - здесь.


- Дело в том, что э-э-э... внешнее кольцо охраны по моему распоряжению организовала и отвечает за него Карина Сергеевна Морозова. Вы ее знаете. А если эта гарантия покажется недостаточной кому-то другому, пусть спросят тех, кто знает. Так что если меня не станет, остановить ее будет некому. Совсем.


Маршал устало потер виски.


- Ладно. Перерыв, что ли? Все равно ЭТИХ дожидаться...


Буквально через две минуты после этого девушки в сером камуфляже внесли посуду, грибную лапшу, хлеб и ледяную водку, расставив это на столы.


- Александр Иванович, - вежливо окликнул его Сталин, - ви нэ уделите мне минутку времени?


На взгляд, он выглядел заметно приободрившимся.


- Молодэц, - сказал он одобрительно, когда они отошли в сторонку, - пэрехитрил-таки генералов? Куда дэвать будешь? Мнэ сдаш?


Но, так как Саня не поспешил с подтверждением и уверениями в безусловной преданности, а взор - отвел в сторону, как будто в некотором смущении, Верховный снова помрачнел. Не всем людям одинаково легко говорить неприятные вещи старшим, поэтому пауза несколько затянулась.


- Дело в том, товарищ Сталин... что мне тоже не хочется, чтобы за мной однажды пришли просто потому, что таково требование момента по чьему-то субъективному мнению. Я тоже хочу относиться к людям, которых нельзя трогать. Если уж нельзя позволить быть спокойными всем, кто ни в чем не виноват, остается обеспечить железные гарантии хотя бы себе... Видите ли, я ведь знаю, что мой арест запланирован, причем, в конечном итоге, именно вами. И примерно когда, тоже знаю. Вы пока не решили только, что со мной делать потом: расстрелять от греха, отдать дознавателям годика на два, - чтоб научить жизни, - или лет на десять сдать в шарашку к Берия. Вот и скажите мне: ЗА ЧТО?


- А-а. У меня била мысль, что это все - ты. Что ж... Так устроена наша жизнь, мастер. Если над каждым в ЭТОЙ стране нэ будет висеть топор, то ее хватит лет на десять. А потом все потихоньку начнет сыпаться, сыпаться... И еще лет через тридцать-сорок рассыплется совсем. Поэтому среди начальников процентов десять должно сидеть таких, которые вовсе не причем. Пусть лучше на свободе будет ходить кое-кто из тех, кого есть за что...


- Вы не думайте, - я очень хорошо все это понимаю. Вот только кому нужна такая страна, где со своими могут поступить, как со врагом? Где ВСЕМ жителям страшно жить, говорить, и даже думать? Они разбегутся, а если не выйдет, то перестанут работать, а потом вымрут от водки и тоски. Стоит ли идти на жертвы ради ТАКОЙ страны? Нужно искать какое-то другое решение. То, что вы его не знаете, не значит, что его не существует.


- Ти, что ли, знаешь? Поэтому и мэня им сдашь? Тогда зачем витаскивал?


- Насколько это зависит от меня, вы здесь находитесь в безопасности, товарищ Сталин. Как и все прочие. Уже хотя бы поэтому я обязан приглядеть за процессом. Видите ли, среди наших маршалов довольно много людей очень, в сущности, простых. Это мозги у них могут быть сложные, хитроумные и талантливые, а сами они - нет. Понимаете? Мозги маршала или профессора, а мотивации самые незамысловатые, желания такие же, как у крестьянина или рабочего от станка. Такие же себялюбивые, эгоистичные, жадные. Поэтому-то вы так долго управлялись с ними, пока не началась война. Им нельзя доверить управление страной, почти никому, они разорвут ее на части. У вас внутренняя дисциплина гораздо выше. На протяжении какого-то времени с вами во власти стране будет лучше, чем без вас.


- А потом? - Сталин поднял на него тяжелый взгляд. В этот бесконечный, безвылазный день он впервые понял, как мало вокруг по-настоящему преданных людей при том, что врагов достаточно много. Не то, чтобы Берович относился к их числу, но в определенном смысле был, пожалуй, поопаснее. - Мавр может и уйти? Почему - они? Чего тебе не хватало?


- Жить очень хочется, а в тюрьму - нет. Вот вы сказали, что арест части тех, кто заведомо не виноват, обязательный элемент внутренний политики, и необходим, в конечном итоге, для общего блага. Можно даже убедить себя, что это в каком-то высшем смысле правильно, но только пока не подумаешь, что это может коснуться тебя самого. Назовите это шкурными соображениями, пусть.


- А если б я пообещал?


- Простите, товарищ Сталин, тем, кто вам верил, это слишком часто выходило боком. Да почти всегда. Это не один только я, это все помнят слишком хорошо... Да, я все никак не соберусь вам сказать. Не по этому делу, совсем, но лучше все-таки сказать. У меня недели две тому назад разговор произошел с Лаврентием Павловичем. Очень был вежливый, хвалил за центрифуги, обещал представить к премии... А в основном расспрашивал, как работает урановая бомба. А я в этих делах не очень-то, только постольку-поскольку, так и сказал. Он сказал что знает, а потом постепенно опять начал то же самое. Я тогда не придал значения, думал, пытается разобраться на стороне, чтоб физики ему голову не дурили, а теперь что-то тревожно... Он один из самых умных людей, которых я знаю, с редким даром видеть проблему во всей полноте... Вдруг разглядел те возможности, о которых не подумали остальные? Включая даже специалистов?


- Я тэбе скажу, как надо, я тэбе скажу, какой процент. Клады, я сказал, нэ твое дэло, новый сдэлаешь, вон тебе каскад поставили, какой говорил, а это - клады, я сказал!


- При такой степени обогащения речь не может идти не только о гарантиях, но и вообще...


- Жопа твоя будэт гарантией, понал? Жопа дорога, так сдэлаешь!


Назвать эту затею авантюрой будет, право же, совершенно недостаточно. Потому что авантюризм здесь переходит уже в новое качество. Многие подробности так называемой "истории БСБ", - относящейся к редкому жанру Страшного Анекдота, - до сих пор похоронены в архивах, и надежды на скорое опубликование остаются весьма ненадежными. Те, кто в курсе, тоже плавают в деталях. Кто говорит о "продукте 45", кто - о "продукте 55". Путаются также в размерах вкладыша, хотя почти в один голос утверждают, что он "имел форму параболоида вращения". Суть истории заключается в том, что в хвостовике бронебойной головки "Модификации "Т" выточили полость, в которую вложили кусок более-менее обогащенного урана. Степень обогащения была довольно порядочной, но при этом, конечно, очень далека от вожделенных 90%. Таким образом были экстренно модернизированы три бомбы, потому что на большее количество концентрата не хватило. Свою роль сыграло и уж вовсе смешное обстоятельство. Пара-тройка "УПАБ - 1400" разнесли бы здание заводоуправления вдребезги, вот только у Берия не было обычных бомб. Раньше не было нужды, а теперь обращаться к военным было ни в коем случае нельзя. Разумеется, здешнее тыловое начальство не знало ни подробностей, ни истинных масштабов происшедшего, но какие-то распоряжение они, безусловно, получили. А что-то, как обычно, дошло до них само. Так что, скорее всего, - не дали бы, а вот насторожиться - насторожились бы. Зато почти два десятка "Модификации "Т", окончательная сборка которых проводилась на подшефных производствах, в распоряжении наркома как раз были.


Узнав о мятеже и лозунге, под которым его подняли, Лаврентий Павлович мгновенно сообразил, что ему - конец при ЛЮБЫХ обстоятельствах и любом исходе дела. Можно сказать даже, что он запаниковал, но, разумеется, паника такого человека радикально отличается от паники простых смертных: это был какой-то совершенно фантастический сплав бурной деятельности, нечеловеческого напора, неординарных идей, неочевидных решений и даже гениальных озарений - с идиотизмом. Лучшим аналогом тут, хоть и не вполне точным, является картежный "запой" у азартного человека: не спал сутки, глаза болят от света, руки дрожат, проигрыш, потихоньку накапливаясь, стал безнадежным, - но он этого с какого-то момента не осознает. Ему все кажется, что вот-вот - и отыграется. Вот только придет счастливая карта. "Суженное" сознание перестает воспринимать что-либо, помимо комбинации в руках, и "заигравшийся" продолжает игру, все больше теряя связь с реальностью. Некоторые останавливаются и платят долг, становясь на грань разорения. А некоторые идут ва-банк.


Ко всему прочему, Лаврентий Павлович принял фенамин, к которому вовсе не имел привычки. Все наркотики коварны, но коварство амфетаминов состоит в том, что, в отличие от галлюциногенов, опиатов или даже банального алкоголя, они вовсе не создают ощущения "измененного сознания".


Потребителю кажется, что он мыслит, как обычно, только куда более свежо, ярко, и легко. Оригинально, творчески и изобретательно. На самом деле наркотик загоняет мышление еще глубже в тоннель "суженного сознания", действуя, в общем, в том же направлении, что и паника пополам с усталостью и возбуждением. А для состояния "суженного сознания" как раз и характерно принятие наиболее идиотских решений из всех возможных на основании совершенно вздорных и случайных обстоятельств, при полной уверенности, что решения эти - вообще единственно верные.


Лаврентий Павлович, например, был убежден, что сможет спасти и жизнь, и власть, совершив нечто уж вовсе неописуемое, разом изменив весь расклад сил, по сути - попросту сбросив с доски фигуры. Крупный человек даже мечется-то по-крупному.


В то время, пожалуй, ни у кого не было представления об истинной силе ядерного оружия, никто просто не отдавал себе полного отчета, что применение ОДНОГО "стандартного" боеприпаса представляет собой страшную катастрофу. Но он, даже в состоянии паники рассудил вполне здраво, что в любом случае не мешает иметь лишний козырь. И иметь возможность его разыграть. Так или иначе. Иногда само наличие угрозы бывает разрушительнее ее исполнения. Похоже, что именно по этой причине Лаврентий Павлович и "спроектировал" БСБ.


А еще он вычислил местонахождение Темных Сил. Незаурядные способности полицейского вкупе с большим, разнообразным опытом следователя, - и старого придворного! - в данном случае поднялись до уровня истинного искусства. До прозрения. Отрывочного факта относительно того, что Сталин улетел прямо из Кремля (!!!) на автожире (!!!) ему хватило, чтобы сделать фактически безошибочный вывод: Коба мог сесть в "мэльницу", пожалуй, только в одном-единственном случае. Приняв это сомнительное обстоятельство за исходное положение, нарком начал действовать уже целенаправленно. У него оставались жалкие обрывки прежних возможностей, но их хватило, чтобы подтвердить исходный вывод. Похоже, - все действующие лица, как нарочно, собрались в одном месте, а он во всяком случае ничего не терял. Потому что терять ему было больше нечего. Уж это-то он осознавал ясно, фенамин там или не фенамин.


- Нэт! У меня по крайней мере три способа контролировать дэло без его посредства. Я знаю. Им нэ менее квартала до сборки прототипа. Я ведь тоже... интэресовался, как работает атомная бомба. Чтоб простыми словами. Сказали: нэт. Будэт хоть чуть меньше, чем надо, и ничего не выйдет.


- Простите, товарищ Сталин, только врет вам Быстров. И вам врет, и Берия врал. И Курчатову. Мне не соврешь, потому что я знаю график монтажа и производительность оборудования.


- Зачем ему?


- Затем же, зачем у нас всего норовят заказать с запасом. На всякий случай. Что не так, - а у него запас. Удержится сейчас, или нет, - не знаю, потому что Берия будет давить страшно. Тут соблазн-то какой. Представляете себе, - одним махом и вас, и генералов, и правительство. А заодно и меня, грешного. Как опасного свидетеля.


- Это бэссмысленно. Ему тагда нэ удержать власть, и он это знает.


- В неразберихе можно хотя бы уйти. Прихватив с полпуда бриллиантов из Гохрана. А еще люди совершают отчаянные поступки от безысходности. Стоит ли рисковать-то?


- Всо равно. - Сталин медленно покачал головой. - Нэ верю. Это слишком.


- Согласен. Но меры по усилению ПВО объекта не помешают. А вот если он вдруг позвонит сюда...


- Товарищ Сталин. Вас к аппарату специальной связи товарищ Берия.


Двое мужчин переглянулись, молча, зрачок в зрачок, но не ломая друг друга взглядом, а буквально слив их их воедино. Слияние это длилось считанные мгновения, но их хватило для полного взаимопонимания. Такого, что слова были попросту не нужны. Берович резко наклонился вперед, так, что его буквально вынесло из полукресла. Так, головой вперед, он и сорвался с места, - как спринтер с низкого старта. В этот момент было особенно отчетливо видно, насколько еще, в сущности, молод, лишен въевшейся в натуру солидности тощий, голенастый Саня. Сталин сказал:


- Быстро атыскал. Маладэц. Пэредайте, - сейчас подойду.


- Что тебе, Лаврентий? - Вождь говорил по-грузински, голосом бесконечно усталого человека, которого вдруг навалившаяся беда лишила последних сил. - Что ты хочешь узнать, дорогой? Сильно ли нашкодил? Так не волнуйся, с этим у тебя все в порядке. Не знаем, как расхлебать. И расхлебаем ли вообще.


- Я не виноват. Готов предстать перед судом и оправдаюсь. Я предупреждал: военные готовят путч. Не послушали. Они где?


- Верхушку мы взяли. Тут главная заслуга Беровича, молодец, ничего не скажешь. Плохо только, что меня использовал: как живца и без спросу. Невежливо получилось. Теперь надо еще раз, наново обдумать, что с ним дальше-то делать.


- Так что - уже все?


- Ты не спеши так, да. Часть на свободе осталась. С Жуковым во главе и при всех полномочиях. Что-то они предусмотрели, какой-то сигнал, мы не знали. Так что в Москву сейчас не сунешься. Там у них вокруг восемь армий.


- И что предполагаете делать?


- Я думал, это ТЫ мне скажешь. Что-то же, наверное, все-таки думал? Когда затевал всю эту потеху? Не думал? Жаль. Приезжай, может быть вместе что-нибудь придумаем.


- Куда, товарищ Сталин?


- А - прямо сюда, куда ж еще? Только поспеши: закончу дела тут и уже утром буду в резервном центре. А там ты мне уже не будешь нужен.


Он вел этот знаменательный разговор, безразличным взглядом провожая своих недавних подручных, которые довольно-таки поспешно двигались к лифтам, чтобы спуститься на шестьдесят метров вниз. Туда, где в громадном подземелье располагался командный бункер: от лифтовой шахты туда вел сводчатый коридор длиной около двухсот метров. В одном месте он поворачивал под прямым углом, еще в двух были предусмотрены многотонные стальные заслонки: при необходимости, их можно было выдвинуть, наглухо отгородившись от внешнего мира, включая таких его посланцев, как вода, ядовитый газ, ударная волна или штурмовые группы. Он говорил, и раздраженным жестом удерживал тех, кто пытался ему что-то сказать, напомнить об опасности, увести вслед за прочим стадом, помешать разговору с давним сподвижником. И только повесив трубку, он поднялся и двинулся вслед остальным. Будь, что будет, а бегать он не станет.


- Вы думаете, товарищ Сталин, он вам поверил?


- Нэт. Но звонок этот, обмануть не обманет, а с толку собьет. Заставит уделить внимание нескольким местам. Пусть помечется...


- О нет, Кабаяси-сан. Как это ни удивительно, но у русских женщин вовсе не обязательно слишком широкий колодезь без дна. Даже у тех, кого можно назвать весьма крупными. Дома мне приходилось погружаться в не менее широкие расщелины даже у дам самых миниатюрных. В наше время мои слова легко проверить: я уверен, что к услугам господина полковника в Харбине будет самый широкий выбор русских девушек из хороших семей.


- Увы. Деятельность "Сливы" развернута по преимуществу в совсем ином направлении. Весьма хлопотном и практически не оставляющем свободного времени. Вы не поверите, Такеда, - даже эту поездку в Маньчжурию я воспринял, как дар Богов. Как законную возможность хотя бы ненадолго отвлечься от рутины каждодневных китайских хлопот и неприятностей...


- Я там, у себя, - смешно сказать! - практически ничего не знаю о китайских делах. Никто ничего не знает. Незначительные события, происходящие где-то там. Трудная война, господин полковник?


- Я довольно долго прожил в Англии. Достаточное время провел в Германии. И теперь имею право утверждать: китайцы - самые непостижимые люди на Земле, - грубое лицо полковника вдруг исказила злобная гримаса, - мерзкие твари! Без чести, без совести, без верности... Они вообще не могут считаться людьми. Как будто бы трусливы, - о, насколько! - и в то же время вдруг начинают вести себя так, словно совершенно не ценят и не берегут свою жизнь. И никогда нельзя предсказать, с каким из двух вариантов ты столкнешься на этот раз. Даже без больших боев мы теряем от ста и до трехсот солдат в день, Такеда. В ответ мы убиваем их тысячами, выжигаем целые уезды. Бесполезно. Как будто это не их убивают.


На самом деле агент прекрасно знал китайцев, и прожил среди них много лет. Но ответил, как положено:


- Тогда я, кажется, понимаю, о чем вы говорите. Русские на самом деле очень похожи на то, что вы описываете. И точно так же не существует ответа на вопрос: храбры они или трусливы. Когда речь идет о русских, сами слова эти теряют смысл, а подходящих просто не существует.


- Позвольте. Но вы несколько лет провоевали среди русских летчиков. Очевидно, что трусливый пилот - не пилот. Неужели этого времени не хватило, чтобы прийти к определенным выводам? Попросту, - они хорошие пилоты?


- Я думаю, примерно такие же, как любые другие. Долгое время казалось, что люди люфтваффе несравненно превосходят их по всем показателям... но в итоге каким-то образом разгромленными оказались именно немцы. Превосходство оказалось естественным следствием длительной подготовки и боевого опыта, полученного в конфликтах небольшого масштаба, но в большой войне побеждает тот, кто успеет подготовить больше пилотов, способных выполнять рутинную, каждодневную работу. Ее на самом деле не менее девяносто пяти процентов. Русские этого добились. А средний уровень элитных частей русских, их общую боеспособность я склонен оценивать очень серьезно. Только это ничего не решает и не дает ответа на ваш вопрос. Русские с большим трудом отваживаются на самостоятельные решения, но, поскольку они уже собраны в большую массу и имеют командиров... Рекомендую готовиться к худшему. К самому худшему.


- Сколько "теноров" в наличии? Чтоб заправленные и с экипажами?


- Два.


- Поднять по боевой тревоге их и всех зенитчиков. "Тенорам": пусть держат сектор от двух до пяти. Радиус - двести. Зенитчикам - сектор от часа до шести, позиции в километре от внешних обводов. Локаторам - круговая. ВСЕМ локаторам. И чтоб ни одна муха!


- Да как...


- Да как хотят! Ладно - сто восемьдесят... Дальше: каждому придать пару "бесов", для начала, и чтоб сменная пара - на земле, заправка, экипаж в кабинах. Тревогу объявил?


- Так точно!


- Тогда дальше... сколько "теноров" всего?


- Вместе с теми двумя - девять.


- Все заправить. Всем - полный боекомплект. Пилот, оператор радарной установки, радист, - как минимум. Постоянно держать в воздухе шесть, как доведете, - сектор с двенадцати и до семи. Радиус - триста. И где хотите, - но родите мне стрелков!


- Да искать-то чего?


- Не пропускать никого вообще. А ждать в первую очередь "десятки", "шестерки", "тэшки". Маловероятно, но все "бостоны", что будут прорываться в секторе, сажать тоже. При сопротивлении, даже при простом отказе подчиниться, - огонь на поражение. Остановить любой ценой. Это касается и "теноров". Любой ценой. Вплоть до тарана, если не получится по-другому.


- Передал. А бункер, - он спасет?


- В него попасть труднее. Этих карт, по-моему, ни у кого нет. Без привязки, без тренировки, при том, что воздушные коридоры у нас как положено: узкие и все в стороне. Как раз для того, чтоб кто попало не видел, где что расположено, да как оно выглядит сверху. Нереально. Разве только случайно. Он и заводоуправление-то навряд ли найдет. Вот только мы не знаем, что за пакость они везут. Может, она весь завод снесет. Может, вообще не сработает.


- Может, - вообще ничего не везут?


- Не может. Наука этого не допускает. Иначе он не позвонил бы. Заблудиться - может, упасть - тоже, а не вылететь - нет.


После появления промышленников дискуссию, в значительной мере, пришлось начинать заново, благо размеры командного бункера позволяли вести полноценное заседание. Они были куда более перепуганы и недоверчивы, поскольку, по естественным причинам, не знали подробностей, а непонятная воздушная тревога только добавила смятения.


Но это были солидные, испытанные люди. Страшно мешали накопившиеся между ними личные счеты: генералы успели договориться о неком моратории на такие вопросы, а вот они этого времени не получили.


Человек, который, в значительной мере, был причиной этих счетов, сложной вязи ревности и соперничества до ненависти, с удовольствием слушал их бесплодную, как у базарных баб, перебранку, но расчеты его не оправдались, потому что на самом деле они не были базарными бабами. Промышленники, наступив на горло своей собственной песне, все-таки договорились: прежде всего гарантии от арестов и отстранений, а потом все прочее. Сейчас или потом. Ключевым вопросом, не терпящим отлагательства, и без которого бессмысленно было бы все остальное, стало пресловутое "Соглашение о совместной охране", неопубликованное, но зато свято соблюдавшееся на практике, поскольку это был вопрос жизни и смерти каждого из присутствующих. Реформы, проведенные в этот день, по сути, всего-навсего оформляли и обеспечивали реальность его содержания. Хорошо, что договоренность была достигнута, потому что в противоположном случае Александру Ивановичу пришлось бы настоять. Понятно, что это был бы наихудший вариант, которого следовало избегать всеми силами.


Внешне реформы не несли ничего нового. НКГБ вновь, как уже бывало, отодрали от НКВД. Государственный Совет Обороны вновь превратили в Государственный Совет Труда и Обороны, как десять лет назад, то и другое мотивировали близким концом войны. Структуры государственной власти и до этого постоянно сливались-разделялись, разукрупнялись, выделяя новые конторы в соответствии с требованиями времени, народ к этому привык и ажиотажа не проявлял.


Но, в данном случае, смысл был.


НКВД, утратив функцию разведки, контрразведки и политического сыска, сохранил за собой милицию, и пригреб внутренние войска, охрану лагерей и особо важных народно-хозяйственных объектов. Эта структура ушла под полный контроль "промышленной группы": колоссальное хозяйство, находившееся в ведении комитета не позволяло принять иного решения. У них возникли, пожалуй, наибольшие проблемы с преданным и управляемым руководством, особенно среднего звена, но зато имелись терпение и средства, чтобы постепенно-постепенно такую лояльность обеспечить. Они купили преданность материальными благами и человеческим отношением к профессионалам. Человек либо жил хорошо, либо покидал систему. Но это - потом. Пока же промышленные наркомы сидели с каменными лицами и про себя материли военных, устроивших такую замятню: от горного хребта вставших в связи с последними событиями проблем впору было поседеть. Чего стоила, к примеру, такая мелочь, как возможные бунты оставшихся по лагерям зе-ка. Ведь узнают. Ведь давить придется. В том числе, не исключено, что в самом прямом смысле. Танками. И ловить разбежавшихся. И это была не главная проблема. Каждый из них навскидку мог назвать еще две-три. Вслух, правда, ничего такого не говорили: их уже трясло, а вот генералы пока что сидели страшно довольные собой, веселые, возбужденные и могли пришибить под горячую руку. У них было профессионально упрощенное представление о том, что такое победа. С более сложным воевать куда сложнее.


Истинный, первоначальный смысл ГСТО был в том, чтобы сохранить власть сорока людей, заседавших в нем, от всякого посягательства, будь то снизу или сверху. То есть просто до предела. Сорок первым, председателем, был единогласно избран сохранивший официальный пост председателя СНК товарищ Сталин. Двадцать по факту наиболее влиятельных генералов. Двадцать промышленных баронов. И бессменный председатель. Такое парадоксальное решение было принято из соображений вполне прагматичных: любая другая кандидатура имела бы меньше достоинств, и очень скоро приобрела бы не меньшие недостатки, - если не следить. Казалось бы, очередной декоративный комитет, но, однако, вопросы в нем решались простым большинством при голосовании.


Так в жизни страны начался не слишком долгий, но очень необычный период, названный в народе "опричниной". Казалось бы, предельно неудачное и неточное название, поскольку классически опричниной были непосредственные приближенные грозного царя, для которых существовала только его воля, и более ничего. Но народ всегда прав. В стране по праву силы в период нестабильности выделилась группа людей, на которых произвол повелителя не распространялся. Они были помимо, опричь возможности поступить с ними исходя из соображений целесообразности, Требований Момента, личной неприязни или просто случайного каприза.


То, что в стране появилось четыре десятка людей, над которыми властен исключительно закон, гарантом которого они же сами и являлись, и в соблюдении которого были заинтересованы, было принципиальным новшеством. И неважно, что законы пока что были неписанные: такого не было со времен Ивана I. С равным успехом оно могло как пропасть под влиянием обстоятельств, так и дойти до уровня события необратимого, живущего собственной жизнью. Справедливости ради надо отметить, что участники этого не осознавали.


Поначалу им казалось, что функции их собрания будут предельно простыми, но очень скоро убедились, что, по сути, управляют кадровой политикой в масштабе страны. У каждого из них, естественно, имелись подчиненные, у подчиненных - свои подчиненные. Раньше даже у самых высокопоставленных людей была только косвенная возможность замолвить словечко за нужного или верного человечка. И действовала она только до определенного уровня. В серьезных случаях все решали непостижимые резоны Вождя, а то и колебания его настроения. Теперь они могли вступиться всерьез. Взять - и не отдать на расправу. Можете представить себе, какая сложная система личных преданностей возникла при этом. Точнее, - если раньше она просто существовала, то теперь стала неизмеримо более прочной. Те, кто не были в подчинении у одного из сорока, под такое покровительство стремились. Иных брали, иных сохраняли. А от иных избавлялись при первой возможности. Образовавшаяся чуть ли ни в первые недели система поначалу являлась по факту чем-то средним между институтом вассалитета средневековой Европы и кланами средневековой же Японии*. Дикость, конечно. Примитив. Но восточная деспотия в сути своей еще проще. Какую бы сложную бюрократическую систему ни создавала для управления страной.


*Такого рода "клановость" на демократическом Западе и, особенно, в сверхдемократических США уклончиво называется "лобби". Явление настолько непобедимое, настолько соответствующее природе человека и общества, что считается почти что законным.


Возникли и иные неожиданности того же рода. К тому, что Председатель постарается столкнуть их лбами, они были готовы с самого начала. Они отлично помнили, как мастерски умудрялся он организовывать временные коалиции против кого-то одного, как раскалывал, словно орехи, не устраивающие его группы. Как добивался изоляции потенциальных лидеров оппозиции с последующим их устранением. Как использовал демократическую процедуру для того, чтобы в конце концов не оставить и следа ни от какой демократии ни на каком уровне.


Против любой заразы вырабатывается иммунитет, если только раньше не сдохнешь. Против блицкрига, рушащего в считанные дни и недели крупные страны, тоже нашли способ, правда, чуть при этом не сгинув. Даже против непобедимых Ганнибала с Наполеоном со временем нашли средства, перенеся борьбу с ними в несколько иные плоскости, отличные от чисто тактических. В дополнение к этому, правда, пришлось приобрести еще и весьма специфическую привычку: быть постоянно битыми, но уже как-то не очень, без упадка духа и катастрофических последствий. То, что поначалу действует лихо и неотразимо, начинает со временем тускнеть, блекнуть и вязнуть. Из разряда чудо-средства через стадию просто средства переходя в категорию бесполезного старья.


Так и, казалось бы, неисчерпаемый арсенал внутриполитической борьбы, столь присущий Вождю, постепенно был изучен, разобран по косточкам и освоен. Поначалу противодействие его попыткам расширить такими способами свои полномочия велось хоть и со всей решительностью, но кустарно, зато потом сложилась целая система, полностью исключавшая перераспределение полномочий в пользу председателя явочным порядком. Самым главным в ней было то, что "неприкасаемые" убедились: в большинстве случаев куда удобнее вообще не вступать друг с другом в контры, а в остальных, как правило, удается договориться. Вообще не апеллируя к начальству. Это ощущение для них оказалось настолько новым, что даже немного пугало. Их Председатель, глядя на столь вопиющее поведение, иной раз чувствовал себя старым и отставшим от жизни. Утешало то, что при решении оперативных вопросов, требующих всестороннего и многомерного видения проблемы, он по-прежнему превосходил их всех. Ну, - почти всегда.


Разумеется, проблема с кандидатурами "первой очереди" была и непростой, и достаточно разрушительной. Проведя в Совет достаточное количество своих людей, можно было непропорционально усилиться. Благо, собравшиеся здесь испытанные товарищи понимали это с самого начала, поэтому и на это скрытое острие сшили надлежащие ножны. В сложившейся ситуации поневоле приходилось соблюдать баланс интересов, а это уже совсем иное дело. Так, совершенно неожиданно, достаточно шкурный по природе механизм ГСТО вернул в жизнь государства грубое подобие политики. То, что с самого начала и на протяжении нескольких веков заменяли в лучшем случае интриги при дворе Государя. То, что государь в данном случае был личностью достаточно своеобразной, тоже оказало свое действие: все и так следили за тем, чтобы кто-нибудь, создав группу, чрезмерно не усилился бы, но в первую голову отслеживали малейшие попытки сговориться с Председателем.


Другой, прямо противоположной стороной сложившейся ситуации, были громадная армия и весь народ-победитель, возможности контроля над которыми резко понизились. По крайней мере - на какое-то время. Это тоже требовало предельной осторожности, потому что, вряд ли, конечно, а вдруг? Ведь не остановишь.


В свою очередь, само по себе наличие политики обозначало, что система со временем будет меняться, приспосабливаясь к новым реалиям. Изменения начались почти сразу же.


Так, практически тут же выяснилось, что ГСТО - слишком громоздок для принятия оперативных решений. Поэтому одним из первых усовершенствований было создание Исполкома, по сути - узкой группы для принятия решений по самым неотложным задачам. Он не имел полномочий решать кадровые вопросы и переизбирался раз в полгода.


И опять-таки, слишком хорошо зная на опыте, чем становятся в нашей стране всякого рода "исполкомы" и "президиумы", сразу же было внесено и принято важное уточнение по статусу и составу: Председатель ГСТО является единственным постоянным членом Исполкома на все время действия его полномочий, но не может быть председателем Исполкома.


Кроме того, новая элита, - назовите ее "сенатом" или "палатой лордов", - весьма прилично вела себя, пока шла война и в первые, самые трудные послевоенные год-два. Потом некоторые из членов ГСТО начали так хапать, блудить и бражничать, так прочно забили на свои обязанности, что с этим поневоле пришлось что-то решать. Разумеется, судить таких деятелей мог только суд равных, но вот выяснить истинное положение вещей в таких случаях оказалось слишком трудно. Чтобы, как прежде, избежать обвинения невиновных, пришлось ввести в аппарат следователя-консультанта, полномочия которого по каждой отдельной персоналии решались голосованием. Потом, чтоб не наломать дров непосредственно в судебном заседании, осознали необходимость специалиста, который просто напросто "знает, как надо" и ввели еще и должность "судьи-консультанта". На следствие шли в крайнем случае, после старой доброй проработки в лучших традициях. Угроза была такова, что это, как правило, действовало. Виновных голосованием увольняли, разжаловали или отправляли в отставку. Это автоматически выводило персону из состава Совета, его место тут же занимал кандидат, а на него, в зависимости от провинности, заводили уголовное или административное дело. На общих основаниях. А то еще могли арестовать прямо на месте. Свои могли убить, об этом помнили, и, со временем, начали вести себя несколько приличнее.


Изменения шли практически постоянно, и не имеет смысла перечислять их здесь. При этом исподволь менялась и вся страна. Но это все произошло потом-потом и постепенно, не сразу. Пока же договор нескольких десятков сильных мира сего только сумел загнать в бутылку демона военного мятежа. Решение вплоть до окончания военных действий оставить при прежних должностях ключевых военных и хозяйственных руководителей удалось принять практически единогласно, при двух воздержавшихся. И дамокловым мечом над ними, над страной, над предстоящим вот-вот миром, над всем, нависала главная проблема: как удержать порядок в громадной многонациональной стране, когда война - на исходе, а НКВД - лежит в глубоком нокдауне, выйдет из него не скоро, и, помимо этого, вообще НЕ МОЖЕТ быть восстановлен в прежнем виде?


Даже те, кто ненавидел НКВД и "комитетчиков" лютой, безрассудной ненавистью, теперь чувствовали себя неуютно: грозная организация была эффективным и по-своему совершенным инструментом. Руководство очень сильно напоминало бедолагу, оставшегося без последнего полушубка, - вшивого, старого, грязного, позорного, но зимой. Заменить поистине бесчисленные функции НКВД хотя бы отчасти оказалось почти невыполнимой задачей.


Тропа самурая III: Стиль Страуса


- Кабаяси-сан... я давно хотел спросить, но не решаюсь: не могли бы вы разрешить мои сомнения? Они буквально мучают меня.


- О, не стесняйтесь! Все, что в моих силах...


- Каким образом получается так, что генерал не придал никакого значения моему докладу, а у полковника я нашел и интерес, и полное понимание? А вернее, - более, чем полное?


- Осторожнее, господин капитан. Вы спросили о том, что упоминать вслух попросту не принято. Безусловно, мне доверяют, но, по сути, я мелкая сошка. Что бы я там ни понимал, какое бы мнение не имел, всегда есть возможность сделать вид, что оно не имеет значения. Даже если на самом деле принял к сведению. Другое дело генерал Хата. Уверяю вас, что на его месте я, скорее всего, вел бы себя так же, как он.


На таком уровне сообщения, идущие вразрез с официально утвержденным мнением, попросту НЕ МОГУТ быть одобрены. Более того. Ни подчиненным, ни вышестоящим лицам ни в коем случае не может быть показано, что они вообще приняты к сведению. Наоборот. Суть донесения постараются по мере возможности принизить, показать ее не заслуживающей внимания. Идеальным является вариант, когда в вышестоящую инстанцию не поступает вообще никаких официальных бумаг со сведениями нежелательной* направленности.


- То есть, таким образом, сведения подобного рода вообще не могут повлиять на принятие важных решений?


- Ну почему? С их учетом могут быть сделаны выводы и выдвинуты предложения по тактике, стратегии или организации. Все это будет иметь вид собственных соображений генерала, изложенных, скорее всего, в неформальной обстановке и, разумеется, вне всякой связи с информацией, находящейся в вашем донесении. Своей аудиенцией, содержанием своего доклада, самим фактом своего появления, - даже этой вашей трофейной машиной, - вы, - возможно! - принесли неоценимую пользу Великой Империи но и поставили генерала Хата в неловкое положение. В крайне неловкое. Настолько, что ему пришлось просить меня об услуге без сколько-нибудь твердой надежды на успех. Вы более, чем безукоризненно выполнили свой долг, пусть это послужит вам моральным утешением, но о том, что вы имеете какие-либо заслуги, вам лучше забыть.


- О, разумеется! Пусть такого рода мишурой тешатся гайджины. Тогда последнее. Получив ответ, я буду считать себя вашим вечным должником. Каким образом при столь избирательном отношении к агентурной информации наши вооруженные силы добились таких успехов на первом этапе войны?


Хата прав. В ходе выполнения миссии агент потерял всякие представления о приличии, и теперь его манеры попросту невыносимы... И, тем не менее, выдержав некоторую паузу, полковник предпочел ответить.


- Это просто. До начала войны и на первом ее этапе круг приемлемых сведений был значительно шире, а для изложения менее приемлемых существовала особая форма. Которую было принято считать приемлемой. Потом времена изменились.


То есть в нынешние времена Великая Империя предпочитает покрепче зажмуриться, заткнуть уши и, для надежности, засунуть голову в песок. Чем дальше - тем больше. Очевидно, главной причиной является то, что дела на фронтах обстоят неважно. Возможно - из рук вон плохо. Настолько, что предпринять что-либо радикальное, способное изменить ситуацию коренным образом попросту невозможно, а естественная в таких условиях капитуляция все еще остается категорически неприемлемой по чисто внутренним причинам. Тут капитан с необыкновенной живостью вспомнил картину, виданную давеча в подземном ангаре, который спецы из "Мицубиси" приспособили для изучения трофейного самолета.


Разделки - самолета. Новенький, с иголочки "Ла" выглядел чудовищно. Как дорогая "праздничная" кукла-гиноку, по недосмотру родителей часика на два угодившая в лапы энергичного двухлетнего карапуза. Как человеческое тело в анатомическом театре, отпрепарированное студентами-филологами. Да нет. Еще хуже. Сравнить не с чем. Лоскутья искромсанной композитной обшивки торчали в разные стороны под самыми дикими углами, всюду торчали огрызки проводов, которые удалось обрезать только с немыслимыми ухищрениями, и шланги гидравлической системы, которые обрезать не удалось вовсе... То есть поначалу не выходило вообще ничего, композитная обшивка не резалась никакими инструментами, а газовая горелка после бесконечных усилий оставляла бесформенные, уродливые дыры с мохрящимися краями. Техник по фамилии Бэва где-то отыскал сверла с алмазными насадками а потом, совершив маленький технологический подвиг, кустарно изготовил алмазный резательный круг... После этого машину искромсали, как вошедшие в раж, неумелые палачи-любители. То есть любым иностранцам лица участников показались бы по-обычному непроницаемыми и ничего не выражающими. Но он-то был свой. Он на расстоянии видел и чувствовал тягостное недоумение, с которым специалисты разглядывали совершенно незнакомые, не вызывавшие никаких ассоциаций блоки и отдельные детали**. А еще - мрачную решимость сделать хоть что-нибудь, если уж не удается сделать ничего осмысленного. "Банзай!" - не как уважаемый всем миром, - и по заслугам! - боевой клич, но - как Принцип, причем в крайнем его выражении.


Надо думать, - примерно с такими лицами шли в атаку на десятки пулеметов храбрые японские воины, имея в качестве оружия бамбуковые "копья" да немногочисленные фамильные мечи у офицеров. Зная, что умрут. Зная, что не причинят врагу ни малейшего ущерба. Зная, что атака эта ни капельки не напугает врага, не вызовет у него ни малейшего уважения, и будет им однозначно отнесена к категории "дури". Наконец, будучи твердо уверены, что никто, никогда не узнает об их бессмысленном героизме, и не будет им воодушевлен.


Самоубийство по той единственной причине, что ничего больше как-то не пришло в голову, показуха с гарантированным смертельным исходом. Чисто японское, более нигде в мире не встречающееся времяпрепровождение.


Так вот и отношение генерала Хата к неудобной информации, и атаки с копьями наперевес, и самоотверженные действия ведущих авиастроителей Страны Восходящего Солнца по превращению в бесполезный хлам современнейшей трофейной машины одинаково оставляли на языке привкус чего-то конвульсивного. Были разными сторонами одного и того же явления: именно так реагирует на вышедшую из-под контроля ситуацию японская ментальность. Нет, до крайности еще не дошло, он-то знал, что может быть, - и будет, - еще намного, намного хуже. Истерика - наследство, доставшееся нам еще от обезьян и потому является общечеловеческим достоянием. Она только проявляется у разных рас несколько по-разному.


Даити-Такэда согнулся в глубоком, даже чуть преувеличенном поклоне.


- Моя благодарность безмерна, господин полковник. Только теперь, только в эту минуту я по-настоящему ощутил, что, наконец, вернулся домой. До этого все равно испытывал некоторую неловкость. Примерно как в гостях у слишком дальних родственников.


Агент, не способный почувствовать и понять отношение собеседника к себе и к разговору, мельчайших оттенков и изменений такого отношения, - бесполезный агент. В лучшем случае. Как правило - это мертвый агент. "Рыбников" прожил в качестве нелегала на территории сталинского СССР семь лет. Он и чувствовал, и способен был сделать правильные выводы. Кабаяси получил от него достаточно, чтобы сделать какие-то свои выводы, скорее всего - в собственных интересах, и теперь не слишком-то в нем нуждается.


* О войне врут. Врут рядовые и полководцы. Врут во время войны и после ее окончания. Больше всех врут пилоты, танкисты, артиллеристы и подводники, но остальные тоже поддаются не намного. Врут очевидцы и историки, врут мемуары и оперативные сводки, врут газеты и высокооплачиваемые шпионы. Врут, добросовестно заблуждаясь, из корысти того или иного сорта и просто ради красного словца. В первый день Курской битвы советские войска уничтожили 543 танка и примерно столько же самолетов. На другой день - еще больше. Это неслыханное избиение длилось около недели, после чего произошло сражение под Прохоровкой. Тут бы вермахту и конец: промышленности рейха пришлось бы работать до конца года, чтобы довести количество танков хотя бы до нуля, но противник у нас был достойный во всех смыслах. К примеру, фельдмаршал Манштейн, в том же сражении, на Воронежском фронте из каждых двух танков 1-й Танковой армии уничтожил пять. А потом драпал от оставшихся. Но то, как врали японцы, выделяется даже на общем фоне. Чем хуже шли дела, тем больше топилось американских кораблей и сбивалось самолетов в сводках. Цифры приводились настолько баснословные, что даже повторять неудобно, - но в них каким-то образом верили. И не только обыватели, но и генералы с адмиралами. И на основе сведений о потопленных в одном бою семи американских авианосцах, пяти линкорах, и девятнадцати тяжелых крейсерах, - не считая двух-трех десятков транспортов с десантом и всякой мелочи, - принимали решения. То, что на следующий день у врага все равно находились в немалом числе какие-то там еще корабли, никого, в принципе, не смущало. Это были какие-то другие корабли, хрен его знает откуда взявшиеся. Вроде "неисчислимых полчищ" русских, непрерывно, дни напролет тупо прущих на пулеметы. Можно сказать, что на протяжении двух лет японское командование провоевало как бы в отрыве от реальности. Никто другой - не смог бы, а они - пожалуйста. Что значит привычка...


** Экс-Рыбников знал и само по себе русское выражение: "Как баран на новые ворота" - и его смысл.


Разборки I: в Атомный век


Цель разговора, которую ставил перед собой Вождь, была, в общем, достигнута. Но, - как бы это сказать поточнее, - в пределах своих полномочий. Французы говорят, что даже самая талантливая женщина может дать только то, что у нее есть. Разговор поставил Берия перед целым рядом новых проблем, но первый шаг все равно оставался прежним, поскольку местоположение Вождя с приближенными можно было считать установленным точно. Он подал знак, обозначавший немедленный взлет "Ту - 10" сразу же после того, как услыхал в трубке голос Сталина. Даже не после. В тот же момент. Тяжелая машина ждала на летной полосе с вращающимися винтами и, по получении сигнала, немедленно начала разбег.


Теперь точно установленные факты, - и действия в соответствии с ними, - закончились. Остались только слова, которые были не то, чтобы лживы, а - зыбки, словно болото. С одной стороны, - пригласил к себе, что запросто могло оказаться приглашением на казнь, с другой, - сообщил, что в случае неявки расправа попросту гарантирована. Еще следовало не раз и не два подумать: а с какой целью он сообщил о том, куда направится дальше? Зная, что ему, скорее всего, не поверят. Коба любил загадывать шарады такого рода.


По зрелом размышлении, Лаврентий Павлович решил поступить так, как будто сказанное Вождем является правдой. В конце концов, - у него не так уж много резервных центров управления страной. Их не могло быть много, потому что каждый из них мог стать источником страшной опасности.


Ключевой могла стать оговорка, что Москва - в окружении мятежных сил и на данный момент недоступна. Узнать ничего не удалось, поскольку блокада всех линий связи, бывших в его распоряжении оказалась совершенной, всеобъемлющей. Зато в самом совершенстве этом видна была рука истинного мастера. Берия знал, пожалуй, только одного человека, способного на подобные подвиги. Это значит, что либо товарищ Сталин врет, мятежники - на свободе, а нынешний разговор происходил под дулом пистолета, либо он говорит правду, и большая часть генералитета арестована, но зато Георгий Константинович на свободе, товарищ Пересыпкин - при нем, восемь армий подчиняются тоже ему, и Москва для товарища Сталина все-таки недоступна. Откровенно говоря, в этом случае большой разницы не видно. Что в лоб - что по лбу. Поэтому ликвидация резервного центра, о котором он, - даже он! - практически ничего не знал, будет полезна в любом случае. Даже если Верховный соврал и собирается вовсе в другое место. А в КАКОЕ?


В эфире, как и следовало ожидать, стоял диавольский вой и свист, сухарный хруст, великаний храп и предсмертные хрипы: похоже, на данное направление были стянуты все полевые станции подавления, оказавшиеся под рукой, и задействованы стационарные установки. Но он не был бы собой, если бы не нашел выход. Не всех передавили генералы. Остались верные люди. Шифрованная радиограмма пришла с борта "Ту - 6" "БН - 08", одной из первых машин вообще. Она прорвала блокаду, попросту обойдя ее с севера. Очень дельное, само по себе, донесение, подробное и по существу, не радовало. Все правильно. В громадном регионе, на днях объявленном Особым Московским Округом, командовал Жуков, и войска, судя по всему, ему подчинялись. О судьбе остальных генералов информатор ничего не знал, но - да, поднялись все вдруг на крыло, большая часть стаи, и убыла в неизвестном направлении. Можно было считать, что оснований для принятия дальнейших решений добавилось, и они были приняты. О результатах первого, сегодняшнего не было известно ничего. А то, что повторная попытка связаться с заводоуправлением не удалась, могло обозначать что угодно, от полнейшего успеха и до не менее полного провала.


Находясь под воздействием разговора, он был совершенно уверен, что Сталин и впрямь направляется в Куйбышев-2, как условно, но и без особых затей именовался резервный центр управления. Но еще не успев положить трубку, поразился собственной глупости. Какой резервный центр? Тот, в котором и конь не валялся? Который то ли успели доделать, то ли нет? Который вообще может быть грандиозной мистификацией? А вот глубокий бункер в Куйбышеве ПРОСТО - совсем другой коленкор. Обжитое место, где вождь бывал не раз, и не два, где все готово для работы!


... Лжецы уровня Кобы почитают прямое вранье ниже своего достоинства. А вот сказать одно и сделать почти так, как обещано, - совсем другое дело. Очень в его стиле. В таком случае решение может быть только одно, естественное и беспроигрышное. Он не будет гадать, а просто-напросто нанесет удар по обеим пунктам. Правда, в ходе подготовки вдруг обнаружилось неожиданное и нелепое препятствие. То есть произвести очередной сброс очередных экспериментальных бомб вместо обычного полигона на вершину какого-то там холма, - это без проблем. Георг Пуук воспринял приказ без эмоций, сказал "есть" и отправился готовить верный "Ту - 6". А вот Сергей Маслов бомбить Куйбышевский обком партии почему-то отказался категорически. Ну, у Лаврентия Павловича был большой опыт уговаривать даже самых больших упрямцев. Он молча, как филин, глядел на пилота секунд тридцать, а потом поднял трубку и приказал доставить в управление мать Маслова, его жену и шестилетнюю дочку Инну:


- Ты там застрелиться не вздумай, да, потому что тогда знаешь, что с ними будет...


И - объяснил, что именно, но мы, с вашего позволения, его слов передавать не будем. Скажем так: это были достаточно убедительные слова.


... В здание обкома попали обе бомбы, обыкновенные "Модификация "Т", поскольку заказчик решил, что для такого уровня защиты хватит и этого. Раз уж нет ничего получше. Сошло для Гитлера, и тут сойдет. Точно в бункер угодила одна. Здание пришлось сносить и строить новое из-за сильнейших повреждений фундамента, грозивших обрушением стен, множества опаснейших трещин, и попросту провалившегося в подвал пола в вестибюле. В двух помещениях рухнули потолки, в еще двух местах отмечалось проседание полов без их провала, но пострадавших практически не было. Бомбы угодили в здание в три часа пополудни, время ночного отдыха советской партийной и хозяйственной элиты, и взорвались на глубине более двадцати метров, погиб один охранник, около десяти человек служащих получили ушибы и переломы.


Не верьте, когда вам говорят, что в Хиросиме - был атомный взрыв, а в Чернобыле - некая "тепловая вспышка". Это лапша, которую вешают на уши почтенной публике. Создаются условия для цепной реакции деления в массе делящегося материала, при этом выделяется значительное количество тепла. Когда выделившееся тепло не разрушает условий протекания цепной реакции - это реактор, и реакция управляемая. Когда реакция неуправляемая и разрушает - бомба. Хорошая или плохая, "грязная" или "чистая", сделанная специально или сдуру, из реактора. В одно озерцо годами сливали радиоактивные помои, пока концентрация не достигла критического значения. Когда озеро, мгновенно вскипев, испарилось в результате разгоревшейся цепной реакции, - это был классический атомный взрыв. Хотя и не похожий на взрыв специально сделанных боеприпасов. В них просто успевает прореагировать довольно большой процент материала за очень короткое время, а принципиальной разницы нет. И, - судя по всему, ВСЕ ядерные державы в ходе испытаний время от времени имели дело с так называемыми "шипучками", боеприпасами, не давшими полноценного взрыва, но все-таки взорвавшимися. Загадив все вокруг себя куда хуже обычной бомбы.


... Две сконструированные лично наркомом бомбы вонзились в жигулевский гранит, как булавки в воск, и на надлежащей глубине сработали штатные взрыватели, как положено, образцово рвануло по полтонны КТГА, сжав, видимо, довольно-таки порядочное количество уранового полуфабриката, как резиновый мячик, более, чем в десять раз, до сверхплотного состояния. И наступил момент, когда посередине вкладыша начала разгораться цепная реакция деления. Да, слишком большая часть нейтронов поглощалась 238-м ураном, превращая его в различные изотопы плутония и того же урана, но атомы были сжаты настолько плотно, что цепная реакция пока что прогрессировала, выделяя тепло. Кое-где в дело успели вступить мизерные количества новорожденного плутония, совершенно несущественные, но и они подбрасывали в костер свою щепку, увеличивая количество выделяющегося тепла. Наступил бредовый миг, когда давление извне и изнутри уравнялось, но реакция пока продолжала разгораться, выделяя все больше и больше тепла, а монолитная скальная порода, подпиравшая бланкет из обедненного урана, пока способствовала сохранению плотности реагентов. Но долго это длиться не могло. В ослепительно сияющий газ, в плазму превратился и уран, и все вещество бомб, и десятки кубометров гранита, так что на вершине невысокой, но массивной горки возник небольшой вулкан. Порода при этом сместилась, треснув в радиусе десятков и сотен метров и, в своем стремлении уплотниться, просела, заполнив большую часть искусственных пустот в горе.


Специалисты расценивают суммарную мощность взрыва обоих боеприпасов примерно в килотонну. Это были страшно "грязные" бомбы, большая часть 235-го изотопа и заметные количества образовавшегося плутония не прореагировали, порядочно загрязнив местность вокруг. К ним добавилось следы кобальта, входившего в состав легированной стали корпуса и ставшего страшно радиоактивным, - но все-таки большая часть "горячих" продуктов, к счастью, осталось замурованными в громадных полостях, выбитых в недрах скалы. При всей трагичности этой нелепой истории, значение дикого эксперимента с "БСБ" (Бомбой Системы Берия, как прозвали конструкцию злоязыкие атомщики) трудно переоценить. Непредвзятые разработчики, впоследствии многожды Герои, орденоносцы и лауреаты, прекратив традиционное при упоминании данного эпизода хихиканье, утверждают, что опыт сэкономил им месяцы (если не годы) труда, заодно дав пару-тройку новых направлений в конструировании отечественного ядерного оружия.


Кроме того, когда кое-кому в Рапалло задали вопрос относительно наличия атомного оружия в СССР, это позволило ему совершенно искренне ответить, пряча непонятную усмешку в редких усах:


- Да, у нас били проведены успешные испытания первых абразцов такого оружия. Они признаны действующими, но крайне нэсовершенными, зато теперь, с учетом результатов, заканчивается разработка изделий, позволяющих освободить в пятьдесят, в сто раз больше энергии.


Заявление это само по себе имело эффект разорвавшейся бомбы. Формально он не покривил душой ни в одном слове, он только не стал приводить излишних, по его мнению, подробностей. Потом, когда испытания реального, вполне доведенного оружия прошли и в СССР, и в США, советские образцы с самого начала оказались несравненно компактнее, надежнее и удобнее. Кроме того, сформированные к этому времени производственные мощности Советов оказались гораздо эффективнее. Мало того, что тут производилось куда больше материала: из одного и того же количества изотопа на Урале научились делать больше боеголовок.


Маслова впоследствии судили и расстреляли вместе с еще двумя членами экипажа, а остальные получили длительные сроки заключения. Пилот полностью признал свою вину и не просил о снисхождении. Георг Пуук попал в разработку, но, в итоге, выступил только свидетелем на процессе совсем, совсем иного уровня. Таким образом, можно сказать, что этот персонаж вообще отделался легким испугом. А вот кто входил в состав первого экипажа, того, что прорывался к 63-му, узнать так и не удалось. Ни тогда, ни позднее. Вероятно, - впопыхах попросту позабыли, не стали выяснять у того, кто, скорее всего, знал. Не тот был момент, чтобы тратить время на судилище над покойниками. Пусть даже и очень виноватыми.


До появления всякого рода "нежностей", вроде устройств, амортизирующих командные бункеры, в те времена оставалось еще лет двадцать пять - тридцать. Поэтому толчок, отдаленное содрогание, судорогу почвы, как при слабом землетрясении, собравшиеся в изолированном зале под заводоуправлением ощутили. То есть ощущение было настолько необычным и мимолетным, что могло бы показаться почудившимся, игрой напряженных нервов, но люди переглянулись и поняли: не почудилось. Если померещилось сразу всем, значит - не померещилось. Тронуло примерно через полчаса после начала "подземного" этапа экстренного совещания. Будучи грубо прервано непонятной воздушной тревогой, все это время оно шло, ни шатко, ни валко. Не в пример первому этапу.


Василевский, которого успели ввести в курс дела, поднял голову:


- Александр Иванович?


Берович - кивнул и взялся за телефонную трубку, отвернувшись в угол, - чтобы не мешать.


Неся груз бомб, тяжелые машины этой серии были все-таки несколько заметнее для радара, чем исполняя роль "чистого" разведчика. Это было время, когда важнейшие усовершенствования для радаров делались чуть ли ни каждую неделю. Уже с весны, явочным порядком, разрабатывались, по сути, две разных линии авиационных радаров, "Л" и "С". Первые, т.н. "каменная" серия, устанавливались на истребителях. "Цветочная" серия шла на "тенора" и совершенствовалась особенно быстро. И не то, чтобы "ВДРП (ас) - 5" "Астра", установленный на "БН - 74" был опытным образцом. Нет. Просто специалистов, обученных работать на новых образцах техники, не успевали готовить. Поэтому оператором на этой машине пошла сама Елена Петровна Брюквина. Это как-то само собой разумелось, посылать ее никто особо не посылал. Уж она-то могла выжать из "Астры" все, что закладывали туда конструкторы, и даже несколько больше. Собственно, - никаких чудес, никаких особых совпадений не было в том, что на самом опасном направлении действовал самый подготовленный экипаж. И в том, что именно она обнаружила на пределе возможного "вроде что-то такое". Майор Копылов, командир экипажа, слишком давно работал с ней, чтобы тратить время на сомнения. Он немедленно вызвал прикрепленную пару "бесов", капитана Ягунина и старшего лейтенанта Швырева, а она - практически безошибочно навела пару на цель.


В ста сорока километрах от весьма условной границы завода (а расстояние это быстро сокращалось) на высоте одиннадцати километров разгорелся нешуточный бой. "Т - 10" последних серий вооружались более, чем прилично* и отличались традиционной живучестью.


... Когда неизвестный не ответил на запрос и никак не отреагировал на приказ немедленно приземлиться, Ягунин решил больше не тратить дорогого времени на формальности и атаковал из передней полусферы. Он имел на вооружении нехитрый прием, который должен был вынудить тяжелую машину маневрировать. В этом случае динамическое торможение от крутого подъема могло обеспечить мгновения, необходимые для того, чтобы прицелиться и эффективно отстреляться по тяжелой машине. Но тот не поддался на провокацию, сохранив курс и несколько увеличив скорость. Капитан, как положено, пронесся мимо, уложив кратчайшую в его летной биографии очередь позади хвоста бомбардировщика. К тому моменту, когда он вернулся, недостающие мгновения предоставил ему напарник, Швырев. Опытный, вроде бы, парень, двое сбитых, но тут оплошал. Есть люди, которые способны учиться только на собственном опыте или, в крайнем случае, на наглядном примере. Все писанные инструкции кажутся им чем-то, не имеющим отношения к реальной жизни. Драться с тяжелыми бомбардировщиками ему как раз и не довелось: не с кем было. Он не знал, что это такое - шестнадцать тяжелых пулеметов только в задней полусфере. Приведись на его месте какой-нибудь там Герберт Ролльвейг, дело могло бы обернуться вовсе по-другому.


Наряду с любимым союзниками пятисотым калибром, тут имели место и чисто отечественные 14,3 мм. Такое количество стволов, к примеру, способно в считанные секунды положить наступающий в пешем строю полк. Сравнивать тут, понятно, нельзя, и в машину незадачливого старлея попали буквально несколько штук из многих сотен пуль, но этого хватило. Истребитель завертелся, как волчок, а потом провалился в неправильном, неконтролируемом падении. Ягунин не видел подробностей гибели напарника: как раз в этот момент в прицеле должна была промелькнуть кабина бомбардировщика, и это требовало всего внимания. Он промахнулся только чуть-чуть, залп из трех пушек шарахнул по корпусу, чуть позади, с убийственной дистанции, оставляя цепь рваных дыр, почти смыкающихся между собой. Истребитель увел машину на новый заход, и только тут позволил себе отвлечься на дымный шлейф, стремительно тянущийся к земле.


В тридцати километрах от места боя майор Копылов, упрямо выпятив челюсть, довернул машину. Из мата и отрывочных сообщений он вывел сложившуюся ситуацию с такой точностью, как будто видел происходящее воочию. Там где была потеряна одна машина, то же самое вполне могло произойти и со второй. Тогда в бой придется вступить ему самому, потому что приказ у него простой и двоякому толкованию не подлежит. Благо - скорость позволяет. Но драматической и противоестественной "схватки слонов" не произошло. Поняв, что машина повреждена серьезно, экипаж бомбардировщика решил избавится от бомбовой нагрузки, из открывшегося бомболюка высыпались три бомбы, включая специальную. Потом "Ту - 10" сделал попытку лечь на обратный курс, выйти из боя, но, очевидно, капитан угодил-таки в убойное место. Из дыр все сильнее валил черный дым, а потом показалось тусклое, багровое пламя. Сорвав выполнение задания, капитан сполна выполнил задачу и мог бы успокоиться, не рисковать дальше: чай не на фронте, с фашистами. Однако, после гибели напарника, капитан не отказал себе в маленьком удовольствии и уложил в горящий самолет весь остаток боеприпасов: прячась в дыму, с пистолетной дистанции, в хвостовое оперение, дырявый фюзеляж, в кабину. Так, чтобы убийц на его глазах вогнало в землю и некому было бы спасаться, прыгая с парашютами.


*С поздними сериями "Б-29", построенными уже с учетом фронтового опыта, дело обстояло прямо противоположно: с самолетов убрали массу оборонительного вооружения и оборудования, призванного его обслуживать. Ни к чему оно оказалось в то время. Истребители японцев не доставали и не догоняли "суперфортрессы". "Тушки" готовились исходя из перспектив уже следующего конфликта.


- Парень малость заблудился и шел чуть-чуть не в ту сторону. Но это он, точно. Подробностей, понятно, нет, лес горит и там, куда угодили бомбы, и там, куда куда упал сам бомбардировщик, но, судя по всему, взрыв был страшный. Как будто рванул эшелон боеприпасов. С холма сорвало большую часть земли вместе с лесом, там теперь такой завал, что страшно глядеть, и все это дело еще и занялось...


- Может быть кто-нибудь скажет, - нервно спросил один из директоров, - что произошло?


- А это нас убить пробовали. Всех разом. Не долетели километров шестьдесят.


- Там живет, - деловито спросил Антонов, - кто-нибудь?


- Черт его знает. К карте вот так, быстро, не привяжешь...


Жили люди, как не жить. Вконец захудалая Полыновка, в которой к этому времени оставалось три жилых двора, и Чистые Ключи, в которой таких дворов имелось аж двадцать семь.


Неделю, не прекращаясь, лили тяжелые дожди, прежде чем, наконец, распогодилось. Вёдро, ясная погода, с небольшим только свежим ветерком простояла двое суток. Поначалу подстилка хвойного бора густо парила, а потом и просохла. А потом прилетел самолет. Бой шел на такой высоте, что самого бомбардировщика толком было и не разглядеть. От самого по себе взрыва пострадали Коржовы, чей пятистенок лепился на склоне Митиной Горы: оползень увлек хату вместе с огородом, изломал, как спичечный коробок и накрыл сверху древесными стволами пополам с глыбинами полужидкой глины, так, что и не достать никого. Еще спустя двое суток пришли солдаты и отселили оставшихся жильцов подалее от родных мест, взяв подписку о неразглашении. А те самые ключи, что дали название одной из деревень, с того момента иссякли вконец: видать, что-то сдвинулось в земле, отрезав родники от питающей их водной жилы. С виду холм - холмом, Митина Гора имела-таки твердую сердцевину, хотя настоящие "увалы" начинались верст на шестьдесят - семьдесят восточнее. Не будь этого, проклятая БСБ, скорее всего, не взорвалась бы вовсе. Канула бы на глубину в полторы сотни метров так, что и не сыскали бы. А так - вполне, как две ее товарки днем позже. И точно так же выбросив на поверхность довольно много радиоактивной и ядовитой дряни. Но выяснилось это потом.


Байбаков. И кто же это у нас такой прыткий? Если все это, конечно, не провокация и не инсценировка?


Василевский. У нас есть подозреваемый. Практически единственная кандидатура. Но в интересах предстоящего расследования мне не хотелось бы называть фамилию загодя. Дело в том, что това... гражданин решил, что сможет уцелеть, только убив всех, здесь присутствующих. Он ошибался. Его не спасло бы даже это, но попытку он сделал.


Антонов. Ну что ж, с большим удовлетворением должен констатировать, что о главном нам договориться удалось. Все участники получили и дали необходимые гарантии, но с них никто не складывал многочисленных обязанностей перед народом и партией. Думаю, мне не надо говорить, что о небольшом недоразумении, повлекшем за собой совещание и договор, за пределами этого зала должно знать как можно меньше людей. Знать должны официальную версию, которую, кстати, следует сделать как можно более правдоподобной. Пора, наконец, с уважением относиться к здравому смыслу населения.


Василевский. Я не намного преувеличу, если скажу: а ничего и не было. Так, кадровые перестановки и чистка рядов, как это было уже десятки раз. Даже без особых расстрелов. Ну, почти.


Малышев. А, действительно, что было-то? Чего такого особенного, о чем имело бы смысл рассказывать?


Рокоссовский. Бывают случаи, когда ряд позиций нужно согласовывать... в расширенном составе собрания руководящих кадров. Естественно для единомышленников и товарищей по партии, что общая позиция была выработана, а соглашение - достигнуто. Не о чем говорить.


Говоров. Тут, кажется, предлагают все забыть, сделать вид, что ничего не было, и с завтрашнего утра начать новую жизнь, как будто никакой старой и не существовало. Ну, а я так скажу, что не забыл ничего. Слишком дорого мне обошлись иные из уроков, чтобы так ими разбрасываться. Например, я не забыл сорок первого года, когда из-за ошибки одного человека могла погибнуть вся страна. Только потому что никто, ни отдельный человек, ни коллективный разум партии, ни Генштаб, не имели возможности возразить этому одному. Недопустимо, когда ошибки одного человека поправить невозможно, и расплачиваться за них вынуждены все. Далее, я утверждаю, что присутствующего здесь Константина Константиновича, наряду с многими подобными, арестовали вовсе не по ошибке, а будучи твердо уверены в его полной невиновности. Обязуюсь всегда помнить и сделаю все от меня возможное, чтобы этого никогда не повторилось. Кто - как, а я участвовал в перевороте, - назовем вещи своими именами, - в том числе и для того, чтобы действие или бездействие одного, - любого! - человека больше никогда не могло привести к последствиям, непоправимым для всей страны. Моей страны. И я со всей тщательностью обдумаю систему мер, чтобы бесконтрольное единовластие не возникло у нас никогда.


/Генерал армии был странным человеком. При незаурядном уме, необъятной эрудиции и недюжинных способностях, он практически не умел хитрить, и был неспособен к дипломатии.. Во всем, что делал этот опасно "поперечный" человек - совершенствовал ли структуру, управление и способы применения артиллерии, планировал операции армейского и фронтового масштаба, или писал наставление, присутствовал особый почерк: понимание сути и цели дела и стремление довести его до совершенства./


Сталин. Да, всэ основные лица, имевшие серьезную мэру ответственность, сохранили свои посты и виполняют прежние обязанности. Кроме, естественно, наркома внутренних дел, который, ввиду реформы наркомата, получит... новое назначение. Толко /Глубоко затягивается, чего не делал уже давно, неторопливо выпускает клубы дыма/ ничего не выйдэт. /Окидывает присутствующих пристальным взглядом, делает паузу/ Я винужден отчасти согласиться с товарищем Говоровым. Сделать вид, шьто ничего нэ было, у нас просто нэ получится. При всем желании. Напримэр, два прастых вапроса. Ви что наобещали солдатам, а? И: как собираетесь виполнять обещанное? А у людей, мэжду прочим, оружие в руках. Это если кто забыл.


Василевский. Нам представляется, что советские люди завоевали себе право жить по-человечески.


Сталин. Бэзусловно. Нэ поспоришь. Очень справедливые слова, да. Только нэ очень понятные. "По-человечески" - это чтобы трудящиеся поменьше работали и побольше палучали? И ви считаете, что сэйчас - самый падхадящий мамент, чтобы расслабиться? Тэперь решать вам, но я обязан заявить: если хоть на сэкунду, на волос наши усилия нэ будут предельными, - все сгинем! Вместе со страной.


Василевский. Товарищ Черняховский?


Черняховский. В ваших словах тоже много справедливого, товарищ Сталин. Вот только я подумал: мы ведь и воевали так. То есть с предельным усилием. И в сорок первом, и сейчас. По-другому-то и не воюют. Только результаты почему-то были разными. То клали людей и без счету, и почти без толку. А потом как-то начало получаться так, что в десять раз больший результат удавалось достигнуть при в десять раз меньших потерях. Как? А - поумнели. Поумнели и научились. Солдаты тоже, но, в первую очередь, командиры. Так я что хотел сказать, товарищи: если с предельными усилиями, но по уму, - это ж людям больше достанется. Если мы, командиры, будем все время думать о том, как сделать дело, при этом не обижая людей лишней, дурной работой, может, и выйдет, а? На войне начало получаться, почему после не должно выйти?


Многие тогда только улыбались в ответ на горячую речь молодого комфронтом. С одной стороны, она разительно выбивалась из предельно прагматичной и довольно цинической стилистики того исторического совещания. С другой - слова Ивана Даниловича показались искушенным всеми видами демагогии функционерам очевидной банальностью. Тем, что называется "общее место". А он - просто не смог донести до собравшихся то, что на самом деле чувствовал. Зато ему в полной мере удалось продемонстрировать это свое новое понимание несколько позже, на деле. Так, что дошло даже до самых улыбчивых.


Заседание в заводоуправлении кончилось. Заговор имел полный успех, мятеж подавить не удалось, а переворот полностью достиг своих целей. Широкие народные массы так ничего и не узнали, а что узнали - так не поняли. Через день, в Реймсе, в присутствии представителей четырех стран-союзников был подписан акт о безоговорочной капитуляции Германии. Жан Де Латр Де Тассиньи, кажется, откровенно веселился при каждом взгляде на представителей США и Великобритании. Ватутин, слегка раненный во время недавнего покушения, старался держаться невозмутимо, но все равно выглядел довольным. Эйзенхауэр, если откровенно, не видел в сложившейся ситуации большой трагедии. Лицо Александера оставалось малоподвижно, и каких-ибо эмоций на нем прочитать было нельзя. Идею Де Тассиньи: включить в официальный протокол вышибание Кейтеля из зала пинками под зад, сразу после подписания, и специально подобрать для этого пару сержантов, после краткого обсуждения отвергли:


- Мне представляется, Жан, - сказал Эйзенхауэр, - что эта, безусловно превосходная, идея является пока еще слишком радикальной. Видишь ли, если воплотить ее в жизнь, то слишком многие в этом мире почувствуют себя неуверенно...


Судя по всему, идею он отверг не без сожаления, но все-таки отверг. С другой стороны, он не сидел в форте почти два года, и оттого мог судить с меньшим накалом эмоций.


За сутки до этого сведения о том, что в СССР что-то происходит, дошли до Черчилля. В самом деле, подрыв обкома партии в городе Куйбышеве трудно было скрыть от иностранных посольств, находящихся в том же городе с сорок первого года. Не вполне обычно выглядели и действовали и войска располагавшиеся вокруг Москвы. Он активно требовал подробностей, получил даже смутный намек на то, что Сталин - арестован, но следом же было передана не слишком длинная, деловая речь самого арестованного, и прозвучало сообщение ТАСС. Если содержание его и не было вполне банальным, оно таким выглядело. Премьер-министр воспринял все предыдущие сообщения, как очередную шпионско-дипломатическую "утку", столь же обычную, как в "желтой прессе", и расслабился.


В тот же день и час речь товарища Сталина услышал в своей империи под Челябинском товарищ Берия.


Инквизиция и Конвергенция


За последние тридцать лет можно было привыкнуть, казалось бы, ко всему, но когда на следующий день до собравшихся (часть - убыла по месту службы уже с вечера) дошли подробности о последних деяниях комиссара госбезопасности I ранга в их полном масштабе, волосы встали дыбом даже у самых привычных. Нейтрализация впавшего в кровавое безумие наркома стала делом прямо-таки неотложным. Дело усугублялось тем, что никто не знал, какие еще козыри оставались у него на руках, но рассчитывать следовало на худшее.


С этой же секунды начался планомерный зажим бывшего наркома внутренних дел, тщательно продуманные приказы последовательно отсекали его от транспорта, связи и ресурсов. Для самого по себе ареста неожиданно обозначился волонтер. Услыхав имя, Сталин высказался категорически против, - Берия был нужен ему непременно живой, чтобы иметь лишний козырек в разговоре с американцами, - но военные, как один, окаменев лицами, кандидатуру генерала Горбатова поддержали единогласно.


- Ничего, - многообещающе улыбаясь, сказал он, - лишь бы взять его, шалунишку. А доставить - доставим. Не волнуйтесь товарищи, я аккуратно...


Это напоминало дурной сон. Он звонил, и попадал не туда. Проявляя упорство, дозванивался, а абонента не оказывалось на месте. Отвечавшие вместо тех, кого нужно, секретари и адъютанты, как один, оказывались косноязычными болванами, от которых не добьешься толку. Потом позвонили из комендатуры и сообщили, что шофер его, будучи в нетрезвом состоянии, дебоширил и был задержан патрулем. Какие будут указания? Водитель не пил. Попробовал бы только. Сильно пьян? Да как свинья. Прикажите - пришлем, сами увидите. Что? А машину куда дел? Неизвестно, товарищ Берия. Только мычит и дышит перегаром. Голос в трубке был уверенный и веселый. Машины в гараже, как на грех, в разгоне, но одна скоро будет. Вот-вот. Минуты через три, в крайнем случае - через десять. Нет, борт готов. Практически. Если прикажете, через час - полтора можно будет вылетать. Что? Машина нашлась? А, другая пришла! Конечно подать, сколько, блядь, повторять можно!


Другой машины не было, толковую охрану с собой взять невозможно, но он не мог, не имел возможности ждать. Водитель, тупой, как табуретка, медлительный латыш с белесыми рыбьими глазами. Увидев Берия, напугался так, что потерял последнее соображение, втянул какую-то почти кубическую башку в плечи и двигался со скоростью больной улитки. Повез, нарком откинулся на заднем сиденье, но минут через пять понял, что прибалт везет его куда-то не туда. Наорал, тот развернулся, но лучше не стало. Чем больше на него орали, тем в больший ступор впадало это недоразумение. Под конец, сбитый с толку полностью, он вообще остановил машину, притерев ее к обочине на каком-то незнакомом перекрестке. И отовсюду, со всех четырех сторон из переулков вышли люди.


- Помочь? - Дружелюбно осведомился один. - Дорогу показать?


Человек восемь, почти на одну стать, среднего роста улыбчивые крепыши, они со всех сторон обступили заслуженную "эмку". Еще десятка полтора-два стояли поодаль, каждый - контролируя свой сектор.


- Только для этого надо будет выйти из машины. Мы вас в свою пересадим. А товарища Крастыньша мы отпустим. Он свое дело сделал...


И тут, как будто кто-то подал знак, они разом отбросили все церемонии. Его жестко схватили за локти, грубо, но умело, со сноровкой, свидетельствующей о большом опыте, обшарили, ловко набросили на голову темный мешок и в два счета затолкали в просторную машину. Так, с двух сторон зажатый на заднем сиденье твердыми, как камень, телами, он и отправился в дорогу. По дороге он понял, что именно его бросилось ему в глаза: ребята не были похожи на армейцев. Ни на фронтовиков, ни на ДШБ. Кто-нибудь другой мог бы ошибиться, но только не он. Неуловимые для непрофессионального взгляда мелочи для него свидетельствовали практически однозначно: СМЕРШ. И не простые оперативники, а как бы ни специальная группа захвата из ГУКР. Посланцы самого, пожалуй, опасного из его ставленников. Виктора Абакумова.


Отпустили руки, дали пару секунд опомниться, сдернули с головы мешок, так что он смог поймать очки, не глядя. Проморгался. Бывший его клиент и ныне генерал-полковник Горбатов стоял буквально в паре шагов от него и рассматривал, заложив руки за спину и склонив голову чуть на бок.


- Добрый день, Лаврентий Павлович. Времени на сборы дать не могу. Так поедем, чего уж там...


Он снова замолчал, вглядываясь в лицо узника, как будто впервые его увидел


- Однако, - косяк, бойцы. - Проговорил он глуховатым, спокойным голосом. - Как это вы удосужились оставить ему окуляры? Он же мог разбить их и зарезать вас по дороге стеклом. Или, - он вдруг шагнул вперед и мягким движением сдернул пенсне с носа арестованного, - чего доброго, зарезаться сам. А жизнь его еще нужна Родине. В лице наших славных следственных органов. Что ж вы?


Лицо его вдруг исказилось, и он хватил несчастные стеклышки об пол, - неуловимым глазом, молниеносным кистевым взмахом кадрового рубаки, - с такой силой, что они разлетелись мало что не в пыль.


При небольшом росте Лаврентий Павлович обладал более, чем солидной физической силой, а в ярости был способен на колоссальное усилие. Он вырвался из умелых лап охранников и кинулся на генерала, как рассвирепевший носорог.


Вот только генерал-полковник ожидал чего-то подобного, и отчасти специально провоцировал арестованного на нападение. А еще - он не даром, не просто так держал левую руку за спиной. Чудовищный удар в нос чем-то твердым вышиб из глаз арестованного мгновенную слезу и бросил его на пол, а генерал поставил на место Каслинского литья чугунную статуэтку Дон-Кихота. Сантиметров двадцать пять в длину, при книге, мече, тазике для бритья на благородной голове, все как положено.


- В машину, быстро! И - обратно мешок на морду. Нечего ему разглядывать...


- Довез-таки, - маршал Рокоссовский с доброй улыбкой, не отрываясь, смотрел в распухшее до неузнаваемости лицо Лаврентия Павловича, - железный ты мужик, Александр Васильевич. Сказал - сделал. Я бы, наверное, не выдержал.


- Нельзя подводить товарищей. Знаешь, сколько людей прямо-таки жаждут с ним поздороваться? Вот вы не поверите, товарищ маршал, но он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО пытался оказать сопротивление и напал на члена группы. Конкретно - на меня. А так я бы его и пальцем не тронул. Зачем? Специалисты все равно лучше умеют. Вот вам свиней колоть доводилось?


- Ну? Сам нет, а у соседей видел.


- Так вот там с тушки ничего не пропадает. Окромя визгу. Но мы же - коммунисты! Мы так исхитримся, чтоб даже визг в дело пошел, и было бы его как можно больше.


Во время ареста, да и после, в дороге, такая злоба, такое поведение, приличествующее, разве что, вовсе потерявшему себя карателю, были настолько не характерными для Горбатова, мужика предельно порядочного, справедливого и всегда ведущего себя со сдержанным достоинством, что все только диву давались.


Они не понимали и не могли понять. Встретив своего командира, он, тем самым, встретил и первого человека который - понимал. Ни в какой мало-мальски нормальной жизни, даже на войне, просто нет места такой ненависти, которой Александр Васильевич ненавидел наркома НКВД. Ослепляющей и сводящей с ума. Ни на йоту не ослабевшей за пять лет, и поэтому могущей убить, если не дать ей выхода. После ареста Горбатова семья его хлебнула горя больше, чем человеку допустимо и позволительно вынести, и, не будь семьи, он, наверное, убил бы Берия даже без пришедшейся кстати истории с мятежом и арестом. Теперь ненависть эта ощущалась с такой силой, била в окружающих так, как будто была чем-то материальным. Она сама по себе вызывала такой ужас, что сопровождавшие его, люди безусловно храбрые и не отличавшиеся особой чувствительностью, почли за благо помалкивать и не попадаться лишний раз на глаза, а Берия, вовсе не бывшего ни слабаком, ни трусом, практически сломало одно только его близкое присутствие на протяжении этих нескольких часов. В Москву доставили не всесильного наркома, а человека, полностью готового к употреблению. В этот момент он подписал и подтвердил бы все, что угодно. Парадоксальным образом только то, что его немедленно бросили в одиночку, позволило ему хотя бы отчасти прийти в себя.


Горбатов не распространялся на все эти темы. Только раз прорвалось, когда он курил, глубоко затягиваясь "казбеком".


- Если б вы только знали, как тянет покончить с собой, когда эти... вызывают на очередной допрос. О смерти мечтаешь, как в молодости о свиданьи. Да нет, куда там, сильнее. И не знаешь, что хуже, когда перерыв часа четыре, или когда дадут отдохнуть недельки две, - а потом по новой...


А пока, сквозь невидимые со стороны щелочки заплывших глаз, бывший нарком не смотрел - подсматривал за Рокоссовским, потому что тот не подозревал, что это - способно что-то видеть, - да уже и не обращал на него никакого внимания.


Несмотря на то, что на фронте ему не раз приходилось "цапаться" со строптивым подчиненным, Горбатов определенно ему импонировал. Высокий, красивый, маршал стоял, чуть расставив упругие ноги в ладно сидящих на нем "генеральских" галифе, и спокойно улыбался приятному и равному себе собеседнику. Уверенный в себе мужчина, хозяин жизни, каким так и не довелось стать ему, Лаврентию Берия. Хоть и высокопоставленный, - выше не бывает, - но все-таки, в конце концов, только прихвостень грозного Хозяина, он заканчивал свою жизнь избитым и связанным. После того, как он перестал быть нужен хозяину, тот попросту, без малейших сантиментов отдал его на живодерню. Как отдают живодерам старого вола или какого-нибудь Холстомера. Так же, как он поступал и прежде. Не раз и не два. Ничего другого от него нельзя было и ожидать. А вот товарищ маршал теперь сам по себе и в обиду себя не даст. Получил такую возможность.


- Товарищ Сталин, - кругленький человечек в очках с круглыми стеклами угодливо улыбался, совсем как в прошлые, безвозвратно ушедшие времена, - позвольте получить указания... Военные в курсе и направили меня к вам...


- Чэго еще?


- Известный вам подследственный, его как раз доставили... Какого рода признание требуется от него получить? Официальную версию, или как все было на самом деле?


Верховный раздумывал около десяти секунд.


- И то, и другое. И так, чтобы нэ перепуталос...


- Признавайся, падаль!


- В чем меня, собственно, обвиняют? - Лаврентий Павлович как будто со стороны слушал, что лепечут его онемевший язык и будто замороженные губы. - Я вообще не по...


Уж кому, как не ему было знать все приемчики и подходцы следователей, но, однако же, они действовали и на него. Созданная и отлаженная машина дознания практически не давала сбоев вне зависимости от того, знал подследственный ее устройство, или же нет. Уже довольно скоро бывший нарком перестал понимать, в чем он действительно виноват, а в чем - нет. Вины множились, как черви в тухлом мясе, и каждый эпизод - с железной логикой, с такой формулировочкой, что не поспоришь


...- Он еще спрашивает! - На предельно высокой ноте визжал следователь. - Вы слышали? Этот смердючий гад еще спрашивает!!! Ой, не могу...


Откуда только они взяли такого? Кажется, - самолично позаботился о том, чтоб под корень извести в своем наркомате подобных типов. Не иначе - специально разыскали в лагере и привезли ублюдка из числа Ежовских еще кадров. Кстати говоря, Горбатов вполне оценил бы и тон, и речевые обороты орла, что нынче допрашивал Берия. Те же самые, родные. Незабываемые.


"Я неоднократно обманывал партию, руководство страны и самого товарища Сталина. Допускал искажения реального положения дел на вверенных мне участках работы. Это выражалось в умалчивании одних фактов и всяческом выпячивании и подчеркивании других. Это делалось, чтобы продемонстрировать полную успешность моей работы и скрыть ее недостатки и имело целью укрепление моего служебного положения и увеличение размеров власти. Прошу занести в протокол: случаев прямой дезинформации, которая повлекла бы за собой тяжелые последствия, не было ни разу..."


Допросы следовали один за другим, непрерывной чередой, но все-таки ее нельзя было отнести к числу знаменитых "конвейеров". Очевидно, и то, что удавалось получить таким способом, пока что удовлетворяло следователей.


"Я неоднократно злоупотреблял служебным положением, назначая в разработку лиц, могущих угрожать моему служебному положению. Также следствие по делу этих лиц проводилось тенденциозно, с целью добиться ложного признания и обвинительного приговора. В ходе следственной работы мною неоднократно санкционировалось применение недозволенных методов допроса и принуждения к даче показаний. Речь в данном случае идет о товарищах..."


Помимо неизбежной грубости в процессе конвоирования, проявлявшейся в тычках, толчках и редких зуботычинах, Берия практически не били. Он самолично искоренил общепринятую практику, когда каждый следователь по собственной прихоти и в меру собственных сил выбивал признательные показания. Только это не радовало: отсутствие даже умеренного, для порядка, битья "без следов" чаще всего обозначало особый статус подследственного. К таким, при необходимости, просто применялись квалифицированные пытки.


"Также я использовал служебное положение для помещения на ключевые посты лиц, преданных мне лично. Речь идет прежде всего о таких лицах, как... "


- ... и как только земля носит таких вот выродков? Да вся твоя зловонная жизнь - сплошное предательство! Если ты только попробуешь, - слышишь? - только попробуешь что-нибудь скрыть, недостающее расскажет твоя паучья семейка! Твой бездарный выблядок, которого ты устроил аж ведущим констру-уктором! А с твоей сладкой Нино мы поступим и совсем интересно: ты только послушай...


"Под влиянием своего высокого положения я все больше проникался чувством вседозволенности, начал считать себя особым человеком и встал на путь морального разложения. Я принуждал к сожительству многих женщин, в том числе замужних, известных артисток театра, кино и балета. Я вступал в половую связь с несовершеннолетними девушками, но то, что среди них были девушки моложе пятнадцати лет, не соответствует истине, или же мне про это ничего не известно..."


- Ну что ты мне лепишь, мразь? Ты погляди, - следователь потряс перед собой толстенной кипой бумаги, - это все заявления от изнасилованных тобой девушек и их родителей*. Ух, моя б воля, я бы тебя им отдал! Уж они б тебе твои вонючие причиндалы живо открутили! И в жопу вставили!


*Врал. Не было у него заявлений. Не потому что не было фактов или их было мало. Просто с того момента, как стало МОЖНО, прошло слишком мало времени.


Вообще же многое из того, что в прежнем его положении казалось нормальным, естественным, привычным и даже необходимым, будучи перенесено на бумагу, да еще казенным языком протокола, выворачивалось в нечто совершенно чудовищное. То, что было шалостями для высокого сановника, для бесправного арестанта оборачивались самыми тяжелыми, не знающими пощады статьями Уголовного Кодекса. А ведь о главном-то речь пока еще даже не заходила.


- ... всю эту грязь на потом. Потому что сдается мне, милок, что ты мне зубы заговариваешь. Ты бы еще рассказал, как в три года в штаны ссался. А в четырнадцать - давил прыщи и спускал в потный кулачок. - Следователь прекратил визг и говорил теперь тихо, почти ласково, и неотступно глядя в глаза. - Глупее себя найти хочешь, падло? Я убил на тебя почти две недели. Вот уже, - он глянул на часы, - шестьдесят седьмой час лицезрею твою тошнотворную, свиную морду. И все это время, - слышишь? - жду, когда ты перейдешь к делу. Да только, видать, раньше состарюсь. Поэтому прямо спрашиваю: когда, как и при каких обстоятельствах ты встал на путь предательства, вступив в контакт с разведкой САСШ? По чьему заданию предпринял попытку покушения на жизнь товарища Сталина? Кто тебе приказал уничтожить все высшее военное руководство страны и основных промышленных наркомов? Что именно пообещали представители САСШ и Англии за организацию переворота и свержение Советской власти лично тебе? И наоборот: что именно, какие уступки ты пообещал руководству союзников за помощь в организации переворота? И не забудь перечислить всех своих пособников.


"Вступая в контакт с специальными службами САСШ без ведома руководства, я не планировал с самого начала каких-либо покушений на руководство партии и правительства СССР, равно как и свержения советского строя и реставрации капитализма. Признаюсь в том, что превысил свои служебные полномочия под влиянием развившихся у меня в последние годы чувства безнаказанности и самонадеянности, переходящей в зазнайство, а также привычки к самоуправству. Тем самым я совершил ошибку, имевшую тяжелые последствия. На данный контакт я пошел в расчете получить сведения, которые помогли бы мне укрепить и повысить мое служебное положение. Эти мои надежды не оправдались, в ходе контакта были получены провокационные измышления относительно измены ряда высших офицеров Красной Армии, носящие характер грубой фальшивки, причем произошла утечка такого рода лживых сведений, что ввело в заблуждение руководство вооруженных сил, Генерального Штаба и прочих оборонных ведомств и привело к волнениям в офицерском корпусе..."


Как бы правдиво ни пытался он объяснить свои действия, объяснения эти все равно выглядели жалко и даже наивно, как ложь второклассника, пытающегося скрыть двойку от папаши с ремнем.


"Никаких обещаний в плане послевоенных уступок союзникам со стороны СССР мною или моим представителем, гр. Ребровым не делалось, и сам формат контакта не позволял сделать ничего подобного. Равным образом контрагенты, представленные в ходе встречи А.У. Даллесом, не требовали каких-либо прямо подрывных действий внутри СССР и, соответственно, не обещали никакого вознаграждения в какой бы то ни было форме. ..."


- Вот я в своей жизни повидал довольно-таки много разных гадов. Предателей, вредителей, двурушников всех мастей. Думал, уже ничем не удивишь. А вот теперь гляжу на тебя, и не то, что удивляюсь, а прямо-таки себе не верю. Ну что ты изворачиваешься, гнида? И как только не надоест, ей-богу. Имей ввиду: твой сообщник Маслов арестован и уже дает показания. Сам явился с повинной, потому что даже этот шкурник не смог выдержать твоих мерзостей... Ну чем, какими словами ты можешь объяснить свой приказ разбомбить Куйбышевский обком Партии? Какие оправдания будешь искать, а?


Надо сказать, тут он без ошибки попадал в самое болезненное место, потому что писать словесные объяснения того, что и объяснить-то никак нельзя, было до крайности мучительно. Кто другой назвал бы это пыткой, но Лаврентий Павлович таких сравнений не делал хотя бы для того, чтобы не гневить Бога. Слишком хорошо знал, что такое пытка НАСТОЯЩАЯ. И какая ерунда, в сравнении с ней, нынешние неудобства. Да вообще - что угодно. По ходу допроса тон следователя, сама манера общения его, постепенно менялись. Видимо, в скором времени предстояло что-то иное, какой-то новый этап.


"Имея все основания ожидать самого сурового наказания и желая избегнуть кары, я впал в самую позорную панику, совершенно помрачившую мой рассудок. От страха и отчаяния мной овладела ложная надежда, что я смогу сохранить свою презренную жизнь ценой массового убийства высшего партийного, военного и хозяйственного руководства страны, включая Верховного Главнокомандующего и председателя СНК товарища Сталина. Тяжесть совершенного преступления я осознаю в полной мере, на снисхождение не рассчитываю и готов к любой, даже самой тяжелой каре. Тем не менее, делая это полностью признательное заявление, продолжаю утверждать, что не испытываю ненависти к Советскому строю, делу Ленина-Сталина, и не имел сознательного намерения причинить какой-либо вред своей Родине. Также не испытываю личной вражды и неприязни ни к одному из лиц, подвергнутых мною опасности. ..."


- Ну все, гражданин, фамилию которого мне не хочется называть. Больше мы с тобой не увидимся.


Следователь аккуратно, в одному ему понятном порядке переложил бумажки в толстой папке, закрыл ее, и аккуратно, на бантик, завязал матерчатые тесемки. Закурил, лицо его расслабилось, словно сбросив маску злобного шута, каковым он, по сути, БЫЛ все эти дни, и стало почти нормальным.


- ... И вот что интересно: расстаемся, - а я и не знаю, что тебе сказать. "До свиданья" - слишком зло, потому как не увидимся. "Прощай" - так на хер мне твое, прости Господи, прощение не сдалось. "Всего доброго" - даже как-то слишком, потому что ничего хорошего тебя не ждет совершенно точно. И то сказать, - зачем говорить хоть что-то бывшему человеку?


Серое, какое-то пористое лицо, короткие, будто не успевшие отрасти волосы, черные и с сильной проседью. Не поймешь - какой возраст, от тридцати пяти и до пятидесяти. Невзирая на плохое зрение, за эти бесконечные дни и часы Лаврентий Павлович успел досконально изучить внешность и привычки своего насильственного собеседника.


- Шьто, - вдруг, даже для себя неожиданно проговорил он сиплым голосом, - назад отправят? Или и впрямь дали искупить?


- Знаете, - отпускают! Работой, вроде, довольны, спасибо, говорят, знали, кому поручить, не ошиблись... Правда, - запрет на работу в Органах, милиции, прокуратуре, органах следствия и дознания, жена ушла, ни кола, ни двора: ты, сука, меня хорошо тогда, в тридцать восьмом, подрезал. Но отпускают.


- Лучше нэ обольщаться. Того, кто допрашивал мэня, - вряд ли оставят в живых.


И тогда следователь Губанов В.С неожиданно улыбнулся. Улыбка шла ему как, приблизительно, крокодилу, глаза оставались холодными, но все-таки это была искренняя, настоящая улыбка.


- А-а, ты же ничего не знаешь... А там, на воле, все кру-уто переменилось. Теперь за такое не убивают. Не веришь? И я поначалу не поверил, а потом, гляжу... Не знаю, надолго ли их хватит, но пока - так. Поживу еще.


Дело в том, что им и правда были довольны. Он сумел понять, что от него требовалось. И выполнил волю заказчиков на высочайшем уровне. В кратчайший срок сумел вымотать из подследственного мельчайшие подробности того, как из жадности и ума, властолюбия и твердой воли, честолюбия и невероятной работоспособности, глупости и тонкого психологизма, амбиций и элементарного желания сберечь шкуру множества людей, - очень, кстати, разных! - за десять лет сложилась Система.


Сообщество людей во власти и рядом с властью, позволяющее своим сочленам выжить и, более-менее, процветать. Детали удивительных механизмов по подбору и расстановке людей и оценке их деятельности. И система легких искажений, малых недоговоренностей, чуть заметного лукавства, которая позволяла чиновнику любого ранга выжить, но при этом, в сумме, давала крайне искаженную систему реальности. О том, каким способом очередной контрольный орган со временем встраивался в систему, разбухал и терял эффективность. При том, что прежние, по большей части, тоже никуда не девались.


Бездонная глупость Николло Маккиавелли, первого и, безусловно, лучшего европейского политолога состояла в том, что в его гениальном труде все, что на самом деле делалось властями, было названо своими именами, без прикрас, и подано в предельно систематизированном виде. Он, наивный, ожидал от сильных мира сего благодарности. Вполне закономерно едва уцелел, а труд его относили к числу запрещенных еще лет триста. Так вот материалы следствия оказались чем-то вроде его "Государя", только применительно к реалиям гигантской послереволюционной державы в 20 - 30 годы ХХ столетия. На самом деле начальству нужно было именно это, хотя оно, возможно, и не осознавало этого в полной мере. Но, увидав уже первые протоколы, - осознало. Поощрило, похвалило и дало в помощь некоего Тугарина. Поначалу следователь был недоволен непрошеным помощником, но Вячеслав Андреевич, даром, что военный, оказался мужиком тихим, удобным и вовсе не пытался бороться за главенство. Зато его умение выбрать, рассортировать и систематизировать отдельные факты, собрать из них связный текст, объединенный общим смыслом, были просто поразительны. Обсудив положение, они единогласно решили, что результатом будут два документа: собственно "Дело" со всеми протоколами и подлинниками документов, а также "Аналитическая Записка" плод напряженнейшего совместного творчества двух людей, которые сознательно избегали расспрашивать друг друга о прошлом и фактах биографии. Книга получилась страшной. Против логики содержащейся в ней картины возразить было нечего.


Ему дали отдохнуть от допросов два дня, а потом все началось заново, с новым следователем. Увидав его в первый раз, Берия тут же окрестил его про себя Черным Человеком. Черные, необыкновенно густые, короткие волосы, как плотно натянутая шапка, черные тусклые глаза, черная рубаха и черные галифе. Только китель, без знаков отличия, несколько похожий на пиджак, был пошит из зеленовато-коричневой материи.


- Ну, Лаврентий Павлович, результатами следствия руководство, в общем, довольно. А теперь пришла пора признаваться, как положено.


- Я не понимаю...


- Да не волнуйтесь вы так. Вот ваши признательные показания. Ознакомьтесь, - да и подпишите. Вот, если хотите, очки, это ваши собственные, запасные. Оставить, к сожалению, не могу. Подпишите - и идите отдыхать.


Прочитав, Берия поднял на Черного Человека потрясенный взор:


- Я нэ пойму... Это же не мои показания! Это болезненный бред какой-то!!!


- Экий вы, право, - поморщился Черный Человек, - буквоед. Какая вам разница? Конец-то все равно один... Ну, - надо так, поймите!


- Нэт, - говорил он, чувствуя, как все существо его охватывает ледяной озноб, - это нэвозможно.


- Эх-х, - тяжело вздохнул неизвестный, - кому, как не вам знать: для нас не существует ничего невозможного...


- Мужчина, мне, конечно, не трудно, и вообще пора размяться, но, все-таки, по-человечески советую: лучше прямо сразу начинайте сотрудничать со следствием...


И тут, приглядевшись к лицу распятого на крытом оцинкованным железом столу, под беспощадным светом двухсотсвечовых ламп человека (на этот раз объект с самого начала располагался НА СПИНЕ), товарищ Грингут сбилась с одного из своих типовых, безупречных, отшлифованных пассажей. Дело в том, что на этот раз ее не уведомили, кто именно будет ее клиентом. Только запретили вынимать зубы, - и все инструкции.


- Ла... Лаврентий Павлович? Товарищ Берия? Да как же это?! - И замолкла. - Хотя, если так рассудить, - то чего удивительного? Таки совсем ничего...


Прищурившись, он разглядел стоявшую перед ним невысокую женщину в халате, маске и плотно надетой медицинской шапочке, полностью скрывающей волосы. Скрыто было почти все, но жесткие, черные, чуть раскосые глаза ее были слишком узнаваемы. И голос этот он помнил. Дело в том, что во время его визита в Барнаул, он, что называется, положил на нее глаз. Неожиданно даже для самого себя, поскольку она вовсе не относилась к любимому им типажу. Но, однако же, что-то такое в ней было. О нее буквально несло кромешной ночью, первобытным зверством, и звериным же, буйным сексом. Извечным призывом злой и сильной суки в поре. Это была незабываемая ночь, любовники друг друга стоили, а она произвела на Берия сильное впечатление. Понравилась даже ее манера отдаваться со всей страстью, но молча: звуки полагались только к финалу и, при этом, без болтовни. При этом ему почему-то и в голову не пришло ее приблизить. А подробности ее профессиональной репутации он выяснил потом. И о том, что никто еще не продержался больше получаса - тоже. А еще - живописные подробности некоторых из ее самых любимых методик. И своеобразное чувство юмора, которое Софья Львовна иной раз проявляла во время работы.


- Развяжите меня, - глухо сказал узник, - я все подпишу.


"Я, по факту, на протяжении ряда лет являлся сотрудником мусаватистской разведки, и данный факт отражен в моей биографии, но является только прикрытием моей истинной деятельности по работе одновременно на две буржуазные разведки: германскую, в которую в 1918 году был завербован З.Крепс, и британскую, причем в последнем случае роль вербовщика сыграла видный агент британской разведки Пачулия Тамара Георгиевна. Сотрудничество продолжалось на протяжении ряда лет, после чего Пачулия начала вести антисоциальный образ жизни, опустилась в бытовом плане и сделала попытку меня шантажировать. В результате, чтобы избежать разоблачения, я собственноручно ее ликвидировал..."


"... последним моим куратором стал А.У.Даллес. На протяжении последних месяцев я готовил и упорядочивал пакет документов, который содержал бы исчерпывающие сведения по положению дел в Специальном комитете, работу которого я курировал. Кроме того, на протяжении нескольких последних месяцев сформулирован и уточнен план "Ганфайтер", в котором предусматривалось использование первых образцов нового оружия для одновременного уничтожения советского партийного и военного руководства в ходе одной акции. Вслед за этим должен был последовать государственный переворот, изменение социально-экономического строя в СССР на буржуазно-демократическую модель и установление экономического господства крупнейших международных монополий. ..."


"... В обмен на поддержку я, возглавив Переходной Комитет, должен был обеспечить следующие уступки в сфере международных отношений.


На протяжении трех-четырех лет должен быть осуществлен постепенный вывод советских войск со всех европейских территорий, освобожденных в ходе войны.


Отторжение колоний Франции и передача их под временное управление Объединенных Наций. Впоследствии временное управление становится постоянным.


Установление временного управления, по сути - оккупационного режима на территории, до окончания войны подконтрольной правительству Виши.


Расчленение Германии на ряд малых государств, которые сотрудники именовали "историческими провинциями": Бавария, Саксония, Тюрингия, Померания, Ганновер, и пр. под руководством марионеточных режимов. Историческую территорию Пруссии предполагалось разделить дополнительно, на две-три части, причем Восточную Пруссию предполагалось присоединить к территории Польши.


При этом планировалось, что сама Польша, возглавляемая т.н. "польским правительством в изгнании", в настоящий момент находящимся в Лондоне, должна стать главным представителем и проводником воли Объединенных Наций в Центральной Европе.


Союзники также планировали способствовать распаду Югославии, причем в данном случае от нас требовалось только невмешательство.


Все вооруженные формирования СССР должны быть полностью выведены с территории Ирана с последующей заменой войсками и администрацией Объединенных Наций.


Была достигнута договоренность, что в обмен на самые активные боевые действия против Японской Империи будет произведена аннексия Южного Сахалина и ряда островов Курильской гряды с передачей данных территорий СССР. В данном случае расчет велся на то, что у ослабленного войной и предательством СССР не хватит ресурсов для развития данных территорий, и они превратятся, по сути, в бесполезный балласт. ..."


"На последующем этапе, спустя пять-шесть лет, планировалось проведение "свободных выборов" в республиках Прибалтики, Закавказья и Кавказа под контролем т.н. международных наблюдателей. Таким образом предполагалось обеспечить постепенный выход данных республик из состава СССР с фактическим его роспуском. В первую очередь правящие круги Британской Империи интересует в этом плане Азербайджан. ..."


"Когда возникла опасность реального разоблачения наших контактов со спецслужбами союзников и, таким образом общие наши планы оказались под угрозой, западная сторона решила полностью оборвать все контакты, передав вместо реальных документов, которые были обещаны, грубую фальшивку. При этом контакт с курьером, находившимся к тому времени под наблюдением, был умышленно проведен таким образом, чтобы его можно было зафиксировать, что, в итоге, и произошло. ..."


- Гос-споди... Это же бред какой-то! Совершенно невозможно читать эту ересь подряд... Поневоле пропускаешь целые куски. Ну кто, кто в это поверит?


- Ничего. Как говорится, - чем чудовищнее ложь, тем охотнее в нее верят.


- О, цитируем Геббельса?


- А ты что, всерьез считаешь, что автором данной максимы был этот хромой шимпанзе?


- А кто?


- Думаю, - никто. Она вечна.


- Не понимаю только, - а на хрена понадобилась эта выдумка? Того, что есть, хватило бы двадцать раз на десять расстрелов...


- Точно не знаю. Только Председатель считает, что ему в Рапалло предстоят с союзниками очень непростые терки. Так что, думаю, кстати может оказаться любой, даже самый маленький козырек.


Они помолчали.


- Зато первая часть.


- Да уж. Страшный документ. Не дай бог, если попадет в какие-нибудь не те руки. Недаром решили отпечатать только три экземпляра.


- Страшный. По той простой причине, что если следовать логике этого меморандума, то переделывать в нашем самом передовом государственном устройстве придется почти все... И не переделывать нельзя тоже. А что до экземпляров, то Председатель вообще настаивал на одном.


- Я даже догадываюсь, кому он при этом должен был достаться. Но только имел он по этому вопросу всего один голос "за". Свой собственный.


- Думаю, он ожидал именно чего-то подобного. Но на всякий случай попробовал.


- Да. Подобные моменты Совет отслеживает туго. Научились.


- Так научили. Точнее - научил.


- Безусловно, господин генерал. Несравненные качества самолетов Великой Империи есть лучшее доказательство того, что мы - разбираемся в своем деле.


- И вы утверждаете, что это - фальшивка? Но, господа, Такэда действительно прилетел на этом самолете. Это факт.


- О, разумеется, тут не все так примитивно. Тут все сделано с более тонким расчетом. Мы имеем все основания утверждать, что машина не может быть серийным изделием. Судя по всему, это единичный экземпляр, сделанный в лабораторных условиях с единственной целью ввести в заблуждение авиастроителей Империи. Вместо того, чтобы заниматься делом, мы, в самый критический момент будем изучать какую-то там техническую экзотику и пытаться ее воспроизвести. Если позволите, - это вообще не самолет. Это отравленная наживка, которую нам подсунули враги. Надо сказать, достаточно хитроумно подсунули.


- Значит ли это, Киро-сан, что лицо, доставившее эту наживку, тоже является посланцем врага?


- Мы не специалисты и не можем считать себя компетентными. Но вся логика заставляет склоняться именно к этому предположению.


- Итак, вы уверены?


- Безусловно, господин генерал. Каждая деталь этого, с позволения сказать, аэроплана неизбежно ведет в тупик. У нас собственные традиции, следуя которым мы скоро выпустим новый истребитель, неизмеримо превосходящий все, что есть или только имеет появиться у наших врагов.


- Благодарю вас. Беседа наша была весьма содержательной и доставила мне большое удовольствие.


- Что скажете, Кабаяси-сан?


- Я?!! А что я могу сказать по поводу предмета, в котором не разбираюсь? - Кабаяси откровенно развлекался. - Только присоединиться к мнению профессионала. Правда, в какой-то момент, они вдруг напомнили мне обезьян, с умным видом гадящих в музыкальный ящик, - но причины этого непонятны мне самому. Так, непосредственное впечатление. И, разумеется, оно не может иметь никакого значения.


- Вы хотите сказать...


- Только то, что сказал. Есть только совершенно, - понимаете? - совершенно не заслуживающие доверия слухи, что не менее сотни самолетов "без винтов" приземлились на авиабазе неподалеку от Петропавловска-Камчатского. Вздор, конечно, но сплетники никак не могли сговориться с Такэдой. Правда, тот факт, что данная авиабаза еще заранее была значительно перестроена и расширена во всех отношениях... отрицать несколько труднее. То же касается еще нескольких авиабаз, и, кроме того, есть такие, наблюдения за которыми организовать не удалось.


- Таким образом, - ничего заслуживающего внимания?


- Ничего.


- Я в самое ближайшее время обращусь в Токио с запиской о том, что в настоящий момент сложились исключительно благоприятные условия для сокрушительного удара по основным группировкам Советов, и следует всемерно усиливать войска на основных направлениях. И обратить особое внимание на нанесение превентивных ударов по авиабазам русских.


- Исключительно мудрое решение, господин генерал-лейтенант. Возможно, даже единственно верное. И создать ударную группировку флота...


- Дела флота, - сухо перебил его Хата, - есть дела исключительно флота. Скажите, этот... перебежчик - он вам еще очень нужен?


- Не слишком. В основном - он исчерпал свою полезность. И, кроме того, я убываю уже завтра, рано утром. Поначалу я даже хотел просить, чтобы вы не были с ним чрезмерно строги, но... Пообщавшись, переменил свое мнение. Он даже не такой умный, как думает. Он приводит ряд сомнительных аргументов в пользу того, что русская армия имеет значительное превосходство над Императорской армией, - и ошибается, - но те же самые аргументы доказывают неоспоримое преимущество Императорского флота... буквально во всем.


- Безусловно, безусловно. Но пока что флот не оправдывает тех колоссальных затрат, которые требуются на его содержание. Такое ощущение, что флот, во главе со своим Штабом, сладко спит последние полгода...* А нам постоянно не хватает средств, чтобы окончательно добить китайского спрута... А почему вы решили, что он - глуп? Если флотские проблемы не были даже затронуты?


- А он думал, что самолеты русских, - те самые, фальшивые, - направляются сюда, на границу Маньчжурии, а на самом деле они идут куда дальше на восток и север. В своих чрезмерных похвалах он не нашел добрых слов для дальности. По его словам, из-за прожорливого мотора это очень средние показатели. Следовательно, целью передислокации является оборона побережья от флота и десантов. А отнюдь не удар в самом уязвимом месте, каковым он ошибочно считает равнины Маньчжурии.


- Но это может быть и сознательной дезинформацией, не так ли? Я думаю, небольшое дознание в этом направлении не повредит.


- Ни в коем случае не повредит, господин генерал-лейтенант.


*Проявление характерного для многих стран антагонизма между армией и ВМФ было особенно сильно в Японии. В ряде случаев требовалось вмешательство самого Хирохито, чтобы заставить армию и флот действовать согласованно и в общих интересах.


Восток и Логистика


И вообще короткая, только с самыми общими положениями случившегося, речь Сталина, произнесенная и транслированная прямо вечером того же дня, когда был принят "Договор о Совместной Охране", послужила своего рода вехой, разделившей две эпохи. Не причиной, нет. А именно вполне определенным знаком почти всем, имеющим уши и мало-мальское соображение. После Ялты значительно снизилась дотоле лихорадочная активность в портах Восточного побережья. Гигантский поток грузов, льющийся через Атлантику с запада - на восток, обмелел, сократившись вполовину, уже тогда. После речи он практически иссяк, составляя едва десятую часть прежних объемов. Вектор работы, усилий, активности развернулся на запад со всей определенностью и крайне, до болезненности, резко. Поддержание относительно небольших контингентов в Италии и Северной Африке. Все.


Гигантские ресурсы, дотоле предназначавшиеся для Европы, валом пошли в Тихий океан. Силы ВМФ США, задействованные в Атлантике, были несопоставимы по мощи с армадами, развернутыми против Японской Империи, но, если собрать воедино, то, вместе с гидроавиацией, эскортными авианосцами, подводными лодками, крейсерами и современными эсминцами, получалось внушительно.


Но главным было вовсе не это. Они вполне-вполне способны были сделать то, для чего созданы и приспособлены: уберечь от авиации и подводных лодок тот поистине колоссальный тоннаж транспортного флота, который высвобождало прекращение боевых действий на Западе и подготовки десанта во Франции. Да, в Тихом океане требовалась несколько другая мореходность, но, в конце концов, не нами была высказана истина: на войне, - как на войне. Заводы, захлебываясь от нагрузки, фабриковали гигантское количество зенитных средств: подразумевалось, что теперь переправляться будут не какие-то там войска, которые только потом-потом, после вдумчивой подготовки усадят в десантные суда для грядущей через годик высадки, а самый откровенный десант. Чтобы уже очень скоро высадить его на десятки новых островов, разодрав и без того невеликие силы Империи на совершенные уже клочки, неспособные ничего изменить.


Можно было неизмеримо, более, чем вдвое нарастить группировку авиации берегового базирования, но ничто не могло изменить того простого обстоятельства, что на сентябрь месяц 1943 года у США катастрофически не хватало баз, с которых была бы досягаема территория Японской метрополии. Новейший, секретнейший "В-29", что, как будто бы, мог достать до Токио и Осака с имеющихся баз, был уже закончен разработкой, но сколько-нибудь массовая серия безнадежно опаздывала: первые машины могли поступить в строевые части уж никак не раньше января-февраля.


Проблема имела два решения: материковый Китай, формально подвластный Чан Кай-Ши, и советский Дальний Восток. Первый вариант не подходил по той простой причине, что японцы, при желании, без особых затруднений достигали любых пунктов "освобожденной" территории. Второй... Второй был непредсказуем. Могли принять с распростертыми объятиями, - с каким-либо, понятно, условием, - а могли сослаться на то, что баз не хватает самим. Может быть, даже не соврали бы.


Весь этот грандиозный поворот колоссальной, непомерно инертной машины был со всей энергией начат именно после той вечерней речи. Не дожидаясь формального Акта о безоговорочной капитуляции, что последовал через два дня. Для того, чтобы столь радикальный разворот начал оказывать серьезное влияние на ход реальных боевых действий, должно было пройти, как минимум, месяц. Скорее - больше, потому что колоссальный объем планирования, еще неизмеримо возросший, приходилось менять на ходу. Практически - начинать заново, причем со всей поспешностью. Опоздать обозначало, по сути, что русские разделаются с Японией так же, как только что разделались с Германией, практически без посторонней помощи. Теперь в правящих кругах западных союзников мало кто сомневался, что Советы вполне способны на это. Может быть, тут имела место определенная переоценка русских, но ставки были слишком высоки. Случись это, и дело будет выглядеть так, что СССР, по сути, в одиночку выиграл мировую войну. Как в старину говорили китайцы: "Разгромив Ди на Западе, поразили Хунну на востоке". Это, разумеется, было совершенно недопустимо: на то, чтобы сгладить, - хоть отчасти! - предельно негативное впечатление от такого рода развязки, потребовались бы годы и десятилетия усиленной работы пропаганды. Поэтому США спешили так, как, пожалуй, еще не спешили на этой войне. Практически это обозначало решительный штурм без того внушительного набора новых военно-морских игрушек, на которые была рассчитана кампания будущего, 1944 года.


Весьма сильно отличная по природе, но не менее колоссальная вооруженная сила, которую, было, искусственно придержали в сердце совсем другой страны, теперь, будучи спущена с этих тормозов, возобновила свое неуклонное движение на Восток. И моментом отсчета послужила все та же "тихая", не содержащая никаких принципиально новых моментов речь. Сначала - как будто бы неспешно, но потом, набирая накат, все быстрее и быстрее. То есть определенное движение шло и раньше, но теперь двинулся настоящий поток. Тридцать эшелонов в сутки, тридцать пять.


Имелись довольно существенные последствия и для отдельных людей.


К примеру, Франклин Делано Рузвельт, получил перевод текста речи, отпечатанный крупным шрифтом на желтой бумаге, как он любил. Ознакомившись, некоторое время молчал, глядя куда-то поверх стола, а потом произнес всего-навсего одно слово. В русском языке наиболее близким по смыслу эквивалентом было, пожалуй, "гаденыш", и произнесено оно было с соответствующим выражением лица. К чему произнес его президент, и к кому относился этот эпитет, для присутствующих осталось загадкой, а спросить никто не решился. Рассказал только жене, но позже, ближе к вечеру.


- Вам, должно быть, не говорили о грандиозных планах дорожного строительства на Восточных Территориях. Это после того, понятно, как они будут освобождены от славянских недочеловеков. Ну, с освобождением у вашего бывшего руководства вышла неувязка, а вот мечту насчет дорог вы, пожалуй, осуществите... Мы ее решили одобрить. Ты гляди, - переводи в точности, чтоб дошло... Ага, так вот, мечту эту вы осуществите, и мы вам в этом поспособствуем. Командовать вами будет полковник Пожидаев, он для вас тут, как говорится, и царь, и бог. Дело у нас спешное, поэтому ему дано право стрелять, в случае чего, без суда. Но мы добрые. Будет у вас и заступник. Тот самый, что дороги эти придумал и Гитлеру красиво нарисовал. Будет искупать вместе с вами, а вы его будете слушать. Если не будете, я сказал, что будет. Если покажете ударный труд и небывалые успехи, мы вам увеличим пайку, как полезным работникам. Инструменты - там, прошу, как говорится, получить и расписаться...


Тридцать семь эшелонов в сутки, сорок.


Первые группы пленных немцев прибыли на восток еще в начале апреля, но теперь их количество многократно возросло. Посредником между начальством дорожных войск и пленными уже в середине августа стал Альберт Шпеер. С ним имел место отдельный разговор без свидетелей. Среди многого прочего ему дали понять, что жизнь его угодивших в плен соотечественников интересует советское руководство только в одном плане: чтобы их хватило для выполнения нужного объема работы в срок. Если для этого понадобится загнать насмерть всех пленных, на это пойдут. Но от него во многом будет зависеть, чтобы они не делали лишней работы. Собственно это и называется "эффективностью". Парадокс: на Востоке немцы послужили, своего рода, авангардом Красной Армии.


Дав свое согласие, один из лучших администраторов ХХ века еще тогда принял принципиальное решение: насколько это от него зависит, он организует и обучит вверенных ему людей так, чтобы из них получились первоклассные строители дорог. Пусть будет фирма, громадный дорожный трест, потому что, если получится, как задумано, то стратегия эта без проигрыша. Останутся ли они в русском рабстве навсегда, или, во благовремение, вернутся домой. То, как военнопленные использовались тут до сих пор, - а он успел ознакомиться с организацией дела, - было совершенно неудовлетворительно. Русские получали не более трети той отдачи, которую могли бы, при той же тяжести и интенсивности труда, но так, чтобы при этом не доводить до истощения и не гробить работников.


В принципе, - ничего страшного. Всего-то четыре железных дороги, утроить количество станций, практически сменить верхнее строение путей, увеличить мощность водоснабжения вчетверо, сменить, где надо, легкие рельсы на тяжелые, на полутора тысячах километров одну колею превратить в "двухпутку", и проложить новых путей на восемьсот километров там, где их сроду не было, как минимум. Помимо ремонта и восстановления тоннелей, мостов, и прочего хозяйства. И что-то было совершенно необходимо делать с дорогами для автотранспорта. Начать да кончить. По масштабу задач отчаянно мало было бы любых сил. На восток перебросили пять так называемых "железнодорожных бригад", по сути мало уступавших полнокровным дивизиям, - ими и командовали генерал-майоры. Люди, в одинаковом звании, работавшие на большом удалении друг от друга, и, в общем, самостоятельно, - уж больно разные условия и задачи стояли перед ними. Тем не менее главным обозначили руководителя ведущего, - Маньчжурского, - направления будущей войны, товарища Чигаркова. Именно на него "повесили" громадную ораву немцев и порекомендовали управляться с ними через Шпеера. По мере возможности - давать все, что он попросит для дела. Василевский, принявший на себя руководство ВСЕЙ восточной кампанией во всей ее неслыханной сложности, одобрил и подход, и выбор, после чего дал соответствующие распоряжения уже военному начальству.


Сорок один эшелон в сутки, сорок три.


Для 63-го план на истребители Яковлева и моторы "М - 107С" уменьшили в четыре раза. Судя по всему - для начала. Превосходная, доведенная до немыслимого совершенства, отработанная машина на глазах становилась никому не нужна, уходила в прошлое. Предполагалось, что на ближайшее время должно было хватить тех машин, которые уже находились в строевых частях, размещенных на тыловых аэродромах и произведенных по "кастрированному" плану. Для следующих войн, буде они случатся, они не понадобятся совершенно точно. Освободившихся и вновь принятых работников бросили на перестройку производства под новые задачи. При всей неслыханной гибкости производства на 63-м, такой масштаб преобразований оказался чрезмерным даже для него. Если с производством комплектующих дело обстояло так и сяк, сменить закладки на другие, тоже отработанные к данному моменту, было недолго, то со всем, что касалось собственно сборки, была полная беда. По сути, предстояло построить на месте прежнего завода новый. В плане чисто производственных трудностей конец войны оказался как бы ни погорше ее самой. Хотя, - какой там конец? Просто начало новой, для которой, соответственно, необходима и новая техника.


Епархия Яковлева, - планово-экономический отдел, - разительно отличалась от всех подобных департаментов до и после. Там, по большей части, работали настоящие инженеры, которые конструировали и внедряли конкретные системы управления невообразимо громоздким хозяйством. В частности, с целью подхалимажа, ну и, заодно, ради пользы дела, они сделали для Шахурина сложнейшее в истории вычислительное аналоговое устройство: оно моделировало отрасль. Ну, понятно, не в полной мере, но, по крайней мере, стало возможным прикинуть последствия тех или иных организационных решений, отбросить заведомо непригодные и оптимизировать те, что, в принципе, были удачными. Заодно оказалось, что иные из неудачных могли прекрасно работать при совсем небольшой коррекции. Одним из частных результатов этого необдуманного шага было то, что Саня угодил в длительную командировку. В Ташкент. Именно там предстояло организовать массовую сборку транспортников. Но к началу боевых действий они все равно не поспевали. Скорее всего, это было и вообще невозможно. Приходилось начинать с тем, что есть, и надеяться, что удастся подсобить по ходу дела.


Перспектива выглядела неутешительно, даже как-то безнадежно: быстро-быстро сделать сырую скороспелку, скорее всего - опоздать, а когда военные действия кончатся, - свернуть производство и, после этого, начать делать что-нибудь всерьез и надолго. При этом все прежние наработки придется забыть, как страшный сон, и начать дело с нуля. Война заставляла делать глупости, зная, что это глупости, но что делать их все-таки необходимо. Скорее бы кончилась.


А вообще утечка информации - это такая вещь, которую предотвратить почти невозможно. Служба тыла Восточного театра военных действий потребовала себе аналогичную машину: именно для решения транспортных проблем. Так стало гораздо понятнее, докуда - грузовики лучше перевозить по железной дороге, а откуда - выгоднее направлять их своим ходом. Например, оказалось, что увеличение ресурса танков по уже отработанной в прошлом году процедуре позволяет отказаться от некоторых работ на железной дороге. Выходило дешевле и, главное, быстрее. Еще одной неожиданностью стал вывод о необходимости создания крупного производства дорожной техники прямо на месте, вблизи будущего ТВД. Хозяйственники с довоенным опытом кривились и махали руками, но цифры неумолимо доказывали: эффективнее, чем с использованием одного только ручного труда. Эффективнее, чем тащить технику из разрушенных западных районов СССР, где ее и без того катастрофическая нехватка. Углубившись, увидели, что наилучшим вариантом будет не какое-либо половинчатое решение, а совсем наоборот: закладка мощнейшего производственного комплекса с учетом перспективы расширения и модернизации с самого начала. Не поверили, взялись за голову, начали пересчитывать и убедились: все точно. По-другому не выходило или выходило медленно и плохо. Война так высосала страну, что прежние, простые решения с использованием дармового труда сотен тысяч зе-ка не проходили, хоть плачь. Опыт многих и многих крепких хозяйственников с довоенным стажем устарел, и сделался прямо непригодным в новых условиях. Развивать новое производство начали той же весной, базируясь на вспомогательные промышленные мощности Комсомольска и Амурска.


Этого, как и довольно многого другого, Саня довольно долго не замечал: для него последние десять лет, по сути, сводились к одному большому "ДАЙ!", и он, со товарищи, естественно давал, потому что иначе попросту не уцелел бы, но это ощущение, - как в яму, - успело сформироваться и окрепнуть. Оказалось, - что это было уже не вполне так. И если туда, - в "яму", - хорошенько, отчаянно крикнуть, то ответом могло быть не только гулкое эхо.


Отгружая в окружающее завод бесконечное, всепоглощающее пространство материалы, инструменты, технологии, комплекты, и, что самое страшное, подготовленных работников из числа лучших, они мало-помалу сформировали ряд производств, в общем, не уступавших уровнем 63-му. Бывших, разве что, поменьше размером, но это, как известно, дело наживное. Время от времени, - а он был одним из госслужащих, пресловутым колесиком и винтиком, которому не полагалось знать лишнего, - ему доводилось узнать интересненькие подробности из смежных, но прямо не связанных сфер. Кто-то, к примеру, наловчился клеить из деталей, сделанных из заполненного неорганическим пластиком неорганического текстиля целые корабли, - примерно так, как на 63-м делали самолеты. Торпедные катера, десантно-высадочные мотобаркасы на два отделения, что-то вроде скоростных сторожевиков и даже, по слухам, корабли покрупнее. Что-то вроде того, что англичане именовали архаичным, смешноватым словом "корвет"... или "фрегат"? Саня постоянно путал, что есть что и чем друг от друга отличается. И деятельность эта велась, как оказалось, достаточно давно. Интересно, что комплекты для корабликов в этом самом Комсомольске тоже делали сами, так что кораблики на верфи "пекли, как горячие пирожки". Может быть, очевидец несколько преувеличил, и выражение было слишком образным. Может быть. Но по всему, - прежде всего по объему поставок туда катализных систем всех номенклатур, - выходило, что масштаб нового производства на Амуре, как в в самом Комсомольске, так и в Амурске, и в Хабаровске должен быть более, чем солидный. А перспективы, с учетом обстоятельств, еще солиднее. Вообще говоря, с точки зрения доступности важнейших ресурсов и самого расположения, Комплекс на Амуре неизмеримо превосходил 63-й. Уж там-то не понадобилось освобождать место под производство реактивных машин и транспортных самолетов. Уступал Комсомольск только по одному ресурсу, зато наиважнейшему. Главному. Людей в том далеком краю было маловато. А так, по всему, - надо было бы слетать туда самолично, поглядеть, что да как, но мечтание об это пока что оставалось бесплодным, как пустыня Сахара.


Берович встряхнул головой, поймав себя на том, что мысли о далеком крае содержали некий оттенок ревности. Тьфу! Дело даже не в морали и не в пользе делу. Просто большего идиотизма нельзя было даже придумать. Это все равно, что ревновать к успехам собственных детей. Уж чего-чего, а работы, сейчас, и на обозримую перспективу, хватит на всех. А пока получилось смешно: он изо всех сил думал, как решить неразрешимую, на его взгляд, организационную проблему, а тем временем ее спокойно решили без его участия. Обошлись. Поистине, наступали новые времена, в которые ему уже не придется быть затычкой в каждой бочке.


Довольно характерная для людей особенность: видел и понимал, что дальнейшая судьба 63-го - стать "заводом заводов". Говорил об этом другим людям, - из числа приближенных. Понимал, что, по-другому, не может быть, и хотел только, по возможности, и после войны сохранить часть военного производства. Когда ожидаемое и неизбежное начало сбываться, - удивился.


Вообще же, после того, как Альберт Шпеер в кратчайшие сроки развернул и ввел в дело свою армию, - сто шестьдесят тысяч человек! - время заметно ускорилось и помчалось вскачь. Сорок шесть эшелонов в сутки, сорок девять. Пятьдесят два. По сути, теперь на восток ежесуточно перебрасывалась полнокровная дивизия. Условная, конечно. Да, осенью сорок первого темп был сопоставимым, но переброска войск с востока - на запад, на самом деле совсем другое дело, чем в обратном направлении. И там, и там ведется переброска заранее сконцентрированных войск, но в первом случае они попадают в условия куда лучше развитой транспортной сети. Так что никакой симметрии нет и в помине.


С другой стороны, никакой трагедии в этом тоже не было: советскому командованию на протяжении этой войны столько раз приходилось вводить силы в бой по мере их прибытия, что оно привыкло и приспособилось. К этому советскую сторону принуждали враги, но генералитет со временем превратил беду в некое подобие преимущества. С определенного времени немецкие стратеги начали жаловаться на все новые "бесконечные толпы русских", с тупой покорностью лезущих на пулеметы до тех пор, пока не задавят сверхчеловеков массой. Другая сторона, соответственно, называла запаздывающие к началу наступления соединения "стратегическими резервами". Да, запаздывали. Но зато их, не успевших "завязнуть" в боях, оказалось куда удобнее направить туда, где обозначился успех или, наоборот, сложилось критическое положение. Развить успех. Парировать контрудар. То, что этот прием, возникший из горькой нужды, постепенно научились использовать с решающим эффектом, можно считать вкладом советской стороны в оперативное искусство войн нового времени. На Востоке тоже не планировалось дожидаться полного сосредоточения всей гигантской массы войск на исходных позициях. Не. Практически наоборот. На сопредельных с Маньчжурией землях велись какие-то работы, а особых войск в непосредственной близости с границей видно не было. Этот вариант блицкрига только в очень малой степени напоминал механизм, изобретенный и доведенный по всем правилам гитлеровским генералитетом. За три-четыре насыщенных года довольно многие механизмы успели усовершенствоваться до неузнаваемости.


Риторика - риторикой, но на самом деле приближение войны чувствовалось, как чувствуется, к примеру, наступление осени. По самолетам, каждый день "случайно" нарушавшим воздушное пространство на десятках участков границы. Да какое там "случайно". Нагло и вызывающе, почти не скрываясь. Оставляя за собой серебристый след, на громадной высоте, так, что не различишь подробностей, кружились, высматривая и считая, машины доселе невиданных типов, и истребители бессильны были что-либо поделать с этим. "Да нет, - утешали себя генералы, - время, понятно, удобное, но зато скоро зима. Не может того быть. Кто ж это воюет зимой?" И при этом хорошо знали, - кто. Вот эти вот и воюют, а немцы, что недавно так некстати капитулировали, могли бы немало рассказать о том, - как именно они воевали зимой. Под Москвой, под Ржевом, под Смоленском. Под Сталинградом и Ростовом, под Ворошиловградом и Косторной. Под Харьковом, наконец. Так что надеяться на перерыв до весны было, конечно, можно, а вот рассчитывать... Рассчитывать, как и всегда, следовало на худшее. Да дело и не в логике. Война просто-напросто назревала, как назревает, туго наливаясь белесым гноем, нарыв. В нем не сомневаются, он просто болит.


Только теперь во всем этом было кое-что непонятное, нелогичное, и никак не вписывающееся в те нормы отношений между странами, что сложились в самое последнее время: удар наносился по возможности внезапно, дипломатия стала только и исключительно только средством, маскирующим подготовку к этому удару, а война объявлялась в тот самый момент, когда первые бомбы падали на вражескую столицу. Это в лучшем случае. Обычно обходились и без этих формальностей. Япония была, пожалуй, первопроходцем на этом пути, избрав этот естественный, простой, прагматичный принцип межгосударственных отношений еще в девятнадцатом веке, - сразу после модернизации. С тех пор в него вписывалось почти все и практически у всех, все уже привыкли, но тут вдруг и выплыло досадное исключение.


- Ваше превосходительство господин посол, с крайним сожалением вынужден сделать официальное заявление о денонсации советским правительством Советско-Японского договора от пятого апреля 1941 года. Мне действительно очень жаль.


Посол Сато некоторое время молчал. Заявление никак нельзя было считать неожиданным, но и при этом оно вызывало шок. Буквально сбивало с ног.


- Должен ли я понимать ваше заявление таким образом, - голос посла дрожал, он презирал себя за эту дрожь, но ничего не мог с собой поделать, - что договор о ненападении с этого момента утратил силу?


- Я уполномочен сказать только то, что сказал. Могу еще раз повторить: я сожалею.


- В данных условиях я могу понять ваши слова только одним способом: это война. Очевидно, о том, что моя страна все эти годы твердо придерживалась духу и букве договора, не стоит даже и упоминать. Даже в самые критические для Советского Союза моменты, когда удар в спину мог оказать решающее значение и при этом был бы практически безопасным для Империи, пакт соблюдался.


- Мы оказались перед неразрешимой дилеммой. На одной чаше - договор с Японией, которая не решилась напасть, - или решила не нападать, это нюансы, не имеющие решающего значения. На другой - обязательства перед союзниками, которые... всерьез поддержали нас в самый трудный момент, когда все, - вы совершенно правы! - буквально висело на волоске. Двойственность настолько велика, что даже мешает нам действовать с обычной уверенностью в своей правоте. Лучшим примером может явиться сам этот разговор. С практической точки зрения он представляет собой обычную глупость: мы, по сути, предупреждаем вас, действуя себе во вред, и все равно остаемся перед вами в роли вероломных негодяев. Товарища Сталина враги считают образцом коварства, но этот разговор состоялся именно по его инициативе.


- Не понимаю.


- Я уже тоже. От себя хочу добавить искренний совет: Японии следует капитулировать как можно скорее, чтобы избежать страшных потерь. По-настоящему страшных. Вы пока даже не можете себе представить, против каких сил вам предстоит бороться.


- Вы не понимаете, - Сато медленно покачал головой, - и не можете понять. Это совершенно невозможно. Если мы сдадимся, не сражаясь перед этим до последней крайности, то потом все равно не сможем жить. Это мало имеет отношения к рассудку, но это так.


- Ваше Превосходительство. Я не могу поверить, чтобы японский народ не выработал своих, оригинальных способов правильного проигрыша. Чтобы никакой проигрыш не был бы тождествен катастрофе. Иначе он не просуществовал бы так долго. И - не думайте, что так уж уникальны: во всех странах, у всех народов, для любого строя и религии существует известный зазор между официальной моралью и реальной жизнью. Между тем, что положено говорить вслух и тем, что просто без шума делают. Попробуйте мыслить в этом направлении и всегда найдете во мне искреннего союзника. И вы, и любой обладающий влиянием японец по вашей рекомендации.


Так вот лучше бы они молчали. Лучше просто напали бы, как положено, внезапно и без объявления войны. Тогда можно было бы и отвечать соответственно, с обычным уровнем паники стороны, попавшей под очередной блицкриг, но сохраняя гармонию духа. А теперь дух был смущен, мировой порядок подвергнут сомнению, а будущее - смутно и неопределенно.


Тропа самурая IV: навстречу Солнцу


Лейтенант Гоичи вскочил в час пятьдесят две по полуночи двадцатого сентября, разбуженный ослепительным светом, что лился с ночного неба, проникая в окна казармы. В шоке, он выскочил наружу в одном нижнем белье, подхватив обмундирование и не сумев сыскать одного сапога. Спросонок смотреть на небо оказалось совершенно невозможно: там ослепительным белым светом пылали десятки лун. Синеватый, мертвенного оттенка свет заливал окрестности с яркостью солнечного полудня, почти не давая теней. По двору, по плацу металось довольно много людей, подобно ему - полуодетых, подобно ему - одевающихся на ходу. Панических воплей не было, но противоречивые команды бывалых унтеров прекрасно их заменяли, усиливая неразбериху. Чуть опомнившись, он расслышал монотонный гул моторов в небе. В голове, спасая его и немногих, последовавших за ним, вспыхнуло ярче пылающих в небе осветительных ракет: "Воздух!!! Осветили и теперь ударят!"


- За мной, - истошно завопил он, буквально перелетая глинобитную стену и чувствуя в ногах легкость и неутомимость, как у зайца, - в укрытие!


И кто-то, десятка полтора человек, быстро соображавшие или бездумно последовавшие за ним, стремглав бросились прочь, стараясь оказаться как можно дальше от беспощадно освещенных казарм. Позади, за спинами беглецов наконец-то взвыла хриплым голосом сирена, и тут же поперхнулась. Там, позади, накладываясь на белое сияние ночной иллюминации, полыхнуло раз и два, раскаленный вихрь без натуги догнал Гоичи и так толкнул его в спину, что он не удержался на ногах, грохнулся ничком, ободрав руки и расквасив нос о каменистую, горную дорогу, чуть присыпанную острыми камешками. С тем, чтобы тут же вскакивать на ноги, явно не было ни малейшей спешки, и он развернулся как есть, лежа на животе. Казарм - не было, слепя глаза, через жалкие, чудом уцелевшие остатки стены городка перехлестывало буйное, дымное пламя, но бомбы продолжали свистеть и там, в огненном аду, взрывы еще продолжались. Он резко, со свистом, выдохнул, пытаясь обрести хоть какое-то присутствие духа, но это привело только к одному: он понял, что раскаты за спиной - тоже никакое не эхо. Укрепрайон. Тот самый, который его часть должна была занять по боевой тревоге. По той самой, которой только что не дали даже допеть до конца свою прощальную песню.


Свет еще не померк и там, на Верблюжьей горе продолжали грохотать взрывы. Специальные корректируемые бомбы весом по тонне и полторы, заключенные в кованый корпус, без особого напряжения проламывали фортификационный бетон дотов и блиндажей, взрываясь внутри. Свет начал меркнуть, но взрывы, десятки взрывов продолжались там, на перевале, стирая любовно продуманный, обжитой, с немалыми усилиями возведенный укрепрайон. Сотни китайских рабочих строили его долгие месяцы, так, что поблизости образовалось немаленькое кладбище, а вот под ударом, для отражения которого его, собственно, и создавали, он продержался какие-то минуты, не больше десяти. А вообще за эти примерно четверть часа, прошедшие с момента пробуждения, сказали ему о характере предстоящей войны куда больше, чем курс любой академии. Героизма и умения от него и ему подобных потребуется примерно столько, сколько от клопов, умышленно подвергаемых действию избыточной концентрации гексахлорана.


В небе снова загудели моторы, на место погасших осветительных бомб вспыхнули новые, но уже в значительно меньшем количестве: в вышине один за одним расцветали купола парашютов, всего сотни полторы - две. Впрочем, на купола-то эти сравнительно небольшие прямоугольные устройства немаркого цвету походили не слишком. И теперь - что? Героически стрелять в отборных десантников из трех сохранившихся винтовок и одного армейского пистолета? Это было бы прямо-таки нестерпимо в своей глупости.


- Товарищ Васильев?


- Слушаю вас, Иван Данилович.


Черняховский на мгновение замешкался: по установленным свыше правилам конспирации он тоже был "Черновым" причем генерал-лейтенантом.


- Докладываю: Волынский укрепрайон взят, данных о потерях на настоящий момент не имею, основные силы пятой армии заняли японские позиции и в данный момент вышли на Дуннинское шоссе, стремительно продвигаясь вглубь вражеской территории. Железнодорожные тоннели на сопредельной территории захвачены умелыми действиями 5-й штурмовой и 20-й штурмовой инженерно-саперной бригад неповрежденными. Захвачено значительное количество японского подвижного состава... Так что можно грузить войска хоть сейчас.


- Молодцы! Спасибо, Иван Данилович, большое дело сделали. А вот насчет погрузки... А попробуйте! Только, сами понимаете, поосторожнее все-таки, без лихости...


- Есть без лишней лихости.


То, что его пришли арестовывать именно в ночь с девятнадцатого на двадцатое, в половине третьего, было чистой воды случайностью. Даже нельзя сказать, чтобы уж особенно счастливой. Скорее - никакой, нейтральной. С одной стороны, - неразбериха, возникшая через двадцать минут после ночного визита, облегчила сам побег. С другой - пришлось импровизировать. И, кроме того, неплохо зная присущую русским манеру ударов по аэродромам, он всерьез опасался, что они не оставят ему ни единого неповрежденного самолета.


Кривоногий, приземистый унтер Мацуока и двое рядовых, пришедшие его арестовывать, вели себя недопустимо бесцеремонно. Не исключено, что такова была установка тех, кто отдал приказ об аресте. У Мацуоки бесцеремонность эта прямо переходила в грубость. Он явно наслаждался своей абсолютной властью над арестантом, а то, что Такэда был чужаком и вообще личностью мутной и непонятной, усугубляло его недоброжелательность. Не позволили надеть китель, вынудив идти прямо в нательной рубахе, не позволили надеть сапоги, заставив выйти на улицу в сандалиях-гэта. Отобрали ремень, оружие, портупею, головной убор, - и вывели в ночь. Мацуока разговаривал с ним нарочито-грубым, хриплым голосом, подражая самураям, отправляющим службу, грубо шутил и сам же хрипло смеялся своим хамским шуткам. Они отошли от офицерской казармы шагов на сто, когда, наконец, грохнуло, и ночь осветила рыже-багровая вспышка на пол-неба. Зарево разгоралось, как он и ожидал, со стороны аэродрома, там непрерывно грохотало, но привычное ухо подсказало ему: тяжелых фугасок и бетонобойных бомб бомбардировщики не употребляют. ОДАБ-ы и потом напалм. Тоже знакомая картина, и становится примерно ясно, что будет дальше. Мысли эти в голове Такэды присутствовали не отдельно, а, наоборот, параллельно с делом. Когда грохнуло, конвоиры, как по команде, обратились в сторону взрыва, и чуть ли ни открыли рты. Кто-то из рядовых, кажется, действительно открыл. Арестант тут же припал на левую ногу, будто она у него вдруг подвернулась, развернулся на правой и буквально в долю мгновения оказался в метре от Мацуоки. Все-таки тот был недопустимо груб, и поэтому первый удар босой стопы арестанта раздробил ему ногу в колене. Второй последовал практически одновременно: двумя пальцами в глаза. Как чуть притупленными корабельными гвоздями, - так, чтобы брызнули слизь из лопнувших глазных яблок.


Один из рядовых машинально начал вздергивать винтовку, - молодец, неплохая реакция, но делал это медленно-медленно, как улитка, прости Господи (иные мысли, в силу привычки, лучше думались по-русски, так бывает у многих двуязычных людей), а не как воин императорской армии. Он не был так груб и поэтому, получив простой удар костяшками пальцев в основание носа, умер мгновенно, не успев упасть на землю.


Зато третий продолжал стоять с открытым ртом, пялясь в сторону зарева, и только начал поворачивать голову к Такэде. Его открытая шея прямо-таки напрашивалась на крушащий позвонки удар ребром ладони, примитивнейший из всех существующих.


Так что дело не в налете. Просто дилетанты, посланные еще большими дилетантами, вообще не имеют шансов на выживание в ночных делах подобного рода. Потому что он-то никаким дилетантом не был, а совсем наоборот. Агента Такэду в разведшколе учили всякого рода практичным вещам, существенно повышающим шансы на спасение при попытке ареста или захвата. Но, кроме того, он был еще и Даити Уитинтином, представителем старого, многочисленного, разветвленного клана, из числа коренных родов Окинавы, что жили тут буквально с незапамятных времен. Это не фигура речи: вполне возможно, что досточтимые предки какого-нибудь рода жили здесь и тысячу, и две тысячи лет назад, когда оружие делали из меди и не совсем еще забыли камень. Во многих, многих семьях бережно хранили и передавали из поколения в поколение немудреные, но зато хорошо подобранные комплексы доведенных до совершенства приемов рукопашного боя.


Учить (понятное дело, основными учителями были старшие братья, беззастенчиво пользовавшиеся своим умением) начинали, соответственно, года в полтора-два, позже, при необходимости, подключались старшие. Таким образом наука впитывалась в плоть и кровь, как, например, умение ходить или знание родного языка, не забываясь и не теряя смертоносной эффективности. Кабаяси - тот непременно учел бы все эти обстоятельства и обставил процедуру ареста совсем, совсем по-другому. Это могло обозначать только одно: полковник по просьбе генерала сдал его Хата, но решил не оказывать генералу профессионального содействия в том, что касалось ареста и следствия. Хорошая шутка. Такэда оценил и ее, и все своеобразие присущего полковнику юмора. Надо будет, при случае, придумать что-нибудь столь же веселое...


А вот генералу, похоже, шутку оценить не суждено: штабные строения, управу, гарнизонную гауптвахту не бомбили. Он очень неплохо знал офицерский корпус 12-й воздушной, был о нем достаточно-высокого мнения и понимал, что это не может быть случайностью. Так что не исключено, что свидание со следователем, - этой ночью, в нательной рубахе, без сапог, предстоит самому Хата. Хорошо бы, конечно, чтоб еще и в кальсонах, - но это, к сожалению, все-таки вряд ли.


Мацуока, до этого момента валявшийся без памяти, пришел в себя и начал хрипло, на одной ноте, нечленораздельно выть: сверкать в темноте белоснежной рубахой не стоило во всяком случае, и Такэда вытряхнул унтера из кителя, оборвал с него все нашивки и знаки различия, после чего канул во тьму. Он не стал добивать Мацуока: уж больно он был груб и бесцеремонен. А, кроме того, имел еще и совершенно отвратительные манеры: так вести себя с офицером Императорской Армии (а Такэду, в конце концов, никто еще не разжаловал!) было, разумеется, решительно недопустимо. Теперь, к сожалению, предстояло убить еще как минимум одного человека. Русский плен для него был столь же нежелательной перспективой, как и продолжение службы Императору. СЮДА - могли высадить в высшей степени компетентных специалистов, которые вполне-вполне могли быть ознакомлены с ориентировкой на беглого капитана Рыбникова.


Историю "ТРАН" Олег Константинович Антонов вспоминать не любил. Даже в старости шутки давних друзей воспринимал плохо и улыбался натянуто. По мнению людей дельных и объективных, - стыдился совершенно зря. Насчет данной машины, в кратчайшие сроки произведенной почтенной серией четыреста тридцать самолетов трех модификаций, он за всю свою долгую, плодотворную жизнь не сказал ни единого доброго слова.


Самым характерным отзывом творца о творении было краткое слово "высер", но имели место и более сложные высказывания. Так, на вопрос о том, почему просто "ТРАН", а не, в соответствии с традицией, какой-нибудь "ТРАН - 1" или "ТРАН - 2", он ответил довольно характерно:


- Потому что на самом деле - "ноль". А такую цифирь в качестве индекса ставят только японцы. А у нас это не принято. Понятно?


Один раз даже привел аналогию:


- Вот представляете себе, - девушка, попавшая в оккупацию?


- Ну? Сколько угодно таких случаев имело место.


- А над ней фашистские оккупанты взяли - и раз! Грязно надругались.


- И такое, говорят, не редкость. И силком, и за харчи, и по доброму согласию, говорят, бывало.


- А она - возьми, да забеременей. От оккупанта-то. Что ни делала с собой, а он все равно родился. Вопит, и пеленки пачкает.


- Да к чему вы это, Олег Константинович?


- Да к тому, что это я - та девка с детём от немца! Все силком! Все не так, как я хотел! Так и не понял, кто, в конце концов, конструировал?


Отчасти его понять все-таки можно. Сконструировать в конце войны тяжелый самолет с неубирающимся шасси, скоростью триста сорок километров в час, "потолком" в четыре километра, полным отсутствием оборонительного вооружения и негерметичной кабиной, было истинным унижением для него, как конструктора. Урод мог жить только при условии безраздельного господства в воздухе своей авиации, и не имел шансов во всех прочих случаях. А еще злило: ну почему именно его?! Ведь ровно же ничего общего со всей его прежней тематикой!


К тому же его вынудили, - кровь из носу! - разработать конструкцию так, чтобы сборка производилась из малого числа крупных частей простейшей конфигурации.


Поэтому кое-что в угловатом облике "ТРАН" вызывало явные ассоциации с машинами Первой Мировой. Но она все-таки к ним не относилась. Кроме дремучего убожества имели место несокрушимые материалы, два турбовинтовых двигателя тягой по пять тонн, а еще - очень развитые управляющие поверхности с усиленной механизацией для компенсации корявой аэродинамики и огромной массы. И, в итоге, способность отвезти двадцать тонн груза на две с половиной тысячи километров. А пресловутые неубирающиеся шасси зато имели кое-какую другую механизацию, обладали устрашающей прочностью и поэтому позволяли посадить громадный самолет на любой грунт, хватило бы места.


Поэтому в снабжении ударных группировок Забайкальского фронта участвовало не две дивизии военно-транспортной авиации, как предполагалось в соответствии с "основным", - т.е. самым пессимистическим, - сценарием, а пять. И качественный состав их был несколько другим. Для того, чтобы тысяча танков преодолела сто километров, требуется не более двухсот пятидесяти тонн горючего. Какие, в сущности, пустяки, - если у вас, понятно есть сотни две "ТРАН". Нет, понятно, основное снабжение по-прежнему осуществлялось более традиционным способами, но теперь ведение боевых действий потеряло критическую зависимость от сохранности линий снабжения.


Ну, а еще появилась реальная возможность перевозить десант тысячами и десятками тысяч, - разумеется, при условии полноценного истребительного прикрытия. А лучше того, при завоевании полного господства в воздухе. Как в данном конфликте.


В ночь, когда граница исчезла, первыми в прорыв отправились БПК, собранные чуть ли ни со всего, - бывшего Западного, - фронта. Еще не разорвались первые бомбы, круша укрепрайоны, аэродромы и казармы, а они уже намотали на колеса не один десяток километров по ночной степи. Они видели перед собой одну цель: перевалы Большого Хингана, куда непременно надо поспеть на помощь героическим десантникам. Те должны были высадиться на перевалах прямо этой ночью, уже вот-вот, а мерки сохранялись прежние, еще с времен Днепра и Березины, Вислы и Одера: опоздаем на час, позволим истребить десантников, - и застрянем перед этим самым Хинганом, времени потеряем и людей положим немерено. То, что это не вполне так, и война, вообще говоря, несколько другая, даже до самых опытных начало доходить только спустя пару дней.


Кстати, колеса у авангарда 6-й Танковой армии были не вполне обычные, с очень широкими шинами, в которых намеренно поддерживалось несколько более низкое, противу обычного, давление. Все, что только возможно, было принесено в жертву максимальной скорости безостановочного движения по пустынному бездорожью. Ни одного "настоящего" танка, три десятка "ТБА - 1" в "пустынном" варианте, два дивизиона гвардейских минометов на шасси "АГ - 5", два "бурана" на всякий случай, и высокая насыщенность тяжелыми пулеметами. Три "ТБА" были оборудованы "ЗиС - 2м". Стрелков вооружили "КАМ - 43" практически поголовно, а исключением было умеренное количество снайперов. Между нами говоря, командование считало, что этого должно было хватить для решения задачи захвата и прочного удержания перевалов, но у группы, на всякий случай, был и "главный калибр". Его роль исполняли две тройки высокопоставленных авиационных офицеров, - основная и резервная.


Полномочия они имели поистине устрашающие: по первому слову из состава авиационной группировки Забайкальского фронта на поддержку и обеспечение действий авангарда направлялись весьма внушительные силы. Бомбардировочной, штурмовой или истребительной авиации, по потребности. На них был завязан даже 5-й Отдельный полк дальнебомбардировочной авиации.


А вот для того, чтобы выполнять аналогичные задачи в масштабах всей ударной группы 6-й танковой и 39-й общевойсковой вообще создали целое оперативное управление под командованием генерал-майора. На этой новой войне многое было новым, и авиация, помимо выполнения всех своих прежних функций, должна была в значительной мере заменить артиллерию, и здесь, соответственно, содержалась немалая доля риска. Удастся задуманное заранее, получится по ходу дела внести необходимые поправки, учесть полученный в ходе боев опыт, - и компания выйдет сокрушительной по последствиям, но при этом скоротечной, без новых массовых потерь. На здешних пространствах сплошного, прочного фронта обороны не могла создать никакая Квантунская армия. Да вообще никто: по этому ТВД весь вермахт оказался бы размазанным тонким слоем, либо, как положено, принял маневренную войну. В монгольском стиле. Похоже, - единственно-возможном в здешних местах.


Поэтому на неизбежно немногочисленные "узости", которые уж никак невозможно либо уж слишком накладно обходить, по всем прикидкам должно было хватить авиационного "кулака" из сотен стянутых к одному пункту машин. А могло не хватить, последствия чего были бы самыми печальными. Поэтому, при всем уважении к товарищу Галунову, генерал армии Худяков взял лично на себя непрерывное совершенствование механизма взаимодействия сухопутных сил - с подчиненной ему разящей мощью 12-й Воздушной.


Глянув издали на ребят, что высадились этой ночью на поле нацело сметенного аэродрома, он сразу же понял, что план "А" отпадает. Высокорослые, худощавые парни с ловкими движениями, каждый - при "КАМ - 42", пистолете и финке, они перемещались по захваченной базе деловитой, целеустремленной рысцой, и на лопухов не походили категорически. Далеко не факт, что "пустая рука" поможет ему одолеть даже одного из них: куда вероятнее, что нападение кончилось бы ударом приклада между глаз или пулей в печенку, - но главное было даже не это. По одному-то эти здоровенные ловкие парни как раз и не ходили. По двое минимум. Вообще у Такэды складывалось странное ощущение, что за истекший год русские вообще изменились. Стали другим народом. Вот теперь он стоит и смотрит, как бывалая десантура, а скорее - вообще какой-нибудь спецназ, на полном серьезе, выполняет все меры предосторожности...


Поэтому сейчас на нем вонючие, вшивые тряпки, которые он с отвращением содрал с безвременно усопшего китайца из числа аэродромной обслуги, имевшего несчастье этой ночью оказаться у него на пути, и с еще большим омерзением напялить их на себя. Зато, проделав это, он моментально принял Облик, как лицедей театра Кобуки напяливает маску какого-нибудь Горного Демона. Чуть-чуть, - никакого излишества, тонкость! - сажи на физиономию, толика мазута на волосы, обязательно взлохматить, чтоб выглядели сальными патлами, - и его не узнала бы даже родная мать. Даже Кабаяси... не с первого взгляда. Поза и улыбка, на этом этапе УЖЕ дающие практически полную гарантию от случайной пули. А еще без слов говорящие о том, что соискатель хочет и, главное, может быть полезен. Нужно только чуть-чуть подождать.


- Э-э-э, моя китайса, не япон, тьфу япон, - он устрашающе сморщившись, плюнул в сторону, - моя из Харбин. Переводчика, - о! - самый лучший!


- И по-японски лопочешь?


- Японски мала-мала шибко хорошо, корейский мала-мала. Моя тут все знай. Кто офицера знай, кампетей... Всех знай!


- А ну пошли!


Главное, в чем он убедился, находясь в своем новом статусе, что два так и не пошедших в широкую серию "рейдена", что использовались здесь в качестве не то разведчиков, не то посыльных самолетов, не пострадали и находятся во вполне надежном месте. Остальное, при его квалификации, было, в общем делом техники. Расстраивал тот факт, что генерал Хата все-таки смотался накануне, причем как бы ни прямо в Токио. Как чувствовал, проклятый.


... А ведь это значит, что, в случае предельного везения, он закончит свою жизнь китайцем. Скажем, - из числа пилотов, угодивших в японский плен в 38-м.


- Товарищ Васильев, докладывает Второй.


- Слушаю, Второй.


- Фугдинский оборонительный обвод прорван. Город Фугдин практически полностью захвачен, основная часть гарнизона сложила оружие, продолжающие сопротивление японские части блокированы на южной окраине. Части 15-й армии при поддержке Амурской флотилии развернули стремительное наступление вглубь Маньчжурской территории.


- Да-а... Прямо скажу, Второй - не ожидал. Думал, провозитесь дня три-четыре. Там же у вас переправляться негде, топь! Как выкрутились-то, расскажи, не томи душеньку...


- А чего выдумывать? Немцы. Это, доложу вам, что-то, товарищ Васильев. За неделю превратили двадцать квадратных километров топей - в плацдарм. По ночам. Так, что со стороны и не заметишь. Я с этим их главным пообщался, - да и замкнул все инженерные службы на нем. Сейчас сижу и в толк не могу взять: и как это мы их одолели?


- Ну, это просто. Командовал у них все-таки не Альберт Шпеер, а Адольф Гитлер.


- Это - да. Только, думаю, если б командовал Шпеер, они, может, и вовсе не полезли бы... А так, понятное дело, с этой стороны наступления никто не ждал. Думали, что мы на тридцать верст ниже будем переправляться.


- Пон-нятно... Кстати, - немец тут, у меня. Жалуются на него, а расстрелять я не дал.


- Я думаю, это правильное решение, товарищ Васильев. Тут нужно все хорошенько выяснить. Чтоб расстрелять не кого попало, а того, кого нужно.


- А эти? Которые не сдались? Что предполагаете делать?


- Ультиматум - послали, если совсем дураки, пошлем авиаторов и подкатим РС. Если враг не сдастся, уничтожить этот их военный городок будет недолго.


- Правильное решение. Щадить особо ни к чему, а и зверствовать лишнего тоже не след. Тут политика, не фашисты все-таки... Ну, счастливо там, товарищ Второй.


- До свидания, товарищ Васильев.


- Сергеев... зови немца.


Шпеер был безукоризненно выбрит, одет в аккуратно подогнанную черную лагерную форму, разумеется - без всяких знаков различия, и обут в кирзовые сапоги. Чистые, целые, но отнюдь не начищенные до зеркального блеска. В руках, неизменно, - чуть скомканная шапка с козырьком. Такой облик Альберт Шпеер избрал для себя, тщательно продумал, и неукоснительно ему придерживался. Неизвестно, знал ли он известную идиому о смирении, которое паче гордости, но действовал в полном соответствии с ее духом. С победителями - только стоя, чуть опустив голову, и - матерчатая фуражечка в руке. Может быть когда-нибудь, - пока он предпочитал даже не думать о том, что это время вообще наступит, - он сочтет нужным изменить стиль на что-нибудь другое, - но пока только так.


- Слушайте, Шпеер... что там у вас за недоразумения с начальством? Чем недовольны-то?


- Господин маршал, командование считает, что мы выполняем работы по прокладке и ремонту путей слишком тщательно. Утверждают, что это саботаж.


- Вы что, - не даете тех объемов, которые требуются?


- Даем. Задания по объему выполняются примерно на сто десять - сто пятнадцать процентов.


- Тогда не понимаю, - с раздражением проговорил маршал, - в чем проблема?


- Мы выполняем работу на самом низком уровне качества, который допустим. От нас требуют еще понизить его ради увеличения объемов. Дальнейшее ухудшение качества будет обозначать, что работа просто не сделана. Пробки и катастрофы съедят все преимущество, которое дают лишние объемы. У меня есть люди, которые разбираются в проблемах транспорта гораздо лучше меня. Они просчитали. Я ознакомился и с расчетами согласен. Вот, - он подал папку, которую держал в левой руке, маршалу, - тут все изложено.


Василевский приоткрыл папку, лениво приразвернул листы.


- А Чигарков, - он что - не понимает, что тут написано?


- Господин генерал-майор понимает главное: для безупречного послужного списка в первую очередь необходима благополучная отчетность. А для продвижения по службе, - более, чем благополучная.


- Так. А что считаете вы?


- Полагаю, на данном этапе не только у господина генерал-майора имеет место своего рода... инверсия взглядов.


- Это интересно, - маршал, любивший такого рода "занозы", откинулся на спинку стула, - поясните.


- Командование полагает, что дороги в этих местах нужны для войны. Но никто почему-то не ставит вопрос: а зачем нужна сама эта война? Если не говорить о выполнении союзнических обязательств, что само по себе, без соблюдения своих интересов, является глупостью. Так вот на этот вопрос с достаточными основаниями можно ответить и так: эта война нужна СССР прежде всего для того, чтобы в здешних местах появились дороги. Осмелюсь утверждать, что тогда будет и все остальное. И лучше всего, чтобы один процесс сочетался с другим. А то по окончании боев непременно возникнут более неотложные проблемы, а дорог так и не будет.


- Э-э, тогда тебя надо было Первому Дальневосточному подчинить. Разницы - никакой, твои все равно везде работают, а Иван Данилович тоже говорил что-то в этом роде. Только с большим сумбуром. Но мы люди военные, у нас все конкретно. Сейчас - дороги для войны. И никак иначе.


Чертов фриц с тихим упрямством покачал головой.


- Позволю себе возразить. После известной речи господина премьер-министра Сталина вы - далеко не только военные. И если вы будете пытаться думать, как прежде, как думают обычные генералы, то выйдет самообман. И пойдет только во вред делу. А лично вы в этой группе, как минимум, одна из ведущих фигур.


- Слушайте, Шпеер, - а с какой это корысти вы-то так стараетесь, а? Ведь со всем рвением же работаете на победителя. Вас предателем-то считать не будут? Ваши же.


- Самые глупые и оголтелые - будут. Обязательно. Непонятно только, кого я предаю? Гитлера, его правительства, режима, которым я присягал, больше нет, и я не могу принести им вреда при всем желании. А интересы народа Германии я не предаю. Я по мере сил стараюсь уберечь от смерти, болезней и деградации ту часть Германии, на судьбу которой могу реально влиять. Я говорю про сто пятьдесят тысяч немцев, которые ремонтируют дороги в восьми или девяти тысячах километров от Фатерлянда. И единственным способом уберечь их я считаю именно, как вы его назвали, "рвение". Они уцелеют, только если станут крайне полезны.


Уж об этом-то он позаботится. И, - должно получиться. Ознакомившись с новым заводом строительной техники в Комсомольске, он был весьма впечатлен. С этого момента большая часть его просьб и переговоров касалась именно техники. А для того, чтоб не отказывали, договорился о внедрении на завод инженера, старого своего знакомца. Вообще в последнее время он сам поражался своему умению договариваться, находясь в самых невыгодных для переговоров условиях. Потом, вспомнив, что неизменно, на протяжении всей войны пользовался расположением непредсказуемого, капризного, опасного, как бутылка с нитроглицерином, Гитлера, понял, что это качество у него присутствовало, скорее всего, всегда.


А инженер был правильный. Будучи крепким профессионалом, в свое время с восторгом принял Гитлера именно за дерзость и размах замыслов, за грандиозное, ослепительное, переполненное свершениями будущее, которое, казалось, обещал его приход. Надо сказать, был-таки в самом начале период, когда многие буквально поднялись над собой, из крепких профессионалов развернувшись в яркие таланты, осуществив дела титанического размаха. Интересно, что такие люди, при всей "официальной" обоюдной неприязни, на практике прекрасно находили полное взаимопонимание с большевиками...


- Понятно. - Маршал чувствовал легкое раздражение, причины которого и сам-то не вполне понимал. - Вы свободны. А с Малиновским я переговорю...


*На самом-то деле он, разумеется, хотел спросить, как положено: "Ну что ты так жопу-то рвешь?" - хотя и был весьма доволен толковым рвением немца. Но постеснялся. У нас неизменно стесняются европейцев, даже если они пленные.


"Ребята, держитесь, мы идем. Жилы себе порвем, если надо, чтобы только поспеть... А вы - продержитесь. Еще капельку. Ну, хоть часа два-три..."


Но пока, откровенно говоря, надежда была плохая. В предутреннем сумраке из холодного тумана пустыни уже вставали отроги Большого Хингана, но было тихо, ни выстрелов, ни пулеметных очередей. То что с десантниками нет связи, - это ладно, не слишком высокие, горы отличались крутизной и сильно рассеченным рельефом, условия связи никакие, но тишина - это плохо по-настоящему. Либо высадка не удалась сразу, и лихую братву побило о скалы, порезало пулеметными очередями... Либо они не успели, и милитаристы навалились на них в большой силе и быстро одолели. А как по-другому? По-другому, к сожалению, не получалось, и теперь, оседлав перевалы, милитаристы с торчащими зубами оборудуют и маскируют позиции. Или уже заняли их и теперь сидят тихо, чтобы встретить кинжальным огнем в упор. Ну да ладно, - мы тоже кое-что могём. Подойдет Шестая, и вы пожалеете, что вообще народились на свет...


Головной дозор, матерых разведчиков, специально выделенных из 39-й и сопровождаемых пограничниками из местных, на подходах к перевалу окрикнули на самом, что ни на есть, чистом русском языке. Винниченко оценил место, где был расположен "секрет": пожалуй, он и сам выбрал бы именно такое. Теперь, когда выяснилось, извольте в обратном порядке: пешком вниз, там на лошадках - до машин, а там уже до начальства. Сам гвардии старший сержант отправился дальше, разведывать уже восточный склон этого самого Хингана. Проходя мимо здоровенных, как на подбор, десантников, успевших организовать и обустроить позицию, ловя их оценивающие взгляды, он прямо-таки чуял: в других условиях - непременно задрались бы. Его немаленький организм и вся манера держаться и всегда-то привлекали внимание: предупреждали одних и служили вызовом уж для самых отчаянных задир. А уж такие, что собрались тут, и спать-то спокойно не могут, пока не докажут, что самые крутые.


- Понимаете, товарищ полковник, у нас - сердце кровью обливается, думаем - они там из последних сил, а они - ка-ашу варят. Рисовую. И ладно б сами варили, а то - повар японский на японской кухне, да из японского же риса. Пленный, говорят. Остальные - кто курит, кто кемарит: ночь-то бессонная... И рад, понятно, и зло берет, мы там - с ума сходим, а они - ка-ашу...


Почему-то эта каша задела капитана Петровского больше всего. А вообще, от пережитого напряжения, что резко сменилось таким облегчением, капитан был непривычно словоохотлив. Ну да бог с ним. Ради такого дела, - пусть выпустит пар. А смысл был тот, что десантники на ключевых перевалах не встретили вообще никого. Теперь все тропы отмечены, на верхние точки подняты танковые лебедки, бочки с горючим, и уже сегодня вечером, - на второй день войны! - первые танки 6-й танковой армии будут уже за хребтом, на маньчжурской равнине, и никакой авангард им больше не понадобится. Если кто-то, вдруг, встанет на пути танкистов не в горах, а посередине ровной степи, то это будут его проблемы, а попытку остановить следует сразу относить к разряду харакири. Тут, в отличие от Европы, адская громада Шестой двигалась множеством колонн, бригадными и даже батальонными, будучи постоянно практически развернута для боя. Тут были свои трудности организационного характера, но командующий верил в опыт и выучку своих бойцов. Имел к этому основания.


Десяток "ТРАН", свободно расположившихся в степи неподалеку друг от друга - картина, которая на непривычного человека производит впечатление. И, как какой-нибудь очень крупный частный капитал, они не могут пребывать сами по себе. Случись чего, один какой-нибудь шальной снаряд, даже зажигательная пуля, и фейерверк до неба обеспечен. Эффектный, только очень уж дорогостоящий. Перво-наперво экипаж, выскочив из машины, как чертик из табакерки, организует какую-никакую оборону места посадки. Над ними, сменяя друг друга, барражируют дежурные пары истребителей. Следом, но очень быстро, прибывают передовые части получателя и организуют уже настоящую оборону, с автоматическими зенитками, тяжелыми пулеметами, парой "ТБА - 1" и кое-какими окопчиками, - чтоб не помешали взлететь. И, практически одновременно, прибывает уже сам получатель: опустевшие автоцистерны и сама по себе техника передовых частей. Все спешат, на площадке веселая суета, но, в общем, порядок. Боеприпасов израсходовано всего нет ничего, поэтому здесь присутствует только "модель 3", универсальные летающие танкеры.


Зеленый лейтенант, второй пилот гигантской машины, с жадным интересом расспрашивает чумазого танкиста:


- Слушай, а у них правда есть такие - смертники? Им, вроде, все можно, деньги, бабы, пей-гуляй не хочу, а зато потом они обязаны пожертвовать собой, но убить, к примеру, генерала?


- А? - Танкист, после сегодняшнего марша, туговат на ухо, а расслышав, пожимает плечами. - Стращать - стращали, а так... Сам - не видел, а ребята из второго батальона баяли, - были какие-то. Выскакивали из кустов на танки с какими-то швабрами*. Ни один ближе пятидесяти метров не подошел. Стрелки на броне из автоматов порезали.


- Ты вон разведчиков спроси, - вмешался тощий рыжий шофер с перевязанной щекой, - они этого добра богато видели. Михнев! Чего молчишь?


- Да ну их. Ебанутые. Затешется такой среди пленных, а потом кидается на офицера, как бешеный. Ну, с генералами у нас, ясно, негусто, даже с полковниками как-то не очень, так он на старлея какого-нибудь. Представляешь себе? У нас, в разведке, офицеры, - сам понимаешь, ему таких трех на каждую руку... А главное - видно их. Вот, вроде бы, одинаковые, как заклепки, - а видно. Быстро научились видеть.


- А чего просто из кустов не стреляют?


- Ну-у, брат... Ты здешние кусты видел? Тут тебе не Россия. И даже не Тюрингия. А еще - знаешь, что? Паршивая у них стрелковая подготовка. Стрелять, почитай, не умеют. А снайперов, чтоб настоящие были, - так и не встречали пока. Может, встретим еще. Но как-то не похоже.


- И это, - те самые самураи, которыми нас пугали?


- Не говори "гоп", - лениво проговорил Михнев, - но, вообще-то, - да. Настоящий военный столько косяков не стешет. То, что они без боя пропустили нас через горы, ни на какую хитрость не спишешь. Да и хитрят они как-то...


* Шестовая кумулятивная мина. Один из вариантов, использовавшихся японскими войсками. Имело место также общеизвестное, - с миной под гусеницы танка. "Мины-липучки" использовались куда реже. Это больше на Западном фронте, взаимно. Чаще - в городских боях.


Как обычно, группа ушла с привала за полчасика до выдвижения основных сил. Михнев и Элтыгин, рысцой - спереди, заглядывая в каждую тарбаганью нору, за каждый куст. Орозкулов и Бовдюг - метрах в трехстах позади, на Зорьке и Кунстштюке (в просторечии "Костян" или вовсе "Костя") - шагом. Конный в степи видит заметно дальше пешего.


- Глянь, - япошки дохлые. Чего эт они?


Они подобрались чуть поближе. Пятеро. В свободных позах, но, как один, лицом вниз. Вперемешку с винтовками.


- Да-а, загадка... Наших же тут, вроде бы, не было еще?


- Этта, - не пропали еще, запах совсем нет...


- Отравились, что ли?


С этими словами Михнев осторожно ковырнул ближайшего японца стволом автомата, и покойник, вскочив, будто его подбросило пружиной, кинулся ему в ноги. Вот только воевал Михнев уже год. Почти все время в разведке. А в поиске он автомат на предохранителе не держал. Не имел такой глупой привычки. Поэтому его палец нажал на спуск несколько раньше, чем покойничек таки-сшиб его с ног толчком под колени. И услышал, как в двух шагах заговорил автомат напарника. Узкоглазый Эльтыгин вообще не имел нервов. Просто не знал, что это такое, и оттого не имел нужды.


Когда сорвавшиеся в карьер конные подоспели к месту происшествия, вмешательства уже не требовалось. Михнев, злобно матерящийся от досады на себя, - что так лопухнулся, - молчащий, весело скалящий зубы Эльтыгин, оба в чужой кровище с головы до ног. И пятеро японцев, теперь уже мертвых по-настоящему.


- ... а есть и которые ничего. Попросту сдаются и не озоруют потом. Сидят себе на корточках. Таких много больше.


Летчик стоял и завидовал. У людей риск, приключения, подвиги. А они - что? Ну, - доставили девяносто тонн солярки, тридцать тонн бензина и восемьдесят - хорошей воды. Рутина. Уныло бубнить после войны: "Мы честно исполняли свой до-олг...".


Есть люди, которым постоянно кажется, что самое главное, самое интересное, самое трудное делает кто-то другой и в другом месте. Как правило, это далеко не худшие люди. А тут еще девятнадцать лет. То, что громада танкового корпуса именно в результате твоей работы на глазах обрела прежнюю силу и стремительность, как отогревшаяся на солнце змея, и теперь пролетит за день еще, как минимум, полтораста километров, в таком возрасте на воображение не действует.


- Где русские? Как далеко продвинулись?


- Не знаю. Больших боев не было, только с некоторыми частями вдруг пропадает связь и больше на восстанавливается. Кажется даже, что они погибают внезапно, вообще не успев вступить в бой. Основные силы мы сохранили. Вот только им не удается вступить в боевое соприкосновение с противником. Либо его не оказывается там, где мы рассчитывали. Либо войска, посланные, чтобы прикрыть то или иное направление, до места не доходят, поскольку несут катастрофические потери под непрерывными ударами с воздуха.


- А наша авиаразведка?


- Ни одному самолету не удалось приблизиться к переднему краю русских ближе двадцати километров. А обычно их сбивают еще раньше. Еще чаще они пропадают без следа. Да их у нас и вообще не остается. Самолетов-то. Все аэродромы Маньчжурии оказались в радиусе действия бомбардировщиков врага, и, авиация наша, таким образом, фактически, уничтожена.


- Я... отказываюсь это понимать! А истребители?


- Результаты немногочисленных воздушных боев носят катастрофический и, главное, совершенно позорный характер. По-моему, русские вообще не имеют боевых потерь.


Боевых потерь, - действительно! - не имели те самые поршневые "Як"-и последних серий, устаревшие и снимаемые с производства.


- А каковы их цели?


- Вот это как раз понятно. Не позже, чем через месяц, выйти на побережье, к северокорейским портам, обустроить авиабазы и начать массовые авианалеты на Метрополию.


- Знаете. С такими настроениями лучше совершить сеппуку.


- Вы не поверите. Смятение мое настолько велико, а вера - так мала, что у меня не хватает воли даже на это. Видите ли, в последнее время этот традиционный выход перестает казаться мне достойным. Чем дальше, тем больше. А сама традиция представляется все более архаической и нелепой. Дешевым выспренним шоу, одна мысль об участии в котором вызывает у меня тошноту. Наверное, именно это и называется "потерять себя". Некоторые утверждают, что это - больше, чем смерть. К сожалению, теперь я понимаю эти слова.


- Мы защитим Метрополию.


- Думаю, - да. Там наши действия будут носить осмысленный характер. Существует также вариант, что, защитив Метрополию, мы ее уничтожим.


Стало общим местом, что события лета 1943 года стали зеркальным отражением лета 1941-го. Это весьма спорный тезис. Потому что на лето 41-го куда больше походило не лето, а осень сорок третьего года. Не по месту, не по времени, не по потерям даже, а как-то по духу. Командование атакованной стороны не знало, где находится противник. Не имело ни малейшего представления о его дальнейших шагах. Достаточно было двинуть куда-то любую группу войск, и можно было с уверенностью предсказать, что связь с ней будет потеряна. Любой маневр войсками, - и они исчезали из виду командования без следа, образуя еще одну оперативную "дыру".


Нет, никакой мистики: несколько растрепанные авиацией, несколько дезорганизованные войска на марше и искали, и находили. Вот только к этому времени оказывалось, что первоначальный приказ потерял всякий смысл, и надо поворачивать (это, к примеру, - дивизию!) совсем в другую сторону. После этого все начиналось сначала.


Таким образом инициатива командования Квантунской Армии с самого начала оказалась полностью парализованной. Реальными боями в первом периоде осенней кампании с японской стороны командовали командиры взводов, рот, и батальонов. Очень редко - начальство полкового уровня.


Имелись, разумеется, и коренные отличия. В ходе кровавых, неудачных, зачастую катастрофических боев командование Красной Армии постепенно получило хоть какие-то ориентиры для начала мало-мальски осмысленных действий.


Тут все было по-другому. Удачно избежав крупномасштабных боев в самом начале, Советское командование быстро сделало свои выводы и несколько скорректировало не только планы, но и принципы ведения боевых действий. Оборону врага рушил сам по себе маневр атакующих войск и собственные его действия, вынужденные этим маневром. Войска блуждали в степи, теряли тылы, снабжение практически прекращалось: достаточно было только немного "помочь" авиацией, - и группировка окончательно останавливалась под открытым небом, превращаясь в толпу голодных, деморализованных людей. Во многих случаях было решено отказаться от операций на окружение с последующей ликвидацией окруженных группировок. Парадоксальным образом, отсутствие ожесточенных столкновений не улучшало положение атакованной стороны, поскольку еще усиливало ее дезориентацию. Против них оставляли не слишком значительные заслоны, за ними квалифицированно и со всем старанием наблюдали с воздуха, - и двигались дальше таким образом, чтобы марш по-прежнему происходил в "оперативной пустоте". По мере возможности, конечно.


Все только еще начиналось. Части 107-й дивизии, будучи экстренно подняты по тревоге, погрузились в эшелоны и отбыли к месту назначения. Согласно оперативному плану, дивизии надлежало занять укрепления Халунь-Аршанского укрепрайона, но совершенно неожиданно эшелоны остановились в непонятном месте посередине степи. Войска начали спешно выгружать из поездов, форсированным маршем отвели на несколько километров в сторону и приказали оборудовать позицию. Некоторое время выясняли, какое именно направление должно быть перекрыто, и в какую именно сторону надлежит ориентировать оборону. Дул порывистый ветер, и изрядно перепуганные, ничего не понимающие солдаты озирались, втягивая голову в плечи, но работали с рвением: мало-мальски осмысленная работа при смутных обстоятельствах является наилучшей, чуть ли ни единственной опорой духа. В самый разгар работы на востоке разгорелось зарево, окрасившее половину небосклона в розовый цвет, и раздались глухие удары.


Поезда, что так поспешно доставили их в эти укромные места, естественным образом образовали на путях "пробку", - достаточно организованную, но длиной километров пятнадцать-двадцать. К этому моменту она начала, было, рассасываться, - но это обстоятельство мало чего изменило, когда на место высадки налетели 21-й и 43-й полки ночных бомбардировщиков из состава 12-й Воздушной армии: скорость "Пе - 2" последних серий значительно превосходила скорость любого паровоза. Потом выяснилось, что по ушедшим раньше, в основном, и ударили.


Бомбардировка продлилась недолго, но настроения на спешно оборудуемых позициях не прибавила. Впрочем, работы только ускорились. Ночью пришла не слишком характерная в это время года гроза: ливень интенсивный, но недолгий, зато гром грохотал непрерывно, а молнии освещали степь тревожным, прерывистым светом. Как раз в свете молний, под рокот надвигающейся грозы солдаты из передовых траншей и заметили какое-то движение на западе и замерли, взяв оружие на изготовку. То есть поначалу-то они услыхали какой-то треск, насторожились, - и только потом разглядели лихих мотоциклистов из разведки 9-го Гвардейского механизированного корпуса. Находившийся на передовых позициях японский офицер сделал международный жест, призывающий к тишине, но, пожалуй, зря: ночная езда на мотоцикле дело азартное, а за оглушительным ревом моторов можно было расслышать, разве что, разрыв снаряда где-нибудь поблизости.


Как Дмитрий Ершов не влетел в кучи выброшенного грунта и недоотрытые траншеи, - остается загадкой. Заметив их, - в случайной вспышке молнии, шагах в шести-семи от себя! - он, как лихой казак, как какой-нибудь киношный ковбой, буквально поднял машину на дыбы, разворачиваясь "на колесе". Рядовой, ошеломленный таким хамством, не попал буквально в упор, а он - вильнул и стремглав помчался прочь, выписывая зигзаги, хотя и зря: снайперов тут не было, обстановка делала точную стрельбу попросту невозможной, а от случайной пули не помогают никакие финты. Он вернулся в расположение своей части без единой царапины и с важным донесением. Впрочем, так повезло не всем: гвардии сержант Сильнов привез в спине шальную пулю, и поначалу состояние его не казалось особенно угрожаемым, но к утру у него неожиданно пошла кровь изо рта, и он умер буквально через пять минут. А Геворкян попросту пропал, и никто не видел, какая беда с ним стряслась.


Стороны нащупали друг друга, и теперь готовились к бою. Ни там, ни там никто не имел даже отдаленного представления о силах противника. Поэтому, остановив на ходу два корпуса, - а это не такая простая задача, наступающие решили ждать утра, вызвав на себя двух "теноров", дабы хоть приблизительно оценили супостата. Ну и, по крайней мере, следовало переждать грозу. Она была как раз в полном разгаре.


- В данном конфликте наступление, - это перенос вперед оперативных линий авиации.


Новиков сказал это не знающим сомнений тоном человека, которому открылась суть ситуации, ее ключ, и все хитросплетения вдруг свелись к простой безошибочной формуле, ясной любому вменяемому человеку.


- Базовые острова японцев окажутся в радиусе действия даже средних бомбардировщиков. А мы тем временем по мере возможности нарастим группировку "тушек". За пару месяцев от городов Внутреннего Моря, включая Токио, останутся одни головешки... Мы оставим их без транспорта, электричества, горючего, - и союзники спокойно высадятся. Без катастрофических потерь. А можно, во взаимодействии с теми же союзниками, сделать блокаду абсолютной, и, продолжая бомбардировки, подождать и еще с пол-года, когда две трети населения просто вымрет.


- По-настоящему надо - обеспечить такую возможность. А будем ли мы ею пользоваться, - совсем другое дело. Пока будем считать, что исполнение первоначального плана полностью соответствует нашим целям. Разумеется, мы можем подкорректировать его в тактическом и оперативном плане. Как делаем это на протяжении всего этого времени.


- Ваше Высочество, об этом очень тяжело и неприятно говорить, но выход передовых частей русских на побережье уже к первым числам октября может считаться вполне возможным вариантом.


- Кажется, - принц тяжело повернул голову, - это вы говорили мне, что само начало боевых действий со стороны русских "совершенно невозможно" ранее зимы? Примерно неделю тому назад? А теперь я слышу что-то о выходе русских на побережье. И как прикажете это понимать?


- Я готов отвечать за свои ошибки. Подам в отставку по первому вашему слову. Прикажете, - поступлю в соответствии с требованиями чести.


- Если бы это чему-то помогло, господин министр. Как это могло произойти? До сих пор армия демонстрировала вполне удовлетворительную выучку и стойкость. Неизменно стояли насмерть во славу Императора. Так откуда эти безумные отступления?


- Я с полной ответственностью заявляю, что части Квантунской армии по-прежнему стоят насмерть. Наступающий противник целенаправленно избегает вступать с ними в бой. Укрепленные позиции Императорской Армии попросту обходятся подвижными соединениями, снова и снова выходящими на коммуникации. Отступления никогда не осуществляются без приказа высших офицеров и, по сути, являются маневром, предназначенным для выхода из повторяющихся глубоких охватов. Это единственный способ сохранить армию.


- Армия, не могущая выполнить свой долг, и не представляет из себя особой ценности. Мы отдаем территории, теряем важные объекты, отступаем без боя, пытаясь спасти бесполезные, по сути, войска, и все равно их теряем.


- Простите, Ваше Высочество, ваши слова трижды справедливы, но я имею твердое намерение сказать о другом. При выходе на побережье, - при этом очень вероятно и северо-корейское направление, - они смогут нарастить авиационную группировку до неслыханных размеров. На этот счет существуют разные мнения, но я считаю авиацию Советов сильнейшей в мире. Американцы с этим, скорее всего, не согласятся, но это их дело. Потеря Маньчжурии и позорна, и болезненна, но семь тысяч самолетов в пятистах милях от Метрополии равносильно катастрофе.


- И что вы предлагаете?


Министр молчал, не решаясь продолжать, а потом выдавил, словно через силу.


- Надо возвращать Объединенный Флот из южных морей.


- Это совершенно невозможно. Ваше предложение выдает ваш полнейший дилетантизм в морских вопросах. Отсутствие особых событий в районе Соломоновых островов объясняется только примерным равенством сил. Если это равновесие будет нарушено, отсутствие действий со стороны врага немедленно сменится решительной атакой. Отвести флот на Внутренний оборонительный обвод обозначает бросить войска на островах на произвол судьбы, а эвакуация займет не меньше месяца... при том, что американцы не преминут превратить ее в катастрофу... Нет, это совершенно невозможно.


- Не сомневаюсь. Но оставить берега Метрополии без всякой защиты, - еще хуже.


- Занимайтесь армейскими вопросами, - Коноэ тяжело вздохнул, - и оставьте проблемы общей стратегии тем, кто смыслит в ней лучше... Хотя бы действующий премьер-министр. Кстати, у меня уже около десяти дней находится докладная записка, где описан тот самый сценарий войны с Советами, который мы видим в реальности. Очень логично, обосновано и не содержит ошибок в предсказаниях. Разве что очень незначительные.


- Кто?


- Теперь вижу, что вы его не знаете. Либо же не придали его словам никакого значения. Это полковник Кабаяси. Я пригласил его сюда.


В траншеях никто не сомкнул глаз. До самого утра промокшие солдаты были заняты тем, что дрожали от холода, вяло ковыряли землю, - больше, чтобы согреться, и до боли вглядывались в темноту. И почти все это время над головой глухо гудели двигатели, и гул то удалялся, то приближался вновь В это время года ночной сумрак начинал редеть в шестом часу, но ночь была пасмурная, а от размокшей земли поднимался пар.


Рядовому Осикава почудилось какое-то движение в степи, и он указал в темноту, тронув товарища за рукав. Спустя какое-то время тот, вроде бы, тоже увидел что-то. Как будто движется. Или нет?


Они не ошиблись. Двигалось, и очень скоро они почувствовали, что земля как будто бы тихонько дрожит. В темноте сверкнуло несколько вспышек, и очень скоро на позиции грохнули первые взрывы. "Бах!" - и неподалеку взлетела в воздух, переворачиваясь кверху колесами, пушка, на устройство позиций для которой артиллеристы потратили столько сил. Это издали, не подходя на опасное расстояние, начали обстрел недоделанных позиций тяжелые самоходки.


У них еще были сомнения? Казалось, на них движется вся степь, башни танков, поднимаясь над стелющимися парами казались призрачными, словно серый свет утра просвечивал через них. А потом, будто по какому-то сигналу, бесчисленные танки начали стрелять все разом, и позиции накрыл шквал взрывов. Осикава бросился в полуотрытый окоп, вжимаясь во вздрагивающую землю, потом поднял голову, - и сжался снова. Вот только что, только они были далеко, - и вдруг оказались совсем рядом, метрах в тридцати. Приземистые, не такие большие, как он ожидал, и один из них шел прямо на него. Из-за первых машин, между ними высунулись более массивные и угловатые, сумрак озарила ослепительная бледно-розовая вспышка, и соседний окоп с каким-то страшным, омерзительным звуком накрыл факел огня. Японцы наконец-то добились того прямого, бесхитростного боя, которого так долго ждали. Танки залили огнесмесью окопы, которые попадались на пути, расстреляли в упор и раздавили орудия, снесли пулеметными очередями всех, кто пытался бежать, вместе с отдельными смельчаками, не задерживаясь, пробили позиции дивизии насквозь и ушли дальше, не стремясь непременно убить всех.


Оборонявшихся словно бы прочесали частым гребнем, потому что в полосе движения на километр фронта приходилось двадцать пять - тридцать танков и самоходок.


После этого шедшие в последнем ряду грузовики оказались как бы ни опаснее всего остального: стрелки, даже не давшие себе труда покинуть кузов, мели из автоматов, не щадя боеприпасов, и полосовали очередями все, что шевелится.


Оглохший, полузасыпанный землей Осикава все-таки выбрался из окопа: то, что недавно было позицией, теперь оказалось перепахано и вновь прикатано стальными гусеницами, неподалеку, жалко задрав колеса кверху, валялось то самое орудие. А еще вокруг не было видно ни единой души, и гнусно воняло горелым мясом: верхняя часть туловища Тагути осталась почти целой, зато ниже пояса его тело было превращено в обугленные кости. Очевидно, он пытался бежать, и струя напалма достала его на излете


Но это было далеко не все и даже не большая часть: усиленная танковая дивизия, авангард 9-го Гвардейского мехкорпуса. Дальше, на неторопливо ползущих грузовиках и в пешем строю, двигалась основная часть гвардейской мотопехоты. Пожалуй, способ движения можно было назвать комбинированным: русские выскакивали из машин на ходу, пробегали резвой рысцой метров двести-триста, прочесывая местность, а потом так же, на ходу, забирались в только чуть притормозившие грузовики. И не было им ни конца, ни края.


... Он бежал, уклоняясь то в одну, то в другую сторону, чтобы заглянуть в очередной окоп или ячейку, иногда - выпуская пару-тройку пуль во что-то, Осикава невидимое. И все-таки он бежал прямо на него. К нему. Огромный, с грубым, носатым лицом, поросшим гадкой щетиной, теперь, вдобавок, забитой пылью, широченные штаны шевелились на бегу, как паруса корабля под свежим ветром, а ноги в громадных сапогах несли массивное тело с тяжкой уверенностью. И вообще что-то в нем напоминало те самые танки, что прошли здесь двадцатью минутами ранее: они явно были роднёй, хотя, может быть, и не слишком близкой. Осикава стоял, припав на одно колено и опустив к земле оскаленное лицо, положив винтовку рядом и совершенно неподвижно. Настолько, что русский заметил его, только подбежав вплотную. Вздрогнул, огромные руки его начали было вздергивать автомат, но не довели движения до конца. Солдат перебросил оружие в левую руку, пинком отправил винтовку Осикава в орудийный окоп и, пробегая мимо, наотмашь хватил кулаком по затылку. Оплеуха отправила рядового первого разряда в довольно глубокое беспамятство, но зато он остался жив: тыловые части обнаружили его и, вместе с другими уцелевшими, отправили в лагерь для военнопленных. Вообще же уцелевших после мимолетного ночного боя оказалось не так много.


Слон на берегу I: в потенциале


Получив благословение от Василевского, Иван Данилович, необыкновенно высоко ставивший своего командира, был буквально окрылен. Это не помешало ему подойти к делу со всей обстоятельностью. Соколов, командир 9-й воздушной армии, хоть и имел определенные сомнения, все же решился поддержать его рискованную до авантюрности затею. Тактические десанты были высажены буквально на все, даже самые незначительные станции, отдельные случаи плохо организованного сопротивления подавлялись со всей решительностью и даже жестокостью.


"Тудух-тудух! Тудух-тудух!" - частили колеса спешащих, летящих по "зеленой улице" эшелонов. На промежуточных станциях в составе воздушных десантов высадились храбрые бойцы железнодорожных войск*, которые живо разобрались со стрелочным, водяным, и бункерным хозяйством. А еще с теми, кто был недоволен, пробовал мешать, или просто подвернулся под горячую руку по нерасторопности. Все было спокойно и гладко, но бойцы в темных поездах сидели тихо, и даже не пробовали шутить. Иные рассказывали потом, что не в каждом бою испытывали такое напряжение как в этой, не такой уж долгой железнодорожной прогулке. За окнами, в приоткрытых специально проемах товарняков пролетала чужая земля, и то, что они делали теперь, казалось каким-то непозволительным. Вот-вот и... подорвут, сбросят с моста, расстреляют в упор из заранее расставленных пушек... Черт его знает, но только страшно, потому что так не бывало, чтобы ехать в поезде по чужой земле, а ты сидишь в вагоне и не можешь защитить себя. Когда изо всех сил заскрипели тормоза, поезд сбросил ход и, наконец, остановился, это было колоссальным облегчением. Выскакивая из вагонов, по обе стороны хода поезда, они будто вновь народились на свет. Приключившийся тут посторонний народ увидел только, как на них с предельной решительностью бросилась вдруг появившаяся из вагонов громадная толпа солдат в незнакомой форме, но в касках и при автоматах. Для усиления эффекта внезапности стрелки поливали впереди себя очередями, как из шланга, - и не только в воздух, а вот толковой встречи не было: в городе грохотало и разгоралось зарево, потому что как раз перед их прибытием высадились два воздушных десанта покрупнее, и гарнизон занимался именно ими. Так бойцы 5-й армии, поначалу в количестве двух стрелковых полков, в четыре часа утра следующих за началом боевых действий суток прибыли на вокзал города Муданьцзян. Буквально спустя несколько часов главное было сделано: бесперебойная работа железной дороги, постоянно доставлявшей все новые войска в город, была обеспечена. Город, который японское командование намеревалось защищать до последней возможности, - и имело к этому нужные средства, - оказался захвачен практически без боя. Укрепления оказались беззащитными против ударов с тыла. Это потом начались довольно упорные, хоть и беспорядочные уличные бои, но это уже ничего не решало. Товарищ Белобородов видел и не такие города, и несколько иной уровень защиты, а теперь планировал сделать из города свой первый опорный пункт.


Загипнотизированное разгромом на западе, японское командование пропустило истинную катастрофу на востоке. Потому что иначе, чем катастрофой, внезапный и стремительный захват Муданьцзяна, назвать не поворачивался язык. И сам по себе захват крупнейшего узла, открывающего путь на Харбин а, главное, к портам северной Кореи, и возможность резко ускорить переброску советских войск. Сделав ее буквально молниеносной. Сами по себе бои по захвату города, не столько ожесточенные, сколько бестолковые, вязкие, упорные, продолжались около суток, но это уже никак не препятствовало работе железнодорожного хозяйства.


* Интересная закономерность: в ходе сколько-нибудь длительных боевых действий у КАЖДОГО рода вооруженных сил, во всех мало-мальски крупных соединениях непременно возникает свой спецназ. Как бы он ни назывался. Основой первых штурмовых групп, к примеру, были саперы. Существовал свой спецназ и у железнодорожных войск. Специфика типа "захватить-сохранив-и-наладить".


Экспериментальный "гром" оказался, как он и ожидал, порядочным дерьмом. После "Як - 3С" не то, чтобы прошлый век, а как-то тупиковый путь развития. Там, где "як" изгибался по ходу линий нагрузки, этот - как-то "вихлялся" во всех швах, сочленениях и заклепках. Тот, кто не имеет возможности сравнивать, ни за что не понял бы этого. Держать это в качестве перспективной разработки - катастрофа. Одного этого достаточно, чтобы оценить всю безнадежность положения. Теперь, когда он взлетел, машина - исправна и полностью заправлена, а ночью его сроду не найдут и не перехватят, первая часть плана была проста, как булыжник, и не вызывала сомнения. По прямой - и как можно дальше на юг. Умению вести легкий истребитель куда дольше и дальше, чем предусматривали конструкторы, он владел в совершенстве. Сесть, - уж как-нибудь сядет, поломает машину, так не беда, а потом только одна опасность. Могут шлепнуть сразу, не вступая в разговор. Всего остального он не боялся. Попадет к китайцам, - он китайский пилот, был в плену у японцев, а при разгроме авиабазы русскими сбежал, угнав самолет. В зону, контролируемую японскими войсками, - он японский пилот, переодевшийся китайцем из аэродромной обслуги. Разгром авиабазы и угон самолета оставались теми же самыми. Так сказать, - константной частью. Правду говорить легко и приятно.


Судьба распорядилась так, что руки пришлось поднимать перед храбрыми бойцами Восьмой армии, под командованием уже достаточно прославленного вождя китайских коммунистов Чжу Дэ. Пожалуй, это было и к лучшему, потому что с образцами коммунистической демагогии Такеда (Чжан Су-чжао, к вашим услугам) был знаком несравненно лучше и представлял себе, какой именно набор штампов позволит ему стать своим среди коммунистов, пока еще неискушенных каждодневной практикой реального управления государством. О чем можно говорить с людьми Гоминьдана, он не имел никакого представления решительно, потребовалось бы некоторое время, чтобы приспособиться, а вот времени терять было нельзя.


Разумеется, ему и в голову не пришло скрывать свое знание русского языка: русские становились в этой части света фактором исключительной важности, и его все чаще призывали для консультаций и использовали для контактов с представителями Советов. То, что его могут узнать, он не опасался совершенно: трех недель ему хватило, чтобы окитаиться не то, что на сто, а на все сто двадцать процентов. Ему повезло с физиономией, поскольку существуют несколько чисто японских физиономических типажей, а вот таких рож, как у него, полным-полно на юго-востоке Поднебесной, на побережье Желтого моря, да и в Кантоне. А еще он был храбрым, хитрым, неплохо соображал в тактике общевойскового боя (опыт Великой Отечественной, пропущенный через специфические навыки аналитика, он того, - сказывался), отличался большой физической силой, владел приемами рукопашного боя, отменно, по-снайперски стрелял, и, в конце концов, - он был пилотом. При Чжу, вовсе не боявшемся конкурентов, его карьера круто пошла в гору. После постоянной политучебы во время службы в Красной Армии, при его выдающихся способностях к лицемерию и лицедейству, при выработанных всем опытом жизни абсолютной беспринципности и цинизме, он легко мог сделать карьеру по партийной линии, но сознательно избрал другую стезю. Карьера незаменимого специалиста более надежна и, при этом, может стать не менее яркой. Обладая уникальными, самыми современными навыками и знаниями по организации и способам боевого применения авиации он намеревался, со временем, возглавить ВВС Поднебесной. И, с помощью Неба, оставаться на соответствующих постах до глубокой старости. Невзирая ни на какие колебания политического курса и перемены в стране.


- Скажите-ка, - это вы автор вот этой записки?


- Да, Ваше Высочество.


Этому человеку он кланялся всерьез. Был принц премьер-министром, или (как в данный момент) не был, он всегда оставался постоянной величиной в политике Империи. Ключевой, и как бы ни самой влиятельной ее фигурой. Еще он оглядывался на присутствующего здесь же министра. У того не было никаких оснований испытывать к Кабаяси нежные чувства.


- И на основании чего были сделаны именно эти выводы?


- Многообразные источники, Ваше Высочество. Преимущественно открытые или, скажем так, - не слишком секретные. В основном анализировался ход большой войны в Европе. Преимущественно события двух лет на Русском фронте. Главным материалом для сравнения являлась война в Северной Африке. При всей разнице в двух больших континентальных войнах, общего в них гораздо больше, чем различий.


- Странный материал, и неожиданное решение. Учитывая характер вашей подготовки.


- Полковник проявляет похвальную скромность, - подал голос министр. Именно его профессиональная деятельность предоставила в его распоряжение столь... прозорливое суждение. Практически в готовом виде.


- Что вы имеете ввиду?


- Резидента, много лет проработавшего в советских ВВС, которого известные обстоятельства вынудили к экстренной эксфильтрации. Если не ошибаюсь, он прилетел на реактивном самолете русских?


- Совершенно верно, - поклонился Кабаяси, упирая злобный взгляд в пол, - ваша информированность восхищает.


- Какой замечательный подвиг, - сказал принц, - это должно быть в ближайших номерах газет и, непременно, в кинохронике. Нация должна знать о подобных случаях. Вы не догадались привезти героя с собой?


- К сожалению, - Кабаяси поклонился снова, - это невозможно. Героический Такэда Иитиро погиб во время ночного воздушного налета, уничтожившего авиабазу.


- Жаль. Несомненно, дух его станет ками-хранителем Ямато. А теперь, полковник, я хочу от вас не анализа. Мне нужен вывод. Простой, конкретный, и которым можно руководствоваться.


- То, что называется, в трех строках, как у хокку? Тогда, наверное, так: оперативные плотности войск в Маньчжурии делают и с самого начала делали задачу обороны от врага, настолько превосходящего нас подвижностью, нереальной. Следует, не обращая внимания на тактические обстоятельства, концентрически стягивать все, что осталось от Квантунской армии, - да и большую часть Объединенной армии вообще, к побережью, на север Кореи, ближе к портам. Когда будет создана пристойная оперативная плотность наших войск, характер войны изменится. Начнутся кровопролитные сражения.


- Мы сможем их выиграть?


- Не думаю. Цель ставится несколько иная. Надеюсь, мы сможем остановить победный марш русских и заставить их заплатить такую цену кровью, что переговоры станут возможными. Для этого нам понадобится буквально ВСЕ. Постоянная переброска резервов из Метрополии, для этого, - весь транспортный и торговый флот, а для охраны его, - практически все силы Императорского Флота. Вся авиация для того, чтобы флот не был утоплен с воздуха просто немедленно... Четырехмиллионная армия, даже хуже вооруженная, обеспечит такую оперативную плотность, что мы получим шансы одолеть русских. В таких условиях они будут лишены своего главного оружия - маневра, и будут принуждены ломать наши войска силой. Я понимаю, что на взгляд мужей, искушенных в стратегии, это звучит примитивно... но однозначные ситуации требуют только простых решений.


- Браво, - на европейский манер сказал Анами, на европейский же манер лениво аплодируя, - блестяще. Отдаем Маньчжурию, отдаем Китай, где немедленно активизируются и Гоминьдан, и коммунисты, ладно. Всего-то пять миллионов человек в общей сложности, хотя, согласен, это не слишком боеспособные армии. Просто бестолковые. Допустим, что мы успеем собрать, - кстати, - про переброску войск по железным дорогам мы можем забыть! - войска со всей Маньчжурии. Беспрепятственно, хотя воздушная разведка у русских поставлена образцово, а массированные воздушные удары по колоннам на марше их любимый тактический прием, и они неплохо им владеют. До сих пор они только изредка бросали против таких колонн наших войск танки, - но при этом вашем "повышении плотности" могут на этой пойти. Вот это они умеют делать просто хорошо, а выживших в таких случаях не остается....


Но мы договорились, что всего этого нет. Собрали войска, навстречу им притащили все, что смогли собрать в Метрополии. Все, потому что часть - не имеет смысла. При этом допустим, что половину флота не утопят с воздуха сразу, - ну, не умеют русские бомбить корабли! И не догадались этого сделать. Потом допустим, что эту плохо вооруженную, не обученную, плохо организованную толпу без тяжелого вооружения не разгромят примерно полтора миллиона ветеранов, опытных, вымуштрованных, дисциплинированных и вооруженных до зубов лучшим оружием в мире. Ничья: нет ни нас, ни Советов, - на большее, господин полковник, кажется, не претендовали даже вы?


Потоплен весь флот, уничтожена вся авиация, жалкие остатки армии заперты на континенте, порты западного побережья Метрополии сожжены, а их фарватеры забиты утопленными судами. Но и советской группировки тоже нет. Просто нет. Хотя тут слишком много "если" даже для идеального варианта: их авиация, по большей части, - сохранится. Корейцы - восстали! Китайцев стало нечем держать, они идут на помощь к корейцам, вместе с ними, всей массой наваливаются на остатки наших войск и сбрасывают их в море. Потом они, понятно, вцепятся в горло друг другу, но нам от этого легче не будет.


Тогда-то мы и обнаружим, что к Внутреннему морю подползает флот вторжения, останавливать который просто нечем. Причем, обращаю ваше внимание: после Мидуэя, после Гвадалканала американцы тоже способны расправиться с нами и в одиночку, только пока еще считают ожидаемый уровень потерь неприемлемым и дожидаются новых кораблей, чтобы сделать это без особых усилий и со всеми удобствами. В нашем варианте им вполне, вполне хватит и тех кораблей, что есть. Теперь, когда им не надо вторгаться в Европу, они соберут против нас громадные дополнительные ресурсы. Вряд ли они будут пытаться устроить что-нибудь вроде блицкрига. Скорее, они высадятся, создадут плацдарм и методично, в ходе жесткой, активной обороны истребив остатки наших войск, месяцев за девять полностью оккупируют Хонсю и Кюсю. Без особых потерь. Попутно выморив половину населения голодом.


- У них не особенно сильна разведка. Возможно, узнав о судьбе русских армий, они утратят решимость и пойдут на переговоры о приемлемых условиях.


- В своей жизни, - сказал принц, мне еще не доводилось встречать плана с таким количеством "если". Но других вариантов, похоже, просто нет. Вот только и он может стать абстракцией. За последние сутки остановка резко ухудшилась: вчера взят Муданьцзян, а сегодня пришли сообщения о тяжелых боях в Харбине. Не под Харбином, заметьте. И, как обычно в последнее время, мы не знаем не только подробностей, но и того, как они вообще оказались в Харбине.


- Это многое меняет, Ваше Высочество. Но не отменяет самого варианта. Потому что остальные вообще никуда не годятся.


- Есть и еще один. Только его тоже не назовешь особенно хорошим. Мы можем обратиться за консультацией к моему хорошему другу. Я имею ввиду профессора Исии...


О закономерностях инфекционного процесса I


О профессоре Исии Сиро в Москве хорошо знали и учитывали присутствие его подразделения на Восточном ТВД. Среди бесконечной номенклатуры грузов, отправленных на восток, находился и особый груз: аккуратно упакованная и тщательно охраняемая противочумная вакцина собственной советской разработки. И довольно-таки приличное число привитых. Существовали даже целые подразделения, личный состав которых вакцинировался поголовно. Это была еще ТА вакцина, в духе того героического времени и страны изготовления. Смертность среди привитых достигала от 1 до 1,5 процентов, зато те, кто выжил, приобретали поистине непрошибаемый иммунитет. Проверено.


Жаль, что в то время Дарвиновской премии не существовало: соискатель без особых предосторожностей вскрыл в Шанхае четыреста тридцать два чумных трупа, прежде чем заподозрил неладное, но не заболел и не умер...


Доскональное уничтожение непременно всего, способного летать, на японской стороне в том числе преследовало еще и эти цели.


Считалось, что все иные способы применения бактериологического оружия, кроме авиационного, теоретически возможны, а на практике вряд ли могут быть применены: как в силу малой эффективности, так и в силу крайней опасности для применившей стороны.


Другое дело, - угроза применения. Она могла и дать определенный эффект. Людям свойственно особенно бояться невидимой опасности вроде колдовства, микробов или радиации. В ней неизменно присутствует что-то мистическое.


- Вот, полюбуйтесь, - Жуков, первый председатель Исполкома ВСТО с момента его возникновения, продемонстрировал собравшимся какой-то лист бумаги, украшенный красной печатью, - нам выдвинули ультиматум. Угрожают применить бактерий, если мы немедленно не выведем войска из Маньчжурии. Говорят, что не намерены себя ограничивать, и нанесут удар в любое время и в любом месте, которое сочтут нужным. В том числе и по Москве. Дело срочное, и потому я пригласил человека, которого хорошо знаю по Донскому фронту. Что скажете, товарищ Земсков?


- Практически, речь может идти только о чуме. Причем не о полноценном боевом применении рецептуры, а о так называемой "искусственной эпидемии". На практике никто этого метода не пробовал, и эффективность его неизвестна. Присутствующие знают, что данная угроза не является для нас неожиданностью. Нами накоплен солидный запас вакцины, и производство может быть еще расширено. А теперь то, чего вы до сих пор не знали. "Соединение 19-41", оно же "Препарат "Т", который изначально разрабатывался для лечения туберкулеза, показывает более, чем обнадеживающие результаты при лечении чумы и более легких заболеваний, вызываемых родственными чумной палочке бактериями.


- Возможности массового производства?


- Даже здесь не имею права вдаваться в подробности, поэтому отвечу строго на вопрос: любые. При необходимости, доведем производство до нескольких тонн чистого вещества за пять суток. Вопрос обсужден и согласован, - Саня кивнул, - с товарищем Беровичем.


Все замолчали, глядя на бессменного члена Исполкома, который помалкивал, крутя в руках трубку. Это было не только данью привычке. Товарищ Сталин порой рассматривал вопросы с неожиданной стороны, не приходящей в голову умным, талантливым, но слишком цивилизованным товарищам.


- Товарищ Абакумов, - наконец, проговорил он, обращаясь к единственному человеку, входившему в "Первый Список", и все-таки уцелевшему и даже сохранившему свой пост, - но ведь при нэобходимости... обнаружить признаки применения этого варварского оружия... нэ так уж сложно? Или я ошибаюсь?


Виктор Семенович, оскалив в улыбке крупные, белые зубы, - кивнул. В голове его практически мгновенно появилось сразу несколько вполне применимых комбинаций.


- В любое время, которое только покажется нам удобным.


- Ага, - проговорил председатель, переводя взгляд с одного - на другого, - насколько я понял, они этой самой бумагой полностью развязали нам руки в плане возможных ответных мер? Товарищ Молотов?


- Я думаю, - все-таки не полностью. На ультиматум надо ответить столь же решительно. И обязательно опубликовать и текст угрозы, и наш ответ. Пусть знает народ, пусть знают союзники, пусть знают японцы... Должен признаться, - удивлен. На такую глупость способны только окончательно отчаявшиеся люди. Это ж сбеситься надо!!!


"... даже сама по себе угроза применения этого варварского оружия, способного унести жизни миллионов людей, выводит агрессора за грань человеческого. Он больше не имеет права считаться человеком и теряет все права человека. Мы предупреждаем, что первая же попытка применения бактериологического оружия повлечет за собой сокрушительный ответ, о силе которого агрессор не имеет даже представления. Вся вина за многочисленные жертвы, разрушения, дополнительные страдания японского народа в этом случае ложится на сторону, применившую это бесчеловечное средство истребления."


"Партия, правительство, весь многомиллионный Советский народ в едином порыве отвечают врагу: нас не запугать! Мы привыкли к коварству врагов и готовы отразить любой, даже самый подлый удар. Он не достигнет цели, и суровое возмездие падет на головы тех..."


Об особых формах ереси


Кормак О`Коннел осуществлял так называемое "лицензионное сопровождение" производства фрегатов на русской верфи. Внук ирландского эмигранта еще той, первой, легендарной "картофельной" волны ирландских переселенцев, пятый сын проработавшего всю жизнь на верфи рабочего, всю жизнь трудился очень много. Можно сказать, ничего другого, кроме работы, он и не знал. Отец не одобрил его решения закончить колледж и выучиться на механика. Папаша был не молод и не горел желаньем содержать в нахлебниках сынка лишние три года, но тот уже был и считал себя американцем. Человеком, готовым работать сколько угодно, только чтобы добиться своего: положения, приличных доходов и, разумеется, круглого счета в надежном банке. Но к этому добавилось еще и неистовое упрямство чистокровного ирландца. Так что он стал механиком на той же верфи, на которой всю жизнь проработал его отец. Тот был не слишком счастлив этим обстоятельством, но пьянку по поводу заступления последыша в должность, все-таки устроил. По ходу выпивки, они с сыном, слово за слово, - подрались, но это не так уж важно.


Кормак первым приходил на работу и последним уходил домой. Тут не было даже особенного карьеризма: во-первых, это соответствовало его натуре, а во-вторых, - он не слишком-то умел развлекаться и не имел на это лишних денег. Девушки не слишком интересуются потертыми парнями с угрюмым видом, ну, а выпивкой Кормак не увлекался. Такое порой случается с сыновьями сильно пьющих отцов. Постепенно он стал считаться совершенно надежным, затем - одним из лучших. А в какой-то момент почуял, что его понимание дела выходит за пределы, положенные технику.


Папаша О`Коннел был недоволен, когда сын поступил в технический колледж, но это были цветочки по сравнению с тем, как он повел себя узнав, что сын собирается в Массачусетский Технологический, желая стать инженером- кораблестроителем. Вожделенный диплом упрямец получил, когда ему стукнуло уже тридцать четыре.


Нет нужды говорить, что на протяжении всего обучения он работал, чтобы прокормиться и оплатить учебу. Если кто-то считает, что это просто, пусть попробует. Благо еще, в институте, оценив профессионализм и способности молодого коллеги, нашли способ платить ему деньги за работу по специальности. Еще через два года началась война, верфи оказались перегружены работой, и туда, где нужно было сделать невозможное в нереальные сроки, привыкли посылать "молодого О`Коннела".


В условиях гигантской войны "лицензионное сопровождение" в значительной мере обозначает просто-напросто организацию нового производства в чужой стране. Экзамен на право самостоятельно вершить дела, по сути, любого масштаба.


В России все с самого начала пошло не так, как он ожидал, и не так, как, в принципе, было положено. Как положено - русские просто не успевали, и поэтому его так же просто поставили перед фактом: материалы будут другие, способ изготовления деталей будет другой, и соединять их между собой тоже предполагалось совершенно нестандартным способом. Разумеется, поначалу он возмутился, благо нрав имел достаточно тяжелый, но ему показали, как тут делают в последнее время сторожевики и подводные лодки. Можно было, разумеется, занять принципиальную позицию и сорвать все дело: война ощутимо шла к непонятному концу с непредсказуемыми последствиями. В этих условиях срыв контракта на законных с формальной точки зрения основаниях ему простили бы, а, может быть, даже тихо одобрили. Но он был американцем в третьем поколении, а значит, - американцем высшей кондиции. Той категории, на которой держалось и которой развивалось могущество США. Потому что четвертое поколение в случае удачи предков идет уже в юристы и финансисты. Перестроившись на ходу дела, он свел воедино технологические подходы продавца и покупателя лицензии, в итоге получив нечто третье, ни на что не похожее, но весьма работоспособное. За это время, с февраля по сентябрь, он повидал всякого, во что никогда не поверил бы, продолжая жить дома и работать на верфи. Вот сейчас, например, он придирчиво оценивал работу четырех дизелей завода "Амурскдизель" которого еще не было, когда он приехал в Россию, и не верил.


"Тип 16" единичной мощностью пять тысяч сто пятьдесят лошадиных сил неизмеримо превосходил все, что ему приходилось видеть раньше, по качеству исполнения, надежности, экономичности и, главное, удельной мощности. Четыре таких агрегата разгоняли суденышко длиной в 95 метров до тридцати узлов полного хода. В прошлый раз подобное смущение посетило его, когда полный производственный цикл лицензионных изделий на новых стапелях на его глазах был доведен до тридцати дней. Дома примерно с такой же скоростью строили куда более крупные "Либерти", но тут-то речь шла о боевом корабле. И кто лучше него знал, сколько проблем было с двигательной установкой для "Таком". И что в Америке эту проблему так толком и не решили, несмотря на то, что фрегатов произвели сотни. Решение, практически идеальное, лежало перед ним.


И еще до этого, когда он понял, из какого материала, каким способом и, главное, с какой точностью формуются элементы набора и обшивки корабля. Увидел действие "холодной сварки", объединяющей детали в единое целое, без шва. На его глазах родилось, по сути, новое судостроительное производство, и вот сейчас на воду спускали уже четвертую серию из пяти судов, причем четвертая, будучи мало отличима по виду, разительно отличалась по всем своим характеристикам от первой. Которую еще строили строго под его чутким руководством, не слишком ведая, что творят. С этим дизелями машины легко и свободно давали тридцать узлов, вместо двадцати с натугой, характерных для прототипа. Антикварные трехдюймовки, - в количестве аж двух штук! - заменили на четыре по 130 мм сходу, уже в первой серии: русских не интересовал комфорт, не пугала несколько уменьшенная мореходность, они не собирались плавать на этих кораблях через океан. И только превосходное зенитное вооружение весьма одобрили, завистливо цокая языками, оглаживая стволы спаренных "бофорсов".


А в том, что новые машины пройдут испытания успешно, О`Коннел даже как-то не сомневался. Слишком хорошо знал уровень исполнения и контроля каждой части, каждого агрегата и судна в целом. Да и какие там испытания. На тридцати двух кораблях (двенадцать - были получены по ленд-лизу) этого класса было слишком много завязано в предстоящей компании, чтобы тратить время на испытание в собственном смысле этого слова. Будет, как положено, делаться все вместе. Фрегаты вот-вот уйдут в бой, и тогда его миссия завершится. Никогда в жизни инженер не испытывал настолько противоречивых чувств. Во-первых, он испытывал естественное для хорошего человека удовлетворение от отменно выполненной работы. Во-вторых, то, что он неплохо узнал русских и начал гораздо лучше их понимать, не добавило ему доброжелательности к их стране. Многие люди в России ему нравились, с некоторыми он даже завел приятельские отношения, а страна - нет. На его взгляд, те, с кем он трудился бок о бок почти полгода, жили в нищете, несправедливости и угнетении, вполне сопоставимых с каторжными тюрьмами его родного штата. И чуть ли ни больше всего раздражало то, что они, вроде бы, и не воспринимают всего безвылазного, убогого кошмара своей жизни. Воспринимают ее условия, как так и надо. Даже веселятся вполне искренне. В самом начале чуть не вышло конфуза: он на полном серьезе воспринял жизнь новых товарищей за "Сталинский лагерь", о которых ему довольно много рассказывали в прежние годы дома.


Он признавал справедливость нищеты, как естественного воздаяния за лень и небрежность. И, соответственно, наоборот, труд и предприимчивость Господь благословлял достатком и уважением людей: ирландец, он, тем не менее, являлся не то, что убежденным, а прямо-таки твердокаменным протестантом до мозга костей в том, что касалось этого аспекта протестантской этики.


И теперь, поневоле восхищаясь немыслимым, - не от мира сего, - совершенством исполнения двигателя, каждой его детали, он считал нищету тех, кто его сделал, извращением единственно правильных, естественных и непреложных установлений, определяющих отношения человека - с Господом. Даже хуже: прямым оскорблением недвусмысленной воли Его. Страна, в которой отменный труд не приносит ни спокойствия, ни достатка, ни твердого положения, не могла считаться в числе Божьих царств, а была ближе к чему-то сатанинскому. Мнение это не было результатом какого-то рационального анализа, а было ближе к тому, что иногда называют "нутряным чувством". То, как тут обращались с хорошими работниками, было глубоко противно самой его натуре. Вот например: по-хорошему, как патриоту Америки, ему следовало бы настоятельно рекомендовать закупку этих вот дизелей. И, если удастся, покупку лицензии, потому что разработка машины такого уровня, - уж он-то понимал это получше иных-прочих! - требовала годы. А останавливало именно это: из сделки с Сатаной заведомо не могло выйти ничего хорошего.


Ну, а в-третьих то, что он увидел здесь за считанные месяцы, откровенно его напугало. Хотя он не смог бы так, просто выразить причину и природу этого страха, но, пожалуй, это была сила, дремавшая в этой стране, пока ее не разбудила война. Чудовищная мощь, масштабов которой он даже не мог представить. Выплеснувшись вовне, это - могло захлестнуть весь мир, перекроив его на свой малосимпатичный манер


Разумеется, у него хватило ума держать свои критические замечания при себе. Расслаблялся он только со своими, на территории многочисленных военных и торговых миссий, там, куда ход русским был заказан. И то доверялся далеко не каждому. Выпив, - а, став на ноги, он стал пить заметно больше, хотя по-прежнему не допускал по этой части никаких излишеств, - он говорил.


- Эти парни что-то уж слишком широко шагают. Не случилось бы после войны каких проблем. И как бы ни похлеще, чем с Гитлером. Я бы на месте президента и ребят из Капитолия хорошенько задумался, как они, в случае чего, будут останавливать этих русских. И смогут ли.


В силу образования он просто не мог найти слова, позволяющих выразить все то, что он чувствует, и собственное косноязычие, убогие штампы, которыми он был вынужден объясняться, раздражали его. Порой до откровенной злости.


Но это было раньше, а сегодня все было позабыто перед лицом главного: его корабли уходили в бой.


Слон на берегу II: как суровая реальность


С виду симпатичный француз легко сошел бы за младшего родственника де Голля. И по носу, и по худобе, и по обманчивой легкости выражения на улыбчивом лице. Для лучших представителей его великой нации это вообще было характерно: самые тяжелые, самые опасные, самые заковыристые дела выполнять с таким видом, будто это - отличная шутка! Многие из тех, кому посчастливилось воевать с пилотами "Нормандии", отмечали это качество.


Возрожденное военное ведомство освобожденной Франции отпустило его в Россию без особого восторга, и не отпустило бы вообще, но тут вмешались договоренности на таком уровне, что недовольные заткнулись мгновенно. Он прибыл на Дальний Восток со всем оборудованием, старым другом и компаньоном по фамилии Дюма а также красавцем-догом в начале сентября. Аппаратуру разобрали, проанализировали и выкинули, объяснив, что это - верный гроб, а начальство никогда не простит им безвременной смерти гостя. Виртуозно исполненные копии ему дали на апробацию через сорок восемь часов. Он - опробовал и пришел в восторг. Кустарную самоделку из подогнанных частей заменил истинный шедевр, а гидрокостюмы оказались вообще выше всяких похвал. Практически идеальные изделия. Мечта. Задачей его являлось обучить плавать с аквалангом советских боевых пловцов, и он это сделал, но сумел настоять на том, чтобы самому повести их на сложнейшее задание: отличные ребята, но щенки! Чтобы достигнуть его уровня, им понадобилось бы не меньше года, и бросить их одних, да! - было бы последней подлостью.


А вообще готовились тщательно, готовя резервные варианты для каждого этапа, стараясь ничего не упустить на волю случая, и, как это бывает совсем не редко при тщательной подготовке, акция прошла до обидного гладко. Американские союзники отказались предоставить гидролокаторы русским, которые в последнее время стали что-то очень уж шустрыми, и прислали особо отобранный комплект вместе со специалистом. Хитрую технику установили на новейшей подводной лодке, выпущенной на Комсомольской верфи, а грузом ее стали советские боевые пловцы под руководством носатого француза. "Средняя" лодка специальной постройки отличалась какой-то странной батареей, не требовавшей подзарядки от дизеля, практически бесшумным электродвигателем и имела трехслойное покрытие из чего-то, напоминавшего резину. Кавторанг Плетнев, увидав ревнивые взгляды американца, бросаемые на все эти новации, только махнул рукой.


- Баловство. - У него оказался очень неплохой английский. - Можно не всплывать пять суток, только и вся автономность не выше. Для крейсерских походов вообще не годится. Только для таких вот штук, когда нужно тихо и незаметно.


Американец, не спавший почти сутки и, время от времени, воевавший с этим своим агрегатом, все-таки обеспечил им успешное проникновение за все минные поля и открыл дорогу в "Закрытое Море". Пять раз боевые пловцы покидали корабль и, измученные, возвращались на борт через специальный шлюз, но дело того стоило.


Со второго раза они отыскали мастерски замаскированные батареи, прикрывавшие подходы к гавани порта Гензин. Старые девятидюймовки особой опасности не представляли, зато четыре четырехорудийных батареи новых орудий не оставляли шансов никакому десанту со стороны моря. Такэда действительно поотстал от технического прогресса на родине: 127-мм скорострельные "универсалки" с круговым обстрелом были совершенно превосходными орудиями. Шедевром японских конструкторов. Все последующие выходы были предприняты только для того, чтобы убедиться в отсутствии других сюрпризов в том же роде.


Тяжелый разведчик на этот раз действовал со всей осторожностью и сумел остаться незамеченным. Увязав данные флотских товарищей с радиолокационной и визуальной картиной местности, если смотреть сверху, несколько позже он привел с собой еще четыре машины. На этот раз на его борту имелись также четыре "УПАБ - 1400" в фугасном варианте. Это было в традиции соединения: если сумел обнаружить, то и право первого выстрела - твое. За пять минут перед тем, как японские наблюдатели разглядели летящие на полном ходу торпедные катера, пять стаек по четыре тяжелых стальных "рыбки", в считанные секунды преодолели несколько километров. Два десятка тяжелых бомб стерли артиллерийские позиции с лица земли. А потом на причалы порта с шести торпедных катеров высадились автоматчики Виктора Леонова.


Структура ситуации была такова, что брать необходимо было все четыре северокорейских порта, но Гензин имел особое значение. Помимо всего прочего, включая близость к Японской метрополии, там находился совершенно великолепный аэродром с двумя бетонными полосами. Исключительно подходившими для того, чтобы с них взлетали десятки, сотни тяжелых бомбардировщиков. Для того, чтобы такое добро осталось в целости, прибегли к уже отработанной схеме: она работала раньше, и непонятно, почему могла не сработать теперь. Штурмовики, разбившие заранее разведанные зенитки, бомбардировка, заточенная под уничтожение всего живого вообще и аэродромной охраны в частности, и парашютный десант на сто человек, чтобы овладеть ситуацией.


Определенные отличия начались потом, когда под охраной поршневых "яковлевых" приползли тяжелые транспортники, раз за разом в несколько рейсов высадив десять тысяч бойцов с кое-каким тяжелым вооружением. Воздушного десанта такого масштаба Красная Армия еще не высаживала. Основные силы морского десанта начали продвижение вглубь города, намереваясь сходу захватить господствующие высоты, но были остановлены огнем хорошо замаскированных укреплений, прикрывавших порт. Привычно вызвали авиацию, но еще до этого пять фрегатов, вошедших в порт с основными силами десанта, разнесли пулеметные точки из превосходных 130-мм универсальных орудий, поставленных на вооружение только в этом году. Бомбардировщики, прилетев, сбросили бомбы на оставшееся, потом - согласно предварительно утвержденной схеме, что было совершенно лишним, чуть не попали по своим, и вернулись восвояси. Только для того, чтобы узнать о новой необходимости вмешательства: шел бой за господствующие высоты, и там тоже оказались укрепления, причем куда как более серьезные. К вечеру гарнизон города и порта, зажатый между силами двух десантов, разведанный, под непрерывной штурмовкой с воздуха, капитулировал.


Все это не так уж важно, и не помогли бы все эти изощренные выходки, и даже необычайно массовый десант не продержался бы против колоссальных сил Объединенной армии и нескольких суток. Главное было то, что с севера неуклонно, неудержимо накатывались армии 1-го Дальневосточного фронта. Как и предупреждал Такэда, в полевых сражениях Императорской армии нечего было противопоставить массированным танковым атакам, а укрепленные районы разносились прицельным бомбометанием, а того чаще - подвергались блокаде и обходились стороной.


Советское командование вошло во вкус, и массированные десанты, по преимуществу - высадочным способом, внезапно накрыли Мукден, Порт-Артур, Дайрен. На этот раз командование не требовало избыточного героизма на грани чистого самоубийства: десант высаживался, когда авангарду главных сил оставались до пункта высадки не более пятидесяти-шестидесяти километров. Высаживались не только бойцы собственно десантных войск, потому что для того, чтобы боком вылезти из транспортника, специфического умения прыгать с парашютом не требовалось. Все эти успехи обозначали, что скоро и силы остальных фронтов выйдут на побережье. После этого мощь группировок, начавших захват Кореи раньше всех графиков, должна была неизмеримо возрасти.


Все более ожесточенные бои, до сих пор неизменно удачные, и происходили в последнее время все чаще. Обреченный на конечную неудачу, план "Полная Луна" все-таки действовал. С немыслимыми усилиями, постоянно запаздывая, без провианта, боеприпасов, тяжелого вооружения, буквально нарезанная на ломти Квантунская армия стягивалась к побережью.


Уже попало в плен армейское командование, захваченное врасплох дерзкими действиями десантов, безоглядно прущие на восток танковые колонны умело "подрезали" тылы, лишая последнего снабжения, разнося в пух и прах, истребляя попавшихся на пути, - а они шли и шли к побережью.


Специально приставленные к марширующим колоннам, не слишком многочисленные, но сильные опытом и боевым умением эскадрильи штурмовиков не оставляли их своим вниманием ни на один день. "Илы" специально целили не только по оставшимся грузовикам, но даже и по повозкам, чтобы остановить, чтобы - уж вовсе только пешком, только на своих двоих, только на себе, чтобы бросали раненых и даже просто стерших ноги, но полковники и майоры продолжали вести людей к океану. Двигались по ночам, виртуозно прячась днем. Избегали железных дорог, превращенных русскими в крепости и полосы смерти, но шли.


Однажды отданный, приказ командования продолжал выполняться, хотя уже и командование к этому времени, по большей части, находилось в плену. Предельно простой и понятный, он дал неожиданный эффект: и полковник, и каждый солдат теперь имели цель. Пробиться к своим, на побережье. Туда, где за морем - Страна Богов, Родина.


По самым оптимистичным расчетам военного министра и помощников начальника Генерального Штаба, до места назначения, - очень, кстати, приблизительного, - имели шанс дойти не более двадцати процентов личного состава сокрушенных, распоротых, окруженных фронтов. Более реалистичной цифрой следовало считать двенадцать-пятнадцать процентов, без боеприпасов, транспорта и тяжелого вооружения. Около ста тысяч. Внушительная, если вдуматься, сила. Армия не капитулировала, дух японского солдата не был окончательно сломан. Из растрепанных колонн, которым посчастливилось избежать прямого удара главных сил русских, организовывались все более крупные группы. Процесс сильно напоминал то, что происходило в 1941-м году с Красной Армией, только в данном случае не было ни времени, ни ресурсов на то, чтобы довести его до чего-то, способного изменить погибельную ситуацию. А еще не было союзников, на руку которых можно было хоть как-то опереться в самый критический момент.


- Сэр, они умудрились эвакуировать Новую Британию. Там пусто, сэр. Никого нет, за исключением отрядов смертников, которые и водили нас за нос. Мы очень виноваты, сэр. Я виноват.


- Да, это серьезный просчет. Но не расстраивайся слишком сильно. Зато теперь их не надо будет выковыривать с островов. Мы достанем их в море, моряк. И не думай, что ты меня удивил. Они эвакуируют и Пелелеу. Тут мы не прозевали, но и сделать ничего существенного не успеваем. Ничего. Переход долгий, а скорость караванов невелика. Они показали нам хвост, - что ж. Мы вцепимся в него так, что выдерем с корнем. Поздравляю, парни. Работка предстоит веселая, как в аду, поиск и драки посередине открытого моря. Но это куда веселее, чем ползать под пулями по гребаным пляжам. Чем выковыривать япошек из гребаных нор на гребаных островах. Гарантирую, что спины у нас будут постоянно мокрыми, моряк. И подштанники тоже. Но это хотя бы продлится недолго.


- Можно вопрос, сэр?


- Валяй. Только быстрее, потому что я вот-вот буду крепко занят. И надолго.


- Чего это они вдруг, сэр?


- Пока могу только предположить, моряк. Русские так припекли им бока, что теперь их гребаный флот куда больше нужен уже там. У гребаных берегов их собственных островов. И запомни, сынок, что нам никак нельзя отстать от этих гребаных русских. Иначе, лет через пять, мой сын будет вправе задать мне несколько неприятных вопросов. У тебя-то как, - дети есть?


- Да, сэр.


- Тогда и тебе. Пойми, что я сказал. Я хочу, чтобы не только ты, а последний гребаный черномазый гальюнщик во флоте понял это.


Сила Объединенной армии значительно превосходила возможности Квантунской группировки изначально. Кроме того, ей не пришлось иметь дела с отработанным механизмом блицкрига в исполнении самой боеспособной армии мира. Как образно сказал Василевский: "Отсиделась за обрезом карты", не будучи изначально включена в оперативные планы наступательной операции. Все это время она занималась рутинным, тяжелым, но привычным делом: лупила четырехмиллионную армию Гоминьдана и примерно полумиллионную группировку китайских коммунистов. Это у них, в общем, получалось, но, однако же, противостоящая им сила обладала чертами многоголовой гидры, у которой на месте отрубленной головы отрастает новая. Или две. Или три. Или хвост. Мы не осознаем этого, а война в Китае велась Императорской армией с жестокостью, никак не уступавшей зверствам гитлеровцев в Белоруссии или России. Как бы ни наоборот. В отличие от немцев, которым с самого начала было, в общем, недосуг, японцы полностью зачищали целые уезды. По крайней мере, - старались это сделать. Но сплошь и рядом в очищенной от населения, опустошенной местности, в тылах ушедшей армии тут же, откуда ни возьмись, появлялись новые вооруженные формирования, которые вредили, гадили, при случае убивали храбрых японских воинов. Парадокс, но разбитые китайские дивизии не удавалось истребить именно в силу их невысокой стойкости: при серьезном столкновении они разбегались. И тут же, следом, неизменно, объединялись заново, срастаясь, как разрубленное тело Протея, и их приходилось бить практически с самого начала. Но, повторяем: это было привычной и достаточно успешно выполняемой работой. Казалось бы, - им и карты в руки.


После освобождения Маньчжурии, захвата Гензина, выхода на непосредственные подступы к Пекину планомерные действия Советов, в общем, кончались, неизбежно принимая характер импровизации. На первый взгляд, самый подходящий момент собрать силы в кулак и остановить зарвавшихся русских. Но не все было так просто.


- Мы не имеем возможности передвигаться быстрее. Проклятые собакоеды взбунтовались и полностью парализовали работу тыла. На протяжении суток полностью отсутствовало железнодорожное сообщение, и теперь идет с перебоями. Корейцы разбирают и прячут рельсы, а на полноценное воздаяние нет времени, потому что наступление русских продолжается. В довершение всех бед во многих местах начался мятеж, одновременно, как по сигналу.


- Русские любят болтать, - необычайно значительным голосом говорил невысокий, улыбчивый кореец по фамилии Ким, - сплошные обещания. А сами норовят собрать вязанку колючего терна нашими руками. Вот пусть они тронут Пхеньян. Пусть хотя бы только прикоснутся, - тогда и начнем действовать. Тогда и посмотрим, что делать дальше и чьим путем следовать...


Кореец, имевший, кстати, звание капитана Красной Армии и неплохое военное образование, говорил это около полугода тому назад. И казался себе при этом необычайно умным, хитрым и прозорливым. Тогда он и представить-то себе не мог, что части 5-й, 39-й, 6-й Танковой и 1-й Краснознаменной Армий наряду с группой Плиева будут находиться в двух десятках километров от Пхеньяна, а он, такой умный и прозорливый, будет стоять навытяжку перед злобным, как цепной пес, генералом армии Пуркаевым. А тот предельно доходчивым языком, процентов на сорок состоящем из мата, будет давать оценку его деятельности, успехов, усердия и умственных способностей, инструктировать его относительно дальнейшего и объяснять, что с ним будет, если он облажается. Они были давними знакомцами, поэтому именно на товарища Второго была возложена миссия взаимодействия с корейской стороной. Так что товарищ Ким все понял. В том числе и необходимость спешить, чтобы остаться наверху, а не в подчинении у кого-то более расторопного. Да и готовился он, неплохо готовился, без дела не сидел...


Походная колонна из состава 87-й дивизии двигалась по шоссе на север, пока не достигла какой-то ничем не примечательной точки, после чего ее головную часть буквально вынесло цепью взрывов, протянувшихся метров на двести. Противопехотные фугасы оказались настолько хорошо замаскированы, что заметить их оказалось невозможно. С пронзительным визгом и змеиным шипением в колонну вонзились тяжелые РС. При взрыве они давали черно-багровое шаровидное облако, расплескивая вокруг себя тяжелый, липкий огонь, прожигавший тело до кости. Погасить его казалось невозможным. Под шумок на землю повалилось несколько офицеров, сраженных снайперским выстрелами издали, ударило несколько очередей из чего-то вроде легких пулеметов. Колонна развернулась к бою, по обочинам был открыт шквальный огонь, но при попытке преследования кустарник вспыхнул, словно его заранее полили какой-то горючей смесью. Хотя почему - "как будто"? Именно что полили. Чуть позже обнаружили трупы налетчиков, с виду, - обычных корейских крестьян, и еще - несколько самодельных керамических лотков, с которых и были запущены несколько "РС - 130".


Деревни стояли пустые, хижины оказывались заминированы достаточно хитроумными способами, включая доселе не виданные японскими саперами "растяжки" из ручных гранат. Инсургенты вообще оказались неожиданно хорошо вооружены: многие из них имели ППШ, "дули", исключительно подходившие для одиночных подрывов грузовиков, реактивные снаряды. Два раза по колоннам применялись даже "теремки", с совершенно убийственным эффектом, когда на четверть километра не оставалось никого живых. Самым частым вариантом являлся минометный обстрел 82-мм минами из хорошо скрытых засад, или снайперский огонь по офицерам и водителям.


Корея не то, что вспыхнула, а буквально взорвалась вся разом, как только Красная Армия "прикоснулась" к Пхеньяну. Те, кто еще вчера был олицетворением тупой покорности, лизоблюдства, самой позорной трусости, низкой сервильности, сегодня потеряли всякий страх вообще и, казалось, вовсе перестали дорожить своей жизнью. Такая вот особенность дальневосточного менталитета, неизменно удивлявшая посторонних, и, порой, становящаяся для них неприятным сюрпризом*. Дороги Кореи внезапно, в один день превратились для Императорской Армии в истинные огненные тоннели, а на то, чтобы раздавить повстанцев, категорически не хватало времени, потому что, импровизация или не импровизация, а русские, подтянув тылы и приведя в порядок уставшие после тысячекилометровых походов войска, еще и получили возможность собрать доселе разрозненные группировки в один сверхмощный кулак и двинулись дальше, на пылающий юг. Мало того, теперь, помимо всего прочего, они собрали еще и грандиозную артиллерийскую группировку. Доселе наступающие обходились без массированного артогня, но теперь Командование решило по-другому. Теперь, когда дальнейшее использование эффекта внезапности становится сомнительным, без артиллерии обойтись будет сложно. Так что воняющих чесноком собакоедов пока что приходилось, скрепя сердце, оставить безнаказанными.


Есть народы, испытывающие друг к другу особую взаимную симпатию. Французы и немцы. Французы и англичане. Поляки и русские. Да мало ли кто. Так вот это все - мелочи, детская игра в крысу по сравнению с отношениями народов на далеком Востоке.


Среди них японцы обладали, пожалуй, совершенно особым талантом внушить к себе любовь соседей. То есть на КАЖДОМ берегу, лежащем напротив берегов Страны Восходящего Солнца, какая бы безмерная водная гладь их ни разделяла, имеются веские основания питать к ним самые нежные чувства. Они отметились в России, Китае, Камбодже, Бирме, Таиланде, в Индонезии и на Филиппинах, на Тайване, в Малайзии, в Австралии и Соединенных Штатах Америки. Согласен, - в последнем случае они несколько погорячились.


Двумя досадными исключениями является Канада и Антарктида, но зато как они отметились в Корее! За что корейцы испытывают к ним совершенно особую любовь, которая не померкла даже по истечении шестидесяти лет. Сравнить ее можно только с любовью армян к туркам, и арабов - к израильтянам, - но у корейцев она все-таки как-то глубже. Более надежная и верная. Еще есть Нанкин, Шанхай, и все китайцы, сколько их есть на белом свете, но это особая тема. Запертая на Корейском полуострове группировка японских войск погибала. Шансы были только у тех, кто успеет вовремя сдаться в плен к советским войскам. Всех прочих ждала страшная смерть.


*Это с цивилизованными европейцами все ясно: они либо дерутся, как свихнувшиеся бультерьеры, либо "подчиняются грубому насилию", и никак иначе. Зато невозможно предсказать заранее, кто какой вариант выберет.


/Пятнадцатый день войны на континенте, второй день конференции в Рапалло. Разговор ведется через переводчиков./


Рузвельт. Господин премьер-министр, сегодня утром получено сообщение, что, цитирую: "Советские войска комбинированной атакой с моря, суши и воздуха захватили и взяли под полный контроль город и порт Пусан...". Каким образом это согласуется с предварительными договоренностями о разграничении зон влияния на полуострове линией по 38-й параллели?


Сталин. Господин президент, военные действия, как известно, продолжаются, и точный срок их прекращения неизвестен. Захват Пусана, последнего крупного порта на Восточном побережье Корейского полуострова продиктован исключительно военными соображениями. В том числе, в немалой степени, обязательствами по выполнению союзнического долга. Размещение крупной группировки бомбардировочной авиации, включая стратегические бомбардировщики, в Пусане, на кратчайшем расстоянии до островов группы Рюкю, в том числе Окинавы, позволит полностью парализовать всякое противодействие десантным операциям Объединенных Наций. Близость к базовым островам Японского архипелага позволит серьезно воздействовать на военные, промышленные и транспортные объекты в Японии, так как позволяет использовать также и средние бомбардировщики. В том числе трудно уязвимые для ПВО реактивные машины. После безоговорочной капитуляции Японской Империи любые вооруженные формирования СССР будут немедленно выведены за 38-ю параллель. В полном соответствии с договоренностями.


Разумеется, он не стал уточнять, что Пусан, вообще говоря, сами корейцы относят к южному побережью. А также и то, что эти самые корейцы, сами по себе, ни о чем таком с союзниками не договаривались и могут иметь свое мнение. А часть вооружения: поломанного, списанного, утерянного, просто ставшего лишним в связи с окончанием войны, запросто может остаться на Юге и после ухода советских войск. Сейчас его куда больше волновал телефонный разговор с Кузнецовым, состоявшийся аж позавчера, как раз перед штурмом.


Адмирал был категорически против поспешного захвата. Он утверждал, что между установлением надежного контроля над городом и созданием там авиационной группировки достаточной мощи возникает опаснейший зазор. Промежуток времени, когда ничтожное расстояние от Пусана до Японии из вожделенного преимущества становится очень опасной слабостью. Флот Метрополии, даже базирующийся на порты Внутреннего Моря, может достигнуть Пусана за несколько часов и наделает тогда страшной беды. Тем не менее, то, что сделано, было сделано, отказываться от ключевого пункта на материке тоже стало бы глупостью и ошибкой. Теперь, с учетом мнения умного моряка, оставалось только принять надлежащие меры. И смотреть, окажутся ли они достаточными.


В войне явно назревал первый кризис, военачальник с двухлетним военным опытом просто не мог этого не почувствовать. Помимо обоснованных совершенно конкретными обстоятельствами рассуждений хорошего военного моряка, его просто не могло не быть. Любое наступление рано или поздно останавливается. Под воздействием противника, истощения, или просто из-за того, что прежние задачи выполнены, а новые пока не определены. Если слишком долго все идет слишком гладко, у профессионального военачальника начинало щемить сердце. Прошло как раз подходящее время, чтобы хоть где-нибудь - да рвануло.


Ноготь среднего пальца


- Ну, слава Богу. В небе полным-полно "юнкерсов", наших - две дежурных пары и в ближайший час больше не предвидится. Наконец-то все, как положено. Я спокоен.


- Это не "юнкерсы", товарищ вице-адмирал.


- Да какая разница? Зато эти вот "вэлы" специально заточены топить корабли... Катера - в море, а фрегаты со сторожевиками пусть отбиваются, все равно не успеют...


Фрегаты, подняв стволы главного калибра на максимальное возвышение, лупили во что-то невидимое, в горизонт, гранаты рвались среди накатывающегося строя самолетов, и операторы непрерывно вводили поправки. Спасибо хоть опытным ребятам-союзникам. Снабдили радиовзрывателями, специально под 130 мм сделали. Наши, за всем прочим, как-то упустили из виду освоить выпуск еще и этих полезных изделий. Теперь в строю японцев то и дело, часто-часто вспыхивали жирные кляксы разрывов, но какой конкретный урон при этом нес враг, на таком расстоянии было не разобрать.


Они видели, как четыре "яковлева" без колебаний повернули навстречу накатывающему с востока валу самолетов и канули в нем, как камешек в набегающей волне, стремясь встретить врага как можно дальше от порта и своих кораблей. Крутясь в немыслимых финтах, стараясь как можно меньше обращать внимания на легкие "зеро", четыре истребителя сосредоточили все свое внимание на пикировщиках, стараясь разбить как можно больше звеньев, сорвать японцам атаку. У них получалось неплохо, у этих ребят, сказывался опыт и превосходные машины, пять бомбардировщиков, оставляя дымный след, канули в воду Пролива, прежде, чем первый советский пилот уронил голову на залитый кровью штурвал.


Это не могло длиться долго, в любом случае не хватило бы боеприпасов, и последний из них таранил очередного пикировщика, так что во взрыве обе машины превратились в одно, общее облако дыма и обломков. Погибнув, четверка унесла с собой восемь бомбардировщиков и истребитель, но вряд ли такие потери намного ослабили атаку, что последовала за этим. Суда серий "ЭК" и "ЭК(м)" просто в силу своего назначения отличались очень неплохим зенитным вооружением и теперь, став в защитный круг, отбивались отчаянно, огородившись частоколом сверкающих трасс, но нападающие знали свое дело. Привычно разойдясь в стороны, они падали на застрявшие на рейде корабли со всех сторон, пронизываемые плотным огнем, временами вспыхивая и врезаясь в воду, но чаще все-таки успевая сбросить бомбы. Один из сторожевиков буквально выбросило взрывом из воды, и теперь он, завалившись на корму и левый борт, стремительно погружался в воду, не успев перевернуться. "ЭК - 4" получил прямое попадание крупной бомбы, окутался черным дымом и погружался на ровном киле. Страшный урон нанесли японские истребители: освободившись от своих непосредственных обязанностей, они торопились израсходовать боекомплекты, непрерывно штурмуя палубы судов. Подожженные, норовили угодить в палубу.


- Нашли себя, - проговорил Юмашев, в силу обстоятельств взявший на себя еще и обязанности коменданта порта в Пусане, - не считаются с потерями, лишь бы смять сразу. В итоге теряют меньше. Это по-нашему. Уважаю.


- Товарищ вице-адмирал, Кузнецов на проводе...


- Слушаю, товарищ адмирал... Не могу знать... Если только базовая - пол-беды, если вместе с палубной, - хана, всех потопят. Хоть один легкий авианосец - и все... Есть, товарищ адмирал... Так точно, выдержали, но потери тяжелые, еще одной такой атаки можем не пережить... Есть не падать духом.


- Разрешите обратиться?


- А чего обращаться? Говорит, что положено говорить в подобных случаях. Чтоб держались. Чтоб аэродром быстрее. Что помощь будет скоро... Да знаю, что будет. Вопрос в том - сколько, в каком темпе. Успеют подбросить столько, чтобы эти, - он махнул головой в сторону моря, - взяли хотя бы паузу?Не долбали бы все время?


Страшное ощущение для офицера из настоящих. Когда вроде бы все правильно, но при этом все плохо, а от тебя ровным счетом ничего не зависит. Атака японцев, в общем, оказалась успешной. Потеряв двадцать три достоверно сбитыми, сбили четыре наших истребителя, утопили два сторожевика из трех, и четыре новеньких, с иголочки фрегата. Еще один продолжает гореть, черный солярочный дым вытекает из него, как вязкая жидкость вроде дегтя, но, говорят, справятся. Еще один получил подводные повреждения близким взрывом, повреждена рулевая группа, начал погружаться, но течь, вроде, - закрыли. А еще везде большие потери личного состава от пулеметного огня и осколочных бомб, сброшенных истребителями.


Чего он не знал, так это того, что сбито было не двадцать три японских самолета. Двадцать семь. Еще пять, дотянув до базы, не подлежали восстановлению. Во всяком случае, в приемлемые сроки.


В Рапалло делили шкуру неубитой Японии, а на просторах Тихого океана исподволь разгоралось самое грандиозное морское сражение в истории. Действительно беспрецедентное как по силам, вовлеченным в него, так и по пространству, на котором оно развернулось в самом начале октября тысяча девятьсот сорок третьего года: оно составляло треть поверхности Земного шара без малого.


Американские авианосцы шли без малого полным ходом, - так, чтобы только не отставали корабли эскорта. Время от времени с их палуб взлетали две-три пары разведчиков. Этот поход значительно отличался от всех прежних, и пилоты обследовали, на максимальную дальность, только сравнительно узкие сектора: дело в том, что на этот раз направление, по которому двигался флот врага, было, в общем, известно. И не так уж редко возвращались с известиями, как правило, довольно однотипными: небольшой караван транспортных судов врага, там-то, скорость такая-то, толкового сопровождения - нет. Тогда авианосное соединение ускорялось, начиналась лихорадочная работа по подъему на палубу пикирующих бомбардировщиков, очень редко - торпедоносцев. Истребители, на всякий случай, все-таки высылались, но, как правило, не более пары.


Положению преследуемых и вообще было трудно позавидовать. В своем самоубийственном, жертвенном беге они не имели возможности хотя бы огрызнуться. Толком защитить отставших. Поставить безжалостным преследователям хитроумную ловушку, на которую они были такие мастера. Хотя бы совершить резкий маневр в произвольную сторону, чтобы враги на несколько суток потеряли горячий след. Нет. Потеря суток, может быть, - даже нескольких часов обозначала катастрофу. ТАМ - понадобится каждый ствол главного калибра, каждый самолет. Каждый обученный боец, разумеется, тоже, но в последнюю очередь. После всего прочего.


Вроде бы и медленно, а на самом деле достаточно быстро приближался час и минута, когда очередная пара разведчиков обнаружит отнюдь не беззащитные транспортники. Будет перехвачена и то ли успеет, то ли нет - передать поспешную фразу об обнаружении Дивизии Авианосцев или чего-нибудь в этом роде. Но пока ничего не происходило. Американский флот нес только случайные потери, заблудившимися или пострадавшими во время взлетно-посадочных операций. В общем, именно то, что ожидалось от задуманной "стратегической паузы". И поэтому его мощь только росла. С весны подошло четыре только новых авианосца, из них последний, "Банкер Хилл" подоспел в начале октября, и теперь постепенно входил в обычную боевую работу. Летчики взлетали, совершали далекий поиск, иногда - топили транспортные корабли, садились на качающиеся палубы авианосцев, а тяжелый боев до сих пор не было. Именно то, что надо для того, чтоб обучить новичков и держать в тонусе опытных пилотов. Потом к месту событий подоспели капитально отремонтированные "Энтерпрайз" и "Саратога". А еще - несколько легких авианосцев. Только в первой линии у командования сосредоточилось одиннадцать исправных, укомплектованных авиагруппами скоростных авианосцев, а оборонительный периметр Империи тем временем начинает походить на дырявое рядно, где прореха на прорехе. Обнаружив, что активность неприятеля в воздухе оказалась неожиданно-низкой, Нимиц резко сменил характер боевых действий. На порядок увеличены силы, предназначенные вести разведку: если установить, что очередная база эвакуирована или сохранена только для видимости, можно не тратить на нее время и воспользоваться новой щелью в обороне для решения главной задачи: марша на северо-запад.


Естественно, ошибки продолжали случаться: неожиданный удар по Рабаулу пришелся по пустому месту. Как бы ни главная база японцев на крайнем юго-востоке оказалась пустой. Два дня спустя история повторилась с Маршалловыми островами: Квайджелейн пуст, там осталось только несколько десятков смертников, оставленных для имитации хоть какой-то деятельности. Задействовав все, - летающие лодки, тяжелые разведчики "Б - 17", палубную авиацию и подводные лодки, ошибки почти исключили, и это дало возможность многократно ускорить поход. Возникло такое впечатление, что именно авиацию в первую очередь японцы и стремятся как можно скорее отправить в Метрополию. До этого ничего даже отдаленно похожего не происходило даже в самых драматических обстоятельствах. Нимиц, осознав масштаб происходящего, пытался, и не мог понять, что случилось? Какого же масштаба катастрофа могла напугать японцев так, чтобы они пошли на такое беспримерное морское отступление?Но это не так уж важно. Куда более существенно другое: если он правильно угадал тенденцию, угрозы флоту со стороны базовой авиации японцев, по сути, - нет. Если он, в какой-то мере, ошибается, то на войне - как на войне, вместо марша в оперативной пустоте придется действовать силой... А ее должно хватить! Вот-вот к новым авианосцам добавятся новехонькие линкоры, лучшие за всю историю. А пока, - совершенствовать разведку и не дать поймать себя врасплох.


Вторая волна, накатившаяся через двадцать пять минут по хронометру, оказалась заметно пожиже, - машин сорок или около того, но зато и встречать их было практически нечем. За этот ничтожный срок на территории порта, на неподготовленных толком позициях разместили несколько самоходных зениток, как ленд-лизовских, так и своего изготовления. Этим добром поделилась только что вошедшая в город мотопехота 157-й дивизии, но положение оно облегчило мало. Пока враг обгонял.


Японцы добили фрегат с поврежденным рулевым управлением, утопили прямым попаданием другой, и подожгли еще один, потеряв при этом десяток машин. Заодно подожгли, вряд ли специально, какие-то сооружения в порту. Но там тушат сами корейцы. Они молодцы. Под корень вырезали недобитых японцев, и теперь хорошо помогают. Чем дальше, тем лучше. Что называется, не щадя ни сил своих, ни самих себя.


Из этого Юмашев сделал вывод: авианосец все-таки присутствует. Скорее всего - легкий, но им от этого легче не намного. Он торчит, скорее всего, где-нибудь неподалеку, милях в тридцати от берега, при себе имеет пару эсминцев, а то и легкий крейсер. Так что часа через полтора, не больше, нужно ждать оконечной на сегодня атаки с воздуха, после чего кораблей у него больше не останется. В первый раз, - точно, палубная авиация работала вместе с базовой, ее можно не ждать, потому как тропики, и скоро наступит ночь... а палубная может успеть. Вполне. "Господи, - взмолился про себя матерый моряк, которых в СССР было вовсе не так много! - спасибо тебе, Господи, за ночь. Но, если можно, пошли еще и тайфун. Будь добр, Боженька. Пудовую свечку поставлю... И прятаться от начальства не буду, пусть оно хоть что. Так ведь нет."


- Товарищ контр-адмирал, - не выдержал кап-три, единственный его постоянный порученец в этот поганый момент, когда все колебалось туда-сюда, или-или, - но так ведь из города-то они нас все равно замучаются выцарапывать! Подойдут наши! Что вас так беспокоит?


- Вот умный ты, Гоша, а дурак: знаешь, что такое - корабельная артиллерия? Не та, что ты видел, а настоящая? От восьми дюймов и выше? Они подгонят три-четыре тяжелых крейсера, а с ними, не дай Бог, какой-нибудь старый линкор, - и все! Они снесут тут все на два километра в глубину, сожгут половину города и высадят десант тысяч на двадцать. А потом - еще. Уж это они хорошо умеют. Почитай, только этим и занимаются последние два года... Ты видел, КАК они лезут? Если не хватит того, что есть, выскребут все до остатка. Есть у них, говорят, линкор такой - "Ямато", так там главный калибр чуть ли ни двадцать дюймов, держат на крайний случай, а надо будет - так и ты, салага, удостоишься лицезреть.


- Товарищ вице-адмирал, вас опять Кузнецов...


- Иван? - Проскрежетало в трубке. - Я тебе две "тэшки" послал, в помощь. Одна уже у тебя должна быть, вторая минут через пятнадцать подойдет. Хоть с глазами будешь, да и вообще...


"Спасибо тебе, благодетель. - Подумал он с невольной язвительностью. - Уж теперь-то, с такой силищей, я их всех..."


Проведя почти всю войну здесь, на дальнем востоке, он не знал толком, что такое - Отдельная Первая дивизия ДБА, не слыхал о деяниях ее экипажей на Черном море и на Балтике. Вполне-вполне хватало забот здесь, с Тихоокеанским флотом, которого и сначала-то почти не было, потом остатки расточили по другим морям, а потом за полгода увеличили почти в четыре раза. Все равно слезы, но все-таки.


Мысли в голове ворочались тяжело, будто каменные, дикое напряжение этого дня сказывалось все сильнее. Подумал еще, не отдать ли приказ фрегатам, дождавшись темноты, проваливать восвояси, поскольку свою задачу они выполнили честно, а больше им тут делать нечего, но в голову пришла неприятная мысль: а не могли японцы, под шумок, загадить акваторию минами. Да нет, не должны. С самолетов точно не поставишь, минзагов подогнать не успели, а акватория будет нужна самим, им еще порт отвоевывать.


На этот раз вызвали по рации. Это была та самая, первая из "тэшек", радист обозначил ее, как "БН - 102". Голос в трубке деловой скороговоркой, без формальностей довел: "Легкий авианосец один, тип "Дзуйхо", повторяю, один, при нем один эсминец один, один, легкий крейсер один. На палубе признаки взлетно-посадочных работ. Связь через пять минут, до связи"


Нет, что теперь хорошо, так это рации. Не в пример тому, что раньше. Плохо то, что японцы все-таки решили ударить еще раз. Как раз успеют до темноты. Сейчас небо на востоке как раз начало темнеть, но чуть-чуть, смеркается тут мигом, но им все-таки хватит...


Тут, прервав его мысль, со стороны моря до него донесся тяжелый, широкий звук, приглушенный расстоянием. И повторился снова. Он вскочил, вглядываясь вдаль. Нет, точно. Вдали, едва заметно, но все-таки достоверно, без сомнений разгоралось зарево. Судя по тому, что видно его было на таком расстоянии, горело здорово. После небольшой паузы послышался новый взрыв, показавшийся моряку сдвоенным.


Чудовище не примчалось, не прилетело. Оно как будто бы взошло над горизонтом, как зловещее небесное тело, как черная луна. Из-за размеров восход его к зениту казался по особому плавным, неторопливым, но на самом деле ход его был устрашающе быстрым. До момента, когда с палубы поднимется первая машина, оставалось не больше минуты, но они все-таки не успели. Пыхнув серым дымом, пролетая по триста метров в секунду, бомба вошла авианосцу под мидель, прямо в ватерлинию. Партия "УПАБ - 1400", изготовленных специально для дальневосточной компании, а точнее - специально против кораблей, отличалась от первых моделей только тем, что начинкой ее являлся КТГА. "1400" в данном случае было цифрой условной. На самом деле бомба, из-за начинки, весила на триста килограммов больше и вовсе не являлась бронебойной. В этом не было нужды. Дыра в корпусе площадью больше пятидесяти квадратных метров, исковерканные переборки и пожар, моментально охвативший сразу несколько палуб корабля, всего этого оказалось больше, чем достаточно для того, чтобы отправить легкий авианосец на дно. А кроме того, люди, вовсе не знавшие причин, быстро приметили какой-то особо пакостный, злокачественный характер взрыва КТГА. При попадании в корабль, крупное здание или, к примеру, мост, взрыв вызывал множество мелких повреждений на очень большом удалении. Выходила из строя аппаратура, ломались механизмы, замыкало проводку и "вело" конструкцию, а у людей что-то очень уж часто наблюдалась крайне тяжелая контузия, даже со смертельным исходом.


Тем не менее Мусинский, получивший за Кенигсберг и, главное, Бункер, майора, не пожалел второй бомбы: под острым углом, в палубу, и только после этого обратился к сопровождавшему "тип "Дзуйхо" крейсеру.


Для легкого крейсера даже и один такой заряд оказался избыточным: от чудовищного удара сдетонировали боеприпасы. Внутренний взрыв в погребах вырвал днище судна, сквозь вдруг вздыбившуюся палубу на десятки метров в высоту взметнулось рыжее пламя, и оно в считанные минуты скрылось под водой.


Мертвый авианосец пылал ярким пламенем по всей длине и ложился на бок, а командир удерживал Мусинского от удара по миноносцу. По всему, ночь предстояла веселая, а боеприпасов взять было неоткуда. По крайней мере, - до утра. Их набили, что называется, под завязку, загрузив по восемь бомб. Нагрузили бы и по десять, до номинальной грузоподъемности, да пришлось отдать часть ресурса под дополнительное горючее, чтобы могли кружиться тут, захватив если и не всю ночь, то большую, самую страшную ее часть и могли достать любую точку акватории. Три бомбы из шестнадцати. Почти двадцать процентов. Недопустимо много.


Юмашеву доложили об убийственном эффекте удара с воздуха, это был подарок на грани чуда, настолько, что не верилось, но вздоха облегчения сообщение не вызвало. Пол-вздоха, не больше, а, скорее, четверть. Ночь была неплохой гарантией от авианалета, но вовсе не гарантировала от других сюрпризов. В своем роде, - не легче


Перед ним вставала абсолютно необычная, непривычная задача для морского командира задача. Из числа вооруженных мужиков, собравшихся сейчас в городе и порту под его началом, почти не было своих, тихоокеанцев. Даже моряки по большей части были с Северного и Балтийского флотов, ребята хорошие, боевые, с опытом, но только понятия не имеющие, что ночной бой - визитная карточка, "коронка" Императорского флота Японии. Артиллерийский или, при сражении с кораблями, минно-артиллерийский, - не важно. Они маневрировали и стреляли ночью не намного хуже, чем днем, и гораздо, гораздо лучше ЛЮБОГО из своих возможных соперников. И теперь ему предстояло не просто приказать, но - донести это знание, объяснить так, чтобы прониклись. На месте японских командиров он поступил бы именно так: после страшной плюхи, полученной с воздуха, бросил бы через море все артиллерийские корабли, и все последующие посылал бы вдогонку, на всякий случай стараясь как можно больше успеть до утра. Японцы же не знают, что всей авиации пока - два громадных, неторопливых "тэшки".


Если бы он только знал, чьи мысли имеет честь читать! Кто на самом деле отдал, с некоторыми особенностями, те самые приказы, которые отдал бы он. В эти дни его визави оказался Одзава Дзисабуро, собственной персоной, считавшийся лучшим тактиком Императорского флота. Великий флотоводец подцепил амебную дизентерию, которую пришлось лечить в метрополии, как раз - выздоровел и совсем уже собрался вернуться назад, к берегам страшных Соломоновых островов, но тут грянул сокрушительный русский кризис, и его тормознули. "Для выполнения особых поручений по управлению флотом" - такова была официальная формулировка. В реальности его обязанностью было укрепление командования флотом в критической обстановке.


У Сталина для подобных целей с первых дней войны служил особый институт Представителей Ставки. В Японии с ее полуфеодальным менталитетом создать что-то подобное было совершенно невозможно, и ему потребовалось двое суток, чтобы полностью подмять командование морскими операциями под себя. Одзава по кличке "Горгулья"* пребывал в одном звании с Юмашевым, но их боевой опыт смешно было даже сравнивать. Так же смешно, как ТОФ образца 43-го года с Императорским флотом Японии.


На обоих берегах спешно импровизировались приказы, потому что промедление было смерти подобно. Не в силах предпринять до утра ничего существенного, советское командование гнало в Пусан то, что имело в достатке: танки, пехоту и артиллерию. Корейцы, словно их объединяло некое информационное поле, во множестве явились восстанавливать и расширять авиабазу, мгновенно сорганизовались по каким-то своим бригадам и работали истово, пока не падали с ног. На запад, буквально вместе с ночью из портов западного побережья Японии выдвинулись все артиллерийские корабли, которые удалось собрать к этому времени, к Пусану срочно перенаправили войсковые транспорты, подготовленные в рамках плана "Полная Луна". И загрузили еще дополнительные, всеми комбатантами, которые подвернулись под руку. Одновременно, стараясь поскорее набрать полный ход, вышла куда более внушительная армада, что базировалась на порты Внутреннего моря. Предполагалось, что они поспеют к утру, чтобы нарастить мощь группировки и сломить возможное сопротивление.


Безусловно, он рвался в бой вне зависимости от любых обстоятельств, но, узнав, что в Кобе только что прошел текущий ремонт линкор "Харуна", корабль, командовать которым довелось ему самому, окончательно принял это за Знак свыше. Вот только вести импровизированный флот в бой ему категорически запретили. Лично Тодзе Хидейки, премьер-министр и вообще человек уважаемый, в большом авторитете. Не помог даже шантаж, что он-де, "не может жить с таким унижением": его сломило обещание Коноэ "Нарушить ночной покой Микадо и получить рескрипт Его Величества" - с запретом и на выход в море, и на харакири**. Армаду повел контр-адмирал Обаяси, а Одзава пожал плечами и сел медитировать. Из Пустоты, мешая сосредоточению, настойчиво являлся знак Чудовища. Попытки избавиться от Знака приводили к тому, что Образ становился все более черным и причудливым.


На заднем плане, без спешки и промедления, делал свое незаметное дело главный маршал авиации Александр Новиков. Утром посылать самолеты на аэродром Пусана будет нельзя. Перегон машин и организацию базы без прикрытия с воздуха сорвет авиация японцев. Чтобы разорвать замкнутый круг, необходим был аэродром, о котором они не знают. Пусть грунтовый, - но неизвестный. Какие-нибудь пятьдесят-шестьдесят километров в сторону, - и не найдут, а он сумеет организовать истребительный "зонтик" над базой в Пусане. К пяти часам утра наземные команды, с неоценимой помощью местных жителей построили импровизированный аэродром, готовый принять полторы сотни "як"-ов. Тогда уже будет, по крайней мере, предмет для дальнейшего разговора. Ну и, разумеется, так же без спешки, готовили тяжелые бомбардировщики, призванные сменить героическую пару аккурат к концу "сучьей вахты". Справедливости ради надо сказать, - никто с самого начала не сомневался, что ДБА на новой технической базе будет одним из главных инструментов нового конфликта. Но, разумеется, никто не мог знать заранее, насколько инструмент этот окажется важен и незаменим.


* По-японски - "онигавара".


** Знаю, что "сеппуку". "Харакири" став словом русского языка, приобрело несколько отличающуюся смысловую нагрузку, сохранив прежнюю. Стало многозначнее.


/Шестнадцатый день войны на континенте, третий день конференции в Рапалло. Разговор ведется через переводчиков в формате "один на один" поскольку касается исключительно вопросов двусторонних соглашений./


Сталин. /Демонстрируя Рузвельту фотографию/ Это - Аллан Даллес. Имя второго человека не имеет значения. Будучи ни в чем не виноватым, он заплатил за чужие игры по высшей ставке. Важно только то, что он был представителем лица, совмещавшего ряд важных постов в правительстве. Настолько важных, что он возомнил себя стоящим над законом. Решившим, что это он - власть, и может принимать единоличные решения. Нам пришлось серьезно поправить своего бывшего соратника. Наглядно показать ему, что в СССР - закон един для всех.


Неприятно другое. Материал, переданный Даллесом, носит характер грубой, лживой провокации, носящей явно подрывной характер, прямо направленной на дестабилизацию положения в СССР. Вот здесь /Передает папку/ светокопия оригинала, русский текст и английский перевод. По поводу лиц, упомянутых в этом, с позволения сказать, материале следствие даже не начиналось. Это они были ознакомлены с полным текстом фальшивки, - потому что времена, когда в СССР было возможно внесудебное преследование, связанное с расширительным толкованием законов или, тем более, по причинам, не предусмотренным законодательством, прошли безвозвратно. Я не допускаю мысли, господин президент, что подобные неумные и безусловно вредные шаги могли быть предприняты с Вашего ведома, но, в таком случае, инициатива отдельных лиц и организаций в вашем правительстве должна быть лучше согласована с Вами.


Рузвельт. Вы правы. О содержании переданных Даллесом материалов я не имею никакого представления. Не могу себе представить обстоятельств, при которых данный шаг мог бы пойти на пользу Соединенным Штатам. Вы сказали, - что поправили своего сотрудника, допустившего ошибку? Я обещаю, что, когда мы найдем виновных, они тоже получат все необходимые разъяснения. Не менее исчерпывающие. Не думаю также, что расследование займет более нескольких дней.


Сталин. Есть люди, с косным и примитивным мышлением, которые считают, что успех одной страны автоматически обозначает ущерб для другой. Примерно таким способом мыслил Гитлер, и последствия нам известны. Если бы это было так, никакой прогресс не был бы возможен вообще. На самом деле общий успех и возможен, и существует в реальности, а люди, продолжающие думать в категориях нулевой суммы, не должны допускаться в политику просто в силу их глупости и плохой подготовки. Наше дело, - добиться того, чтобы благо Америки обозначало бы прогресс в СССР, а процветание советского народа обозначало бы пользу вашей страны. Не будем играть на руку мракобесам /рвет фотокарточку/, не позволим провокаторам вызвать взаимные подозрения между нами. Если союз между нашими странами станет постоянным, это может стать самым важным событием в истории за тысячу лет.


Рузвельт. Мне доносят о тяжелых боях в Пусане. Может ли американская сторона помочь советским войскам, как-то уменьшить давление со стороны Японии?


Сталин. На данный момент мы прочно удерживаем позиции. А что касается ваших вооруженных сил, то само по себе движение флота США к Японскому архипелагу есть наилучшая помощь защитникам Пусана. Что еще вы можете сделать? Только ускорить движение. Но я реалист, и понимаю, что это вряд ли возможно. Не сомневаюсь, что и без того поход идет так быстро, как это только возможно. Впрочем, я не вполне готов к обсуждению этого вопроса. Лучше, если его обсудят специалисты обеих сторон.


Большая и особая мощность, стальные чудовища, крушившие любую оборону фашистов, здесь смотрелись бы достаточно скромно. Потому что у тех, кто сейчас со всем старанием гвоздил по порту и по городу, восемь дюймов - было стандартом, не представляя собой ничего особенного. А вот пять и шесть, - вообще котировались здесь за мелочь, разменную монету, потные медяки. В темноте, ослабленные расстоянием, непрерывно вспыхивали тусклые огни орудийных выстрелов, сливавшихся в цепочки полных залпов, слышался басовитый свист приближающихся снарядов и грохот взрывов. Порт горел, горел тесно застроенный, с кривыми узкими улицами, обширный квартал, прилегающий к порту, пожары разгорались и в кварталах городского центра, взбиравшихся по склонам местных гор. О "тэшках" продолжавших кружиться в небе над Проливом, худо не скажешь, они израсходовали все имевшиеся бомбы, но радиолокационный прицел, - мягко говоря, - не слишком подходящая вещь для ночного наведения УПАБ - по кораблям. Даже в этих условиях они, похоже, чего-то добились, потому что трижды в проливе вслед за очередным взрывом разгоралось далеко видимое, розовое зарево.


Истинной удачей, невероятной, на грани чуда, была четверка "Б - 4", да еще снабженных радиолокационным прицелом последнего образца "Москва "М". Огонь вели немолодые, седые мужчины: похоже, Потапов выделил лучших людей, экспертов, тех, кому впору наставления писать, учить молодежь... а они - вот тут. Вводят поправки, заряжают, стреляют. По спокойным лицам не поймешь, попали они в кого-нибудь, хоть раз, или это все - в воздух, в черную ночь. Но кто-то все-таки горит там, в Проливе, освещая остальных и давая хоть какой-то ориентир. Тем, на кораблях, было легче: мудрено промахнуться по порту и городу, подсвеченным пожаром, стрельба по площадям в ее классическом виде. Но и там, в Проливе, время от времени что-то совершенно непонятно взрывалось, окончательно сбивая с толку Юмашева.


Это потом, когда все кончилось, стало известно о замечательном подвиге экипажей торпедных катеров. Зарядив торпедные аппараты, они вернулись, чтобы помочь своим. Поступок вполне безумный, и содержащий только одно рациональное звено: их тут никто не ждет, а любой встречный корабль - с гарантией вражеский. В общей сложности шесть торпед, выпущенных практически в упор, так, чтобы только успели встать на боевой взвод, не пропали даром, угодили в корпуса японских кораблей. Жаль, неизвестно - каких именно.


Из чертовой дюжины бомб, остававшихся на "тэшках" в цель попали три. Блестящий успех, учитывая обстоятельства, но снайперы есть снайперы. На локаторе, даже очень хорошем, трудно было разобрать, кто есть кто, и операторы работали просто по самым большим "засветкам". Потом, кропотливо разбирая подробности ночной неразберихи, узнали, что Мусинский угодил прямо в крупный, на четыре тысячи тонн, войсковой транспорт, так, что мертвое железо, набитое по преимуществу мертвым и беспамятным человеческим мясом пошло ко дну уже через десять минут. Второй его удачей оказалось попадание в палубу тяжелого крейсера: будь это "Модификация "ТН" - тут бы тому крейсеру, скорее всего, и конец, а так он отделался намертво заклиненной второй башней главного калибра, громадной дырой в палубе, сильнейшим пожаром и двумя сотнями убитых и тяжело раненых. Кроме того, "злокачественная" бризантность КТГА вызвала тяжелые, неустранимые в море повреждения машин, множественные замыкания электропроводки, так что крейсер надолго потерял ход а после исправления самых главных повреждений не мог выдавать более десяти узлов. То есть днем майор потопил бы его и тем, что есть: вогнал бы парочку гостинцев в корпус - и привет, эти бомбы давали повреждения корпуса куда более страшные, чем любые торпеды, но ночь есть ночь, а при попадании в палубу корабля такого класса бронебойные бомбы все-таки гораздо эффективнее тяжелых фугасок.


Его коллега добился прямого попадания еще в один транспорт, в котором точно так же не уцелел ни один человек. Кроме того, он имел и еще один серьезный успех, о котором, к сожалению, не узнал, поскольку близкий взрыв в воде, разрушивший борт одного из эсминцев, никаким пиротехническим эффектом не сопровождался, и потому остался незамеченным. Разрушения подводной части корпуса оказались таковы, что судно скрылось в темной воде через считанные минуты, унеся на дно большую часть экипажа. Кружащие в высоте тяжелые машины оказали на нападающих и еще одно действие: на кораблях, - вполне оправданно! - побоялись пользоваться прожекторами. Поэтому четыре оставшихся на плаву фрегата смогли отстояться, пока не наступило время действовать: они не двигались, не жгли огней, не стреляли, держась в сторонке. Потом, выпустив в сторону совсем уже близкого врага осветительные снаряды, они самоубийственно открыли огонь главным калибром по транспортным судам, развив максимальную скорострельность. Они стремились израсходовать весь боезапас прежде, чем их неизбежно пустят на дно. Утопив два небольших транспорта, они успели серьезно разбить и поджечь еще несколько, даже подожгли эсминец, но те, кто противостоял им, были попросту не из их весовой категории. Прочнейший композитный материал удивительно стойко противостоял артиллерийским снарядам, но, разумеется, броней не был и не мог ее заменить. Под градом шести и восьмидюймовых снарядов все было кончено в какие-нибудь четверть часа.


Никакие потери, нанесенные противнику, почти ничего не значат, если атака не отбита. Не прошло и часа, а импровизированная защита была, как солома, сметена и развеяна огнем корабельной артиллерии, сосредоточенным на предполагаемое место высадки. Горящие, поврежденные транспорты достигли причалов, и на берег выплеснулась густая толпа десанта. Следующие за ними корабли повреждений почти не имели, и в пылающий лабиринт портовых кварталов хлынули новые сотни, тысячи японских солдат, а артиллерийский огонь с моря стих.


... "Банзай!!!"


До конца ночи, до рассвета еще было много времени, и оттого она поворачивалась к противостоящим сторонам то одним, то другим боком. Заблаговременно отведенные из-под "обеспечивающего" огня части советских войск привычно взяли атакующих в "огневой мешок". Под огнем многочисленных пулеметов, включая крупнокалиберные, 82-мм минометов, под градом осколочно-фугасных гранат танков и самоходной артиллерии, десант нес страшные, недопустимые потери. И кроме того, можно много рассуждать о сравнительных достоинствах винтовок, но, когда доходит до дела, неизменно оказывается, что против автоматического оружия они в плотном пехотном бою не "играют". Тем более это относится к боям в городе. Но среди японских солдат, помимо новичков, оказалось вполне достаточно людей с хорошим боевым опытом, прошедших много десантов. Они смогли закрепиться во многих местах.


Из-за строений, по указке корректировщика, по причалам, по воде рядом с причалами, по кораблям под разгрузкой, по территории порта, где находились и продвигались густые массы высадившихся японцев, ударила реактивная артиллерия. Тяжелые мины, помимо взрывчатки, содержали "усиленный" напалм, все, кто находились в это время там, погибли практически мгновенно, корабли пылали, как свечи, и пожар этот нельзя было погасить. Дикий, нечеловеческий вой десятков людей, превращенных в мечущиеся живые факелы, перекрыл треск и хлопки стрелкового оружия. На позиции гвардейцев немедленно упал артиллерийский залп, но гвардейских минометов там, понятно, уже и след простыл: что-что, а мгновенно сматываться с позиций после залпа они учились прежде всего. По плавучим кострам горящих транспортников из темноты били тяжелые самоходные орудия. Японские артиллеристы прекратили огонь, сделали паузу, и накрыли окрестности порта новым залпом, уже рассредоточенным, по выявленным и только предполагаемым позициям советских войск. Кстати, ночь не ночь, - а сухопутные соединения продолжали пребывать в Пусан, хотя именно от них-то в сложившихся условиях было меньше всего толку. Так или иначе, в ходе кровавого боя складывался пат: обороняющиеся в темноте не могли противостоять корабельной артиллерии и сорвать высадку десанта, нападающие, высадившись, не могли продвинуться и несли такие потери, что сама по себе высадка теряла смысл. Ночь, сука-ночь, как обычно на войне, манила множеством возможностей, и, как обычно, обманывала. Как обычно, не препятствовала убийству, и, как обычно, ничего не позволяла решить определенно. Тот, кто ждал ночи, с определенного момента неизбежно начинал ждать утра.


Несмотря на крайний риск ночных перелетов, несмотря на неизбежно очень высокие небоевые потери, беспощадный Горгулья деятельно собирал авиацию на базах западного побережья на протяжении всей ночи. Осознавая, что проиграл "по очкам", он вовсе не считал происшедшее сражение проигранным. Прежде всего, и это чрезвычайно важно, произошел чуть ли ни первый осмысленный бой с русскими с начала компании, и он, ценой жертвы, выиграл позицию. Утро он начнет ударом базовой авиации по аэродрому Пусана, а потом выдвинет авианосную группировку в Пролив, поближе к берегу, с единственной целью: воздействие на аэродром должно проводиться непрерывно, без "окон" неизбежных при налетах исключительно базовой авиации. Уничтожить всех, кто на земле и в воздухе, не допустив посадки новых. Одни Боги знают, сколько времени удастся выдержать блокирующий режим, но если русским удастся накопить там солидную истребительную группировку, сражение можно будет считать проигранным. Остальное не имеет такого значения: бомбардировщики русских не будут работать без истребительного прикрытия и, следовательно, не смогут создать угрозы с воздуха его кораблям. Затем последует создание гораздо более мощной группировки артиллерийских кораблей и, наконец, создание постоянно действующей транспортной линии между Метрополией и Кореей. Надо выполнить это, - ну а там, что дадут Боги. Явный проигрыш сражения имел последствия самые тяжкие и непоправимые. Катастрофические в самом прямом смысле этого слова.


Это потом, много лет спустя, любому увлеченному дилетанту все становится насквозь ясно. И, как на ладони, становятся видны все фатальные ошибки Одзавы, вся его глупость и скудоумие. Вот только в ходе достаточно суматошных, импровизированных сражений во время войны, которая сама по себе хаос, самые искушенные, опытные, профессиональные люди далеко не всегда имеют возможность оценить истинное значение совершенно новых для них факторов, и склонны думать стереотипно. Само советское командование могло оценить его по преимуществу, умозрительно. Единственным свидетелем вечернего боя, способным сообщить что-то вменяемое, был командир уцелевшего миноносца. Да, новый, да, опасный, но просто-напросто бомбардировщик, поймавший авианосец во время работ по подготовке авиации к боевому вылету. Один из многих типов. Лично он принимал участие в потоплении двух английских линкоров, куда как более устойчивых к действиям авиации, и тоже не имел при этом особых проблем, прихлопнув мощное, вроде бы, соединение*, как муху. Без особых даже потерь.


Так что в тот момент Одзава вовсе не был склонен расценивать какие-то там, - да любые! - тяжелые самолеты в качестве фактора непреодолимой силы. Да просто могущего сыграть решающую роль. Он слишком часто имел дело с "Б - 17", признавал за ними многие крайне раздражающие черты, - к примеру, практическую неуязвимость, - тяжелые разведчики, которых нельзя ни сбить, ни, хотя бы отогнать, доводили, порой, до исступления. Но и воплощенным кошмаром их назвать тоже было бы несколько излишним**.


*"Соединение "Z" под командованием адмирала Филиппса. "Рипалс" и "Принс оф Уэлс" японцы потопили, практически не имея потерь в авиации. В ТР, кроме того, в 1945 году американцы потопили суперлинкор "Ямато", а также сопровождающий его крейсер и миноносцы, потеряв девять самолетов.


**Следует напомнить: это сорок третий год, а не сорок пятый, японский флот подломился после Мидуэя, но пока ведет бой с американцами практически на равных. До решающих поражений, того, что уже именуется "разгромом" остается около полугода, а гигантские стаи "Б - 29" не только не успели сжечь Японские города, но даже еще не появились. В распоряжении Японской империи - тысячи самолетов, сотни боевых кораблей.


"Мы летели, - писал после войны в своих мемуарах Ивате Касагиро, один из немногих уцелевших, - выдерживая плотный строй, и на этой высоте Солнце, освещая наш путь, уже окрашивало крылья наших машин в розовый цвет. А они, - они отбрасывали на нас Тень."


В этом действительно было что-то и зловещее, и фантастическое: лететь высоко в небе, одновременно пролетая под равнодушно, тяжеловесно кружащими на недоступной высоте совершенно черными машинами. Они находились в воздухе далеко друг от друга, нарезали круги, поперечник которых достигал десятков километров, и оценить истинное их количество было трудно, почти невозможно. Для 2-й дивизии дальнебомбардировочной авиации расстояние между Пхеньяном и Пусаном не являлось чем-то существенным. Для третьей, что готова была прийти ей на смену - тоже. Редкий, если вдуматься, случай на войне: в одном и том же воздушном пространстве находятся самолеты враждебных сторон, причем не просто так находятся, а с самыми недобрыми намерениями, отлично друг друга видят, - и ничего не пытаются друг другу сделать. Разве что те, что выше, отбрасывают на пролетающих под ними Тень.


Было в происходящем, однако же, и нечто куда менее романтичное. Японцы теперь могли быть уверены: в Пусане о них знают, и с нетерпением ждут. Сто восемьдесят девять самолетов в одной только первой волне, целый воздушный флот. Шестьдесят четыре пикирующих бомбардировщика, сорок пять истребителей, восемьдесят машин, приспособленных для горизонтального бомбометания шли в обход порта, но еще находясь над морем увидели на пределе видимости множество точек. Без малого семь десятков "Як - 3С", три полка из состава 9-й воздушной армии.


Казалось, прошло всего несколько мгновений, а точки уже превратились в машины, часть из которых расходилась в стороны, часть, - уходила ниже или выше, в верхний эшелон, а часть звеньев пока не меняла курса. Враг спокойно, уверенно развертывался в боевой порядок, нимало не смущенный подавляющим численным преимуществом врага.


Даже если предположить, что летчики обеих сторон примерно стоили друг друга, они летали на слишком уж несопоставимой технике. "Зеро" еще мог как-то сравниться с советскими машинами только в маневренности, - но все остальное сравнивать было невозможно. Японские истребители были медленнее на полтораста километров и просто не успевали за ними ни на горизонтали, ни в вертикальном маневре. Оттого "яковлевы" легко занимали нужную им позицию, при необходимости - легко выходили из-под удара, и вели бой в свободной, раскованной манере, безнаказанно расстреливая бомбардировщики, тогда как ведомые довольно легко отражали попытки "зеро" зайти им в хвост. Помимо всего прочего, довольно скоро выяснилось, что японские истребители очень плохо выдерживают даже единичные попадания, а их сравнительно легкое вооружение не слишком эффективно против убийственно живучих "косичек".


Русские с самого начала старались превратить бой в свалку и, спустя несколько минут, в этом преуспели. Но было и кое-что, противоречащее их прежнему опыту: немцы, увидав, как складывается бой, давно побросали бы бомбы в море, на городские кварталы, куда придется, и повернули бы назад. Эти, - продолжали пробиваться к аэродрому, буквально ложась костьми, и - прорвались-таки. Ну - почти. Последние машины первой волны были сбиты всего в паре километров от аэродрома. Они успели увидеть чудовищные туши двух "ТРАН"-ов под разгрузкой, десяток истребителей, ходящих над полем по кругу, и какие-то еще машины, стремительно заходящие на посадку. Четверо японцев спаслись, покинув горящие машины с парашютами: автоматчики из аэродромной охраны на грузовиках поспели к ним первыми. Двоим не повезло: к ним первыми успели усталые от неистовой работы корейцы, отдыхавшие неподалеку. Летчики отстреливались из пистолетов, кого-то даже подстрелили, но жизни свои не спасли. Из всей первой волны ускользнули, спустившись к самой воде, всего пять машин, получивших повреждение в самом начале. Они, согласно традиции, могли войти в категорию опозоренных, но на деле им были искренне рады: не вернись вообще никто, это было бы уж слишком страшно.


Потери советской стороны составили двадцать две машины и девять пилотов. ЭТИ - значительно превосходили своих коллег из Квантунской группировки, и, кроме того, создали численное преимущество. Конечно, летчики 9-й армии не думали об этом, но, пожалуй, именно после их самоотверженных действий "Пусанский" кризис начал как-то разрешаться. На "малом" поле разместились три десятка "як"-ов, перебравшихся с полевого аэродрома под местечком Сунчхон, "ТРАН"-ы, сменяя друг друга, завезли порядочное количество горючего и масла, боеприпасы для начала и полный самолет техников, вооруженцев и прочего наземного люда, без которого с аэродрома не взлетит и не сделает никакой боевой работы ни один самолет. А потом на бетонные полосы начали, один за другим, садиться реактивные "бесы", два полка по новому штату, всего шестьдесят машин. Теперь оставалось только дотянуть до базы нормальную, наземную линию снабжения, как то и положено солидной базе, и дело можно было считать сделанным. За пару дней количество авиации нарастят, поле расширят, хранилища увеличат в несколько раз, и база будет доминировать над Проливом и над обширной частью Японского моря в самой узкой его части.


Новиков не был столь оптимистичен, и даже не подумал бросать свою импровизированную полевую базу: находясь у себя дома, японцы, - может быть, неосознанно, - нащупали их слабое место: недостаточность "аэродромного маневра" при умеренном радиусе действия основных типов советских машин. Что толку в численном превосходстве, которое не можешь реализовать? Группировку, сопоставимую по мощи с теми силами, что базируется на западном берегу Архипелага, придется создавать под непрерывным воздействием этих самых сил. И если там у них собрано хотя бы тысяча исправных самолетов, то дело плохо. А их там должно быть куда больше. Сокрушительный результат утреннего боя ни о чем не говорит, при мало-мальски грамотном командовании в авиации подавляющее численное преимущество не может быть компенсировано качеством техники и подготовкой летного персонала. Отличие авиации от остальных видов вооруженных сил состоит в том, что организация непрерывного снабжения боевых частей невозможна принципиально: даже избивая соперника "в одну калитку" в воздухе, рано или поздно сядешь заправляться, и следующая волна накроет тебя на земле.


Примерно так была переломлена в пользу советских ВВС ситуация на Кубани зимой. При толковом командующем у японцев они тоже поступят именно так. А там, по всему видать, дядя сидит опытный, понимающий и, главное, самого, что ни на есть, крутого нрава. Новиков снова вспомнил то понимание ситуации, которое проявил адмирал Кузнецов: благо, хоть он надоумил и предупредил, а то зарвались бы по полной форме.


И, парадоксальным образом, - подосадовал на вдумчивого моряка. Вроде бы как тот накаркал нынешние проблемы. А вот теперь маршал попал в ситуацию, когда ничего не выдумаешь, красивых решений просто нет, и не остается ничего, кроме как неуклонно гнуть свою линию: спешно, с использованием всех резервов расширять сеть грунтовых площадок, а роль Пусанской базы, как ключевого пункта всего сражения, всеми силами и мерами увеличивать. Чтобы враг был ВЫНУЖДЕН лезть туда, не имея возможности обращать внимания ни на что другое, пока количество не перейдет в качество и положение не изменится. С наземниками, включая Василевского, удалось добиться полного взаимопонимания: они гонят и гонят зенитчиков и зенитные дивизионы отовсюду, откуда только можно. Слава богу, им исправные ВПП не нужны, а японцы ско-оро почувствуют, что такое выдуманная немцами система организации зенитного огня с матчастью выдумки товарища Грабина, да при выдуманных американцами дистанционных взрывателях. И, главное, - на что годны люди, отстоявшие небо Москвы и Ленинграда, сумевшие уберечь переправы через Волгу, Днепр, Березину, Вислу и Одер.


Для 2-й дивизии расстояние до самой Японии тоже не было чем-то существенным, но у них был приказ: дождаться, пока в море выйдет как можно больше тяжелых кораблей противника. Разумеется, это были не те люди, кто будет придерживаться приказу слепо, от них этого никто и не ждал. Ответственное авиационное начальство, что на земле, что в воздухе отлично понимало, что бывают исключения. Одним из них, безусловно, являлся тяжелый авианосец, битком набитый самолетами.


Однорукий гвардии подполковник разглядел его в бликующем розовыми отблесками море через телескоп после того, как авианосец был обнаружен радаром, и молча тронул командира за плечо. Тот отодвинул летнаба, и, сощурившись, припал к окуляру. Генерал-лейтенант Байдуков, пока что, до прибытия Голованова, командовал всей группировкой дальнебомбардировочной авиации на Восточном ТВД и считал своим долгом принимать в критических операциях своего рода войск непосредственное участие. Летал и воевал. И имел для таких случаев только одну привилегию: "подкожных" членов экипажа: оператора управляемых бомб, который не промахивался, и летнаба, который всегда видел главное, не упускал мелочей и не путал одного с другим. Их отыскивали и беспощадно выдирали из родных экипажей, когда генерал считал необходимым отправиться на слишком сложное или слишком горячее дело лично. Когда у них закончились бомбы, машину, в которой работал Мусинский, немедленно вернули на базу, оставив вторую дожидаться смены в одиночку. Если б сюда еще бы Лену Брюквину, к радару, то получился бы лучший командный пункт в небе всех времен и народов, но - не дали. Даже ему. Говорят, - беременная. От кого, - не говорят. Обидно.


Пилихин, командир еще одного экипажа из Первой Десятки, тоже был здесь, неподалеку, верстах в пятидесяти. И вовсе это не было ни совпадением, ни случайностью. Байдуков вызвал его, после чего они обменялись десятком условных, тарабарских фраз, договорившись о согласованной атаке. К сожалению, никак не выходило прикончить авианосец вместе с эскортом, так, чтобы тихо, и не спугнуть остальную крупную рыбу, но и оставлять невредимым это чудище было, конечно, недопустимо. Пока база не начала работать стабильно, такая вот штука, улучив момент, могла бы натворить бед. Наконец, он принял решение, бывшее, по его признанию одним из самых трудных в его жизни.


- Слушай. - Проговорил он сдавленным голосом. - Мы. Одну. В палубу наискосок, в передний лифт. Ты, одной, - промахнешься. Разрешаю положить впритирку с бортом. Но не в борт! Мы сегодня не за авианосцами охотимся...


Капитан Свиридов, коллега и вполне достойный конкурент Мусинского из Пилихинского экипажа, на другой день потребовал с него выпивку за моральный ущерб, и без спора ее получил.


Бомба угодила туда, куда ее направляли, разнесла самолетоподъемник, оборвала змеящиеся на палубе шланги бензопроводов, вызвав огненный вихрь, разнесла вдребезги находящиеся поблизости самолеты, вызвала детонацию бомб, и разорвала полетную палубу так, что тридцатиметровой длины прямоугольный клок ее встал дыбом и изогнулся назад. Практически все, находившиеся на палубе, были убиты или сметены за борт. Несколько тонн превращенного в раскаленный прах металла силой взрыва вогнало на ангарную палубу, уничтожив все живое. Пожар там возник отдельно, но два очага слились воедино практически мгновенно. От того, что вторая попала не в борт, а рядом, метрах в трех, было не намного легче. Разрушенная гидравлическим ударом обшивка дала обильную течь и значительные затопления.


Нагадив, бомбардировщики ушли на недоступное наблюдению расстояние, затерявшись среди себе подобных: японцам вовсе ни к чему было знать, сколько на самом деле бомб помещается в машинах Туполева. Последний взгляд на покинутое место боя.


Картина была как раз то, что надо: гарантия длительной и крайне тяжелой борьбы за живучесть при полном отсутствии гарантий успеха. Руки чесались, все инстинкты морского летчика требовали утопить, но утонувший корабль - утонул, и на том конец, а с бедствующим авианосцем родное командование будет вынуждено возиться, отвлекая силы от боя, привязывая корабли к определенной точке морской глади. Что никаких взлетно-посадочных операций не то, что в ближайшие полчаса, но и в ближайшие полгода он осуществлять не будет, было видно невооруженным взглядом.


Тем временем, появляясь со всех сторон и на ходу формируя боевой порядок, в море выползал флот Метрополии. Чудовищное, апокалиптическое зрелище, заставлявшее сжиматься сердце даже у самых стойких. Основные силы Императорского флота были там, на юго-востоке, но и того, что оставалось, оказалось более, чем достаточно.


Если Ракову не изменял глаз, тут было, как минимум, три линейных корабля. Линкоры или линейные крейсера, - он, понятно, отличить не мог: при всем его опыте, именно такого опыта он все-таки не имел.


А авианосцы, чтоб вот так, в рабочей обстановке, видел вообще первый раз в жизни. Два легких, и один - не разбери - какой. Вот говорили ему, что у японцев не больно-то разберешь: с виду ближе к легкому, а внутри шесть десятков самолетов, - оказалось, правда. Над ними уже ходят, прикрывая, штук шесть истребителей, и видно намерение насытить ими воздух до полной. Ни к чему бы оно.


Не менее четырех тяжелых крейсеров и два, похоже, легких.


И чертова уйма эсминцев, как бы ни полных два десятка.


Все это - пасет целое стадо транспортников, довольно разнокалиберных, но числом не менее полусотни.


Если он не ошибается, то все надводные силы фашистов, сколько их было, ЭТО - съело бы без натуги.


- Всем привет, - раздался в наушниках хриплый, но бодрый голос Байдукова, собираемся на исходные, согласно схеме, доклад, - и атака, все разом. Распределение целей...


Вторая дивизия, все двенадцать машин, исключительно "тэшки", собрались несколько компактнее, на какие-то секунды уравняли скорость, - и сорвались в пологое падение боевого захода. Задачей пилота в нем было выбрать такую дугу, чтобы идущий корабль находился в ее фокусе все время, необходимое оператору для наведения. По два оператора на машину.


Первый заход, двадцать четыре бомбы, семнадцать прямых попаданий, пять "впритирку" с бортами целей, две - вовсе не в ту степь. Как минимум, - по одному прямому во все намеченные корабли. Мусинский попал оба раза, в авианосец, который побольше, по своему обыкновению - в палубу. Экипажу Пилихина доверили тот линкор, который показался покрупнее, и Свиридов, по сю пору обозленный на прошлый приказ, продемонстрировал высший класс: обе бомбы, пролетев очень низко параллельно поверхности воды, угодили в корму линкора, одна чуть после другой, в двух и в четырех метрах над поверхностью. Громадный корабль полностью и безнадежно потерял ход и управляемость, начав грузно оседать на корму.


Когда 2-я дивизия вышла из атаки, восстановив текучий рисунок исходной позиции, боеспособного флота на всей обширной акватории больше не было. Один из кораблей, обозначенный в качестве "легкого крейсера", - взорвался, и скрывшее его облако дыма уже начал сносить на юг ветер. Второй - быстро ложился на борт, его корпус оказался полностью разрушенным. Остальные пока держались на плаву. Иные - потеряв ход, иные - с сильным креном, но буквально на всех атакованных судах разгорались обширные пожары.


Вторая дивизия, разобравшись с результатами первой атаки, сама под изрядным впечатлением от этих результатов, чуть помедлив, начала вторую: на транспортные суда. Заранее было решено, что тут следует обойтись одним попаданием на судно. За две атаки задуманное было выполнено.


Эсминцы оказались самой трудной целью, зато, получив прямое попадание, тонули с гарантией, и спасшихся в таких случаях не было.


Остаток бомб экипажи потратили на те суда, которые не показывали желания тонуть. После этого доблестная 2-я дивизия отправилась в Гензин, оставив после себя бесчисленные дымы, обломки и тонущие суда.


Катастрофа произошла настолько стремительно, оказалась настолько полной, что производила впечатление какой-то ненастоящей. Кошмарного сна, от которого следует побыстрее проснуться. На плаву остались все три линкора, из них два - полностью без хода и надежды восстановить его в ближайшие месяцы. Не пошел ко дну один тяжелый крейсер, тоже оставшийся без хода. При взгляде на него не верилось, что эта металлическая развалина вообще подлежит восстановлению. И еще уцелели, не получив ни малейших повреждений, два миноносца.


Несколько машин дивизии, уничтожившей флот, получили незначительные или умеренные повреждения от огня тяжелых зенитных орудий, причем сам по себе факт этот выяснился только по возвращении, на земле. На исторически короткий миг, до появления у какой-то из третьих стран тяжелых реактивных истребителей и управляемых зенитных ракет, вооруженные управляемыми бомбами стратегические бомбардировщики Советов стали абсолютным оружием в противостоянии с любым флотом. За какие-то полчаса они рассчитались за Цусиму сполна, и как бы ни с лихвой. О новой попытке, разумеется, не могло идти и речи: никакого самурайского духа не хватит на повторное сеппуку.


"После того, как я погубил флот, - отстраненно подумал Одзава, - мне остается погубить базовую авиацию, и мою миссию можно будет считать выполненной, а жизнь удавшейся во всей полноте. Все равно в ней не будет более ярких достижений." И, пока подробности случившегося не дошли до Токио, а там - не наделали глупостей, отдал приказ о массированном ударе базовой авиации по авиабазе в Пусане.


Сначала Семен Яковлевич Шубаров поминал тихим, ласковым словом излишне правильные действия "дальнобойщиков": с обеденными перерывами, суки, работают, а кто разведку будет вести? Он?! И - втиснулся на штурманское место новенького "Пе - 2С", дабы поглядеть что и как своим, хозяйским взглядом. Потому что патруль, конечно, патрулем... Хозяйский взгляд привычно отмечал признаки активности на берегу и в море, видимость, ветер, - дымы служили надежным показателем, - качество маскировки при взгляде сверху, и прочее. Потом, взяв бинокль, еще раз всмотрелся в восточную часть горизонта. "Ё!!!" потрясенно сказал майор, добавил к междометию "... !!!", "... !!!", "... !!!" и "... !!!" - после чего, наконец, грязно выругался, вызвав неодобрительный взгляд пилота. Такой чертовой уймы вражеских самолетов в одном месте он, кажется, не видел никогда. Даже под Винницей в июне месяце. Там они были как-то распределены между отдельными участками гигантского фронта и не производили такого впечатления.


Он насчитал четыре относительно компактных группы, распределенных по по фронту и глубине. Впрочем, слово "компактный" тут носит сугубо условный характер: это были совершенно грандиозные стаи, как бы ни целые воздушные армии. Самая крупная, - или казавшаяся такой из-за более близкого расстояния, - шла прямо, в лоб, по проторенному маршруту над дымами догорающих авианосцев и горящих линкоров, и ее одной должно было хватить на то, чтобы связать боем все наличные истребители. У остальных, получается, будут развязаны руки. Радист, не дожидаясь приказа, уже устанавливал связь с командованием объединенной истребительной авиагруппы, и немедленно передал все, что майор имел сообщить начальству. Благо, оно как раз и ждало чего-нибудь подобного, а экипажи находились около машин постоянно. Если вообще не в кабинах. Медлить и вправду не следовало, следовало уносить ноги.


Перехват поршневых бомбардировщиков "бесами" выглядел довольно своеобразно и мало походил на бой поршневых машин между собой. Как правило, это была атака с нижней полусферы, на вертикальном маневре с динамическим торможением. Непростой прием, но его успели освоить и довести. Практически же, со стороны, за ударом уследить оказалось практически невозможно. Как за кончиком хлещущего бича: миг, - и реактивный истребитель проскакивает дальше, со снижением, сменяемым "горкой", а распоротый бомбардировщик сыплется вниз, чаще - по частям, или взрывается в воздухе, хлестнув обломками по всем, кто окажется рядом. Разворот, после того, как скорость погашена широким виражом или уходом на высоту. Удар с верхней полусферы, на манер хищной птицы, - и еще один сбитый. Беда в том, что боеприпасов к мощному оружию реактивных машин и хватало-то на два захода. Край - на три. Весь бой длится меньше двух минут, и "лавочкины" вынуждены на полной скорости уходить восвояси. К спешной посадке, спешному пополнению боеприпасами, спешной, и очень еще непростой процедуре взлета. Тем временем японская армада, медленно перестраиваясь, затягивая страшные раны, как живое тело, восстанавливает строй и продолжает движение. И, похоже, не успеть.


Откуда-то набравшаяся полная сотня "як"-ов со всей яростью наваливается на измотанный, расстроенный коротким, страшным боем строй японцев, и - ломает его. В скоротечных схватках "собачьей свалки" слетанные пары советских истребителей буквально вырезают врага, добившись невозможного: недобитки поворачивают назад ища спасения в бегстве, но попадают на "линию отсечения". В этот момент следует сообщение о том, что с северо-востока подходит новая большая группа вражеских самолетов, и понесшая потери, истратившая половину боекомплекта группа поворачивается к новому врагу.


Последние японские самолеты, полностью истратив боеприпасы, на неприкосновенном запасе горючего ушли на восток. На земле догорали три "ТРАН"-а и более двух десятков реактивных "ла", горело одно из хранилищ горючего, мастерские, еще какие-то аэродромные строения. Позиции зенитчиков смотрятся, как лунный пейзаж. Помимо этого весь аэродром и его окрестности были завалены разбитыми вдребезги самолетами обеих сторон, хотя японские явно превалировали.


"Длинная" полоса получила три бетонобойных бомбы, "короткая", - только одну: горизонтальные бомбардировщики, несшие их, плохо выживали в суровых реалиях нынешнего дня. Его (дня) герои - зенитчики, потеряли процентов сорок орудий вместе с личным составом, но боеспособность сохранили. Когда то, что осталось от "первой сотни" "Як - 3С", на полной скорости, но организованно вышло из боя, пропав без следа, как будто кануло в воду. Когда группа непосредственной обороны базы, тридцать машин, частью легли в землю, а частью вынуждены были приземляться под атаками неприятеля. Когда реактивные машины, все-таки успели приземлиться, принять боекомплект, взлететь, снова нанести японцам страшные потери и снова начать садиться, остались только они. Спасая товарищей, базу и себя, грешных, они выдали все, что смогли. Их огонь был страшен. Дистанционные гранаты 130-мм "универсалок" разбивали строй, секли атакующие машины осколками, при удачном попадании разнося их вдребезги, автоматические 37-мм зенитки, с небольшой примесью 40-мм "бофорсов", управляемые из единого центра, практически полностью уничтожили пикирующие бомбардировщики, прорвавшиеся к базе. Все-таки прорвавшиеся. Главной, и наиболее неприятной неожиданностью было то, что "зеро", которым не уделили надлежащего внимания, как выяснилось, тоже несли бомбы. И вполне эффективно ими пользовались. Бой закончился, когда, снова появившись словно из-под земли, с трех сторон подошли новые большие группы советских истребителей. За время сражения они успели накопиться на своих, пока что никому не известных аэродромах. Полностью восстановить, и даже увеличить свою численность.


- Это была ошибка, - Кожедуб сморщился, как от зубной боли, - тут "бесам" было совершенно нечего делать. Привязаны к бетонке и плотный бой могут вести минуту-полторы, не больше. Здесь "яковлевы" практичнее, их и надо было посылать, толку было б больше, а потерь - меньше.


- Растешь, - одобрил Савицкий молодого комполка, - думать приучаешься. Сам, а не по уставу. Хотя ты и всегда был парнем умственным, за что и получал на орехи. Только, полагаю, в данном случае ты ошибаешься. Сколько твои орлы сделали вылетов? Не помнишь? Так я тебе скажу. Два, а некоторые аж три. И каждый раз рубили самураев, что твою капусту. Твой и Речмедина полки обошлись им в полнокровный авиакорпус. И, что ни говори, почти тридцать боеспособно. Ну, или завтра будет. А боевых потерь так и вообще всего нечего.


- А толку? Товарищ генерал армии, не могут сбить в воздухе, зато потом жгут на земле, - так какая разница?


- Вот это да. Ты личного состава сколько потерял? А? Двоих? А если б в бою? На нормальных машинах на десять сбитых машин - пять-шесть пилотов, а на твоих "бесах"? Никак не меньше девяти, а если правду, то все десять. Ты не расклеивайся, ты на ус мотай, и выводы делай. Нас немцы в сорок первом не так учили. А при таком количестве японцев "як"-и одни тоже ничего не сделали бы. Хороша именно комбинация: вы - разбиваете, поршневые машины - зачищают.


- Все-таки не могу понять, - как это вышло? Все было нормально, шло гладко, замечательно, даже быстрее графика, и тут такая заковыка.


- Вот уж ничего удивительного. Объяснение самое простое: сила солому ломит. Вы взгляните на дело с другой стороны. Мы с этим Пусаном, как скалолаз, дотянувшийся до точки опоры одним только средним пальцем. На ногте висим, подтягиваемся. А японцы тут все, целиком. По одному городу, по одному порту, по базе этой несчастной, которую защищает авангард одной группировки, изо всей силы лупит огромное, сильное, насквозь милитаризованное государство. Морское, в отличие от нас. Вы никогда не задумывались, что, к примеру, их больше, чем немцев, а?


- С другой стороны это - да.


- Так с чего мы решили, что все пройдет без сучка - без задоринки? Иван Степанович, - умный человек, хотя с виду и не подумаешь, что философ, правильно сказал: они нашли себя. Поначалу не знали, что делать, а теперь, похоже, поняли и теперь лезут на смерть не просто так, а со смыслом. Кстати, - вы-то что так расстроились? Они вас что - победили?


- Скажем так: мы не в полном объеме выполнили боевую задачу. Бомбардировщики прорвались к объектам базы, много техники уничтожено на земле, повреждены строения, ВПП.


- Сегодня одержана не просто победа, а решительная победа. Того ряда, что меняют мир. Вроде Трафальгара или Цусимы. Ради таких побед лучшие полководцы идут на любые жертвы. Пусан они не получили, и теперь уже и не получат. Все! Остатками 1-го флота они рисковать не будут. После этого все их бомбежки нельзя считать боевыми операциями. Так, террор, хулиганство. А мы рано или поздно утопим весь грузовой тоннаж, выведем из строя порты и перейдем к уничтожению городов. У них больше нет контригры. Все, что бы они ни предприняли теперь, только агония. Чем быстрее это осознают там, тем лучше. Для всех, включая японцев.


- Вам, товарищ адмирал, хорошо говорить. А мне - стянуть бы туда истребителей. Чтобы завтрашний налет встретило сотни три с половиной - четыре... А знаете, - что? - Новиков сощурился, обкатывая в голове новую мысль. - Свяжусь с Байдуковым. Пусть-ка эти его белые слоны тоже побегают для общего блага. Сейчас - в разведку, а ночью визит по полной форме. По старинке, без этих его дорогих бомб. Пусть на складе полежат. Осколочные, по двадцать пять кило, и напалмовые, сплошняком, по площадям, будет то, что нужно. Мне бы хоть часов на двенадцать налет оттянуть, и успеем. Должны успеть...


Он говорил, не замечая резко изменившегося настроения моряка: тот резко помрачнел, сжав массивные челюсти, и молчал.


- Как вы сказали, товарищ главный маршал авиации? - Проговорил он, наконец, чрезвычайно неприятным голосом. - Мне хорошо говорить?! Вот я только что говорил о выдающемся успехе. Так вот: толку нам с него - ноль! О! - Он изобразил пальцами колечко. - То самое "зеро". Да мы сейчас каштаны из огня не столько себе таскали, сколько нашим доблестным, бля, союзничкам! Кой толк разнести хотя бы и весь флот Японии, если нам не на чем в этой Японии высадиться? И нечем прикрыть высадку? Все, что я... даже все, что мы с тобой можем высадить туда за неделю, японцы могут побить без пушек, граблями и тяпками. Так что высадятся без нас. Ты знаешь, к примеру, что на ГСТО решили даже и не поднимать вопроса о базах на Архипелаге? Потому что либо с вежливым хамством откажут, либо дадут, что хотят, из милости. И то, и другое, как ты сам понимаешь, - неприемлемо. Да я вот это, - он довольно сильно дернул себя за нестерпимо элегантный черный погон, - неизвестно, по какому праву ношу! Адмирал фло-ота! Чем я командую? ГДЕ тот флот? На все здешние калоши за глаза одного каперанга хватит, - и все! И любой, если, не дай Бог, что, - американской эскадры.


- Ты, Николай Герасимович, погоны-то не дергай. Они тебе не за плавсостав даны, а за понимание морского дела. Вполне адмиральское, между прочим. Да-да, не морщись! Это тебе все было очевидно с самого начала и заранее, - а остальные-то ни черта не понимали и не видели. Уж ты поверь. Если бы ты нас, дураков, не вразумил, - нам бы тут так дали... Сидели бы в этом самом, и не знаю, какой ценой вылезли бы. А флот... что флот? Флот - дело наживное, был бы ты.


- Твоими б устами... - проворчал Кузнецов, тем не менее, заметно успокаиваясь. - А база-то твоя - что? Вовсе вдребезги?


- Что? А-а... Да нет. К утру, почитай, все поправим. Группировку зенитчиков усилим вдвое, новые позиции добавим. Знаешь, а без корейцев-то было бы куда хуже. Совсем зарез. Похоже, они нам и вправду крепко рады, если так вкалывают.


Человеку, который не смог защитить то, что защитить был обязан, плохо. Вроде бы не совершив ошибок, он не смог постоянно "держать" в воздухе достаточное количество истребителей. Это значило, что он потерял контроль над боем. Контролировал его ход противник, и это значит, что именно японцы выиграли бой, несмотря на все свои потери. А он, главный маршал авиации, проиграл. Полторы сотни потерянных машин, - всех вместе, в воздухе и на земле, - такого не было с июня месяца. И тогда не было, чтобы в один день. Человеку страшно. Своей безоглядностью, своей готовностью идти на любые потери, лишь бы только добиться цели, японцы смогли подавить его психически. В преддверие ночи ему казалось, что и завтра небо над базой заполнят тысячи вражеских самолетов, и послезавтра - тоже. Что это будет продолжаться вечно, до тех пор, пока они не добьются своего.


Сила врага кажется неисчерпаемой, сам он - бесконечно решительным, нечувствительным к потерям и неуклонно добивающимся цели, а свои силы кажутся ничтожными, совершенно недостаточными и обреченными на поражение.


Потому что ты точно знаешь, что своих, к примеру, триста пятьдесят два, а врага, в тяжелом бою, даже для самых испытанных людей всегда "Хренова Туча". Ну, или "неисчислимые полчища". И никому, никогда в подобных обстоятельствах не приходило в голову задуматься: а каково сейчас, после боя, противнику? Ведь твоя сторона, даже потерпев определенную неудачу, дралась куда как достойно! Куда там. Неугомонный Шубаров (слава богу, - цел-невредим. О таких людях вспомнить, - так и то на душе спокойнее...) снова летал на рекогносцировку, так, рассказывал, вся земля от моря и до базы усеяна обломками японских самолетов. Полосу образуют, которую видно с воздуха. И - не разбито твое потрепанное, измученное войско. Еще и пополнение идет, к утру будет у тебя не один полевой аэродром, а четыре.


Но о самочувствии врага не думают, это понятно, это очень по-человечески, но совершенно неправильно.


- Я приказал частично рассредоточить самолеты по промежуточным полям, частично - увести их вглубь территории, к месту постоянного базирования.


- Господин премьер-министр, это сделает новый массированный удар по авиабазе в Пусане крайне затруднительным. Потеряв сутки, мы дадим врагу возможность превратить ее в неприступную крепость.


- Господин вице-адмирал, никакого "повторного массированного налета" не будет. Тем более, что ночь эта подтвердила мою правоту. Не найдя поблизости крупных целей, русские сожгли шесть небольших аэродромов. При этом потеряно сорок пять машин, а не пятьсот, как это могло случиться.


- Это значит, что все жертвы напрасны, и битва проиграна окончательно.


- Ваши аргументы были убедительны и правительство дало вам возможность совершить попытку добиться победы активными действиями. Вы не совершили ошибок, но попытка признана неудачной. Очевидно, имеющиеся силы просто не соответствуют задаче.


- Но...


- Я прошу не перебивать. Давайте посчитаем. Итого, за два дня сражения сто пятьдесят семь самолетов палубной авиации, вместе с авианосцами. Триста сорок один самолет базовой авиации флота. Четыреста семьдесят шесть переданных под ваше командование специальным рескриптом самолетов армейского подчинения. Из числа вернувшихся машин повреждено и нуждается в ремонте более половины. Еще один такой день, как сегодня, и мы лишимся авиации, как организованной силы. Но это ладно. Предназначение воина - умереть за Императора. Поговорим о вернувшихся. Вы, разумеется, знаете Еитиро Ига. Так вот, даже этот железный человек пошатнулся, услыхав, что завтра предстоит аналогичное дело, и спросил: "Как? Завтра я снова должен лететь в Пусан?". Уверяю вас, остальные в еще худшем состоянии.


- Они полетят. Каждый из них выполнит свой долг.


- Разумеется. Но я сильно опасаюсь, что в бою они будут искать не победы, а смерти. Просто чтобы этот кошмар, наконец, кончился. Я не могу допустить ничего подобного. А теперь следует вспомнить об уничтоженном флоте. Вы очень увлекающийся человек, господин вице-адмирал. Откровенно говоря, я склоняюсь к мысли, что это именно о вас пятьсот лет тому назад сказал поэт, что вы "Обрушили Небо Японии и зажгли ее море".


- Я, господин премьер-министр, не сделал ровно ничего. Ударить и разбиться, как яшма. Или дождаться удара, как старый буйвол на бойне. Этот день показал только, что результат в любом случае будет один. Что деяние равно не-деянию. Небо рушится и моря вспыхивают, когда поворачивается Колесо. Не в силах человека совершить подобное. Не в силах человека предотвратить его. Заверяю вас, что не ищу и не хочу искать оправданий, поскольку считаю свои действия правильными. Разумеется, до тех пор, - он поклонился, - пока Его Величество не сочтет правильным приказать нам, его подданным, сложить оружие.


"Когда дела у нас становятся особенно плохи, - думал Бритва, глядя на Горгулью, - мы особенно склонны спрятаться за Традицию, как черепаха прячется в панцире, столкнувшись с опасным или просто непривычным. А что есть традиция? Окаменелый слепок поведения, бывшего правильным в стародавние года. Помогает обрести спокойствие, но бесполезна там, где нужны новые пути."


Обаяси, снятый эсминцем с потерявшего ход "Харуна" не улыбался. У него было серое лицо, обрезавшееся за один день так, будто контр-адмирал похудел килограммов на семь-восемь. Бросив взгляд на Одзаву, он не поспешил с приветствиями старшему по званию. И, пока не произошло какого-нибудь неприятного инцидента, тот поспешил предварить его.


- Господин Обаяси, - четкий поклон, - прошу вас не отказать мне в последней услуге.


Улыбка, появившаяся вслед за этими словами на сером лице, больше напоминала старый шрам. Трещину на коре древнего пробкового дуба.


- Сделать это для Вас, - проговорил спасенный, - подарит мне редкое удовольствие.


Когда очередной массированный налет не состоялся ни завтра, ни послезавтра, в Пусан подтянулись не только тылы, но и тылы тылов: военные строители. В том числе и Альберт Шпеер с отборными бригадами своей дорожной армии и техникой.. Советское командование только диву давалось, глядя, с какой скоростью он пришел к полному взаимопониманию с корейцами. В какие-то совершенно нереальные сроки аэродром имел уже восемь бетонных полос безукоризненного качества, и добротнейшие сооружения из того же бетона. Часть из них располагалась глубоко под землей и могло пережить практически любую бомбежку. Главными обитателями базы стали реактивные "Ил"-ы и шестьдесят тяжелых бомбардировщиков для начала. Первой жертвой новых обитателей стали порты острова Кюсю. Сасебо, Нагасаки, Кумамото и, разумеется, прежде всего, - Фукуока. Еще по какой-то причине старательно мешали с землей какие-то местечки и городки, названий которых раньше никто из них и не слыхивал*: Вакамицу, Кокура, Модзи, Табата.


Ничего пока что особо грандиозного: выбирали один из городов, и высыпали на него четыреста-пятьсот тонн бомб за раз. "ОДАБ"-ы и потом напалм, или напалм со 100-кг фугасками, вперемешку. Сначала полностью, до основания уничтожали один район города, а в следующий раз переходили к другому. Постепенно количество тяжелых бомбардировщиков на двух авиабазах было доведено до двухсот. Именно тогда в широкой печати и по радио впервые прозвучало название: "Соединение 200".


Собравшись над морем воедино, образовав общий строй, они в самое любимое свое время, - чуть рассветет, появились там где их не ждали вообще, в небе над сравнительно далекой Йокогамой. Этот рейд не носил столь откровенно террористической направленности, как прежние, имея, по крайней мере, видимость военной операции. Тысяча четыреста управляемых тяжелых бомб предстали, как уже не в первый раз на этой войне, качественно новым явлением. Разница между бомбардировкой Берлина в августе и бомбардировкой Йокагамы в октябре, всего два месяца спустя, примерно та же, что между ударом дубиной наотмашь и колющим ударом широкого горского кинжала.


Этим утром в гаванях крупнейшего портового города оказались утоплены ВСЕ корабли крупнее катера, дно их - устлано рваным железом, а сами гавани безнадежно блокированы утопленными кораблями. Уничтожению подверглись все портовые сооружения. На свете не так уж много рукотворных объектов, способных выдержать прямое попадание полуторатонной бомбы.


Были взорваны все доки и все стапельные сооружения, вместе с находившимися в них судами. Машинные залы электростанций и распределительные подстанции. На этот раз налетчики демонстративно не тронули ни единого жилого квартала, но порт был мертв. И был мертв город, живущий портом и ради порта. Япония содрогнулась и напряглась, ожидая столь же страшного продолжения. Но вместо этого возникла непонятная пауза.


* В то время, - нечто вроде "моногородов" по-японски, города по 40 - 70 - 100 тыс. жителей, возникшие вокруг крупнейших металлургических и машиностроительных заводов. В наше время слились, образовав гигантский город Китакюсю, средоточие японской тяжелой индустрии.


О закономерностях инфекционного процесса II


/Четвертый день конференции в Рапалло. Формат - три участника конференции. Общение через переводчиков. Сталин выглядит крайне усталым, озабоченным, постаревшим буквально со вчерашнего дня. После взаимных приветствий./


Сталин. У нас большая беда. Мы, конечно, готовились, но я до последнего надеялся, что все-таки не решатся. А они решились.


Черчилль. /После короткой паузы/ Мы... можем узнать, о чем идет речь?


Сталин. Мы предотвратили восемь попыток, а девятую не смогли. По крайней мере полностью. Дикая, нелепая случайность, и в Москву оказалась занесена чума. Докладывают, что отследили всех, что изолировали даже тех, кто имел самое... отдаленное касательство. Что уже сутки нет ни одного нового случая заболевания. Но все равно тревожно: разве тут отследишь? Разве это возможно?


Рузвельт. Господин премьер-министр, каковы масштабы вспышки на данный момент?


Сталин. Заболевших одиннадцать человек. Двое умерли, состояние четырех на сегодняшнее утро считают практически безнадежным. Пятеро тех, кого вовремя выявили и начали лечить, поправляются.


/Черчилль и Рузвельт обмениваются взглядами/


Черчилль. Мы можем чем-нибудь помочь?


Сталин. Господа, во многих случаях ваша помощь была незаменимой и спасительной, но в данном случае вы помочь не можете. Появились, по крайней мере, возможность надеяться на то, что все обойдется и масштабной вспышки все-таки удастся избежать. Мы предприняли такие карантинные меры, что жизнь в Москве практически остановилась. Закрыты все учреждения, запрещены любые скопления народа, введен комендантский час, не работает общественный транспорт. Для тех, чье участие необходимо, обязательно ношение средств защиты нового типа. В город введены несколько дивизий, мобилизовано население, уничтожение грызунов ведется во всех районах, во всех домах, во всех подземных сооружениях одновременно.


Черчилль. И что, - японский след не вызывает никаких сомнений?


Сталин. В данном случае для сомнений места не остается. Врачи говорят, - бацилла имеет ряд особенностей, и полностью совпадает с той, что найдены нашими поисковыми отрядами в Маньчжурии, в лабораториях Исии Сиро. И группы диверсантов перехвачены, вполне достоверные, вместе с заразой.


"... Как вы понимаете, данная операция имела совершенно особый характер. Как в силу уникальности, - а никто из нас, ни до, ни после, не участвовал ни в чем подобном, - так и в силу немалой опасности. Не хочу скрывать, сказывалось и то, что опасность тут была не из привычных, не из тех, с которыми наш брат-оперативник сталкивается на войне ежедневно. Была опаска, многие откровенно мандражировали. Но до этого сходило, предыдущие группы взяли, можно сказать, без сучка - без задоринки. А последняя группа и прошла дальше всех, и разбрелась в разные стороны. Похоже, что-то почуяли. Мы не стали рисковать, ликвидировали их издали, из снайперских засад, благо местность была безлюдная. А вот последний, Орест Свистильник, уроженец Винницкой области, из украинских националистов, проник на небольшой полустанок у самой Яузы. Он еще в сороковом совершил дерзкий побег из Калымлага, скрывался неизвестно-где, а потом переплыл Сунгари и, в конце концов, вступил в контакт с японскими спецслужбами. Поняв, что мы обложили его, словно волка, он вскрыл емкости и начал рассеивать заразу, и его пришлось ликвидировать. Мы предприняли все возможное, блокировали местность, остановили движение поездов по данной ветке, согнали в карантин всех, кто пришелся и кое-кого лишних. Смешно говорить, но в карантине не заболел ни один человек, медики провели предупредительное лечение. А вот один-единственный, тот, что ускользнул, как раз и ..." /Т. Шерстобитов. Из книги "Бойцы невидимого фронта. Сорок лет в строю." 1963 год./


" ... Инженер С., честный в принципе, хороший человек, из-за сильной близорукости не попавший на фронт, возвращался в Москву из Уфы, куда было эвакуировано его предприятие. Рвался к семье, которую не видел два года, те вернулись из эвакуации раньше, а тут, в двух шагах, запирают в какой-то лагерь, непонятно - зачем, и, главное, непонятно, когда отпустят. Дело в том, что никто ничего такого от него не ждал: с виду, - типичный хлипкий интеллигент в очках, но кто ж знал, что он с этого самого полустанка - родом и играл тут пацаном в чепаевцев? Через какую-то дренажную трубу! Какими-то балками! Сначала прятался, а потом двадцать пять километров по лесу потайными тропами до соседней ветки. Не поспели за ним. Как сквозь землю просочился. Решил постричься-побриться прямо в привокзальной парикмахерской, хотя было ему уже как-то не по себе. Колченогий после фронтового ранения парикмахер так ему и сказал: жар мол, у тебя. К концу стрижки сделалось ему так скверно, что до дому решил добираться на машине. Народ у нас добрый - посадили в кабину. Там он начал валится на водителя и понес чепуху. Надо вам сказать, что легочная форма вообще валит с ног, как яд, через какой-то час после появления первых симптомов, но довольно много зависит и от исходной дозы инфицирующего агента, а в этом случае она была огромной. Его затошнило, а когда водитель остановил, вырвало кровью. Водитель, понятно, из фронтовиков, не бросил, привез в больницу. Всем нам, всей Москве повезло, что случился там старый врач, Р., он в молодости, в Бурятии, чуму видел. Я его неплохо знал. Невысокий такой старичок с длинными седыми волосами и не по росту крупными кистями рук. Глянул он на инженера, запер дверь изнутри, да и говорит:


- Все, парень. Похоже, из этого кабинета мы с тобой не выйдем. У тебя легочная чума.


И - за телефон. Позвонил к нам в институт, очень квалифицированно все обсказал, - ну, тут оно и завертелось. Парикмахер, водитель, врач, так-таки и погибли. Не смогли в те времена спасти."* /П.А. Юсупов, К.Л. Жарких, В.С. Демьяненко. Из книги "Стражи границ Незримого. Очерки драматической эпидемиологии" 1976 год./.


* В данной реальности оба отрывка составляют части мифа, правдоподобно составленного и грандиозно обставленного НКГБ. В ТР чуму в Москву завез некто доктор Б., микробиолог и инфекционист, в 1949 году. Вместо доброго водителя имел место таксист, а так - события развивались, практически как в приведенной тут легенде. Карантинные мероприятия не имели такого эпического размаха, поскольку не имели целью провокацию, но отличались и масштабом, и грандиозностью.


Здесь: наряду с тотальной дератизацией под ноль ликвидировали криминальный мир столицы, вычистив все малины и "катраны". Наряду с уголовниками, чтоб уж заодно, - проституток, шпану, тунеядцев, лиц с неопределенным родом деятельности, а также "неорганизованных" инвалидов. Кого - в лагерь, кого - за сто первый, кого на спецпоселение, по принадлежности. Стандартной мерой, закрепляющей результат, являлось поселение на освободившейся жилплощади пролетариата. Включая тех, кого позже будут звать "лимитчиками". Уж эти-то могли за себя постоять. Кроме того, операция послужила предлогом для совершенно беспрецедентной "инвентаризации" Москвы, ее надземных и подземных сооружений, при этом отыскали много интересного, включая библиотеку Ивана Грозного. Не говоря уже о значительном числе разновозрастных кладов, частных и церковно-монастырских.


Рузвельт. Надеюсь, теперь вам легче понять причины, по которым мы настаиваем на безоговорочной капитуляции?


Сталин. Полагаю, у нас и с самого начала не было больших разногласий по этому вопросу. Но теперь его необходимо поставить в иной плоскости. Мы пойдем на самые крайние и чрезвычайные меры, чтобы принудить Японию к капитуляции в кратчайшие сроки. Эта страна должна быть оккупирована и подвергнута тщательной, всесторонней ревизии. От наших глаз не должно ускользнуть ни единого темного закоулка. Мы не можем больше рисковать.


Черчилль. Господин премьер-министр, - о каких крайних мерах идет речь?


Сталин. О любых мерах, господин премьер министр. Без исключения.


Позже, когда два союзника сидели, собравшись якобы для переговоров "в формате "один на один", без переводчиков, а на деле - пили, один - коньяк, а второй - пятнадцатилетний "скотч", и не говорили ни о чем серьезном, потому что между ними обо всем было давным-давно переговорено, Черчилль, скорее, даже не спросил, а просто подумал вслух.


- Интересно, что имел ввиду старый Джо под "крайними и чрезвычайными" мерами? Эту фосфорную мерзость, которую они отобрали у Адольфа?


- Не думаю, - президент рассеянно улыбнулся самой мягкой из своих улыбок, - чтобы дело обстояло так ужасно. По крайней мере, хочу на это надеяться.


Черчилль бросил на него подозрительный взгляд, поскольку в устах президента даже эта банальная фраза прозвучала как-то двусмысленно.


В меморандуме, составленном по результатам конференции в Рапалло, требование о безоговорочной капитуляции Японской Империи обозначено в качестве общей позиции всех союзных государств. Правительству Тодзио через посредников были переданы как копия решений, так и ультиматум, подписанные представителями трех стран.


Испытания провели, когда он находился на конференции, впрочем, впрочем, взяв на себя труд сообщить ему о принятом решении, по телефону. На пленке, неожиданно плохого качества, в каких-то белых рябинах, беззвучно таяла полярная ночь, таяли вечные льды, таяли низкие тучи, а в небе впервые за время существования человека распускалось облако, до удивления, даже с мелкими подробностями вроде "воротничка" посередине бугристой ножки, похожее на огненную поганку.


Поспешность, в связи с которой не были построены сооружения, что позволили бы оценить силу взрыва, вызывала досаду. Впрочем то, что высоченная стальная башня, на вершине которой было установлено устройство, испарилась, не оставив и следа, - впечатляло. Как и полукилометровая проплешина, покрытая черным стеклом. Вроде бы должно быть достаточно прилично.


- Увеличить силу - нэльзя?


Курчатов покачал головой.


- Нельзя, товарищ Сталин. Мы работаем над этим, но это сложная техническая задача, которую так быстро не решить. Устройства имеют стандартную мощность в связи с достаточно фундаментальными причинами: критическая масса есть, в общем, постоянная величина. Некоторые технические усовершенствования позволят менять силу взрыва раза в полтора - не больше. Но они не опробованы.


- Сколько устройств у вас есть? Прямо тэперь?


- Два собранных в портативной модификации. Делящихся материалов еще на три. Собрать недолго.


- Ну так и взорвите две разом, - послышался сварливый голос Маленкова, - простых вещей сообразить не можете!


- Это не так просто, - возразил Игорь Курчатов, - взрыв должен быть совершенно синхронным, а это сложнейшая техническая задача. Если не выйдет, то может получиться хуже, чем с одним.


- В принципе, - подал голос Берович, - эта задача уже решена, хотя и для несколько других целей. Для использования в... в пределах одного устройства. Подошел, с небольшими изменениями, прибор, который мы используем для контроля в некоторых особо ответственных технологиях. И я не вижу, почему он может не сработать для синхронного подрыва двух зарядов. Качественное исполнение мы обеспечим.


- С другой стороны, - вдруг сменил мнение Курчатов, - дублирование ответственных устройств не нами придумано. Почему бы и нет? Материала еще на несколько изделий у нас хватит, так что можем рискнуть.


"Боже, - думал про себя Игорь Васильевич, - зачем я все это говорю? Ведь никто, никто не тянет за язык. Молчал бы, надувая щеки, и никто не заставил бы, - меня! - заниматься реализацией тупых дилетантских идеек... Мне ведь теперь некого бояться, и Усатого - тоже... а я все-таки боюсь. Подмахиваю, как курва. Господи, как противно-то."


- Так, - напомнил о своем существовании Председатель, Георгий Жуков, - это ваше дублирование осуществимо при ранее избранном способе доставки?


- Вполне, - пожал плечами Голованов, - никаких проблем. Расположим параллельно, как близнецов в люльке, и закрепим...


- Этот ваш новомодный автопилот - работает нормально?


- Сорок часов испытаний, - ни единого сбоя. Прекрасно работает.


- Тогда последнее уточнение: цель - прежняя?


- Уж больно хитро все-таки. Может быть, - Фукуока?


- Не следует забывать, зачем мы вообще затеваем эту... акцию. Преимущественно с целью убеждения. - Проговорил Маленков. - Основной вариант - это полсотни километров до Осаки. Чуть больше сотни до самого Токио. Если все пройдет, как нам тут расписывают физики... а лучше бы им не ошибаться... то впечатление будет самым сильным, уверяю вас. А Фукуока? Да она, по ихним меркам, у черта на рогах. Услышат-то если на другой день, то дай Бог. И поехать никто не удосужится. Вы бы еще Хиросиму какую-нибудь предложили. Или вообще Нагасаки*.


- А все-таки сам Токио? Товарищ Сталин?


- Ми многократно абсуждали этот вапрос. Нэ должно быть и тэни риска, что пастрадает император. Ни на волос падазрения, что ми целили в него. Иначе нам придется убивать всех японцев до единого... А имэнно этого ми и хотим избежать. Нэ так ли?


- С местом вылета определились окончательно?


- Планировали Находку. Остановились на Артеме. Сильная база, все необходимое под рукой, а по расстоянию разница невелика. Ну а потом почти по меридиану.


- Тогда предлагаю считать решение принятым. Кто "за"?


И первым поднял руку.


* Нагасаки - порт на Западном побережье, а Хиросима относится к городам Внутреннего моря. Утверждают, что у японцев к Внутреннему морю совершенно особое отношение, которое не может быть понято представителями других народов. Появление вражеских кораблей во Внутреннем море воспринималось, как что-то, бывшее сродни изнасилованию. По крайней мере, так было в прежние времена.


Публикация результатов Рапалльской конференции, еще раз подтвердившей общую позицию союзных держав по вопросу безоговорочной капитуляции Японии, вновь поставила на повестку дня вопрос, который глубоко расколол "верхи" японской элиты надвое: следует ли капитулировать, или речи о капитуляции не может идти ни при каких условиях.


Оснований для серьезного рассмотрения имелось более, чем достаточно. После известных событий: разгром Советами Квантунской армии, полная оккупация территории Кореи, блокада японский сил в Китае и установление полного господства вражеской авиации над акваторией Японского моря, - всякое сообщение с материком оказалось практически прервано. Мало того. Не только у Западного побережья, но и у берегов Внутреннего моря появилась и начала стремительно возрастать в числе группировка вражеских подводных лодок. Параллельно этому росту шел рост потопленного тоннажа грузовых и торговых судов Японии.


Они не знали, что группировка имеет смешанный состав, включая как американские, так и советские ПЛ. Подозрительные исчезновения судов начались даже у Восточного побережья.


Угроза полной морской блокады вставала во весь рост, а русские, не имея возможности осуществить полномасштабный десант, приступили к планомерному уничтожению промышленности и инфраструктуры страны. Непосредственным поводом для заседания Высшего совета по управлению войной с приглашенными ключевыми министрами и проходившего в присутствии императора, послужили последние события в Йокогаме.


Поначалу заседание проходило примерно по тому же сценарию, что и предыдущие, сколько их было за этот страшный месяц.


Бесконечное и нестерпимое, как путь грешной души через Чистилище, перечисление катастроф, разгромов, крахов, потерь и угроз, утрат и невзгод, завершаемое осторожным выводом о невозможности дальнейшего сопротивления. И том, что Рапалльскую декларацию надо принять. Разумеется, выставив "скромно, но твердо" ряд условий, отказ от выполнения которых является "совершенно неприемлемым". И, разумеется, первое и наиболее непреложное из них есть условие сохранения власти Императора в Японии.


В ответ эмоциональная, жесткая и нетерпимая отповедь, в соответствии с которой смерть на поле брани, - бесконечно предпочтительнее "позора капитуляции". Железный штамп, оспаривать который было немыслимо, подтверждался столь же устойчивым набором мифов-страшилок. О поголовном уничтожении и поголовном изнасиловании. О порабощении и принудительном труде. О скудном питании и обязательном оболванивании Народа путем внедрения оккупантами своих пропагандистских штампов.


Слушая эти привычные, как подъем по утрам, окаменелые формулы, Коноэ вдруг подумал, что все это они, в значительной мере, уже осуществили сами, без всякой оккупации. А если этот кошмар продлится и еще год, то угнетение далеко превзойдет самые страшные угрозы. Все шло к обычному для подобных посиделок исходу, - то есть отсутствию определенного решения, когда вдруг принц насторожился. Адмирал Нагано, - как и положено, ярый "оборонец", - на этот раз упрямо молчал. Молчание молчанию - рознь, и это был тот его сорт, когда молчат, потому что есть чего сказать, не хотят тратить слов в пылу полемики, и желают быть услышанными. К тем, кто молчит таким способом, обращаются после того, как выдохнутся последние спорщики. Когда это произошло, император обратился к адмиралу напрямую.


- Людям кажется, - начал адмирал, - что если события однажды приняли какое-то направление, то так будет и впредь. Они не замечают, что с ходом времени меняются сами обстоятельства. И то, что поначалу является незначительным, со временем может приобрести решающее значение. Во время двух летних наступлений немцам казалось, что так и будет продолжаться. Что нет никаких причин для того, чтобы движение вперед прервалось. И не замечали, как меняются обстоятельства. За эту свою слепоту, за нежелание видеть они поплатились двумя зимними катастрофами. Непрерывно наступая, одерживая одну легкую победу за другой, русские тоже не заметили, что обстоятельства изменились, и тут же попали в трудную ситуацию.


- Они вышли из нее.


- НЕ ВПОЛНЕ. Это, во многом, такая же видимость успеха, как достижение немцами... этой реки, как ее? Той, что течет через Сталинград. А для Наполеона такой видимостью полного успеха стал захват русской, кстати говоря, столицы. Они не могут вторгнуться в Японию, и, следовательно, их военные успехи во многом бесполезны. После того, как они добились своих целей на материке, разрушение Японии им более, чем бесполезно. Тогда я спрошу вас: в чем смысл? Только не говорите о патологической кровожадности русских: ее просто нет. Выход на побережье, полный контроль над ним, размещение устрашающей воздушной армады, нависшей над Метрополией, - все это казалось им целью, необходимость достижения которой не обсуждалось. Абсолютным благом. Теперь они ее достигли и не видят особого блага, и поняли, что обманулись. У них было время, чтобы понять, а про американцев этого сказать нельзя. Они пока что находятся только на пути к своему Сталинграду. Ударами по городам Метрополии русские загнали американцев в ловушку стратегического масштаба. Не знаю, было это сознательным действием или же следствием инерции. Скорее всего, - поначалу второе, а потом они продолжали действовать уже сознательно.


- Я не вижу, - прервал его Тодзе, - здесь никакой ловушки.


- Все ловушки рассчитаны именно на то, чтобы их не видели. Тут все просто. Своими головокружительными успехами они заставили нас - стянуть все силы для непосредственной обороны метрополии, а американцев - спешить изо всех сил, дабы не опоздать... Куда? У них нет времени, чтобы задаться простым вопросом: к чему спешить? На что они могут опоздать? Удар по Йокогаме есть сигнал и нам, и им: нам, чтобы ЕЩЕ быстрее, уже не взирая ни на какие жертвы, собирали силы для непосредственной обороны своих берегов, американцам - чтобы спешили побыстрее загнать нас, пока не поздно, пока не обогнали их русские. И чтобы не заметили при этом, как сильно меняются обстоятельства. Ловушка состоит именно в том, что в сложившихся обстоятельствах Америка НЕ МОЖЕТ отказаться от форсированного варианта, даже если там поймут, во что ввязались на самом деле. По политическим причинам.


- Что вы имеете ввиду?


- Нынешний расклад: они объективно сильнее в любом пункте, где нам до сих пор приходилось сталкиваться. Мы действительно стараемся сопротивляться, а они довольно легко побеждают. Расклад ближайшего времени, если они вдруг не поумнеют: примерно восемьсот единиц палубной авиации против трех с половиной тысяч самолетов, которые для нас вполне реально собрать на базах метрополии. Их флот, - против нашего, включая "Ямато" и "Мусаси". Прикрытых с воздуха "Ямато" и "Мусаси". Я знаю, что смеяться над их бесполезностью стало хорошим тоном, но, если все пойдет как надо, кое-кому будет не до смеха. Условия, господа. До сих пор не было условий, при которых эти уникальные корабли были бы и полезны, и незаменимы.


- Вы думаете, - не сообразят?


- Трудно, практически невозможно остановить успешно развивающееся наступление. Даже если появляются определенные опасения. Этому почти нет примеров. Зарвались мы. Два раза зарывались немцы. Три раза зарывался пресловутый Бонапарт. А тут, - они же постоянно кого-нибудь топят. И знают, что это - не жертва с нашей стороны, что все по-настоящему.


- Русские - не зарвались.


- Зарвались. Только не слишком сильно. По той единственной причине, что их движению имеется естественный предел. Берег. А морское наступление имеет особенности: может не быть тревожных признаков вроде растянутых коммуникаций, нарастания организованного сопротивления противника, усталости войск - и тому подобного, что вы знаете гораздо лучше меня. В море есть большие отличия, - вот у одной из сторон подавляющее преимущество, - а вот, через какой-то десяток километров, никакого преимущества уже нет, и эта сторона стоит на грани катастрофы.


- Вы забыли самое главное, господин адмирал. Мы начинаем генеральное сражение, а русские в это время присылают "Соединение 200", отправляя на дно все корабли, которые нам удалось собрать. Иначе говоря, - весь флот.


- На самом деле они послали два сигнала. Первый - рейд на Йокагаму. И второй: прекращение воздушных налетов после этого рейда. По-моему знак вполне ясный: вмешиваться не будем, пусть дерутся сами.


- Остается риск, - усмехнулся Тодзе, - что вы ошибаетесь, и они все-таки вмешаются.


- Господин премьер министр, позвольте мне напомнить, о чем шла речь до моего выступления. Это был спор о том, что лучше: капитулировать или погибнуть. В таких условиях само обсуждение какого-то риска звучит по-меньшей мере странно. Куда правильнее говорить о шансе. Тем более, что никаких новых действий предпринимать не надо. Все необходимое делается и без того.


- Вы думаете, мы сможем переломить ход войны? Блокада останется блокадой, ее плотность со временем будет только нарастать.


- Мы сможем поставить хотя бы американцев в объективно тяжелое оперативное положение. Это даст нам хоть какой-то простор для маневра на переговорах. На имеющихся запасах мы продержимся около полугода, прежде чем голод приобретет катастрофический характер и полностью остановится производство. Мы получим время, необходимое, чтобы между нынешними союзниками усилились противоречия и возникла рознь. Наконец: к чему искушать Небо, пытаясь загадывать слишком далеко?


Надо отдать Хэлси должное: он четко отработал боксерский финт "шаг назад" прежде, чем разразилась подлинная катастрофа. Впервые с начала марша не вернулись разведчики, честно выполнив долг: успели доложить, что атакованы "значительным количеством истребителей базовой авиации", а следом радары авианосного соединения обнаружили "множественные воздушные цели" прямо по курсу. С передовых авианосцев были подняты более сотни "хеллкетов", которые устроили страшную резню в воздухе, разбили строй многих эскадрилий, но остановить громадный вал базовой авиации не смогли. Японцы прорвались к кораблям. Три "тип "Эссекс", окруженные эсминцами, встретили их огнем такой плотности, что достигнуто было только одно попадание: торпедой. "Индепенденс" с заклиненными рулями уполз в Перл-Харбор, управляясь машинами. Японцы заплатили за этот успех 40 самолетами, что были сбиты только зенитным огнем. Всего на свои базы не вернулось девяносто семь самолетов.


И только теперь перед командованием флота во весь рост встала бездонная глупость случившегося: не стоило себя обманывать. Если они будут упорствовать в своем движении вперед, японцы пожертвуют любым количеством самолетов берегового базирования, чтобы потопить их всех. Но дурные чудеса 25 октября 1943 года и не думали заканчиваться. Американцам было не до чего, отражение атаки с воздуха поглотило все их внимание, когда вдали вдруг полыхнуло, и прошло секунд сорок, прежде чем послышался леденящий душу, нарастающий визг гигантских фугасных снарядов. Три фонтана, вставшие поодаль, были куда выше островных надстроек "Эссексов". Как будто время вдруг отмотало назад лет двадцать пять - тридцать. Как будто на мирное сельское пастбище вдруг вылезла хищная доисторическая рептилия. Безусловно, - архаичная, но обстоятельство это почему-то не утешает.


Вообще говоря, на таком расстоянии попасть можно, разве что, случайно, но чудеса продолжались. Один из снарядов угодил в "Лиском Бэй", и спасти корабль так и не удалось. Случись это где-нибудь у Соломоновых островов, - да нет вопросов! Разделали бы действиями палубной авиации, как Бог черепаху, в лучшем случае отправив в длительный ремонт. Но тут чудовище было надежно прикрыто истребителями с берега метрополии. Японцы дополнили рисунок сражения шахматным мотивом, довольно незамысловатым, но отступать все равно пришлось. В относительном порядке, но со всей поспешностью.


Попытка на другой день найти японскому кораблю супротивника тоже не дала вменяемых результатов: перестрелка между "Саут Дакотой", "Вашингтоном", и "Норт Каролайн" с японскими линкорами по предводительством давешнего чудища не дала ничего определенного. Предполагаемое превосходство в калибре и бронировании, по идее, должно было компенсироваться современными артиллерийскими радарами американских кораблей. Канонада длилась более часа, вчерашние чудеса продолжились, и в "Саут Дакота" тоже угодил один восемнадцатидюймовый полубронебойный снаряд. Линкор получил серьезные повреждения, не носившие, впрочем, критического характера: корабль сохранил ход, управляемость и мог стрелять. Добились ли чего-нибудь американцы, осталось для них неизвестным. Во всяком случае, кордон линкоров во главе с "тип "Ямато" никуда не делся и на следующий день. Результатом необычайно успешного наступления стал, своего рода, пат, позиционный тупик, вещь совершенно неожиданная и даже парадоксальная для современного морского боя с применением авианосцев.


На следующее утро японский суперлинкор был торпедирован ПЛ "Амур", крейсерской подводной лодкой типа "Комсомольск" под командованием капитана второго ранга Николая Суркова. Из четырех торпед в линкор попала одна, но этого оказалось недостаточно, чтобы вывести чудовище из строя: то ли попадание пришлось неудачно, то ли торпеда оказалась недостаточно эффективной. Перед американской армадой во весь рост вставала перспектива возвращения восвояси не солоно хлебавши.


Кузнецов, старавшийся поддерживать постоянную связь с союзниками, был, в общем, в курсе происходящего и предложил встречу, как он выразился: "для координации усилий". Сложилась достаточно парадоксальная ситуация: с одной стороны, не было желания выкладывать союзникам Японию на блюдечке с голубой каемочкой, с другой - войну все-таки надо было кончать, и это крепко перевешивало остальные соображения. Хэлси с Нимицем обращаться за помощью к такому не слишком типичному союзнику, как СССР, понятно, нож вострый, но альтернативой являлось отступление: японцы у себя дома сейчас, и на перспективу нескольких месяцев были явно сильнее любого флота. Вообще, угодив в тупик, флотоводцы сами не могли понять, чего, в конце концов, хотели добиться? Неужели же капитуляции стомиллионного народа в ходе набеговой, по сути, операции?


То есть теперь-то было вполне понятно, что ничего подобного не могло случиться ни при каких условиях, что надо оккупировать территории вблизи самого архипелага и вести длительную, правильную подготовку: блокаду, накопление сил и высадочных средств, и уничтожение всех материальных возможностей к сопротивлению.


И вообще, по обычным меркам, наступление стало неслыханно успешным. Освобожден практически весь океан, за исключением территорий, эвакуировать которые было технически невозможно: Филиппины, Индонезия, Формоза, но и они, отрезанные от метрополии, обречены. Япония за месяц лишилась практически всех своих завоеваний.


Вот только неудача в самом конце смазывала весь эффект.


- Во, - изумленно сказал оператор, - нет, ты видел, а? Кто бы другой рассказал, - в жизни не поверил бы...


Они с напарником попали в "Ямато" обеими бомбами. Две "Модификация "ТН" вонзились в широченную палубу, не дав никакого видимого эффекта.


- Бесполезно все, - хриплым голосом ответил Свиридов, - все равно, что кита - шпагой. Эту тварь ничем не проймешь.


- Готовы? - Раздался в наушниках голос командира. - Второй боевой...


Операторы снова напряженно припали к окулярам, и снова добились попаданий. С высоты пробоины от бомб казались мелкими, незначительными крапинками. Во время захода Свиридову почудился легкий, едва заметный дымок над палубой этой неуязвимой глыбы броневой стали, но поручиться бы он не мог. Вторая пара трехтонных бомб канула в бездонные недра корабля так же, как и первая, и так же не вызвала никаких видимых последствий. Собственно, - все. Бомб было четыре. Пятой при полетах сюда, за Восточное побережье, не полагалось.


- Я ж говорю, - без толку все. Эту штуку только если кусками настругать...


И в этот момент "Ямато" взорвался. Они видели, как башня главного калибра как-то лениво приподнялась над палубой и кувыркнулась в воду, а потом на краткий миг сверкнуло ослепительное пламя, и на высоту более двух километров взлетело грибовидное облако дыма.


Слова о координации действий вовсе не являлись демагогией: американцы, воспользовавшись катастрофой, в свой черед предприняли свою попытку нанести удар. И не подгадили. В данном случае они отступили от собственных традиций и воспользовались нацистской идеей, собрав полноценную "волчью стаю". На протяжении какой-то минуты торпеды получили все три оставшихся линкора, тяжелый крейсер, и эсминец "Терадзуки", пытавшийся защитить "Хьюга" корпусом.


Больше всего не повезло "Фусо": он получил около пяти торпед вдоль всего корпуса, внутренним взрывом его разорвало пополам. Эсминец погиб мгновенно, а остальные линкоры американские подводники отправили в длительный ремонт. Если бы не истребительное прикрытие с берега, до порта не дошел бы ни один.


Эпизод этот не изменил, практически, ничего. Это в военном отношении. С политической точки зрения это было то, что надо. Теперь можно было проваливать не просто так, но - с гордо поднятой головой. Непрерывная, потрясающая цепь побед закончилась не глухим тупиком, а еще одной победой. Да не какой-нибудь там, а истинной Победной Точкой. Потрясающая картина взорвавшегося "Ямато" обошла все иллюстрированные издания, все кинохроники в той части мира, которую контролировали союзники. Кое-где, правда, не стали уточнять, кто именно и каким способом нарисовал это эпическое батальное полотно на холсте Неба и Океана.


Что на самом деле являлось существенным, Чарльз Честер Нимиц понял сразу, еще до "консультации" с русскими в Пусане. Захват города обозначал, что Америке не придется, - строго последовательно! - захватывать сначала Гуам с Сайпаном, потом, - Иво-Джима, а потом - Окинаву только для того, чтобы перенести свою базовую авиацию к самым берегам Японии. На материке, точнее, - на юге Корейского полуострова, на самом деле гораздо удобнее разместить любое количество авиации. И накопить любого размера армию для последующей десантной операции на Архипелаг через не слишком-то широкий Корейский пролив. И разместить базы для сколь угодно многочисленного подводного флота. Вот только захватили все это не они. И удержали в ходе жестокого, предельно сложного с оперативной точки зрения трехдневного сражения тоже не они. Расширили базу вчетверо, организовали устойчивое снабжение, - все не они. Понимание этого, - оно сказывалось.


Нет, все было в порядке! Три высших военных чина Советов в ходе "консультаций" подтвердили безоговорочную верность заключенным прежде договоренностям и союзническому долгу.


Василевский, - перед встречей адмирал дотошно, стараясь вникнуть в суть, разузнал о маршале все, что мог. На Западе имя его было не столь на слуху, как имя Георгия Жукова. При ближайшем рассмотрении оказалось, что он обладает не менее, в своем роде, грозной славой. Тем не менее в лице его Нимиц, великий знаток людей, обнаружил тень... какой-то наивности, что ли?


Новиков. Тяжелый, пронзительный взгляд, тяжелые веки, резкие черты малоподвижного лица. Видимо, очень жестокий человек: врагу не пожелаешь такого начальника. Не пытается скрывать своей неприязни. Его можно понять.


Кузнецов, коллега. Красив, породистое лицо, хотя происхождение самое простонародное. Адмирал Нимиц с некоторым смущением почувствовал, что этого лица прочитать не может. Человек, которому он уделил наименьшее внимание, - какое значение может иметь адмирал без флота? - выходил как бы ни поопаснее прочих.


То, что во время совместных консультаций быстро, без волокиты и бюрократии договорились о "совместной эксплуатации сооружений, имеющих военное назначение, вплоть до полного окончания боевых действий" никого не могло обмануть.


И тут адмирал Нимиц нашел контраргумент против несколько угнетавшего его ощущения, что нынешние и грядущие победы Америки завоеваны чужими руками. Зато мы построили Флот. Без которого любые усилия русских, - да кого угодно! - все равно останутся бесплодными. А вот мы, при необходимости, могли бы и обойтись без их помощи.


Никто в мире не обладает таким умением жить в ладу с собой, как белые англосаксы, протестанты. Ни у кого на свете нет такой вышколенной, готовой к любым услугам совести.


Шпеер, сохраняя перед союзниками полное инкогнито, - а никто из них так его и не узнал, - превзошел себя. Организовав из тех корейцев, которые помогали ему в стройке, импровизированную фирму, договорился с американцами об оплате половины "работ по восстановлению и расширению взлетно-посадочных полос и аэродромных сооружений" проведенных ими якобы в соответствии с заключенным договором. Показал товар лицом. Произвел впечатление. Заключил договор о строительстве еще двух полос. На новом месте. Василевский, - не обманул, действительно переподчинив его Ивану Черняховскому и Шпеер, разумеется, действовал с его ведома и разрешения. Но когда афера началась, он только диву давался, глядя на совершенно незнакомый ему процесс.


И чуть ли ни больше всего удивило его то, что американцы вовсе не удивились. Поторговались немного, - и заплатили, как так и надо. Полученная таким способом, очень солидная сумма давила тяжким грузом: такое должна была решать Москва, иначе никому не сносить головы, но Шпеер опять договорился. Условленные крохи и впрямь отошли к корейцам, - хотя для них-то эти деньги были огромными, неслыханными. На другую часть, - у тех же американцев закупили продовольствие для его работников из военнопленных. Ну, а львиная доля пошла, как и положено, в казну. Приезжал специальный представитель Наркомфина из самой столицы. После того, как он отбыл, довольный, восвояси. Черняховский переговорил с немцем.


- Слушайте, Шпеер, если бы я не знал, как круто обошлись в Рейхе с евреями, я подумал бы, что вы из их племени...


И встретил полнейшее непонимание. Пришлось объясняться, прежде чем экс-министр понял, о чем вообще идет речь. Тогда он пожал плечами.


- Все, что не запрещено законом, - разрешено. За честную работу принять честную плату, - достойное дело. Заботиться о своих интересах есть необходимость, а не преступление. Что нового для вас в этом наборе банальностей? От того, что я предпринял ряд организационных мер, выиграли все. Корейцы. Немецкие рабочие. Советские финансы. Армия. А американцы, - американцы заплатили очень умеренные деньги за то, на что не имели "права силы", но получили бы даром. Поверьте, они были только рады заплатить.


Иван Данилович подходил к немцу и так, и этак. Пытался понять его и добиться того, чтобы его тоже поняли. Присматривался к его манере делать дело со всех сторон и ракурсов. У него было сильнейшее желание сделать его одним из своих людей. Приручить немца, не позволив ему вертеть собой.


Буквально на другой день свершили посадку, начали обживать базу первые "мустанги". А потом, когда их стало достаточно, чтобы плотно прикрыть базу, на полосы грузно сели первые "Б - 17". Напоминая про день атаки японского флота, в проливе дымили бесчисленные трубы, и было их как бы ни побольше, чем тогда. Сотни военных водолазов резали взрывами корпуса утопленных на акватории порта судов. Масштаб образцово организованного труда не то, что производил впечатление, а прямо-таки сметал. В город потоком шли строительные материалы, машины, грузовики, люди, солдаты. А Кузнецов глядя на размах творящегося на его глазах обыденного действа, четкой, умелой, слаженной работы громадного размера, не упуская ни единой его детали, вдруг сказал непонятно:


- Еще никогда в жизни мне так не хотелось застрелиться.


Громадные, могучие корабли со стремительными обводами: авианосцы, линкоры, тяжелые крейсера казалось, явились из будущего: все, что ему доводилось видеть прежде, выглядело бы на этом фоне архаично. Да что там говорить, - довольно убого. И были их десятки. Бессчетные стремительные эсминцы, - как бы ни сотнями. Все это вызывало у адмирала не то, что черную зависть, а прямо-таки острое чувство собственной неполноценности. То, что на данный момент имелось у Страны Советов, рядом с ЭТИМ - просто не шло в зачет. Вообще не могло считаться флотом.


Он отлично знал и осознавал: вот дойди сейчас до дела, и то же "Соединение "200" за какой-нибудь час пустит на дно все это великолепие. Но он был прежде всего моряком, и это, совершенно объективное, обстоятельство его ни капельки не утешало: то, что у них тоже не будет флота, никак не значило, что он появится у нас. Мы по-прежнему остаемся прикованы к берегу. Пройдет года три-четыре, и они придумают какое-нибудь противоядие против "тэшек", - а вот мало-мальски сопоставимого флота у нас не будет ни через четыре года, ни через десять.


И вот он, результат отсутствия флота, налицо: даже американцы не будут отрицать, - по крайней мере - пока, - решающего вклада СССР в победу над Японией. Но у нас нет флота, и мы уходим из Пусана. У нас нет флота, и наш контроль над поверженной Японией будет носить чисто номинальный характер, наше влияние там будет слабеть с каждым днем, пока не сойдет на нет.


Он не задумывался о том, что на американских союзников сотни реактивных машин, наряду с числом и возможностями громадных черных "тэшек" тоже произвели более, чем сильное впечатление. На самом деле это было какой-то смесью ревности и смятения. До сих пор американцы, с их традиционно равнодушным отношением ко всему, что было и есть вне США, как-то даже не задумывались об истинных возможностях русских союзников. Обходились общим, более чем туманным и неопределенным представлением. И, тем более, не представляли себе истинных масштабов их колоссальной мощи. Особенно угнетенными казались экипажи "летающих крепостей", до сих пор считавших себя элитой военной авиации: рядом с "тэшкой" "летающая крепость" не производила впечатления ни по каким показателям. Более информированные люди из числа старших офицеров знали больше: "сверхкрепости" "Б - 29", поставка которых в войска только начинается, тоже по многим параметрам уступают серийно выпускаемой машине русских. А значит, - устарели, еще не успев толком поступить в боевые части.


Шестое ноября: к двадцать шестой годовщине...


- Повторяю инструктаж: убедившись в стабильной работе аппаратуры, поддержании курса, высоты, скорости, выполнения графика движения путем привязки к ориентирам, вы дожидаетесь команды с земли, а также зеленых ракет, дублирование - зеленые фальшфейеры, интенсивно окрашенные зеленые дымы. Это послужит ориентиром для приводнения. Достаточно одного из четырех приведенных сигналов, но лучше комбинация с приказом по рации. Оборудование вы изучили, тренировки - прошли, знаете, что ничего с вами не случится даже в ледяной воде и при волнении до четырех баллов. Но в плохую погоду, - инструктор усмехнулся, - вы просто не полетите. Отложим, не горит. После приводнения вас примет на борт судно или гидросамолет, кто первый успеет. Пароль вы помните. Да, - пока на борту, держите связь с машиной- наблюдателем. Не отрывайтесь, потому что у вас скорость все-таки повыше. Ну да ладно, много болтаю... Ну, - не пуха...


- Разрешите доложить, товарищ генерал-полковник?


- Ну?


- К черту.


На стандартный с виду "Ил - 20" установили новенькие, с иголочки, "тройки", но "позапрошлой" серии, со склада. Те, в которых подключение автомата запуска еще даже не предусматривалось. Запускали и выводили на стабильный режим двигатели лучшие техники базы, а нестандартный экипаж из четырех человек, в причудливых комбинезонах, помимо парашютов - и еще какие-то коробки на поясе, терпеливо ждал рядом. Дождались.


- Контровочная лента заглушки "А" первого изделия снята.


- Подтверждаю.


- Принято, продолжать разрешаю.


- Есть продолжать. Контровочная гайка заглушки "А" первого изделия отвинчена.


- Подтверждаю.


- Принято, продолжать разрешаю.


- Есть продолжать. Заглушка "А" снята. Снятые детали помещены в контейнер комплектом.


- Подтверждаю.


- Принято, продолжать разрешаю.


- Есть продолжать. ...


Пилоты, слушая монотонное бормотание непонятных инженеров за спиной, переглядывались, и переговаривались вполголоса.


- Дурью маются... Один работает, другой ему на руки смотрит, а третий по радио слушает. По моему б характеру, - так из рук бы все валилось...


- Тоже работа. Вообще сбесились со своими проверками. Господи, что ж мы везем-то?


- Видать, совсем уж не нашего ума дело. Лучше не знать и не спрашивать.


- ... блокировка блока "В" второго изделия снята.


- Подтверждаю.


- Принято... Так, мужики, - донеслось из наушников, - теперь убрали лапы, - лучше за спину, - и больше ничего не трогайте.


Это он - инженерам, принимавшим непосредственное участие в разработке этих блоков и системы в целом.


Самолет полз в полутора километрах над морем, на скорости семьсот пятьдесят, а позади, выдерживая дистанцию двадцать-двадцать пять километров, следовал "соглядатай" на "тэшке".


- "Гордый", я "Верхний", доложите параметры...


- "Верхний", я "Гордый" - докладываю: параметры в пределах заданных значений, по таблице.


- Добро. Телеметрия подтверждает. Автомат включить. Готовность пять минут, при сигнале снизу покидайте без команды.


- Командир, вижу зеленый огонь, прямо по курсу...


- Экипажу: приказываю покинуть машину...


Самолет, словно избавившись от лишнего груза, начал уверенно набирать высоту. Люк плавно закрылся, как будто кто-то продолжал сидеть в кабине, управляя опустевшей машиной.


Когда, примерно через полторы минуты, "воздушный наблюдательно-корректировочный пункт ╧1" пролетал над ними, два купола еще болтались метрах в десяти над водой, а два - уже мокли в неласковых водах японского моря. Теперь о покинувшем машину экипаже следует забыть на ближайшие два часа, чтобы не травить себе душу, все внимание посвятить заданию, а о судьбе товарищей узнать потом, после возвращения.


Понятно, что это было только работой воображения. И никто не отличил бы полета пустой машины от самого обыкновенного, не зная этого заранее. А вот поди ж ты: казалось, что все эволюции самолет совершает слишком четко, машинообразно, бездушно. Поднялся до девяти тысяч пятисот метров и прочно занял этот эшелон. Теперь ни одно средство ПВО Японии не может достать его даже теоретически. Через двадцать минут управляемая автоматикой машина достигла береговой черты, оставив в десяти километрах по левую руку местечко Майдзуру, важнейший ориентир для "соглядатая", после чего автопилот получил по радио первый кодированный сигнал. Это обозначало переложить рули так, чтобы направление полета сменилось на строго меридиональное, на юг. Шестьдесят пять километров полета над сушей, и второй сигнал перевел машину в пологое пикирование под углом примерно тридцать градусов. Предполагалось, что перевалив типичные для Японии невысокие горы и пролетев еще километр, машина окажется именно на нужной высоте. Впрочем, для лишнего контроля тут имелась такая роскошь, как приемно-передающая трубка телепередатчика. "Ил" выходил к береговой линии акватории порта Кобе почти под прямым углом, как и задумано. После этого последовал третий и последний кодированный сигнал.


- Давай! После этого сразу разворот - и ходу.


- Есть разворот. Помню.


Они находились много выше машины-исполнителя, пилот перекладывал штурвал при легком кабрировании. Кроме того они, согласно инструкции, опустили лица вниз, закрыв глаза ладонями, наблюдатель, по совместительству бывший оператором, наводил специально смонтированную с дистанционным, - как у пулемета на американских бомбардировщиках, - кинокамеру наугад, в сторону творившегося действа, но неземной, невиданный свет все равно начал заливать все вокруг, хотя утро уже вступило в свои права.


Кобе - узкая полоска, зажатая между горами и морем, удобнейшей гаванью во Внутреннем море, полоска, битком забитая людьми, зданиями, предприятиями, крупнейшими верфями, судоремонтными мощностями, всем этим и многим другим, что удавалось разместить только с немыслимыми ухищрениями, а гавань, - точнее, целая система гаваней, точно так же плотно забита судами. Так, что поневоле вспоминается сравнение: "Как сельди в банке".


Трудно поверить, что могли сохраниться свидетели того, самого первого момента, но, однако же, его описывают так. В тот момент, когда Солнце полностью встало из-за горизонта, в небе, перевалив горы как будто бы из последних сил, появился странный, никогда не виданный самолет средних размеров. Он шел очень ровно, с пологим снижением, как будто намереваясь воткнуться острым носом как раз посередине гавани, с деловитым ровным гулом, и солнце красило в розовый цвет его левую сторону. Когда до береговой линии оставалось около полукилометра, "все вокруг стало черным". На месте самолета вспыхнула неимоверной, последней яркости искра и начала безудержно расширяться в стороны, как будто намереваясь пожрать весь мир.


Дилетантская затея осуществилась куда удачнее, чем предполагали инициаторы. Казалось бы, - что такое пол-метра, разделяющие два заряда? Все равно - точка по сравнению с масштабом события. Но, однако же, этот ничтожный промежуток оказал значительное влияние на дальнейшее течение процесса. Взрывы произошли ПО-НАСТОЯЩЕМУ синхронно. Два новорожденных плазменных шара, бешено расширяясь, оттолкнули друг друга и разлетелись в противоположные стороны, как столкнувшиеся на полной скорости резиновые мячи, и пролетели вдоль всего побережья, как два обезумевших солнца, под ними вскипала вода а все остальное обращалось в сияющий газ либо рассыпалось пеплом.


Вдоль всей узкой полоски земли между морем и горами в считанные мгновения, вытянулся ослепительно сияющий жирный червь, бешено распухающая огненная пиявка, упершаяся в отроги гор, обрамляющих бухту.


Идея с дублированием имела и еще одно следствие: речь идет о так называемом "бушприте" ударной волны. Это такой острый, как кинжал, сравнительно узкий ударный фронт, порожденный совместным, сдвоенным действием двух взрывов. Он приблизительно совпадал по направлению с маршрутом самолета-носителя и был перпендикулярен береговой линии. Фронтальная струя вонзилась в бухту, опередив общий фронт волны, обратная - с чудовищной силой ударила в горы, отразившись от них. Похоже, именно этот отраженный поток снова рассек надвое единое облако взрыва.


Убедившись, согласно инструкции, что им не грозит непосредственная опасность, наблюдатели на черной "тэшке" , согласно той же инструкции, повернули назад, - дабы посмотреть что и как именно происходит и, заодно, оценить результат налета. Попытка связаться с руководством непосредственно, доложить о результатах и получить дополнительные инструкции, сорвалась: в наушниках стоял сплошной писк, треск и астматическое хрипение. Над горной грядой, продолжая едва заметно расходиться в стороны, вставали два облака, вращавшихся в противоположных направлениях. Бешеная скорость вращения сильно сплюснула их, придав линзовидную форму, сделав похожими на невиданных размеров волчки.


Разглядеть город оказалось совершенно невозможно. Сквозь плотную пелену дыма, пыли, пара, взметенных брызг только кое-где смутно просвечивали самые крупные очаги пожаров. Обойдя место катастрофы по широкой дуге, наблюдатели попробовали зайти с юга, со стороны моря, но это прояснило картину не сильно. В нескольких километрах от берега, там, куда не доставала пелена, виднелись какие-то неподвижные суда, в той или иной мере охваченные пожарами, но, как будто бы, не тонущие. Еще дальше несколько кораблей не горели и не тонули, но были столь же неподвижны. Почему-то именно эта картина показалась одному из наблюдателей настолько страшной, что его прихватило какое-то подобие истерического припадка. Он, давясь, рыдал, умолял "немедленно уходить отсюда" и утверждал, что все они прокляты. Ему почти насильно влили в глотку стакан спирта, и ничего не доложили о его поведении дома, после возвращения. Возможно, потому что сами тоже чувствовали определенную подавленность.


- Процесс не остался вполне симметричным. Мы еще несколько раз уходили от места взрыва, а потом возвращались, с интервалом примерно в пятнадцать-двадцать минут. Как вы можете видеть тут, на экране, левая туча скоро потеряла компактность, правильную форму, прекратила вращение и начала распадаться*. Правая, - довольно быстро превратилась в гигантский смерч, огненное торнадо. Нечто подобное нам приходилось видеть в Берлине, хотя и в заметно меньших масштабах. Собственно говоря, именно сильнейший ураган, начавшийся в районе взрыва, заставил нас держаться на достаточном расстоянии от города. Все закончилось необычайной силы ливнем, который, в значительной мере, и потушил пожары.


*Опытов, понятно, никто не делал и делать не будет. Предположение исходит из того факта, что в северном полушарии любой вихрь, любой водоворот вращается по часовой стрелке. Следовательно тот, что будет закручен противоестественно, не может быть таким же стабильным и не просуществует долго.


- Ваше Величество, - Хирохито пораженный сдавленным голосом принца, поднял голову. Выражения такого смятения и ужаса на лице взрослого, закаленного мужчины ему, пожалуй, видеть видеть еще не доводилось, - города больше не существует, Ваше Величество. Я видел склоны гор, покрытые пеплом до самого верха. Черный, мертвый камень без единой травинки. Дома, уничтоженные так, что не найти места, где они были. Я видел пирсы, разломанные на части и отброшенные на сотни метров в глубь гавани. Я видел гавань, дно которое устлано кораблями, и некоторые из них раздавлены, как птичьи яйца, а другие выгорели так, что палуба их напоминает кружево. В порту, на камнях причалов, я видел тени людей. Светлые тени людей на потемневшем камне, Ваше Величество. А потом, по словам офицера, одним из первых прибывшего в город после катастрофы, из грозовой тучи пролился черный дождь, горячий на ощупь и солоноватый на вкус.


- Землетрясения, порой, наносят не меньший ущерб, принц. Любые разрушения можно восстановить. Нельзя вернуть людей, и поэтому я жду от вас рассказа о главном: какова судьба Наших подданных, населявших Кобе?


- Об этом трудно судить. Милостью Богов и непостижимыми путями судьбы уцелело не более десяти тысяч человек. Более половины из них поражены страшными ожогами, изувечены или ослепли. Потрясение большей части из них так велико, что они не разговаривают, не хотят двигаться, не могут есть и утратили желание жить. У нас нет возможности оказать помощь в необходимых размерах, и, боюсь, большая часть выживших также обречены. Я считаю, что, после происшедшего, война не может быть продолжена.


- Я дал указание, чтобы ты взял с собой ловкого репортера, который сумеет сделать надлежащие изображения места? Это выполнено?


- Да, Ваше Величество. Только я осмелюсь нижайше просить вас отказаться от знакомства с ними. От этого слишком легко утратить волю к жизни, а вы, - Коноэ согнулся в поклоне, - есть истинная душа Японии, и не можете подвергаться риску.


- Вы видели реальную картину и пережили. Мы переживем лицезрение ее бледных оттисков. И если испытанное при этом чувство будет недостаточно для того, чтобы принять правильное решение, Мы отправимся в Кобе за недостающим. Оставьте изображения. Мы позволяем вам удалиться.


Когда обычный спор на заседании Высшего совета чуть приутих, император приподнял бледное, амимичное лицо, и они, после почти трехлетнего перерыва услыхали голос своего Тэн-но.


- После случившегося в Кобе Мы больше не желаем слушать хвастливых слов о самопожертвовании и готовности умереть. Вы неспособны принять решение, задевающее вашу гордость, а значит вообще неспособны решать. Во многих головах утвердилось мнение, что роль Императора сводится к тому, чтобы служить драгоценным украшением истинной власти, но сейчас вы не можете принять решения, и это сделаю я. В последнем ультиматуме, полученном нами от союзников, Нам сообщают, что судьба Кобе постигнет еще три города Метрополии в ближайшие дни, если согласие на капитуляцию не будет получено. В дальнейшем у них есть возможность уничтожать по городу каждые десять дней, пока все города Страны Богов не превратятся в мертвый пепел. Что перед этим ваша гордость? Что перед этим - честь вашего Императора? После появления у врага такого оружия бесполезным становится все наше мужество, а значит мы, разумеется, не можем дальше продолжать войну.


Повелеваем передать представителям вражеских держав, что мы готовы на безоговорочную капитуляцию. Тот, кто неспособен пережить это унижение, пусть не живет. Я намерен жить, дабы ответить перед победителями и за себя, и за вас. Включая тех, кто предпочтет бежать, уйдя в Пустоту. И весь ужас обращения к Нашим подданным с этой черной вестью Мы также берем на себя.


Большой Антракт I: занавес


- Гарри, - с мягкой укоризной проговорил Ф.Д. Рузвельт, - не надо торговаться с русскими по поводу места проведения церемонии. Пойдем им навстречу. Пусть получат хотя бы моральное удовлетворение, если уж ничего другого им, увы, не достанется. Ведь все и так все прекрасно понимают, - так что это никак не может унизить нашего достоинства...


"Вчера, 19 ноября 1943 года в Южно-Сахалинске, еще месяц тому назад носившем чуждое имя Тасирадзима, представителями союзного командования с одной стороны, и представляющим особу императора премьер-министром Японской Империи был подписан Акт о безоговорочной капитуляции вооруженных сил Японской империи. Со стороны Советского Союза Акт подписал маршал авиации А.Е. Голованов, со стороны Соединенных Штатов - адмирал Ч.Ч. Нимиц, со стороны Британской империи - адмирал Д.Р. Паунд, со стороны Японской Империи премьер министр Тодзе Х. ..."


Какая бы судьба ни свела вместе мало-мальски обширную людскую общность, пусть даже любая беда, но проходит совсем немного времени и они непременно начинают делиться на сорта и образуют иерархии. С социальной точки зрения, нет человека более бесправного, чем военнопленный, мыкающий горе в стране, которая никаких международных конвенций по правам военнопленных не подписывала.


Однако же, когда рабскую армию Шпеера срочно перебросили на Сахалин, люди, бывшие и еще ниже сортом, немедленно появились. Дело в том, что войска, относившиеся к так называемому "17-му фронту" после начала боевых действий угодили в плен практически целиком. Исключение составили те, кто, сгоряча, на первых порах пробовал сопротивляться, и те, кто, сдуру, покончили с собой. В общем, в обеих категориях оказалось не так уж и много. А попавших в плен, - очень солидное количество. Дело в том, что в самом начале большую часть реактивных машин и примерно половину "пикировщиков" перебросили именно на аэродромы Камчатки и Северного Сахалина. Поэтому, - когда началось, - всякое сообщение Сахалина с Японией оборвалось мгновенно.


После незабываемого, небывалого, первого как минимум за последнюю тысячу лет "Обращения к Нации" Сёва Тенно, где и было, по сути, сообщено о капитуляции и прекращении сопротивления, с японцами хлопот оказалось еще меньше, чем с немцами. Некоторые, правда, умирали по непонятной причине, без всякого самоубийства. Их подчинили Шпееру просто в соответствии с известным Правилом Аналогии. Он, - справился. Дело в том, что на этот раз им поручили дело не менее трудное, чем прежде, но совершенно особенное. Отчасти, этой задачей была задета профессиональная гордость самого Шпеера, в девичестве - архитектора. Известно, что если и есть на Руси статья доходов, на которую не жалеют денег НИКОГДА, так это показуха. Кому-то в Москве показалась, что будет шибко символично, если капитуляцию подпишут в городе, возвращенном под власть России, и все бурно одобрили. Никому и в голову не пришло, во что может обойтись попытка красиво принять несколько иностранных делегаций со свитами и полнокровный батальон прессы со всего мира на Сахалине через недельку после войны. Брались за голову и драли на себе волосы в девяти часовых поясах от Москвы. Казалось, за отведенные сроки сделать что-либо попросту невозможно, но срочно присланный на усиление Воробьев только пожал плечами:


- Не понимаю паники. Строительство - это умение конвертировать рабочую силу - во время. При том количестве работников, которое у нас есть, невыполнение приказа будет виной организаторов.


И первым делом определил структуру и состав штаба строительства, - в соответствии с величиной соединения. И, - действительно, подготовку провели в срок и на уровне. А что касается спроектированного Шпеером Дворца Конгрессов "Океан" (он же - "Пасифида", как его чаще именуют в каталогах достопримечательностей иностранные турфирмы) то он вошел в учебники архитектуры, как образец безукоризненного сочетания монументальной архитектуры с окружающим ландшафтом. Даже первым его гостям казалось, что он находился тут всегда, будто вырос из этого камня в незапамятные времена, а не доделывался ночью перед приемом участников исторического события.


Ну и, - аэропорт международного класса, гостиница, - без роскоши, но вполне комфортабельная, обслуживаемая отменно вышколенной прислугой, специально завезенной из Кореи, двадцать километров шоссе, - и прочее, по мелочи.


- Ну шьто, - падписали? Хараше. Тогда идемте работать. Попробуем хоть нэмного сгладить то, шьто ви натворили... Мне куда глядеть? Суда? Хараше...


- Товарищ Сталин, по счету "пять". Раз...


"Братья и сестры. Два с половиной года тому назад я говорил вам, что враг будет разбит и победа будет за нами. Я верил в то, что говорил, и вы верили в грядущую победу. Вы верили, хотя не было, наверное, ни одной настоящей причины для этой веры. Мало того, что враг сумел обмануть нас. Во многом мы обманулись сами, считая себя готовыми к войне.


Что греха таить, повторяя слова о своей готовности снова и снова, как заклинание, руководство страны поневоле обмануло доверие ее граждан. В те страшные дни ужас и смятение от поражений были очень велики. Но разочарование в силе и правде советского строя, социализма, могучего общества, свободного от эксплуатации, нашей Ленинской Партии было бы намного опаснее. Оно могло разрушить все наши завоевания, все наши надежды, отдать страну под власть чужеземных поработителей, но вы, вопреки, казалось, всему, сохранили веру в своих сердцах. Великое спасибо, земной поклон вам за эту веру.


И вот вчера час пробил. Самая страшная, самая разрушительная война в истории нашей Родины, всего человечества завершилась. Завершилась безоговорочной капитуляцией последней из стран, бывших зачинщиками, поджигателями этой войны, - милитаристской Японии. За неполный год все режимы, установленные политическими бандитами, утратили все, что успели награбить за долгие годы. Их постиг закономерный крах, но падение людоедской власти в странах оси не произошло само собой. Их сокрушили беспрецедентные усилия всех людей доброй воли и, прежде всего, советского народа.


Советский воин-освободитель принес свободу и мир всем народам Европы, избавил от власти фашистов и их пособников десятки стран. Вернул Европе самое дорогое, - мир, возможность спокойно трудиться, самим выбирать себе будущее. И вот теперь свобода от оккупации и колониального гнета принесена на братских штыках народам великой Азии.


Мир не забудет вашего подвига.


Солдат, не щадивших ради Победы крови и самой жизни.


Офицеров и генералов, которые превзошли своим искусством и хваленых генералов вермахта, и японских вояк, захвативших почти всю Азию.


Рабочих, день и ночь ковавших оружие Победы.


Инженеров и ученых, создавших лучшую в мире военную технику и вооружение, а вот теперь подаривших Родине безграничную мощь атома.


Наших замечательных женщин, которые не только заменили у станков и на пашнях ушедших на фронт мужей и братьев, но и смогли сберечь самое важное наше богатство, наше будущее, детей Советской страны. Низкий поклон им, никакие слова не в силах передать величие их каждодневного подвига.


Нет меры нашей благодарности доблестным союзникам, которые послужили нашей стране надежной опорой в самые опасные, самые страшные моменты сорок первого, да и сорок второго годов. Великое счастье, если есть надежные друзья, всегда готовые прикрыть спину в смертном бою.


Твердому и мужественному английскому народу. Он первым сумел устоять против фашистского натиска, показав всему миру, что даже этого, страшнейшего из всех врага, можно и должно бить.


Народу Соединенных Штатов, который два года выдерживал беспримерное напряжение войны на два фронта: на Тихом океане, и на Средиземном море, в Африке и Италии. При этом, отрывая от своих фронтов, они смогли помочь нам такими необходимыми в то время стратегическими материалами.


Теперь, когда Вторая Мировая война завершилась короткой, но жестокой и кровопролитной битвой на востоке, нас спрашивают о правомерности применения такого жестокого средства, как атомное оружие. Была ли в этом настоящая нужда? Поверьте, нам нелегко было решиться на такой шаг. Но это было единственным способом вразумить безумцев, посмевших угрожать Советскому народу распространением в наших городах смертоносных бактерий. После этого даже самые оголтелые милитаристы осознали всю безнадежность попыток сопротивления. И тогда война кончилась. Сотни тысяч людей, миллионы людей которые неизбежно погибли бы при штурме островов с обеих сторон, останутся жить.


Сегодня самый счастливый день в моей жизни. И, я уверен, все вы испытываете те же чувства. Кажется, что все плохое навсегда осталось позади, и впереди одно только счастье, ничем не ограниченная радость. Пусть будет так. От всей души желаю вам этого. Сегодняшнее веселье и оправдано, и трижды заслужено советскими людьми.


Но придет утро, мы посмотрим вокруг, и увидим, что на самом деле поводов для радости у нас слишком мало. Вы оглянетесь и увидите, что там, где раньше был муж, сын, брат или верный друг, никого нет. Нет дома, где родился и вырос, одна обгорелая труба над остывшей гарью. Нет завода, каждое утро будившего тебя гудком, и только груда закопченного кирпича на его месте. За бурьяном не отыскать пашни, которую пахали еще отцы и деды. Не родились дети, которые через два десятка лет, как то и положено по закону Жизни, пришли бы нам на смену.


Весь советский народ много трудился в суровые предвоенные годы. Во время военного лихолетья все, достойные называться гражданами своей великой страны работали свыше меры, на износ. Весь народ, каждый человек принадлежащий к нему, заслужил отдых. Скажу больше, народу отдых необходим так же, как он бывает нужен человеку после непосильного труда. Иначе усталость со временем станет болезнью.


Но что делать, если время требует от нас еще больших усилий? Восстановить разрушенное, и при этом не отстать от тех, кого вы закрыли своей грудью. Нести ношу за себя, и за друга, который не вернулся домой. Тут каждый отвечает перед своей совестью. И пусть каждый, у кого хватит сил и великодушия, снимет хотя бы часть бремени с тех, кому оно не по силам. Помогите встать на ноги тем, кого беда лишила сил. И не стремитесь взгромоздить на спину тех, кто без жалоб тянет непомерный груз, еще и свою ношу. Такие и падают без жалоб, а потом оказывается, что заменить их некем.


Поздравляю вас с великой Победой, товарищи! Пусть плоды ее достанутся всем! Пусть обернутся новыми жилищами, стократ краше прежних. Достатком, веселыми детскими голосами в каждом доме, новом и старом!"


Запись кончилась, аппаратуру отключили, и Сталин повернулся к группе товарищей, чтобы сказать что-то подходящее случаю. Что-нибудь вроде: "Вот, примерно так это делается" - но вдруг увидел слезы в светлых глазах маршала Конева, и поскорее отвернулся. Кажется, кое-кто из соратников воспринял его словеса слишком всерьез. Положительно во многих из них сохранилось что-то детское. Что тогда говорить об остальных. Сначала, для правды жизни, скажи об ошибках и трудностях в прошлом, потом перейди к основной части. Похвали, подпусти волнения в голос, пообещай устранить несправедливости, - и тебе забудут и простят все! Можешь уже завтра продевать им кольцо в нос. Правда, сегодня что-то мешало гордиться своим умением.


Тем временем Конев утер слезы.


- Все. Пусть празднуют, радуются, плачут, приходят в себя. А в понедельник, 29-го, как раз и опубликуем приказ о переходном периоде. Как договаривались. Потом, когда попривыкнут, можно оставить и на постоянно.


- Я не понял. - В голосеобычно деликатного Василевского вдруг громыхнула угроза. - А вы что, навсегда собирались сохранить это ваше крепостное право? А тут - цирк решили устроить?


- Я сказал: "можно".


- А-а, тогда ладно. Только теперь я, с вашего позволения, обращу на этот ваш "Временный порядок..." особое внимание. Каждую букву изучу.


- Может быть, попросим товарища Сталина разработать общую часть?


- Бэз меня. Люди взрослые. Вот и давайте сами.


- И то сказать. Как-нибудь справимся. Так - у нас безусловно не получится. Надо придумать, как добиваться того же, но по-своему.


Частные производные


На участников Восточной кампании пролился довольно щедрый ливень наград. Не миновал он и участников того сражения, которое потом традиционно называли "Пусанским Кризисом". Как это и обычно бывает при успешном ходе боевых действий, не обошли и командный состав, непосредственно задействованный в этом сложном и крайне необычном для советских вооруженных сил сражении. Некоторый интерес представляет собой сам набор наград и формулировки заслуг.


Н.Г. Кузнецов: орден "Ушакова I степени" с формулировкой: "За отличную организацию и проведение операции против противника в море, достигнутые успехи в уничтожении сил флота противника в результате внезапного и решительного нанесения ударов, основанных на полном взаимодействии всех сил и средств флота".


И.С. Юмашев: орден "Нахимова I степени" с формулировкой: "За искусно разработанную и хорошо проведенную операцию, во взаимодействии всех сил флота, на оборонительной позиции, приведшую к разгрому и преследованию морских сил противника при численном их превосходстве". Кроме того, он был практически немедленно произведен в адмиралы и назначен командовать ТОФ.


А.А. Новиков: орден "Кутузова I степени с формулировкой: "За умелую организацию операции крупных соединений по борьбе с превосходящими силами противника, изматывание его войск, истребление живой силы и техники и сохранение своих войск в постоянной готовности к решительному наступлению".


Характерно, что все трое выделяли полученные в этом деле награды и гордились ими.


Всем известно, что деньги - к деньгам, а награды - к наградам. Эта истина наиболее полно подтверждается примером Г.Ф. Бадукова. По сути, за одно сражение он был награжден дважды.


Орден "Суворова I степени" с формулировкой: "За проявление инициативы и решительности по выбору места главного удара, за нанесение этого удара, в результате чего противник был разгромлен, а наши войска сохранили боеспособность к его преследованию, а также искусно и скрытно проведенную операцию, в результате которой противник, лишенный возможности произвести перегруппировку и ввести резервы, был разгромлен". Гордился, считал это сражение высшим достижением в своей карьере боевого командира.


Присвоено звание Героя Советского Союза с вручением второй медали "Золотая Звезда" и ордена Ленина. Формулировка: "За умелое оперативное командование крупным соединением дальнебомбардировочной авиации в бою, достигнутый при этом разгром флота противника и проявленные при этом мужество и героизм".


- Аллан, поднимайся. Ты в пижаме? Это очень удачно. Надень поверх халат, и будет то, что надо.


- Что тут, черт побери...


- Тих-хо, - прошипел ночной визитер, прикрывая ему рот костлявой ладонью, - не вздумай орать. И не хватайся за пушку, она уже у меня.


Это был невысокий, худой человечек, с аккуратным пробором покрытых лаком, с сильной проседью волос, лопоухий и с длинным, каким-то даже слегка вогнутым лицом. А кисти рук, - первое впечатление самое верное, - и впрямь крупные, костлявые, с узловатыми пальцами. Как будто бы явившийся из конца двадцатых годов, персонаж выглядел анахронично, но при этом как-то не смешно. Проморгавшись, Даллес узнал его: представитель частного сыскного агентства, частенько выполнявший деликатные поручения администрации.


Он был не один. Трое остальных, явно не близнецы, тем не менее имели очень сходный облик: ростом за шесть футов, короткая аккуратная стрижка, и модные костюмы, обтягивающие каменные тела. Ничего не выражающие лица с массивными подбородками и щелевидные рты.


- Ник, - проговорил низкорослый, - подержи его, только осторожно, он довольно шустрый. Будет орать, - дай в брюхо. Вэл, - что окно?


- На вид, - должно быть достаточно, сэр. Стекло закаленное. Может не получиться.


- Так открой!


- Открывается только фрамуга, сэр. Для створок нужен специальный ключ.


- Вэл. Если ты немедленно не прекратишь корчить из себя идиота... На что тебе тогда отмычки?


- Виноват, сэр... Готово.


- А тогда чего стоите?


И, подхватив бренное тело Аллана Уэлша Даллеса с непостижимой ловкостью и легкостью, трое в модных костюмах с размаху выкинули его в окно шестого* этажа на мостовую.


* По-нашему - седьмого. В ТР в окно сыграл брат Аллана, Джон Фостер Даллес, без всякой посторонней помощи, с воплем "Русские идут!".


Сказать, что просьба Черняховского удивила членов ГСТО, значит не сказать ничего.


- Не понимаю, - чего тут особенного. Раньше же были генерал-губернаторы? Там, в принципе, как раз что-то вроде и нужно.


- Слыхали, - веселился Конев, - Ванька в Сибирские воеводы метит!


- Сами вы, - позволил себе пошутить Иван Данилович, - товарищ маршал, мой тезка.


- Я так думаю, - задумчиво, без тени улыбки веселился товарищ Сталин, - тут заключена сэрьезная апасность. У него там всо есть. Укрепитса, - да и пошлет нас всэх падальше. Рыба есть, икра есть, золото - есть, нэфть сыскали. Промышленная база - есть. Армия, - лучшая в стране. У нэго там даже уран есть, поблизости.


- Слушай, - без тени улыбки спросил Микоян, глядя на него немигающим взором, - зачем тебе это надо, а?


- Там такие места, такие... А людей сущие пустяки какие-то. Хочу сделать по уму, товарищи. По-моему - знаю, как... А вы, товарищ Сталин, обидно шутите. Сколько лет меня знаете, а говорите про отделение про какое-то.


- Знаю. Голосовать будем, - так я первый "за", какие шутки?


- Мне бы только людей. К примеру - немца этого, Шпеера, а?


- А золотой запас тебе не нужен?


- Неплохо бы, но если нельзя, то обойдемся.


- В единоличное пользование немца не получишь, - на полном серьезе сказал Малышев, - тут все железнодорожное хозяйство порушено, не восстанавливать, а, почитай, заново делать надо. А еще?


- А еще, если можно, дайте мне помощь этого Владимирова. Ум, как бритва, и Китай знает, как никто.


- А что тебе Китай?


- Он говорит, что раз в двести лет Китай бывает сильнее всего остального мира. Он говорит, что, если умудрились размножиться больше любого другого народа, значит и культура их самая сильная. А нищета и рванина, - чешуя, сегодня есть, - завтра отвалится. И, в общем, убедил. Нам еще крепко посмотреть придется, что там за коммунисты и надо ли их поддерживать. И не лучше ли быть единственными в своем роде.