# Выбор мастера: загадочные истории лучших писателей современности и мастеров, которые их вдохновили - Том 1

Лоуоренс Блок

СТИВЕН КИНГ

СВАДЕБНЫЙ КОНЦЕНТР

УБИЙСТВО-ДВА

ДЖОЙС КЭРОЛ ОАТС

ПИТЕР ЛАВСИ

ПРЕСТУПЛЕНИЕ МИСС ОЙСТЕР БРАУН

СЛИШКОМ МНОГО МОШЕННИКОВ

ДОНАЛЬД Э. ВЕСТЛЕЙК

ХАРЛАН ЭЛЛИСОН

УСТАЛЫЙ СТАРИК [Посвящение Корнеллу Вулричу]

ПРОБЛЕМА КЛЕТКИ 13

ЖАК ФЮТРЕЛЬ

ЭД ГОРМАН

В СЕМЬЕ

СИНИЙ ОТЕЛЬ

СТИВЕН КРЕЙН

ДЖОАН ХЕСС

ДРУГАЯ КОМНАТА

КОШЕЛЕК ИЛИ ЖИЗНЬ

ДЖУДИТ ГАРНЕР

ДЖОН ЛУТЦ

ВЫСОКИЕ СТАВКИ

АВГУСТОВСКАЯ ЖАРА

ВФ ХАРВИ

БИЛЛ ПРОНЗИНИ

ДУШИ ГОРЯТ

УБИЙСТВО СОСИСКИ

БЕНДЖАМИН АППЕЛЬ

ТОНИ ХИЛЛЕРМАН

ПЕРВЫЙ ВЕДУЩИЙ ГАЗЕР

ПРОЩАЙ, ПОПС

ДЖО ГОРС

ЛОУРЕНС БЛОК

КАК ДАЛЬШЕ ЭТО МОЖЕТ ЗАйти

В РОЩЕ

ДЖОН О'ХАРА

Задняя обложка

ВЫБОР МАСТЕРА

ПОД РЕДАКЦИЕЙ ЛОУРЕНСА БЛОКА


Из всех вопросов, задаваемых автору или читателю, пожалуй, самый пугающий и показательный: « Какая ваша любимая история?»


В духе знаменитого списка «100 лучших книг» « Выбор мастера» предлагает уникальный вызов самым известным литературным мастерам современности, лауреатам наград и хедлайнерам бестселлеров New York Times . Американские писатели-детективы Гроссмейстер Лоуренс Блок попросил широкий круг авторов выбрать не только свои лучшие достижения, но и одну историю другого светила художественной литературы, которая будоражила воображение, историю, которая стимулировала, провоцировала и развлекала их, и большинство прежде всего, одна-единственная история, которая послужила источником вдохновения для формирования их собственных уникальных литературных миров.


Результатом стала богатая и разнообразная коллекция, звездная демонстрация лучших из лучших рассказов таких авторов, как Стивен Кинг и Джойс Кэрол Оутс, которые расширяют границы детективной фантастики двадцатого века. Захватывающие истории о моральных интригах, преступлениях и наказаниях Питера Лавси, Дональда Уэстлейка, Лоуренса Блока и Харлана Эллисона. Мощные истории, которые одновременно ужаснут и тронут сердце, написаны такими светилами, как Джон О'Хара, Стивен Крейн, Жак Фютрель, Бенджамин Аппель и Джоан Хесс. Истории, которые не только отдают дань уважения прочным классическим условностям, но и заново изобретают правила и навсегда меняют ожидания читателя.


«Выбор Мастера», который наверняка вызовет восторг, восторг и удивление, является яркой данью непреходящему искусству рассказывания историй.


ЛОУРЕНС БЛОК — четырехкратный лауреат премии Эдгара, а также звание гроссмейстера от американских детективных писателей. Он также выиграл четыре премии Shamus Awards и стал первым лауреатом премии Ниро Вульфа. Он является автором более сорока книг, во многих из которых фигурируют персонажи Берни Роденбарр, Мэтью Скаддер, Чип Харрисон и Эван Таннер. Он живет в Нью-Йорке со своей женой Линн.


Куртка Art от Segal Design

КРИМИНАЛЬНАЯ КНИГА БЕРКЛИ ПРАЙМ

Издательская группа Беркли, подразделение Penguin Putnam Inc.

375 Хадсон-стрит

Нью-Йорк, Нью-Йорк 10014


11/99


ВЫБОР МАСТЕРА


Это художественное произведение. Имена, персонажи, места и происшествия либо являются плодом воображения автора, либо используются вымышленно, и любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, деловыми учреждениями, событиями или местами полностью случайно.


Книга о преступлениях Беркли Прайм, изданная издательской группой Беркли, подразделением Penguin Putnam Inc.

375 Хадсон-стрит, Нью-Йорк, Нью-Йорк 10014


Адрес сайта Penguin Putnam World Wide Web: http://www.penguinputnam.com.

Авторские права No 1999, Лоуренс Блок и Tekno-Books.


Дизайн книги Тиффани Кукеч.

Все права защищены. Эту книгу или ее части нельзя воспроизводить в любой форме без разрешения.


Первое издание: ноябрь 1999 г.


Данные каталогизации публикаций Библиотеки Конгресса

Выбор мастера: детективные рассказы ведущих писателей современности и вдохновивших их мастеров / под редакцией Лоуренса Блока, с. см.

ISBN 0-425-17031-4

1. Детективы и детективы, американские. И. Блок, Лоуренс.

ПС648.Д4М37 1999 г.

813'.087208—dc21

99-30270

СИП


Напечатано в Соединенных Штатах Америки.

10 9 8 7 6 5 4 3 2 1

БЛАГОДАРНОСТИ

Авторские права на «Свадебный концерт» принадлежат Стивену Кингу No 1980. Перепечатано с разрешения автора.

Авторские права на «Убийство-2» No 1998, Джойс Кэрол Оутс. Перепечатано с разрешения автора.

«Преступление мисс Ойстер Браун», авторские права No 1991, Питер Лавси. Перепечатано с разрешения автора.

Авторские права на «Слишком много мошенников» No 1989, Дональд Э. Уэстлейк. Перепечатано с разрешения автора.

Авторские права на «Уставшего старика» No 1975 г. принадлежат The Kilimanjaro Corporation. Перепечатано по договоренности и с разрешения автора и агента автора, Richard Curtis Associates, Inc., Нью-Йорк, США. Все права защищены.

Авторские права на «En Famille» No Эда Гормана, 1996. Перепечатано с разрешения автора.

«Другая комната», авторские права No 1990, Джоан Хесс. Перепечатано с разрешения автора.

Авторские права на «Кошелёк или жизнь» No 1975, Джудит Гарнер. Перепечатано с разрешения автора.

Авторские права на «Высокие ставки» No 1984, Джон Лутц. Перепечатано с разрешения автора.

Авторские права на «Souls Burning» No 1991, Билл Пронзини. Перепечатано с разрешения автора.

Авторские права на «Убийство франкфуртского человека» No Бенджамин Аппель, 1934. Перепечатано с разрешения исполнителей имущества автора Карлы Кунов, Уиллы Аппель и Марианны Аппель Кунов.

Авторские права на «Первый ведущий газовщик» No Тони Хиллерман, 1993. Перепечатано с разрешения автора.

Авторские права на «Goodbye, Pops» No 1969, Джо Горс. Перепечатано с разрешения автора.

«Как далеко это могло зайти», авторские права No Лоуренса Блока, 1997. Перепечатано с разрешения автора.

Авторские права на «В роще» No 1960, 1961, Джон О'Хара. Перепечатано с разрешения Random House, Inc.

СОДЕРЖАНИЕ

Крышка

Описание

Титульная страница

Авторские права

Благодарности

Введение Лоуренса Блока

СТИВЕН КИНГ

СВАДЕБНЫЙ КОНЦЕНТР

УБИЙСТВО-ДВА

ДЖОЙС КЭРОЛ ОАТС

ПИТЕР ЛАВСИ

ПРЕСТУПЛЕНИЕ МИСС ОЙСТЕР БРАУН

СЛИШКОМ МНОГО МОШЕННИКОВ

ДОНАЛЬД Э. ВЕСТЛЕЙК

ХАРЛАН ЭЛЛИСОН

УСТАЛЫЙ СТАРИК [Посвящение Корнеллу Вулричу]

ПРОБЛЕМА КЛЕТКИ 13

ЖАК ФЮТРЕЛЬ

ЭД ГОРМАН

В СЕМЬЕ

СИНИЙ ОТЕЛЬ

СТИВЕН КРЕЙН

ДЖОАН ХЕСС

ДРУГАЯ КОМНАТА

КОШЕЛЕК ИЛИ ЖИЗНЬ

ДЖУДИТ ГАРНЕР

ДЖОН ЛУТЦ

ВЫСОКИЕ СТАВКИ

АВГУСТОВСКАЯ ЖАРА

ВФ ХАРВИ

БИЛЛ ПРОНЗИНИ

ДУШИ ГОРЯТ

УБИЙСТВО СОСИСКИ

БЕНДЖАМИН АППЕЛЬ

ТОНИ ХИЛЛЕРМАН

ПЕРВЫЙ ВЕДУЩИЙ ГАЗЕР

ПРОЩАЙ, ПОПС

ДЖО ГОРС

ЛОУРЕНС БЛОК

КАК ДАЛЬШЕ ЭТО МОЖЕТ ЗАйти

В РОЩЕ

ДЖОН О'ХАРА

Задняя обложка

ВВЕДЕНИЕ

НАСТАЕТ момент в долгой и счастливой жизни писателя, когда ему приходит в голову мысль издать антологию. Он смотрит на рекламную карточку, этот постоянно удлиняющийся список названий, появляющийся напротив титульного листа каждой новой книги, и понимает, что в его собственных рекламных карточках отсутствует целая категория, а именно: « Антологии» (редактор). Выпустив такой том, он может добавить не только книгу, но и целый класс книг и тем самым усилить, хотя и минимально, свои претензии на то, чтобы его считали не просто мастером слов, а литератором. И, чудесное слово, он может сделать все это, даже не садясь и ничего не записывая !

Удивительно, что это заняло у меня так много времени.

Но сначала, видите ли, мне нужно было придумать, о чем будет антология. Антологии, как правило, тематические. Например, убийства в запертой комнате. Убийства в незапертой комнате. Истории, происходящие в прошлом, днем или в Восточном Техасе. Истории без кошек.

Меня поразило, что у писателей есть интересный взгляд на истории, которые они читают, а также на те, которые они пишут сами. Если бы я мог убедить десять или дюжину ведущих авторов коротких криминальных произведений выбрать свои любимые рассказы и объяснить свой выбор, у меня была бы не просто еще одна тематическая антология, а книга, обладающая огромной привлекательностью.

И мне не только не пришлось бы ничего писать, мне даже не пришлось бы выбирать истории!

Поэтому в следующий раз, когда несравненный Марти Гринберг заметил, что мне действительно следует написать антологию, я выдвинул идею «Выбора мастера». Ему это сразу понравилось, но он хотел убедиться, что знает, что именно я имею в виду. «Выбирают ли они свою любимую историю из написанных ими?» он задавался вопросом. «Или это их любимая история, которую они читали?»

— Оба, — сказал я.

«Это две книги», — заметил Марти. «История, которую я написал, которой горжусь , и история, которую мне хотелось бы написать».

«Хорошо», — сказал я. «Если я собираюсь написать книгу, ничего не написав, я мог бы с таким же успехом написать две из них. Это не похоже на такую уж большую дополнительную работу».

Как оказалось, «Выбор Мастера» — это две книги в одной. Сопоставление отрывков авторов из их собственных произведений и любимых ими рассказов, которые они читали, было слишком интересным, чтобы его терять. Итак, том, который вы держите в руках, содержит две подборки, каждая из дюжины лучших авторов короткометражных криминальных произведений англоязычного мира.

При этом можно сказать, что «Выбор Мастера» — это четыре книги в двух частях, потому что это первый как минимум из двух томов. Когда я разослал приглашения выбрать пару историй для этого проекта, я ожидал сильного положительного отклика, но успех превзошел мои самые смелые мечты. Я выбрал две дюжины выдающихся писателей-детективов, и все они особенно искусны в написании короткометражных произведений. (Мне пришлось исключить некоторых из моих любимых писателей, потому что они пишут только романы.) Я знал, что пишу занятым людям, мужчинам и женщинам, которых постоянно просят принять участие в таких проектах, и я подсчитал, что даже если их будет меньше, чем половина из них ответили, что мне нужна книга. И я подумал, что, если немного уговорить, я смогу получить достаточное количество одобрений.

Ну, пойди разберись. Все хотели играть.

Я подозреваю, что приманкой является возможность рассказать миру историю, которую всегда любил. Писатели — отличные читатели, и у них особый взгляд на то, что они читают. Как вы увидите, в выбранных ими историях было немало сюрпризов. Несколько приятных сюрпризов.

Я не был уверен, стоит ли мое участие ограничиться ролью ведущего или конферансье. Стоит ли мне стоять в стороне с несвойственной ему скромностью? Или мне следует проложить себе путь в центр внимания?

Что для меня перевесило чашу весов, так это возможность включить рассказ Джона О'Хары, любимого автора, которого определенно не считают писателем криминальной фантастики. Мне она нравится, и, насколько мне известно, она никогда не составляла антологий за пределами собственных сборников автора. Как я мог упустить шанс познакомить тебя с ним?

Второй том, состав которого не менее впечатляющий, чем этот, планируется опубликовать через год. И если вам, ребята, результат понравится примерно так же, как и мне, « Выбор Мастера» может в конечном итоге вырасти до нескольких томов.

Нет предела тому, сколько книг я могу издать, если мне не придется их писать.


ЛОУРЕНС БЛОК

Деревня Гринвич

СТИВЕН КИНГ

«Свадебный концерт» — это не та история, которую я обычно рассказываю, и, возможно, именно поэтому она мне так нравится. Мне особенно понравился тон рассказа и резкий сленг; Кажется, что повествование исходит из рупора старого граммофона RCA, наполненного треском и шипением иглы. Во-до-ди-о-до!

Джойс Кэрол Оутс — прекрасная писательница; она также способна писать парализующие истории ужаса и ожидания. Ее короткий роман «Зомби» — классика такого рода; как и ее рассказ «Убийство-два». Сама тишина становится частью ужасного конечного эффекта. Эта история наверняка понравилась бы Эдгару Аллану По.


СВАДЕБНЫЙ КОНЦЕНТР

В 1927 году мы играли джаз в баре к югу от Моргана, штат Иллинойс, в 70 милях от Чикаго. Это была настоящая деревенская местность, а не еще один большой город на 20 миль в любом направлении. Но было много пахарей, жаждущих чего-то более сильного, чем Мокси, после жаркого дня в поле, и много молодых мальчишек, которые развлекались со своими приятелями из аптеки. Были и женатые мужчины (ты их знаешь, друг, они с таким же успехом могли бы носить таблички), изо всех сил старавшиеся оказаться там, где их никто не узнает, пока они стригут ковер со своими не совсем законными девчонками.

Это было тогда, когда джаз был джазом, а не нойзом. У нас была группа из пяти человек — барабаны, кларнет, тромбон, фортепиано и труба — и мы играли довольно хорошо. Это было еще за три года до того, как мы записали наши первые пластинки, и за четыре года до появления звуковых фильмов.

Мы играли в Bamboo Bay , когда вошел этот здоровяк в белом костюме и курил трубку, в которой закорючек было больше, чем во валторне. Вся группа была немного пьяна, но толпа была совершенно слепа, и все хорошо проводили время. За всю ночь не было ни одной драки. Все мы вспотели реками, а Томми Ингландер, парень, который управлял этим местом, продолжал присылать рожь. Энгландер был хорошим парнем, и ему нравилось наше звучание.

Парень в белом костюме сел за стойку, и я забыла о нем. Мы завершили сет песней Aunt Hagar's Blues, которая тогда в захолустье считалась пикантной, и получили хорошие аплодисменты. На лице Мэнни была широкая улыбка, когда он опустил трубку, и я похлопал его по спине, когда мы покинули эстраду. Там была одинокая девушка в зеленом вечернем платье, которая всю ночь пристально смотрела на меня. Она была рыжей, и я всегда был к этому неравнодушен. Я получил сигнал от ее глаз и наклона головы, поэтому начал пробираться сквозь толпу, чтобы добраться до нее.

На полпути передо мной встал мужчина в белом костюме. Вблизи он выглядел крепким, с щетинистыми черными волосами и плоскими, странно блестящими глазами, которые бывают у некоторых глубоководных рыб. Было в нем что-то знакомое.

«Хочу поговорить с тобой снаружи», — сказал он.

Рыжая отводила взгляд. Она выглядела разочарованной.

— Это может подождать, — сказал я. «Позволь мне пройти».

«Меня зовут Сколлей. Майк Сколлэй.

Я знал это имя. Майк Сколлэй был мелким рэкетиром из Чикаго, который зарабатывал деньги на продаже выпивки из Канады. Его фотография несколько раз была в газете. В последний раз это было, когда другой маленький Цезарь пытался его застрелить.

«Вы довольно далеко от Чикаго», — сказал я.

«Я привел с собой друзей. Давай выйдем."

Рыжая оглянулась, я указал на Сколлея и пожал плечами. Она фыркнула и отвернулась.

«Вы это странно», — сказал я.

«Такие дурочки в Чи стоят копейки за бушель», — сказал он. "Снаружи."

Мы вышли. Воздух был прохладным для моей кожи после дымной, душной атмосферы клуба, сладковатой от свежескошенной травы люцерны. Звезды светились, мягкие и мерцающие. Капюшоны тоже были сняты, но они не выглядели мягкими, и единственное, что на них мерцало, — это сигареты.

— У меня есть для тебя немного денег, — сказал Сколлей.

— Я ничего для тебя не сделал.

"Ты собираешься. Это две С. Разделите это с группой или оставьте сотню себе.

"Что это такое?"

«Концерт», — сказал он. «Моя сестра выходит замуж. Я хочу, чтобы ты выступил на приеме. Ей нравится Диксиленд. Двое моих ребят говорят, что ты хорошо играешь в диксиленде».

Я же говорил тебе, что у Энгландера приятно работать. Он платил восемьдесят в неделю на пять человек, по четыре часа в сутки. Этот парень предлагал вдвое больше за одно выступление.

«Это с пяти до восьми, в следующую пятницу», — сказал Сколлэй. «В Гровер-стрит-холле в Чи».

— Это слишком, — сказал я. "Почему?"

«Есть две причины», — сказал Сколлэй. Он попыхивал трубкой. На лице этого йегга это выглядело неуместно. У него изо рта должен был быть «Лаки» или «Сладкий капорал». Трубка заставила его выглядеть грустным и смешным.

«Во-первых, — сказал он, — может быть, вы слышали, что грек пытался меня стереть с лица земли».

— Я видел твою фотографию в газете, — сказал я. «Ты был тем парнем, который пытался заползти на тротуар».

— Умный парень, — прорычал он, но без особой силы. «Я становлюсь слишком большим для него. Грек стареет и все еще мыслит мелко. Ему следовало бы вернуться в свою старую страну, пить оливковое масло и смотреть на Тихий океан».

«Это Эгейское море», — сказал я.

«Океан есть океан», — сказал он. «В любом случае, грек все еще хочет меня поймать».

— Другими словами, вы платите двести, потому что наш последний номер может быть организован для сопровождения винтовки Энфилда.

Гнев мелькнул на его лице, и что-то еще — печаль? «Я получил лучшую защиту, которую можно купить за деньги. Если кто-нибудь смешной сунет свой нос, у него не будет возможности понюхать дважды».

«Что еще?»

Он тихо сказал: «Моя сестра выходит замуж за итальянца».

«Такой хороший католик, как ты», — тихо усмехнулся я.

Гнев вспыхнул снова, раскаленный добела, и я подумал, что зашел слишком далеко. «Хороший мик! Я хороший мишка, сынок, и тебе лучше не забывать об этом!» К этому он добавил, почти слишком тихо, чтобы его можно было услышать: «Даже если я и потерял большую часть своих волос, они были рыжими».

Я хотела что-то сказать, но он не дал мне возможности. Он развернул меня и прижал лицо так, что наши носы почти соприкоснулись. Я никогда не видел такого гнева, унижения, ярости и решимости на лице мужчины. В наши дни на белом лице никогда не увидишь такого давления любви и ненависти, свойственного человеческой расе. Но тогда оно было там, и я увидел это той ночью.

— Она толстая, — выдохнул он. «Многие люди смеялись надо мной, когда я поворачивался спиной. Однако они не делают этого, когда я их вижу. Вот что я вам скажу, господин Корнетист. Потому что, возможно, этот маленький придурок — все, что она могла получить. Но ты не будешь смеяться над ней, и никто другой тоже, потому что ты будешь играть слишком громко. Никто не будет смеяться над моей сестрой».

Я не знал, что сказать. Я не знал, почему он сказал мне об этом или даже почему он решил, что группа Диксиленд будет его ответом, но я не хотел с ним спорить. Вам бы тоже не хотелось иметь смешную одежду и трубку или нет.

«Мы не смеемся над людьми, когда даём концерты», — сказал я. «Из-за этого становится слишком сложно морщиться».

Это сняло напряжение. Он рассмеялся коротким лающим смехом. «Ты будешь там в пять и будешь готов к игре. Гроувер Стрит Холл. Я оплачу ваши расходы в обе стороны.

Я чувствовал себя вынужденным принять это решение, но было уже слишком поздно. Сколлей уже уходил, а один из его платных компаньонов держал открытой заднюю дверь купе «Паккард».

Они уехали. Я задержался еще на некоторое время и покурил. Вечер был мягким и прекрасным, и Сколлэй все больше и больше походил на то, что мне могло присниться. Мне просто хотелось вынести эстраду на парковку и сыграть, когда Бифф хлопнул меня по плечу.

«Время», — сказал он.

"Хорошо."

Мы вернулись. Рыжеволосая подобрал какого-то матроса с солью и перцем, который выглядел вдвое старше ее. Я не знаю, что военнослужащий ВМС США делал в центральном Иллинойсе, но, насколько я понимаю, он мог бы заполучить ее, если бы у нее был такой плохой вкус.

Мне не было так жарко. Рожь ударила мне в голову, и Сколлей казался гораздо более реальным здесь, где пары того, что продавали его сородичи, были достаточно сильными, чтобы парить над ними.

«У нас был запрос на проведение гонок в Кэмптауне», — сказал Чарли.

— Забудь об этом, — коротко сказал я. — Сейчас ничего этого.

Я видел, как Билли-Бой напрягся, когда садился за пианино, а затем его лицо снова стало гладким. Я мог бы пнуть себя вокруг квартала.

«Мне очень жаль, Билли», — сказал я ему. — Сегодня вечером я был не в себе.

«Конечно», — сказал он, но широкой улыбки не было, и я знала, что ему плохо. Он знал, что я начал говорить.

Я РАССКАЗАЛ им о концерте во время нашего следующего перерыва, честно рассказал им о деньгах и о том, что Сколли был преступником (хотя я не сказал им, что есть еще один преступник, который хочет его поймать). Я также сказал им, что сестра Сколлея толстая, но никто даже не улыбнулся по этому поводу. Я сказал им, что Сколлэй чувствителен.

Мне показалось, что Билли-Бой Уильямс снова вздрогнул при этих словах, но по его лицу этого не было видно. Было бы легче узнать, о чем думает грецкий орех, прочитав морщины на скорлупе. Билли-Бой был лучшим пианистом в стиле рэгтайм, который у нас когда-либо был, и мы все сожалели о том, как это на него обиделось, пока мы путешествовали из одного места в другое: машина Джима Кроу к югу от линии Мейсон-Диксон, балкон в кино, в разных гостиничных номерах в некоторых городах — но что я мог сделать? В те дни вы жили с этими различиями.

Мы приехали на Гровер-стрит в пятницу в четыре часа, просто чтобы убедиться, что у нас достаточно времени, чтобы подготовиться. Мы приехали из Моргана на специальном грузовике «Форд», который мы с Биффом и Мэнни собрали вместе. Задняя часть была полностью закрыта, и к полу стояли две койки. У нас даже была электрическая плитка, работавшая от аккумулятора, а название группы было написано снаружи.

День был как раз подходящий: летний день с ветчиной и яйцом, если вы когда-либо его видели, с маленькими белыми ангельскими облаками, плывущими над полями. Но в Чикаго было жарко и душно, полно шума и суеты, от которых можно было бы оторваться в таком месте, как Морган. Когда мы приехали, моя одежда прилипала к телу, и мне нужно было посетить пункт утешения. Мне бы тоже не помешала порция ржи Томми Ингландера.

Зал представлял собой большое деревянное здание, вроде как связанное с церковью, где, по-моему, венчалась сестра Сколлея. Вы знаете, какое заведение я имею в виду — женское общество Роберта Браунинга по вторникам и четвергам, «Бинго» по средам и вечернее общение для детей в пятницу или субботу вечером.

Мы двинулись по дорожке, каждый из нас держал свой инструмент в одной руке и часть барабанной установки Биффа в другой. Худощавая женщина без каких-либо брустверов управляла движением внутри. Двое вспотевших мужчин развешивали гофрированную бумагу. В передней части зала стояла эстрада, а над ней висела пара свадебных колокольчиков из розовой бумаги и мишурная надпись: « ВСЕГДА ЛУЧШЕ, МОРИН И РИКО».

Морин и Рико. Черт бы меня побрал, если бы я не мог понять, почему Сколлей так расстроился. Морин и Рико. Вот это была не комбинация!

Худая дама увидела нас и кинулась в наш конец зала. Она выглядела так, будто ей было что сказать, поэтому я опередил ее. «Мы — группа», — сказал я.

"Группа?" Она недоверчиво моргнула на наши инструменты. «О, я надеялся, что вы будете поставщиками провизии».

Я улыбнулся так, словно у поставщиков провизии всегда были с собой малые барабаны и футляры для тромбонов.

«Вы можете…» начала она, но в этот момент к ней подошел крепкий на вид мальчик лет 19. Сигарета свисала из левого угла его рта, но, насколько я мог видеть, это никак не повлияло на его имидж, разве что заставило его левый глаз слезиться.

«Откройте эту штуку», — сказал он.

Чарли и Бифф посмотрели на меня, а я только пожал плечами. Мы открыли чемоданы, и он посмотрел на рога. Не увидев ничего смертельно опасного, он вернулся в свой угол и сел на складной стул.

— Вы можете сразу же привести свои вещи в порядок, — продолжила она, как будто никаких помех не было. «В другой комнате есть пианино. Я прикажу своим людям привезти его, когда мы закончим развешивать украшения.

Бифф уже тащил свою ударную установку на маленькую сцену.

«Я думала, что вы поставщики провизии», — сказала она мне в смятении. "Мистер. Сколлэй заказал свадебный торт, а также закуски, жаркое из говядины и…

— Они будут здесь, мэм, — сказал я. «Они получают оплату при доставке».

— … каплуны, жаркое из свинины и мистер Сколлей будут в ярости, если… Она увидела, как один из ее людей остановился, чтобы зажечь сигарету, чуть ниже свисающей ленты, и закричала: «ГЕНРИ!» Мужчина подпрыгнул, как будто его подстрелили, а я убежал на эстраду.

МЫ все были готовы без четверти пять. Чарли, тромбонист, замолчал, а Бифф расслаблял его запястья. Поставщики провизии прибыли в 4:20, и мисс Гибсон (так ее звали; она делала на таких делах бизнес) чуть не бросилась на них.

Были накрыты четыре длинных стола, накрытых белым скатертью, и четыре чернокожие женщины в чепцах и фартуках накрывали места. Торт выкатили на середину комнаты, чтобы все ахнули. Он был шестислойным, с маленькими женихом и невестой наверху.

Я вышел на улицу покурить и примерно на полпути услышал, как они приближаются, гудят и создают общий шум. Когда я увидел, что головная машина выезжает из-за угла квартала под церковью, я бросил курить и вернулся внутрь.

— Они идут, — сказал я мисс Гибсон.

Она побледнела как полотно. Этой даме следовало выбрать другую профессию. «Томатный сок!» она закричала. «Принесите томатный сок!»

Я вернулся на эстраду, и мы приготовились. Мы уже отыграли немало подобных концертов раньше — какая группа не играла? — и когда двери открылись, мы заиграли рэгтайм-версию «Свадебного марша» , которую я аранжировал сам. Большинству приемов, на которых мы выступали, он понравился.

Все аплодировали и кричали, а затем начали травить между собой газы, но по тому, как некоторые из них топали ногами, я мог сказать, что мы прошли. Мы были на концерте — это должно было быть хорошее выступление.

Но я должен признаться, что чуть не испортил все, когда вошли жених и краснеющая невеста. Сколлей, одетый в визитку, рубашку с рюшами и полосатые брюки, пристально посмотрел на меня, и не думаю, что я не видел этого. Остальные участники группы тоже сохраняли бесстрастное выражение лица, и мы не пропустили ни одной ноты. Нам повезло. Свадебная вечеринка, которая выглядела так, будто она почти полностью состояла из головорезов Сколлея и их подружек, уже поступила мудро. Они должны были быть там, если бы они были в церкви. Но, можно сказать, я слышал только слабый грохот.

Вы слышали о Джеке Спрате и его жене. Ну, это было в сто раз хуже. У сестры Сколлея были рыжие волосы, которые он терял, длинные и вьющиеся. Но это не тот красивый каштановый оттенок, который вы можете себе представить. Оно было ярким, как морковка, и странным, как пружина кровати. Она выглядела просто ужасно. А Сколли сказала, что она толстая? Брат, это было все равно, что сказать, что ты можешь купить кое-что в Macy's. Женщина была динозавром — 350 фунтов, если она весила фунт. Все это оттекло на ее грудь, бедра и бедра, как у толстых девушек, сделав ее тело гротескным и пугающим. У некоторых толстых девушек трогательно красивые лица, но у сестры Сколлея не было даже этого. Ее глаза были слишком близко посажены, рот слишком большой, а уши торчали. Даже худая, она была бы уродлива, как змея в саду.

Одно это никого бы не рассмешило, если только они не были глупыми или просто ядовитыми. Когда к этой комбинации добавлялся жених Рико, хотелось смеяться до слез.

Он мог бы надеть цилиндр и стоять в верхней половине ее тени. Ему было примерно пять футов три дюйма, и он, мокрый, весил, должно быть, целых 90 фунтов. Он был тощим, как рельс, и цвет его лица был темно-оливковым. Когда он нервно ухмылялся, его зубы напоминали частокол в трущобах.

Мы просто продолжали играть.

Сколлэй взревел: «Жених и невеста! Пусть они всегда будут счастливы!»

Все выкрикивали свое одобрение и аплодировали. Мы блестяще завершили наш номер, и это привело к следующему раунду. Сестра Сколлея Морин нервно улыбнулась. Рико ухмыльнулся.

Некоторое время все просто гуляли, ели сыр и мясное ассорти с крекерами и пили лучший контрафактный виски Сколлея. Я сам сделал три броска между номерами, и все прошло довольно гладко.

Сколлей тоже стал выглядеть немного счастливее — думаю, он довольно свободно пробовал свои товары.

Однажды он зашел к эстраде и сказал: «Вы, ребята, очень хорошо играете». Для такого любителя музыки, как он, я посчитал это настоящим комплиментом.

Прежде чем все сели за стол, подошла сама Морин. Вблизи она была еще уродливее, и ее белое платье (белого атласа, должно быть, хватило на три кровати) совсем ей не помогало. Она спросила нас, можем ли мы сыграть «Розы Пикардии», как «Красный Николс и его пять пенни», потому что это была ее самая любимая песня. Толстая и уродливая или нет, она была очень мила в этом отношении, ни капельки не высокомерна, как некоторые из зашедших мимо двух горьких. Мы сыграли, но не очень хорошо. Тем не менее, она одарила нас милой улыбкой, которой было почти достаточно, чтобы сделать ее красивой, и аплодировала, когда это было сделано.

Около 6:15 они сели за стол, и нанятая мисс Гибсон помощница принялась за еду. Они набросились на нее, как стая животных, что неудивительно, и все время ее пили. Однако я не мог не обратить внимание на то, как ела Морин. Остальных она заставила выглядеть старушками в придорожной чайной. У нее больше не было времени ни на сладкие улыбки, ни на прослушивание «Роз Пикардии» . Этой даме не понадобились нож и вилка. Ей нужна была паровая лопата. Было грустно смотреть на нее. А Рико (его подбородок был виден только через край стола, за которым сидела компания невесты) просто продолжал вручать ей вещи, не меняя своей нервной ухмылки.

Пока шла церемония разрезания торта, мы сделали двадцатиминутный перерыв, и сама мисс Гибсон накормила нас в задней части зала. С включенной плитой было жарко, как на огне, и никто из нас не был слишком голоден. Однако Мэнни и Бифф принесли с собой несколько коробок с выпечкой и набивали их кусками ростбифа и жареной свинины каждый раз, когда мисс Гибсон отворачивалась от них.

К тому времени, когда мы вернулись на эстраду, пьянство началось всерьез. Крутые на вид парни шатались вокруг с глупыми ухмылками на кружках или стояли в углах, торгуясь из-за гоночных форм. Некоторые пары хотели в Чарльстон, поэтому мы сыграли «Блюз тети Хагар» (эти головорезы его проглотили), « Я собираюсь вернуться в Чарльстон» и еще несколько джазовых номеров в таком духе. Моллы раскачивались по полу, сверкая свернутыми шлангами и пронзительно крича, как ара. На улице было почти совсем темно, а мотыльки и мотыльки проникли в открытые окна и порхали вокруг светильников. И, как поется в песне, группа продолжала играть. Жених и невеста стояли в сторонке — ни один из них, похоже, не был заинтересован в том, чтобы ускользнуть пораньше, — почти полностью забытые. Даже Сколлей, казалось, забыл о них. Он был изрядно пьян.

Было уже почти восемь часов, когда этот малыш прокрался. Я сразу заметил его, потому что он был трезв и одет лучше, чем остальные. И он выглядел испуганным. Он был похож на близорукого кота в собачьем загоне. Он подошел к Сколлею, который разговаривал с какой-то шлюхой прямо у эстрады, и похлопал его по плечу. Сколлей обернулся, и я услышал каждое их слово.

«Кто ты, черт возьми?» — грубо спросил Сколлей.

«Меня зовут Катценос», — сказал парень, и его глаза закатились. «Я родом из греков».

Движение на полу остановилось. Но мы продолжали играть, будьте уверены. Пуговицы пиджака были расстегнуты, и руки скрылись из виду. Я видел, как Мэнни нервничал. Черт, я и сам не был так спокоен.

"Это правильно?" — зловеще сказал Сколлей.

Парень взорвался: «Я не хочу приходить, мистер Сколлей, грек, у него моя жена. Он сказал, что убьет ее, если я не передам тебе его послание!

«Какое сообщение?» – спросил Сколлэй. Его лицо было похоже на грозовую тучу.

— Он сказал… — Парень сделал паузу с мучительным выражением лица. Его горло дернулось, как будто слова были физическими, и застряли там. «Он просил сказать тебе, что твоя сестра — жирная свинья. Он сказал. . .он сказал. . ». Его глаза дико закатились при виде выражения лица Сколлея. Я бросил взгляд на Морин. Она выглядела так, словно ее ударили. «Он говорит, что она устала ложиться спать одна. Он говорит: ты купил ей мужа.

Морин сдавленно вскрикнула и выбежала, плача. Пол затрясся. Рико топал за ней, его лицо было растерянным и несчастным.

Но Сколлэй был пугающим. Его лицо стало настолько красным, что стало фиолетовым, и я почти ожидал, что его мозги просто вышибут уши. Я видел тот же взгляд безумной агонии. Может быть, он был просто дешевым бандитом, но мне было его жаль. Вы бы тоже.

Когда он говорил, его голос был очень тихим.

«Есть еще?»

Маленький грек от тоски заломил руки. — Пожалуйста, не убивайте меня, мистер Сколлей. Моя жена — грек, он получил мою жену! Я не хочу говорить такие вещи. У него есть моя жена, моя женщина! Он-"

— Я не причиню тебе вреда, — сказал Сколлей еще тише. — Расскажи мне остальное.

«Он говорит, что весь город смеется над тобой».

На секунду воцарилась мертвая тишина. Мы прекратили играть. Затем Сколлей перевел взгляд на потолок. Обе его руки дрожали и были сжаты перед собой. Он держал их в кулаках так сильно, что, казалось, подколенные сухожилия доходили до рук.

"Все в порядке!" Он кричал. "ВСЕ В ПОРЯДКЕ!"

И он побежал к двери. Двое из его людей пытались остановить его, сказать, что это самоубийство, как раз то, чего хотел грек, но Сколлэй был похож на сумасшедшего. Он сбил их с ног и бросился в черную летнюю ночь.

В наступившей затем мертвой тишине я слышал только мучительное дыхание маленького человека и где-то сзади тихие рыдания толстой невесты.

Примерно тогда мальчик, который поддерживал нас, когда мы вошли, выругался и направился к двери.

Прежде чем он успел туда добраться, в квартале по тротуару заскрипели автомобильные шины и заревел двигатель автомобиля.

"Это он!" - крикнул ребенок с порога. «Спускайтесь, босс! Спускаться!"

В следующую секунду мы услышали выстрелы — может быть, целых десять, разного калибра, близко друг к другу. Машина завыла. Я мог видеть все, что хотел, отразиться в испуганном лице этого ребенка.

Теперь, когда опасность миновала, все головорезы бросились прочь. Дверь в задней части зала распахнулась, и Морин снова вбежала, все покачиваясь. Ее лицо стало еще более опухшим, теперь от слез и от тяжести. Рико последовал за ней, как растерянный камердинер. Они вышли за дверь.

Мисс Гибсон появилась в пустом зале с широко раскрытыми глазами. Человек, принесший сообщение Сколлею, напудрился.

"Что случилось?" — спросила мисс Гибсон.

«Я думаю, мистера Сколлея просто вымотали», — сказал Бифф. Он выглядел зеленым.

Мисс Гибсон какое-то время смотрела на него, а затем просто потеряла сознание. Я сам почувствовал, что теряю сознание.

Именно тогда снаружи послышался самый мучительный крик, который я когда-либо слышал, ни тогда, ни с тех пор. Не обязательно было идти и выглядывать, чтобы узнать, кто разрывал ей сердце на этой улице, оплакивая ее мертвого брата, даже когда полицейские и фотографы новостей были в пути.

— Давай уйдем отсюда, — пробормотал я. "Быстрый."

Мы упаковали его прежде, чем прошло пять минут. Некоторые головорезы вернулись, но они были слишком пьяны и напуганы, чтобы заметить таких, как мы.

Мы вышли через заднюю часть, каждый из нас получил часть ударной установки Биффа. Должно быть, мы устроили настоящий парад, идя по улице, для всех, кто нас видел. Я шел впереди, с футляром для рожков под мышкой и по тарелкам в каждой руке. Добравшись до грузовика, мы волей-неволей бросили туда все и вытащили оттуда свои задницы. В среднем мы ехали со скоростью 45 миль в час, возвращаясь в Морган, независимо от того, проселочные дороги они или нет, и головорезы Сколлея, должно быть, не удосужились дать нам чаевые полицейским, потому что мы никогда о них не слышали. Мы тоже так и не получили 200 баксов.

ОНА появилась на выступлении Томми Ингландера примерно десять дней спустя, толстая девушка в черном траурном платье. Выглядело оно не лучше белого атласа.

Ингландер, должно быть, знал, кто она такая (ее фотография была в чикагских газетах рядом с фотографией Сколлея), потому что он сам проводил ее к столику и успокоил пару хихикающих пьяниц в баре.

Мне было очень жаль ее, как иногда мне жаль Билли-Боя. Тяжело быть снаружи. И она была очень милой, несмотря на то немногое, что я с ней разговаривал.

Когда наступил перерыв, я подошел.

— Мне жаль твоего брата, — сказал я, чувствуя неловкость и жар в лице. — Я знаю, что он действительно заботился о тебе…

«С таким же успехом я могла бы сама выстрелить из этого оружия», — сказала она. Она смотрела на свои руки, которые действительно были ее лучшей чертой, маленькие и хорошо сформированные. У нее были пальцы музыканта. «Все, что сказал этот маленький человек, было правдой».

— Это не так, — сказал я неловко, не зная, так это или нет. Мне было жаль, что я пришел, она так странно говорила. Как будто она была совсем одна и сумасшедшая.

«Однако я не собираюсь с ним разводиться», — продолжила она. «Сначала я бы убил себя».

— Не говори так, — сказал я.

— Тебе никогда не хотелось покончить с собой? — спросила она, страстно глядя на меня. «Разве ты не чувствуешь то же самое, когда люди используют тебя, а потом смеются над этим? Знаете ли вы, каково это есть, есть, ненавидеть себя, а потом есть еще? Знаешь, каково это — убить собственного брата, потому что ты толстый? »

Люди обернулись, чтобы посмотреть, и пьяные снова хихикали.

— Мне очень жаль, — прошептала она.

Я хотел поговорить с ней, сказать ей, что мне тоже жаль. Я хотел сказать ей звуковую вещь, от которой она бы почувствовала себя лучше, но не мог придумать ни одной вещи.

Поэтому я просто сказал: «Мне пора идти. Следующий набор…

— Конечно, — сказала она тихо. "Конечно, вы делаете. Или над тобой начнут смеяться . Но почему я пришел: ты сыграешь в «Розы Пикардии»? Мне показалось, что ты очень хорошо сыграл на приеме. Вы будете?"

«Конечно», — сказал я. "Рад."

И мы это сделали. Но она ушла на середине номера. А поскольку для такого места, как «Ингландерс», это было довольно сентиментально, мы перешли к версии « The Varsity Drag» в стиле рэгтайм , которая всегда их разрывала. Остаток вечера я выпил слишком много и к закрытию почти забыл об этом.

Уходя на ночь, мне пришло в голову, что надо было сказать ей, что жизнь продолжается. Вот что ты говоришь, когда умирает любимый человек. Но, подумав об этом, я был рад, что не сделал этого. Возможно, именно этого она и боялась.

Конечно, теперь все знают о Морин Романо и ее муже Рико, который пережил ее в качестве гостя налогоплательщиков в тюрьме штата Иллинойс. Как она взяла на себя управление двухбитовой организацией Сколлея и превратила ее в империю сухого закона, которая могла бы соперничать с империей Капоне. Как она уничтожила грека и двух других лидеров банд Нортсайда, поглотив их операции. Рико, сбитый с толку камердинер, стал ее первым лейтенантом и, предположительно, сам был ответственен за дюжину нападений бандитов.

Я следил за ее подвигами с Западного побережья, где мы записали несколько довольно успешных пластинок. Но без Билли-Боя: после того, как мы ушли от Englander's, он сформировал собственную группу, полностью чернокожую диксилендскую группу, и они очень хорошо себя зарекомендовали на юге. Это было так же хорошо. Во многих местах нас даже не прослушивали, если в группе был негр.

Но я рассказывал тебе о Морин. Она делала отличные новостные статьи не только потому, что была проницательной, но и потому, что была крупным оператором во многих отношениях. Когда она умерла от сердечного приступа в 1933 году, в газетах говорилось, что она весила 500 фунтов, но я в этом сомневаюсь. Никто не становится таким большим, не так ли?

В любом случае, ее похороны попали на первые полосы газет – больше, чем кто-либо мог сказать о Сколлее, который за всю свою несчастную карьеру так и не добрался до четвертой страницы. Чтобы нести ее гроб, понадобилось десять носильщиков. В одном из таблоидов была фотография этого гроба. Это была ужасная вещь.

Рико не был достаточно умен, чтобы справиться с ситуацией в одиночку, и он попал под нападение с намерением убить уже в следующем году.

Мне никогда не удавалось выбросить ее из головы или тот мучительный, зацикленный вид, который Сколлей выглядел в ту первую ночь, когда говорил о ней.

Это все очень странно. Оглядываясь назад, я не могу ее пожалеть. Толстые люди всегда могут перестать есть. Бедняги вроде Билли-Боя Уильямса могут только перестать дышать. Я до сих пор не вижу возможности помочь кому-либо из них, но даже время от времени мне становится плохо. Наверное, потому, что я уже не так молод, как когда-то. Вот и все, не так ли? Не так ли?


УБИЙСТВО-ДВА


Джойс Кэрол Оутс

В ЭТОМ ОН КЛЯНУЛСЯ.

Он вернулся в таунхаус на Ист-Энд-авеню после одиннадцати вечера и обнаружил, что входная дверь незаперта, а внутри лежит его мать в луже чернил кальмара на деревянном полу у подножия лестницы. Судя по искривленной верхней части тела, она, очевидно, упала с крутой лестницы и сломала себе шею. Ее также забили до смерти, проломив ей затылок, одной из ее собственных клюшек для гольфа, «двойным айроном», но он, похоже, не сразу это заметил.

Чернила кальмара? …ну, кровь казалась черной в тусклом свете вестибюля. Иногда глаза играли с его мозгом, когда он слишком усердно учился и слишком мало спал. Оптический тик. Это означает, что вы видите что-то более или менее достоверное, но это сюрреалистично регистрируется в мозгу как что-то другое. Как будто в вашей неврологической программе время от времени раздается звуковой сигнал.

В случае Дерека Пека-младшего, столкнувшегося с измятым, безжизненным телом своей матери, это был очевидный симптом травмы. Шок, внутреннее онемение, которое блокирует непосредственное горе – невыразимое, непознаваемое. В последний раз он видел свою мать в том же стеганом атласном халате цвета лютика, из-за которого она выглядела как громоздкая пасхальная игрушка, рано утром, перед тем, как уйти в школу. Его не было весь день. И этот резкий, странный переход — от дифференциального исчисления к телу на полу, от тревожных шуток его друзей по математическому клубу (большая часть из них собиралась допоздна в будние дни, готовясь к предстоящим экзаменам SAT) к глубоким и страшная тишина городского дома, которая показалась ему, даже когда он толкнул таинственно отпертую парадную дверь, враждебной тишиной, тишиной, вибрирующей страхом.

Он склонился над телом, недоверчиво глядя на него. "Мать? Мать!"

Как будто это он, Дерек, сделал что-то плохое, и именно он должен быть наказан.

Он не мог отдышаться. Гипервентиляция! Его сердце билось так бешено, что он чуть не потерял сознание. Слишком растерян, чтобы подумать. Может быть, они все еще здесь, наверху? ибо в своем ошеломленном состоянии у него, казалось, отсутствовал даже животный инстинкт самосохранения.

Да, и он почему-то чувствовал себя виноватым. Разве она не внушила ему рефлекс вины? Если что-то было не так в доме, это, вероятно, могло быть связано с ним . С тринадцати лет (когда его отец, Дерек-старший, развелся с его матерью Люсиль, как и при разводе с ним ), мать ожидала, что он будет вести себя как второй взрослый в семье: он вырастет высоким, худощавым и он тревожился, как будто желая удовлетворить это ожидание, волосы на его теле цвета песка торчали, а в глазах лихорадочная мрачность. Пятьдесят три процента одноклассников Дерека, девочек и мальчиков, в Академии Мэйхью, были из «разведенных семей», и большинство из них согласились с тем, что хуже всего то, что вам придется научиться вести себя как взрослый, но в то же время как меньший человек. совершеннолетний, лишенный полных гражданских прав. Это было нелегко даже для стойкого уличного мудреца Дерека Пека с IQ (сколько это было?) 158 в пятнадцатилетнем возрасте. (Теперь ему было семнадцать.) Так что его неустойчивое юношеское самоощущение было серьезно искажено: не только его образ тела (его мать позволила ему набрать лишний вес в детстве, говорят, это остается с вами навсегда, непоправимо запечатлеваясь в самых ранних клетки мозга), но, что более важно, его социальную идентичность. Одну минуту она обращалась с ним как с младенцем, называя его своим ребенком, своим мальчиком, а в следующую минуту она обижалась, упрекала, обвиняла его в том, что он, как и его отец, не может выполнить свою моральную ответственность перед ней.

Эта моральная ответственность представляла собой рюкзак, набитый камнями. Он чувствовал это, первое, черт возьми, с утра, силу тяжести еще до того, как спустил ноги с кровати.

Теперь склонился над ней, сильно дрожа, трясясь, как на холодном ветру, шепча: «Мама? Ты не можешь проснуться? Мамочка , не надо… — отказ от слова « мертвая » , потому что оно ранит и рассердит Люсиль, как и слово « старая » , не то чтобы она была тщеславной, легкомысленной или застенчивой женщиной, ибо Люсиль Пек была кем угодно, только не Достойная женщина, о ней с восхищением говорили женщины, которые не хотели и не желали быть ею, и мужчины, которые не хотели жениться на ней. Мамочка, не старей! Конечно, Дерек никогда бы не пробормотал вслух. Хотя, возможно, в прошлом году или около того он часто видел ее бледное, ширококостное и смелое лицо в ярком солнечном свете, когда они вместе спускались по ступенькам утром, или в том жутком положении на кухне, где светилась верхняя вставка. сошлись так, что жестоко затенили ее лицо вниз, повредив глазницы и мягкие мясистые складки на щеках. Два лета назад, когда он отсутствовал шесть недель в Лейк-Плэсиде, а она поехала в Кеннеди, чтобы забрать его, так желая увидеть его снова, и он с ужасом смотрел на резкие морщины, обрамлявшие ее рот, как щучья лапа. , и ее улыбка была слишком счастливой, и он чувствовал жалость, и это тоже заставляло его чувствовать себя виноватым. Ты не жалеешь собственную мать, засранец.

Если бы он пришел домой сразу после школы. К четырем часам вечера. Вместо быстрого звонка от его друга Энди через парк, на автоответчике осталось виноватое бормотание оправданий: « Мама?» Извините, но я не приготовлю сегодня ужин, ладно? — Математический кружок — учебная группа — исчисление — не ждите меня, пожалуйста. Какое облегчение он испытал, когда на середине своего сообщения она не взяла трубку.

Была ли она жива, когда он позвонил? Или уже. . .мертвый?

Дерек, когда ты в последний раз видел свою мать живой? они спросят, и ему придется придумывать, потому что он ее точно не видел. Никакого зрительного контакта.

И что он сказал? Спешное школьное утро, четверг. Ничего особенного в этом нет. Никаких предчувствий! Холодно, ветрено и по-зимнему ярко, и ему не терпелось выбраться из дома, он схватил из холодильника диетическую колу, так что от замерзания у него заболели зубы. Размытый укоризненный взгляд матери, развевающейся на кухне в своем стеганом халате цвета лютика, когда он попятился, улыбаясь : «Пока, мама!»

Конечно, ей было больно, ее единственный сын избегал ее. Она была одинокой женщиной даже в своей гордости. Даже несмотря на ее деятельность, которая так много для нее значила; Женская художественная лига, волонтеры программы планирования семьи в Ист-Сайде, фитнес-центр HealthStyle, теннис и гольф в Ист-Хэмптоне летом, абонементные билеты в Линкольн-центр. И ее друзья: большинство из них разведенные женщины среднего возраста, матери, подобные ей, с детьми школьного или студенческого возраста. Люсиль было одиноко, и в чем его вина? Как будто в последний год обучения в подготовительной школе он стал фанатиком оценок, одержимым желанием досрочного поступления в Гарвард, Йель, Браун, Беркли, просто чтобы избежать встречи с матерью. сырое, непосредственное время дня, которым был завтрак.

Но, Боже, как он любил ее! Он имел. Планируя наверняка загладить свою вину, он набрал высший балл по SAT и отвез ее в Стэнхоуп на бранч с шампанским, а затем через дорогу в музей на воскресную экскурсию матери и сына, какой у них еще не было. годами.

Как она все еще лежала. Он не смел прикоснуться к ней. Дыхание его было коротким, прерывистым. Чернила кальмара под ее искривленной головой просочилась и сгустилась в трещины пола. Ее левая рука была выброшена вперед в позе раздраженного призыва, рукав был испачкан красным, рука лежала ладонью вверх, а пальцы скрючены, как злые когти. Он мог бы заметить, что у нее пропали часы «Мовадо», кольца, за исключением старинного бабушкиного опала с рифленой золотой оправой — вор, или воры, не смогли сорвать его с ее опухшего пальца? Он мог бы заметить, что ее глаза асимметрично закатились, правая радужная оболочка почти исчезла, а левая глядела, как пьяный полумесяц. Он мог бы заметить, что задняя часть ее черепа была раздавлена, мягкая и мясистая, как дыня, но в вашей матери есть некоторые вещи из такта и деликатности, которые вы не замечаете. А вот волосы матери — это была ее единственная оставшаяся хорошая черта, сказала она. Бледный серебристо-коричневый, слегка грубый, натуральный цвет, как у Wheaties. Все матери его одноклассников надеялись быть молодыми и гламурными, с обесцвеченными или окрашенными волосами, но только не Люсиль Пек, она была не из тех. Вы ожидали, что ее щеки будут румяными без макияжа, и в ее хорошие дни так оно и было.

К этому времени ночи волосы Люсиль уже должны были высохнуть после принятия душа, которое Дерек смутно помнил много часов назад, когда она это сделала, ванная комната наверху была наполнена паром. Зеркала. Одышка! Билеты на какой-нибудь концерт или балет в тот вечер в Линкольн-центре? — Люсиль и подруга. Но Дерек об этом не знал. Или если бы он знал, что забыл. Как про клюшку для гольфа, два айрона. Какой шкаф? Наверху или внизу? Ящики комода в спальне Люсиль были перерыты, его новый «Макинтош» вынесен из стола, а затем упал на пол у дверного проема, как будто… что? Они передумали беспокоиться об этом. Ищу быстрые деньги, наркотики. Вот мотив!

Чем сейчас занимается Бугер? Что происходит с Бугером, слышишь?

Он прикоснулся к ней – наконец. Ищете эту большую артерию в горле — катероид? — автомобильный тоид? Должно было пульсировать, но не было. И ее кожа липко-прохладная. Его рука отскочила назад, как будто он обжегся.

Господи, черт возьми, неужели это возможно – Люсиль мертва ?

И он будет виноват?

Этот Бугер, чувак! Один дикий чувак.

Ноздри его раздулись, из глаз потекли слёзы. Он был в состоянии паники, пришлось обратиться за помощью. Было время! Но он бы не заметил времени, не так ли? — 23:48 Его часы представляли собой гладкую «Омегу» с черным циферблатом, которую он купил на свои деньги, но он не мог точно знать время. К этому моменту он уже набрал бы 911. Вот только подумал, в замешательстве, телефон вырвали? (Телефон вырвали?) Или кто-то из них, убийц его матери, ждет у телефона на темной кухне? Ждете, чтобы убить его?

Он запаниковал, он испугался. Побежав обратно к входной двери, спотыкаясь и крича, выбегая на улицу, где тормозило такси, чтобы выпустить пожилую пару, соседи из соседнего дома из коричневого камня, и они с водителем уставились на этого убитого горем мальчика с меловым лицом в расстегнутом дафлкоте, с непокрытой головой выбежал на улицу с криком: «Помогите нам! Помоги нам! Кто-то убил мою мать!»

ЖЕНЩИНА В ИСТ-САЙДЕ УБИТА

ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ МОТИВ ОГРАБЛЕНИЯ

В последнем выпуске пятничной газеты «Нью-Йорк Таймс » на первой странице раздела «Метро» была широко освещена смерть Люсиль Пек, которую Марина Дайер знала как Люси Сиддонс, в результате удара клюшкой для гольфа. Быстрый взгляд Марины, пробежавшей по странице, сразу же остановился на лице (средних лет, мясистом, но безошибочно узнаваемом) ее старого одноклассника Финча.

"Люси! Нет!"

Вы поняли, что это должно быть фото смерти : расположение на странице вверху по центру; чествование частного лица, не имеющего очевидного гражданского или культурного значения или красоты. Для читателей Times ценность новости заключалась в адресе жертвы, расположенном недалеко от резиденции мэра. Подтекст таков: даже здесь, среди изолированных богатеев, возможна такая жестокая судьба.

В состоянии шока, хотя и с профессиональным интересом, поскольку Марина Дайер была адвокатом по уголовным делам, Марина прочитала статью, продолжение которой было на внутренней странице и разочаровало своей краткостью. Это было настолько знакомо, что напоминало балладу. Одну из нас (европейца, средних лет, законопослушную, безоружную) застали врасплох и жестоко убили в самой неприкосновенности ее дома; инструмент классовых привилегий, клюшка для гольфа, захваченная убийцей в качестве орудия убийства. По словам полиции, злоумышленник или злоумышленники, вероятно, искали быстрые наличные или деньги от продажи наркотиков. Это было неосторожное, грубое, жестокое преступление; «бессмысленное» преступление; одно из многих нераскрытых взломов в Ист-Сайде с сентября прошлого года, хотя оно было первым, связанным с убийством. Сын-подросток Люсиль Пек вернулся домой и обнаружил, что входная дверь не заперта, а его мать мертва около одиннадцати часов вечера , когда она была мертва примерно пять часов. Соседи говорили, что не слышали никаких необычных звуков из дома Пеков, но некоторые говорили о «подозрительных» незнакомцах по соседству. Полиция проводила «расследование».

Бедная Люси!

Марина отметила, что ее бывшему однокласснику было сорок четыре года, на год (вероятнее всего, на часть года) старше Марины; что она развелась с 1991 года с Дереком Пеком, руководителем страховой компании, сейчас живущим в Бостоне; что у нее остался только один ребенок, Дерек Пек-младший, сестра и два брата. Какой конец для Люси Сиддонс, которая сияла в памяти Марины, словно сияя жизнью: неудержимая Люси, неутомимая Люси, добросердечная Люси: Люси, которая дважды была президентом класса Финч в 1970 году, и преданная выпускница: Люси, которую все девочки восхищались, если не обожали: Люси, которая была так добра к застенчивой, заикающейся, косоглазой Марине Дайер.

Хотя они оба все эти годы жили на Манхэттене, Марина в собственном таунхаусе на Западной Семьдесят шестой улице, совсем рядом с Центральным парком, прошло пять лет с тех пор, как она видела Люси на встрече двадцатого класса. ; даже дольше, поскольку они долго и серьезно разговаривали. Или, может быть, их никогда не было.

«Это сделал сын», — подумала Марина, складывая газету. Это была не совсем серьезная мысль, но она соответствовала ее профессиональному скептицизму.

Бугерман! Чертов фанатик.

Откуда он взялся? Из горячего расплавленного ядра Вселенной. В момент Большого взрыва. До которого не было ничего и после которого будет всё , космическая сперма. Ибо все разумные существа происходят из одного источника, и этот источник давно исчез, вымер.

Чем больше вы размышляли о происхождении, тем меньше вы знали. Он изучал Витгенштейна — О чем нельзя говорить, о том следует молчать. (Фотокопия раздаточного материала для занятий по коммуникативным искусствам, преподаватель — крутой молодой парень с докторской степенью в Принстоне.) И все же он верил, что может вспомнить обстоятельства своего рождения. В 1978 году на Барбадосе, где его родители отдыхали, одна неделя в конце декабря. Он родился недоношенным на пять недель, и ему повезло, что он остался жив, и хотя Барбадос был несчастным случаем, семнадцать лет спустя он увидел во сне кобальтово-голубое небо, ряды королевских пальм, сбрасывающих кору, как чешуйки, кричащих тропических птиц с яркими перьями. ; толстая белая луна, свисающая с неба, как большой живот его матери, спинные плавники акулы, пересекающие волны, как в видеоигре «Рейдеры смерти», на которую он подсел в средней школе. Дикие ураганные ночи не давали ему спать нормальным сном. Шум голосов, словно тонущих душ, разбивающихся о пляж.

Он увлекался металликом. Призывайте Overkill, убежище для душ. Его героями были хэви-метал-панки, которые никогда не попадали в десятку лучших, а если и попадали, то снова падали. Он восхищался неудачниками, которые покончили с собой, ведя себя так, как будто смерть — это шутка, и последний раз - ПОХУЙ ТЕБЕ! к миру. Но, ради Бога, он был невиновен в том, что, как они утверждали, он сделал со своей матерью. Совершенно невероятно, черт возьми, он, Дерек Пек-младший, был арестован и предстанет перед судом за преступление, совершенное против его собственной матери, которую он любил! совершенные животными (он мог угадать цвет их кожи), которые тоже разбили бы ему череп, как разбивали яйцо, если бы он вошел в эту дверь пятью часами раньше.

ОНА не была готова влюбиться, она была не из тех, кто влюбляется в какого-либо клиента, но вот что произошло: просто увидев его, его странные желтые, тоскующие глаза поднялись на ее лицо. Помоги мне! спаси меня! — вот и все.

Дерек Пек-младший был ангелом Боттичелли, частично стертым и грубо закрашенным Эриком Фишлем. Его густые, жестко уложенные в пену немытые волосы поднимались вверх двумя расширяющимися симметричными крыльями, обрамлявшими элегантное костлявое лицо с длинной челюстью. Его конечности были обезьяньи длинными и нервными. Плечи у него были узкие и высокие, грудь заметно вогнутая. Ему могло быть четырнадцать или двадцать пять. Он принадлежал к поколению, столь же далекому от поколения Марины Дайер, как и другой биологический вид. На нем была футболка с надписью SOUL ASYLUM, мятая куртка от Армани цвета стальных опилок, флисовые брюки в тонкую полоску от Ральфа Лорена, испачканные в промежности, и кроссовки «Найк» двенадцатого размера. На его висках пульсировали безумные голубые вены. Он был опрятным кокаинистом, которому до сих пор удавалось избегать неприятностей. Марину предупредил адвокат Дерека Пека-старшего, который, по осторожному настоянию Марины, организовал для нее собеседование с адвокатом мальчика: вероятный психопат-материубийца, который не только заявлял о своей полной невиновности, но, похоже, действительно верил в это. это. От него исходил сложный запах спелой органики и химикатов. Его кожа казалась разгоряченной, цвета и текстуры напоминала подгоревшую овсянку. Его ноздри были обведены красным, как зарождающаяся шина, а глаза были бледно-ацетиленово-желто-зелеными, легковоспламеняющимися. Вам не хотелось бы подносить спичку слишком близко к этим канунам, и тем более вам не хотелось бы слишком глубоко заглядывать в эти кануны.

Когда Марину Дайер познакомили с Дереком Пеком, мальчик жадно уставился на нее. И все же он не поднялся на ноги, как другие мужчины в комнате. Он наклонился вперед в кресле, сухожилия на его шее выступили наружу, а напряжение зрения и размышлений отразилось на его молодом лице. Его рукопожатие сначала было неровным, потом вдруг сильным, уверенным, как у взрослого мужчины, обидным. Неулыбаясь, мальчик встряхнул волосами с глаз, как лошадь, поднимающая свою прекрасную грубую голову, и болезненное ощущение пронзило Марину Дайер, словно электрический разряд. Такого ощущения она не испытывала уже давно.

Ее мягким контральто, ничего не выдающим. Марина сказала: «Дерек, привет».

Это было в 1980-х годах, в эпоху судебных процессов над знаменитостями, Марина Дайер заработала репутацию «блестящего» адвоката по уголовным делам: будучи на самом деле блестящим человеком, очень усердно работая и играя против типажа. В том, как она позиционировала себя в зале суда, где доминировали мужчины, была дерзкая драматичность. Был поразительный факт ее физических размеров: она была «миниатюрной» пятого размера, скромная, застенчивая на вид женщина, которую легко не заметить, хотя не обращать на нее внимания было бы не в ваших интересах. За ней тщательно и неброско ухаживали, что создавало впечатление возвышенного безразличия к моде и атмосферы вневременности. Волосы цвета воробья она носила во французском стиле в стиле балерины: ее любимыми костюмами были Шанель приглушенных цветов урожая и мягкая темная кашемировая шерсть, жакеты придавали объем ее узкому телу, юбки всегда были чопорными до середины икры. Ее туфли, сумки, портфели были из изысканной итальянской кожи, дорогой, но сдержанной. Когда предмет начал проявлять признаки износа. Марина заменила его на аналогичный товар из того же магазина на Мэдисон-авеню. Свой слегка косой левый глаз, который некоторые находили очаровательным, она уже давно исправила хирургическим путем. Ее глаза теперь были прямыми и сосредоточенными. Вечно влажная, блестящая темно-коричневая, временами с видом фанатизма, но исключительно профессионального фанатизма, фанатизма в служении своим клиентам, которых она защищала с легендарным рвением. Маленькая женщина. Марина приобрела масштабы и авторитет на общественных площадках. В зале суда ее обычно пронзительный, невнятный голос приобрел громкость, тембр. Ее страсть, казалось, возбуждалась прямо пропорционально задаче представить клиентку «невиновной» перед разумными присяжными, и бывали моменты (ее восхищенные коллеги-профессионалы шутили по этому поводу), что ее простое, аскетичное лицо сияло сиянием лица Бернини. Святая Тереза в экстазе. Ее клиентами были мученики, а их прокурорами — гонители. В делах Марины Дайер была духовная актуальность, которую присяжные не могли объяснить впоследствии, когда их вердикты иногда ставились под сомнение. Вам нужно было быть там, чтобы услышать ее, чтобы знать.

Первым делом Марины, получившим широкую огласку, стала успешная защита американского конгрессмена от Манхэттена, обвиненного в уголовном вымогательстве и фальсификации показаний свидетелей; вторым делом стала успешная, хотя и неоднозначная, защита чернокожего артиста, обвиняемого в изнасиловании и нападении на наркомана. - фанат, который пришел без приглашения в свой номер в отеле Four Seasons. Был известный и фотогеничный трейдер с Уолл-стрит, обвиненный в растрате, мошенничестве и препятствовании осуществлению правосудия; была женщина-журналист, обвиненная в покушении на убийство женатого любовника; были менее известные, но все же заслуживающие внимания случаи, полные проблем. Клиентов Марины не всегда оправдывали, но их приговоры, учитывая их вероятную вину, считались мягкими. Иногда они вообще не находились в тюрьме, а только в приютах; они платили штрафы, выполняли общественные работы. Хотя Марина Дайер и избегала публичности, она ее пожинала. После каждой победы ее гонорары росли. И все же она не была ни жадной, ни даже явно амбициозной. Ее жизнь была ее работой, а ее работа – ее жизнью. Конечно, в начале своей карьеры ей было нанесено несколько поражений, когда она иногда защищала невиновных или почти невиновных людей за скромную плату. С невиновным вы рискуете пережить эмоции, нервный срыв, заикаться в решающие моменты на свидетельской трибуне. Вы рискуете вспыхнуть яростью, отчаянием. Если вы опытный лжец, вы знаете, что можете рассчитывать на результат. Психопаты лучшие: они бегло врут, но верят.

Первое интервью Марины с Дереком Пеком-младшим длилось несколько часов и было напряженным и утомительным. Если бы она взялась за него, это был бы ее первый судебный процесс по делу об убийстве; этот семнадцатилетний мальчик был ее первым обвиняемым в убийстве. И какое жестокое убийство: матереубийство. Никогда еще она не разговаривала в такой интимной обстановке с таким клиентом, как Дерек Пек. Никогда еще она не смотрела долгими молчаливыми мгновениями в такие глаза, как его. Яростность, с которой он заявил о своей невиновности, была убедительной. Ярость из-за того, что его невиновность подвергалась сомнению, была завораживающей. Неужели этот мальчик убил таким образом? — «нарушил»? — нарушил закон, который был самой жизнью Марины Дайер, как будто это имело не больше значения, чем бумажный пакет, который нужно скомкать в руке и выбросить? Затылок Люсиль Пек был буквально раздавлен примерно двадцатью или более ударами клюшки для гольфа. Под халатом ее мягкое, обнаженное, вялое тело было избито, в синяках, в крови; ее гениталии яростно изранены. Невыразимое преступление, преступление, нарушающее табу. Таблоидное преступление, захватывающее даже из вторых или третьих рук.

В своем новом костюме от Шанель из такой пурпурно-сливовой шерсти, который казался черным, как у монахини, в четком шиньоне, придававшем ее профилю аведоново-люпиновую резкость, Марина Дайер смотрела на мальчика, сына Люси Сиддон. Это взволновало ее больше, чем ей хотелось бы признать. Думая, я неприступен, я нетронут. Это была идеальная месть.

ЛЮСИ Сиддонс. Моя лучшая подруга, я любил ее. Оставив поздравительную открытку и красный шелковый квадратный шарф в своем шкафчике, прошло несколько дней, прежде чем она вспомнила, чтобы поблагодарить меня, хотя это было теплое спасибо, искренняя зубастая улыбка. Люси Сиддонс, которая была так популярна, так непринуждена и ей подражали снобистские девчонки из Финча. Несмотря на поврежденную кожу, торчащие зубы, здоровенные бедра и походку вперевалку, за которую ее дразнили, так любовно дразнили. Секрет был в том, что у Люси была индивидуальность. Тот загадочный Х-фактор, которого, если у тебя его нет, ты никогда не сможешь приобрести. Если вам придется обдумать это, это навсегда вне вашей досягаемости. А Люси была хорошей, добросердечной. Практикующий христианин из богатой епископальной семьи Манхэттена, известной своими добрыми делами. Помахал Марине Дайер, чтобы она посидела с ней и ее друзьями в столовой, в то время как ее друзья сидели с каменной улыбкой; выбирая тощую Марину Дайер в свою баскетбольную команду на уроке физкультуры, пока остальные стонали. Но Люси была хороша, так хороша. Милосердие и жалость к презираемым девушкам Финча посыпались как монеты из ее карманов.

Любил ли я Люси Сиддонс в те три года своей жизни, да, с тех пор я любил Люси Сиддонс, как никто другой. Но это была чистая, целомудренная любовь. Совершенно односторонняя любовь.

Залог за него был установлен в размере 350 000 долларов, залог заплатил его обезумевший отец. После недавних республиканских выборов казалось, что смертная казнь скоро будет восстановлена в штате Нью-Йорк, но в настоящее время даже за самые жестокие и/или умышленные преступления не было предъявлено обвинение в убийстве – одно, а только в убийстве – два. Как и в случае с убийством Люсиль Пек, о котором, к сожалению, было так много местной огласки в газетах, журналах, на телевидении и радио, Марина Дайер начала сомневаться, что ее клиент сможет получить справедливое судебное разбирательство в районе Нью-Йорка. Дерек был обижен и недоверчив: «Послушай, зачем мне ее убивать, ведь это я ее любил!» — заскулил он детским голоском, закуривая очередную сигарету из пачки пюре «Кэмел». «… Я был единственным, черт возьми, кто любил ее во всей чертовой вселенной!» Каждый раз, когда Дерек встречался с Мариной, он делал это заявление или его вариант. Глаза его пылали слезами негодования, морального возмущения. Незнакомцы вошли в его дом и убили его мать, и его обвиняли! Могли бы вы в это поверить! Его жизнь и жизнь его отца были разорваны, разрушены, словно пронесся торнадо! Дерек сердито плакал, открываясь Марине, как будто он перерезал себе грудину, чтобы обнажить свое бешено бьющееся сердце.

Глубокие и ужасные моменты, которые спустя несколько часов потрясли Марину.

Однако Марина отметила, что Дерек никогда не говорил о Люсиль Пек как о моей матери или матери , а только как о ней, о ней. Когда она случайно упомянула ему, что знала Люсиль много лет назад в школе, мальчик, казалось, ничего не услышал. Он нахмурился и почесал шею. Марина мягко повторила: «Люсиль была выдающейся личностью в Финче. Дорогой друг. Но Дерек, похоже, все еще не слышал.

Сын Люси Сиддонс, который практически не был на нее похож. Его сверкающие глаза, угловатое лицо, четко очерченный рот. От него веяло сексуальностью, как немытые волосы, прочная футболка и джинсы. Насколько Марина могла видеть, Дерек и не был похож на Дерека Пека-старшего.

В ежегоднике Финча за 1970 год было множество фотографий Люси Сиддонс и других популярных девочек класса, деятельность под их улыбающимися лицами была обширной и впечатляющей; Под единственной фотографией Марины Дайер подпись была короткой. Она, конечно, была отличницей, но популярной девушкой, несмотря на все усилия, так и не стала. Утешая себя, я выжидаю своего часа. Я могу подождать.

Так и получилось, как в сказке о наградах и наказаниях.

Быстро и рассеянно Дерек Пек изложил свою историю, свое «алиби», как он неоднократно рассказывал ее властям. Его голос напоминал голос, смоделированный компьютером. Конкретное время, адреса; имена друзей, которые «клянулись, я был с ними каждую минуту»; точный маршрут, по которому он проехал на такси через Центральный парк на обратном пути на Ист-Энд-авеню; шок от обнаружения тела у подножия лестницы недалеко от фойе. Марина слушала, зачарованно. Ей не хотелось думать, что эта сказка была придумана под воздействием кокаина и неизгладимо отпечаталась в рептилийном мозгу мальчика. Непоколебимый. В нем не были учтены смущающие подробности, перечисленные в отчете детективов о расследовании: носки Дерека, испачканные кровью Люсиль Пек, выброшенные в лоток для белья, ватное нижнее белье на полу в ванной Дерека, все еще влажное в полночь после душа, который, как он утверждал, принял в семь утра , но более вероятно, что он был сделан в семь вечера , прежде чем нанести гель на волосы и одеться в стиле панк-Гэп для безумного вечера в центре города с некоторыми из своих друзей-хэви-металистов. И пятна крови Люсиль Пек на плитке душевой кабины Дерека, которую он не заметил и не вытер. И телефонный звонок на автоответчике Люсиль, объясняющий, что его не будет дома к ужину, который, по его словам, был сделан около четырех часов вечера , но, вполне возможно, был сделан еще в десять вечера из клуба в Сохо.

Эти и другие противоречия скорее приводили Дерека в бешенство, чем беспокоили его, как будто они представляли собой сбои в ткани вселенной, за которые он вряд ли мог нести ответственность. У него было детское убеждение, что все должно подчиняться его желанию, его настойчивости. Во что он искренне верил, разве могло быть не так? Конечно, как утверждала Марина Дайер, вполне возможно, что истинный убийца Люсиль Пек намеренно испачкал носки Дерека кровью и бросил их в лоток для белья, чтобы обвинить его; убийца или убийцы нашли время принять душ под душем Дерека и оставили мокрое ватное белье Дерека. И не было абсолютного, непоколебимого доказательства того, что автоответчик всегда записывал звонки именно в том хронологическом порядке, в котором они поступали, а не в ста процентах случаев, как это можно было доказать? (На автоответчике Люсиль было пять звонков в день ее смерти, разбросанных в течение дня; звонок Дерека был последним.)

Помощник окружного прокурора, который вел это дело, заявил, что мотив Дерека Пека-младшего для убийства своей матери был простым: деньги. Очевидно, его ежемесячного содержания в 500 долларов было недостаточно для покрытия его расходов. Миссис Пек закрыла счет своего сына в Visa в январе, после того как ему выставил счет на сумму более 6000 долларов; родственники сообщили о «напряжении» между матерью и сыном; Некоторые одноклассники Дерека рассказали, что ходили слухи, что он был в долгу перед торговцами наркотиками и боялся, что его убьют. А Дерек хотел на свой восемнадцатый день рождения Jeep Wrangler, сказал он друзьям. Убив свою мать, он мог рассчитывать унаследовать около 4 миллионов долларов, и существовал полис страхования жизни на 100 000 долларов, по которому он назывался бенефициаром, был красивый четырехэтажный таунхаус в Ист-Энде стоимостью 2,5 миллиона долларов, была недвижимость в В Ист-Хэмптоне были ценные вещи. За пять дней между смертью Люсиль Пек и арестом Дерека у него накопилось счетов на сумму более 2000 долларов — он впал в маниакальную покупательскую активность, которую впоследствии объяснили горем. Дерек вряд ли был тем образцовым студентом-преппи, каким он себя называл: в январе его исключили из Академии Мэйхью на две недели за «деструктивное поведение», и было общеизвестно, что он и еще один мальчик обманули батарею IQ. экзамены в девятом классе. В настоящее время он проваливал все предметы, кроме курса постмодернистской эстетики, на котором фильмы и комиксы о Супермене, Бэтмене, Дракуле и « Звездном пути» тщательно деконструировались под руководством преподавателя, получившего образование в Принстоне. Был математический кружок, собрания которого Дерек посещал время от времени, но его не было там в вечер смерти матери.

Зачем его одноклассникам лгать о нем? Дерек был огорчен и ранен. Его ближайший друг Энди восстает против него!

Марина не могла не восхититься реакцией своего молодого клиента на изобличающий отчет детективов: он просто отрицал его. Его пылающие глаза наполнились слезами невинности и неверия. Обвинение было врагом, а дело врага было просто тем, что они собрали вместе, чтобы обвинить его в нераскрытом убийстве, потому что он был ребенком и уязвим. Итак, он увлекался хэви-металом и, ради бога, экспериментировал с некоторыми наркотиками, как и все, кого он знал. Он не убивал свою мать, и он не знал, кто это сделал.

Марина старалась быть отстраненной, объективной. Она была уверена, что никто, включая самого Дерека, не знал о ее чувствах к нему. Ее поведение было неизменно профессиональным и таковым и будет. И все же она думала о нем постоянно, одержимо; он стал эмоциональным центром ее жизни, как будто она каким-то образом была беременна им, его мучительный, злой дух внутри нее. Помоги мне! Спаси меня! Она забыла, какими тонкими и окольными способами довела свое имя до сведения адвоката Дерека Пека-старшего, и начала думать, что Дерек-младший сам выбрал ее. Вполне вероятно, что Люсиль говорила ему о ней: ее старой однокласснице и близкой подруге Марине Дайер, ныне известном адвокате. И, возможно, он где-то видел ее фотографию. В конце концов, это было больше, чем совпадение. Она знала!

Она подала ходатайства, опросила родственников, соседей, друзей Люсиль Пек; она начала собирать объемистый чемодан с помощью двух помощников; она наслаждалась предвкушением предстоящего суда, который ей предстоит вести, как женщина-воин, как Жанна д'Арк, ее осажденная клиентка. Их раскритиковали бы в прессе, они были бы замучены. И все же они победят, в этом она была уверена.

ли Дерек? И если виновен, то в чем? Если действительно он не мог вспомнить своих действий, был ли он виновен? Марина подумала: « Если я поставлю его в качестве свидетеля, если он представится суду так, как представляет себя мне». . .как присяжные могли ему отказать?

Прошло пять недель, шесть недель, теперь десять недель после смерти Люсиль Пек, и уже смерть, как и все смерти, быстро отступала. Дата начала судебного процесса была назначена на конец лета, и он маячил на горизонте, дразнящий и дразнящий, как премьера спектакля, уже идущего на репетиции. Марина, конечно, заявила о своей невиновности от имени своего клиента, который отказался рассматривать какой-либо другой вариант. Поскольку он был невиновен, он не мог признать себя виновным по менее серьезному обвинению — например, в непредумышленном убийстве первой или второй степени. В кругах уголовного права Манхэттена считалось, что обращение в суд по этому делу было для Марины Дайер вопиющей ошибкой, но Марина отказывалась обсуждать любую другую альтернативу; она была так же непреклонна, как и ее клиентка, и не вступала ни в какие переговоры. Ее основной защитой будет систематическое опровержение версии обвинения, последовательное отрицание «доказательств»; страстное повторение абсолютной невиновности Дерека Пека, в котором он, выступая в качестве свидетеля, будет звездным исполнителем; обвинение полиции в некомпетентности и некомпетентности в неспособности найти настоящего убийцу или убийц, ворвавшихся в другие дома в Ист-Сайде; надежда заручиться сочувствием присяжных. Ибо Марина давно поняла, что сочувствие присяжных – это глубокий, глубокий колодец. Не хотелось бы называть этих среднестатистических американцев дураками, но они были странно, почти волшебно, впечатлительны; временами восприимчивы в детстве. Они были или хотели бы быть «хорошими» людьми; порядочный, щедрый, всепрощающий, добрый; не «осуждающий», «жестокий». Они искали, особенно в Манхэттене, где репутация полиции была омрачена, причины не выносить приговор, и хороший адвокат предоставляет эти причины. Особенно им не хотелось бы осуждать по обвинению в убийстве второй степени молодого, привлекательного и теперь лишенного матери мальчика, такого как Дерек Пек-младший.

Присяжных легко сбить с толку, и Марина Дайер была гением, запутав их в свою пользу. Желание быть добрым вопреки справедливости — одна из величайших слабостей человечества.

«ЭЙ: ты мне не веришь, да?»

Он остановился в своем навязчивом шагании по ее офису, с сигаретой, горящей в его пальцах. Он подозрительно посмотрел на нее.

Марина вздрогнула, увидев Дерека, стоящего довольно близко возле ее стола, источая горячий цитрусово-ацетиленовый запах. Она делала записи, даже пока играл магнитофон. «Дерек, не имеет значения, во что я верю. Как ваш адвокат, я говорю за вас. Ваш лучший юрист…

Дерек раздраженно сказал: «Нет! Ты должен мне поверить — я не убивал ее.

Это был неловкий момент, момент исключительного напряжения, в котором открывалось множество возможностей для повествования. Марина Дайер и сын ее старой, ныне покойной подруги Люси Сиддонс заперлись в офисе Марины поздним, грозовым-темным днем; только вращающаяся кассета со свидетелем. У Марины были основания знать, что мальчик пил, в эти долгие дни перед судом; он жил в таунхаусе со своим отцом, свободный под залог, но не «свободный». Он дал ей понять, что он совершенно свободен от всех наркотиков. Он следовал ее совету, ее указаниям. Но поверила ли она ему?

Марина снова осторожно сказала, встретив пристальный взгляд мальчика: «Конечно, я верю тебе, Дерек», как будто это была самая естественная вещь в мире, и он наивно сомневался. «А теперь, пожалуйста, садитесь, и давайте продолжим. Ты рассказывал мне о разводе твоих родителей. . ».

— Потому что, если ты мне не веришь, — сказал Дерек, выпятив нижнюю губу так, что она стала мясисто-красной, как помидор без кожуры, — …я найду гребаного адвоката, который поверит.

«Да, но я знаю. А теперь садитесь, пожалуйста.

"Вы делаете? Ты веришь-?"

«Дерек, что я говорил! А теперь садись.

Мальчик навис над ней, пристально глядя. На мгновение на его лице отразился страх. Затем он ощупью пробрался назад к своему стулу. Его молодое, проржавевшее лицо покраснело, и он глядел в ее зелено-желтые глаза с тоской, с обожанием.

НЕ трогай меня! — пробормотала Марина во сне, переполняясь эмоциями. Я не мог этого вынести.

МАРИНА Дайер. Незнакомцы глазели на нее в общественных местах. Пошептались вместе, указывая на нее. Ее имя, а теперь и ее лицо стали культовыми, одобренными средствами массовой информации. В ресторанах, холлах отелей, на профессиональных собраниях. Например, в нью-йоркском балете, который Марина посещала с подругой. . ...потому что это было выступление балетной труппы, на которую Люсиль Пек должна была прийти в ночь ее смерти. Эта женщина адвокат? тот кто. . .? тот мальчик, который убил свою мать клюшкой для гольфа. . .Пек?

Они вместе становились знаменитыми.

ЕГО уличное имя, его имя в клубах в центре города, «Фес», «Дьюкс», «Мандибл», было «Бугер». Сначала он разозлился, но потом решил, что это привязанность, а не насмешка. Симпатичному белому парню из пригорода пришлось платить взносы. Пришлось покупать уважение, авторитет. Это была крепкая толпа, и чтобы произвести на них впечатление, нужно было чертовски много денег — и больше, чем деньги. Определенное отношение. Смеюсь над ним: « Ох ты, Бугермен!» — один дикий чувак. Но теперь они были впечатлены. Ударил свою старушку? Никакого дерьма! Этот Бугер, чувак! Один дикий чувак.

Никогда об этом не мечтал . Ни о матери, которая ушла из дома, как будто путешествовала. Разве что не звонить домой и не проверять его. Больше не надо разочаровывать Мать.

Никогда не мечтал о каком-либо насилии, это было не его дело. Он верил в пассивизм. Был великий индийский лидер, святой. Ганди. Преподавал этику пассивизма, одержал победу над расистско-британскими врагами. Вот только фильм оказался слишком длинным.

Ночью не спал, но днем были странные времена. Ночью смотрел телевизор, играл на компьютере в свой любимый «Мист», в котором он мог потеряться часами. Избегал жестоких игр, его все еще тошнило в желудке. Избегал расчетов, даже мысли об этом: предательство. Потому что он не закончил, девяносто пятый класс ушёл без него, ублюдки. Когда он позвонил, его друзей не было дома. Даже девушки, которые были без ума от него, никогда не бывали дома. Никогда не отвечал на его звонки. Он, Дерек Пек! Буоогерман. Ему как будто в мозг вставили микрочип, у него были такие патологические реакции. Невозможность спать, скажем, сорок восемь часов. Потом разбился, умер. Затем, просыпаясь через несколько часов с пересохшим во рту и колотящимся сердцем, лежа боком на взбитой кровати, свесив голову с края и в боевых ботинках Дока Мартенса на ногах, он пинается как сумасшедший, как будто кто-то или что-то схватило его за лодыжки. и он сжимает обеими руками невидимый прут, или бейсбольную биту, или дубинку, и размахивает им во сне, и мышцы его дергаются и спазмируются, а вены на голове набухают, готовые лопнуть. Качается, качается, качается! — и в штанах, в трусах Calvin Klein, он пришел.

Когда он выходил из дома, он носил темные, очень темные очки, даже ночью. Его длинные волосы были завязаны сзади в крысиный хвост, а на голове - перевернутая кепка Mets. Ему предстояло постричься перед судом, но не сейчас, не так ли? . .сдаваться, сдаваться. . .? В соседней пиццерии, в заведении на Второй авеню, куда он нырнул один, раздавая салфетки хихикающим девочкам: один раз это были отец и сын лет восьми, другой раз две старухи лет сорока-пятидесяти, смотревшие так, будто он Сын Сэма, конечно, хорошо! подписываем контракт с Дереком Пеком-младшим и встречаемся с ним. Его подпись — экстравагантный почерк красными чернилами. Спасибо! и он знает, что они с восторгом смотрят, как он уходит. Их единственный контакт со славой.

Его старик и особенно его дама-адвокат устроили бы ему ад, если бы узнали, но им не обязательно было знать все. Он был освобожден под залог, не так ли?

После любовного романа, когда ей было чуть за тридцать, последнего такого романа в ее жизни, Марина Дайер предприняла напряженную «экологическую» экскурсию на Галапагосские острова; одно из тех отчаянных путешествий, которые мы совершаем в решающие моменты нашей жизни, полагая, что этот опыт прижжет эмоциональную рану, превратит само ее страдание в нечто тривиальное, незначительное. Поездка действительно была напряженной и прижигающей. Там, на печально известных Галапагосских островах, в огромном Тихом океане к западу от Эквадора и всего в десяти милях к югу от экватора, Марина пришла к определенным жизненным выводам. Во-первых, она решила не убивать себя. Зачем убивать себя, когда природа так хочет сделать это за тебя и сожрать тебя? Острова были скованы камнями, разрушены штормами и бесплодны. Населены рептилии, гигантские черепахи. Растительности было мало. Визжащие морские птицы похожи на проклятые души, вот только в «души» здесь поверить было невозможно. Ни в одном мире, кроме падшего, такие земли не могут существовать, Герман Мелвилл писал о Галапагосских островах, которые он называл также Зачарованными островами.

Когда она вернулась из недельного путешествия в ад, как она с любовью говорила об этом, было замечено, что Марина Дайер посвятила себя более страстно, чем когда-либо, более целеустремленно, чем когда-либо, своей профессии. Юридическая практика станет ее жизнью, и она намеревалась сделать свою жизнь измеримым и безошибочным успехом. Что из «жизни», которая не была поглощена законом, было бы несущественно. Закон, конечно, был всего лишь игрой: он имел мало общего со справедливостью или моралью; «правильный» или «неправильный»; "здравый смысл. Но закон был единственной игрой, в которой она, Марина Дайер, могла быть серьезным игроком. Единственная игра, в которой время от времени Марина Дайер могла победить.

ТАМ был зять Марины, который никогда не любил ее, но до сих пор был сердечен и уважителен. Смотрел на нее так, словно никогда раньше ее не видел. «Как, черт возьми, ты можешь защищать этого злобного маленького панка? Как вы оправдываете себя морально? Ради бога , он убил свою мать!» Марина почувствовала шок от этого неожиданного нападения, как будто ее ударили по лицу. Остальные в комнате, включая ее сестру, смотрели на нее в ужасе. Марина осторожно сказала, пытаясь контролировать свой голос: — Но, Бен, ты же не веришь, что только заведомо «невиновные» заслуживают юридической помощи, не так ли? Это был ответ, который она давала много раз на подобный вопрос; ответ, который дают все юристы, разумно и убедительно.

"Конечно, нет. Но такие люди, как ты, заходят слишком далеко.

"'Очень далеко'? «Такие люди, как я»?

"Если вы понимаете, о чем я. Не притворяйся дураком».

«Но я этого не делаю. Я не знаю, что вы имеете в виду».

Ее зять по натуре был вежливым человеком, какими бы сильными ни были его мнения. Но как грубо он отвернулся от Марины с пренебрежительным жестом. Марина окликнула его, пораженная: «Бен, я не понимаю, что ты имеешь в виду. Дерек невиновен, я уверен. Дело против него носит лишь косвенный характер. СМИ. . ». Ее умоляющий голос затих, он вышел из комнаты. Никогда еще она не была так глубоко обижена и растеряна. Ее собственный зять!

Фанатик. Самодовольный ублюдок. Никогда бы Марина не согласилась снова увидеть этого человека.

МАРИНА? – не плачь.

Они не это имели в виду, Марина. Не расстраивайтесь, пожалуйста!

Прячется в туалете раздевалки после унижения на уроке физкультуры. Сколько раз. Даже Люси, один из капитанов команд, не хотела ее: это было очевидно. Марина Дайер и другие последние кандидаты, одна-две толстушки, близорукие девчонки, неуклюжие, неуклюжие девчонки-астматики, смеясь, делились между красной командой и золотой. Затем кошмар самой игры. Пытаясь избежать ударов копыт, грохота тел. Крики, пронзительный смех. Размахивающие руки, мускулистые бедра. Как тверд был блестящий пол, когда ты упал! Гигантские девушки (среди них Люси Сиддонс, яростная и свирепая) наезжали на нее, если она не отступала в сторону, для них она не существовала. Марина, сделанная учителем физкультуры, так нелепо, «охранницей». Ты должна играть, Марина. Вы должны попробовать. Не глупи. Это всего лишь игра. Это все просто игры. Выходи туда со своей командой! Но если бы мяч был брошен прямо в нее, он ударился бы ей в грудь и рикошетом вылетел бы из ее рук в руки другого. Если мяч летел к ее голове, она была не в состоянии уклониться и стояла, тупо беспомощная, парализованная. Ее очки летают. Ее крик — детский крик, смехотворный. Все это было смехотворно. И все же это была ее жизнь.

Люси, добросердечная раскаявшаяся Люси, разыскала ее там, где она пряталась в запертой туалетной кабинке, рыдая от ярости, с окровавленной тканью, прижатой к носу. Марина? – не плачь. Они не это имеют в виду, ты им нравишься, вернись, что случилось? Добросердечная Люси Сиддонс, которую она ненавидела больше всего.

Днем в пятницу перед понедельником, который должен был стать началом суда, Дерек Пек-младший сломался в офисе Марины Дайер.

Марина знала, что что-то не так, от мальчика несло алкоголем. Он пришел со своим отцом, но велел отцу подождать снаружи; он настоял на том, чтобы помощница Марины вышла из комнаты.

Он начал плакать и лепетать. К изумлению Марины, он тяжело упал на колени на ее бордовый ковер и стал биться лбом о стеклянный край ее стола. Он смеялся, он плакал. Сказав мучительно сдавленным голосом, как ему жаль, что он забыл последний день рождения своей матери, о котором он не знал, что он будет ее последним, и как ей было больно, как будто он забыл, просто чтобы позлить ее, и это было неправдой, Господи, он любил ее! единственный человек во всей гребаной вселенной, который любил ее! А потом, в День Благодарения, эта дикая сцена, она поссорилась с родственниками, так что на День Благодарения остались только он и она, она настояла на том, чтобы приготовить полный ужин на День Благодарения всего для двух человек, и он сказал, что это безумие, но она настояла, и ее не остановить, когда ее решение было принято, и он знал, что будут проблемы. В то утро на кухне она рано начала пить, а он сидел в своей комнате и курил травку, а его Walkman был подключен к сети, зная, что выхода нет. И это была даже не индейка, которую она зажарила для них двоих, нужна была как минимум двадцатифунтовая индейка, иначе мясо высохло, сказала она, поэтому она купила двух уток, да, двух мертвых уток в этом игровом магазине на Лексингтон и Шестьдесят - в-шестых, и все бы ничего, если бы она не пила красное вино и истерически смеялась, разговаривая по телефону, готовя эту изысканную начинку, которую она готовила каждый год: дикий рис и грибы, оливки, а также запеченный ямс, сливовый соус, кукурузный хлеб. и шоколадно-тапиоковый пудинг, который должен был быть одним из его любимых десертов с тех пор, как он был маленьким, и от одного его запаха его тошнило. Он не вмешивался в это наверху, пока, наконец, она не позвонила ему около четырех часов вечера , и он спустился, зная, что это будет настоящий облом, но не зная, насколько это плохо, она была пьяна, покачивалась, и у нее были замазаны глаза, и они ели в столовой. с зажженной люстрой, со всем этим модным ирландским бельем и старым бабушкиным фарфором и серебром, и она настояла, чтобы он вырезал уток, он пытался выбраться из этого, но не смог, и Господи! что происходит! — он тычет ножом в утиную грудку, и из нее льется настоящая кровь! — и большой липкий сгусток крови внутри, поэтому он уронил нож и выбежал из комнаты, давясь, это его просто напугало. в разгар накуривания он не выдержал, выбежал на улицу и его чуть не сбила машина, а она кричала ему вслед, Дерек, вернись! Дерек вернись, не оставляй меня! но он ушел с этой сцены и не возвращался полтора дня. И с тех пор она стала пить еще больше и говорить ему странные вещи, как будто он был ее ребенком, она чувствовала, как он пинается и дрожит в ее животе, под ее сердцем, она разговаривала с ним внутри своего живота месяцами, прежде чем он умер. при рождении она ложилась на кровать и гладила его по голове, сквозь свою кожу, и они разговаривали вместе, она сказала, что это было самое близкое, что она когда-либо была с каким-либо живым существом, и он был смущен, не зная, что сказать вот только он не помнил, это было так давно, и она говорила да, о да, в твоем сердце ты помнишь, в твоем сердце ты все еще мой мальчик, ты помнишь , и он злился, говоря, черт возьми, нет: он ничего из этого не помнил . И был только один способ помешать ей разлюбить его, он начал понимать, но он не хотел, он спросил, может ли он перевестись в школу в Бостоне или где-нибудь жить с отцом, но она сошла с ума, нет, нет, нет. он не собирался, она никогда этого не позволяла, она пыталась его удержать, обнять и поцеловать, поэтому ему пришлось запереть дверь и практически забаррикадировать ее, а она будет ждать, пока он полуголый просто выйдет из нее ванная притворялась, что она принимала душ и хваталась за него, и в ту ночь, наконец, он, должно быть, взбесился, что-то щелкнуло у него в голове, и он пошел за утюгом, она даже не успела закричать, это произошло так быстро и милосердный, он подбежал к ней сзади, так что она его точно не увидела — «Это был единственный способ перестать любить меня».

Марина уставилась на обиженное, заплаканное лицо мальчика. Из его носа тревожно потекла слизь. Что он сказал? Он сказал. . . что?

Но даже сейчас часть разума Марины оставалась отстраненной и расчетливой. Она была шокирована признанием Дерека, но была ли она удивлена? Адвокат никогда не удивляется.

Она быстро сказала: — Твоя мать Люсиль была сильной и властной женщиной. Я знаю, я знал ее. Двадцать пять лет назад, будучи девочкой, она вбегала в комнату, и весь кислород высасывался. Она вбегала в комнату, и казалось, будто ветер выбил все окна!» Марина почти не знала, что говорит, только слова лились из нее; сияние играло на ее лице, как пламя. «Люсиль была удушающим присутствием в вашей жизни. Она не была нормальной матерью. То, что вы мне рассказали, лишь подтверждает мои подозрения. Я видел других жертв психического инцеста — я знаю! Она загипнотизировала тебя, ты боролся за свою жизнь. Вы защищали свою собственную жизнь». Дерек остался стоять на коленях на ковре, бессмысленно глядя на Марину. На его покрасневшем лбу образовались тугие капельки крови, змеино-жирные волосы упали на глаза. Вся его энергия была потрачена. Он смотрел теперь на Марину, как животное, которое слышит не слова своей хозяйки, а звуки; утешение определенными каденциями, ритмами. Марина настойчиво говорила: «Той ночью ты потерял контроль. Что бы ни случилось, Дерек, это был не ты. Вы жертва. Она довела тебя до этого! Твой отец тоже снял с себя ответственность перед тобой — оставил тебя с ней , наедине с ней , в тринадцатилетнем возрасте. Тринадцать! Это то, что ты отрицал все эти месяцы. Это секрет, который вы не признали. У тебя не было собственных мыслей, не так ли? Годами? Твои мысли принадлежали ей, в ее голосе. Дерек молча кивнул. Марина достала салфетку из полированной кожаной коробки на своем столе и нежно промокнула его лицо. Он поднял к ней лицо, закрыв глаза. Как будто эта внезапная близость, эта близость были для них не новы, а чем-то знакомы. Марина увидела мальчика в зале суда, ее Дерека: преобразившегося: его лицо было свежевымыто, волосы аккуратно подстрижены и сияли здоровьем; его голова была поднята, без лукавства и уловок. Это был единственный способ остановить ее любовь ко мне. На нем был темно-синий пиджак с элегантной сдержанной монограммой Академии Мэйхью. Белая рубашка, галстук в синюю полоску. Его руки были сложены вместе в позе буддийского спокойствия. Мальчик, незрелый для своего возраста. Эмоционален, восприимчив. Невиновен по причине временного невменяемости. Это было трансцендентное видение, и Марина знала, что она осознает это и что все, кто смотрел на Дерека Пека-младшего и слышал его показания, поймут это.

Дерек прислонился к Марине, которая склонилась над ним, он спрятал свое мокрое, горячее лицо у ее ног, пока она обнимала его, утешала. Какой животный жар исходил от него, какой животный ужас, настойчивость. Он рыдал и бессвязно бормотал: «…спаси меня? Не позволю им причинить мне вред? Могу ли я получить иммунитет, если признаюсь? Если я скажу, что произошло, если я скажу правду…

Марина обняла его, положив пальцы на его шею. Она сказала: «Конечно, я спасу тебя, Дерек. Вот почему ты пришел ко мне».

ПИТЕР ЛАВСИ

Большинство моих друзей большую часть времени соблюдают закон. Несколько свободных духом людей когда-то курили несовершеннолетних или превышали скорость. Но я могу вспомнить некоторых людей, настолько трезвых, богобоязненных и честных, что было бы трудно представить себе преступление, которое они могли совершить. В этом заключалась задача следующей истории: сконструировать «преступление» настолько мелкое, что оно могло бы обеспокоить только истинно добродетельную душу. И сделать это преступление первым неумолимым шагом к чему-то более зловещему.

Для меня очарование любезного мошенника Дортмундер в исполнении Дональда Уэстлейка состоит в том, что я знаю, что что-то пойдет не так с первой страницы, но никогда не знаю, насколько плохо. Меня каждый раз обманывает логика предприятия. Обстановка здесь особенно тревожная; Очень скоро у Дортмундера будут большие, большие проблемы. Если вы не знаете Дортмундера, попробуйте его сейчас; это лучшее введение, которое я могу найти. Если вы его знаете и читали эту историю, сможете ли вы удержаться и не прочитать ее еще раз? Я не мог.


ПРЕСТУПЛЕНИЕ МИСС ОЙСТЕР БРАУН

МИСС ОЙСТЕР БРАУН, набожная прихожанка англиканской церкви, каждое воскресенье страстно присоединялась к каждой молитве утренней службы, за исключением общей исповеди, когда, честно говоря, ей было трудно отнести себя к заблудшей овце. Она была готова поверить, что все остальные в церкви заблуждались и сбились с пути. В некоторых случаях она точно знала, как и с кем, и молилась за них. Однако сама по себе она редко могла придумать, в чем признаться. Она старалась изо всех сил, более усердно — смею ли я это сказать? — чем вы или я, вести незапятнанную жизнь. Она справилась на удивление хорошо. Очень редко, когда остальная часть прихожан присоединялась к исповеди, она признавалась в каком-нибудь пустяковом грехе.

Вы можете себе представить, какое это было грехопадение, когда эта добродетельная женщина совершила не просто грех, а преступление. Она прожила больше половины своей жизни до того, как это произошло.

Она жила в городке Беркшир со своей сестрой-близнецом Перл, которая была всего на три минуты старше ее. Устрица и Перл — такая яркая внешность в именах объяснялась тем, что их родителями были простые Джон и Мэри Браун. До момента рождения Брауны ожидали одного ребенка, которого, если бы он был девочкой, назвали бы Перл. В суматохе, вызванной появлением второй, незапланированной дочери, Джон Браун в шутку предложил назвать ее Устрицей. Мэри, окрепшая от морфия, восприняла это имя как вдохновение, радость для слуха, когда его произносили перед унылым стариком Брауном. Конечно, очарование никогда не было столь очевидным для близнецов, которые боялись знакомиться с людьми. Еще в младенчестве они знали, что друзья их родителей находят эти имена забавными. В школе над ними издевались не только дети, но и учителя. Имена никогда не переставали забавлять. Пятьдесят лет спустя некоторые вещи все еще говорили вне пределов слышимости и с притворной симпатией. «А вот и Перл и Устрица, бедные старые утки. Представьте себе, что вам придется застрять в таких именах».

Неудивительно, что они вызывающе смотрели на мир. В зрелом возрасте они представляли собой грозный дуэт, стойкие приверженцы хора, кружка чтения Библии, гильдии городских женщин и магистратской коллегии. Ни одна из сестер не вышла замуж. Они жили вместе на Лаймтри-авеню, в псевдотюдоровском доме, где они родились. У них не было недостатка в деньгах.

Есть определенные вещи, которые люди всегда хотят знать о близнецах, особенно в детективных историях. Я могу заверить настороженного читателя, что Oyster и Pearl не были идентичными; Устрица была на дюйм выше, более крепко сложенной, чем ее сестра, и медленнее говорила. Одевались они индивидуально: Устрица, как правило, в твидовые юбки и клетчатые блузки, которые она шила сама, всегда по одной и той же выкройке Баттерика, Перл — в разнообразные костюмы пастельных голубых и зеленых оттенков, заказанные по почте. Никто их не путал. Что касается другого вопроса, который так часто задают о близнецах, ни одну из сестер нельзя охарактеризовать как «доминирующую». Каждый из них обладал сильной личностью по любым стандартам. Чтобы избежать споров, они установили домашний распорядок дня, разделение обязанностей, которое, учитывая все обстоятельства, работало довольно гармонично. Устрица, например, большую часть готовила и работала в саду, а Перл занималась работой по дому и оплачивала счета, когда наступал срок. Им обоим нравилось ходить по магазинам, поэтому они поделились этим. Когда приходила их очередь, они вместе возносили церковные цветы и всегда управляли ларьком с бутылками на церковном празднике. Во времена близнецов пять викариев служили там прихожанами церкви Святого Спасителя. Каждому новому президенту его предшественник сообщал, что Перл и Устрица являются основой прихода. Лучше поссориться с самим епархиальным епископом, чем с близнецами Браун.

За всем этим можно было наблюдать издалека, поскольку никому, даже викарию, совершавшему светские обходы, не разрешалось войти в дом на Лайм-Три-авеню. Близнецы не развлекались, и это было окончательно. Они были вежливы со своими соседями, ни разу не пригласив их к себе. Когда один из близнецов болел, другой отвозил ее в больницу в состоянии высокой температуры, а не вызывал врача на прием.

Из этого следовало, что знания людей о жемчуге и устрицах были ограничены. Никто не мог сомневаться в том, что они жили упорядоченным существованием; жалоб на чрезмерный шум, немытые окна и небрежное лакокрасочное покрытие не поступало. Изгородь подстригли, а сад подстригли. Но то, что на самом деле бурлило и кипело за регулярно стираемыми сетчатыми занавесками – тайная страсть, которая должна была привести к такому ужасному результату, – оставалось неожиданным, пока Устрица не совершила свое преступление.

Она действовала от отчаяния. В последнюю субботу июля 1991 года ее благоустроенная жизнь подверглась сейсмическому потрясению. Она рассталась со своей сестрой-близнецом. Расставание было внезапным, травматичным и его пришлось окутать тайной. Перспектива того, что кто-то узнает о том, что произошло, была немыслимой.

Так что впервые в жизни Устрице не пришлось Перл менять лампочки, платить по счетам и проверять, все ли двери заперты. Устрица — и это следует понимать — не была неспособной или тупой. Как бы она ни была лишена, она справлялась с этим вполне сносно до полудня пятницы, когда ей нужно было отправить письмо, письмо чрезвычайной важности, способное — если Бог даст — облегчить ее отчаяние. Она мучилась над этим несколько часов. Теперь было крайне важно, чтобы письмо попало в последнее сообщение дня. В субботу будет слишком поздно. Она подошла к ящику, где Перл всегда хранила почтовые марки, и — беда — ни одной не осталось.

Марки всегда были обязанностью Перл. Честно говоря, ошибка была на стороне Устрицы; она написала больше писем, чем обычно, и просмотрела все запасы. Ей следовало зайти на почту, когда она ходила за покупками.

Было слишком поздно. До последней почты в пять пятнадцать не было времени добраться. Она старалась сохранять спокойствие и обдумывать свои варианты. О том, чтобы попросить у соседа марку, не могло быть и речи; они с Перл сделали для себя делом чести никогда не быть кому-то обязанными. Она также не могла смириться с позором отправки письма без марки в надежде, что оно дойдет до него или получатель заплатит причитающуюся сумму.

Оставалось одно средство правовой защиты, и оно было преступным.

За одной из стаффордширских собак на каминной полке лежала выписка из банка. На время она положила его туда, потому что была слишком занята, чтобы проверить, где Перл обычно хранит такие вещи. Важным моментом для Устрицы в эту минуту было не заявление, а конверт, в котором оно содержалось. Точнее, верхний правый угол конверта, потому что марка первого класса каким-то образом уцелела от гашения.

Искушение зашевелилось и развернулось.

Устрица никогда в жизни не извлекала из конверта нефранкованную марку и не использовала ее снова. Насколько ей известно, Перл тоже. Коллекционеры марок иногда изымали бывшие в употреблении экземпляры для своих коллекций, но то, что задумал Устрица, ни в коем случае нельзя было спутать с филателией. Это было противозаконно. Обман почты. Преступление.

До последнего сбора оставалось меньше двадцати минут.

«Я не могу», — сказала она себе. Я состою в приходском церковном совете. Я на скамейке запасных.

Искушение напомнило ей, что ей в любом случае пора выпить чашку чая. Она наполнила чайник и нажала на выключатель. Ожидая, наблюдая, как из носика поднимается первая струйка пара, она взвешивала необходимость отправки письма по почте и злостность повторного использования марки. «Это не самое отвратительное преступление», — прошептал Искушение. И как только Устрица начала думать о шансах избежать наказания, она растерялась. Чайник запел, пошел пар, она схватила конверт и прижала его к носику. Просто Искушение успокоило ее, чтобы удовлетворить ее любопытство относительно того, можно ли таким методом отделить марки от конвертов.

Те, кто верит в возмездие, нисколько не удивятся, что пар отклонился от поверхности конверта и весьма сильно обжег три пальца Устрицы. Она вскрикнула от боли и уронила конверт. Она открыла кран холодной воды и сунула под него руку. Затем она обернула больные пальцы куском кухонного полотенца.

После этого ее первым действием было выключить чайник. Во-вторых, она взяла конверт и проверила угол марки кончиком ногтя. Он все еще в какой-то степени прилипал, но с особой осторожностью ей удалось освободить его, утешаясь тем, что ее дискомфорт не остался совершенно безрезультатным. Незначительная авария не удержала ее от преступления. Напротив, это подействовало как подталкивание Старого Ника.

В письменном столе стояла бутылка жевательной резинки, и она приклеила немного жевательной резинки на обратную сторону марки, стараясь не использовать слишком много, иначе она могла вытечь по краям и обесцветить конверт. Если бы она аккуратно поставила марку на своем письме, оно прошло бы самую строгую проверку. Она почувствовала злобную дрожь удовлетворения от совершения необнаружимого преступления. Как раз вовремя она вспомнила о посте и поторопилась его поймать.

Там мы оставляем мисс Ойстер Браун на пару дней примириться со своей совестью.

Мы встречаемся с ней снова в понедельник утром в местной аптеке. Владельцем и фармацевтом был Джон Триггер, которого близнецы Браун знали уже тридцать лет, порядочный, услужливый человек с огромными усами, проявлявший личный интерес к своим клиентам. Столкнувшись с сильной конкуренцией со стороны национальной сети фармацевтов, Джон Триггер продолжал оказывать старомодное обслуживание из-за прилавка, полагая, что некоторые клиенты все еще предпочитают его самостоятельному наполнению проволочной корзины.

Но чтобы остаться в бизнесе, ему пришлось диверсифицироваться, предложив некоторые электротовары.

Когда вошел Устричный Браун и показал ему три сильно ошпаренных пальца в волдырях, Триггер проявил сочувствие и был готов предложить лекарство. Понятно, что он поинтересовался, как Устрица получила такую болезненную травму. Она ждала вопроса и приготовила ответ, придерживаясь истины настолько, насколько подобает богобоязненной женщине.

«Несчастный случай с чайником».

Триггер выглядел искренне встревоженным. «Электрический чайник? Не тот, который ты купил здесь в прошлом году?

— Я этого не делал, — сразу сказал Устрица.

«Должно быть, это была твоя сестра. Стимвик. Это то, что у тебя есть?»

— Э, да.

«Если есть вина. . ».

«Я здесь не для того, чтобы жаловаться, мистер Триггер. Так ты думаешь, эта мазь поможет?

"Я в этом уверен. Наносите его равномерно и не пытайтесь проткнуть волдыри, ладно? Совесть Джона Триггера беспокоила его. «Это очень неприятный ожог, мисс Браун. Откуда именно взялся пар?»

«Чайник».

"Я знаю это. Я имею в виду, это был носик?

— Это действительно не имеет значения, — резко сказал Устрица. "Готово."

— Тогда крышка? Иногда, если вы держите ручку, из этой маленькой щели в крышке идет поток пара. Я думаю, что это было именно так.

«Я не могу сказать», — фальсифицировал Устрица в надежде, что это удовлетворит мистера Триггера.

Это не так. «Причина, по которой я спросил, заключается в том, что может быть ошибка в конструкции».

— Я совершенно уверен, что это моя вина.

«Возможно, мне следует упомянуть об этом производителям».

«Абсолютно нет», — встревоженно сказала Устрица. «Я был неосторожен, вот и все. А теперь, если вы меня извините. . ». Она начала пятиться, но затем мистер Триггер застал ее врасплох еще одним вопросом.

— Что говорит об этом твоя сестра?

"Моя сестра?" Судя по тому, как она говорила, у нее его никогда не было.

«Мисс Перл».

"О ничего. Мы это не обсуждали», — честно заявил Устрица.

— Но она, должно быть, заметила твои пальцы.

«Э-э, нет. Сколько стоит мазь?»

Триггер сказал ей, и она бросила деньги на прилавок и почти выбежала из магазина. Он в недоумении смотрел ей вслед.

В следующий раз, когда мимо проходила Устрица Браун, Триггер потрудился подойти к двери своего магазина и узнать, стала ли рука лучше. Очевидно, она не была в восторге от его встречи. Она без особой благодарности заверила его, что мазь работает. "Ничего не было. Через пару дней все прояснится».

"Могу я увидеть?"

Она протянула руку.

Триггер согласился, что ситуация определенно идет на поправку. «Держите его сухим, если можете. Кто моет посуду?»

"Что ты имеешь в виду?"

— Ты или твоя сестра? Хорошо известно, что вы делите обязанности между собой. Если это ваша работа, я уверен, что мисс Перл не будет против взять на себя ее работу на несколько дней. Если я ее увижу, я сам это предложу.

Устрица покраснела и ничего не сказала.

— Я собирался отметить, что не видел ее неделю или около того, — продолжил Триггер. — Надеюсь, она не больна?

— Нет, — сказала Устрица. «Неплохо».

Правильно поняв, что в данный момент это не та тема для разговора, он вместо этого сказал: «Представитель Steamquick был вчера днем, поэтому я упомянул, что случилось с вашим чайником».

Она была возмущена. — У тебя не было дел.

— Простите, мисс Браун, но это мое дело. Вы сильно ошпарились. Я не могу допустить, чтобы мои клиенты пострадали от продуктов, которые я продаю. Представитель был очень обеспокоен, как и я. Он спросил, не будете ли вы так любезны принести чайник, когда приедете в следующий раз, чтобы он мог проверить, есть ли неисправность.

«Абсолютно нет», — сказала Устрица. — Я же говорил вам, что у меня нет ни малейшего намерения жаловаться.

Триггер пытался быть разумным. «Это не только ваш чайник. Я продал ту же модель другим покупателям».

«Тогда они будут жаловаться, если им причинят вред».

«Что, если их дети пострадают?»

У нее не было ответа.

— Если неудобно приносить, возможно, я мог бы зайти к вам домой.

— Нет, — сказала она сразу.

«Я могу принести замену. На самом деле, мисс Браун, я более чем обеспокоен всем этим эпизодом. Я хотел бы, чтобы вы получили еще один чайник с моими комплиментами. Другая модель. Честно говоря, современная тенденция – это чайники-кувшины, которые не смогут обжечь вас так, как ваш. Если вы будете любезны зайти в магазин, я сейчас дам вам один, чтобы вы забрали его домой.

Это предложение нисколько не привлекло Ойстер Браун. — В последний раз, мистер Триггер, — сказала она напряженным, отрывистым голосом, — мне не нужен еще один чайник. С этими словами она пошла по главной улице.

Триггер, по упомянутым им мотивам, не хотел оставлять этот вопрос на этом. Он не был прихожанином церкви, но верил, что свою жизнь следует вести на гуманитарных принципах. В этом вопросе он решил быть таким же упрямым, как и она. Он вернулся в магазин и прямо к телефону. Пока Ойстер Браун не будет дома, он поговорит с сестрой Перл Браун и посмотрит, сможет ли он добиться от нее большего сотрудничества.

На телефон никто не ответил.

В обеденный перерыв он зашел к Теду Коллинзу, владельцу садового магазина по соседству, и спросил, видел ли он в последнее время что-нибудь о Перл Браун.

«Сегодня утром я ел Oyster», — сказал ему Коллинз.

— Но ты не видел Перл?

«Не в моем магазине. Знаете, Устрица занимается всем садоводством. Они делят работу».

"Я знаю."

«Я не могу вспомнить, что на нее сегодня нашло. Знаешь, что она купила? Шесть бутылок Рапидрота.

"Что это такое?"

«Это новый продукт. Активатор компостирования. Вы разбавляете его и поливаете компостную кучу, и это ускоряет процесс. Для его запуска они проводят специальную акцию. Шесть бутылок — это слишком много, и я пытался ей сказать, но ей не сказали».

«Эти двое часто покупают оптом», — сказал Триггер. «Я продал Перл дюжину тюбиков зубной пасты за раз, и они, должно быть, наводнены Деттолом».

«Они не будут использовать шесть бутылок Rapidrot через двадцать лет», — отметил Коллинз. «Это концентрированный материал, и он не очень хорошо хранится. Обязательно затвердеет через некоторое время. Я сказал ей, что дел хватает. Она зря потратила деньги, упрямая старая птица. Я не знаю, что сказала бы Перл. Как вы думаете, она больна?

«Понятия не имею», — сказал Триггер, хотя на самом деле в его мозгу начала формироваться идея. Тревожная идея. «Хорошо ли они ладят друг с другом? Глупый вопрос», — сказал он прежде, чем Коллинз смог на него ответить. «Они близнецы. Они провели всю свою жизнь в обществе друг друга».

Пока что он отбросил эту мысль и сосредоточил свое внимание на электрическом чайнике. Он уже снял с продажи чайники Steamquick. Он позвонил в Steamquick и резко поговорил с каким-то маленьким Гитлером из их отдела по связям с общественностью, который утверждал, что были проданы тысячи чайников и что конструкция безупречна.

— Травма этой дамы не воображаемая, могу вам сказать. Триггер настаивал.

«Должно быть, она была неосторожна. Любой может причинить себе вред, если не будет осторожен. Люди слишком готовы возложить вину на производителя».

«Люди, как вы выразились, — ваш источник существования».

Раздался тяжелый вздох. «Пришлите нам проблемный чайник, и мы его проверим».

«Это не так просто».

— Вы предлагали заменить его?

Весь тон этого человека был настолько снисходительным, что Триггеру захотелось его напугать. «Она не выпускает чайник из своих рук. Я думаю, она может сохранить это в качестве доказательства.

"Доказательство?" Наступила пауза, пока осознавался смысл. "Вот это да."

На своем конце телефона Триггер позволил себе ухмыльнуться.

— Вы имеете в виду, что она может подать на нас в суд из-за этого?

— Я этого не говорил…

«Ах».

«. . .но она знает закон. Она судья.

Последовал слышимый вздох, а затем: «Слушай. Мистер, э…

"Курок."

«Мистер Триггер. Я думаю, нам лучше послать кого-нибудь встретиться с этой дамой и разобраться с этим вопросом лично. Да, именно это мы и сделаем».

В тот вечер Триггер работал допоздна, подводя итоги. Он вышел из магазина около десяти тридцати. Из любопытства он поехал домой через Лайм-Три-авеню, остановил машину напротив дома сестер Браун и опустил окно машины. Наверху горел свет, и вскоре кто-то задернул занавеску. Это было похоже на Oyster Brown.

«Следите за своими клиентами. Мистер Триггер? — сказал голос рядом с ним.

Он виновато повернулся. Женское лицо находилось в шести дюймах от него. Он узнал одну из своих клиенток, миссис Вингейт. Она сказала: «Она делала это каждый вечер на этой неделе».

"Ой?"

«Там происходит что-то подозрительное», — сказала она. «Примерно в это время я выгуливаю свою собачку по обочине, даже ночью. Я живу как раз напротив них, на этой стороне, с коваными воротами. Это спальня Перл спереди. Я не видел Перл уже неделю, но каждый вечер ее сестра Устрица задергивает шторы и оставляет свет включенным на полчаса. Что происходит, я хотел бы знать. Если Перл заболела, им следует вызвать врача. Они не будут, вы знаете.

— Вы говорите, это спальня Перл, с включенным светом?

«Да, я часто вижу, как она смотрит наружу. Не в последнее время.

— А теперь Устрица включает свет и задергивает шторы?

— И тянет их обратно в семь утра. Не знаю, что вы думаете, мистер Триггер, но мне кажется, что она хочет, чтобы все думали, что Перл там, хотя очевидно, что это не так.

«Почему это очевидно?»

«Все окна закрыты. Перл всегда широко открывает верхнее окно, зимой и летом.

«Это странно, теперь вы об этом упомянули».

«Я скажу вам одну вещь», — сказала миссис Вингейт, несмотря на то, что она уже рассказала ему кое-что. «Какую бы игру она ни задумала, мы не узнаем. Никто никогда не заходит в этот дом, кроме самих близнецов.

Той ночью дома и в постели Триггера беспокоила ужасная идея, которую он неоднократно пытался подавить. «Предположим, худшее случилось неделю назад в доме на Лайм-Три-авеню», — мысленно мысленно он подумал. Предположим, Перл Браун перенес сердечный приступ и умер. После стольких лет жизни в этом доме, словно в крепости, сможет ли Устрица справиться с последствиями смерти, вызвав врача и гробовщика? В своем шокированном состоянии не могла ли она решить, что что-нибудь предпочтительнее, чем вторжение в дом, даже если альтернативой было бы избавиться от тела самостоятельно?

Как женщина средних лет распорядилась бы телом? Устрица не водила машину. Было бы нелегко закопать его в саду и хранить в шкафу дома негигиенично. Но если и была какая-то вещь, о которой знала каждая благовоспитанная английская леди, так это садоводство. Устрица была садовником.

Со временем все сгнивает в компостной куче. Если вы хотите ускорить процесс, купите такой препарат, как Рапидрот.

Устрица Браун купила шесть бутылок этого напитка. И каждый вечер она задергивала шторы в спальне сестры, чтобы создать впечатление, будто она здесь.

Он вздрогнул.

В свежем утреннем свете Джон Триггер сказал себе, что его болезненные фантазии не могут быть правдой. Это были иллюзии уставшего мозга. Он решил ничего с ними не делать.

Сразу после одиннадцати тридцати в магазин прибыл невысокий толстый мужчина в темном костюме и объявил себя региональным менеджером Steamquick. Его голос был подозрительно похож на тот, который так раздражал Триггера, когда он звонил в их головной офис. «Я здесь по поводу этого якобы неисправного чайника», — объявил он.

— У мисс Браун?

«Я уверен, что в этом нет ничего плохого, но мы ответственная фирма. Мы серьезно относимся к каждой жалобе».

«Хочешь увидеть чайник? Тебе повезет».

— Голос мужчины из Стимквика звучал самодовольно. "Все в порядке. Сегодня утром я позвонил мисс Браун и предложил сходить к ней домой. Ей совсем не понравилась эта идея, но я был очень тверд с дамой, и она пошла на компромисс. Мы встречаемся здесь в полдень. Она согласилась принести мне чайник на осмотр. Я не знаю, почему ты нашел ее такой несговорчивой.

«Ровно в полдень, да? Хочешь воспользоваться моим кабинетом?»

Триггер быстро принял решение. Если Устрица направлялась в магазин, он собирался уйти. У него было два способных помощника.

Это была ниспосланная небесами возможность положить конец его жуткой теории. Пока Устрица была вдали от дома на Лайм-Три-авеню, он ездил туда и выходил в сад за домом. Миссис Вингейт или любой другой любопытный сосед, наблюдающий за происходящим из-за кружевных занавесок, должен был бы предположить, что он пытается что-то доставить. Он не снял белого халата, чтобы подкрепить мысль о том, что он находится по служебным делам.

Вполне возможно, сказал он себе, компостная куча окажется не больше коровьей лепешки. День был солнечный, и, свернув на авеню, он чувствовал себя положительно бодрым. Он посмотрел на часы. Устрица сейчас будет готовить фарш из Стимквика. Чтобы вернуться назад, ей понадобится не менее двадцати минут.

Он остановил машину и вышел. Вокруг никого не было, но на случай, если его заметили, он смело подошел к входной двери и позвонил. Никто не пришел.

Ничуть не скрываясь, он обошел дом. Задний сад был в прекрасном состоянии. Широкие, хорошо засаженные и безукоризненно прополотые бордюры окружали аккуратно подстриженный газон, желтые розы на решетке и огород за ним. Триггер восхищённо воспринял это, а затем вспомнил, почему он здесь. В горле у него пересохло. В дальнем конце, за огородом, слегка скрытая фасолью на шестах, находилась компостная куча — длиной с гроб и более чем в два раза выше.

Плоть на его руках покалывала.

Компостная куча была покрыта черными пластиковыми контейнерами для мусора, утяжеленными камнями. Они лежали сверху, но бока были открыты. Сверху лежал слой свежей зелени садового мусора, глубиной около полуметра. Нижняя часть имеет цвет от тускло-желтого до землисто-коричневого. Очевидная забота была предпринята, чтобы сохранить форму, сохранить равномерное давление и облегчить процесс компостирования.

Триггер не был большим садовником. У него не было на это времени. Он сделал минимум и избавился от садового мусора с помощью костров. Компостные кучи были вне его опыта, за исключением того, что как ученый он понимал принцип, с помощью которого они производят тепло в замкнутом пространстве. Однажды, много лет назад, его дядя продемонстрировал это, воткнув сверху в его кучу бамбуковую трость. Когда он вытащил трость, из отверстия пошла струйка пара. Вспомнив это сейчас, Триггер почувствовал приступ тошноты.

У него не хватило духа на это.

Теперь он знал, что не сможет прогуляться по саду и осмотреть компостную кучу. Испытывая отвращение к себе за такую брезгливость, он повернулся, чтобы уйти, и случайно заметил, что кухонное окно было приоткрыто, что было странно, учитывая, что Устрицы не было дома. Ради интереса он попробовал дверную ручку. Дверь была незаперта.

Он спросил: «Есть кто-нибудь?» и не получил ответа.

С порога он увидел на кухонном столе несколько нераспечатанных писем. После унижения, когда он повернулся спиной к компостной куче, это было похоже на вызов, на шанс вернуть себе самоуважение. По крайней мере, на это он был способен. Он вошел внутрь и взял письма. Их было пять, все адресованы мисс П. Браун. Почтовые штемпели датированы началом предыдущей недели.

Совершенно очевидно, что Перл не было рядом, чтобы вскрыть ее письма.

Затем его внимание привлек необычный ряд вдоль полки. Он насчитал пятнадцать пачек кукурузных хлопьев, все открытые, и вспомнил свой разговор с Тедом Коллинзом о том, как сестры покупали оптом. Если бы Коллинз хотел убедить, то доказательств было бы предостаточно: семь бутылок кофе без кофеина, девять баночек мармелада той же марки и высокая стопка коробок бумажных салфеток. Эксцентричное ведение домашнего хозяйства, если не сказать больше. Возможно, размышлял он, это означало, что покупка шести бутылок Рапидрота в конце концов не была такой уж зловещей.

Теперь, когда он оказался в доме, он не собирался уходить, не найдя ответа на главную тайну – исчезновение Перл. Во рту у него больше не было сухости, а на руках ушли мурашки. Он решил подняться наверх и заглянуть в переднюю спальню.

По ту сторону кухонной двери обнаружилась еще большая экстравагантность. Проход из кухни на лестницу был заставлен с обеих сторон наборами товаров, которые, должно быть, перетекли из кухни. Многочисленные банки с какао, пакеты с сахаром, баночки с вареньем, подливки и другие продуктовые товары стояли, словно в осаде, сложенные вдоль плинтусов группами по меньшей мере по полдюжины. Триггер начал всерьез опасаться за психическое здоровье близнецов. За закрытыми дверями никто не подозревал ничего подобного. Стопки простирались до половины верхнего этажа.

Когда он шагнул вверх, вынужденный приближаться к перилам, его охватило чувство отчуждения, которое, должно быть, привело к накоплению сокровищ в таких масштабах. Уравновешенные лица, которые сестры представили миру, не выражали ни малейшего намека на это странное принуждение. Каков был менталитет людей, которые вели себя столь странно?

Ужасающая возможность закралась в голову Триггера. Возможно, напряжение, вызванное столькими годами внешне нормального поведения, наконец заставило Устрицу сломаться. Что, если эксцентричность, столь очевидная вокруг него, не была такой безобидной, как казалось на первый взгляд? Никто не мог знать, какие обиды, какая ревность таились в этом доме, какие подлые жестокости могли причинить друг другу сестры. Что, если Устрица поссорилась со своей сестрой и напала на нее? Она была крепкой женщиной, физически способной убивать.

Если бы она убила Перл, метод утилизации компостной кучи, несомненно, зарекомендовал бы себя.

Ну же, сказал он себе. Это все спекуляции.

Он добрался до верхней лестницы и обнаружил, что склады распространились и на лестничную площадку. Зубная паста, тальк, шампуни и мыло были сложены в кучу. Все двери были закрыты. Он бы не удивился, если бы, открыв одну, оказался по колено в рулонах туалетной бумаги.

Сначала ему нужно было сориентироваться. Он решил, что передняя спальня находится справа от него. Он осторожно открыл ее и вошел.

То, что произошло дальше, было быстрым и разрушительным. Джон Триггер услышал пронзительный крик. Он почувствовал движение слева от себя и увидел фигуру в белом. Что-то с грохотом ударило его по голове, заставив его опрокинуться вперед.

Около четырех, когда близнецы Браун обычно останавливались выпить чаю, Устрица наполнила новый чайник, который региональный менеджер Steamquick обменял на другой. Она подключила его. Это был новомодный тип кувшина, и она не была уверена, понравится ли он ей, но чашка чая ей определенно была нужна.

«Я знаю, что это было неправильно, — сказала она, — и я собираюсь помолиться о прощении, но я не ожидала, что отпаривание марки с письма приведет к такому. Полагаю, это приговор».

— Что заставило тебя сделать такой злой поступок? — спросила ее сестра Перл, раскладывая чашки и блюдца.

«Письмо должно было попасть на почту. Это был последний возможный день конкурса «Кукурузные хлопья Келлогга», и я придумал такой замечательный слоган. Призом были две недели в Венеции.

Перл неодобрительно цокнула языком. «То, что я выиграл поездку Birds Eye на Багамы, не означало, что тебе повезет. Мы пытались двадцать лет и выиграли только утешительные призы».

«Это ведь не азартная игра, не так ли?» - сказала Устрица. «Это не похоже на ставку».

«В глазах Господа все в порядке», — сказала ей Перл. «Это безобидное времяпрепровождение. К сожалению, мы оба знаем, что люди в церкви не будут проявлять благотворительность. Они не ожидали, что мы будем уделять соревнованиям столько времени и денег. Вот почему мы должны быть осторожны. Ты никому не сказал, что меня нет?

"Конечно, нет. Никто не знает. Насколько им известно, вы были больны, если кто-нибудь вообще это заметил. Каждую ночь я задергивал шторы в твоей спальне, чтобы казалось, будто ты здесь.

"Спасибо. Ты знаешь, что я бы сделал то же самое для тебя.

«Я могу выиграть», — сказал Устрица. «Кто-то всегда так делает. Всего я добавил пятнадцать записей, и последняя была поздним источником вдохновения».

«И в результате у нас есть пятнадцать пачек кукурузных хлопьев с отрезанными верхушками», — сказал Перл. «Они занимают много места».

«Как и твой замороженный горошек. Мне пришлось выбросить два пакета, чтобы освободить место в морозильной камере. В любом случае, я чувствовал себя вправе попробовать. Было не очень весело оставаться здесь одному и думать о том, как ты загораешь в Вест-Индии. Честно говоря, я не думал, что ты пойдешь и оставишь меня здесь. Это был шок». Устрица осторожно налила в чайник немного горячей воды, чтобы нагреть его. «Если хотите знать, я также принял участие в соревновании Rapidrot Trip of a Lifetime. Неделя в Сан-Франциско, а затем неделя в Сиднее. Я купил шесть бутылок, чтобы иметь шанс на победу».

«Что такое Рапидрот?»

«Что-нибудь для сада». Она налила немного чая и залила горячей водой. "Ты должно быть устал. Вы спали в самолете?

— Почти нет, — сказала Перл. «Вот почему сегодня утром я сразу же пошел спать». Она налила молоко в чашки. «Следующее, что я осознал, это звонок в дверь. Я, естественно, проигнорировал это. Это был один из самых неприятных потрясений, которые я когда-либо испытывал, услышав шаги, поднимающиеся по лестнице. Я мог сказать, что это был не ты. Я просто благодарен, что у меня был подсвечник, которым я мог защититься».

— Есть ли еще какие-нибудь признаки жизни?

— Ну, он дышит, но глаз не открыл, если вы это имеете в виду. Забавно, я бы никогда не подумал, что мистер Триггер опасен для женщин.

Устрица налила чай. «Что мы будем делать, если он не выздоровеет? Мы не можем допускать, чтобы люди приходили в дом». Говоря это, она поставила чайник и выглянула из кухонного окна в конец сада. Она сама знала ответ.


СЛИШКОМ МНОГО МОШЕННИКОВ


Дональд Э. Вестлейк

«ТЫ ЧТО-ТО СЛЫШАЛ?» - прошептал Дортмундер.

— Ветер, — сказал Келп.

Дортмундер развернулся в сидячем положении и намеренно посветил фонариком в глаза стоящему на коленях Келпу. «Какой ветер? Мы в туннеле».

— Есть подземные реки, — сказал Келп, щурясь, — так что, возможно, есть подземные ветры. Ты там за стеной?

«Еще два удара», — сказал ему Дортмундер. Смягчившись, он нацелил фонарик мимо Келпа обратно в пустой туннель, извилистый, беспорядочный пищевод, большая часть которого не превышала трех футов в диаметре, извивающийся сквозь камни, щебень и древние кучи, преодолевая 40 крутых футов от задней части туннеля. подвал неработающего обувного магазина до стены банка на углу. Судя по картам, которые Дортмундер получил из отдела водоснабжения, заявив, что работает в отделе канализации, и картам, которые он получил из отдела канализации, заявив, что работает в отделе водоснабжения, по другую сторону этой стены располагался банк. главное хранилище. Еще два удара, и этот большой квадрат неправильной формы из бетона, который Дортмундер и Келп уже некоторое время царапали и царапали, наконец-то упадет на пол внутри, и появится хранилище.

Дортмундер дал толчок.

Дортмундер нанес еще один удар.

Бетонный блок упал на пол хранилища. «О, слава Богу», — сказал кто-то.

Что? Неохотно, но не в силах остановить себя, Дортмундер бросил сани и фонарик, высунул голову через дыру в стене и огляделся.

Да, это было хранилище. И там было полно людей.

Мужчина в костюме протянул руку, схватил руку Дортмундера и встряхнул ее, протаскивая через дыру в хранилище. «Отличная работа, офицер», — сказал он. — Грабители снаружи.

Дортмундер подумал, что он и Келп были грабителями. "Они есть?"

Круглолицая женщина в брюках и воротнике Бастер Браун сказала: «Их пятеро. С автоматами».

— Пулеметы, — сказал Дортмундер.

Доставщик с усами и фартуком, несущий плоскую картонную коробку с четырьмя порциями кофе, двумя без кофеина и чаем, сказал: «Мы все заложники, чувак. Меня уволят».

«Сколько вас здесь?» — спросил мужчина в костюме, глядя мимо Дортмундер на нервно улыбающееся лицо Келпа.

«Только двое», — сказал Дортмундер и беспомощно наблюдал, как готовые руки протащили Келпа через дыру и поставили его на ноги в хранилище. Там действительно было очень полно заложников.

— Я Кирни, — сказал мужчина в костюме. «Я менеджер банка и не могу передать, как я рад вас видеть».

Это был первый раз, когда менеджер банка сказал это Дортмундеру, который сказал: «Угу, угу», кивнул, а затем сказал: «Я, э-э, офицер Диддумс, а это офицер, э-э. , Келли.

Кирни, менеджер банка, нахмурился. — Диддумс, ты сказал?

Дортмундер был в ярости на себя. Почему я назвал себя Диддумсом? Ну, я не знал, что мне понадобится псевдоним внутри банковского хранилища, не так ли? Вслух он сказал: «Угу. Диддумс. Это валлийский.

«Ах», сказал Кирни. Затем он снова нахмурился и сказал: «Вы даже не вооружены».

«Ну нет», — сказал Дортмундер. «Мы, э-э, команда по спасению заложников; мы не хотим, чтобы были произведены выстрелы, это увеличивает риск для вас, мирных жителей».

«Очень проницательно», — согласился Кирни.

Келп, с каким-то остекленевшим взглядом и какой-то неподвижной улыбкой, сказал: «Ну, ребята, возможно, нам стоит уйти отсюда сейчас, гуськом, просто пройдите организованно через…»

"Они идут!" — прошипела стильная женщина у двери хранилища.

Все переехали. Это было потрясающе; все сразу поменялись местами. Некоторые люди двинулись, чтобы скрыть новую дыру в стене, некоторые отодвинулись подальше от двери хранилища, а некоторые пошли позади Дортмундера, который внезапно оказался самым близким человеком в хранилище к этому большому, круглому, тяжелому металлу. дверь, которая широко и бесшумно открывалась.

На полпути он остановился, и вошли трое мужчин. На них были черные лыжные маски, черные кожаные куртки, черные рабочие штаны и черные туфли. В порту они несли автоматы «Узи». Их глаза выглядели холодными и жесткими, руки ерзали на металле пистолетов, а ноги нервно танцевали, даже когда они стояли на месте. Они выглядели так, как будто что-то вообще могло заставить их слишком остро отреагировать.

"Замолчи!" — крикнул один из них, хотя никто не разговаривал. Он оглядел своих гостей и сказал: «Нужно, чтобы кто-то стоял впереди, посмотрим, можно ли доверять полицейским». Его взгляд, как и ожидал Дортмундер, остановился на Дортмундере. — Ты, — сказал он.

«Угу», сказал Дортмундер.

"Как тебя зовут?"

Все в хранилище уже слышали, как он это сказал, так какой же у него был выбор? «Диддумс», — сказал Дортмундер.

Грабитель пристально посмотрел на Дортмундера сквозь лыжную маску. — Диддумс?

«Это валлийский», — объяснил Дортмундер.

— Ага, — сказал грабитель и кивнул. Он указал на Узи. — Снаружи, Диддумс.

Дортмундер шагнул вперед, оглядываясь через плечо на всех людей, смотрящих на него, зная, что каждый чертовски рад, что он не он, даже Келп, притворявшийся там ростом в четыре фута, а затем Дортмундер шагнул через хранилище. дверь, окруженный всеми этими нервными маньяками с автоматами, и пошел с ними по коридору, окруженному столами, и через дверной проем в основную часть банка, где царил беспорядок.

Время в данный момент, как подтвердили часы высоко на широкой стене, было 5:15 дня. Все, кто работал в банке, уже должны были разойтись по домам; Это была теория, исходя из которой действовал Дортмундер. Должно быть, произошло следующее: незадолго до закрытия в три часа (Дортмундер и Келп уже были в туннеле, усердно работали, ничего не зная о событиях на поверхности планеты), эти яркие шоу-лодки вошли в берег. размахивая автоматами.

И не просто махать ими. На стенах и на люцитовой верхней панели стойки кассира были нарисованы линии неровных точек, словно головоломки, в которых нужно соединить точки. Мусорные корзины и фикус в горшке были перевернуты, но, к счастью, вокруг не валялось тел; Во всяком случае, Дортмундер никого не мог видеть. Большие стеклянные передние окна были выбиты, и еще двое одетых в черное грабителей сидели на корточках, один за плакатом « НАШИ НИЗКИЕ СТАВКИ ПО КРЕДИТАМ» , а другой за плакатом «НАШИ ВЫСОКИЕ СТАВКИ ИРА» , и смотрели на улицу. откуда доносился звук чьего-то громкого, но неразборчивого разговора в мегафон.

Итак, что должно было случиться, они вошли незадолго до трех, размахивая оружием, прикидывая, как быстро войти и выйти, и какой-то коричневоносый сотрудник, ищущий продвижения по службе, включил тревогу, и теперь у них на руках была тупиковая ситуация с заложниками. ; и, конечно, все в мире уже видели « Собачий полдень» и поэтому знают, что если полиция поймает грабителя в таких обстоятельствах, как эти, прямо здесь, они немедленно застрелят его, так что теперь переговоры о заложниках сложнее, чем когда-либо. «Не это я имел в виду, когда пришел в банк», — подумал Дортмундер.

Босс-грабитель подтолкнул его дулом своего «узи» со словами: «Как твое имя, Диддумс?»

«Пожалуйста, не говори Дэн», — умолял себя Дортмундер. Пожалуйста, пожалуйста, как-нибудь постарайся не говорить «Дэн». Его рот открылся. «Джон», — услышал он свой голос, его мозг в этой чрезвычайной ситуации отчаянно обратился к последнему средству — истине, и у него подкосились колени от облегчения.

«Хорошо, Джон, не теряй сознание из-за меня», — сказал грабитель. «То, что вам нужно сделать здесь, очень просто. Полицейские говорят, что хотят поговорить, просто поговорить, никто не пострадает. Отлично. Итак, ты выйдешь перед банком и посмотришь, пристрелят ли тебя полицейские».

«Ах», сказал Дортмундер.

«Нет времени лучше настоящего, да, Джон?» - сказал грабитель и снова ткнул его Узи.

«Это очень больно», — сказал Дортмундер.

— Прошу прощения, — сказал грабитель с жестким взглядом. "Вне."

Один из других грабителей, с красными от напряжения глазами под черной лыжной маской, наклонился к Дортмундеру и заорал: «Хочешь сначала выстрелить в ногу? Хочешь выползти туда?

«Я ухожу», — сказал ему Дортмундер. "Видеть? Здесь я иду."

Первый грабитель, сравнительно спокойный, сказал: «Дойдите до тротуара, вот и все. Сделаешь шаг от тротуара, и мы снесем тебе голову».

— Понятно, — заверил его Дортмундер, с хрустом подошел к провисшей открытой двери и выглянул наружу. На другой стороне улицы стояла вереница автобусов, полицейских машин, полицейских грузовиков, все в сине-белом цвете с красными леденцами сверху, а за ними двигалась кипящая масса вооруженных полицейских. — Э-э, — сказал Дортмундер. Повернувшись к сравнительно спокойному грабителю, он сказал: «У тебя случайно нет белого флага или чего-нибудь в этом роде?»

Грабитель прижал острие «узи» к боку Дортмундеру. — Выходи, — сказал он.

«Правильно», — сказал Дортмундер. Он повернулся лицом вперед, поднял руки вверх и вышел наружу.

Сколько внимания ему было уделено. Из-за всех этих бело-голубых на другой стороне улицы смотрели напряженные лица. На крышах многоквартирных домов из красного кирпича, в этом районе, в глубине жилого центра Квинса, снайперы начали знакомиться через телескопические прицелы с контурами нахмуренных бровей Дортмундера. Слева и справа концы квартала были перекрыты припаркованными носом к выхлопной трубе автобусами, мимо которых можно было увидеть машины скорой помощи и нервных медиков в белых халатах. Повсюду винтовки и пистолеты дрожали в нервных пальцах. Адреналин хлынул по канавам.

«Я не с ними!» — крикнул Дортмундер, переступая через тротуар с поднятыми руками, надеясь, что это объявление не расстроит кучку вооруженных истериков позади него. Насколько он знал, у них была проблема с отказом.

Однако позади него ничего не произошло, а спереди появился мегафон, опирающийся на крышу полицейской машины, и проревел на него: «Вы заложник?»

"Я уверен, что я!" - крикнул Дортмундер.

"Как тебя зовут?"

«О, только не снова», — подумал Дортмундер, но делать было нечего. — Диддумс, — сказал он.

"Что?"

«Диддумс!»

Короткая пауза: «Диддумс?»

«Это валлийский!»

«Ах».

Возникла небольшая пауза, пока тот, кто управлял мегафоном, совещался со своими соотечественниками, а затем мегафон спросил: «Какова там ситуация?»

Что это был за вопрос? — Ну, эм, — сказал Дортмундер, вспомнил, что нужно говорить погромче, и крикнул, — вообще-то, немного напряженный.

— Кто-нибудь из заложников пострадал?

«Угу. Нет. Определенно нет. Это. . .это. . .ненасильственное противостояние». Дортмундер горячо надеялся внедрить эту идею в умы всех, особенно если ему предстояло оставаться здесь, в середине, гораздо дольше.

— Есть какие-нибудь изменения в ситуации?

Изменять? «Ну, — ответил Дортмундер, — я там пробыл не так уж долго, но, похоже…»

«Не так уж долго? Что с тобой, Диддумс? Вы находитесь в этом банке уже больше двух часов!

"Ах, да!" Забыв об этом, Дортмундер опустил руки и шагнул вперед к обочине. "Это верно!" он звонил. "Два часа! Больше двух часов! Давно там был!»

«Выйдите отсюда подальше от банка!»

Дортмундер посмотрел вниз и увидел, что десять пальцев его ног свисают с края бордюра. Быстрым шагом отступив назад, он крикнул: «Я не должен этого делать!»

— Послушай, Диддумс, у меня здесь много напряженных мужчин и женщин. Я тебе говорю: отойди от банка!»

«Парни внутри, — объяснил Дортмундер, — они не хотят, чтобы я сходил с тротуара. Они сказали, что... ну, ну, они просто не хотят, чтобы я это делал.

«Псс! Эй, Диддумс!

Дортмундер не обратил внимания на голос, зовущий позади него. Он слишком сосредоточился на том, что происходило прямо сейчас впереди. Кроме того, он еще не настолько привык к новому имени.

«Диддумс!»

— Может, тебе лучше снова поднять руки вверх?

"Ах, да!" Руки Дортмундера взлетели вверх, словно поршни, пробивающие блок двигателя. "Там они!"

— Диддумс, черт побери, мне что, придется в тебя стрелять, чтобы ты обратил внимание?

Опустив руки, Дортмундер развернулся. "Извини! Я не был… я был… Вот я здесь!

«Поднимите эти чертовы руки вверх!»

Дортмундер повернулся боком, подняв руки так высоко, что у него заболели бока. Посмотрев сбоку направо, он крикнул толпе на другой стороне улицы: «Сэра, они сейчас разговаривают со мной внутри». Затем он взглянул налево, увидел сравнительно спокойного грабителя, присевшего возле сломанного дверного косяка и выглядевшего менее спокойным, чем раньше, и сказал: «Вот я».

«Сейчас мы предоставим им наши требования», — сказал грабитель. "Через вас."

«Это нормально», сказал Дортмундер. "Замечательно. Только, знаешь, почему ты не делаешь это по телефону? Я имею в виду, как это обычно…

Красноглазый грабитель, не обращая внимания на снайперов на другой стороне улицы, яростно пронесся мимо сравнительно спокойного грабителя, который пытался удержать его, крича Дортмундеру: «Ты втираешь это, да? ОК, я ошибся! Я разволновался и взорвал распределительный щит! Ты хочешь, чтобы я снова разволновался?

"Нет нет!" - воскликнул Дортмундер, пытаясь одновременно держать руки прямо вверх и в оборонительной позиции перед собой. «Я забыл! Я просто забыл!»

Остальные грабители сгрудились вокруг, чтобы схватить красноглазого грабителя, который, казалось, пытался направить свой «узи» в сторону Дортмундера и кричал: «Я сделал это на глазах у всех! Я унизился перед всеми! А теперь ты смеешься надо мной!»

«Я забыл! Мне жаль!"

«Этого нельзя забыть! Никто никогда этого не забудет!»

Трое оставшихся грабителей оттащили красноглазого грабителя обратно от двери, разговаривая с ним, пытаясь его успокоить, оставив Дортмундеру и сравнительно спокойному грабителю продолжать разговор. «Мне очень жаль», — сказал Дортмундер. «Я просто забыл. В последнее время я что-то отвлекаюсь. Недавно."

— Ты здесь играешь с огнем, Диддумс, — сказал грабитель. «Теперь скажи им, что они получат наши требования».

Дортмундер кивнул, повернул голову в другую сторону и заорал: «Сейчас они расскажут тебе свои требования. Я имею в виду, я расскажу вам их требования. Их требования. Не мои требования. Их де…

— Мы готовы выслушать, Диддумс, только до тех пор, пока никто из заложников не пострадает.

"Это хорошо!" Дортмундер согласился и повернул голову в другую сторону, чтобы сказать грабителю: «Это разумно, ты знаешь, это разумно, это очень хорошая вещь, которую они говорят».

«Заткнись», — сказал грабитель.

«Правильно», — сказал Дортмундер.

Грабитель сказал: «Во-первых, мы хотим, чтобы стрелки убрались с крыш».

«О, я тоже», — сказал ему Дортмундер и повернулся, чтобы закричать: «Они хотят, чтобы стрелки убрались с крыш!»

"Что еще?"

"Что еще?"

— И мы хотим, чтобы они разблокировали этот конец улицы, — что это? — северный конец.

Дортмундер нахмурился, глядя прямо перед собой на автобусы, блокирующие перекрёсток. «Разве это не восток?» он спросил.

— Что бы это ни было, — сказал грабитель, теряя терпение. — Тот конец, там слева.

"ХОРОШО." Дортмундер повернул голову и закричал: «Они хотят, чтобы вы разблокировали восточный конец улицы!» Поскольку его руки были где-то высоко в небе, он указал подбородком.

«Разве это не север?»

«Я так и знал», — сказал грабитель.

«Да, я так думаю», — сказал Дортмундер. — Тот конец, там слева.

— Право, ты имеешь в виду.

"Да, это верно. Ваша правая, моя левая. Их левая сторона.

"Что еще?"

Дортмундер вздохнул и повернул голову. "Что еще?"

Грабитель пристально посмотрел на него. «Я слышу мегафон, Диддумс. Я слышу, как он говорит: «Что еще?» Вам не обязательно повторять все, что он говорит. Больше никаких переводов».

«Правильно», — сказал Дортмундер. "Попался. Больше никаких переводов».

«Нам нужна машина», — сказал ему грабитель. «Универсал. Мы собираемся взять с собой троих заложников, поэтому нам нужен большой универсал. И никто за нами не следует».

«Ну и дела, — с сомнением сказал Дортмундер, — ты уверен?»

Грабитель смотрел. — Я уверен?

«Ну, ты знаешь, что они сделают», — сказал ему Дортмундер, понизив голос, чтобы другая команда через улицу не могла его услышать. «Что они делают в таких ситуациях, они устанавливают небольшой радиопередатчик под машиной, так что им не нужно точно следовать за вами, но они знают, где вы находитесь».

Снова потеряв терпение, грабитель сказал: «Так ты скажи им, чтобы они этого не делали. Никаких радиопередатчиков, иначе мы убьем заложников».

— Ну, я полагаю, — с сомнением сказал Дортмундер.

— Что сейчас не так? — потребовал грабитель. «Ты чертовски придирчив, Диддумс; ты здесь просто посланник. Думаешь, ты знаешь мою работу лучше, чем я?

«Я знаю, что знаю», — подумал Дортмундер, но мне показалось неразумным говорить это вслух, поэтому вместо этого он объяснил: «Я просто хочу, чтобы все прошло гладко, вот и все. Я просто не хочу кровопролития. И я подумал: у полиции Нью-Йорка, ну, ну, у них есть вертолеты».

«Черт», — сказал грабитель. Он присел на заваленный пол, за сломанным дверным косяком, и задумался о своем положении. Затем он посмотрел на Дортмундера и сказал: «Хорошо, Диддумс, ты такой умный. Что нам делать ?"

Дортмундер моргнул. — Хочешь, чтобы я разобрался с твоим побегом?

«Поставьте себя на наше место», — предложил грабитель. "Думаю об этом."

Дортмундер кивнул. Подняв руки вверх, он посмотрел на заблокированный перекресток и поставил себя на место грабителей. «Ого, мальчик», сказал он. — У тебя настоящий беспорядок.

— Мы это знаем , Диддумс.

«Ну, — сказал Дортмундер, — я скажу тебе, что ты мог бы сделать. Вы заставляете их отдать вам один из тех автобусов, которые у них там перегораживают улицу. Они дают вам один из этих автобусов прямо сейчас, и тогда вы знаете, что у них не было времени положить в него что-нибудь милое, например, гранаты со слезоточивым газом замедленного действия или что-то в этом роде…

«О, Боже мой», — сказал грабитель. Его черная лыжная маска, казалось, слегка побледнела.

«Тогда вы возьмете всех заложников», — сказал ему Дортмундер. «Все садятся в автобус, и один из ваших людей водит машину, и вы едете куда-нибудь, где очень людно, например, на Таймс-сквер, а затем останавливаетесь и заставляете всех заложников выйти и бежать».

"Ага?" - сказал грабитель. «Какая нам от этого польза?»

«Ну, — сказал Дортмундер, — бросай лыжные маски, кожаные куртки и оружие и тоже беги . Двадцать-тридцать человек разбегаются из автобуса в разные стороны посреди Таймс-сквер в час пик, все теряются в толпе. Это может сработать».

«Боже, может быть», — сказал грабитель. — Хорошо, давай и… Что?

"Что?" — повторил Дортмундер. Он напрягся, чтобы посмотреть налево, за вертикальную колонну своей левой руки. Босс-грабитель оживленно беседовал с одним из своих приятелей; не красноглазый маньяк, другой. Босс-грабитель покачал головой и сказал: «Черт!» Затем он посмотрел на Дортмундера. — Вернись сюда, Диддумс, — сказал он.

Дортмундер сказал: «Но разве ты не хочешь, чтобы я…»

«Вернись сюда!»

«О», сказал Дортмундер. — Э-э, мне лучше сказать им там, что я собираюсь переехать.

«Сделай это быстрее», — сказал ему грабитель. — Не связывайся со мной, Диддумс. У меня сейчас плохое настроение».

"ХОРОШО." Повернув голову в другую сторону, ненавидя то, что он хотя бы на секунду оказался спиной к этому плохо настроенному грабителю, Дортмундер крикнул: «Они хотят, чтобы я сейчас же вернулся в банк. Всего на минутку. Все еще держа руки вверх, он боком пробрался через тротуар и в зияющий дверной проем, где грабители схватили его и швырнули обратно в банк.

Он чуть не потерял равновесие, но спасся от опрокинутого горшка с опрокинутым фикусом. Когда он обернулся, все пятеро грабителей выстроились в ряд и смотрели на него, их лица были сосредоточенными, сосредоточенными, почти голодными, как стайка кошек, смотрящих в витрину рыбного магазина. — Э-э, — сказал Дортмундер.

«Теперь он здесь», — сказал один из грабителей.

Другой грабитель сказал: «Но они этого не знают».

Третий грабитель сказал: «Скоро будут».

«Они это поймут, когда никто не сядет в автобус», — сказал босс-грабитель и покачал головой Дортмундеру. — Прости, Диддумс. Твоя идея больше не работает».

Дортмундеру приходилось постоянно напоминать себе, что на самом деле он не был частью этой цепочки. "Почему?" он спросил.

С отвращением один из других грабителей сказал: «Остальные заложники скрылись, вот как».

С широко раскрытыми глазами Дортмундер произнес, не задумываясь: «Туннель!»

Внезапно в банке стало очень тихо. Грабители теперь смотрели на него, как кошки на рыбу, у которой нет окна. «Туннель?» — медленно повторил босс-грабитель. — Ты знаешь о туннеле?

«Ну, вроде того», — признал Дортмундер. «Я имею в виду, ребята, которые это копали, они прибыли туда как раз перед тем, как ты пришел и забрал меня».

— И ты никогда об этом не упоминал.

«Ну, — сказал Дортмундер, очень неловко, — я не чувствовал, что должен».

Красноглазый маньяк бросился вперед, снова размахивая автоматом и крича: «Ты парень с туннелем! Это твой туннель!» И он направил трясущийся ствол «Узи» на нос Дортмундеру.

«Легко, легко!» - крикнул босс-грабитель. «Это наш единственный заложник; не тратьте его!»

Красноглазый маньяк неохотно опустил Узи, но повернулся к остальным и объявил: «Никто не забудет, как я выстрелил в распределительный щиток. Никто этого никогда не забудет. Его здесь не было !»

Все грабители об этом подумали. Тем временем Дортмундер размышлял о своей позиции. Он мог быть заложником, но он не был обычным заложником, потому что он также был парнем, который только что вырыл туннель к банковскому хранилищу, и было около 30 свидетелей, которые могли его опознать. Так что убежать от этих грабителей банков было недостаточно; ему также придется скрыться от полиции. Несколько тысяч полицейских.

Означало ли это, что он был привязан к этим второсортным грабителям? Действительно ли его собственное будущее зависело от того, как они выберутся из этой ямы? Плохие новости, если это правда. Предоставленные самим себе, эти люди не смогли уйти от карусели.

Дортмундер вздохнул. «ОК», — сказал он. — Первое, что нам нужно сделать, это…

"Мы?" - сказал босс-грабитель. — С каких это пор ты здесь?

«С тех пор, как ты втянул меня сюда», — сказал ему Дортмундер. — И первое, что нам нужно сделать, это…

Красноглазый маньяк снова бросился на него с «узи» с криком: «Не указывай нам, что делать! Мы знаем, что делать!»

«Я твой единственный заложник», — напомнил ему Дортмундер. «Не тратьте меня. Кроме того, теперь, когда я увидел вас в действии, я ваша единственная надежда выбраться отсюда. Так что на этот раз послушай меня. Первое, что нам нужно сделать, это закрыть и запереть дверь хранилища.

Один из грабителей презрительно рассмеялся. «Заложники ушли», — сказал он. «Разве ты не слышал эту часть? Заприте дверь хранилища после того, как заложники уйдут. Разве это не какая-то старая поговорка?» И он смеялся и смеялся.

Дортмундер посмотрел на него. — Это туннель с двусторонним движением, — тихо сказал он.

Грабители уставились на него. Затем они все развернулись и побежали к задней части банка. Они все это сделали.

«Они слишком возбудимы для такой работы», — подумал Дортмундер, быстрым шагом направляясь к входу в банк. Кланг вошел в дверь хранилища далеко позади него, а Дортмундер шагнул через сломанный дверной проем и снова вышел на тротуар, не забыв при этом поднять руки прямо вверх.

"Привет!" - крикнул он, высунув лицо наружу, показывая его всем снайперам, чтобы они могли хорошо рассмотреть его. «Привет, это снова я! Диддумс! Валлийский!"

«Диддумс!» — закричал разъяренный голос из глубины банка. "Вернуться сюда!"

О, нет. Не обращая на это внимания, двигаясь уверенно, но без паники, с поднятыми руками, лицом вперед и широко раскрытыми глазами, Дортмундер повернул влево по тротуару и крикнул: «Я снова выхожу! И я убегаю». И он опустил руки, согнул локти и помчался за кожей в сторону блокирующих автобусов.

Его ободрила стрельба: за его спиной внезапно раздались ддррритт, ддррритт, а затем копп-копп-копп, а затем целая симфония дураков , бандитов-бандитов и падапоу. Пальцы ног Дортмундера, превратившись в стальные пружины высокого напряжения, заставляли его прыгать по воздуху, как первый самолет братьев Райт, пикируя и падая посреди улицы, а стена автобусов становилась все ближе и ближе.

"Здесь! Здесь!" На обоих тротуарах появились полицейские в форме, махали ему рукой, предлагая убежище в виде открытых дверных проемов и полицейских машин, за которыми можно было присесть, но Дортмундер убегал . От всего.

Автобусы. Он подскочил в воздух, сильно ударился об асфальт и закатился под ближайший автобус. Катился, катился, катился, ударяясь головой, локтями, коленями, ушами, носом и различными другими частями своего тела о множество твердых, грязных предметов, а затем он прошел мимо автобуса и встал на ноги, шатаясь, глядя на множество медиков с выпученными глазами слонялись рядом со своими машинами скорой помощи, которые просто стояли и смотрели в ответ.

Дортмундер повернул налево. Медики не собирались его преследовать; их франшиза не включала в себя здоровых людей, бегающих по улице. Полицейские не могли преследовать его, пока не убрали автобусы с дороги. Дортмундер взлетел, как последний из дронтов, размахивая руками и мечтая научиться летать.

Слева от него проходил заброшенный обувной магазин, еще одна конечная точка туннеля. Машины для побега, которую они припарковали перед ней, конечно, уже давно не было. Дортмундер продолжал стучать, продолжать, продолжать.

Три квартала спустя таксист-цыган совершил преступление, забрав его, хотя он предварительно не позвонил диспетчеру; В Нью-Йорке только лицензированным такси-медальонам разрешено подбирать клиентов, которые приветствуют их на улице. Дортмундер, задыхаясь, как сенбернар, на шершавом заднем сиденье, решил не сдавать парня.

ЕГО верный товарищ Мэй вышел из гостиной, когда Дортмундер открыл входную дверь своей квартиры и вошел в холл. "Вот ты где!" она сказала. "Слава Богу. Это все по радио и телевидению».

«Возможно, я больше никогда не выйду из дома», — сказал ей Дортмундер. «Если Энди Келп когда-нибудь позвонит и скажет, что у него отличная работа, легкая и легкая, я просто скажу ему, что ухожу на пенсию».

«Энди здесь», — сказала Мэй. "В гостинной. Хочешь пива?

«Да», — просто сказал Дортмундер.

Мэй пошла на кухню, а Дортмундер проковылял в гостиную, где Келп сидел на диване с банкой пива и выглядел счастливым. На кофейном столике перед ним лежала гора денег.

Дортмундер уставился. "Что это такое?"

Келп ухмыльнулся и покачал головой. «Прошло слишком много времени с тех пор, как мы забивали, Джон», - сказал он. «Ты даже больше не узнаешь эту штуку. Это деньги».

— Но… Из хранилища? Как?"

— После того, как тебя забрали те ребята — их, кстати, поймали, — прервал себя Келп, — без человеческих жертв, во всяком случае, я рассказал всем в тамошнем хранилище, как уберечь деньги от грабителей. если бы мы все осуществили это вместе с нами. Так мы и сделали. И тогда я решил, что нам следует положить все это в багажник моей полицейской машины без опознавательных знаков перед обувным магазином, чтобы я мог отвезти его в участок на хранение, пока они все разойдутся по домам, чтобы отдохнуть от испытаний».

Дортмундер посмотрел на своего друга. Он сказал: «Вы заставили заложников вынести деньги из хранилища».

«И положим его в нашу машину», — сказал Келп. «Да, это то, что я сделал».

Вошел Мэй и протянул Дортмундеру пиво. Он сделал большой глоток, и Келп сказал: — Они, конечно, тебя ищут. Под этим другим именем.

Мэй сказала: «Это единственное, чего я не понимаю. Диддумс?

«Это валлийский», — сказал ей Дортмундер. Затем он улыбнулся, увидев гору денег на кофейном столике. «Это неплохое имя», — решил он. — Я могу оставить это себе.

ХАРЛАН ЭЛЛИСОН

Из всех странных вопросов, которые задают писателям, особенно слушателям лекций, состоящим из читателей и фанатов (двух разных форм жизни, поверьте мне), я всегда считал, что наименее рациональным является вопрос: «Какая история твоя любимая?»

Обычно я спрашиваю, имеет ли в виду спрашивающий «все истории, которые я когда-либо читал» или «истории, которые я сам написал». Тогда, жадные маленькие люди, он или она ответит: «Э-э, э-э. . .оба!" Как будто ответ означал что-то вроде того, что критик Джон Саймон назвал «огромным и загадочным, как внутренность лапши».

Но вот целая книга, в которой каждому из нас задают этот странный вопрос. Не один, а два раза.

Это кружковая игра. У меня сотни любимых. Я много читал. Но когда я умолял Ларри Блока предоставить мне хотя бы три варианта выбора, абсолютный минимум фаворитов, к которому я мог свести себя, он был экзотермичным и чрезвычайно отстраненным, неумолимым и едва терпимым для парня, который должен мне десять баксов из долгосрочного долга. вчера днем на углу улиц Кристофер и Бликер. Итак, из трех моих самых любимых рассказов в этой обширной и совсем не далекой категории — «Человеческий стул» великого японского писателя-саспенса Эдогавы Рампо; «Уши Джонни Медведя» Джона Стейнбека; и «Проблема камеры 13» бессмертного Жака Фютреля, который затонул на « Титанике», уступив место в спасательной шлюпке другим — мне пришлось стиснуть зубы (вместо мочки уха Блока), и я ушел с Футрелем. Потому что, ну, потому что это чертовски прекрасно!

Это подводит меня к истории моего собственного творения, которое я выбрал из более чем 1700 публикаций, опубликованных здесь и там с момента моей первой продажи в 1955 году. Вероятно, долгое время оно находилось в первом процентиле моих любимых произведений. времени, чем большинство моих «питомцев» поддерживают мое восхищение.

«Усталый старик» состоит из 5000 слов. Я написал ее в июне 1975 года. Это история с специфической историей, которую я склонен потратить на то, чтобы рассказать здесь.

Однако сначала позвольте мне вас предупредить. Я не главный герой, Билли Ландресс, хотя большая часть карьеры Билли параллельна моей, и некоторые вещи, которые происходят с ним в этой истории, действительно произошли. . .в каком-то смысле; и некоторые из его восприятий я считаю своими собственными. Я полагаю, что все эти отказы убедят тех из вас, кто верит в философию «он слишком много протестует», что я — Билли. Что ж, это только показывает, насколько плохо некоторые из вас понимают искусство создания художественной литературы. Писатель берёт себя по кусочкам — он каннибализирует себя — и применяет немного мяса здесь, немного мяса там, и у него получается персонаж, который имеет сходство с ним самим (потому что, если честно, кого я знаю? лучше меня?) но это совершенно новый человек. Так что не облажайся, пытаясь вписать меня в шкуру Билли.

Вернемся к истории.

Я был в Нью-Йорке с визитом. Я пошел на ужин с Бобом Сильвербергом и его тогдашней женой Бобби, а после ужина мы пошли на собрание старого клуба «Гидра», легендарного писательского клатча. Это было в квартире Уилли Лея в центре города. Это было незадолго до смерти этого великого и замечательного человека, и было приятно снова увидеть его. Маленькая квартира была забита от стены до стены. И я бродил вокруг, здороваясь с этим старым другом или с этим редко виденным коллегой-писателем, и, наконец, обнаружил, что сижу на диване рядом с усталым на вид стариком в мягком кресле. Замечательный собеседник. Мы разговаривали почти час, пока я не встал и не пошел на кухню за стаканом воды, где нашел Боба с ныне покойным Гансом Стефаном Сантессоном, моим дорогим другом и бывшим редактором. Я описал старика и спросил, кто он такой.

«Это Корнелл Вулрич», — сказал Ганс.

Мой рот, должно быть, открылся. Я сидел рядом с одним из гигантов детективной фантастики, человеком, чьи работы я читал и восхищался на протяжении двадцати лет, с тех пор, как был ребенком, и обнаружил копию « Черного алиби» после просмотра фильма Вэла Льютона 1946 года «Леопард» . Мужчина. Мне тогда было девять лет, и фильм произвел на меня такое впечатление, что я остановился в театре «Лейк» в Пейнсвилле, штат Огайо, чтобы посмотреть его три раза в субботу. И это был первый раз, когда я по-настоящему прочитал те забавные слова, которые встречаются в начале фильма (позже я узнал, что это были «титры»), слова, которые гласили: «Сценарий Арделя Рэя по роману Корнелла « Черное алиби» . Вулрич.

Как ко мне попал роман, я не помню. Но это был первый детективный роман, который я когда-либо читал (за исключением По, конечно, всех, кого я к тому времени прочитал). Девять лет!

И в спешке времени, когда я рос, жадно поглощая произведения каждого приличного писателя, которого мог найти, Вулрич (под своим собственным именем и, возможно, еще более известным псевдонимом Уильям Айриш) стал сокровищницей неожиданных поворотов. в сюжете, элегантном стиле письма, неверном направлении, настроении, обстановке и напряжении. Ой! красивые истории, которые написал человек. Серия «черная книга»: « Черный ангел», «Черный занавес», «Черный путь страха», «Свидание в черном», «Невеста в черном» и (перечитывал еще много раз) «Черное алиби». И «Срок на рассвете», «Призрачная леди», «Кошмар», «Серенада душителя», «Вальс во тьму». И все короткие рассказы!

Корнелл Вулрич!

Господи, если бы Ганс сказал, что я сижу рядом с чертовым Эрнестом-Хемингуэем, это не могло бы сбить меня с толку сильнее. Бертран Рассел, Боб Феллер, Дик Бонг, Уолт Келли. . .все мои герои. . .. это не достало бы мне и половины того, что я сделал. Корнелл Вулрич! Я чуть не потерял сознание.

— Но я думал, что он умер много лет назад, — сказал я.

Они смеялись надо мной. В этом нет никаких сомнений, он был стар, но вполне жив. Он больше не писал. Его мать, с которой он прожил всю свою сознательную жизнь в жилом отеле на Манхэттене, недавно умерла; и он только недавно начал выходить из дома.

Я был ошеломлен. Я сидел и разговаривал с Корнеллом Вулричем, одним из моих первых писательских героев, и даже не знал об этом. Мне хотелось найти его в этой переполненной квартире и еще немного побыть рядом с ним.

Они были ошеломлены моим отношением, но они также были немного озадачены. Ганс сказал: «Я не помню, чтобы видел его здесь. Где он?"

И я повел их обратно к мягкому креслу в дальнем углу комнаты. И он ушел. И его нигде в квартире не было. И больше с ним никто не разговаривал. И больше я его никогда не видел. Позже я узнал, что он умер вскоре после той ночи.

До сих пор я чувствую, что в моей встрече с Вулричем было что-то странное и важное. Он не мог знать, кто я такой, и его это не особо волновало. Но мы разговаривали и писали, и я был единственным , кто видел его или разговаривал с ним в ту ночь. Я в этом уверен.

Я твердо не верю ни в привидения, ни в астрологию, ни в НЛО, ни во многие другие бессмысленные бредни, которыми люди подменяют способность справляться с реальностью. Но с того момента, как я оставил его в этом кресле, и до того момента, как я вернулся, чтобы найти его, я находился прямо перед единственным выходом из этой квартиры, и он никак не мог пройти мимо меня, чтобы я его не увидел.

Многие годы я думал о той ночи в Нью-Йорке. И однажды днем я сел и написал первые две страницы рассказа под названием «Усталый старик», в котором, как я думал, я смогу изобразить тот вечер и отдать дань уважения писателю, слова которого так глубоко повлияли на меня.

Но эти две страницы вошли в файл идеи неразрешенными. Они оставались там шесть лет, до июня 1975 года. Я писал еще один рассказ и начал с идеи, которая возникла у меня некоторое время назад, и, ища примечание к этому рассказу, я случайно наткнулся на две страницы. из «Усталого старика». И даже не зная, почему, или не осознавая, что я делаю, я возобновил написание этого отрывка истории шестилетней давности, как будто это не было много лет назад, и я никогда не откладывал его в сторону.

И хотя для меня было невозможно написать это много лет назад, потому что я не знал, как написать это много лет назад, мне было так легко начать с самого следующего предложения - как если бы я написал последнее слово предыдущего предложения было всего мгновением раньше — и я проехал до конца за один присест.

Марки Штрассер по сюжету — Корнелл Вулрич. По крайней мере, в толчке для персонажа. В этой истории не должен быть Вулрич. . .хорошо. . ...вот о чем эта история, как вы увидите. . ...но я хотел, чтобы вы знали, как был написан «Усталый старик»; в память о той давней ночи призраков и в качестве частичного ответа людям, которые всегда спрашивают меня: «Откуда вы черпаете свои идеи?» и «Какая ваша любимая история?»


УСТАЛЫЙ СТАРИК [Посвящение Корнеллу Вулричу]

К ЧЕРТУ, ты никогда не такой крутой, как думаешь. Всегда найдется кто-то с грустными глазами, который пристрелит тебя, когда ты даже не смотришь, когда ты причесываешься, завязываешь шнурки. Вы падаете вниз, как раненый носорог, но далеко не так сильно, как вы думали.

Я приехал с побережья в среду, заперся в Уорвике, чтобы закончить книгу, сделал это, позвонил посыльному и велел ему передать рукопись Уайету в следующий вторник, и я был свободен. С опозданием всего на девять месяцев, но это была неплохая работа. Пройдет как минимум три дня, прежде чем мне позвонят и сообщат, каких изменений он хочет — в середине были мертвые три главы, я знал, что он откажется — я обманул психиатрическое обоснование для шурина Действия Лоу сдержали некоторые вещи, которые, как я знал, Уайет потребует от меня, — и поэтому у меня было время убить.

Я должен не забыть напомнить себе: если я когда-нибудь снова произнесу эту фразу, пусть мой углерод всегда будет перевернут. Время убивать. Да, просто фраза.

Я позвонил Бобу Кэтлетту, думая, что мы встретимся за ужином с его женой-психиатром, если он еще с ней встречается. Он сказал, что мы можем организовать это на тот вечер, и, кстати, почему я не пришел на ежемесячное собрание Клуба «Цербер». Я подавился чередой уродов. — Я так не думаю, чувак. Они причиняют мне боль в заднице».

«Цербер» — это «клуб писателей» старых профессионалов, которые существуют с тех пор, как Кларенс Баддингтон Келланд вломился в «Кавальер Манси». -раскрывать дела и сплетни, слишком много пить и оплакивать кончину Бена Хиббса в Saturday Evening Post. Мне было тридцать лет после того времени, молодой панк в их свете, и я не видел никакой пользы в том, чтобы провести вечер по уши в скучной болтовне и усталости, задыхаясь от сигаретного дыма и слушая семиродовых неудачников, сравнивающих достоинства «Черной маски» перед «Weird Tales».

Поэтому он уговорил меня на это. Для этого и нужны друзья.

Мы ужинали в аргентинском ресторане на Таймс-сквер; и с моим желудком, полным стейка с юбкой и хлебного пудинга, я почувствовал, что готов. Около девяти тридцати мы прибыли к традиционному месту встречи — клаустрофобной квартире бывшего редактора, который когда-то был читателем клуба «Книга месяца». Он был забит от стены до стены.

Большую часть из них я не видел уже десять лет, с тех пор как поехал на побережье экранизировать свой роман « Преследующий человек» для студии «Парамаунт». Для меня это были хорошие десять лет. Я уехал из Нью-Йорка с мухой неоплаченных счетов, которые кредиторы быстро превращались в гору, и в таком отчаянии, как личном, так и профессиональном, я наполовину смирился с мыслью, что никогда не смогу достойно зарабатывать писательством. Но четырехмесячная работа каждый год в кино и на телевидении дала мне возможность проводить восемь месяцев в году, работая над книгами. Я был свободен от долгов, весил на двадцать фунтов тяжелее, впервые в жизни был в безопасности и вполне счастлив. Но войти в эту квартиру было все равно, что вернуться в телесные воспоминания о мрачном прошлом. Ничего не изменилось. Они все были там, и все одинаковые.

Моим первым впечатлением были линии усталости.

Кто-то наложил план на комнату и ее обитателей. На заднем плане были все движущиеся фигуры, более старые и изношенные, чем в последний раз, когда я видел их собравшимися в такой комнате, и двигавшиеся (как ни странно) гораздо медленнее, чем следовало бы. Как будто они были заключены в янтарь. Не замедленная съемка, а просто измененный показатель светопроницаемости хрусталиков моих глаз. Не синхронизированы со своими голосами. Но на переднем плане, гораздо резче и ярче, чем цвета людей или комнаты, виднелись линии усталости. Серые и синие линии, топографически наложенные не только на лица, руки и локти женщин, но и на всю комнату: линии, поднимающиеся к потолку, проложенные у ламп и стульев, разделяющие ковер на секции.

Я шел сквозь синие и серые линии, между ними, мне было трудно дышать, когда на меня нападал гнет массовых неудач и мертвых мечтаний. Это было похоже на вдыхание пыли древних гробниц.

Хоб Кэтлетт и его жена немедленно отправились на кухню выпить. Я бы бросился за ними, но Лео Норрис увидел меня, втиснулся между двумя бывшими техническими писателями (каждый из которых двадцать лет назад добился кратких коммерческих успехов в публицистической популяризации теории космической науки) и схватил меня за руку. Он выглядел изнуренным, но трезвым.

"Билли! Ради бога, Билли! Я не знал, что ты в городе. Какая замечательная вещь! Как долго ты здесь?

— Всего несколько дней, Лео. Книга для Харпер. Я был полностью заперт, заканчивая это.

«Что ж, я скажу вам это: синдром Скотта Фицджеральда определенно вас не поразил. Сколько книг вы написали с тех пор, как ушли, три? Четыре?

"Семь."

Он улыбнулся от смущения, но этого смущения было недостаточно, чтобы замедлить фальшивое товарищество. Мы с Лео Норрисом — несмотря на его излияния — никогда не были близки. Когда он уже был признанным писателем, и этот факт можно было подтвердить, поместив свое имя на обложку журнала «Сент-Детектив» , я писал новеллы об убийствах с молотка для «Облавы» , просто чтобы заплатить за аренду в Деревне. В те дни не было товарищества. Но Лео теперь был на слайде, и последние шесть или восемь лет он был вынужден писать серию книг в мягкой обложке о сексе, шпионаже и насилии: каждая пронумерована (когда я последний раз смотрел, он был на 27-м месте), под псевдонимом, в котором фигурирует неприятный головорез ЦРУ по имени Курт Костенер. Четыре из моих последних семи романов были экранизированы успешными фильмами, а один из них стал телесериалом. Товарищество.

— Семь книг за какие — десять лет? — это чертовски хорошо.

Я ничего не сказал. Я огляделся; показывая, что я хочу двигаться дальше. Он не принял сообщение.

«Вы знаете, Бретт Маккой умер. На прошлой неделе."

Я кивнул. Я читал его, но никогда не встречал его. Хороший писатель. Полиция процессуальная.

"Терминал. Неработоспособен. Легкие; действительно распространилось. Ох, он уже давно собирался уйти. Его будет не хватать».

"Ага. Ну, извини, Лео, мне нужно найти людей, с которыми я пришел.

Я не смог пробиться сквозь прессу возле входной двери и присоединиться к Бобу на кухне. Единственный ветерок дул из коридора, и они столпились перед проходом. Поэтому я пошел в другую сторону, глубже в комнату, глубже в инверсионный слой дыма и монотонной болтовни. Он смотрел, как я ухожу, желая что-то сказать, возможно, желая укрепить несуществующую связь. Я двигался быстро. Я не хотел больше никаких некрологов.

Насколько я мог судить, в толпе было всего пять или шесть женщин. Один из них наблюдал за мной, пока я пробирался сквозь тела. Я не мог не заметить, что она заметила меня. Ей было под сорок, она сильно обветрилась и открыто смотрела, когда я приблизился к ней. Так продолжалось до тех пор, пока она не заговорила: «Билли?» что я узнал голос. Не лицо; даже тогда не лицо. Только голос, который не изменился.

Я остановился и посмотрел назад. — Ди?

Она улыбнулась вовсе не улыбкой, просто жестом вежливости. — Как дела, Билли?

"Я в порядке. Как дела? Что происходит, что ты делаешь в эти дни?»

«Я живу в Вудстоке. Мы с Кормиком развелись; Я пишу книги для Avon».

Я давно не видел ничего с ее именем. Те, кто по привычке посещают газетные киоски и книжные магазины, подобны грекам в уличных кафе, которые не могут перестать перебирать тревожные четки. Я бы увидел ее имя.

Она уловила колебание. «Готика. Я делаю их под другим именем».

На этот раз улыбка была противной и говорила: ты смеялся последним; да, я дешево продаю свой талант; Я ненавижу себя за это; Я перережу себе вены в этом разговоре, прежде чем позволю тебе злорадствовать. Что может быть оскорбительнее, чем добиться успеха, когда они всегда считали тебя худшим из своей компании, а они упустили все обещания и потерпели неудачу? Ничего. Они съедят воздух, которым вы дышите. Бирс: Успех, н. Единственный непростительный грех против ближних. Убрать кавычки.

«Найди меня, если доберешься до Лос-Анджелеса», — сказал я. Она даже не хотела пробовать это. Она вернулась к трехстороннему разговору позади нее. Она взяла под руку элегантного мужчину с густой седой копной волос, уложенных в стиле Клода Рейнса. На нем были очки-авиаторы, с оправой, каштанового оттенка. Ди держался крепко. Это не продлится долго. Его костюмы были слишком хорошо сшиты. Она была похожа на порванное боевое знамя. Когда они все поселились в забвении?

Эдвин Чаррел приближался ко мне с противоположного конца комнаты. Он все еще был должен мне шестьдесят долларов десять лет назад. Он бы не забыл. Он рассказывал мне длинную, пропитанную чувством вины историю и пытался сунуть мне в руку влажные пять баксов. Не сейчас; правда, не сейчас; не на Лео Норриса, Дека Миллера и всех этих сморщенных локтях. Я резко повернул направо, улыбнулся семейной команде писателей, пьющих один и тот же стакан водки, и направился к стене. Я держался снаружи и начал круговое плавание. Моя миссия: как можно быстрее убраться оттуда к черту. Все знают, в движущуюся цель попасть труднее.

И еще несколько миль, прежде чем я усну.

Заднюю стену занимал диван, на котором доносились громкие разговоры. Но толпа в центре комнаты стояла спиной к болтовне, так что был свободный канал на другую сторону. Я сделал ход. Чаррела даже не было видно, поэтому я сделал ход. Никто этого не заметил, никому не было плевать, никто не пытался меня застегнуть. Я сделал ход. Я думал, что уже на полпути домой. Я начал поворачивать за угол, осталось пройти только одну стену до ветерка, двери и выхода. Именно тогда старик указал мне на меня из мягкого кресла.

Стул стоял в дальнем углу комнаты под углом к дивану. Большая, набитая, бесцветная вещь. Он был глубоко в подушках. Худой, истощенный, усталый на вид, глаза нежного, водянистого голубого цвета. Он помахал мне рукой. Я оглянулся, обернулся. Он помахал мне рукой. Я подошел и остановился над ним.

"Садиться."

Сидеть было негде. «Я просто уходил». Я его не знал.

«Садитесь, поговорим. Время есть.

В конце дивана открылось место. Было бы невежливо уйти. Он кивнул головой на открытое место. Итак, я сел. Это был самый измученный старик, которого я когда-либо видел. Просто смотрел на меня.

— Итак, ты пишешь немного, — сказал он. Я думал, что он меня подставляет. Я улыбнулась, и он спросил: «Как тебя зовут?»

Я сказал: «Билли Ландресс».

Он проверил это на мгновение, молча. «Уильям. В книгах это Уильям.

Я усмехнулся. "Это верно. Уильям о книгах. Это лучше для кредита, -; библиотеки. Класснее. Весомее. Я не мог перестать улыбаться и тихо смеяться. Не себе, прямо ему в лицо. Он не улыбнулся в ответ, но я знала, что он не обижается. Это был ошеломляющий разговор.

"И вы. . .?»

«Марки», сказал он; — он сделал паузу, а затем добавил: — Марки Штрассер.

Все еще улыбаясь, я спросил: «Это то имя, под которым вы пишете?»

Он покачал головой. «Я больше не пишу. Я давно не писал».

— Марки, — сказал я, задерживаясь на слове, — Марки Штрассер. Не думаю, что я читал какие-либо ваши работы. Мистическая фантастика?

"В первую очередь. Саспенс, несколько современных романов, ничего особенно значительного. Но расскажи мне о себе.

Я снова устроился на диване. — У меня такое ощущение, сэр, что я вас забавляю.

Его мягкие голубые глаза смотрели на меня без тени лукавства. На этом лице не было улыбки. Усталый; старый и ужасно уставший. «Мы все забавные, Уильям. За исключением тех случаев, когда мы становимся слишком старыми, чтобы заботиться о себе, когда мы становимся слишком старыми, чтобы не отставать. Тогда мы перестанем быть забавными. Ты не хочешь говорить о себе?

Я развел руками, сдаваясь. Я бы рассказал о себе. Возможно, он считал себя слишком старым, чтобы его можно было развлекать, но, тем не менее, он был очаровательным стариком. Он был хорошим слушателем. Остальная часть комнаты исчезла, и мы разговорились. Я рассказал ему о себе, о жизни на Побережье, о сюжетах моих книг, вкратце , о том, что нужно, чтобы экранизировать саспенс-роман.

Язык тела интересен. На самом примитивном уровне даже те, кто незнаком с бессознательными сообщениями, которые передают положения рук, ног и туловища, могут воспринимать происходящее. Когда два человека разговаривают и один пытается донести до другого важную мысль, тот, кто говорит, наклоняется вперед; тот, кто сопротивляется игле, откидывается назад. Я понял, что наклоняюсь далеко вперед и в сторону, опираясь грудью на подлокотник дивана. Он не погружался слишком глубоко в мягкие подушки мягкого кресла; но он вернулся, в любом случае. Он слушал меня, воспринимая все, что я говорил, но как будто знал, что все это было в прошлом, вся мертвая информация, как будто он ждал, чтобы сказать мне кое-что, что мне нужно было знать.

Наконец он сказал: «Вы заметили, сколько рассказов, которые вы написали, посвящено взаимоотношениям отцов и сыновей?»

Я заметил. «Мой отец умер, когда я был очень молод», — сказал я и почувствовал обычное стеснение в груди. «Где-то, не помню где, я наткнулся на строчку, написанную когда-то Фолкнером, где он сказал что-то вроде: «Неважно, о чем пишет писатель, если это человек, он пишет о поисках своего отца». Меня это особенно сильно задело. Я никогда не осознавал, как сильно скучал по нему, пока однажды вечером, всего несколько лет назад, я не был на сеансе групповой встречи, и лидер группы сказал нам выбрать одного человека из круга и сделать этого человека кем-то. мы хотели поговорить с кем-то, с кем нам никогда не удавалось поговорить, и рассказать этому человеку все, что мы всегда хотели сказать. Я выбрал мужчину с усами и поговорил с ним так, как никогда не мог поговорить со своим отцом, когда был совсем маленьким. Через некоторое время я заплакала». Я сделал паузу, затем очень тихо сказал: «Я даже не плакал на похоронах отца. Это была очень странная вещь, тревожный вечер».

Я снова сделал паузу и собрался с мыслями. Это становилось намного тяжелее и более личным, чем я ожидал. «Затем, всего год или два назад, я нашел цитату Фолкнера; и все встало на свои места».

Уставший старик продолжал наблюдать за мной. — Что ты ему сказал?

"ВОЗ? О, мужчина с усами? Хм. Ну, это было не что-то такое мощное. Я просто сказал ему, что добился успеха, что теперь он будет мной гордиться, что я добился успеха, что я хороший парень и. . .он бы мной гордился. Это все."

— Что ты ему не сказал?

Я почувствовал, как дернулся от этого замечания. Я весь похолодел. Он сказал это так небрежно, и все же сила вопроса вонзила холодное долото в дверь моей памяти, резко надавила и защелкнула замок. Дверь распахнулась, и чувство вины вытекло наружу. Откуда Марки мог знать?

"Ничего. Я не знаю, что вы имеете в виду». Я не узнал свой голос.

«Наверное, что-то было. Ты злой человек, Уильям. Ты злишься на своего отца. Возможно, потому что он умер и оставил тебя одну. Но ты не сказал чего-то очень важного, что нужно было сказать; тебе все равно придется это сказать. Что это было?"

Я не хотел ему отвечать. Но он просто ждал. И наконец я пробормотал: «Он так и не попрощался. Он только что умер и так и не попрощался со мной». Тишина. Потом я затрясся, беспомощно, задрожал, превратившись после стольких лет в ребенка, попытался стряхнуть это, попытался отмахнуться от этого и очень тихо сказал: «Это было не важно».

«Ему не было важно это услышать; но ты должен был это сказать. Я не мог смотреть на него.

Затем Марки сказал: «В призме времени каждый из нас выглядит как уменьшающаяся пылинка. Мне жаль, что я тебя расстроил».

— Ты меня не расстроил.

"Да. Я сделал. Позвольте мне попытаться исправить ситуацию. Если у вас есть время, позвольте мне рассказать вам о нескольких книгах, которые я написал. Возможно, тебе это понравится». Итак, я сел, и он рассказал мне дюжину сюжетов. Он говорил без колебаний, плавно, и они были ужасно хороши. На самом деле отлично. Саспенс-истории, что-то в духе Джеймса М. Кейна или Джима Томпсона. Истории об обычных людях, а не о частных сыщиках или иностранных агентах; просто люди в стрессовых ситуациях, когда насилие и интриги логически вытекают из заманчивых обстоятельств. Я был очарован. И какой у него был талант к названиям: « Мертвый утром», «Отмена бунгало 16», «Острота в моем голосе», «Белый ноготь», «Человек, который искал радость», «Диагноз доктора Д'Аркеа Анхеля», «Блудный отец» и еще одного, которое меня почему-то так поразило. Я насильно сделал себе пометку связаться с Андреасом Брауном в книжном магазине Готэма, чтобы найти для меня подержанный экземпляр через его источники антикварных книг. Мне пришлось это прочитать. Он назывался «Любовник, убийца».

Когда он замолчал, он выглядел еще более изнуренным, чем тогда, когда просил меня сесть. Его кожа была почти серой, а мягкие голубые глаза на мгновение закрывались. — Хотите стакан воды или что-нибудь поесть?

Он внимательно посмотрел на меня и сказал: «Да. Мне бы очень хотелось стакан воды, спасибо.

Я встал, чтобы пробраться на кухню.

Он положил свою сухую руку на мою. Я посмотрел на него. — Кем ты хочешь стать в конечном итоге, Уильям?

Я мог бы дать уклончивый ответ. Я этого не сделал. — Запомнил, — сказал я. Затем он улыбнулся и убрал руку.

«Я принесу эту воду; возвращайся сразу же."

Я протиснулась сквозь толпу и добралась до кухни. Боб все еще был здесь, споря с Хансом Сантессоном о решении проблемы пропорциональной доли гонораров за перепечатку рассказов в текстовых антологиях для колледжей. Мы с Гансом пожали друг другу руки и быстро обменялись любезностями, а я набрал стакан воды и положил в раковину пару кубиков льда из пластикового пакета, наполовину наполненного расплавленными кубиками. Мне очень долго не хотелось покидать Марки.

— Где, черт возьми, ты был сегодня вечером? — спросил Боб.

«Я сижу сзади, со стариком; очаровательный старик. Он говорит, что раньше был писателем. Я в этом не сомневаюсь. Господи, он, должно быть, написал несколько невероятных книг. Не знаю, как я мог их пропустить. Я думал, что прочитаю практически всё в этом жанре».

"Как его зовут?" — спросил Ганс с мягким и приятным скандинавским акцентом.

— Марки Штрассер, — сказал я. «Какое у него чертовски сенсационное чувство истории».

Они смотрели на меня.

— Марки Штрассер? Ганс застыл, чашка чая была уже на полпути к губам.

«Марки Штрассер», — повторил я. «В чем дело?»

«Единственный Марки, которого я знаю, который был писателем, был человеком, который приходил на эти вечера тридцать лет назад. Но он мертв уже как минимум пятнадцать-шестнадцать лет.

Я смеялся. — Это не может быть тот же самый человек, если только ты не ошибаешься насчет его смерти.

«Нет, я уверен в его смерти. Я присутствовал на его похоронах».

— Тогда это кто-то другой.

«Где он сидит?» — спросил Боб.

Я вышел в проход и жестом пригласил их присоединиться ко мне. Я подождал, пока толпа на мгновение расступится, и указал пальцем. «Там, в углу, в большом мягком кресле».

В большом мягком кресле никого не было. Там было пусто.

И пока я смотрел, а они стояли позади меня и смотрели, женщина села в кресло и заснула с коктейлем в руке. «Он встал и пошел куда-то в комнату», — сказал я.

Нет, он этого не сделал. Конечно.

МЫ ушли последними. Я бы не ушел. Я видел, как каждый человек вышел через парадную дверь и встал прямо перед дверью, чтобы никто не мог пройти мимо меня. Боб проверил туалет. Его там не было. Выход из квартиры был только один, и я находился перед ним. «Послушайте, черт возьми, — горячо сказал я Гансу, Бобу и нашему хозяину, которым отчаянно хотелось выблевать и лечь спать, — я не верю в привидения; он не был призраком, он не был плодом моего воображения, он не был мошенником; ради бога, я не настолько легковерен, что не могу понять, когда меня надевают; те истории, которые он мне рассказывал, были чертовски хороши; и если он был здесь, то как, черт возьми, он смог пройти мимо меня? Я был прямо перед дверью, даже когда пришел на кухню за водой. Это был старик , лет семидесяти пяти, может быть, и старше; он не был проклятым спринтером! Никто не смог бы пройти через эту толпу достаточно быстро, чтобы проскользнуть в зал позади меня, не врезавшись ни в кого, и кто-нибудь вспомнил бы, что его вот так толкнули. . .так. . ».

Ганс пытался меня успокоить. «Билли, мы опросили всех, кто был здесь. Больше его никто не видел. Никто даже не видел, чтобы ты сидел на диване там, где, по твоим словам, сидел. Никто больше ни с кем так не говорил, и многие из присутствующих здесь сегодня писателей знали его. Зачем человеку говорить вам, что он Марки Штрассер, если он не Марки Штрассер? Он бы знал, что комната, наполненная писателями, знавшими Марки Штрассера, скажет вам, если бы это была шутка».

Я бы не отпустил это. У меня не было галлюцинаций!

Наш хозяин порылся в чулане и нашел переплетенную папку со старыми программами американских детективных писателей с ужинов на премию Эдгара; он пролистал их на пятнадцать лет назад и нашел фотографию Марки Штрассера. Я посмотрел на это. Фотография была четкой и четкой. Это был другой человек. Их невозможно было спутать, даже прибавив к лицу на фотографии пятнадцать лет, даже допустив сильное ослабление от болезни. Марки на фотографии был круглолицым мужчиной, почти полностью лысым, с густыми бровями и темными глазами. У Марки, с которым я разговаривал почти час, были мягкие голубые глаза. Даже если бы он носил шиньон, эти глаза не могли ошибиться.

— Это не он, черт возьми!

Они попросили меня описать его еще раз. Когда это не помогло, Ганс попросил меня рассказать ему истории и названия. Все они слушали, и по их лицам я мог видеть, что книги, написанные Марки, произвели на них такое же впечатление, как и на меня. Но когда я сбежал и сел там, тяжело дыша, Ганс и мой хозяин покачали головами. «Билли, — сказал Ганс, — я семь лет был редактором Клуба загадок единорогов; Я редактировал журнал Saint Detective Magazine более десяти лет. Я читал о детективной фантастике столько же, сколько кто-либо из ныне живущих. Таких книг не существует».

Наш хозяин, знаток этой темы, согласился.

Я посмотрел на Боба Кэтлетта. Он проглатывал им по книге в день. Медленно и неохотно он кивнул головой в знак согласия.

Я сел и закрыл глаза.

Через некоторое время Боб предложил нам пойти. Его жена исчезла часом ранее вместе с группой людей, намеревавшихся купить чизкейк. Ему хотелось лечь спать. Я не знал, что делать. Поэтому я вернулся в Уорик.

Той ночью я натянул на кровать дополнительное одеяло, но все равно было холодно, очень холодно, и я вздрогнул. Я оставил телевизор включенным, ничего, кроме снега и постоянного гудения. Я не мог спать.

Наконец я встал, оделся и вышел в ночь. В три часа ночи Пятьдесят четвертая улица была пуста и тиха. Ни даже грузовиков, и хотя я искал и искал его, я не мог его найти.

Я бесконечно думал об этом, идя, и на какое-то время мне представилось, что он был моим отцом, вернувшимся из могилы, чтобы поговорить со мной. Но это был не мой отец. Я бы его узнал. Я не дурак, я бы его узнал. Мой отец был человеком гораздо ниже ростом, с усами; и он никогда не говорил так, такими словами и такой интонацией.

Это был не почти забытый писатель детективов, известный как Марки Штрассер.

Почему он использовал это имя, я не знаю; возможно, для того, чтобы привлечь мое внимание, повести меня по черной тропе страха, которая без вопросов скажет мне, что это был кто-то другой, потому что это был не Марки Штрассер. Я не знал, кто он такой.

Я вернулся в «Уорик» и вызвал лифт. Я стоял перед зеркальной панелью между двумя дверями лифта и смотрел сквозь собственное отражение в стекло, ища ответ.

Затем я поднялся в свою комнату, сел за письменный стол и закатал в портативный компьютер чистый сэндвич из белой бумаги, копировальной бумаги и желтого второго листа.

Я начал писать «Любовник, убийца».

Это далось легко. Никто другой не мог написать эту книгу.

Но, как и мой отец, он даже не попрощался, когда я пошел принести ему стакан воды. Этот уставший старик.


ПРОБЛЕМА КЛЕТКИ 13

Жак Фютрель

ПРАКТИЧЕСКИ ВСЕ ЭТИ буквы, оставшиеся в алфавите после того, как был назван Огастес SFX Ван Дюзен, были впоследствии приобретены этим джентльменом в ходе блестящей научной карьеры и, будучи приобретены с честью, были прикреплены к другому концу. Таким образом, его имя, вместе со всем, что к нему принадлежало, представляло собой удивительно внушительное сооружение. Он был доктором философии, доктором юридических наук, доктором медицинских наук, доктором медицинских наук, доктором медицинских наук. Он также был еще кое-чем — только тем, чего сам не мог сказать — благодаря признанию его способностей различными зарубежными образовательными и научными учреждениями. учреждения.

По внешнему виду он был не менее ярким, чем по номенклатуре. Он был стройен, с опущенными худыми плечами студента и бледностью тесной, сидячей жизни на чисто выбритом лице. Глаза у него были вечными, угрожающими прищуренными — косоглазием человека, изучающего мелочи, — и когда их вообще можно было увидеть сквозь толстые очки, они представляли собой лишь водянисто-голубые щелки. Но над глазами была его самая яркая черта. Это был высокий, широкий лоб, почти ненормальной высоты и ширины, увенчанный тяжелой копной густых желтых волос. Все это в совокупности придало ему своеобразную, почти гротескную личность.

Профессор Ван Дюзен был отдаленно немцем. На протяжении поколений его предки были известны в науках; он был логическим результатом, вдохновителем. Прежде всего он был логиком. По крайней мере, тридцать пять лет из примерно полувека его существования были посвящены исключительно доказательству того, что дважды два всегда равны туру, за исключением редких случаев, когда они равны трем или пяти, в зависимости от обстоятельств. Он широко придерживался общего положения о том, что все, что начинается, должно куда-то идти, и был способен сосредоточить умственную силу своих предков на решении конкретной проблемы. Кстати, можно отметить, что профессор Ван Дюзен носил шляпу №8.

Мир в целом смутно слышал о профессоре Ван Дузене как о Мыслящей машине. Это была крылатая газетная фраза, обращенная к нему во время замечательного выступления в шахматах; тогда он продемонстрировал, что незнакомец с игрой может силой неизбежной логики победить чемпиона, посвятившего ее изучению всю жизнь. Мыслящая машина! Возможно, это более точно описывало его, чем все его почетные инициалы, поскольку он проводил неделю за неделей, месяц за месяцем в уединении своей маленькой лаборатории, из которой исходили мысли, которые потрясали научных коллег и глубоко взволновали мир в целом.

Лишь изредка у «Мыслящей машины» были посетители, и обычно это были люди, которые сами были высокопоставленными в науке, заглядывали, чтобы аргументировать свою точку зрения и, возможно, убедить себя. Двое из этих людей, доктор Чарльз Рэнсом и Альфред Филдинг, однажды вечером позвонили, чтобы обсудить какую-то теорию, которая здесь не имеет значения.

«Такое невозможно», — решительно заявил доктор Рэнсом в ходе разговора.

«Нет ничего невозможного», — заявила «Мыслящая машина» с таким же акцентом. Он всегда говорил раздраженно. «Разум — хозяин всего сущего. Когда наука полностью признает этот факт, будет достигнут большой прогресс».

— А как насчет дирижабля? — спросил доктор Рэнсом.

«Это вовсе не невозможно», — утверждает Мыслящая Машина. «Когда-нибудь это будет изобретено. Я бы сделал это сам, но я занят.

Доктор Рэнсом терпеливо рассмеялся.

«Я уже слышал, как вы говорили подобные вещи», — сказал он. «Но они ничего не значат. Разум может быть хозяином материи, но он еще не нашел способа применить себя. Есть вещи, которые невозможно исключить из существования, или, скорее, которые не поддаются никакому мышлению».

— Что, например? — потребовала Мыслящая Машина.

Доктор Рэнсом на мгновение задумался, куря.

«Ну, скажем, тюремные стены», — ответил он. «Ни один человек не может думать , что находится вне клетки. Если бы он мог, пленных не было бы».

«Человек может так применить свой мозг и изобретательность, что сможет покинуть клетку, а это одно и то же», — отрезала Мыслящая Машина.

Доктор Рэнсом был слегка удивлен.

— Давайте предположим случай, — сказал он через мгновение. «Возьмите камеру, где содержатся заключенные, приговоренные к смертной казни — люди, отчаявшиеся и обезумевшие от страха, готовые воспользоваться любым шансом на побег, — предположим, что вас заперли в такой камере. Сможешь ли ты сбежать?

«Конечно», — заявила Мыслящая Машина.

«Конечно, — сказал мистер Филдинг, впервые вступивший в разговор, — вы можете разрушить камеру взрывчаткой, но внутри заключенного вы не можете этого сделать».

«Ничего подобного не было бы», — сказала Мыслящая Машина. «Вы могли бы обращаться со мной точно так же, как обращались с заключенными, приговоренными к смертной казни, и я бы вышел из камеры».

«Нет, если только вы не вошли туда с инструментами, приготовленными для выхода», — сказал доктор Рэнсом.

Мыслящая машина была явно раздражена, и его голубые глаза прищурились.

«Заприте меня в любой камере любой тюрьмы где угодно и когда угодно, оденьте только то, что необходимо, и я сбегу через неделю», — резко заявил он.

Доктор Рэнсом с интересом выпрямился в кресле. Мистер Филдинг закурил новую сигару.

— Ты имеешь в виду, что действительно можешь додуматься до конца? — спросил доктор Рэнсом.

«Я бы ушёл», — был ответ.

"Ты серьезно?"

«Конечно, я серьезно».

Доктор Рэнсом и мистер Филдинг долго молчали.

— Ты бы хотел попробовать? — наконец спросил мистер Филдинг.

«Конечно», — сказал профессор Ван Дюзен, и в его голосе послышалась нотка иронии. «Я делал еще больше глупостей, чтобы убедить других людей в менее важных истинах».

Тон был оскорбительным, и с обеих сторон чувствовался скрытый оттенок, сильно напоминающий гнев. Конечно, это была абсурдная вещь, но профессор Ван Дюзен подтвердил свою готовность совершить побег, и решение было принято.

«Начну сейчас», — добавил доктор Рэнсом.

«Я бы предпочел, чтобы это началось завтра», — сказала Мыслящая Машина, — «потому что…»

— Нет, сейчас, — категорически сказал мистер Филдинг. «Вас арестовывают, образно, конечно, без всякого предупреждения, запирают в камере без возможности общения с друзьями и оставляют там с такой же заботой и вниманием, как если бы оказывали человеку, приговоренному к смертной казни. Вы готовы?"

«Хорошо, теперь-то», — сказала Мыслящая Машина и встала.

«Скажем, камера смертников в тюрьме Чисхолм».

«Камера смертников в тюрьме Чисхолм».

— И что ты оденешь?

«Как можно меньше», — сказала Мыслящая Машина. «Туфли, чулки, брюки и рубашка».

— Вы, конечно, позволите себя обыскать?

«Со мной следует обращаться так же, как со всеми заключенными», — заявила «Мыслящая машина». «Ни больше внимания, ни меньше».

Предстояло провести некоторые предварительные приготовления в вопросе получения разрешения на эксперимент, но все трое были влиятельными людьми и все было сделано благополучно по телефону, хотя тюремные комиссары, которым эксперимент объяснялся на чисто научных основаниях, были в печальном недоумении. . Профессор Ван Дюзен будет самым выдающимся заключенным, которого они когда-либо принимали.

Когда Мыслящая Машина надела те вещи, которые ему предстояло носить во время заключения, он позвонил маленькой старушке, которая была его экономкой, кухаркой и служанкой одновременно.

— Марта, — сказал он, — сейчас двадцать семь минут девятого. Я ухожу. Через неделю, в половине девятого, эти джентльмены и еще один, а может быть, и два других будут ужинать здесь со мной. Помните, доктор Рэнсом очень любит артишоки.

Троих мужчин отвезли в тюрьму Чизхолм, где их ждал начальник, проинформированный об этом по телефону. Он понимал лишь, что выдающийся профессор Ван Дюзен должен был стать его пленником, если ему удастся удержать его, на одну неделю; что он не совершил никакого преступления, но что с ним следует обращаться так же, как со всеми другими заключенными.

«Обыщите его», — приказал доктор Рэнсом.

Мыслящую Машину обыскали. При нем ничего не нашли; карманы брюк были пусты; в белой рубашке с жесткой грудью не было кармана. Туфли и чулки сняли, осмотрели, а затем заменили. Наблюдая за всеми этими предварительными действиями и отмечая жалкую, детскую физическую слабость этого человека – бесцветное лицо и тонкие белые руки – доктор. Рэнсом почти пожалел о своем участии в этом деле.

"Вы уверены, что хотите это сделать?" он спросил.

«Вы бы убедились, если бы я этого не сделал?» — в свою очередь спросила Мыслящая Машина.

"Нет."

"Все в порядке. Я сделаю это."

Сочувствие, которое имел доктор Рэнсом, было рассеяно этим тоном. Это его раздражало, и он решил довести эксперимент до конца; это было бы язвительным упреком эгоизму.

«Он не сможет общаться ни с кем снаружи?» он спросил.

«Абсолютно невозможно», — ответил надзиратель. «Ему не будет разрешено писать какие-либо материалы».

— А ваши тюремщики, они доставят от него послание?

«Ни одного слова, прямо или косвенно», — сказал надзиратель. «Можете быть в этом уверены. Они сообщат обо всем, что он скажет или передаст мне, обо всем, что он им даст».

«Это кажется вполне удовлетворительным», — сказал г-н Филдинг, который откровенно интересовался этой проблемой.

«Конечно, если он потерпит неудачу, — сказал доктор Рэнсом, — и попросит его свободы, вы понимаете, что вы должны освободить его?»

«Я понимаю», — ответил надзиратель.

Мыслящая Машина стояла и слушала, но ей нечего было сказать, пока все не закончилось, а затем:

«Я хотел бы обратиться с тремя небольшими просьбами. Вы можете предоставить их или нет, по вашему желанию.

«Никаких особых услуг», — предупредил мистер Филдинг.

«Я ничего не спрашиваю», — последовал жесткий ответ. «Мне хотелось бы иметь немного зубного порошка — купите его сами и убедитесь, что это зубной порошок, — и мне хотелось бы иметь одну пятидолларовую и две десятидолларовые купюры».

Доктор Рэнсом, мистер Филдинг и начальник тюрьмы обменялись изумленными взглядами. Они не удивились просьбе о зубном порошке, но удивились просьбе денег.

«Есть ли человек, с которым наш друг вступит в контакт, и которого он мог бы подкупить двадцатью пятью долларами?»

«Не за две с половиной тысячи долларов», — был положительный ответ.

«Ну, пусть они возьмут его», — сказал мистер Филдинг. «Я думаю, они достаточно безобидны».

«А какая третья просьба?» — спросил доктор Рэнсом.

«Мне бы хотелось, чтобы мои туфли были начищены».

Снова обменялись изумленные взгляды. Эта последняя просьба была верхом абсурда, поэтому они согласились на нее. После всех этих действий Мыслящую Машину отвели обратно в тюрьму, из которой он намеревался сбежать.

«Вот камера тринадцатая», — сказал надзиратель, остановив три двери в стальном коридоре. «Здесь мы держим осужденных убийц. Никто не может покинуть его без моего разрешения; и никто в нем не может общаться с внешним миром. Я поставлю на это свою репутацию. Это всего лишь три двери позади моего офиса, и я легко слышу любой необычный шум».

— Эта камера подойдет, джентльмены? — спросила Мыслящая Машина. В его голосе была нотка иронии.

«Превосходно», — был ответ.

Тяжелая стальная дверь распахнулась, послышался шум и беготня крошечных ножек, и Мыслящая Машина вошла во мрак камеры. Затем дверь закрыла и заперла на двойной замок надзиратель.

«Что это там за шум?» — спросил доктор Рэнсом сквозь решетку.

«Крысы — их десятки», — коротко ответила Мыслящая Машина.

Трое мужчин, пожелавших в последний раз спокойной ночи, уже отворачивались, когда позвонила Мыслящая Машина:

— Сколько сейчас времени, смотритель?

«Одиннадцать-семнадцать», — ответил надзиратель.

"Спасибо. Я присоединюсь к вам, джентльмены, в вашем офисе в половине девятого через неделю, — сказала Мыслящая Машина.

— А если нет?

«В этом нет никакого «если».

Тюрьма ЧИСХОЛМ представляла собой огромное четырехэтажное гранитное сооружение, стоящее в центре открытого пространства. Он был окружен стеной из массивной каменной кладки высотой восемнадцать футов и настолько гладкой внутри и снаружи, что не давала никакой опоры альпинисту, каким бы опытным он ни был. На вершине этого забора, в качестве дополнительной меры предосторожности, был установлен пятифутовый забор из стальных стержней, каждый из которых оканчивался острым концом. Этот забор сам по себе означал абсолютный крайний срок между свободой и тюремным заключением, поскольку, даже если бы человек сбежал из своей камеры, ему казалось бы невозможным пройти через стену.

Двор, который со всех сторон тюремного здания имел ширину двадцать пять футов, то есть расстояние от здания до стены, днем служил площадкой для прогулок для тех заключенных, которым время от времени предоставлялась возможность полусвободы. Но это было не для тех, кто находился в камере 13. В любое время дня во дворе находилась вооруженная охрана, четверо, по одному патрулирующему с каждой стороны тюремного здания.

Ночью двор был почти так же ярко освещен, как и днем. С каждой из четырех сторон над тюремной стеной возвышался большой дуговой фонарь, дававший охранникам хороший обзор. Огни тоже ярко освещали шипастую вершину стены. Провода, питавшие дуговые фонари, тянулись вверх по стене тюремного здания на изоляторах и с верхнего этажа выходили к опорам, поддерживающим дуговые фонари.

Все это увидела и постигла Мыслящая Машина, которая могла видеть сквозь плотно зарешеченное окно камеры только стоя на кровати. Это было утром после его задержания. Он догадался также, что река лежит где-то там, за стеной, потому что услышал слабое пульсирование моторной лодки и увидел высоко в воздухе речную птицу. С того же направления доносились крики играющих мальчиков и время от времени треск отбитого мяча. Тогда он понял, что между тюремной стеной и рекой находится открытое пространство, игровая площадка.

Тюрьма Чисхолм считалась абсолютно безопасной. Ни один человек никогда не избегал этого. Мыслящая Машина, сидя на кровати, видя то, что видела, легко могла понять, почему. Стены камеры, построенные, по его мнению, двадцать лет назад, были совершенно прочными, а оконные решетки из нового железа не имели ни тени ржавчины. Само окно, даже без решетки, было бы трудным способом выбраться, потому что оно было маленьким.

И все же, увидев эти вещи, Мыслящая Машина не разочаровалась. Вместо этого он задумчиво прищурился на большую дуговую лампу — теперь светил яркий солнечный свет — и проследил глазами за провод, который вел от нее к зданию. Этот электрический провод, рассуждал он, должен проходить по стене здания недалеко от его камеры. Возможно, это стоит знать.

Камера 13 находилась на одном этаже с служебными помещениями тюрьмы, то есть не в подвале и не наверху. До этажа кабинета было всего четыре ступеньки, поэтому уровень пола должен был находиться всего в трех-четырех футах над землей. Он не мог видеть землю прямо под окном, но мог видеть ее дальше, ближе к стене. Было бы легко выпрыгнуть из окна. Ну и хорошо.

Тогда Мыслящая Машина стала вспоминать, как он попал в камеру. Сначала была будка внешней охраны, часть стены. Там было двое ворот с тяжелыми решетками, оба стальные. У этих ворот всегда был на страже один человек. Он допускал людей в тюрьму после долгого лязга ключей и замков и выпускал их по приказу. Кабинет начальника находился в здании тюрьмы, и чтобы попасть к этому чиновнику со двора тюрьмы, нужно было пройти через прочную стальную калитку с одним лишь глазком. Затем, пройдя из этого внутреннего кабинета в камеру 13, где он теперь находился, нужно пройти через тяжелую деревянную дверь и две стальные двери в коридоры тюрьмы; и всегда нужно было считаться с двойной запертой дверью камеры номер 13.

Тогда, вспоминала Мыслящая Машина, нужно было сделать семь дверей сверхконической формы, прежде чем можно было бы пройти из камеры 13 во внешний мир свободным человеком. Но против этого было то, что его редко прерывали. В шесть утра у дверей его камеры появился тюремщик с тюремным завтраком; он придет еще раз в полдень и еще раз в шесть вечера. В девять часов вечера должна была состояться инспекционная экскурсия. Вот и все.

«Эта тюремная система устроена превосходно», — такова была мысленная дань уважения «Мыслящей машине». — Мне придется его немного изучить, когда выйду. Я понятия не имел, что в тюрьмах проявляют такую заботу».

В камере его не было ничего, положительно ничего, кроме железной кровати, сколоченной так прочно, что никто не мог разобрать ее, кроме как санями или напильником. У него не было ни того, ни другого. Не было ни стула, ни маленького столика, ни куска жести или посуды. Ничего! Тюремщик стоял рядом, пока он ел, а затем забрал деревянную ложку и миску, которыми он пользовался.

Одна за другой эти вещи проникли в мозг Мыслящей Машины. Когда последняя возможность была рассмотрена, он начал осмотр своей камеры. С крыши, вдоль стен со всех сторон он осматривал камни и цемент между ними. Он раз за разом осторожно топал по полу, но тот был цементный, совершенно твердый. После осмотра он сел на край железной кровати и надолго задумался. Профессору Огастесу Ван Дусену, «Мыслящей машине», было о чем подумать.

Его потревожила крыса, которая пробежала по его ноге, а затем убежала в темный угол камеры, испугавшись собственной смелости. Через некоторое время Мыслящая Машина, пристально вглядываясь в темноту угла, куда ушла крыса, смогла различить во мраке множество маленьких пляжных глазок, смотрящих на него. Он насчитал шесть пар, возможно, были и другие; он видел не очень хорошо.

Затем Мыслящая Машина со своего места на кровати впервые заметила нижнюю часть двери своей камеры. Между стальным стержнем и полом было отверстие в два дюйма. Все еще пристально глядя на это отверстие, Мыслящая Машина внезапно отступила в угол, где он видел глаза-бусинки. Послышался шум крошечных ножек, несколько писков испуганных грызунов, а затем тишина.

Ни одна крыса не вышла за дверь, но в камере ее не было. Следовательно, должен быть другой выход из камеры, пусть и небольшой. Мыслящая Машина, стоя на четвереньках, начала поиски этого места, ощупывая темноту своими длинными тонкими пальцами.

Наконец его поиски были вознаграждены. Он наткнулся на небольшое отверстие в полу, на уровне цемента. Он был идеально круглым и размером чуть больше серебряного доллара. Именно по этому пути пошли крысы. Он глубоко засунул пальцы в отверстие; Похоже, это была заброшенная дренажная труба, сухая и пыльная.

Убедившись в этом, он еще раз посидел на кровати в течение часа, затем еще раз оглядел окрестности через маленькое окошко камеры. Один из внешних охранников стоял прямо напротив, у стены, и случайно смотрел на окно камеры 13, когда появился глава Мыслящей машины. Но учёный не заметил охранника.

Наступил полдень, и появился тюремщик с тюремным обедом, состоящим из отвратительно простой еды. Дома Мыслящая Машина просто ела, чтобы жить; здесь он взял то, что предложили, без комментариев. Время от времени он разговаривал с тюремщиком, который стоял за дверью и наблюдал за ним.

«Какие-нибудь улучшения произошли здесь за последние несколько лет?» он спросил.

«Ничего особенного», — ответил тюремщик. «Новую стену построили четыре года назад».

— Что-нибудь делалось с самой тюрьмой?

«Покрасил деревянные конструкции снаружи, и, кажется, лет семь назад установили новую водопроводную систему».

«Ах!» - сказал заключенный. «Как далеко там река?»

«Около трехсот футов. У ребят есть бейсбольная площадка между стеной и рекой.

Мыслящей Машине больше нечего было сказать, но когда тюремщик был готов уйти, он попросил воды.

«Здесь меня очень мучает жажда», — объяснил он. «Не могли бы вы оставить для меня немного воды в миске?»

«Спрошу у надзирателя», — ответил тюремщик и ушел.

Через полчаса он вернулся с водой в маленькой глиняной миске.

«Надзиратель говорит, что ты можешь оставить себе эту миску», — сообщил он заключенному! — Но ты должен показать это мне, когда я попрошу об этом. Если он сломается, он будет последним».

«Спасибо», — сказала Мыслящая Машина. — Я не сломаю его.

Тюремщик продолжал выполнять свои обязанности. Всего на долю секунды показалось, что Мыслящая Машина хотела задать вопрос, но он этого не сделал. Через два часа этот же тюремщик, проходя мимо двери камеры № 13, услышал шум внутри и остановился. Мыслящая Машина стояла на четвереньках в углу камеры, и из этого же угла доносилось несколько испуганных писков. Тюремщик с интересом наблюдал.

«Ах, ты у меня есть», — услышал он слова заключенного.

— Что получил? — резко спросил он.

«Одна из этих крыс», — был ответ. "Видеть?" И между длинными пальцами учёного тюремщик увидел бьющуюся маленькую серую крысу. Заключенный поднес его к свету и внимательно рассмотрел.

«Это водяная крыса», сказал он.

— Неужели у тебя нет занятий получше, чем ловить крыс? — спросил тюремщик.

«Позорно, что они вообще здесь находятся», — был раздраженный ответ. «Возьми этого и убей его. Там, откуда оно взялось, есть еще десятки».

Тюремщик схватил извивающегося извивающегося грызуна и яростно швырнул его на пол. Оно пискнуло и замерло. Позже он сообщил об инциденте начальнику тюрьмы, который только улыбнулся.

Еще позже в тот же день внешний вооруженный охранник со стороны камеры 13 тюрьмы снова посмотрел на окно и увидел выглядывающего наружу заключенного. Он увидел руку, поднесенную к зарешеченному окну, а затем что-то белое упало на землю, прямо под окном камеры 13. Это был небольшой рулон полотна, очевидно, из белой рубашечной ткани, и вокруг него была привязана пятидолларовая купюра. . Охранник снова посмотрел на окно, но лицо исчезло.

С мрачной улыбкой он отнес льняной рулон и пятидолларовую бумажку в кабинет начальника тюрьмы. Там они вместе расшифровали что-то, что было написано на нем странными чернилами, часто размытыми. Внешне было вот это:

— Нашедший это, пожалуйста, доставьте доктору Чарльзу Рэнсому.

— Ага, — сказал надзиратель, усмехнувшись. «План побега номер один провалился». Затем, в качестве запоздалой мысли: «Но почему он адресовал это доктору Рэнсому?»

— А где он взял ручку и чернила, чтобы писать? — спросил охранник.

Надзиратель посмотрел на охранника, а охранник посмотрел на надзирателя. Не было никакого очевидного решения этой тайны. Надзиратель внимательно изучил надпись, затем покачал головой.

— Что ж, посмотрим, что он собирался сказать доктору Рэнсому, — сказал он наконец, все еще озадаченный, и развернул внутренний кусок полотна.

— Ну, если это… что… что ты об этом думаешь? — ошеломленно спросил он. Охранник взял кусок полотна и прочитал следующее:

«Epa cseot d'net niiy awe htto n'si sih. Т.»

Надзиратель провел час, размышляя, что это за шифр, и полчаса, размышляя, почему его заключенный должен пытаться связаться с доктором Рэнсомом, который был причиной его пребывания здесь. После этого надзиратель задумался над вопросом, где заключенный взял письменные принадлежности и какие письменные принадлежности у него были. Чтобы прояснить этот момент, он еще раз осмотрел белье. Это была оторванная часть белой рубашки с оборванными краями.

Теперь можно было объяснить белье, но другое дело, чем писал арестант. Начальник тюрьмы знал, что ему невозможно было иметь ни пера, ни карандаша, да и при этом ни пером, ни карандашом он не пользовался. Что тогда? Начальник тюрьмы решил провести расследование лично. Мыслящая машина была его пленницей; ему было приказано удерживать своих пленников: если бы этот пытался сбежать, посылая шифрованные сообщения лицам снаружи, он остановил бы это, как он остановил бы это в случае с любым другим заключенным.

Надзиратель вернулся в камеру 13 и обнаружил Мыслящую машину, стоящую на четвереньках на полу, занятую ничем более тревожным, чем ловлей крыс. Заключенный услышал шаги надзирателя и быстро повернулся к нему.

«Это позорно, — огрызнулся он, — эти крысы. Их десятки».

«Другие мужчины смогли их выдержать», — сказал надзиратель. «Вот еще одна рубашка для тебя, дай мне ту, что на тебе».

"Почему?" – быстро потребовала Мыслящая Машина. Его тон был едва ли естественным, его манера выражала настоящее возмущение.

«Вы пытались связаться с доктором Рэнсомом», — строго сказал надзиратель. «Как мой пленник, мой долг положить этому конец».

Мыслящая машина на мгновение замолчала.

— Хорошо, — сказал он, наконец. «Выполняй свой долг».

Надзиратель мрачно улыбнулся. Заключенный поднялся с пола и снял белую рубашку, надев вместо нее полосатую арестантскую рубаху, которую принес надзиратель. Начальник охотно взял белую рубаху и тут же сравнил куски полотна, на которых был написан шифр, с некоторыми порванными местами рубашки. Мыслящая Машина с любопытством наблюдала.

вам их принес охранник ? он спросил.

«Конечно, да», — торжествующе ответил надзиратель. — И на этом твоя первая попытка побега закончится.

Мыслящая Машина наблюдала за надзирателем, который, для сравнения, к своему удовольствию установил, что от белой рубашки было оторвано всего два куска полотна.

— Чем ты это написал? - потребовал надзиратель.

— Я считаю, что это часть твоего долга — выяснить это, — раздраженно сказала Мыслящая Машина.

Надзиратель начал было говорить какие-то резкие слова, затем сдержался и вместо этого произвел минутный обыск камеры и заключенного. Он не нашел абсолютно ничего; ни даже спички или зубочистки, которые можно было использовать вместо ручки. Та же самая тайна окружала жидкость, которой был написан шифр. Хотя надзиратель покинул камеру 13 явно раздраженным, он с триумфом взял порванную рубашку.

«Ну, написание заметок на рубашке его не вытащит, это точно», — сказал он себе с некоторым самодовольством. Он положил лоскуты белья в стол и стал ждать развития событий. — Если этот человек сбежит из камеры, я… повешу его… уйду в отставку.

На третий день заключения «Мыслящая машина» открыто попыталась дать ему взятку, чтобы освободиться. Тюремщик принес ужин и, прислонившись к зарешеченной двери, ждал, когда Мыслящая Машина начнет разговор.

«Канализационные трубы тюрьмы ведут к реке, не так ли?» он спросил.

— Да, — сказал тюремщик.

«Полагаю, они очень маленькие».

«Слишком мал, чтобы пролезть, если ты об этом думаешь», — был ухмыляющийся ответ.

Воцарилась тишина, пока Мыслящая Машина не закончила есть. Затем:

«Ты же знаешь, что я не преступник, не так ли?»

"Да."

— И что я имею полное право на освобождение, если потребую этого?

"Да."

«Ну, я пришел сюда с верой, что смогу сбежать», — сказал заключенный, и его косые глаза изучали лицо тюремщика. «Вы рассматриваете финансовое вознаграждение за помощь мне в побеге?»

Тюремщик, который оказался честным человеком, взглянул на стройную, слабую фигуру арестанта, на большую голову с копной желтых волос и почти пожалел.

«Думаю, такие тюрьмы не были построены для того, чтобы из них могли выбраться такие, как вы», — сказал он наконец.

— Но не могли бы вы рассмотреть предложение помочь мне выбраться? — настаивал заключенный почти умоляюще.

— Нет, — коротко ответил тюремщик.

«Пятьсот долларов», — настаивала Мыслящая Машина. «Я не преступник».

— Нет, — сказал тюремщик.

"Тысяча?"

«Нет», — снова сказал тюремщик и поспешно пошел прочь, чтобы избежать дальнейшего искушения. Затем он повернулся обратно. «Если бы вы дали мне десять тысяч долларов, я бы не смог вас вытащить. Тебе придется пройти через семь дверей, а у меня есть ключи только от двух.

Потом он рассказал обо всем начальнику.

«План номер два проваливается», — сказал начальник тюрьмы, мрачно улыбаясь. «Сначала шифр, потом подкуп».

Когда в шесть часов тюремщик направлялся в камеру 13, снова неся еду для «Мыслящей машины», он остановился, пораженный безошибочным скрежетом, скрежетом стали о сталь. Он остановился на звуке его шагов, затем тюремщик, находившийся за пределами поля зрения заключенного, хитростью возобновил свою поступь, причем звук был, очевидно, звуком человека, выходящего из камеры 13. На самом деле он находился в то же место.

Через мгновение снова раздался ровный скрип, скрип, и тюремщик осторожно на цыпочках подкрался к двери и заглянул между решетками. Мыслящая Машина стояла на железной кровати и работала над решеткой маленького окна. Судя по движениям его рук вперед и назад, он использовал напильник.

Тюремщик осторожно прокрался обратно в кабинет, лично вызвал начальника тюрьмы, и они на цыпочках вернулись в камеру 13. Устойчивый скрип все еще был слышен. Надзиратель прислушался и вдруг появился в дверях.

"Хорошо?" — потребовал он, и на его лице появилась улыбка.

Мыслящая Машина оглянулась со своего места на кровати и внезапно спрыгнула на пол, предпринимая отчаянные усилия, чтобы что-то скрыть. Надзиратель вошел, протянув руку.

«Брось это», — сказал он.

— Нет, — резко сказал заключенный.

«Ну, брось это», — призвал надзиратель. — Я не хочу снова тебя обыскивать.

— Нет, — повторил заключенный.

— Что это было? Файл? — спросил надзиратель.

Мыслящая Машина молчала и стояла, щурясь на надзирателя, с чем-то очень похожим на разочарование на лице – почти, но не совсем. Начальник тюрьмы почти сочувствовал.

— План номер три провалился, да? — добродушно спросил он. — Очень плохо, не так ли?

Заключенный не сказал.

«Обыщите его», — приказал надзиратель.

Тюремщик тщательно обыскал заключенного. Наконец, искусно спрятанный за поясом брюк, он нашел кусок стали длиной около двух дюймов с одной стороной, изогнутой в виде полумесяца.

«Ах», — сказал надзиратель, получив письмо от тюремщика. — С каблука твоего ботинка, — и он приятно улыбнулся.

Тюремщик продолжил поиски и на другой стороне пояса брюк нашел еще один кусок стали, такой же, как первый. По краю было видно, где их потерли о решетку окна.

«С ними невозможно было пробраться сквозь решетку», — сказал надзиратель.

«Я мог бы», — твердо сказала Мыслящая Машина.

— Месяцев через шесть, возможно, — добродушно сказал надзиратель.

Надзиратель медленно покачал головой, глядя на слегка покрасневшее лицо своего пленника.

— Готов отказаться от этого? он спросил.

«Я еще не начал», - был быстрый ответ.

Затем последовал еще один тщательный обыск камеры. Двое мужчин осторожно осмотрели ее, наконец, вывернув кровать и обыскав ее. Ничего. Надзиратель лично забрался на кровать и осмотрел решетку окна, которую пилил заключенный. Когда он посмотрел, ему стало весело.

«Просто сделал его немного светлее, сильно потерев», — сказал он заключенному, который стоял и смотрел с несколько удрученным видом. Надзиратель схватил железные прутья своими сильными руками и попытался их потрясти. Они были неподвижны, прочно вмонтированные в твердый гранит. Он осмотрел каждый по очереди и нашел их всех удовлетворительными. Наконец он слез с кровати.

«Брось, профессор», — посоветовал он.

Мыслящая машина покачала головой, и надзиратель и тюремщик снова прошли дальше. Когда они исчезли в коридоре, Мыслящая Машина сидела на краю кровати, обхватив голову руками.

«Он сумасшедший, пытаясь выбраться из этой камеры», - прокомментировал тюремщик.

«Конечно, он не может выбраться», — сказал надзиратель. «Но он умен. Я хотел бы знать, чем он написал этот шифр.

Было четыре часа следующего утра, когда ужасный, душераздирающий вопль ужаса разнесся по огромной тюрьме. Он исходил из камеры где-то в центре, и его тон рассказывал историю ужаса, агонии, ужасного страха. Надзиратель услышал это и с тремя своими людьми бросился в длинный коридор, ведущий к камере 13.

Когда они бежали, снова раздался тот ужасный крик. Оно замерло в каком-то вопле. Белые лица заключенных появлялись у дверей камер наверху и внизу, удивленно и испуганно глядя наружу.

— Это тот дурак из тринадцатой камеры, — проворчал начальник тюрьмы.

Он остановился и посмотрел, как один из тюремщиков посветил фонарем. «Этот дурак из тринадцатой камеры» удобно лежал на своей койке, распластавшись на спине, с открытым ртом и храпел. Пока они смотрели, откуда-то сверху снова послышался пронзительный крик. Лицо надзирателя немного побледнело, когда он начал подниматься по лестнице. Там, на верхнем этаже, он обнаружил мужчину в камере 43, прямо над камерой 13, но двумя этажами выше, спрятавшегося в углу своей камеры.

«В чем дело?» - потребовал надзиратель.

«Слава Богу, что вы пришли!» — воскликнул заключенный и бросился на решетку своей камеры.

"Что это такое?" — снова потребовал надзиратель.

Он распахнул дверь и вошел. Заключенный упал на колени и обнял надзирателя за тело. Лицо его было белым от ужаса, глаза широко раскрылись, и он дрожал. Его ледяные руки сжимали руки надзирателя.

«Выведите меня из этой камеры, пожалуйста, выведите меня», — умолял он.

— Что с тобой вообще? — нетерпеливо настаивал надзиратель.

«Я что-то слышал, что-то», — сказал заключенный, и его глаза нервно оглядели камеру.

"Что ты слышал?"

— Я… я не могу вам сказать, — заикаясь, проговорил заключенный. Затем, во внезапном приступе ужаса: «Выведите меня из этой камеры, поместите меня куда угодно, но выведите меня отсюда».

Надзиратель и трое тюремщиков переглянулись.

«Кто этот парень? В чем его обвиняют?» — спросил надзиратель.

«Джозеф Баллард», — сказал один из тюремщиков. «Его обвиняют в том, что он плеснул кислоту в лицо женщине. Она умерла от этого».

«Но они не могут этого доказать», — ахнул заключенный. «Они не могут этого доказать. Пожалуйста, поместите меня в какую-нибудь другую камеру».

Он все еще цеплялся за надзирателя, и тот грубо отбросил ему руки. Затем какое-то время он стоял, глядя на съёжившегося негодяя, который, казалось, был одержим диким, беспричинным страхом ребёнка.

— Послушайте, Баллард, — сказал наконец надзиратель, — если вы что-нибудь слышали, я хочу знать, что это было. Теперь скажи мне."

«Не могу, не могу», — был ответ. Он рыдал.

"Откуда это?"

"Я не знаю. Везде – нигде. Я только что это услышал.

— Что это было? Голос?

«Пожалуйста, не заставляйте меня отвечать», — умолял заключенный.

— Вы должны ответить, — резко сказал надзиратель.

«Это был голос… но… но он не был человеческим», — был рыдающий ответ.

«Голос, но не человеческий?» - озадаченно повторил надзиратель.

«Это звучало приглушенно и… и далеко… и призрачно», – объяснил мужчина.

«Оно пришло изнутри или снаружи тюрьмы?»

«Казалось, оно не появилось откуда-то — оно было просто здесь, здесь, повсюду. Я это слышал. Я это слышал.

В течение часа надзиратель пытался узнать эту историю, но Баллард внезапно стал упрямым и ничего не говорил, а только умолял, чтобы его поместили в другую камеру или чтобы один из тюремщиков оставался рядом с ним до рассвета. Эти просьбы были грубо отклонены.

— И вот, — сказал в заключение надзиратель, — если еще будут такие крики, я посажу вас в мягкую камеру.

Затем надзиратель пошел своей дорогой, печально озадаченный человек. Баллард просидел у двери своей камеры до рассвета, его лицо, осунувшееся и белое от ужаса, прижалось к решетке, и смотрел на тюрьму широко раскрытыми глазами.

Этот день, четвертый со времени заключения «Мыслящей машины», был значительно оживлен благодаря заключенному-добровольцу, который большую часть времени проводил у маленького окошка своей камеры. Он начал разбирательство с того, что бросил охраннику еще один кусок белья, который послушно подобрал его и отнес начальнику тюрьмы. На нем было написано:

«Еще всего три дня».

Надзиратель нисколько не удивился прочитанному; он понимал, что «Мыслящая машина» означает лишь три дня его заключения, и считал эту записку хвастовством. Но как это было написано? Где Мыслящая Машина нашла этот новый кусок белья? Где? Как? Он внимательно осмотрел белье. Это был белый, тонкой текстуры рубашечный материал. Он взял взятую рубашку и аккуратно приложил к порванным местам два оригинальных куска полотна. Эта третья часть была совершенно излишней; он никуда не подходил, а между тем это был несомненно тот же товар.

— И где… где он берет, чем писать? потребовал хранитель мира в целом.

Еще позже, на четвертый день, Мыслящая Машина через окно своей камеры разговаривала с вооруженным охранником снаружи.

«Какой сегодня день месяца?» он спросил.

«Пятнадцатый», — был ответ.

Мыслящая Машина произвела в уме астрономические расчеты и убедилась, что луна взойдет только после девяти часов вечера. Затем он задал еще один вопрос:

«Кто обслуживает эти дуговые фонари?»

«Человек из компании».

«У вас в здании нет электриков?»

"Нет."

«Я думаю, ты мог бы сэкономить деньги, если бы у тебя был свой человек».

«Не мое дело», — ответил охранник.

В течение дня охранник часто замечал Мыслящую Машину у окна камеры, но лицо всегда казалось вялым, а в косых глазах за очками читалась некоторая задумчивость. Через некоторое время он принял присутствие львиной головы как нечто само собой разумеющееся. Он видел, как другие заключенные делали то же самое; это была тоска по внешнему миру.

В тот день, незадолго до смены дневного охранника, голова снова появилась в окне, и рука Мыслящей машины протянула что-то между решетками. Оно упало на землю, и охранник подобрал его. Это была купюра в пять долларов.

«Это для тебя», — крикнул заключенный.

Как обычно, охранник отнес его начальнику тюрьмы. Этот господин посмотрел на него подозрительно; он смотрел на все, что исходило из камеры 13, с подозрением.

«Он сказал, что это для меня», — объяснил охранник.

— Полагаю, это своего рода наводка, — сказал надзиратель. — Я не вижу особой причины, почему бы тебе не принять…

Внезапно он остановился. Он вспомнил, что Мыслящая Машина вошла в камеру 13 с одной пятидолларовой купюрой и двумя десятидолларовыми купюрами; всего двадцать пять долларов. Теперь к первым кускам белья, пришедшим из камеры, была привязана пятидолларовая купюра. Он все еще был у надзирателя, и, чтобы убедить себя, он вынул его и посмотрел на него. Это было пять долларов; однако здесь было еще пять долларов, а у «Мыслящей машины» были только десятидолларовые купюры.

«Может быть, кто-то подменил ему одну из купюр», — подумал он наконец со вздохом облегчения.

Но тут же он решился. Он обыщет камеру 13, поскольку камеру еще никогда не обыскивали в этом мире. Когда человек мог писать по своему желанию, менять деньги и делать другие совершенно необъяснимые вещи, с его тюрьмой было что-то радикально неправильное. Он планировал войти в камеру ночью — три часа было бы отличным временем. Мыслящая машина, должно быть, делала все те странные вещи, которые он когда-то делал. Ночь показалась наиболее разумной.

Так случилось, что в ту ночь в три часа надзиратель тайно спустился в камеру 13. Он остановился у двери и прислушался. Не было слышно ни звука, кроме ровного, размеренного дыхания заключенного. Ключи почти без звонка отперли двойные замки, и вошел надзиратель, заперев за собой дверь. Внезапно он осветил темным фонарем лицо лежащей фигуры.

Если надзиратель планировал напугать Мыслящую Машину, то он ошибся, поскольку этот человек просто тихо открыл глаза, потянулся за очками и спросил самым деловым тоном:

"Кто это?"

Было бы бесполезно описывать обыск, который производил надзиратель. Это была минута. Ни один дюйм камеры или кровати не был упущен из виду. Он нашел круглую дыру в полу и в порыве вдохновения сунул в нее свои толстые пальцы. Покопавшись там, он что-то вытащил и посмотрел на это в свете фонаря.

"Фу!" воскликнул он.

То, что он вытащил, было крысой — дохлой крысой. Его вдохновение улетучилось, как туман перед солнцем. Но он продолжил поиски. Мыслящая Машина, не сказав ни слова, поднялась и выгнала крысу из камеры в коридор.

Надзиратель забрался на кровать и попробовал стальную решетку крошечного окна. Они были совершенно жесткими; каждая решетка двери была одинаковой.

Затем надзиратель обыскал одежду заключенного, начиная с обуви. В них ничего не скрыто! Затем пояс брюк. Еще ничего! Затем карманы брюк. С одной стороны он вытащил несколько бумажных денег и осмотрел их.

«Пять однодолларовых купюр», — выдохнул он.

«Правильно», — сказал заключенный.

— Но… у тебя было две десятки и пятерка… что за… как ты это делаешь?

«Это мое дело», — сказала Мыслящая Машина.

— Кто-нибудь из моих людей менял вам эти деньги — под честное слово?

Мыслящая машина остановилась всего на долю секунды.

«Нет», — сказал он.

— Ну, ты успеваешь? — спросил надзиратель. Он был готов поверить во что угодно.

«Это мое дело», — снова сказал заключенный.

Начальник тюрьмы яростно взглянул на выдающегося ученого. Он чувствовал — он знал, — что этот человек выставляет его дураком, но не знал, как это сделать. Если бы он был настоящим арестантом, он бы узнал правду, — но тогда, может быть, те необъяснимые вещи, которые произошли, не были бы поставлены перед ним так остро. Ни один из мужчин долго не говорил, затем вдруг надзиратель яростно повернулся и вышел из камеры, захлопнув за собой дверь. Тогда он не осмелился говорить.

Он взглянул на часы. Было без десяти четыре. Едва он улегся в постель, как по тюрьме снова раздался душераздирающий вопль. Пробормотав несколько слов, хоть и не изящных, но весьма выразительных, он снова зажег фонарь и снова помчался через тюрьму в камеру на верхнем этаже.

Баллард снова прижался к стальной двери, крича, крича во весь голос. Он остановился только тогда, когда надзиратель зажег лампу в камере.

«Выведите меня, выведите меня!» — кричал он. «Я сделал это, я сделал это, я убил ее. Унеси это."

— Что забрать? — спросил надзиратель.

«Я плеснул ей кислотой в лицо, я сделал это, признаюсь. Возьмите меня отсюда."

Состояние Балларда было плачевным; выпустить его в коридор было лишь актом милосердия. Там он присел в углу, как загнанный зверь, и зажал уши руками. Потребовалось полчаса, чтобы успокоить его настолько, чтобы он мог говорить. Потом бессвязно рассказал, что произошло. Накануне в четыре часа он услышал голос — могильный голос, приглушенный и плачущий.

«Что там говорилось?» — с любопытством спросил надзиратель.

«Кислота-кислота-кислота!» — выдохнул пленник. «Он обвинил меня. Кислота! Я вылил кислоту, и женщина умерла. Ой!" Это был долгий, дрожащий вопль ужаса.

"Кислота?" — озадаченно повторил надзиратель. Это дело было выше его понимания.

"Кислота. Это все, что я услышал — одно слово, повторенное несколько раз. Были и другие вещи, но я их не слышал».

— Это было вчера вечером, да? — спросил надзиратель. — Что произошло сегодня вечером? Что напугало тебя только что?

«Это было то же самое», — ахнул заключенный. «Кислота-кислота-кислота!» Он закрыл лицо руками и сидел, дрожа. «Я применил к ней кислоту, но я не хотел ее убивать. Я только что услышал эти слова. Это было что-то, что обвиняло меня, обвиняло меня». Он пробормотал и промолчал.

— Ты слышал что-нибудь еще?

— Да, но я не мог понять — совсем немного, всего лишь слово или два.

— Ну, что это было?

«Я услышал слово «кислота» три раза, затем я услышал долгий стонущий звук, затем… потом… я услышал «шляпу номер восемь». Я слышал это дважды».

— Шляпа номер восемь, — повторил надзиратель. «Какого черта, шляпа номер восемь? Насколько я слышал, обвиняющие голоса совести никогда не говорили о шляпах номер восемь».

«Он сумасшедший», — сказал один из тюремщиков с видом окончательного решения.

«Я верю вам», — сказал надзиратель. "Он должен быть. Вероятно, он что-то услышал и испугался. Он сейчас дрожит. Шляпа номер восемь! Что за-"

КОГДА наступил пятый день заключения Мыслящей машины, надзиратель выглядел затравленным. Он с нетерпением ждал конца этого дела. Он не мог не чувствовать, что его уважаемый пленник развлекался. А если бы это было так, Мыслящая Машина не утратила бы своего чувства юмора. В этот пятый день он бросил внешнему стражнику еще одну льняную записку со словами: «Еще два дня». Еще он бросил полдоллара.

Теперь надзиратель знал — он знал — что у человека в камере 13 не было полдоллара — у него не могло быть никаких полдолларов, не больше, чем у него было перо, чернила и белье, и тем не менее они у него были. Это было условие, а не теория; это одна из причин, почему надзиратель выглядел затравленным.

Эта ужасная, сверхъестественная вещь о «кислоте» и «шляпе номер восемь» цепко цеплялась за него. Они, конечно, ничего не значили, просто бред безумного убийцы, которого страх заставил признаться в своем преступлении, но ведь сейчас в тюрьме после «Размышлений» происходило столько вещей, которые «ничего не значили». Машина была там.

На шестой день надзиратель получил письмо, в котором говорилось, что доктор Рэнсом и мистер Филдинг будут в тюрьме Чизхолм на следующий вечер, в четверг, и в том случае, если профессор Ван Дюзен еще не сбежал - а они предполагали, что он этого не сделал, потому что они не слышали о нем — они встретят его там.

«На тот случай, если он еще не сбежал!» Надзиратель мрачно улыбнулся. Сбежал!

Мыслящая Машина оживила этот день для надзирателя тремя записками. Они были в обычном белье и обычно несли встречу в половине девятого вечера четверга, которую ученый назначил во время своего заключения.

Днем седьмого дня надзиратель прошел мимо камеры 13 и заглянул внутрь. Мыслящая машина лежала на железной кровати и, по-видимому, чутко спала. Камера выглядела точно так же, как и всегда при случайном взгляде. Надзиратель клялся, что ни один человек не покинет его с этого часа (было тогда четыре часа) до половины восьмого вечера того же дня.

На обратном пути мимо камеры надзиратель снова услышал ровное дыхание и, подойдя ближе к двери, заглянул внутрь. Он бы не сделал этого, если бы за ним следила Мыслящая Машина, но теперь… ну, все было по-другому.

Луч света прошел через высокое окно и упал на лицо спящего. Надзирателю впервые пришло в голову, что его пленник выглядит изможденным и утомленным. В этот момент Мыслящая Машина слегка пошевелилась, и надзиратель виновато поспешил по коридору. В тот вечер после шести часов он увидел тюремщика.

— В тринадцатой камере все в порядке? он спросил.

«Да, сэр», — ответил тюремщик. — Хотя он ел мало.

Вскоре после семи часов надзиратель принял доктора Рэнсома и мистера Филдинга с чувством, что выполнил свой долг. Он намеревался показать им льняные записи и изложить им полную историю своих бед, которая была длинной. Но прежде чем это произошло, в кабинет вошел охранник с речной стороны тюремного двора.

«Дуговой фонарь на моей стороне двора не загорается», — сообщил он начальнику тюрьмы.

«Черт побери, этот человек — хулиган», — прогремел чиновник. «Все произошло с тех пор, как он был здесь».

Охранник в темноте вернулся на свой пост, а начальник тюрьмы позвонил в компанию по электрическому освещению.

«Это тюрьма Чисхолм», — сказал он по телефону. — Быстро пришлите сюда трех или четырех человек, чтобы починить дуговой фонарь.

Ответ, очевидно, был удовлетворительным, так как надзиратель повесил трубку и вышел во двор. Пока доктор Рэнсом и мистер Филдинг сидели в ожидании, у внешних ворот вошел охранник со специальным письмом. Доктор Рэнсом случайно заметил адрес и, когда охранник вышел, внимательно рассмотрел письмо.

«Боже, Джордж!» воскликнул он.

"Что это такое?" - спросил мистер Филдинг.

Доктор молча протянул письмо. Мистер Филдинг внимательно осмотрел его.

«Совпадение», — сказал он. "Это должно быть."

Было около восьми часов, когда начальник тюрьмы вернулся в свой кабинет. Электрики приехали на фургоне и теперь работали. Надзиратель нажал кнопку звонка, связавшись с человеком у внешних ворот в стене.

«Сколько электриков пришло?» — спросил он по короткому телефону. «Четыре? Трое рабочих в свитерах и комбинезонах и управляющий? Сюртук и шелковая шляпа? Все в порядке. Будьте уверены, что выйдут только четыре. Вот и все."

Он обратился к доктору Рэнсому и мистеру Филдингу.

«Здесь нам следует быть осторожными, особенно, — и в его тоне был сарказм, — поскольку у нас ученые заперты».

Надзиратель небрежно взял письмо спецдоставки и начал его вскрывать.

«Когда я это прочитаю, я хочу рассказать вам, господа, кое-что о том, как… Великий Цезарь!» - внезапно закончил он, взглянув на письмо. Он сидел с открытым ртом, неподвижно, от удивления.

"Что это такое?" - спросил мистер Филдинг.

— Специальное письмо из тринадцатой камеры, — выдохнул начальник тюрьмы. «Приглашение на ужин».

"Что?" и двое других встали.

Надзиратель сидел ошеломленный, некоторое время глядя на письмо, а затем резко позвал охранника в коридоре.

— Сбегай в тринадцатую камеру и посмотри, есть ли там этот человек.

Охранник пошел по указанию, а доктор Рэнсом и мистер Филдинг исследовали письмо.

«Это почерк Ван Дузена; в этом нет никаких сомнений, — сказал доктор Рэнсом. «Я видел слишком много этого».

В этот момент у внешних ворот раздался звонок телефона, и надзиратель в полутрансе поднял трубку.

"Привет! Два репортера, да? Позвольте им войти. Он внезапно повернулся к доктору и мистеру Филдингу. «Почему этот человек не может выйти. Он, должно быть, в своей камере.

Как раз в этот момент вернулся охранник.

«Он все еще в своей камере, сэр», — сообщил он. "Я видел его. Он лежит».

— Вот я же вам говорил, — сказал надзиратель и снова вздохнул свободно. — Но как он отправил это письмо?

В стальную дверь, ведущую из тюремного двора в кабинет начальника тюрьмы, постучали.

«Это репортеры», — сказал начальник тюрьмы. «Впустите их», — приказал он охраннику; затем двум другим джентльменам: «Ничего не говорите об этом при них, потому что я никогда не услышу об этом в последний раз».

Дверь открылась, и вошли двое мужчин из ворот.

«Добрый вечер, господа», — сказал один. Это был Хатчинсон Хэтч; начальник тюрьмы хорошо его знал.

"Хорошо?" — раздраженно спросил другой. "Я здесь."

Это была «Мыслящая машина».

Он воинственно покосился на надзирателя, который сидел с разинутым ртом. На данный момент этому чиновнику нечего было сказать. Доктор Рэнсом и мистер Филдинг были поражены, но они не знали того, что знал начальник тюрьмы. Они были только поражены; он был парализован. Хатчинсон Хэтч, репортер, оглядел эту сцену жадными глазами.

— Как… как… как ты это сделал? — выдохнул наконец надзиратель.

«Вернитесь в камеру», — сказала Мыслящая Машина раздраженным голосом, который так хорошо знали его научные коллеги.

Надзиратель, все еще находившийся в состоянии, граничащем с трансом, шел впереди.

«Включите туда свой свет», — приказала Мыслящая Машина.

Начальник так и сделал. В облике камеры не было ничего необычного, и там… там на кровати лежала фигура Мыслящей Машины. Конечно! Там были желтые волосы! Надзиратель снова посмотрел на мужчину, стоявшего рядом с ним, и удивился странности своих снов.

Дрожащими руками он отпер дверь камеры, и Мыслящая Машина вошла внутрь.

«Смотри сюда», — сказал он.

Он пнул стальные прутья внизу двери камеры, и три из них сдвинулись с места. Четвертый оторвался и укатился в коридор.

— И здесь тоже, — приказал бывший заключенный, стоя на кровати и добираясь до маленького окна. Он провел рукой по отверстию, и каждый стержень вышел наружу.

«Что это в постели?» — спросил надзиратель, который медленно приходил в себя.

«Парик», — был ответ. «Открой крышку».

Начальник так и сделал. Под ним лежал большой моток прочной веревки длиной тридцать футов или больше, кинжал, три напильника, десять футов электрического провода, пара тонких мощных стальных плоскогубцев, небольшой молоток с ручкой и… и пистолет-дерринджер. .

"Как ты сделал это?" - потребовал надзиратель.

«Вы, джентльмены, приглашены поужинать со мной в половине десятого», — сказала Мыслящая Машина. — Пойдем, иначе мы опоздаем.

— Но как ты это сделал? - настаивал надзиратель.

«Никогда не думайте, что вы сможете удержать человека, который умеет пользоваться своим мозгом», — сказала Мыслящая Машина. "Ну давай же; мы опоздаем».

В комнатах профессора Ван Дузена был нетерпеливый ужин, довольно тихий. Гостями были доктор Рэнсом, начальник тюрьмы Альфред Филдинг и репортер Хатчинсон Хэтч. Еда была подана с точностью до минуты, в соответствии с инструкциями профессора Ван Дузена, данными неделю назад; Доктор Рэнсом нашел артишоки восхитительными. Наконец ужин закончился, Мыслящая Машина повернулась к доктору Рэнсому и яростно на него покосилась.

— Теперь ты веришь в это? он потребовал.

«Да», — ответил доктор Рэнсом.

— Вы признаете, что это было честное испытание?

"Я делаю."

Вместе с остальными, особенно надзирателем, он с нетерпением ждал объяснений.

— Предположим, вы расскажете нам, как… — начал мистер Филдинг.

— Да, расскажите нам, как, — сказал надзиратель.

Мыслящая машина поправила очки, пару раз предварительно покосилась на аудиторию и начала рассказ. Он рассказал это с самого начала логически; и ни один человек никогда не разговаривал с более заинтересованными слушателями.

«Мое соглашение заключалось в том, — начал он, — войти в камеру, не взяв с собой ничего, кроме того, что необходимо носить, и покинуть эту камеру в течение недели. Я никогда не видел тюрьму Чисхолм. Зайдя в камеру, я попросил зубной порошок, две десятидолларовые и одну пятидолларовую купюру, а также начистить туфли. Даже если бы эти просьбы были отклонены, это не имело бы серьезного значения. Но вы согласились на них.

«Я знал, что в камере не будет ничего, что, по вашему мнению, я мог бы использовать с пользой. Поэтому, когда надзиратель запер передо мной дверь, я был явно беспомощен, если только не смог использовать три, казалось бы, невинные вещи. Это были вещи, которые были бы разрешены любому заключенному, приговоренному к смертной казни, не так ли, надзиратель?

«Зубной порошок и начищенные ботинки — да, но не деньги», — ответил надзиратель.

«Все опасно в руках человека, который знает, как этим пользоваться», — писала «Мыслящая машина». «В ту первую ночь я ничего не делал, кроме как спал и гонялся за крысами». Он пристально посмотрел на надзирателя. «Когда этот вопрос поднялся, я понял, что ничего не смогу сделать той ночью, поэтому предложил на следующий день. Вы, господа, думали, что мне нужно время, чтобы организовать побег с помощью извне, но это было не так. Я знал, что могу общаться с кем захочу и когда захочу».

Надзиратель какое-то время пристально смотрел на него, а затем торжественно продолжил курить.

«На следующее утро в шесть часов меня разбудил тюремщик с моим завтраком», — продолжал ученый. «Он сказал мне, что ужин будет в двенадцать, а ужин — в шесть. Я понял, что в это время я буду в значительной степени предоставлен самому себе. Поэтому сразу после завтрака я осмотрел окружающую обстановку из окна камеры. Один взгляд подсказал мне, что бесполезно пытаться перелезть через стену, даже если я решу выйти из камеры через окно, ведь моей целью было выйти не только из камеры, но и из тюрьмы. Конечно, я мог бы перелезть через стену, но мне потребовалось бы больше времени, чтобы составить план таким образом. Поэтому на данный момент я отбросил всякую идею об этом.

«Из этого первого наблюдения я понял, что река находится на той стороне тюрьмы и что там также есть игровая площадка. Впоследствии эти предположения были проверены хранителем. Я знал тогда одну важную вещь — что с этой стороны к тюремной стене в случае необходимости может подойти любой, не привлекая особого внимания. Это было полезно запомнить. Я это запомнил.

«Но больше всего мое внимание привлек снаружи провод, питающий дуговую лампу, который проходил в нескольких футах — вероятно, в трех или четырех футах — от окна моей камеры. Я знал, что это будет полезно в случае, если мне придется отключить дуговой свет.

— О, тогда ты выключишь его сегодня вечером? — спросил надзиратель.

«Узнав все, что мог, из этого окна, — продолжила Мыслящая Машина, не обращая внимания на прерывание, — я обдумывал идею побега через саму тюрьму. Я вспомнил, как вошел в камеру, и знал, что это будет единственный путь. Семь дверей отделяли меня от внешнего мира. Так что я также на время отказался от мысли сбежать таким путем. И я не мог пройти сквозь сплошные гранитные стены камеры».

Мыслящая машина на мгновение остановилась, и доктор Рэнсом закурил новую сигару. Несколько минут стояла тишина, затем научный взломщик продолжил:

«Пока я думал об этом, крыса пробежала мне по ноге. Это предложило новое направление мысли. В камере было по крайней мере полдюжины крыс — я мог видеть их глаза-бусинки. И все же я заметил, что никто не зашел под дверь камеры. Я нарочно напугал их и следил за дверью камеры, чтобы узнать, не вышли ли они той же дорогой. Они этого не сделали, но они ушли. Очевидно, они пошли другим путем. Другой путь означал еще одно открытие.

«Я искал это отверстие и нашел его. Это была старая водосточная труба, давно не использовавшаяся и частично забитая грязью и пылью. Но именно этим путем пришли крысы. Они откуда-то пришли. Где? Канализационные трубы обычно выходят за пределы тюрьмы. Этот, вероятно, вёл к реке или около неё. Следовательно, крысы должны прийти с этой стороны. Если они прошли часть пути, я рассудил, что они прошли весь путь, потому что крайне маловероятно, чтобы в твердой железной или свинцовой трубе было какое-либо отверстие, кроме выхода.

«Когда тюремщик принес мне обед, он сказал мне две важные вещи, хотя и не знал об этом. Во-первых, семь лет назад в тюрьме установили новую водопроводную систему; другой, что река была всего в трехстах футах отсюда. Тогда я точно знал, что труба была частью старой системы; Я также знал, что она обычно склоняется к реке. Но где труба заканчивалась в воде или на суше?

«Это был следующий вопрос, который нужно было решить. Я решил это, поймав в камере несколько крыс. Мой тюремщик был удивлен, увидев меня занятым этой работой. Я изучил по меньшей мере дюжину из них. Они были совершенно сухими; они пришли через трубу, и, что самое главное, это были не домашние, а полевые крысы. Другой конец трубы находился на суше, за стенами тюрьмы. Все идет нормально.

«Тогда я понял, что, если буду работать свободно с этого момента, мне придется привлечь внимание начальника в другом направлении. Видите ли, сказав начальнику тюрьмы, что я пришел сюда, чтобы сбежать, вы ужесточили испытание, потому что мне пришлось обмануть его ложными запахами.

Надзиратель поднял глаза с грустным выражением.

– Первым делом нужно было заставить его думать, что я пытаюсь связаться с вами, доктор Рэнсом. Поэтому я написал записку на куске полотна, который оторвал от рубашки, адресовал ее доктору Рэнсому, обвязал ее пятидолларовой купюрой и выбросил в окно. Я знал, что охранник отнесет письмо начальнику тюрьмы, но надеялся, что начальник отправит его по адресу. У вас есть первая льняная записка, Страж?

Надзиратель предъявил шифр.

— Что это вообще значит? он спросил.

«Прочитайте его задом наперед, начиная с буквы Т, и не обращайте внимания на деление на слова», — приказала Мыслящая Машина.

Начальник так и сделал.

«Это , это», — произнес он, какое-то время изучал, а затем, ухмыляясь, зачитал:

«Это не тот способ, которым я собираюсь сбежать».

— Ну, а что ты об этом думаешь? — потребовал он, все еще ухмыляясь.

«Я знал, что это привлечет ваше внимание, — сказала Мыслящая Машина, — и если бы вы действительно узнали, что это было, это было бы своего рода мягким упреком».

— Чем ты это написал? - спросил доктор Рэнсом после того, как осмотрел белье и передал его мистеру Филдингу.

«Это», — сказал бывший пленник и вытянул ногу. На нем был ботинок, который он носил в тюрьме, хотя лака уже не было — его начисто соскоблили. «Чернила для обуви, смоченная водой, была моими чернилами; из металлического кончика шнурка получилась неплохая ручка».

Надзиратель поднял голову и внезапно рассмеялся, наполовину от облегчения, наполовину от веселья.

— Ты чудо, — сказал он с восхищением. "Продолжать."

«Это ускорило обыск моей камеры со стороны надзирателя, как я и намеревался», — продолжила Мыслящая Машина. «Мне очень хотелось, чтобы надзиратель привык обыскивать мою камеру, чтобы он, наконец, постоянно ничего не находя, возмутился и ушёл. Наконец-то это произошло практически».

Надзиратель покраснел.

«Затем он забрал мою белую рубашку и дал мне тюремную рубашку. Он был удовлетворен тем, что не хватало только этих двух частей рубашки. Но пока он обыскивал мою камеру, у меня во рту оказался еще один кусок той же рубашки, около девяти квадратных дюймов, скатанный в небольшой комок».

«Девять дюймов этой рубашки?» - потребовал надзиратель. "Откуда это?"

«Грудь всех жестких белых рубашек имеет тройную толщину», — было объяснение. «Я выдрал внутреннюю толщину, оставив на груди только две толщины. Я знал, что ты этого не увидишь. Вот и все.

Наступила небольшая пауза, и надзиратель с застенчивой ухмылкой переводил взгляд с одного мужчины на другого.

«Избавившись на время от надзирателя, предоставив ему еще одну пищу для размышлений, я сделал свой первый серьезный шаг к свободе», — сказал профессор Ван Дюзен. «В пределах разумного я знал, что труба ведет куда-то на детскую площадку снаружи; Я знал, что там играет очень много мальчиков; Я знал, что крысы пришли в мою камеру оттуда. Могу ли я общаться с кем-то снаружи, имея под рукой эти вещи?

— Сначала нужна была, я видел, длинная и довольно надежная нить, так что — но вот, — он подтянул штанины и показал, что верхушки обоих чулок, из прекрасного, крепкого лисла, исчезли. «Я распутал их — после того, как я их начал, это было несложно — и у меня легко было четверть мили ниток, на которые я мог положиться.

«Затем на половине оставшегося белья я написал, уверяю вас, достаточно кропотливо письмо, объясняющее мою ситуацию этому джентльмену», и он указал на Хатчинсона Хэтча. «Я знал, что он поможет мне – учитывая ценность газетной статьи. Я прочно привязал к этому полотняному письму десятидолларовую бумажку — нет более верного способа привлечь чье-либо внимание — и написал на полотне: «Нашедший это письмо в Хатчинсон-Хэтч, Дейли Американ , который даст еще десять долларов за информация.'

«Следующим было вынести эту записку на детскую площадку, где ее мог найти мальчик. Было два пути, но я выбрал лучший. Я взял одну из крыс — я научился их ловить — крепко привязал белье и деньги к одной ноге, привязал нитку к другой и выпустил ее в водосточную трубу. Я рассудил, что естественный страх перед грызуном заставит его бежать, пока он не окажется за пределами трубы, а затем, оказавшись на земле, он, вероятно, остановится, чтобы обгрызть белье и деньги.

«С того момента, как крыса исчезла в пыльной трубе, я забеспокоился. Я рисковал так много. Крыса могла перегрызть веревку, за один конец которой я держал; другие крысы могут его сгрызть; крыса могла выбежать из трубы и оставить белье и деньги там, где их никогда не найдут; могла произойти тысяча других вещей. Так начались несколько нервных часов, но тот факт, что крыса бежала до тех пор, пока в моей камере не осталось всего несколько футов веревки, заставил меня подумать, что она находится за пределами трубы. Я тщательно проинструктировал мистера Хэтча, что делать, если записка дойдет до него. Вопрос был в том, дойдет ли оно до него?

«Сделав это, мне оставалось только ждать и строить другие планы на случай, если этот провалится. Я открыто пытался подкупить своего тюремщика и узнал от него, что у него есть ключи только от двух из семи дверей, отделяющих меня от свободы. Затем я сделал еще кое-что, что заставило начальника тюрьмы занервничать. Я вытащил стальные подпорки из каблуков своих ботинок и сделал вид, что перепилил решетку окна своей камеры. Надзиратель поднял из-за этого довольно скандал. У него также появилась привычка трясти решетки окна моей камеры, чтобы проверить, прочны ли они. Они были… тогда.

Надзиратель снова ухмыльнулся. Он перестал удивляться.

«С помощью этого плана я сделал все, что мог, и мне оставалось только ждать, чтобы увидеть, что произойдет», — продолжил ученый. «Я не мог знать, доставлена или вообще найдена моя записка, или ее сгрызла мышь. И я не осмелился протянуть через трубу ту тонкую нить, которая связывала меня с внешним миром.

«Когда я той ночью лег спать, я не спал, опасаясь, что нить подергнется легким сигналом, который должен был сообщить мне, что мистер Хэтч получил записку. Думаю, в половине четвертого я почувствовал это подергивание, и ни один заключенный, приговоренный к смертной казни, никогда не приветствовал ничего более сердечно».

Мыслящая машина остановилась и повернулась к репортеру.

«Вам лучше объяснить, что вы сделали», — сказал он.

«Льняную записку мне принес маленький мальчик, который играл в бейсбол», — сказал г-н Хэтч. «Я сразу увидел в нем большую историю, поэтому дал мальчику еще десять долларов и получил несколько катушек шелка, шпагат и моток легкой, гибкой проволоки. В записке профессора предлагалось попросить человека, нашедшего записку, показать мне, где она была найдена, и начать поиск оттуда, начиная с двух часов ночи. Если я находил другой конец нити, мне приходилось осторожно дернуть его три раза, затем четвертый.

«Я начал поиск с небольшой электрической лампочки. Прошел час и двадцать минут, прежде чем я нашел конец водосточной трубы, наполовину скрытый сорняками. Труба там была очень большая, скажем, двенадцать дюймов в поперечнике. Потом я нашел конец лесной нити, подернул ее по указанию и сразу же получил ответное подергивание.

«Затем я прикрепил к этому шелк, и профессор Ван Дюзен начал тянуть его в свою камеру. Я чуть не заболел сердцем из-за страха, что струна порвется. К концу шелка я привязал шпагат, а когда он был натянут, привязал проволоку. Затем его протянули в трубу, и у нас образовалась прочная линия, которую крысы не могли прогрызть, от устья канализации до камеры».

Мыслящая машина подняла руку, и Хэтч остановился.

«Все это делалось в абсолютной тишине», — рассказал ученый. «Но когда проволока достигла моей руки, я мог закричать. Затем мы попробовали еще один эксперимент, к которому мистер Хэтч был готов. Я опробовал трубку как переговорную трубку. Никто из нас не мог хорошо слышать, но я не осмеливался говорить громко, опасаясь привлечь внимание в тюрьме. Наконец я сразу же дал ему понять, чего я хочу. Похоже, ему было очень трудно понять, когда я попросил азотную кислоту, и я несколько раз повторил слово «кислота».

«Затем я услышал крик из камеры надо мной. Я сразу понял, что кто-то подслушал, и когда услышал, что вы идете, мистер Уорден, я притворился спящим. Если бы вы в тот момент вошли в мою камеру, весь план побега на этом бы закончился. Но ты прошел дальше. Это было самое близкое к тому, чтобы меня поймали.

«Установив эту импровизированную тележку, легко увидеть, как я складывал вещи в камеру и заставлял их исчезать по своему желанию. Я просто бросил их обратно в трубу. Вы, мистер Уорден, не могли бы дотянуться пальцами до соединительного провода; они слишком велики. Мои пальцы, видите ли, длиннее и тоньше. Кроме того, я охранял верхушку этой трубы крысой — ты помнишь, как?

— Я помню, — сказал надзиратель с гримасой.

«Я думал, что если у кого-нибудь возникнет искушение исследовать эту дыру, крыса охладит его пыл. Мистер Хэтч не смог послать мне ничего полезного по трубе до следующей ночи, хотя в качестве пробы он прислал мне сдачу на десять долларов, так что я приступил к выполнению других частей своего плана. Затем я разработал метод побега, который в конце концов применил.

«Чтобы это осуществить успешно, нужно было, чтобы охранник во дворе привык видеть меня у окна камеры. Я организовал это, бросая ему льняные записки хвастливым тоном, чтобы заставить начальника тюрьмы поверить, если это возможно, что один из его помощников общается за меня с внешним миром. Я часами стоял у окна, глядя наружу, чтобы охранник мог видеть, и иногда разговаривал с ним. Таким образом я узнал, что в тюрьме нет собственных электриков, и если что-то пойдет не так, она зависит от осветительной компании.

«Это прекрасно расчистило путь к свободе. Рано вечером в последний день моего заключения, когда было темно, я планировал перерезать питающий провод, который находился всего в нескольких футах от моего окна, и дотянуться до него с помощью провода с кислотным наконечником, который у меня был. Тогда в этой стороне тюрьмы будет совершенно темно, пока электрики будут искать прорыв. Это также привело бы мистера Хэтча во двор тюрьмы.

«Прежде чем я действительно начал работу по освобождению, нужно было сделать еще одну вещь. Это было сделано для того, чтобы согласовать окончательные детали с мистером Хэтчем через нашу переговорную трубку. Я сделал это через полчаса после того, как надзиратель покинул мою камеру на четвертую ночь моего заключения. Мистеру Хэтчу снова было очень трудно меня понять, и я несколько раз повторил ему слово «кислота», а затем слова «шляпа номер восемь» — это мой размер — и именно эти вещи заставили заключенного наверху признаться. к убийству, так сказал мне на следующий день один из тюремщиков. Этот заключенный слышал наши голоса, конечно, смущенные, через трубу, которая тоже шла к его камере. Камера прямо надо мной была пуста, поэтому больше никто не услышал.

«Конечно, сама работа по вырезанию стальных прутьев из окон и дверей была сравнительно легкой с помощью азотной кислоты, которую я получал через трубу в жестяных бутылках, но это заняло время. Час за часом на пятый, шестой и седьмой дни охранник внизу смотрел на меня, пока я возился с решеткой окна, нанося кислоту на кусок проволоки. Я использовал зубной порошок, чтобы предотвратить распространение кислоты. Пока я работал, я рассеянно отводил взгляд, и с каждой минутой кислота все глубже врезалась в металл. Я заметил, что тюремщики всегда пробовали дверь, тряся верхнюю часть, а не нижнюю решетку; поэтому я обрезал нижние перекладины, оставив их висеть на тонких полосках металла. Но это было немного смелостью. Я бы не смог пройти этот путь так легко».

Мыслящая машина несколько минут молчала.

«Думаю, это все проясняет», — продолжил он. «Все, что я не объяснил, было сделано лишь для того, чтобы запутать надзирателя и тюремщиков. Эти вещи я принес в свою постель, чтобы доставить удовольствие мистеру Хэтчу, который хотел улучшить историю. Конечно, парик был необходим в моих планах. Письмо специальной доставки я написал и отправил в своей камере авторучкой мистера Хэтча, затем отправил ему, и он отправил его по почте. Вот и все, я думаю».

«Но вы действительно покидаете территорию тюрьмы, а затем входите через внешние ворота в мой кабинет?» — спросил надзиратель.

«Совершенно просто», — сказал учёный. «Я перерезал электрический провод кислотой, как я уже сказал, когда ток был отключен. Поэтому при включении тока дуга не загоралась. Я знал, что потребуется некоторое время, чтобы выяснить, в чем дело, и произвести ремонт. Когда охранник пошел доложить вам, что во дворе темно, я вылез в окно — там тоже было тесно — заменил решетку, встав на узкий карниз, и оставался в тени до прибытия отряда электриков. Мистер Хэтч был одним из них.

«Когда я увидел его, я заговорил, и он вручил мне кепку, джемпер и комбинезон, которые я надел в десяти футах от вас, мистер Уорден, пока вы были во дворе. Позже господин I защелка позвал меня, предположительно как рабочий, и мы вместе вышли за ворота, чтобы что-то взять из повозки. Охранник у ворот с готовностью позволил нам выдать себя за двух только что вошедших рабочих. Мы переоделись и снова появились, прося вас увидеться. Мы видели тебя. Вот и все."

На несколько минут воцарилась тишина. Доктор Рэнсом заговорил первым.

"Замечательный!" воскликнул он. “Совершенно потрясающе.”

– Как случилось, что мистер Хэтч приехал с электриками? - спросил мистер Филдинг.

«Его отец — менеджер компании», — ответила Мыслящая Машина.

«Но что, если бы снаружи не было мистера Хэтча, который мог бы помочь?»

«У каждого заключенного есть друг на свободе, который помог бы ему сбежать, если бы он мог».

— Предположим, просто предположим, что там не было бы старой водопроводной системы? — с любопытством спросил надзиратель.

«Было еще два выхода», — загадочно сказала Мыслящая Машина.

Через десять минут раздался телефонный звонок. Это была просьба к начальнику.

— Свет, ладно, а? — спросил надзиратель по телефону. "Хороший. Перерезан провод возле тринадцатой камеры? Да, я знаю. Один электрик слишком много? Что это такое? Двое вышли?

Надзиратель повернулся к остальным с озадаченным выражением лица.

«Он впустил только четырех электриков; он выпустил двоих и говорит, что осталось три».

«Я был странным», — сказала Мыслящая Машина.

— Ох, — сказал надзиратель. "Я понимаю." Потом по телефону: «Пятого отпустите. С ним все в порядке.

ЭД ГОРМАН

Эмиль Золя отвечает за «En Famille». Я учился в колледже вместе с поэтессой Мэри Хейнс. Несколько лет назад она редактировала сборник литературных рассказов и позвонила, чтобы вспомнить о дискуссиях о французских писателях, которые мы вели за кофе и сигаретами в колледже. Она спросила меня, много ли я читаю Золя, и я ответил, что уже несколько лет не читаю. Вскоре после этого я пошел в библиотеку и прочитал книгу его рассказов. Неплохие во всей коллекции, многие из них мощные и незабываемые. Центральная идея «En Famille» у меня была уже много лет, но я не мог воплотить ее правильно. Золя, с его акцентом на наследственность и окружающую среду, показал мне, как это сделать.

Стивену Крэйну всегда удавалось уловить внутреннюю странность людей, их изоляцию и тихую печаль даже в самых социальных ситуациях. Красный Знак Мужества наполнен такими портретами, противопоставленными обществу воюющей армии. «Голубой отель» представляет нам другой вид общества: жестоких и хитрых мужчин, имеющих дело со странным и несколько тревожным незнакомцем. Крейн здесь блестяще играет с реальностью — чья «правда» является настоящей правдой, кто на самом деле является жертвой? Мы думаем об аде как о горячем; здесь Крейн показывает нам, что ад может быть и вой степной зимы.


В СЕМЬЕ

К тому времени, когда мне исполнилось восемь лет, я безутешно влюбился в множество маленьких девочек, которые не проявляли ко мне абсолютно никакого интереса. Это были маленькие девочки, которых я встречал во всех обычных местах: в школе, на детской площадке, в районе.

Только девушка, которую я встретил на ипподроме, проявила ко мне интерес. Ее звали Венди, и, как и меня, отец приводил ее на ипподром три или четыре раза в неделю: после школы в осенние месяцы и в рабочее время летом.

Наши отношения были одними из тех невероятно романтических отношений, которые могут быть только у маленького мальчика (все те ночи, когда мы целовали подушки, притворяясь, что это она, в то время как мой разум крутил одну из тех накаленных романтических песен, которые можно услышать в фильмах с Ингрид Бергман и Кэри Грантом: Как уязвимая, правдивая и красивая, она всегда была в моем воображении). Впервые я увидел ее весной, когда мне было девятый год, и только когда мне исполнилось пятнадцать, мы даже поздоровались друг с другом, хотя виделись как минимум три раза в неделю. Но она всегда была со мной, эта девушка, о которой я постоянно думал и мечтал каждую ночь, меланхоличная маленькая блондинка с медленными, грустными голубыми глазами и быстрой грустной улыбкой.

Я знал все о печали, которую видел в ней. Это была и моя печаль. Наши отцы привели нас на ипподром, чтобы сделать азартные игры более приятными для наших матерей. Какой порок может быть, если вы возьмете малыша с собой? Деньги, потерянные на трассе, означали, что арендная плата не выплачивается, кредит в продуктовом магазине прекращается, телефон часто отключается. Это также означало спор.

Сколько бы я ни прятался в шкафу, сколько бы подушек ни накладывал на голову, я все равно слышал, как они кричали друг на друга. Иногда он бил ее. Однажды он даже столкнул ее с лестницы, и она сломала ногу. Несмотря на все это, я хотел, чтобы они остались вместе. Я боялась, что они расстанутся. Я любил их обоих невообразимо. Не спрашивайте меня, почему я так его любил. Не имею представления.

В тот день, когда мы с маленькой девочкой впервые заговорили, в тот теплый майский день, когда мне было пятнадцать лет, синяк под глазом испортил ее очень красивое, очень бледное личико. Итак, он наконец-то нашел время ударить ее. Мой отец несколько лет назад ударил меня. Они так расстроились из-за своей азартной игры, своей неспособности прекратить играть, что схватили первого попавшегося человека и обрушили на него все свое отчаяние.

Она поднималась с мест на нижнем ярусе, где всегда сидели они с отцом. Я увидел ее и вышел в проход.

«Привет», — сказал я спустя более шести лет, когда мы наблюдали друг за другом издалека.

"Привет."

«Мне жаль твой глаз».

«Он был изрядно пьян. Обычно он не проявляет агрессии. Но, похоже, в последнее время ситуация становится хуже». Она оглянулась на их места. Ее отец пристально смотрел на нас. «Мне лучше поторопиться. Он хочет, чтобы я принес ему хот-дог».

— Я хотел бы увидеть тебя как-нибудь.

Она улыбнулась, грустная и милая, своим черным глазом. "Да, я тоже."

Я видел ее до конца лета, но больше у нас не было возможности поговорить. Мы также не воспользовались этой возможностью. Она была моим наркотиком. Я не думал ни о ком другом, не хотел никого другого. Девочки в школе понятия не имели, какова была моя семейная жизнь, насколько старой и изнуренной была моя мать из-за азартных игр моего отца, насколько тревожным и злым это заставило меня. Только Венди поняла.

Венди Венди Венди. К настоящему времени, когда мои потребности изменились, она больше не была просто мечтой одинокого мальчика. Я хотел ее и плотски. Она стала красивой молодой женщиной.

Ближе к концу того лета небо заполнилось не по сезону дождливой серостью. Люди на трассе стали носить зимние пальто. Несколько гонок пришлось отменить. Венди и ее отец внезапно исчезли.

Я искал их каждый день и каждую ночь шел домой, чувствуя себя преданным и одиноким. «Не можешь найти свою маленькую подружку?» мой отец сказал. Он подумал, что это смешно.

Однажды ночью, когда я читал в своей спальне научно-фантастический журнал, он крикнул: «Эй! Выйти здесь! Твою девушку по телевизору!»

Так оно и было.

«Полиция объявляет об аресте Майлза Ларкина, которого вчера вечером нашли ножом в ухе. Они взяли под стражу единственного ребенка Ларкина, шестнадцатилетнюю Венди, и предъявили ей официальное обвинение в убийстве отца».

Я дважды ходил к ней, но меня не пустили. Наконец я узнал имя ее адвоката, соврал, что я двоюродный брат, и он отвел меня в холодную бетонную комнату для посетителей наверху. этаж городской тюрьмы.

Даже в тусклой униформе, которую носили заключенные, она выглядела прекрасно, несмотря на синяки и изможденность.

— Он снова начал тебя избивать? Я спросил.

"Нет."

— Он начал избивать твою мать?

"Нет."

«Он потерял работу или добился вашего выселения?»

Она покачала головой. "Нет. Просто я больше не мог этого терпеть. Я имею в виду, что он не терял ни больше, ни меньше денег на трассе, просто я… я огрызнулся. Я не знаю, как еще это объяснить. Я как будто увидел, что он сделал с нашими жизнями, и я… я огрызнулся. Вот и все — я просто сорвалась.

Она отсидела семь лет в женской тюрьме строгого режима на севере штата, за это время мои родители погибли в автокатастрофе, я закончил колледж, женился, родил ребенка и начал гламурную и полную приключений жизнь налогового консультанта. Моя жена Донна знала о моих умственных и духовных взлетах и падениях. Ее отец был жестоким алкоголиком.

Я увидел Венди только двенадцать лет спустя, когда сидел на трассе со своим семилетним сыном. Ему не всегда нравилось ходить со мной на беговую дорожку — моя жена вообще не любила, когда я ходил на беговую дорожку, — поэтому мне приходилось подкреплять его обычными комиксами, конфетами и парой «настоящих» Солнцезащитные очки Доджерс.

Между гонками я случайно посмотрел на места, которые обычно занимали Венди и ее отец, и увидел ее. Что-то в члене ее головы подсказало мне, что это была она.

— Мы можем пойти, папа? сказал мой сын Роб. «Здесь так скучно».

Скучный? Однажды я пытался объяснить его матери, как хорошо я себя чувствую, находясь на беговой дорожке. Я не был жалким, напуганным и скромным владельцем Advent Tax Systems (некой системы — я, мой маломощный компьютер и программное обеспечение Radio Shack). Нет. . ...Когда я был на трассе, я чувствовал себя сильным, целеустремленным, оптимистичным и совершенно ничего не боялся. Я был чистым потенциалом — потенциалом для получения легких денег, что было отличительной чертой мужчин, добившихся успеха у женщин, у своих конкурентов и в своих собственных тщеславных мечтах.

«Пожалуйста, папа. Здесь действительно скучно. Честный."

Но все, что я мог видеть, все, о чем мог думать, это Венди. Я не видел ее с момента моего первого визита в тюрьму. Затем я заметил, что с ней тоже был ребенок, очень симпатичная маленькая блондинка, чья голова была склонена под странным и привлекательным углом, так излюбленным ее матерью.

Мы виделись еще с десяток раз, прежде чем заговорили.

Затем: «Я знал, что когда-нибудь увижу тебя снова».

Вань улыбка. «Все те годы, что я провел в тюрьме, я не был в этом уверен». Тогда к ней подошла ее дочь, и Венди сказала: «Это Маргарет».

«Здравствуйте, Маргарет. Рад познакомиться с вами. Это мой сын Роб».

С великим безразличием, которое могут вызвать только дети, они кивнули в знак приветствия.

«Мы только что вернулись в город», — объяснила Венди. «Я подумал, что покажу Маргарет, куда я ходил с отцом». Она упомянула своего отца так небрежно, что никто бы никогда не догадался, что она убила этого человека.

Прежде чем начался наш роман, мы виделись еще десять раз с детьми.

Шестого апреля того же года мы впервые занимались любовью, и это в мотеле, где закат был цвета крови в окне, а женщина через две комнаты от нас безутешно плакала. Мне на мгновение представилось, что в этой комнате находится моя жена.

— Знаешь, как долго я тебя любил? она сказала.

«О Боже, ты не представляешь, как приятно это слышать».

«С тех пор, как мне исполнилось восемь лет».

«Для меня с девяти лет».

«Это уничтожит моего мужа, если он когда-нибудь узнает».

«То же самое и с моей женой».

«Но я должен быть честным».

«Я хочу, чтобы ты был честен».

«Мне все равно, что это с ним сделает. Я просто хочу быть с тобой."

В декабре того же года моя жена Донна обнаружила уплотнение в правой груди. Две недели спустя ей сделали двойную мастэктомию и начали химиотерапию.

Она прожила девять лет, и мой роман с Венди длился все это время. Оба наших супруга изначально знали о наших отношениях. Ее муж, мужчина старше и чопорнее, чем я мог ожидать, однажды заехал ко мне в офис на своем новом BMW и пригрозил уничтожить мой бизнес. Он утверждал, что имеет большое влияние в финансовом сообществе.

Моя жена грозилась уйти от меня, но она была слишком слаба. У нее был один из тех видов рака, который не убил ее, но и никогда не оставлял ее одну. Большую часть времени она была слабой и целыми днями оставалась в спальне, которая стала ее, а комната для гостей стала моей. Всякий раз, когда она особенно злилась на Венди, Роб бросался на меня, крича, как сильно он меня ненавидит, и бил меня кулаками, которые с каждым годом становились все сильнее. Он ненавидел меня по тем же причинам, по которым я ненавидел собственного отца: мою неизбежную страсть к бегу и то, что в нашей жизни никогда не было никакой безопасности, семейный банковский счет, полностью подчинявшийся прихотям бегущих лошадей. тот день.

Дочь Венди также винила мать в алкоголизме, поразившем ее мужа. Постоянно ходили разговоры о разводе, но их финансы были таковы, что ни один из них не мог себе этого позволить. Маргарет постоянно называла Венди шлюхой, и через некоторое время Венди поняла, что Маргарет искренне имела это в виду.

В следующем году произошли две вещи. В конце концов мою жену утащили в темноту, а муж Венди врезался на машине в подпорную стену и погиб.

Даже в дни соответствующих похорон мы выезжали на трассу.

«Он никогда не понимал».

— Она тоже, — сказал я.

— Я имею в виду, почему я прихожу сюда.

"Я знаю."

«Я имею в виду, как это заставляет меня чувствовать себя живым».

"Я знаю."

«Я имею в виду, что все остальное не имеет значения».

"Я знаю."

— Полагаю, мне следовало быть с ним повежливее.

"Я полагаю. Но мы не можем жить, обвиняя себя. Что случилось, то случилось. Нам нужно идти дальше.

«Думаешь, Роб ненавидит тебя так же сильно, как Маргарет ненавидит меня?»

«Наверное, больше», — сказал я. «По тому, как он иногда смотрит на меня, я думаю, что он, вероятно, когда-нибудь убьет меня».

Но не мне суждено было умереть.

Все время похорон Венди я думал об этих словах. Маргарет убила свою мать так же, как Венди убила своего отца. Пресса много писала об этом.

Все горе, которое я должен был причинить своей умершей жене, я причинил своему умершему любовнику. Я пережил месяцы алкогольного ступора. Клиенты отпадали; арендная плата вынудила меня переехать из нашего красивого загородного дома в небольшую квартирку в той части города, которая, казалось, всегда горела. Мне больше не нужно было беспокоиться о Робе. Он получил достаточно кредитов на колледж и не хотел иметь со мной ничего общего.

Годы и годы, трек — единственная константа в моей жизни. Много раз я пытался связаться с Робом через офис выпускников его школы, но это было бесполезно. Он дал слово не сообщать отцу свой нынешний адрес.

Была больница, а несколько раз и детокс-клиника. Была церковь, в которой я просил прощения, и митинг возрождения, на котором я провозглашал свое счастье в Господе.

А потом был приют. Пять лет я прожил там, следя за тем, чтобы это место было покрашено и чисто для других жителей. Монахиням я, кажется, нравился.

Зубы у меня полностью выпали, и мне пришлось поставить зубные протезы. Артрит моей стопы стал настолько сильным, что я не мог носить обувь несколько дней подряд. И мое зрение, даже благодаря волшебству очков, ухудшилось настолько, что, когда я смотрел скачки по телевизору, я не мог понять, какая лошадь какая.

Затем однажды ночью мне стало плохо, меня вырвало кровью, а утром одна из сестер отвезла меня в больницу, где меня оставили на ночь. Утром пришел врач и сказал, что у меня рак желудка. Он дал мне пять месяцев жизни.

Были дни, когда я был рад своему смертному приговору. Оглядываясь назад, моя жизнь казалась такой долгой и печальной, что я был рад, что она закончилась. Потом бывали дни, когда я рыдала из-за этого и ненавидела Бога, которому монахини велели мне молиться. Я хотел дожить до того, чтобы снова вернуться на трассу и иметь милого и красивого победителя.

Через четыре месяца после того, как врач поставил диагноз, монахини уложили меня в постель, и я поняла, что никогда больше не смогу ходить самостоятельно. Я думал о Донне, о ее смерти, и о том, как я еще больше усугубил ситуацию из-за трека и Венди.

Чем слабее я становился, тем больше думал о Робе. Я говорил о нем монахиням. И вот однажды он оказался там.

Он тоже был не один. С ним была очень хорошенькая темноволосая женщина и семилетний мальчик, унаследовавший лучшие черты матери и отца.

«Папа, это Мэй и Стивен».

«Привет, Мак и Стивен. Я очень рад познакомиться с вами. Мне бы хотелось быть в лучшей компании».

— Не беспокойся об этом, — сказала Мэй. «Мы просто рады знакомству с вами».

«Мне нужно в ванную», — сказал Стивен.

«Почему бы мне не взять его и не дать тебе несколько минут наедине с твоим отцом?» - сказала Мэй.

И вот, спустя все эти годы, мы остались одни, и он сказал: «Я все еще не могу простить тебя, папа».

«Я не виню тебя».

"Я хочу. Но почему-то я не могу».

Я взял его за руку. — Я просто рад, что у тебя все так хорошо, сынок. Как твоя мать, а не твой отец.

«Я очень любил ее».

— Я знаю, что ты это сделал.

— И ты обращался с ней очень, очень плохо.

Весь его гнев. Все эти годы.

«У тебя прекрасная жена и сын».

«Они — вся моя жизнь, все, что для меня важно».

Я начал плакать; Я ничего не мог с этим поделать. В конце концов я был рад узнать, что он преуспел для себя и своей семьи.

«Я люблю тебя, Роб».

— Я тоже тебя люблю, папа.

А потом он наклонился и поцеловал меня в щеку, и я начала плакать сильнее и смутила нас обоих.

Мэй и Стивен вернулись.

— Моя очередь, — сказал Роб. Он похлопал меня по плечу. "Я скоро вернусь."

Я думаю, он хотел пойти куда-нибудь один и поплакать.

— Итак, — спросила Мэй, — тебе удобно?

«О, очень».

«Кажется, это хорошее место».

"Это."

— И монахини тоже кажутся очень милыми.

"Очень хорошо." Я улыбнулась. — Я так рад, что смог увидеть вас двоих.

"То же самое. Я хотел встретиться с тобой много лет».

— Ну, — сказал я, улыбаясь. «Я рад, что это время наконец пришло».

Стивен, одетый в белую рубашку, синие брюки и с аккуратно причесанными темными волосами, сказал: «Мне просто хотелось бы, чтобы ты когда-нибудь сходил с нами на беговую дорожку, дедушка».

Ей не нужно было ничего говорить. Я увидел все это по той внезапной боли, которая появилась в ее прекрасных серых глазах.

— Вы имеете в виду ипподром? Я сказал.

"Ага. Папа все время меня берет с собой, да, мама?»

— О, да, — сказала она бесцветным голосом. "Все время."

Она хотела было что-то сказать, но потом дверь открылась, и вошел Роб, и времени на разговоры не было.

Времени не было вообще.


СИНИЙ ОТЕЛЬ


Стивен Крейн

я

ОТЕЛЬ «ПАЛАС» в Форт-Ромпере был выкрашен в светло-голубой цвет — оттенок, присущий лапам цапли, заставляющий птицу заявлять о своем положении на любом фоне. Таким образом, отель «Палас» всегда кричал и выл так, что ослепительный зимний пейзаж Небраски казался лишь серой болотной тишиной. Он стоял одиноко в прерии, и когда падал снег, города в двухстах ярдах от него не было видно. Но когда путешественник сошёл на вокзале, ему пришлось миновать Палас-отель, прежде чем он смог наткнуться на группу низких обшитых вагонкой домов, составлявших форт Ромпер, и нельзя было думать, что какой-либо путешественник сможет пройти мимо Палас-отеля без глядя на это. Пэт Скалли, владелец, показал себя мастером стратегии при выборе красок. Это правда, что в ясные дни, когда великие трансконтинентальные экспрессы, длинные очереди покачивающихся пульмановских поездов проносились через Форт-Ромпер, пассажиры были потрясены этим видом, и культ, который знает коричнево-красные и подразделения темно-зеленых цветов Востока выражал стыд, жалость, ужас в смехе. Но для жителей этого прерийного городка и для людей, которые, естественно, остановились бы там, Пэт Скалли совершила подвиг. С этим богатством и великолепием, с этими убеждениями, классами, эгоизмом, которые изо дня в день проносились через Ромпер по рельсам, они не имели ничего общего.

Как будто демонстрируемые прелести такого синего отеля были недостаточно заманчивы, у Скалли была привычка каждое утро и вечер встречать неторопливые поезда, останавливающиеся в Ромпере, и соблазнять любого мужчину, которого он мог видеть колеблющимся, с саквояжем в руке. .

Однажды утром, когда покрытый коркой снега паровоз тащил на станцию длинную вереницу грузовых вагонов и один пассажирский вагон, Скалли совершила чудо, поймав троих мужчин. Один был трясущийся и зоркий швед с огромным блестящим дешевым чемоданом; один был высоким бронзовым ковбоем, направлявшимся на ранчо недалеко от линии Дакоты; один был маленький молчаливый человек с Востока, который не взглянул и не объявил об этом. Скалли практически сделала их пленниками. Он был настолько проворным, веселым и добрым, что каждый, вероятно, считал, что попытка побега будет верхом жестокости. Они поплелись по скрипящим дощатым тротуарам вслед за нетерпеливым маленьким ирландцем. Он носил тяжелую меховую шапку, туго надвинутую на голову. Из-за этого его два красных уха торчали торчком, как будто они были сделаны из жести.

Наконец, Скалли тщательно и с неистовым гостеприимством провела их через порталы голубого отеля. Комната, в которую они вошли, была маленькой. Казалось, это был просто храм для огромной печи, которая в центре гудела с божественной силой. В различных точках его поверхности железо светилось и светилось желтым от жары. Рядом с плитой сын Скалли Джонни играл в «пять» со старым фермером, у которого были седые и песочные бакенбарды. Они ссорились. Часто старый фермер поворачивался лицом к ящику с опилками, коричневым от табачного сока, стоявшему за печкой, и сплевывал с видом сильного нетерпения и раздражения. Громкими словами Скалли прервала игру в карты и потащила сына наверх с частью багажа новых гостей. Он сам провел их к трем бассейнам с самой холодной водой в мире. Ковбой и житель Востока полировали себя этой водой до огненно-красного цвета, пока она не стала казаться чем-то вроде полировки металла. Однако швед лишь осторожно и с трепетом опустил пальцы. Примечательно, что на протяжении всей этой серии небольших церемоний трое путешественников почувствовали, что Скалли очень доброжелательна. Он оказывал им великие милости. Он передавал полотенце от одного к другому с видом филантропического порыва.

После этого они пошли в первую комнату и, сидя у плиты, слушали назойливые крики Скалли, обращенные к его дочерям, готовившим полуденный обед. Они отражались в молчании опытных людей, осторожно ступающих среди новых людей. Тем не менее старый фермер, непобедимый, неподвижно сидя в своем кресле возле самой теплой части печи, часто отворачивался от ящика с опилками и обращался к незнакомцам с пламенной банальностью. Обычно ему отвечали короткими, но адекватными предложениями либо ковбой, либо житель Востока. Швед ничего не сказал. Казалось, он был занят украдкой оценивая каждого человека в комнате. Можно было бы подумать, что у него было чувство глупой подозрительности, свойственное чувству вины. Он напоминал сильно напуганного человека.

Позже, за ужином, он немного поговорил, полностью обращаясь к Скалли. Он рассказал, что приехал из Нью-Йорка, где десять лет работал портным. Эти факты, казалось, показались Скалли захватывающими, и впоследствии он рассказал, что прожил в Ромпере четырнадцать лет. Швед поинтересовался урожаем и ценой рабочей силы. Казалось, он почти не слушал развернутые ответы Скалли. Его глаза продолжали переходить от человека к человеку.

Наконец, со смехом и подмигиванием, он сказал, что некоторые из этих западных сообществ очень опасны; и после своего заявления он выпрямил ноги под столом, наклонил голову и снова громко рассмеялся. Было ясно, что демонстрация не имела никакого значения для остальных. Они смотрели на него удивленно и молча.

II

Когда мужчины тяжело двинулись обратно в переднюю комнату, из двух маленьких окон открывался вид на бушующее море снега. Огромные руки ветра предпринимали попытки – могучие, круговые, тщетные – охватить мчащиеся хлопья. Столб ворот, похожий на неподвижного человека с побледневшим лицом, стоял ошеломленный среди этой расточительной ярости. Бодрым голосом Скалли объявила о наличии метели. Постояльцы синего отеля, раскуривая трубки, поддакивали ворчанием ленивого мужского удовлетворения. Ни один морской остров не мог обойти вниманием эту маленькую комнатку с гудящей печкой. Джонни, сын Скалли, тоном, который определял его мнение о своих способностях карточного игрока, вызвал старого фермера с седыми и песчаными бакенбардами на игру «дай пять». Фермер согласился с презрительной и горькой насмешкой. Они сели поближе к печи и расставили колени под широкой доской. Ковбой и житель Востока с интересом наблюдали за игрой. Швед оставался у окна, в стороне, но с выражением на лице признаков необъяснимого волнения.

Игра Джонни и седобородого внезапно закончилась очередной ссорой. Старик поднялся, бросив на своего противника взгляд с горячим презрением. Он медленно застегнул пальто, а затем с невероятным достоинством вышел из комнаты. В сдержанном молчании всех остальных мужчин швед рассмеялся. Смех его звучал как-то по-детски. Мужчины к этому времени стали поглядывать на него косо, как будто желая узнать, что его беспокоит.

Новая игра образовалась в шутку. Ковбой вызвался стать партнером Джонни, и тогда все обратились к шведу с просьбой разделить его судьбу с маленьким жителем Востока. Он задал несколько вопросов об игре и, узнав, что у нее много названий и что он играл в нее, когда она была под псевдонимом, принял приглашение. Он нервно подошел к мужчинам, как будто ожидал нападения. Наконец, усевшись, он перевел взгляд с лица на лицо и пронзительно засмеялся. Этот смех был настолько странным, что житель Востока быстро поднял глаза, ковбой сидел сосредоточенно и с открытым ртом, а Джонни остановился, держа карты неподвижными пальцами.

После этого наступило короткое молчание. Тогда Джонни сказал: «Ну, давайте приступим. Давай же!" Они выдвинули стулья вперед, пока колени не оказались под доской. Они начали играть, и их интерес к игре заставил остальных забыть манеры шведа.

Ковбой был убийцей досок. Каждый раз, когда у него были более сильные карты, он с огромной силой швырял их одну за другой на импровизированный стол и принимал взятки с пылающим видом доблести и гордости, вызывавшим трепет негодования в сердцах его противников. Игра с участием игрока в доску обязательно станет напряженной. Лица жителя Востока и шведа были несчастны всякий раз, когда ковбой громыхал своими тузами и королями, в то время как Джонни, его глаза сияли радостью, хихикал и хихикал.

Из-за захватывающей игры никто не обратил внимания на странные манеры шведа. Они внимательно следили за игрой. Наконец, во время затишья, вызванного новой сделкой, швед неожиданно обратился к Джонни. «Полагаю, в этой комнате было убито довольно много людей». Челюсти остальных отвисли, и они посмотрели на него.

— О чем, черт возьми, ты говоришь? - сказал Джонни.

Швед снова рассмеялся своим откровенным смехом, полным какой-то ложной храбрости и неповиновения. «О, вы понимаете, что я имею в виду, хорошо», — ответил он.

«Я лжец, если я это сделаю!» Джонни протестовал. Карта остановилась, и мужчины уставились на шведа. Джонни, очевидно, считал, что ему, как сыну владельца, следует навести прямой справки. — Итак, к чему вы клоните, мистер? он спросил. Швед подмигнул ему. Это было хитрое подмигивание. Его пальцы дрожали на краю доски. «О, может быть, вы думаете, что я был в никуда. Может быть, ты думаешь, что я неженка?

— Я ничего о тебе не знаю, — ответил Джонни, — и мне плевать, где ты был. Все, что я могу сказать, это то, что я не знаю, к чему вы клоните. В этой комнате никогда никого не убивали.

Затем ковбой, пристально глядя на шведа, заговорил. — Что с вами не так, мистер?

Видимо, шведу показалось, что ему грозит серьезная угроза. Он вздрогнул и побелел в уголках рта. Он бросил умоляющий взгляд в сторону маленького жителя Востока. В эти моменты он не забывал сохранять вид продвинутого бойца. «Они говорят, что не понимают, что я имею в виду», — насмешливо заметил он восточнику.

Последний ответил после долгих и осторожных размышлений. — Я тебя не понимаю, — сказал он бесстрастно.

Тогда швед сделал заявление, в котором заявил, что, по его мнению, он столкнулся с предательством с той единственной стороны, где он ожидал сочувствия, если не помощи. «О, я вижу, вы все против меня. Я понимаю-"

Ковбой находился в состоянии глубокого оцепенения. — Скажи, — крикнул он, резко опрокидывая колоду на доску, — скажи, чего ты добиваешься, эй?

Швед вскочил с быстротой человека, спасающегося от змеи на полу. «Я не хочу драться!» он крикнул. «Я не хочу драться!»

Ковбой лениво и намеренно вытянул свои длинные ноги. Его руки были в карманах. Он сплюнул в ящик для опилок. — Ну и кто, черт возьми, так думал? — спросил он.

Швед быстро попятился в угол комнаты. Его руки были вытянуты перед грудью, защищая, но он явно изо всех сил пытался совладать со своим испугом. «Джентльмены, — дрогнул он, — полагаю, меня убьют прежде, чем я смогу покинуть этот дом! Полагаю, меня убьют прежде, чем я смогу покинуть этот дом! Полагаю, меня убьют прежде, чем я смогу покинуть этот дом!» В его глазах был взгляд умирающего лебедя. В окнах было видно, как в тени сумерек синеет снег. Ветер рвал дом, и какой-то незакрепленный предмет регулярно стучал по обшивке, словно постукивал дух.

Дверь открылась, и вошла сама Скалли. Он удивленно остановился, заметив трагическое отношение шведа. Затем он сказал: «Что здесь случилось?»

Швед ответил ему быстро и энергично: «Эти люди собираются меня убить».

"Убить тебя!" воскликнула Скалли. "Убить тебя! О чем ты говоришь?»

Швед сделал жест мученика.

Скалли строго повернулась к его сыну. — Что это, Джонни?

Парень стал угрюмым. «Черт возьми, если я знаю», — ответил он. «Я не могу придать этому никакого смысла». Он начал тасовать карты, с гневным щелчком перебрасывая их вместе. «Он говорит, что в этой комнате было убито немало людей или что-то в этом роде. И он говорит, что его тоже здесь убьют. Я не знаю, что его беспокоит. Он сумасшедший, мне нечего удивляться.

Затем Скалли попыталась объясниться с ковбоем, но тот просто пожал плечами.

"Убить тебя?" - снова сказала Скалли шведу. "Убить тебя? Чувак, ты спятил.

— О, я знаю, — выпалил швед. «Я знаю, что произойдет. Да, я сумасшедший, да. Да, конечно, я сумасшедший, да. Но я знаю одно… На его лице выступил пот от страдания и ужаса. «Я знаю, что не выйду отсюда живым».

Ковбой глубоко вздохнул, как будто его разум переходил к последней стадии растворения. «Ну, я упрямый», — прошептал он про себя.

Скалли внезапно повернулась и посмотрела на его сына. «Ты беспокоишь этого человека!»

Голос Джонни был громким от бремени обиды. – Господи, я ему ничего не сделал.

Швед вмешался: «Господа, не беспокойтесь. Я покину этот дом. Я уйду, потому что, — он драматично обвинил их своим взглядом, — потому что я не хочу, чтобы меня убили.

Скалли была в ярости на своего сына. — Ты скажешь мне, в чем дело, чертенок? В чем же дело? Выскажись!"

"Вини это!" - в отчаянии воскликнул Джонни. - Разве я не говорю тебе, что не знаю? Он… он говорит, что мы хотим его убить, и это все, что я знаю. Я не могу сказать, что его беспокоит.

Швед продолжал повторять: «Неважно, мистер Скалли; неважно. Я покину этот дом. Я уйду, потому что не хочу, чтобы меня убили. Да, конечно, я сумасшедший, да. Но я знаю одно! Я уйду. Я покину этот дом. Неважно, мистер Скалли; неважно. Я уйду».

«Ты не пойдешь», сказала Скалли. «Вы не уйдете, пока я не услышу причину этого дела. Если кто-то побеспокоил вас, я позабочусь о нем. Это мой дом. Вы находитесь под моей крышей, и я не позволю беспокоить здесь ни одного миролюбивого человека». Он бросил ужасный взгляд на Джонни, ковбоя и жителя Востока.

«Неважно, мистер Скалли; неважно. Я уйду. Я не хочу, чтобы меня убили». Швед двинулся к двери, ведущей на лестницу. Очевидно, он намеревался немедленно отправиться за своим багажом.

«Нет, нет», - властно кричала Скалли; но белолицый человек проскользнул мимо него и исчез. «Итак», строго сказала Скалли, «что это значит?»

Джонни и ковбой закричали вместе: «Да мы же ему ничего не сделали!»

Глаза Скалли были холодными. «Нет, — сказал он, — ты не сделал этого?»

Джонни произнес глубокую клятву. «Да ведь это самый дикий гагар, которого я когда-либо видел. Мы вообще ничего не делали. Мы просто сидели здесь и играли в карты, а он…

Отец вдруг заговорил с жителем Востока. "Мистер. Блан, — спросил он, — что делали эти мальчики?

Житель Востока снова задумался. — Я вообще не вижу ничего плохого, — сказал он наконец медленно.

Скалли начала выть. «Но что это значит?» Он свирепо посмотрел на сына. — Я собираюсь намылить тебя за это, мальчик.

Джонни был в ярости. «Ну и что я наделал?» - кричал он на отца.

III

«Я думаю, ты косноязычен», — сказала наконец Скалли своему сыну, ковбою и жителю Востока; и по окончании этого презрительного предложения он вышел из комнаты.

Наверху швед быстро застегивал ремни своего огромного чемодана. Однажды его случилось наполовину повернуться спиной к двери, и, услышав там шум, он повернулся и вскочил, издав громкий крик. Морщинистое лицо Скалли мрачно проявилось в свете маленькой лампы, которую он нес. Это желтое сияние, струившееся вверх, окрашивало только выдающиеся черты его лица, а глаза, например, оставляли в таинственной тени. Он был похож на убийцу.

"Мужчина! мужчина!" - воскликнул он. - Ты что, сошел с ума?

"О, нет! О, нет!" присоединился к другому. «В этом мире есть люди, которые знают почти столько же, сколько и ты, понимаешь?»

Некоторое время они стояли, глядя друг на друга. На мертвенно-бледных щеках шведа виднелись два ярко-багровых пятна с острыми краями, как будто их тщательно нарисовали. Скалли поставил лампу на стол и сел на край кровати. Он говорил задумчиво. «Черт возьми, я никогда в жизни не слышал о таком. Это полная путаница. Честно говоря, я не могу понять, как тебе вообще пришла эта идея в голову. Вскоре он поднял глаза и спросил: «А ты уверен, что они собирались тебя убить?»

Швед оглядел старика, как будто хотел заглянуть в его разум. — Я это сделал, — сказал он наконец. Он явно подозревал, что такой ответ может спровоцировать вспышку. Когда он потянул за ремень, вся его рука дрожала, а локоть дрожал, как клочок бумаги.

Скалли выразительно стукнула его рукой по изножью кровати. «Да чувак, следующей весной в этом городе будет очередь из некрасивых трамваев».

«Очередь электрических трамваев», — тупо повторил швед.

«И», сказала Скалли, «от Брокен-Арм сюда будет построена новая железная дорога. Не говоря уже о четырех церквях и огромном кирпичном здании школы. А еще есть большая фабрика. Ведь через два года Ромпер станет мет- трополем .

Закончив подготовку своего багажа, швед выпрямился. "Мистер. Скалли, - сказал он с внезапной смелостью, - сколько я тебе должен?

— Ты мне ничего не должен, — сердито сказал старик.

«Да, верю», — ответил швед. Он достал из кармана семьдесят пять центов и протянул их Скалли; но тот щелкнул пальцами в презрительном отказе. Однако случилось так, что они оба стояли и как-то странно смотрели на три серебряные монеты на раскрытой ладони шведа.

«Я не возьму твои деньги», сказала Скалли наконец. — Не после того, что здесь происходит. Затем ему, казалось, пришел в голову какой-то план. — Вот, — крикнул он, взяв лампу и направляясь к двери. "Здесь! Пойдем со мной на минутку.

«Нет», — сказал швед в непреодолимой тревоге.

«Да», — настаивал старик. "Ну давай же! Я хочу, чтобы ты пришел и посмотрел картину — через коридор — в моей комнате.

Швед, должно быть, решил, что его час настал. Его челюсть отвисла, а зубы показались, как у мертвеца. В конце концов он последовал за Скалли через коридор, но его шаг был похож на человека, висящего в цепях.

Скалли осветила светом стену его собственной комнаты. Была обнаружена нелепая фотография маленькой девочки. Она стояла, прислонившись к великолепно украшенной балюстраде, и огромная челка ее волос была заметна. Фигура была изящна, как вертикальный кол, и, кроме того, имела оттенок свинца. «Вот», нежно сказала Скалли, «это фотография моей маленькой девочки, которая умерла. Ее звали Кэрри. У нее были самые чистые волосы, которые вы когда-либо видели. Я так любил ее, она…

Обернувшись, он увидел, что швед вообще не созерцал эту картину, а вместо этого пристально следил за мраком сзади.

«Смотри, чувак!» воскликнула Скалли от всей души. «Это фотография моей маленькой девочки, которая умерла. Ее звали Кэрри. А вот фотография моего старшего сына Майкла. Он адвокат в Линкольне, и дела у него идут хорошо. Я дал этому мальчику великое образование и теперь рад этому. Он хороший мальчик. Посмотри на него сейчас. Разве он не смел как пламя, он там, в Линкольне, заслуженный и уважаемый джинтельмен! Заслуженный и уважаемый джентльмен», — с размахом заключила Скалли. И, сказав это, он весело ударил шведа по спине.

Швед слабо улыбнулся.

«Теперь, — сказал старик, — есть еще только одно». Он внезапно упал на пол и сунул руку под кровать. Швед услышал его приглушенный голос. «Я бы держал его под собой, если бы не этот мальчик Джонни. А вот старуха — где она сейчас? Я никогда не ставил его дважды в одно и то же место. Ах, теперь выходи с тобой!

Вскоре он неуклюже вылез из-под кровати, таща за собой свернутое в узел старое пальто. — Я привел его, — пробормотал он. Стоя на коленях на полу, он развернул пальто и извлек из его сердцевины большую желто-коричневую бутылку виски.

Его первым маневром было поднести бутылку к свету. Убедившись, очевидно, что никто не трогал его, он благородным движением сунул его шведу.

Слабый в коленях швед собирался жадно схватить этот элемент силы, но внезапно отдернул руку и с ужасом посмотрел на Скалли.

— Пей, — ласково сказал старик. Он поднялся на ноги и теперь стоял лицом к шведу.

Наступила тишина. Затем Скалли снова сказала: «Пей!»

Швед дико рассмеялся. Он схватил бутылку, поднес ее ко рту; и когда его губы нелепо скривились вокруг отверстия, а горло дернулось, он не сводил взгляда, пылающего ненавистью, с лица старика.

IV

После ухода Скалли трое мужчин, все еще державшие картон на коленях, долгое время хранили изумленное молчание. Потом Джонни сказал: «Это самый ужасный швед, которого я когда-либо видел».

— Он не швед, — презрительно сказал ковбой.

«Ну и что же он тогда?» - воскликнул Джонни. — Что он тогда?

«По моему мнению, — неторопливо ответил ковбой, — он какой-то голландец». В стране существовал почтенный обычай называть шведами всех светловолосых мужчин, говорящих тяжелым языком. В результате идея ковбоя оказалась не лишена смелости. — Да, сэр, — повторил он. «По моему мнению, этот парень — какой-то голландец».

— Ну, во всяком случае, он говорит, что он швед, — угрюмо пробормотал Джонни. Он повернулся к жителю Востока. «Что вы думаете, мистер Блан?»

«О, я не знаю», — ответил житель Востока.

— Ну, а что, по-твоему, заставляет его так себя вести? — спросил ковбой.

— Да ведь он напуган. Житель Востока постучал трубкой о край печи. «Он явно напуган до смерти».

«Что в?» - воскликнули Джонни и ковбой вместе.

Житель Востока задумался над своим ответом.

«Что в?» кричали остальные снова.

«О, я не знаю, но мне кажется, что этот человек читал десятицентовые романы и думает, что он сейчас в самом разгаре — стрельба, ножевые ранения и все такое».

— Но, — сказал ковбой, глубоко шокированный, — это не Вайоминг, и ни одно из этих мест. Это Небраскер.

«Да», — добавил Джонни, — «и почему бы ему не подождать, пока он уедет на Запад?»

Путешествующий житель Востока рассмеялся. — Даже там все по-другому — не в наши дни. Но он думает, что находится прямо посреди ада».

Джонни и ковбой долго размышляли.

— Это ужасно смешно, — заметил наконец Джонни.

«Да», сказал ковбой. «Это странная игра. Надеюсь, нас не завалит снегом, потому что тогда нам придется постоянно стоять рядом с этим человеком. Это было бы бесполезно.

«Я бы хотел, чтобы папа выгнал его», — сказал Джонни.

Вскоре они услышали громкий топот на лестнице, сопровождаемый звонкими шутками в голосе старой Скалли и смехом, очевидно, со стороны шведа. Мужчины вокруг печи бессмысленно смотрели друг на друга. «Господи!» - сказал ковбой. Дверь распахнулась, и в комнату вошла старая Скалли, красная и веселая. Он что-то болтал со шведом, который следовал за ним, храбро смеясь. Это было появление двух хулиганов из банкетного зала.

«Ну же, — резко сказала Скалли троим сидящим мужчинам, — подойдите и дайте нам шанс подойти к плите». Ковбой и житель Востока послушно раздвинули свои стулья, освобождая место вновь прибывшим. Джонни, однако, просто принял более ленивую позу и остался неподвижным.

"Приходить! Иди сюда, — сказала Скалли.

«По ту сторону печи достаточно места», — сказал Джонни.

— Думаешь, мы хотим сидеть на сквозняке? - взревел отец.

Но здесь швед вмешался с величественной уверенностью. "Нет нет. Пусть мальчик сидит, где хочет, — кричал он отцу задиристым голосом.

"Все в порядке! Все в порядке!" - почтительно сказала Скалли. Ковбой и житель Востока удивленно переглянулись.

Пять стульев образовали полумесяц вокруг одной стороны печи. Швед начал говорить; он говорил высокомерно, ругательно, сердито. Джонни, ковбой и житель Востока хранили угрюмое молчание, в то время как старая Скалли казалась восприимчивой и нетерпеливой, постоянно прерывая сочувственные восклицания.

Наконец швед объявил, что хочет пить. Он подвинулся на стуле и сказал, что пойдет попить воды.

«Я принесу это тебе», - сразу закричала Скалли.

— Нет, — презрительно ответил швед. — Я возьму это себе. Он встал и с видом владельца направился в административные помещения отеля.

Как только швед потерял слух, Скалли вскочила на ноги и напряженно прошептала остальным: «Наверху он думал, что я пытаюсь его отравить».

— Слушай, — сказал Джонни, — меня от этого тошнит. Почему бы тебе не выбросить его в снег?

«Почему, теперь с ним все в порядке», заявила Скалли. «Просто он был с Востока и думал, что это тяжелое место. Вот и все. Сейчас с ним все в порядке».

Ковбой с восхищением посмотрел на жителя Востока. — Ты был натуралом, — сказал он. — Вы были на поводу у этого голландца.

«Ну, — сказал Джонни отцу, — может, с ним сейчас все в порядке, но я этого не вижу. В другой раз он был напуган, но теперь он слишком свеж».

Речь Скалли всегда представляла собой комбинацию ирландского акцента и идиом, западных акцентов и идиом, а также обрывков на удивление формальной дикции, взятых из сборников рассказов и газет. Теперь он швырнул странную массу слов в голову своего сына. «Что я храню? Что я храню? Что я храню?» — потребовал он громовым голосом. Он выразительно хлопнул себя по колену, давая понять, что он сам собирается ответить и что всем следует прислушаться. «У меня есть гостиница», — кричал он. «Отель, вы не возражаете? Гость под моей крышей имеет священные привилегии. Его никто не запугает. Он не услышит ни одного слова, которое могло бы склонить его к тому, чтобы уйти. Я не потерплю этого. В этом городе нет места, где они могли бы сказать, что приняли моего гостя, потому что он боялся здесь оставаться. Он внезапно повернулся к ковбою и жителю Востока. "Я прав?"

«Да, мистер Скалли», сказал ковбой, «Я думаю, вы правы».

«Да, мистер Скалли, — сказал житель Востока, — я думаю, вы правы».

В

В шесть часов ужина швед зашипел, как огненное колесо. Иногда казалось, что он вот-вот разразится буйной песней, и во всем его безумии старая Скалли поддерживала его. Житель Востока был заключен в резерв; ковбой сидел, открыв рот от изумления, забывая о еде, а Джонни в ярости уничтожал огромные тарелки с едой. Дочери дома, когда им пришлось пополнить запасы сухарей, приблизились с такой же осторожностью, как индейцы, и, преуспев в своей цели, с плохо скрываемым трепетом убежали. Швед доминировал на всем пиру и придал ему вид жестокой вакханалии. Казалось, он внезапно стал выше; он с жестоким презрением вглядывался в каждое лицо. Его голос разнесся по комнате. Однажды, когда он ткнул вилкой, как гарпун, чтобы наколоть бисквит, оружие чуть не пронзило руку жителя Востока, спокойно протянутую за тем же бисквитом.

После ужина, когда мужчины направились в другую комнату, швед безжалостно ударил Скалли по плечу. — Что ж, старина, это была хорошая, сытная еда. Джонни с надеждой посмотрел на отца; он знал, что плечо у него болезненное после старого падения; и действительно, на мгновение показалось, что Скалли вот-вот вспылит из-за этого вопроса, но в конце концов он улыбнулся болезненной улыбкой и промолчал. По его манерам остальные поняли, что он признает свою ответственность за новую точку зрения шведа.

Джонни, однако, обратился к своему родителю в стороне. «Почему бы тебе не разрешить кому-нибудь спустить тебя вниз?» Скалли мрачно нахмурилась в ответ.

Когда они собрались у плиты, швед настоял на еще одной игре в «дай пять». Скалли сначала мягко осудила этот план, но швед обратил на него волчий взгляд. Старик утих, и швед опросил остальных. В его тоне всегда была большая угроза. И ковбой, и житель Востока равнодушно заметили, что будут играть. Скалли сказала, что ему сейчас придется идти навстречу поезду в 6:58, и швед угрожающе повернулся к Джонни. На мгновение их взгляды пересеклись, как лезвия, а затем Джонни улыбнулся и сказал: «Да, я буду играть».

Они образовали квадрат с доской на коленях. Житель Востока и швед снова стали партнерами. По ходу игры было заметно, что ковбой не бьет по доске, как обычно. Тем временем Скалли, стоя возле лампы, надел очки и, странно напоминая старого священника, читал газету. Вовремя он вышел навстречу поезду в 6:58, и, несмотря на все предпринятые меры предосторожности, когда он открыл дверь, в комнату ворвался порыв полярного ветра. Помимо разброса карт, это еще и охладило игроков до мозга костей. Швед страшно выругался. Когда Скалли вернулась, его появление нарушило уютную и дружескую атмосферу. Швед снова выругался. Но вскоре они снова были сосредоточены, их головы были наклонены вперед, а руки быстро двигались. Швед перенял моду бить досок.

Скалли взялась за газету и долгое время была погружена в дела, которые были от него чрезвычайно далеки. Лампа плохо горела, и однажды он остановился, чтобы поправить фитиль. Газета, когда он перелистывал страницу за страницей, шуршала медленным и приятным звуком. И вдруг он услышал три ужасных слова. «Ты обманываешь!»

Такие сцены часто доказывают, что в окружающей среде не может быть ничего драматического. Любая комната может представлять собой трагический фасад; любая комната может быть комической. Эта маленькая берлога теперь была ужасна, как камера пыток. Новые лица самих мужчин изменили его в тот момент, когда швед поднес огромный кулак к лицу Джонни, в то время как тот пристально посмотрел поверх него на пылающие глаза своего обвинителя. Житель Востока побледнел; Челюсть ковбоя отвисла в том выражении бычьего изумления, которое было одной из его важных манер. После трех слов первый звук в комнате издала бумага Скалли, когда она, забытая, поднялась к его ногам. Очки у него тоже выпали из носа, но он удержал их в воздухе. Его рука, сжимавшая очки, теперь неловко повисла возле плеча. Он уставился на игроков в карты.

Вероятно, молчание длилось секунду. Тогда, если бы пол внезапно вырвался из-под мужчин, они не смогли бы двигаться быстрее. Все пятеро стремились к общей точке. Случилось так, что Джонни, вставая, чтобы броситься на шведа, слегка споткнулся из-за своей необычайно инстинктивной заботы о картах и доске. Упущенный момент дал время для прибытия Скалли, а также дал время ковбою дать шведу сильный толчок, от которого тот отшатнулся. Мужчины нашли язык, и хриплые крики ярости, призыва или страха вырвались из каждого горла. Ковбой лихорадочно толкал и толкал шведа, а житель Востока и Скалли дико цеплялись за Джонни; но сквозь дымный воздух, над покачивающимися телами принуждающих к миру, глаза двух воинов постоянно искали друг друга, их взгляды были одновременно горячими и стальными.

Конечно, доска была перевернута, и теперь вся карточная компания была разбросана по полу, где сапоги мужчин топтали толстых и разрисованных королей и королев, а они смотрели своими глупыми глазами на войну, которая велась над ними. .

Голос Скалли доминировал над криками. "Остановить сейчас! Стоп, говорю! Остановить сейчас-"

Джонни, изо всех сил пытаясь прорваться сквозь шеренгу, образованную Скалли и жителем Востока, плакал: «Ну, он говорит, что я обманул! Он говорит, что я обманул! Я не позволю никому говорить, что я изменял! Если он скажет, что я жульничал, он ***!

Ковбой говорил шведу: «Немедленно уходи! Брось, слышишь…

Крики шведа не умолкали. «Он обманул! Я видел его! Я видел его-"

Что касается жителя Востока, то он назойливо настойчиво говорил голосом, на который не обращали внимания: «Подожди минутку, не так ли? Ой, подожди минутку. Какая польза от драки из-за карточной игры? Подождите минутку-"

В этой суматохе не было ясно ни одного законченного предложения. «Обмануть» — «бросить» — «он говорит» — эти фрагменты пронзили шум и прозвучали резко. Примечательно, что, хотя Скалли, несомненно, производил больше всего шума, о нем меньше всего слышали из буйной банды.

Затем внезапно произошло великое прекращение. Казалось, каждый мужчина остановился, чтобы перевести дух; и хотя комната все еще была освещена гневом людей, было видно, что опасности немедленного конфликта не было, и Джонни сразу же, протолкавшись вперед, почти преуспел в противостоянии шведу. «Что, ты сказал, я обманул? С чего ты сказал, что я обманул? Я не изменяю и не позволю никому говорить, что я это делаю!»

Швед сказал: «Я видел тебя! Я видел тебя!"

«Что ж, — воскликнул Джонни, — я буду драться с любым человеком, который скажет, что я жульничаю!»

«Нет, не будешь», — сказал ковбой. "Не здесь."

— Ах, помолчи, не так ли? - сказала Скалли, вставая между ними.

Тишины было достаточно, чтобы услышать голос жителя Востока. Он повторял: «Ой, подожди минутку, не так ли? Какая польза от драки из-за карточной игры? Подождите минутку!"

Джонни, красное лицо которого появилось над плечом отца, снова окликнул шведа. — Ты сказал, что я обманул?

Швед показал зубы. "Да."

«Тогда, — сказал Джонни, — нам придется сражаться».

«Да, бейся», — взревел швед. Он был похож на демона. «Да, бой! Я покажу тебе, какой я человек! Я покажу тебе, с кем ты хочешь сразиться! Может быть, ты думаешь, что я не умею драться! Может быть, вы думаете, что я не могу! Я покажу тебе, шкурник, шулер. Да, ты обманул! Ты смухлевал! Ты смухлевал!"

— Что ж, тогда давайте приступим, мистер, — холодно сказал Джонни.

На лбу ковбоя выступили капельки пота от усилий по пресечению всевозможных набегов. Он в отчаянии повернулся к Скалли. — Что ты собираешься делать теперь?

В кельтском облике старика произошла перемена. Теперь он казался полным рвения; его глаза светились.

«Мы позволим им сражаться», — решительно ответил он. «Я больше не могу с этим мириться. Я терпел этого проклятого шведа до тошноты. Мы позволим им сражаться».

VI

Мужчины приготовились выйти на улицу. Житель Востока так нервничал, что ему с большим трудом удалось засунуть руки в рукава своего нового кожаного пальто. Когда ковбой надвинул меховую шапку на уши, его руки задрожали. Фактически, Джонни и старая Скалли были единственными, кто не выказывал никакого волнения. Эти предварительные встречи проводились без слов.

Скалли распахнула дверь. — Ну, давай, — сказал он. Внезапно сильный ветер заставил пламя лампы бороться с фитилем, а из верхушки трубы вырвался клуб черного дыма. Печь находилась в середине потока взрыва, и ее голос стал громче, сравнявшись с ревом бури. Некоторые исцарапанные и испачканные карты были подняты с пола и беспомощно швырнулись о дальнюю стену. Мужчины опустили головы и нырнули в бурю, как в море.

Снег не падал, но огромные вихри и тучи хлопьев, поднятые с земли бешеными ветрами, со скоростью пуль неслись на юг. Покрытая земля была синей с блеском неземного атласа, и не было другого оттенка, кроме места, где на низкой черной железнодорожной станции — которая казалась невероятно далекой — один свет сиял, как крошечный драгоценный камень. Когда люди увязли в сугробе по бедра, было известно, что швед что-то выкрикивал. Скалли подошла к нему, положила руку ему на плечо и выставила ухо. — Что ты говоришь? он крикнул.

— Я говорю, — снова заорал швед, — я не потерплю особого зрелища против этой банды. Я знаю, что вы все наброситесь на меня.

Скалли укоризненно ударила его по руке. «Тут, чувак!» он закричал. Ветер сорвал слова с губ Скалли и разбросал их далеко в сторону.

«Вы все — банда…» — прогудел швед, но буря уничтожила и оставшуюся часть этого предложения.

Немедленно повернувшись спиной к ветру, мужчины завернули за угол в защищенную сторону отеля. Задача домика заключалась в том, чтобы сохранить здесь, среди этого великого снежного опустошения, неправильную V-образную форму густо поросшей коркой травы, которая хрустела под ногами. Можно было представить себе огромные сугробы, нагроможденные с наветренной стороны. Когда группа достигла относительного покоя в этом месте, оказалось, что швед все еще ревет.

«О, я знаю, что это за штука! Я знаю, что вы все наброситесь на меня. Я не могу вас всех облизать!»

Скалли повернулась к нему, как пантера. «Вам не придется бить нас всех. Тебе придется высечь моего сына Джонни. А мне придется разобраться с человеком, который беспокоит тебя в это время.

Договоренности были приняты быстро. Двое мужчин смотрели друг на друга, повинуясь суровым командам Скалли, чье лицо в слегка светящемся мраке можно было увидеть в строгих безличных линиях, которые изображены на лицах римских ветеранов. Зубы жителя Востока стучали, и он подпрыгивал вверх и вниз, как механическая игрушка. Ковбой стоял как скала.

Конкурсанты не сняли с себя никакой одежды. Каждый был в своей обычной одежде. Их кулаки были подняты, и они смотрели друг на друга со спокойствием, в котором были элементы львиной жестокости.

Во время этой паузы разум жителя Востока, словно кинопленка, запечатлел неизгладимые впечатления трех мужчин — железнонервного хозяина церемонии; швед, бледный, неподвижный, страшный; и Джонни, безмятежный, но свирепый, жестокий, но героический. Вся прелюдия содержала в себе трагедию большую, чем трагедия действия, и этот аспект подчеркивался долгим, мягким криком метели, уносившей падающие и воющие хлопья в черную бездну юга.

"Сейчас!" сказала Скалли.

Двое сражающихся прыгнули вперед и столкнулись, как быки. Послышались мягкие звуки ударов и проклятие, вырывающееся из стиснутых зубов одного из них.

Что касается зрителей, то сдерживаемое дыхание жителя Востока вырвалось из него с хлопком облегчения, абсолютного облегчения от напряжения предварительных соревнований. Ковбой с воем подскочил в воздух. Скалли была недвижима, словно от крайнего изумления и страха перед яростью боя, который он сам разрешил и организовал.

Какое-то время встреча в темноте представляла собой такое замешательство летающих рук, что не представляло больше деталей, чем быстро вращающееся колесо. Изредка лицо, словно освещенное вспышкой света, блестело, призрачное и испещренное розовыми пятнами. Мгновением позже мужчин можно было бы назвать тенями, если бы не непроизвольное произнесение ругательств, исходивших от них шепотом.

Внезапно ковбоя охватила волна воинственного желания, и он рванул вперед со скоростью мустанга. «Давай, Джонни! Давай! Убей его! Убей его!"

Скалли противостояла ему. «Капе назад», сказал он; и по его взгляду ковбой понял, что этот человек был отцом Джонни.

Для жителя Востока монотонность неизменных сражений была мерзостью. Это запутанное смешение было вечным для его чувства, сосредоточенного в стремлении к концу, бесценному концу. Однажды бойцы накренились рядом с ним, и, когда он поспешно отполз назад, он услышал, как они дышат, как люди на дыбе.

«Убей его, Джонни! Убей его! Убей его! Убей его!" Лицо ковбоя было искажено, как одна из тех масок агонии в музеях.

«Не двигайся», холодно сказала Скалли.

Затем раздалось внезапное громкое ворчание, неполное, оборванное, и тело Джонни отшатнулось от шведа и с тошнотворной тяжестью упало на траву. Ковбой едва успел помешать обезумевшему шведу броситься на лежащего противника. «Нет, ты не знаешь», — сказал ковбой, просовывая руку. "Подожди секунду."

Скалли была рядом с его сыном. «Джонни! Джонни, мой мальчик! В голосе его была какая-то меланхолическая нежность. «Джонни! Ты можешь продолжать? Он с тревогой посмотрел на окровавленное, мясистое лицо своего сына.

На мгновение наступило молчание, а затем Джонни ответил своим обычным голосом. — Да, я… это… да.

С помощью отца он с трудом поднялся на ноги. «Подожди немного, пока не успокоишься», — сказал старик.

В нескольких шагах от него ковбой читал шведу нотации. «Нет, не надо! Подожди секунду!"

Житель Востока дернул Скалли за рукав. «О, этого достаточно», — взмолился он. "Достаточно! Пусть все идет как есть. Достаточно!"

«Билл, — сказала Скалли, — уйди с дороги». Ковбой отошел в сторону. "Сейчас." Бойцы были приведены в действие новым предостережением, когда они приближались к столкновению. Они пристально посмотрели друг на друга, а затем швед нанес молниеносный удар, который вынес на себя весь его вес. Джонни, видимо, был полуодуревшим от слабости, но чудом увернулся, и его кулак отправил перебалансированного шведа на пол.

Ковбой, Скалли и житель Востока разразились аплодисментами, похожими на хор торжествующих воинов, но прежде чем они завершились, швед проворно поднялся на ноги и в ярости бросился на своего врага. Возникло еще одно недоумение с летающими руками, и тело Джонни снова качнулось и упало, как если бы узел упал с крыши. Швед мгновенно подошел к маленькому покачиваемому ветром дереву и оперся на него, дыша, как двигатель, в то время как его дикие, горящие пламенем глаза метались с лица на лицо, пока люди склонялись над Джонни. В его положении в это время было великолепие одиночества, которое однажды почувствовал житель Востока, когда, подняв глаза от человека на земле, он увидел эту таинственную и одинокую фигуру, ожидающую.

— Ты уже в порядке, Джонни? – спросила Скалли сломанным голосом.

Сын ахнул и томно открыл глаза. Через мгновение он ответил: «Нет, я больше не годен». Тогда от стыда и телесной болезни он начал плакать, и слезы стекали сквозь пятна крови на его лице. «Он был слишком… слишком… тяжелым для меня».

Скалли выпрямилась и обратилась к ожидающей фигуре. — Незнакомец, — сказал он ровным голосом, — с нашей стороны все в порядке. Затем его голос изменился на ту вибрирующую хриплость, которая обычно является тоном самых простых и смертоносных объявлений. «Джонни избит».

Не ответив, победитель направился к входной двери гостиницы.

Ковбой формулировал новые, непроизносимые богохульства. Житель Востока был поражен, обнаружив, что они находились под ветром, который, казалось, дул прямо с затененных арктических льдин. Он снова услышал вой снега, брошенного в могилу на юге. Он знал теперь, что все это время холод проникал в него все глубже и глубже, и удивлялся, что не погиб. Ему было безразлично состояние побежденного.

«Джонни, ты можешь идти?» спросила Скалли.

— Я причинил ему боль… причинил ему хоть какую-нибудь боль? — спросил сын.

— Ты можешь идти, мальчик? Ты можешь идти?"

Голос Джонни внезапно стал сильным. В нем чувствовалось сильное нетерпение. «Я спросил тебя, не причинил ли я ему вреда!»

— Да, да, Джонни, — утешающе ответил ковбой, — он сильно пострадал.

Его подняли с земли, и как только он встал на ноги, он пошатнулся, отвергая все попытки оказать помощь. Когда группа свернула за угол, их буквально ослепил падающий снег. Оно жгло их лица, как огонь. Ковбой пронес Джонни через сугроб к двери. Когда они вошли, несколько карт поднялись с пола и ударились о стену.

Востокец бросился к печке. Он так сильно продрог, что почти осмелился обнять раскалённое железо. Шведа в комнате не было. Джонни опустился в кресло и, сложив руки на коленях, уткнулся в них лицом. Скалли, грея одну, а затем другую ногу на краю печи, бормотала про себя с кельтской скорбью. Ковбой снял меховую шапку и с ошеломленным и печальным видом провел рукой по взлохмаченным локонам. Сверху был слышен скрип досок, когда швед ходил туда-сюда по своей комнате.

Грустная тишина была нарушена внезапным распахиванием двери, ведущей на кухню. За этим немедленно последовал наплыв женщин. Они бросились на Джонни под хор причитаний. Прежде чем они отнесли свою добычу на кухню, где ее купали и разглагольствовали с той смесью сочувствия и оскорблений, которая является подвигом для их пола, мать выпрямилась и пристально посмотрела на старую Скалли взглядом строгого упрека. «Стыдно тебе, Патрик Скалли!» воскликнула она. — И твой собственный сын тоже. Стыдно тебе!»

"Там сейчас! Замолчи же! — слабо сказал старик на этот лозунг и презрительно фыркнул в сторону этих дрожащих сообщников, ковбоя и восточника. Вскоре они унесли Джонни, оставив троих мужчин мрачными размышлениями.

VII

«Я бы хотел сам сразиться с этим голландцем», — сказал ковбой, прервав долгое молчание.

Скалли грустно покачал головой. «Нет, так не пойдет. Это было бы неправильно. Это было бы неправильно».

— Ну, а почему бы и нет? — возразил ковбой. — Я не вижу в этом никакого вреда.

«Нет», ответила Скалли с скорбным героизмом. «Это было бы неправильно. Это был бой Джонни, и теперь мы не должны бить этого человека только за то, что он бил Джонни».

- Да, это правда, - сказал ковбой, - но... ему лучше не ругаться со мной, потому что я больше не вынесу этого.

«Ты не скажешь ему ни слова», — скомандовала Скалли, и уже тогда они услышали шаги шведа на лестнице. Его выход был сделан театральным. Он с грохотом захлопнул дверь и прошёл на середину комнаты. Никто не посмотрел на него. «Ну», - нагло крикнул он Скалли, - «полагаю, теперь ты скажешь мне, сколько я тебе должен?»

Старик оставался невозмутимым. — Ты мне ничего не должен.

"Хм!" - сказал швед. "Хм! Не должен мне ничего».

Ковбой обратился к шведу. «Незнакомец, я не понимаю, как ты здесь оказался таким геем».

Старушка Скалли мгновенно насторожилась. "Останавливаться!" - крикнул он, вытянув руку пальцами вверх. — Билл, ты заткнись!

Ковбой небрежно сплюнул в ящик с опилками. — Я не сказал ни слова, да? он спросил.

"Мистер. Скалли, - позвал швед, - сколько я тебе должен? Было видно, что он был одет для отъезда и что в руке у него был чемодан.

«Ты мне ничего не должен», - повторила Скалли таким же невозмутимым тоном.

"Хм!" - сказал швед. "Я полагаю, вы правы. Я думаю, если бы это вообще было так, ты бы мне что-то был должен. Я так думаю. Он повернулся к ковбою. "'Убей его! Убей его! Убей его!» — передразнил он, а затем победно захохотал. «Убей его!» Его содрогнулся от иронического юмора.

Но, возможно, он издевался над мертвыми. Трое мужчин стояли неподвижно и молчали, глядя остекленевшими глазами на плиту.

Швед открыл дверь и вошел в бурю, бросив насмешливый взгляд на неподвижную группу.

Как только дверь закрылась, Скалли и ковбой вскочили на ноги и начали ругаться. Они топтались взад и вперед, размахивая руками и ударяя кулаками в воздух. «О, но это была тяжелая минута!» - взвыла Скалли. «Это была тяжелая минута! Он там смотрит и издевается! Один удар ему в нос стоил мне в ту минуту сорок долларов! Как ты это выдержал, Билл?

«Как я это выдержал?» - крикнул ковбой дрожащим голосом. «Как я это выдержал? Ой!"

Старик внезапно разразился речью. «Я бы хотел взять этого Свейда, — вопил он, — и посадить его на каменный камин и избить его до состояния желе с помощью штучки!»

Ковбой сочувственно застонал. — Я бы хотел схватить его за шею и забить, — он опустил руку на стул с грохотом, похожим на выстрел из пистолета, — бить этого голландца до тех пор, пока он не сможет отличить себя от мертвого койота. !”

— Я бы бил его, пока он…

— Я бы показал ему кое-что…

И затем вместе они издали тоскливый, фантастический крик: «О-о-о! если бы мы только могли…

"Да!"

"Да!"

— И тогда я бы…

«О-о!»

VIII

Швед, крепко сжимая свой чемодан, шел поперек шторма, как будто нес паруса. Он шел по линии маленьких голых, цепких деревьев, которые, как он знал, должны были обозначать дорогу. Его лицо, свежее после ударов кулаков Джонни, ощущало больше удовольствия, чем боли от ветра и снега. Наконец перед ним предстало несколько квадратных фигур, и он знал их как дома основной части города. Он нашел улицу и пошел по ней, тяжело опираясь на ветер всякий раз, когда на углу его настигал страшный порыв ветра.

Он мог бы быть в заброшенной деревне. Мы представляем себе мир наполненным победителями и ликующим человечеством, но здесь, под грохот горнов, трудно было представить населенную землю. Существование человека тогда рассматривалось как чудо и приписывалось очарование чудес этим вшам, которые были вынуждены цепляться за кружащуюся, охваченную огнем, скованную льдом, пораженную болезнью и затерянную в пространстве луковицу. Эта буря объяснила, что тщеславие человека является самим двигателем жизни. Один был фатом, чтобы не умереть в нем. Однако швед нашел салон.

Перед ним горел неукротимый красный свет, и снежинки приобрели кровавый цвет, летя по очерченной территории сияния фонаря. Швед толкнул дверь салона и вошел. Перед ним было отсыпанное песком пространство, а в конце его за столом сидели и пили четверо мужчин. Внизу с одной стороны комнаты простиралась сияющая барная стойка, и ее страж, опершись на локти, прислушивался к разговорам мужчин за столом. Швед бросил чемодан на пол и, по-братски улыбнувшись бармену, сказал: «Дай мне немного виски, ладно?» Мужчина поставил на стойку бутылку, стакан для виски и стакан ледяной воды. Швед налил себе ненормальную порцию виски и выпил ее тремя глотками. — Довольно плохая ночь, — равнодушно заметил бармен. Он притворялся слепым, что обычно является отличительной чертой его класса; но видно было, что он украдкой изучает полустертые пятна крови на лице шведа. — Плохая ночь, — сказал он снова.

«О, для меня этого достаточно», — резко ответил швед, наливая себе еще виски. Бармен взял свою монету и провел ее через банкомат с высоким содержанием никеля. Прозвенел звонок; карта с надписью «20 каратов». появился.

— Нет, — продолжал швед, — погода не так уж и плоха. Для меня этого достаточно».

"Так?" — томно пробормотал бармен.

От обильных доз у шведа заплыли глаза, и он задышал немного тяжелее. «Да, мне нравится такая погода. Мне это нравится. Меня это устраивает." Очевидно, он хотел придать этим словам глубокий смысл.

"Так?" — снова пробормотал бармен. Он повернулся и мечтательно посмотрел на похожих на свитки птиц и птичьих свитков, нарисованных мылом на зеркалах позади бара.

— Что ж, пожалуй, я выпью еще, — сказал вскоре швед. "Иметь что-то?"

"Нет, спасибо; Я не пью, — ответил бармен. После этого он спросил: «Как ты повредил свое лицо?»

Швед тут же начал громко хвастаться. «Да ведь в драке. Я выбил душу из человека здесь, в отеле Скалли».

Наконец-то пробудился интерес четырех мужчин за столом.

"Кто это был?" сказал один.

«Джонни Скалли», — возмутился швед. «Сын того человека, который им управляет. Могу вам сказать, что через несколько недель он будет близок к смерти. Я сделал с ним что-то хорошее, я сделал. Он не мог встать. Его отнесли в дом. Выпить?"

Мгновенно мужчины каким-то тонким образом замкнулись в резерве. «Нет, спасибо», — сказал один. Группа имела любопытный состав. Двое были известными местными бизнесменами; один был окружным прокурором; и один был профессиональным игроком, известным как «квадрат». Но внимательное изучение группы не позволило бы наблюдателю выбрать игрока из числа людей, занимающихся более уважаемыми занятиями. На самом деле он был человеком настолько деликатным в общении с людьми справедливого класса и настолько рассудительным в выборе жертв, что в строго мужской части городской жизни ему стали доверять и им восхищались. Люди называли его чистокровным. Страх и презрение, с которыми относились к ремеслу Инса, несомненно, были причиной того, что его спокойное достоинство выделялось среди спокойного достоинства людей, которые могли быть просто шляпниками, бильярдными маркерами или продавцами бакалейных товаров. Помимо случайных неосторожных путешественников, приезжавших по железной дороге, этот игрок должен был охотиться исключительно на безрассудных и дряхлых фермеров, которые, когда у них был хороший урожай, въезжали в город со всей гордостью и уверенностью абсолютно неуязвимой глупости. Услышав время от времени о ограблении такого фермера, важные люди Ромпера неизменно смеялись, презирая жертву, и если они вообще думали о волке, то с некоторой гордостью от осознания того, что он никогда не смейте думать о нападках на их мудрость и мужество. Кроме того, было широко известно, что у этого игрока есть настоящая жена и двое настоящих детей в аккуратном коттедже в пригороде, где он ведёт образцовую семейную жизнь; и когда кто-нибудь хотя бы намекал на несоответствие в его характере, толпа тотчас же разражалась описаниями этого добродетельного семейного круга. Затем мужчины, которые вели образцовую семейную жизнь, и мужчины, которые не вели образцовую семейную жизнь, все замолчали, заметив, что больше нечего сказать.

Однако когда на него было наложено ограничение — как, например, когда сильная группировка членов нового Клуба Поливогов отказалась разрешить ему, даже в качестве зрителя, появляться в помещениях организации, — откровенность и мягкость с Решение, которое он принял, обезоружило многих его врагов и сделало его друзей более отчаянными сторонниками. Он неизменно отличал себя от респектабельного комбинезона так быстро и откровенно, что его манеры фактически казались постоянным комплиментом по радио.

И надо не забыть заявить основной факт всей его позиции в Ромпере. Неопровержимо, что во всех делах, не связанных с его делом, во всех делах, которые вечно и обычно происходят между людьми, этот вороватый карточный игрок был так щедр, так справедлив, так нравственен, что в состязании он мог бы обратить в бегство совесть другого человека. девять десятых граждан Ромпера.

И так случилось, что он сидел в этом салоне с двумя известными местными купцами и окружным прокурором.

Швед продолжал пить сырой виски, тем временем болтая с барменом и пытаясь склонить его к зельям. "Ну давай же. У меня есть напиток. Ну давай же. Что нет? Ну, тогда возьми маленького. Господи, сегодня вечером я избил человека и хочу это отпраздновать. Я его тоже хорошенько отхлестал. Господа, — крикнул швед мужчинам за столом. "Выпить?"

«Тсс!» - сказал бармен.

Группа за столом, хотя и была украдкой внимательной, делала вид, что увлечена разговором, но теперь мужчина поднял глаза на шведа и коротко сказал: «Спасибо. Мы больше не хотим».

При этом ответе швед выпятил грудь, как петух. «Ну, — взорвался он, — кажется, в этом городе я не могу никого уговорить выпить со мной. Кажется, да, не так ли? Хорошо!"

«Тсс!» - сказал бармен.

— Слушай, — прорычал швед, — не пытайся меня заткнуть. Я не потерплю этого. Я джентльмен и хочу, чтобы люди пили со мной. И я хочу, чтобы они сейчас выпили со мной. Теперь… ты понимаешь? Он постучал по перекладине костяшками пальцев.

Многолетний опыт сделал бармена мозолистым. Он просто надулся. «Я вас слышу», — ответил он.

«Ну, — воскликнул швед, — тогда слушай внимательно. Видишь там этих мужчин? Ну, они собираются выпить со мной, и ты не забывай об этом. Теперь смотри.

"Привет!" - крикнул бармен. - Так не пойдет!

«Почему бы и нет?» — потребовал швед. Он подошел к столу и случайно положил руку на плечо игрока. "Как насчет этого?" — гневно спросил он. — Я просил тебя выпить со мной.

Игрок просто повернул голову и заговорил через плечо. «Друг мой, я тебя не знаю».

"О черт!" - ответил швед, - иди выпей.

«А теперь, мой мальчик, — любезно посоветовал игрок, — убери руку с моего плеча и иди и занимайся своими делами». Он был невысоким, стройным человеком, и казалось странным слышать, как он выражает такое героическое покровительство крепкому шведу. Остальные мужчины за столом ничего не сказали.

"Что! Ты не будешь пить со мной, чувак? Тогда я тебя сделаю! Я тебя сделаю!» Швед яростно схватил игрока за горло и потащил его со стула. Остальные мужчины вскочили. Бармен бросился за угол своего бара. Поднялся большой шум, а затем в руке игрока был замечен длинный клинок. Он рванул вперед, и человеческое тело, эту цитадель добродетели, мудрости, силы, было пронзено так легко, как если бы оно было дыней. Швед упал с криком высшего изумления.

Видные купцы и окружной прокурор, должно быть, сразу же покатились назад. Бармен обнаружил, что безвольно висит на подлокотнике стула и смотрит в глаза убийце.

— Генри, — сказал последний, вытирая нож об одно из полотенец, висевших под перилами бара, — ты скажи им, где меня найти. Я буду дома и буду ждать их. Затем он исчез. Мгновение спустя бармен уже был на улице, пробираясь сквозь бурю в поисках помощи и, более того, дружеской компании.

Труп шведа, одиноко стоявший в салоне, не сводил глаз с жуткой надписи на банкомате: «Здесь записана сумма вашей покупки».

IX

Несколько месяцев спустя ковбой жарил свинину на плите небольшого ранчо недалеко от линии Дакоты, когда снаружи послышался быстрый топот копыт, и вскоре вошел житель Востока с письмами и бумагами.

— Ну, — сразу сказал житель Востока, — парень, который убил шведа, получил три года. Не так уж и много, не так ли?

"У него есть? Три года?" Ковбой поднял кастрюлю со свининой, размышляя над новостями. "Три года. Это немного.

"Нет. Это был легкий приговор, — ответил житель Востока, расстегивая шпоры. «Кажется, в Ромпере к нему была большая симпатия».

- Если бы бармен был хоть сколько-нибудь хорош, - задумчиво заметил ковбой, - он бы вошел и разбил этого голландца по голове бутылкой в начале, и прекратил бы все эти здесь убийства.

— Да, тысяча вещей могла случиться, — язвительно сказал житель Востока.

Ковбой вернул сковороду со свининой в огонь, но его философия продолжалась. «Забавно, не так ли? Если бы он не сказал, что Джонни изменяет, он был бы жив в эту минуту. Он был ужасным дураком. Игра тоже ради развлечения. Не ради денег. Я считаю, что он был сумасшедшим».

«Мне жаль этого игрока», — сказал житель Востока.

«О, я тоже», — сказал ковбой. «Он не заслуживает ничего из этого за убийство того, кого он совершил».

«Шведа, возможно, не убили бы, если бы все было честно».

— Может быть, не убили? воскликнул ковбой. «Все ровно? Почему, когда он сказал, что Джонни изменял и вел себя как придурок? А потом в салоне он чуть не подошел и поранился? Этими аргументами ковбой запугал жителя Востока и довел его до ярости.

"Ты дурак!" - злобно воскликнул житель Востока. «Ты больший осел, чем швед, в миллионном большинстве. Теперь позвольте мне сказать вам одну вещь. Дай расскажу тебе кое-что. Слушать! Джонни жульничал!»

«Джонни», — тупо сказал ковбой. Наступила минута молчания, а затем он твердо сказал: «Нет, нет. Игра была только для развлечения».

«Забавно или нет, — сказал житель Востока, — Джонни жульничал. Я видел его. Я знаю это. Я видел его. И я отказался встать и стать мужчиной. Я позволил шведу сражаться в одиночку. А ты… ты просто пыхтел и хотел драться. А потом и сама старая Скалли! Мы все в этом! Этот бедный игрок — даже не существительное. Он что-то вроде наречия. Каждый грех является результатом сотрудничества. Мы, пятеро из нас, участвовали в убийстве этого шведа. Обычно в каждом убийстве действительно замешано от дюжины до сорока женщин, но в данном случае, похоже, только мужчины — ты, я, Джонни, старая Скалли и этот дурак-неудачник — были просто кульминацией, вершиной человеческое движение, и получает все наказания».

Ковбой, раненый и мятежный, слепо крикнул в этот туман загадочной теории: «Ну, я ничего не сделал, не так ли?»

ДЖОАН ХЕСС

Вдохновение для этой истории пришло со всей тонкостью звукового удара. В самолете, направлявшемся откуда-то в Фейетвилл, я прочитал редакционную статью в « Нью-Йорк Таймс» , в которой была строчка: «. . …так же странно, как вернуться в свою квартиру и обнаружить, что у вас есть еще одна комната. . ». По причинам, которые я никогда не смогу объяснить, эта аналогия оказала на меня ошеломляющее воздействие. На следующее утро я написал «Другую комнату» и отправил ее по почте в тот же день, не в силах справиться с тихим ужасом финала, полностью предоставленного воображению читателя. Рассказ Джудит Гарнер «Кошелек или жизнь» оставит вас ошеломленным, надеюсь, таким же образом.


ДРУГАЯ КОМНАТА

Я ВХОДУ, усталый, неряшливый и растрепанный, с сумочкой, портфелем, газетой, почтой, мешком с продуктами, еще одним мешком с несколькими бутылками выпивки, со всем, что было зажато в руках, в карманах пальто или в мои руки вместе с ключами. Но примерно так я каждый вечер прихожу домой в свою новую квартиру, и, насколько я могу заглянуть в будущее, так я буду всегда.

День был хуже кошмара. Я задерживаюсь в метро — не моя вина, — но из-за этого я опаздываю, а потом не могу найти папку с демографическими данными перед конференцией. Я знаю, что он у меня на столе или на нем, но я не могу взять его в руки, а мой босс мрачно смотрит на меня и качает головой, и я чувствую себя девушкой из женского общества, пропустившей комендантский час. Я так напугана, что пролила кофе на свой бежевый костюм.

Затем моя секретарша начинает рассказывать о своих личных проблемах и в конечном итоге большую часть утра рыдает в дамской комнате, пока я разговариваю по телефону. Мой первый клиент опаздывает, а значит, второму клиенту приходится ждать, и все это приводит к затору в приемной — к полудню все в офисе хихикают, и я чувствую себя чертовым дураком. Им повезло, что у меня нет штурмового оружия и большого количества боеприпасов.

Но дело в том, что я, шатаясь, вхожу в квартиру, бросаю портфель и мешки на диван, бросаю пальто на стул и автоматически нажимаю кнопку воспроизведения на автоответчике, потому что мне нужно выпить и поужинать с Эдди. если только ему не придется отменить. И тут я вижу дверь.

Проблема в том, что я никогда раньше не видел этой двери. Я снял квартиру около месяца назад. Это не «квартира», но это все, что я могу себе позволить — однокомнатный номер в Виллидже. Район относительно безопасный и имеет свой характер. Здание старое, а это значит, что радиаторы — неуклюжий антиквариат, но после развода мне нужно было что-то найти, и я решил переплатить за что-то модное, чтобы бывший знал, что у меня все хорошо.

Я моргаю, но дверь не уходит. Я отодвигаю все в сторону, опускаюсь на диван и потираю лоб. Стена, естественно, стояла там все это время, поддерживая потолок и закрывая вид на спальню моих соседей. Хотя я их слышу. Они ругаются, мирятся, а потом делают много вещей, от которых мне некомфортно, но я не могу стучать в стену и говорить им, что они отвратительны. Не существует закона, который запрещает вести себя как безмозглые животные, что вы не можете хрюкать, стонать и визжать что-то такое, что не должно быть подслушано незаинтересованными лицами, лежащими на раскладной кровати, часто в нескольких дюймах от вас.

Но я отвлекся. Я сижу посреди гостиной с пачкой купюр в руке, машина обрабатывает сообщения и смотрю на эту дверь. Дерево, с верхней и нижней панелями, дверная ручка — ваша основная дверь. Но я снимаю экономичную квартиру в реновированном доме и этой двери там не должно быть.

Кажется, он всегда был здесь, прямо между книжным шкафом и телевизором. Действительно логичное расположение двери. Если бы существовала отдельная спальня, она была бы именно в этом месте. Я пытаюсь думать. Я почти уверен, что повесил там репродукцию — ничего особенного, просто Сезанна, которого я купил много лет назад. Стол с телефоном теперь в стороне, но еще сегодня утром, когда я бросился в метро, он стоял по центру стены.

Так что я просто сижу и смотрю на эту дверь. Я чувствую себя глупо, но смотрю на плинтусы, нет ли на них следов опилок. Я вижу десять лет пыли. Мой бывший жаловался на наши плинтусы, как будто все, что я делал каждый день, это лежал на диване, набивал лицо шоколадными конфетами и думал, как его рассердить, когда он приходил домой после тяжелого рабочего дня в офисе. Единственное, что он забыл, это то, что у меня тоже был тяжелый день в офисе. Я так же целеустремлен, как и он, и чертовски умнее, хотя этот вопрос я тактично оставил неисследованным.

Я все еще смотрю на эту дверь. Теперь я думаю о разных людях, которым можно позвонить, но мне неловко от воображаемых разговоров. Уже далеко за полдень, поэтому менеджер пьян. Мой бывший находится на Багамах со своей невестой-ребенком. Если я позвоню маме и скажу: «Привет, мама, угадай, что я нашел?» она будет на следующем автобусе из Джерси-Сити с документами об обязательствах в горячей маленькой руке. Чем больше я представляю себе объявление о том, что я только что открыл новую комнату в своей квартире, тем больше я чувствую грубую хлопчатобумажную смирительную рубашку и вижу заботливые улыбки за шприцами.

Мне нужно обдумать это. Я наливаю себе крепкий виски, переношу продукты на кухню, выбрасываю пепельницы, собираю газеты за прошлую неделю, складываю грязное белье в шкаф и как бы брожу вокруг, приглядывая за дверью.

Начинает темнеть, и мне кажется, скоро появится Эдди. Я не помню, чтобы назначил дату, но вчера он позвонил мне, чтобы напомнить, что было довольно умно с его стороны. Он знает, что я многое забываю, особенно когда нахожусь под таким давлением в офисе и не в восторге от того, что бывший снова женился, и ненавижу отвечать на телефонные звонки, потому что боюсь, что это моя мать, и у меня просто нет сил на это. справиться с ее постоянным потоком критики. Мой психиатр дал мне расслабляющую ленту и запасной рецепт, но мне не очень-то хочется расслабляться, и я не могу принимать таблетки, когда пью.

Хорошо, говорю я себе. Откройте дверь и посмотрите, что там.

Через минуту я наливаю себе еще выпить и сажусь прямо напротив двери. Я решаю сосчитать до ста, затем просто встаю, иду через комнату и открываю ее.

Когда мне исполнится пятьдесят, я подумываю подождать, пока не появится Эдди, чтобы мы могли вместе открыть дверь. В семьдесят пять лет я подумываю позвонить психотерапевту, но по опыту знаю, что получу чертов автоответчик.

Девяносто восемь, девяносто девять, сто.

Мои колени не совсем устойчивы, и рука дрожит, когда я наливаю себе еще стаканчик, но подхожу и заставляю себя подергать дверную ручку. Я не знаю, чего я ожидаю — может быть, удара электричества или того, что дверь распахнется и группа людей из офиса закричит: «Сюрприз!» хотя сегодня не мой день рождения, и мы все знаем, что в ближайшее время я не получу повышения, особенно после провальной конференции этим утром.

Дверь не заперта. Я очень медленно поворачиваю ручку, по какой-то причине чувствуя, что важно не издавать ни звука, и легко открываю дверь.

В комнате темно. Я не собираюсь входить в темную комнату, которой не было девять часов назад. Я отпускаю ручку и нащупываю переключатель.

Я нахожу один и переворачиваю его. На потолке загорается светильник, и я стою в дверях спальни. Я делаю шаг внутрь, затем останавливаюсь, чтобы осмотреть комнату. Он маленький и уютный. Окна отсутствуют. Здесь стоит аккуратно заправленная односпальная кровать, а рядом стол с лампой. Комод с безупречной и хорошо отполированной поверхностью, над ним зеркало. Шкаф. Мягкое кресло. Старомодный плетеный ковер.

Я чувствую прилив льда, когда мне приходит в голову мысль, что за дверью может кто-то спрятаться. Я делаю глубокий вдох, медленно выдыхаю, а затем смотрю за дверь. Все, что я вижу, это отпечаток на стене. Сезанн, как ни странно.

Мне нужно допить напиток, прежде чем я смогу идти дальше. Немного смелости — или это бравада? — проявляется, и я на цыпочках иду на середину комнаты. Хотя он чрезвычайно опрятный, есть ощущение, что он занят, хотя и не таким неряхой, как я. Подушка на кресле имеет небольшую выемку — на ней кто-то сидит, возможно, читает или задумчиво смотрит на Сезанна.

Я уверен, что эта комната не принадлежит извращенцам. Другой двери нет, даже двери чулана, поэтому вход только из моей квартиры. Я получаю действительно странный сценарий о том, что предыдущий арендатор отказывается уезжать и поклялся жить со мной, но без моего ведома. Я почти вижу, как она прокрадывается туда-сюда по ночам, когда я сплю на своей кровати менее чем в десяти футах от меня, используя ключ от входной двери так очень осторожно, что меня не разбудит даже крошечный щелчок.

Да, комната принадлежит женщине. Покрывало не шершавое, но имеет приятный женственный вид, и теперь я замечаю, что стул обито таким же материалом. На комоде стоит ваза с искусной композицией из шелковых цветов.

Я подхожу к комоду. В отличие от меня, здесь нет ни пыли, ни россыпи светлых волос, ни беспорядочного макияжа, ни ненужных украшений, ни счетов, ни офисной работы, ни подобных скоплений, которые растут день ото дня.

Я открываю верхний ящик. Вот косметика, но в разделенном на отделения лотке. Шарфы, каждый из которых сложен в аккуратный пучок. Несколько небольших коробочек из ювелирного магазина. Неиспользованный кошелек, все еще в коробке. Несколько всяких драгоценностей в еще одной коробочке с отделениями.

Она страстно любит порядок, делаю вывод я в своей лучшей шерлоковской манере. Я закрываю этот ящик и открываю тот, что под ним. Свитера сложены в одинаковые стопки. Я продолжаю открывать ящики и обнаруживаю, что все в порядке. В отличие от меня, ей не нужно каждое утро рыться в ящике стола в поисках чистого нижнего белья и годных к употреблению колготок. Мой психиатр говорит мне, что почти ровно. Во время сеанса я испытываю меньше стресса, если попытаюсь организоваться как в своей квартире, так и в своем уме. Я всегда смеюсь и уверяю его, что даже посреди хаоса я знаю, где что находится, и что мне так удобнее.

Внезапно хочется покопаться во всей этой аккуратности, да еще выдвинуть ящики и выбросить их содержимое на пол. Подбросьте шарфы в воздух, и пусть они упадут на пол радужной лужей. Пусть косметика с грохотом разлетится по полу и укатится под стул и комод. Прыгайте вверх и вниз по кровати, как будто я непослушный ребенок. Выкрикивайте ненормативную лексику, чтобы нарушить атмосферу полного спокойствия.

Я быстро закрываю ящик, прежде чем поддаюсь желанию отменить работу этой компульсивной женщины. Однако я потею и в зеркале замечаю свою бледность, сливая последние несколько капель на дно стакана, желая большего.

Если я выйду из комнаты и пойду на кухню, чтобы пополнить запас напитка, останется ли комната здесь, когда я вернусь? Если я останусь здесь, она вернется и найдет меня в своей спальне? Если она вернется, то будет недовольна, обнаружив незваного гостя в своем аккуратном, разделенном на отдельные отсеки мире. Особенно незваная гостья с грязными волосами, пятном кофе на юбке, пятнами пота на блузке, потертостями на колготках. Злоумышленник, который борется со своими побуждениями с помощью скотча.

Я резко выхожу из комнаты на кухню, где вид бутылки помогает облегчить мое неровное дыхание и гнев. Мне удается плеснуть виски в стакан, не пролив его, и проглотить. Я поставил стакан в раковину. Комната еще будет там?

ДА, я подхожу к шкафу и открываю его дверцы. Разумеется, все висит аккуратно, а туфли выстроены ровными рядами. Женщина одевается хорошо, хотя и со скромной сдержанностью. Она не раскладывает грязную одежду по темным углам, а потом забывает отнести ее в прачечную. Она слишком хорошая джентльменка, чтобы комкать толстовки и джинсы. На ее туфлях нет грязи. В ее сумочках, разложенных на полке, нет сломанных молний и порванных ремней.

Она мне начинает нравиться все меньше и меньше, эта нарушительница границ. Потому что она такая. Это моя квартира, моя аренда, мои дополнительные замки на двери и моя постоянная борьба с начальником за устранение протечки в ванной. Кто она такая, чтобы прятаться в этом порядке? Почему бы ей не разделить мое разочарование, когда радиатор остывает, капающий кран гремит, а животные по соседству начинают стонать?

Кто она такая, я собираюсь выяснить. Я хлопаю дверцей шкафа и подхожу к тумбочке. Может быть, я найду конверт с ее именем или идеально сбалансированную чековую книжку с ее именем и нашим общим адресом под ним. Я выдергиваю ящик с такой злостью, что он визжит.

Есть Библия. Она набожная и самодовольная, горячо думаю я. Она знает, что я перестал ходить в церковь много лет назад, когда обнаружил, что исповедальня вызывает у меня клаустрофобию, а банальности вызывают тошноту. Я почти вижу, как она стоит на коленях на скамье, ее руки в перчатках сцеплены вместе, ее лицо сияет внутренним сиянием мадонны.

Я хватаю Библию и открываю ее на первой странице, чтобы проверить, написано ли там ее имя идеальным почерком. Ничего. Я бросаю Библию на кровать и даже не смотрю на нее, когда она падает на пол. Она может забрать его и заменить сама.

Я ощупываю заднюю часть ящика и моргаю, когда моя рука убирает небольшой пистолет. У меня есть пистолет, очень похожий на этот. Я купил его, когда впервые переехал в этот район. Думаю, оно в нижнем ящике моего комода, под свитерами и шарфами. Или, может быть, в задней части кухонного шкафа.

По крайней мере, она боится, что ее ограбят, думаю я, осматривая пистолет, чтобы убедиться, что он заряжен. Как и мне, ей приходится лежать по ночам без сна, слушая гудки и случайные споры на улице внизу или ритмичные визги кровати в соседней квартире. Как и у меня, бывают ночи, когда она не может заснуть, когда простыни становятся влажными, а одеяло змеей обвивается вокруг ее ног.

Я чувствую себя лучше, когда представляю ее страх. Возможно, она не живет в хаосе грязной одежды, неоплаченных счетов, посуды в раковине, комков пыли на полу и звонков любопытных родственников, но у нее все еще есть злокачественная опухоль, которая раздувается в темноте и вызывает демонов.

Я решаю украсть ее пистолет. Тогда она испугается еще больше. После нескольких ночей бессонницы она станет неуклюжей и рассыпает порошок на комоде. Она оставит одежду на стуле, забудет положить на поднос косметику, решит, что проще оставить кровать неубранной.

Я направляюсь к двери, улыбаясь про себя. Потом я смотрю на комод и над ним вижу ее. Я останавливаюсь, переводю дыхание и осторожно продвигаюсь вперед, пока не оказываюсь лицом к ней. Цвет ее волос очень похож на мой, но она носит стильную стрижку и блестит на свету. Она как минимум на двадцать фунтов стройнее. Лицо у нее не одутловатое. Глаза у нее ясные, без следа покраснения, которое встречает меня каждое утро.

Самое ужасное, что она улыбается. Это говорит о презрении, и я знаю, что она сравнивает мои волосы, мое лицо, мое тело и мою одежду со своими и что она чувствует свое превосходство. Она видит ужасный беспорядок в моей комнате за дверным проемом.

Я решаю показать ей, насколько беспорядочной может быть жизнь. Я засунул ствол пистолета в рот. Теперь я подожду минутку, пока не увижу, что она начинает понимать, что я собираюсь сделать. А потом я забрызжу мозгами и кровью потолок и стены ее идеальной, опрятной спальни.


КОШЕЛЕК ИЛИ ЖИЗНЬ


Джудит Гарнер

Я сидел со своим американским другом Бэмби на кухне в подвале, когда раздался звонок в входную дверь. Как смотритель, я тотчас же встал, чтобы ответить, уже не в первый раз проклиная необходимость взяться за эту работу за бесплатное помещение.

Это было 30 октября, и миссис Адамс, мой скупой работодатель, в начале сезона запретила разжигать костры. Но уже холод и сырость предвещали лютую зиму. Я открыл входную дверь и увидел гротескную маленькую фигурку, выделявшуюся на фоне желтого тумана.

Это была маленькая девочка лет восьми-девяти, одетая как ведьма, в длинном черном университетском платье и остроконечной валлийской шляпе. Она не была одной из жильцов наших служебных квартир, но мне смутно показалось, что я видел, как она играла в саду со своей няней и коляской. У меня была мысль, что она американка, что ее отец имеет какое-то отношение к посольству. Некрасивый ребенок, у нее была старомодная резиновая кукла в очень ветхой коляске.

"Кошелек или жизнь?" она спросила.

«Лечить», — твердо сказала я, думая, что мне предлагают выбор.

Она выжидающе посмотрела на меня, но, когда я не пошевелился, спросила: «Ну и где же это?»

"Что?"

«Мое угощение», — терпеливо сказала она. «Если ты не дашь мне лакомство, я подшучу над тобой».

— А теперь уходи, — сердито сказал я. «Да ведь это вымогательство! Вы, американцы, все в душе гангстеры!»

Я закрыла дверь перед ее враждебным личиком и спустилась в подвал, где Бэмби закуривала очередную сигарету.

«Кошелёк или жизнь», — объяснил я.

"Ой!" воскликнула она. — Я не знал, что у вас в Англии есть такой обычай.

«Мы этого не делаем. Что это, американец?

"Да, в самом деле. Мы всегда гуляли в костюмах по Нью-Йорку».

«Какого подвоха мне ожидать?»

«Ну, мама разрешала нам взять носок муки. Если ударить его о дверь, останется красивый след.

«Мне показалось, что я услышал какой-то стук, когда спускался вниз, — сказал я, — но это было не похоже на носок муки, а скорее на удар ногой».

«Ну, говорят, в Штатах сейчас на Хеллоуин дела обстоят очень неприятно. Как банды разобьют вам окна или прорежут шины, если вы не дадите им хотя бы доллар».

Я подумал, что этот обычай просто поощряет хулиганство, и так и сказал. «В любом случае, Хэллоуин не раньше завтра».

Бэмби, казалось, была расстроена моим недружелюбием по поводу ее национальных обычаев. "О Боже!" она сказала. «Последний месяц я раздавал гроши для Парня. Я думаю, что Гай Фокс такой же странный. Представьте себе, как сожгут человеческую фигуру!»

Я не мог так думать, но придержал язык. Сегодня вечером я обиделся на Бэмби; Хотя лично она была бедна, я завидовал ее богатству. Кроме того, я всегда хотел путешествовать сам.

Я налил ей еще чашку чая, и она вернулась к своим анекдотам из шоу-бизнеса. Потом к нам присоединился Рон, мой муж, и мы до одиннадцати играли в домино на деньги за бензин.

На следующее утро я встал в шесть утра, принес Рону чай и затопил бойлер для горячей воды. В 7:30 я поднялся на первый этаж за молоком. Молочник как раз уходил.

«Любопытные у вас здесь украшения», — сказал он, указывая на нашу входную дверь. Это, конечно, было странно. К двери была прибита кукольная рука. У него была резиновая оболочка, наполненная хлопком; начинка выходила. Это выглядело уродливо и извращенно.

«Если бы я увидел это в Брикстоне или Кэмден-Тауне, — сказал мужчина, — знаешь, что бы я подумал? Что кто-то практиковал вуду. Но здесь такого не встретишь. Не на Глостер-роуд, нет.

Я снял грязную вещь с двери и выбросил ее в открытый мусорный бак.

«Это все вздор и клоунада в Садах», — продолжил он. «Части куклы, прибитые к дверям».

Не будучи суеверным, я просто пожал плечами и пошел наверх раздавать молоко. Позже, отведя сына в школу, я начал убирать квартиры и коридоры.

Я не ассоциировал изувеченную куклу с моим маленьким посетителем накануне вечером до тех пор, пока миссис Адамс не отправила меня за покупками, и я не увидел туловище, которое только что вытащили из двери профессора Ньютона.

«Жутко, не так ли?» Я поприветствовал его.

«Это сделал тот несчастный ребенок с Хэллоуина. Действительно, кошелёк или жизнь! Что-то тревожное в этой семье. Мой диагноз – слишком сильное соперничество между братьями и сестрами. Я подам официальный протест родителям. А еще лучше я напишу письмо в « Таймс» с протестом против импорта иностранных обычаев – вредных иностранных обычаев!» С трудом выдернув гвозди, Профессор забрал ужасный сувенир с собой в дом и возмущенно захлопнул дверь.

Голова куклы была насажена на перила в углу. Там я обнаружил, что леди Артуэйт с интересом изучает книгу. «Интересно, что сделала бедняжка, чтобы быть обезглавленной», — пробормотала она мне, когда я проходил мимо. «Положительное средневековье, не так ли? Или, если быть точным, это… ну, такой куклы я не видела с довоенных времен. Текстура кожи гораздо более реалистична, чем этот отвратительный пластик, который вы получаете в наши дни. Я бы хотела такую же для своей маленькой внучки».

Но так как было холодно, я не мог ждать. Тем не менее, ее простые слова смягчили произошедший ужас. Я сделал покупки и приготовил обед миссис Адамс. Я работал до тех пор, пока не стемнело, а это было очень рано.

Назревала буря. Небо было очень темным и угрожающим. Мой сын вернулся из школы домой как раз вовремя, но я все равно приготовила ему чашку горячего какао на случай, если холод пронзит его кости. Он деликатный мальчик.

Дождь пошёл сразу после пяти. Рон был мокрый, когда пришел через полчаса. «Хэллоуин», — сказал он. "Мне нужно выпить." Я смешала виски и горячий лимонад так, как он любил.

Он сидел, пригнувшись, над только что затопленным котлом в своей подержанной куртке. Я начал готовить ужин — отбивные, чипсы и горошек, а на десерт — фруктовый салат и заварной крем.

Мы начали есть. Внезапно снова раздался звонок в входную дверь. Гневно бормоча, я поднялся по лестнице.

Маленький американец стоял там, на этот раз одетый как пират.

"Кошелек или жизнь?" она сказала.

На этот раз в коляске у нее был младший брат.

ДЖОН ЛУТЦ

Как и большинство хороших рассказов, «Августовская жара» посвящена одному. Он цепляет читателя, затем никогда не раскрывает слишком много сразу и на более высоких стадиях ставит увлекательный вопрос. Идея проста и блестящая, а исполнение скудное и напряженное. Эта обманчивая простота и скупость придают ей силу притчи. Все в этой истории свое. В истории все работает. Хотя финал дает внезапное откровение, подобное изюминке какой-то мрачной небесной шутки, он проникает глубоко в мозг и задерживается, потому что он подан со сдержанностью, которая заставляет разум читателя биться. Это идеально сбалансированная работа таланта и жесткого контроля миниатюриста по натуре, усердно занимающегося своим ремеслом. Если бы «Августовская жара» была часами, у них был бы украшенный драгоценными камнями швейцарский механизм, они бы показывали точное время и тихо тикали.

В детективных рассказах есть подкатегория, которую я называю историей о человеке на уступе. Легко понять, почему оно существует. Когда ваш главный герой балансирует на узком выступе на фатальном количестве этажей над твердым тротуаром, в нем присутствует изобилие напряжения. В «Высоких ставках» я хотел написать самую эффектную историю, которую только мог добавить к этому массиву детективной литературы. Страх падения — один из наших первых страхов. Оно остаётся с нами. Лучшие из историй о человеке на уступе находят и манипулируют этим базовым, затаившим дыхание страхом. Читатель отождествляет себя с уравновешенным главным героем, который на данный момент находится в безопасности, но, возможно, в секунде от погружения в забвение. Возможно, эти истории работают, потому что в каком-то смысле все они находились на уступе, и шансы на выживание менялись вместе с ветром. Некоторым из нас нравится испытывать отчаяние, а затем искать безопасный путь вниз.


ВЫСОКИЕ СТАВКИ

Эрни последовал за коридорным в обшарпанный номер отеля «Хейс», ему показали ветхую ванную комнату с потрескавшимся фарфором, черно-белый телевизор с вращающимся изображением. Посыльный, подросток с прыщавым лицом, улыбался и ждал. Эрни дал ему доллар на чаевые, что, учитывая, что у Эрни не было никакого багажа, кроме сумки, которую он нес сам, казалось вполне достаточным. Посыльный усмехнулся и ушел.

После щелчка дверной защелки в комнате воцарилась густая тишина. Эрни сел на край кровати, его уши постепенно отделяли слабые звуки снаружи от тишины комнаты: гул городского движения, очень далекие сирены или случайные гудки, металлический стук и бренчание лифтовых кабелей из недр здание. Кто-то уронил что-то тяжелое в комнате наверху. Горничная катила по коридору перед дверью Эрни тележку для белья со скрипучим колесом. Эрни склонил голову, закрыл лицо руками и уставился на потертый бледно-голубой ковер. Затем он закрыл глаза и искал временной анонимности во внутренней темноте.

Удача Эрни отвернулась. Почти такого же низкого роста, как и сам Эрни, рост которого был чуть выше пяти футов четырех дюймов, даже в ботинках на наращенных каблуках. Обычно он одевался опрятно, сегодня вечером он опозорил свое стройное тело дешевым готовым коричневым костюмом, грязной белой рубашкой и нелепым красным галстуком-бабочкой на клипсе. Ему пришлось отказаться от своего обычного гардероба в предыдущем отеле вместо того, чтобы оплатить счет. У Эрни было лицо, похожее на лицо коварного хорька, с водянистыми розоватыми глазами и длинным изогнутым носом. Его внешний вид вовсе не был обманчивым. Эрни беспокоился и потворствовал.

Большую часть своих сорока лет он провел в крайне бедном районе, где родился: и хотя он и не был самым умным парнем в округе, он все же обладал своего рода суровой хитростью, которая позволила ему проложить свой собственный, беспорядочный путь в мире. И у него был инстинкт, предчувствие, которое иногда приводило к тому, что он ставил на правильную лошадь, а иногда разыгрывал правильную карту. Иногда. Он все-таки прошел. Целью Эрни было выжить, и он почти вышел на уровень безубыточности. Он был не столько победителем, сколько выжившим. Были люди, которых возмущало даже это.

Одним из этих людей был Карл Этуотер. Эрни подумал о Карле, открыл глаза и встал с провисшей кровати. Он достал из своей ночной сумки полпинты ржи и пошел в ванную за стаканом, который видел на раковине. Он старался не думать о Карле и о тысяче долларов, которые он был должен Карлу за ту карточную игру, когда он в последний раз был здесь, в своем родном городе. Он налил себе выпить, сел за поцарапанный и поцарапанный стол с пластиковой крышкой и снова оглядел крошечную комнату.

Даже для Эрни это была свалка. Он привык к лучшему; он не всегда тайком пробирался в город и записывался в дрянной отель. Если бы ему не нужно было увидеться с сестрой Юнис, чтобы занять немного денег – не тысячу, которую он был должен Карлу, а всего лишь пару сотен, чтобы отвезти его в Майами, – он бы сейчас не был здесь и не размышлял о том, как он будет жить дальше. тараканы взбираются на стену за кроватью, если бы здесь был кто-то еще, чтобы положить немного денег, который, по их мнению, первым достигнет потолка.

Он улыбнулся. Что подумает Юнис, если он сделает ставку на тараканов? Она бы не удивилась; она много лет говорила ему, что азартные игры — это болезнь, и он сильно страдал от нее. Возможно, она была права, все время уговаривая его прекратить делать ставки. Но в Пимлико ей так и не удалось добиться большого успеха. Она никогда не открывала угол закрытой карты и не видела, как из нее выглядывает прекрасная третья королева. Она никогда бы этого не сделала. . .

Черт с этим. Эрни достал из кармана костюма две колоды карт. Он покосился на колоды, затем сунул отмеченную обратно в карман. Эрни всегда старался заработать отмеченную колоду. Один ловелас из Рино показал ему, как подделывать карты так, чтобы это мог определить только эксперт, и то только при внимательном рассмотрении. Он сломал печать на прямой колоде и расложил себе пасьянс. Он всегда играл честно с самим собой. Через две минуты после того, как он включил настольную лампу и наклонил желтый абажур, чтобы отсветить карты, он погрузился в ту интенсивность концентрации, которой может достичь только набожный игрок.

Проиграв три партии подряд, он отодвинул карты и потер усталые глаза.

В этот момент кто-то постучал в дверь.

Эрни сидел, парализованный не только страхом перед Карлом Этуотером, но и страхом перед тем, что все игроки считают своим врагом – неожиданностью. Неожиданностью было то, что заставило кости в последний раз упасть, что заставило любимую лошадь споткнуться на дальнем повороте, что заполнило внутренние стриты для начинающих игроков в покер. На этот раз то, что случилось с Эрни, было худшим, что оно когда-либо делало; он доставил в его гостиничный номер двух очень крупных, деловых людей. У них был ключ, и, когда на их стук не ответили, они открыли дверь и вошли.

Да, они были крупными мужчинами, но в крошечной комнате – и в контрасте с хрупкостью Эрни – они казались гигантскими. Самый крупный из них, бывший мопс с длинной челюстью, вдавленным носом и холодными голубыми глазами, улыбнулся Эрни. Это была не та улыбка, которая растопила бы сердца. Его партнер, красивый темноволосый мужчина со шрамом от ножа на одной щеке, стоял с деревянным лицом. Заговорил улыбающийся мужчина.

«Думаю, вы знаете, что нас послал Карл Этуотер», — сказал он. У него был глубокий голос, соответствующий его необъятности.

Эрни проглотил шарики. Его сердце одичало. "Но. . .как кто-нибудь мог знать, что я здесь? Я только что зарегистрировался.

«Карл знает множество клерков в отелях по всему городу», — сказал улыбающийся человек. «Как только вы зарегистрировались, мы узнали об этом, и Карл подумал, что вы оценили визит». Он ухмыльнулся шире и лениво хрустел костяшками пальцев. Звук в маленькой комнате напоминал череду взрывающихся петард. — Не обманывай нас, Эрни. Вы знаете, что это за визит.

Эрни, не думая об этом, встал, опрокинув стул назад. «Эй, подожди минутку! Я имею в виду, что мы с Карлом старые приятели, и все, что я ему должен, это ровно тысяча долларов. Я имею в виду, ты выбрал не того парня! Посоветуйтесь с Карлом – просто сделайте мне одолжение!»

— Мы здесь именно потому, что ты должен всего лишь тысячу долларов, — сказал темноволосый. «Слишком много людей должны Карлу небольшие суммы, такие валлийцы, как вы. Ты будешь примером для остальных мелких четырехфлашеров, Эрни. Это будет плохой пример. Они не захотят следовать этому. Вместо этого они выплатят свои долги, и это принесет в сумме много денег».

«Нет хороших способов умереть, — сказал улыбающийся, — но некоторые способы хуже других».

Оба мужчины медленно двинулись к Эрни, как будто желая, чтобы он полностью ощутил свой страх. Эрни взглянул на дверь. Слишком далеко. «Просто посоветуйтесь с Карлом! Пожалуйста!" — бездумно умолял он, пятясь на онемевших ногах. Он дрожал. Костедробилки продолжали наступать. Окно было позади Эрни, но он находился на высоте двенадцати этажей над улицей. В комнате с блохами не было кондиционера, поэтому окно было открыто примерно на шесть дюймов. Загоните крысу в угол и наблюдайте, как она инстинктивно выбирает менее непосредственную опасность. Эрни развернулся и бросился к окну. Он зацепился ногтем за выцветшую кружевную занавеску и почувствовал, как ноготь оторвался, когда полностью распахнул окно. Улыбающийся хмыкнул и бросился на него, но Эрни выбежал на выступ с поразительной скоростью.

Из открытого окна появилась гигантская рука. Эрни отшатнулся в сторону, чтобы избежать этого. Он прижался дрожащим телом к кирпичной стене и посмотрел вверх, на черное ночное небо, а резкий летний ветерок хлестал его расстегнутый костюм.

Улыбающийся высунул свою огромную голову в окно. Он изучал узкий выступ, на котором балансировал Эрни, и смотрел на улицу двенадцатью этажами ниже. Он обнажил полный рот кривых зубов и засмеялся раскатистым, мокрым хохотом. Смех был полон эмоций, но не юмора.

«Я говорил вам, что некоторые способы умереть хуже других», — сказал он. «Ты наполовину червь, а не наполовину птица». Он втянул голову обратно и закрыл окно. Эрни увидел пальцы размером с сосиску, поворачивающие замок.

Будь спокоен, сказал он себе, будь спокоен! Он застрял на уступе, но его положение значительно улучшилось по сравнению с тем, что было несколько минут назад.

Тогда он действительно начал анализировать свое затруднительное положение. Бетонный выступ, на котором он стоял, имел ширину всего около шести дюймов — не то место, чтобы гулять в классических ботинках на гладких кожаных каблуках. Справа от него выступ заканчивался в четырех футах от края здания, и других окон, в которые Эрни мог бы войти, не было. Слева от него, за запертым окном его комнаты, было окно в комнату, в которой был кондиционер. Старый ржавый блок выступал из окна примерно на три фута. Мало того, что это окно было плотно закрыто к верхней части устройства, но и не было никакой возможности обойти или перелезть через громоздкий наклонный стальной квадрат кондиционера, чтобы добраться до следующего окна.

Эрни взглянул вверх. В этом направлении спасения тоже не было.

Затем он посмотрел вниз.

Головокружение ударило его силой молота. Двенадцать этажей показались мне двенадцатью милями. Он видел вершины уличных фонарей в ракурсе и несколько игрушечных машин, поворачивающих на перекрестке. Его разум кружился, голова кружилась от ужаса. Уступ, на котором он находился, казался шириной всего в несколько дюймов и был едва виден, почти позади него, с его ненадежной точки зрения. Ноги его слабо дрожали; его хамы как будто оторвались от них, показались чопорными, неуклюжими существами со своей волей, которая могла выдать его и отправить на смерть. Он мог видеть так далеко, словно летел. Эрни зажмурился. Он не позволял себе представить, что случилось с плотью и костями, когда они встретились с тротуаром после падения с двенадцати этажей.

Он оттолкнулся назад, прижавшись к стене, со всей оставшейся силой, держа руки по бокам и впиваясь ногтями в раствор. Эта грубая кирпичная стена была его матерью, его возлюбленной и всеми высокими картами, которые он когда-либо держал в руках. Это было все, что у него было. Он был достаточно лицемерен, чтобы молиться.

Но ужас просочился в его поры, в его мозг и душу, стал с ним единым целым. Тысяча баксов, паршивая тысяча баксов! Он мог пойти к ростовщику, мог что-то украсть и заложить, мог попросить милостыню. Он мог бы. . .

Но сейчас ему нужно было что-то сделать. Сейчас! Он должен был выжить.

Не глядя вниз, глядя прямо перед собой выпученными от страха глазами, он сделал нерешительный, шаркающий шаг влево, обратно к окну. На ходу он впился кончиками пальцев в кирпичи, желая, чтобы стена была мягкой, чтобы он мог глубоко погрузить в нее пальцы. Затем на него напал образ стены, разваливающейся в его руках, как пластилин, не оставляя никакой поддержки, отправляя его по ужасающей, затаившей дыхание дуге в ночь. Он старался не думать о стене, старался ни о чем не думать. Это было время первобытного и грубого суждения о страхе.

Эрни заставил себя сделать еще один неуверенный шаг. Другой. Он вздрагивал каждый раз, когда его твердые кожаные каблуки громко царапали бетон. Материал его дешевого костюма все время цеплялся за грубую стену в области сиденья, плеч и задней части ног. Однажды подошва его левого ботинка скользнула по чему-то маленькому и округлому — возможно, по камешку — с движением, похожим на каток, из-за которого он чуть не упал. Паника, охватившая его, была холодной темной вещью, которую он никогда больше не хотел чувствовать.

Наконец он оказался у окна. Он осторожно изогнулся, боясь, что ночной ветерок может схватить его в любую секунду, вытянул шею до боли и заглянул в свою комнату.

Там было пусто. Костедробилки ушли. Потертая мебель, кровать, жесткий потертый ковер еще никогда не выглядели так мило. Одна рука Эрни обхватила оконную раму и коснулась гладкого стекла. Он мог видеть потускневшую латунную защелку в верхней части нижней рамы, прочно запертую в запертом положении.

Он экспериментально ударил в окно. Обратная сила удара отделила его от кирпичной стены. Воздух с пронзительным вздохом ворвался в его легкие, он выпрямил тело и швырнул его назад, ударившись головой о стену, вызвав у него головокружение и тошноту. Он простоял так застыв целую минуту.

Постепенно он почувствовал прохладу на своих щеках — сильный ветер осушал его слезы. Он знал, что не сможет ударить по стеклу достаточно сильно, чтобы разбить его, не отправив себя в неуравновешенный крен на улицу, навстречу смерти, ожидающей внизу.

Костедробилки Карла, вероятно, уже где-то пили пиво, считая Эрни мертвым. Они были правы. Они были профессионалами, разбиравшимися в таких вещах и распознававшими смерть, когда видели ее. Нижняя губа Эрни начала дрожать. Он не был злым человеком; он никогда сознательно не делал ничего, что могло бы причинить кому-либо вред. Он не заслужил этого. Никто этого не заслужил!

Он решил закричать. Может быть, кто-нибудь — кто-нибудь из гостей, горничная, презрительный посыльный — услышит его.

"Помощь! Помощь!"

Он почти маниакально рассмеялся над безнадежностью всего этого. Его сдавленные крики были такими слабыми, терявшимися в ветре, поглощенными огромной ночью. Он сам едва мог их слышать.

Сколько он себя помнил, отчаяние сопровождало его тупой болью под ложечкой, словно воспаленный аппендикс, грозящий лопнуть. Если это был не друг, то наверняка близкий знакомый. Он должен был бы справиться с этим, если бы кто-нибудь мог.

Но он не мог. Не в этот раз. Возможно, это неизбежно должно было привести к этому, к быстрому кричащему падению, которое так часто пробуждало его от мрачных снов. Но сегодня вечером пробуждения не будет, потому что он не спал.

Эрни проклял себя и всю свою родословную, которая привела его к этому моменту. Он проклял свою удачу. Но он не позволил себе сдаться; его игра — это все, что у него было. У человека, чувствующего ракурсы, всегда было какое-то преимущество вопреки всему.

Его карманы! Что было у него в карманах, чем он мог бы разбить окно?

Первым предметом, который он вытащил, была засаленная расческа. Он нащупал его, почти инстинктивно бросился к нему, когда тот выскользнул из его пальцев и упал. Он начал было склонять голову, чтобы посмотреть, как падает гребешок, но потом вспомнил, когда в последний раз смотрел вниз. Он снова прижался затылком к кирпичам. Мир безумно качнулся.

Вот его кошелек. Он осторожно вытащил его из заднего кармана, сжимая так, словно это была птица, которая могла попытаться взлететь. Он открыл ее, и его звонари нащупали ее содержимое. Он исследовал бумажник исключительно наощупь, боясь взглянуть на него сверху вниз. Несколько счетов, кредитная карта, водительские права, пара старых долговых расписок, которым он позволил улететь в темноту. Он сохранил жесткую пластиковую кредитную карту и решил намеренно выбросить бумажник. Возможно, кто-то внизу увидит его падение, поднимет глаза и заметит его. Он знал, что шансы были против этого. Это был плохой район; на тротуарах было мало людей. В результате кто-нибудь найдет бумажник, сунет его в карман и уйдет. Эрни начал вытаскивать из бумажника купюры в десять и два доллара, но потом решил, что усилия того не стоят, и уронил бумажник. Деньги не помогли бы ему там, где он был.

Между верхней и нижней оконными рамами была небольшая трещина. Эрни попытался вставить кредитную карту, молясь, чтобы она подошла.

Это произошло! Перерыв! Он получил перерыв! Возможно, это будет все, что ему нужно!

Он вытянул шею в сторону, чтобы посмотреть, как он проводит кредитную карту по раме и вставляет ее в оконную защелку. Он чувствовал, как теплый воздух из комнаты поднимается из щели и ласкает его костяшки пальцев. Он был так близко, так близко к тому, чтобы оказаться по ту сторону тонкого стекла и в безопасности!

Защелка слегка сдвинулась — он был в этом уверен! Он сильнее надавил на пластиковую карту, чувствуя, как ее край впивается в пальцы. Теперь он не чувствовал и не видел никакого движения. В отчаянии он начал перебирать карту взад и вперед. Его руки были скользкими от пота.

Защелка снова сдвинулась!

Эрни чуть не закричал от радости. Он победит это! Через минуту-пять окно откроется, и он поднимет его, упадет в комнату, обнимет и поцелует потертый ковер. Он даже ухмыльнулся, манипулируя ослабевшими пальцами, чтобы покрепче схватить карту.

И вдруг карты не оказалось. Он ахнул и отчаянно схватил карту, едва почувствовав пластиковый уголок карты, когда она проскользнула через щель в комнату. Он увидел, как оно соскользнуло к нижней части оконного стекла, отскочило от внутренней деревянной рамы и упало на пол. С того места, где он стоял, он мог видеть, что оно лежит на ковре. Лежал там, где оно уже не могло ему помочь.

Эрни рыдал. Его тело начало так сильно дрожать, что он подумал, что оно вот-вот отряхнется от уступа. Он попытался успокоиться, когда понял, что это действительно может произойти. С большим усилием, чем он когда-либо прилагал, он совладал с собой и стоял неподвижно.

Ему пришлось думать, думать, думать!. . .

Что еще у него было в карманах?

Ключ от его комнаты!

Он достал его и сжал в ладони. Он был прикреплен не к бирке или цепочке, а просто к латунному ключу. Он попытался вставить ее в узкую щель между верхней и нижней оконными рамами, но она оказалась гораздо шире кредитной карты; он даже не мог вставить наконечник.

Тогда ему пришла в голову идея. Замазка, удерживающая стекло в раме, была старой и потрескавшейся, засохшей от слишком многих лет и слишком большого количества выцветших слоев краски.

Эрни начал сдирать замазку кончиком ключа. Некоторые из них оторвались и рассыпались, упав на уступ. Он снова покопал ключом, и от рамы откололось еще больше засохшей замазки. Ему придется обработать всю панель, а это займет время. Это потребует концентрации. Но Эрни сделал бы это, потому что другого выхода с уступа не было, потому что он впервые осознал, как сильно он любит жизнь. Он слегка согнул колени, все еще прижимаясь спиной к твердым кирпичам, и продолжал откалывать затвердевшую замазку.

Примерно через час возникла новая проблема. Он проработал больше половины оконного стекла, когда его ноги начали болезненно сводить судорогой. И колени у него задрожали, уже не столько от страха, сколько от усталости. Эрни выпрямился и попытался расслабить икроножные мышцы.

Когда он снова наклонился, чтобы приступить к работе, то обнаружил, что через несколько минут мышцы свело судорогой еще сильнее. Он снова выпрямился и почувствовал, как боль немного утихла. Он работал так, короткими сменами, пока боль не становилась невыносимой, а его дрожащие ноги не грозили потерять все силы и чувствительность. Он будет терпеть боль, потому что другого выхода не было. Он не позволил себе подумать о том, что произойдет, если его ноги откажутся прежде, чем он успеет сколоть всю замазку. Осторожно он согнул колени, придвинулся ниже к стене и начал владеть ключом с безумной экономией движений.

Наконец вся замазка была отколота и треугольными фрагментами лежала на карнизе или на тротуаре внизу.

Эрни провел рукой по месту, где стекло соприкасалось с деревянной рамой. Он почувствовал острую боль, когда острый край стекла впился ему в палец. Он отдернул руку и уставился на свою темную кровь. Палец начал пульсировать в быстром ритме с сердцем, постоянное напоминание о смертности.

Его проблема теперь заключалась в том, что стекло не выдвигалось. Он был немного больше периметра оконной рамы и вставлен в паз в дереве, поэтому его нельзя было протолкнуть внутрь. Его пришлось бы вытащить на улицу.

Эрни попытался вставить ключ между деревом и стеклом, чтобы можно было раздвинуть верхнюю часть стекла наружу. Ключ оказался слишком широким.

Он прижался спиной к кирпичам и снова заплакал. Его ноги были эластичными; все его тело болело, его периодически мучили судороги и судороги. Он знал, что становился слабее; слишком слаб, чтобы удержать свое ненадежное место на узком выступе. Если бы у него все еще была кредитная карта, подумал он, он смог бы высвободить стекло, позволить ему упасть на тротуар, и он мог бы легко вернуться внутрь. Но тогда, если бы он держал карту, он, возможно, смог бы взломать защелку. Поднялся ветер, хлестнул по его одежде, грозил наполнить его пальто, как парус, и стащить его с уступа.

Потом Эрни вспомнил. Карман его костюма! Во внутреннем кармане пальто лежала колода крапленых карт! Его преимущество вопреки всему!

Он достал карты, вытащил их из коробки и позволил коробке опуститься на ветру. Он вытащил верхнюю карту из колоды и вставил ее между стеклом и деревянной рамой. Он слегка повернул его и потянул. Стекло как будто выдвинулось наружу.

Потом карта разорвалась почти пополам и потеряла всякую полезность.

Эрни позволил ему уплыть в ночь. Он отодвинул следующую карточку и слегка согнул ее так, что она образовала тонкий крючок, когда он вставил ее. На этот раз стекло почти вылетело из рамы, прежде чем карта порвалась. Эрни отказался от этого и работал терпеливо, почти уверенно. У него было еще пятьдесят шансов. Теперь шансы были на его стороне.

Десятая карта, бубновый король, сделала свое дело. Стекло сначала упало наружу, зацарапало выступ, а затем рухнуло и разбилось на улице внизу.

На неудержимо трясущихся ногах Эрни сделал три шаркающих шага в сторону, схватился за оконную раму и, ссутулившись, откинулся назад, в сторону внутренней части комнаты.

Потом он потерял хватку.

Его левая нога оторвалась, и плечо ударилось о деревянную раму. Гравитация по обе стороны окна боролась над ним на мгновение, пока его сердце блокировало крик в горле.

Он упал в комнату, ударившись головой о верхнюю часть оконной рамы, и сильно ударился об пол. Громкий всхлип облегчения сорвался с его губ, когда он продолжил падение, теряя сознание.

ОН проснулся в ужасе. Потом он понял, что все еще лежит на спине, на шершавом, потертом ковре, на неподвижном, твердом полу своего гостиничного номера, и ужас покинул его.

Но только на мгновение.

На него смотрел Карл Этуотер в окружении двух своих костедробилок.

Эрни начал было вставать, но затем упал, опираясь на локти. Он всмотрелся в лица троих мужчин, нависших над ним, и был удивлен, увидев расслабленную улыбку на проницательных чертах Карла и невозмутимое безразличие на лицах его приспешников. «Послушайте, примерно эта тысяча долларов. . ». — сказал он, пытаясь поймать слабый луч солнца в улыбке Карла.

— Не беспокойся об этом, Эрни, старый приятель, — сказал Карл. Он наклонился вперед, протягивая руку.

Эрни схватил его сильную, ухоженную руку, и Карл помог ему подняться на ноги. Он все еще был слаб, поэтому наклонился и оперся на стол. Глаза троих мужчин следовали за ним.

— Ты больше не должен мне тысячу, — сказал Карл.

Эрни был поражен. Он знал Карла; они жили по одному и тому же нерушимому кодексу. — Вы имеете в виду, что собираетесь аннулировать долг?

— Я никогда не аннулирую долг, — сказал Карл ледяным голосом. Он скрестил руки на груди, все еще улыбаясь. «Допустим, вы справились с этим. Когда мы услышали, что ты зарегистрировался в Хейсе, мы сразу приехали сюда. Мы были в здании через дорогу через десять минут после того, как вас провели в эту комнату.

— Ты имеешь в виду вас троих. . .?»

— Нас четверо, — поправил Карл.

Именно тогда Эрни понял. Эти два костолома были профессионалами; они бы никогда не позволили ему сбежать, даже на время, через окно. Они позволили ему уйти, заперли его так, что ему некуда было идти, кроме как на уступ. Все это было подстроено. Заперев окно, двое костоломов перешли улицу, чтобы присоединиться к своему боссу. Эрни знал, кем должен быть четвертый человек.

«Ты сошел с крючка, — сказал ему Карл, — потому что я держу пари на тысячу долларов, что ты сможешь выбраться с этого уступа и не погибнуть». В его улыбке внезапно мелькнуло искреннее восхищение, причудливо смешанное с презрением. «Я верил в тебя, Эрни, потому что знаю тебя и таких парней, как ты. Ты выживешь, несмотря ни на что. Ты крыса, которая выбралась с тонущего корабля. Или с высокого уступа.

Эрни снова начало трясти, на этот раз от ярости. «Вы наблюдали за мной через дорогу. Вы трое и тот, с кем вы сделали ставку. . …Все время, пока я был там, ты наблюдал, ожидая, не упаду ли я.

«Я никогда не сомневался в тебе, Эрни», — сказал ему Карл.

Ноги Эрни грозили наконец подкоситься. Он сделал несколько шагов и сел на край матраса. Он был так близок к смерти; Карл был так близок к тому, чтобы поддержать проигравшего. — Я больше никогда не сделаю ставку, — пробормотал он. «Не на лошади, не в футбольном матче, не в рулетке, не в политической гонке. . .ничего! Я выздоровел, клянусь!»

Карл рассмеялся. «Я же говорил, что знаю тебя, Эрни. Лучше, чем вы думаете. Я слышал, как такие парни, как ты, говорили подобным образом сотни раз. Они всегда снова играют в азартные игры, потому что это помогает им выжить. Им приходится верить, что поворот карты, или бросание игральной кости, или подбрасывание монеты могут изменить для них ситуацию, потому что они не могут выносить вещи такими, какие они есть. Ты такой же, как и все они, Эрни. Рано или поздно мы увидимся снова и увидим ваши деньги.

Карл подошел к двери. Костедробилка со шрамом от ножа была впереди него, держа дверь открытой. Ни один из здоровяков теперь не обращал на Эрни ни малейшего внимания. С ним было покончено, и он имел не большее значение, чем предмет изношенной мебели в комнате.

— Береги себя, Эрни, — сказал Карл, и они вышли.

Эрни долго сидел, глядя в пол. Он вспомнил, как все было на том уступе; он был убежден, что это навсегда изменило его. Это сделало его мудрее, чем ничто другое. Карл ошибался, если думал, что Эрни еще не закончил играть. Эрни знал лучше. Он был новым человеком и лучшим человеком. Он не был таким болтливым, как те другие парни. Карл ошибся на его счет. Эрни был в этом уверен.

Он бы сделал ставку на это.


АВГУСТОВСКАЯ ЖАРА


ВФ Харви

ФЕНИСТОН-РОУД, КЛЭФЕМ,

20 августа 190 г.

У меня БЫЛ, по моему мнению, самый замечательный день в моей жизни, и, хотя события еще свежи в моей памяти, я хочу записать их на бумаге как можно яснее.

Позвольте мне вначале сказать, что меня зовут Джеймс Кларенс Уизенкрофт.

Мне сорок лет, я совершенно здоров, ни разу не болел.

По профессии я художник, не очень успешный, но зарабатываю своей черно-белой работой достаточно денег, чтобы удовлетворить свои необходимые потребности.

Моя единственная родственница, сестра, умерла пять лет назад, так что я независим.

Сегодня утром я позавтракал в девять, пролистал утреннюю газету, закурил трубку и начал блуждать в надежде, что случайно найду какой-нибудь предмет для своего карандаша.

В комнате, хотя дверь и окна были открыты, было удушающе жарко, и я только что решил, что самым прохладным и удобным местом в округе будет глубокий конец общественной купальни, когда мне пришла в голову идея.

Я начал рисовать. Я был настолько поглощен работой, что оставил обед нетронутым и прекратил работу только тогда, когда часы в церкви Святого Иуды пробили четыре.

Конечный результат, сделанный наспех наброском, был, я уверен, лучшим, что я сделал.

На нем преступник оказался на скамье подсудимых сразу после того, как судья вынес приговор. Мужчина был толстым, чрезвычайно толстым. Плоть свисала у него на подбородке; оно сморщило его огромную, приземистую шею. Он был чисто выбрит (наверное, за несколько дней до этого он был чисто выбрит) и почти лыс. Он стоял на скамье подсудимых, вцепившись короткими неуклюжими пальцами в перила и глядя прямо перед собой. Ощущение, которое выражало его выражение лица, было не столько ужасом, сколько полным, абсолютным крахом.

Казалось, в этом человеке не было ничего достаточно сильного, чтобы выдержать эту гору плоти.

Я скатал эскиз и, сам не зная почему, положил его в карман. Затем с редким чувством счастья, которое дает осознание хорошо сделанного дела, я вышел из дома.

Полагаю, что я намеревался зайти в Трентон, поскольку помню, как шел по Литтон-стрит и свернул направо по Гилкрист-роуд у подножия холма, где люди работали на новых трамвайных линиях.

С тех пор у меня остались лишь смутные воспоминания о том, куда я пошел. Единственное, что я полностью осознавал, — это ужасный жар, поднимавшийся от пыльного асфальта почти осязаемой волной. Я жаждал грома, обещанного огромными грядами облаков медного цвета, низко висевшими над западным небом.

Я, должно быть, прошел пять или шесть миль, когда маленький мальчик вывел меня из задумчивости, спросив, сколько времени.

Было без двадцати семь.

Когда он ушел от меня, я начал оценивать свое положение. Я обнаружил, что стою перед воротами, ведущими во двор, окаймленный полосой жаждущей земли, где росли цветы, пурпурные цветы и алая герань. Над входом висела доска с надписью:

ЧС. АТКИНСОН МОНУМЕНТАЛЬНЫЙ МЕЙСОН

РАБОТНИК В АНГЛИЙСКОМ И ИТАЛЬЯНСКОМ МРАМОРЕ


Со двора доносился веселый свист, шум ударов молотка и холодный звук встречи стали с камнем. Внезапный импульс заставил меня войти. Спиной ко мне сидел мужчина, занятый работой над плитой мрамора с причудливыми прожилками. Он обернулся, услышав мои шаги, и остановился.

Это был человек, которого я рисовал, чей портрет лежал у меня в кармане.

Он сидел там; огромный и слоновий, с его головы струился пот, который он вытирал красным шелковым платком. Но хотя лицо было то же самое, выражение было совершенно другим.

Он поприветствовал меня с улыбкой, как будто мы были старыми друзьями, и пожал мне руку.

Я извинился за вторжение.

«На улице все жарко и ярко», — сказал я. «Это кажется оазисом в пустыне».

«Не знаю, как в оазисе, — ответил он, — но там определенно жарко, чертовски жарко. Садитесь, сэр!

Он указал на конец надгробия, над которым работал, и я сел.

— У тебя в руках красивый кусок камня, — сказал я.

Он покачал головой. «В некотором роде так и есть», — ответил он; «Поверхность здесь настолько хороша, насколько вы могли бы пожелать, но сзади есть большой изъян, хотя я не думаю, что вы когда-нибудь его заметите. Я бы никогда не смог хорошо справиться с таким куском мрамора. Летом все было бы в порядке; оно не будет возражать против ужасной жары. Но подождите, пока придет зима. Нет ничего лучше мороза, чтобы обнаружить слабые места в камне».

— Тогда для чего это нужно? Я спросил.

Мужчина рассмеялся.

«Вы вряд ли поверите мне, если я скажу вам, что это для выставки, но это правда. Выставки устраивают художники, бакалейщики и мясники; они у нас тоже есть. Знаешь, все последние мелочи в надгробиях.

Он продолжал говорить о мраморе, который лучше всего противостоит ветру и дождю и с которым легче всего работать; затем о своем саду и о новом сорте гвоздик, который он купил. Через каждую минуту он бросал инструменты, вытирал блестящую голову и проклинал жару.

Я говорил мало, потому что чувствовал себя неловко. Было что-то неестественное, сверхъестественное во встрече с этим человеком.

Сначала я пытался убедить себя, что видел его раньше, что его лицо, неизвестное мне, нашло себе место в каком-то отдаленном уголке моей памяти, но я знал, что упражняюсь немногим больше, чем правдоподобный самообман.

Мистер Аткинсон закончил свою работу, сплюнул на землю и со вздохом облегчения встал.

"Там! Что Вы думаете об этом?" - сказал он с видом явной гордости. Надпись, которую я прочитал впервые, была такая:

СВЯЩЕННО ПАМЯТИ

ИЗ

ДЖЕЙМС КЛАРЕНС УИЗЕНКРОФТ.

РОЖДЕННЫЙ ЯНВАРЬ. 18-го, 1860 г.

ОН УМЕР ОЧЕНЬ ВНЕЗАПНО

20 АВГУСТА 190 ГОДА.

«Посреди жизни мы находимся в смерти».


Некоторое время я сидел молча. Затем холодная дрожь пробежала по моей спине. Я спросил его, где он видел это имя.

«О, я нигде этого не видел», — ответил г-н Аткинсон. «Мне нужно было какое-нибудь имя, и я записал первое, что пришло мне в голову. Почему ты хочешь знать?"

«Это странное совпадение, но оно мое».

Он издал длинный, тихий свисток.

— А даты?

— Я могу ответить только за одного из них, и это правильно.

«Это ром!» он сказал.

Но он знал меньше, чем я. Я рассказал ему о своей утренней работе. Я достал из кармана эскиз и показал ему. Пока он смотрел, выражение его лица менялось, пока оно не стало все больше и больше похоже на лицо человека, которого я нарисовал.

«И только позавчера, — сказал он, — я сказал Марии, что привидений не существует!»

Никто из нас не видел призрака, но я знал, что он имеет в виду.

— Вы, наверное, слышали мое имя, — сказал я.

— А ты, должно быть, где-то меня видел и забыл! Вы были в Клактон-он-Си в июле прошлого года?

Я никогда в жизни не был в Клактоне. Некоторое время мы молчали. Мы оба смотрели на одно и то же: на две даты на надгробии, и одна оказалась права.

«Заходите и поужинайте», — сказал мистер Аткинсон.

Его жена — веселая маленькая женщина с румяными румяными щеками деревенского происхождения. Ее муж представил меня как своего друга, художника. Результат был неудачным, поскольку после того, как сардины и кресс-салат были удалены, она принесла мне Библию Доре, и мне пришлось сидеть и выражать свое восхищение почти полчаса.

Я вышел на улицу и обнаружил Аткинсона, сидящего на надгробии и курящего.

Мы возобновили разговор с того места, на котором остановились.

«Прошу прощения за мой вопрос, — сказал я, — но знаете ли вы что-нибудь из своих поступков, за что вас могли бы отдать под суд?»

Он покачал головой.

«Я не банкрот, бизнес достаточно процветающий. Три года назад я подарил индюков некоторым стражам на Рождество, но это все, о чем я могу думать. И они тоже были маленькими», — добавил он после размышлений.

Он встал, принес с крыльца ведро и начал поливать цветы. «Два раза в день регулярно в жаркую погоду, — сказал он, — а потом жара иногда берет верх над нежными. И папоротники, Господи! Они никогда не могли этого вынести. Где вы живете?"

Я сказал ему свой адрес. Чтобы вернуться домой, потребуется час быстрой ходьбы.

«Это так», — сказал он. «Мы посмотрим на этот вопрос прямо. Если ты вернешься домой сегодня вечером, ты рискуешь попасть в несчастный случай. Тебя может переехать тележка, а там всегда банановые шкурки и апельсиновая цедра, не говоря уже об упавших лестницах.

Он говорил о невероятном с предельной серьезностью, которая шесть часов назад показалась бы смехотворной. Но я не смеялся.

— Лучшее, что мы можем сделать, — продолжал он, — это чтобы вы оставались здесь до двенадцати часов. Мы пойдем наверх и покурим; внутри может быть прохладнее.

К моему удивлению, я согласился.

Мы сидим в длинной низкой комнате под карнизом. Аткинсон отправил жену спать. Сам он занят заточкой каких-то инструментов на камне, куря при этом одну из моих сигар.

Кажется, воздух пропитан громом. Я пишу это за шатким столом перед открытым окном. Нога сломана, и Аткинсон, который, кажется, умеет обращаться со своими инструментами, собирается починить ее, как только закончит затачивать долото.

Сейчас уже после одиннадцати. Я уйду меньше чем через час.

Но жара удушающая.

Этого достаточно, чтобы свести человека с ума.

БИЛЛ ПРОНЗИНИ

Многие критики вешали и продолжают вешать на сериал «Безымянный детектив» крутой ярлык. (Один даже зашел так далеко, что назвал это «ретро-нуар», что бы это, черт возьми, ни значило.) Это не так. Ни один из двадцати шести «Безымянных» романов на сегодняшний день не является чем-то иным, как гуманистической криминальной фантастикой с изюминкой — по моему личному определению. Фактически, только один «Безымянный» рассказ можно по праву назвать крутым «Пылающие души», и то только потому, что его острота отточена как бритва. Одна из причин, по которой я выбрал его для включения здесь, заключается в том, что это исключение, подтверждающее мою точку зрения. Другая причина, по иронии судьбы, заключается в том, что я считаю его лучшим из всех короткометражек «Безымянный».

Хотя большую часть его работ называли крутыми, Бенджамин Аппель был прототипом писателя гуманистической криминальной фантастики с остротой, гораздо более острой, с гораздо большим мастерством, нюансами и грубой силой, чем все, что я когда-либо мог создать. Его роман 1934 года « Мозговой парень» — лучшая гангстерская история, чем «Маленький Цезарь» Бернетта ; «Тёмное пятно» и «The Raw Edge» — блестящее исследование городских межрасовых отношений и коррупции на набережной соответственно. Мрачное, едкое и образцовое лаконичное «Убийство франкфуртского человека» обращается к той же центральной теме, что и «Пылающие души», но совершенно иначе. Оно было написано в первые годы Великой депрессии, за шестьдесят лет до моей истории. Возможно, это доказывает, что между убогими улицами того времени и сегодня нет фундаментальной разницы.


ДУШИ ГОРЯТ

ОТЕЛЬ MAJESTIC, ШЕСТАЯ улица, центр Сан-Франциско. Адский адрес, адское место для бывшего заключенного, недавно приехавшего из Фолсома, чтобы заняться хозяйством. Шестая улица, расположенная к югу от Маркета (раньше она называлась к югу от Слота), уже более полувека является сердцем городской улицы Скид-роуд.

Эдди Куинлан. Имя и голос из прошлого, ни одного из которых я не узнал, когда он позвонил тем утром. Прошло почти семь лет с тех пор, как я видел его или разговаривал с ним, шесть лет с тех пор, как я даже думал о нем. Эдди Куинлан. Edgewalker, человек-тень без какой-либо реальной сущности или цели, дрейфующий по узкому подиуму, отделяющему обычное общество от преступного мира. Продавец информации, мальчик на побегушках, мелкий мешочник, выполняющий любую незначительную работу, законную или нет, которая помогла бы ему иметь еду и кров, спиртное и сигареты. Тот человек, на которого вы смотрели, но никогда по-настоящему не видели: современный Иегуди, маленький человек, которого там не было. Эдди Куинлан. Никто, неудачник, падший парень. Ограбление наркоторговцев в Тендерлойне однажды ночью шесть с половиной лет назад; один дилер подстроил другого, а Эдди Куинлан, мелкий торговец, оказался в центре событий; суровый судья, пять лет в Фолсоме, прощай, Эдди Куинлан. А наркоторговцы? Они, конечно, гуляли. Оба из них.

А теперь Эдди отсутствовал, отсутствовал уже шесть месяцев. И после шести месяцев свободы он позвонил мне. Приду ли я к нему в номер в отеле «Маджестик» сегодня около восьми? Он скажет мне почему, когда увидит меня. Это было очень важно — приду ли я? Хорошо, Эдди. Но я не мог этого понять. Раньше я покупал у него информацию по частям за пять или десять долларов; возможно, у него сейчас есть что продать. Только я ничего не искал и не сказал ни слова, так зачем мне звонить?

Если вы умны, вы не будете парковать машину ночью на улице к югу от Слота. Я поставил свой в Пятый и Миссионский гараж в 7:45 и пошел на Шестую. Большую часть дня шел дождь, и улицы все еще были мокрыми, но теперь небо было холодным и ясным. Ночь твердая, как черное стекло, и кажется, что свет отражается от темноты, а не светит сквозь нее; огни и их цвета настолько яркие и резкие, отражаясь от ночи и мокрых поверхностей, что блики кажутся осколками в глазах.

Вечер пятницы, и Шестая улица была переполнена людьми. Тротуары забиты — старики, молодые люди, дамы с сумками, накрашенные дамы, черные, белые, азиаты, наркоманы, толкачи, бормочущие психически больные, пьяные, прислонившиеся к стенам тесными группками и делящие бутылки сладкого вина в бумажных пакетах и банки с вином. солодовый ликер; мужчины и женщины в грязных лохмотьях, в нарядных новых костюмах, дополненных солнцезащитными очками, с бластерами из гетто и красно-белыми тростями, некоторые из тростей в руках людей, которые видели так же хорошо, как и я, неся скрытый набор огнестрельное оружие, ножи и другие смертоносные инструменты. Дешевые отели, засаленные ложки, захудалые таверны и винные магазины с решетками на окнах и циничными владельцами, которые оставались открытыми далеко за полночь. Смех, крики, ругательства, угрозы; ссоры и торг. Вонь мочи, рвоты, немытых тел и гнилых кишок, а над ними, словно зонтик, тонкие испарения отчаяния. Хищники и жертвы, наполовину скрытые в тени, наполовину открытые в ярком, резком свете флуоресцентных ламп и кровавого неона.

Это была скверная улица, Шестая, одна из самых скверных, и я шел по ней осторожно. Мне может быть пятьдесят восемь, но я крупный мужчина и тоже тяжело хожу; и я выгляжу таким, какой я есть. Два алкаша пытались меня попрошайничать, а толстая проститутка в оранжевом парике пыталась продать мне кусок своего уставшего тела, но никто мне не мешал.

«Маджестик» представлял собой пятиэтажное здание из старого дерева, штукатурки и грязного кирпича, расположенное недалеко от Говард-стрит. Перед узким входом торговец крэком и один из его покупателей торговались по поводу цены на пакетик рок-кокаина; никто из них не обратил на меня никакого внимания, когда я проходил мимо них. Сделки с наркотиками здесь совершаются открыто, днем и ночью. Дело не в том, что копам все равно или что они не патрулируют Шестую улицу регулярно; просто дилеры превосходят их численностью в десять раз. На Skid Road любое преступление, менее серьезное, чем нападение при отягчающих обстоятельствах, имеет строго низкий приоритет.

Маленький, пустынный вестибюль: никакой мебели. В воздухе висел запах аммиака, словно болотный газ. За столом в закутке сидел старик с мертвыми глазами, который никогда не видел того, чего не хотел видеть. Я сказал: «Эдди Куинлан», а он сказал: «Два-два», не шевеля губами. Лифт был, но на нем висела табличка « Не работает» ; пыль покрыла вывеску. Я поднялся по соседней лестнице.

Запах дезинфицирующего средства распространился и по коридору второго этажа. Комната 202 находилась недалеко от лестницы и выходила на Шестую улицу; одна из металлических двоек на двери потеряла винт и висела вверх тормашками. Я использовал костяшки пальцев прямо под ним. Внутри послышался скрип, и голос сказал: «Да?» Я представился. Щелкнул замок, зазвенела цепь, дверь распахнулась, и впервые почти за семь лет я посмотрел на Эдди Куинлана.

Он не сильно изменился. Маленький парень, примерно пять футов восемь дюймов, ему уже за сорок. Тонкие, невзрачные черты лица, бледные глаза, волосы цвета песка. Волосы стали тоньше, а морщины на лице стали длиннее и глубже, почти как разрезы на носу. В остальном это был тот же Эдди Куинлан.

«Эй, — сказал он, — спасибо, что пришли. Я серьезно, спасибо.

— Конечно, Эдди.

"Заходи."

Комната напомнила мне коробку — внутреннюю часть огромного гниющего упаковочного ящика. Четыре голые стены с чешуйчатыми остатками бумаги, похожими на псориатическую кожу, голый пол без ковра, лампочка без абажура, свисающая из центра голого потолка. Лампа была темной; тот свет, который там был, исходил от маломощной лампы для чтения и красно-зеленого неонового света от вывески отеля, проникавшего через единственное окно. Старая кровать в железном каркасе, некрашеная прикроватная тумбочка, потертый комод, стул с прямой спинкой рядом с кроватью и перед окном, ниша с раковиной и туалетом, но без двери, чулан, который был бы не намного больше гроба. .

— Не так уж и много, не так ли, — сказал Эдди.

Я ничего не сказал.

Он закрыл дверь в коридор, запер ее. «Единственное место, где можно посидеть, это тот стул. Если только ты не хочешь сесть на кровать? Простыни чистые. Я стараюсь поддерживать чистоту, насколько могу».

— Со стулом все в порядке.

Я подошел к нему; Эдди лег на кровать. «Комната с видом», — сказал он по телефону. Какой-то вид. Сидя здесь, вы могли смотреть вниз, мимо Говарда, вверх, на Миссию — почти два полных квартала самой плохой улицы города. Оно было так близко, что можно было услышать биение его пульса, уродливые звуки его жизни и смерти.

— Так почему ты пригласил меня сюда, Эдди? Если это информация для продажи, я сейчас ее не покупаю».

«Нет-нет, ничего подобного. Я больше не занимаюсь этим бизнесом».

"Это правильно?"

«Тюрьма преподала мне урок. Я реабилитирован». В словах не было ни сарказма, ни иронии; он сказал это как ни в чем не бывало.

"Я рад слышать это."

«Я был хорошим гражданином с тех пор, как вышел из тюрьмы. Не лги. Я не пил и даже в баре не был.

«Что ты делаешь ради денег?»

«Я получил работу», — сказал он. «Отдел доставки в оптовом магазине спортивных товаров на Браннане. Платят немного, но это честная работа».

Я кивнул. — Чего ты хочешь, Эдди?

«Кто-то, с кем я могу поговорить, кто-то, кто поймет — это все, что я хочу. Ты всегда относился ко мне прилично. Большинство из них, кем бы они ни были, относились ко мне так, будто я даже не человек. Как будто я был какашкой или что-то в этом роде.

"Понять, что?"

— О том, что там происходит.

"Где? Шестая улица?

«Посмотрите на это», — сказал он. Он протянул руку и постучал в окно; смотрел сквозь него. «Посмотрите на людей. . .вот, вы видите того парня в инвалидной коляске и того, кто его толкает? Там, через дорогу?

Я наклонился ближе к стеклу. Мужчина в инвалидной коляске был одет в военную камуфляжную куртку, на коленях у него было тяжелое шерстяное одеяло; чернокожий мужчина, манипулирующий им по людному тротуару, был коренастым, с блестящей лысой головой. "Я вижу их."

— Белого парня зовут Бакстер, — сказал Эдди. «Под ним во Вьетнаме взорвалась граната, и теперь он парализован. Живет прямо здесь, в Маджестике, на этом этаже в конце. Сделки трескаются и вылетают из его комнаты. Элрой, черный чувак, его телохранитель и сосед по комнате. В смысле, они оба. Пару месяцев назад Элрой убил парня на Минне, который пытался их прижать. Разбил голову кирпичом. Вы верите в это?

"Я верю в это."

«И они не самые худшие на улице. Не самое худшее.

— Я тоже в это верю.

«До того, как я попал в тюрьму, я жил и работал с такими людьми и никогда не видел, что они из себя представляют. Я имею в виду, что я просто никогда этого не видел. Теперь да, я вижу это ясно — каждый день хожу туда и обратно на работу, каждую ночь отсюда. Через какое-то время тебя тошнит от вещей, которые ты видишь, когда видишь их ясно.

— Почему ты не двигаешься?

"Куда? Я не могу себе позволить лучшего места, чем это».

«Может быть, и нет лучшей комнаты, но почему не другой район? Вам не обязательно жить на Шестой улице».

«Было бы не намного лучше, если бы я мог купить любой другой район. Они теперь разбросаны по всему городу, такие как Бакстер и Элрой. Раньше это были только Скид-Роуд, Вырезка и гетто. Теперь они повсюду, с каждым днем их все больше и больше. Ты знаешь?"

"Я знаю."

"Почему? Так не должно быть, не так ли?»

Тяжелые времена, плохие времена: отчуждение, бедность, коррупция, слишком много правительства, недостаточно правительства, отсутствие социальных услуг, отсутствие заботы, наркотики, как рак, разрушающие общество. Упрощенные объяснения, которые вообще не были объяснениями и столь же бесчеловечны, как и описанные ими недуги. Я устал их слушать и не хотел повторять их ни Эдди Куинлану, ни кому-либо еще. Поэтому я ничего не сказал.

Он покачал головой. «Души горят повсюду, куда бы ты ни пошел», — сказал он, и казалось, что эти слова ранили его рот.

Души горят. – Ты находишь религию в Фолсоме, Эдди?

«Религия? Не знаю, может немного. У нас там был капеллан, я с ним иногда разговаривал. Он так говорил о суровых, что у них души горят, и он ничего не может сделать, чтобы потушить огонь. Они обречены, сказал он, и они обрекут других гореть вместе с ними».

Мне тоже нечего было на это сказать. В наступившей тишине голос снаружи отчетливо произнес: «Грязный ублюдок, что ты делаешь с моей трубкой?» Там было холодно, и суровая яркая ночь прижималась к окну. Рядом с дверью стоял ржавый паровой радиатор, но тоже было холодно; в отеле «Маджестик» жара будет держаться не более нескольких часов в день, даже в разгар зимы.

— В городе так принято, — сказал Эдди. «Души горят. Весь день, всю ночь души горят».

«Не позволяй этому добраться до тебя».

«Разве это не дошло до тебя?»

«. . .Да. Иногда."

Он покачал головой вверх и вниз. «Ты хочешь что-то сделать, понимаешь? Вы хотите попытаться это как-то исправить, потушить пожары. Должен быть способ».

— Я не могу сказать тебе, что это такое, — сказал я.

Он сказал: «Если бы мы все просто что-нибудь сделали. Еще не поздно. Тебе не кажется, что уже слишком поздно?

"Нет."

"И я нет. Надежда еще есть».

«Надежда, вера, слепой оптимизм — конечно».

— Ты должен поверить, — сказал он, кивнув. «Вот и все, надо просто поверить».

Снаружи внезапно послышались сердитые голоса; — вскрикнула женщина, тонкая и хрупкая. Эдди встал с кровати, поднял оконную створку. Холодный влажный воздух и уличный шум наполнили город: крики, крики, гудки, шуршание машин на мокром тротуаре, автобус Муни, грохотавший по Миссии; больше криков. Он высунулся и посмотрел вниз.

«Смотри, — сказал он, — смотри».

Я потянулся вперед и посмотрел. По тротуару внизу к Говарду бешено бежала проститутка в леопардовом пальто; это она кричала. За ней, в узкой черной юбке, поднятой поверх сетчатых чулок и волосатых бедер, гнался ужасно нарумяненный трансвестит, размахивающий карманным ножом. Группа пьяниц начала смеяться и скандировать «Изнасилование! Изнасилование!" когда проститутка и трансвестит зигзагами убежали из поля зрения Говарда.

Эдди снова втянул голову. Мерцающий неоновый свет делал его лицо сюрреалистичным, похожим на галлюциногенное видение. — Так оно и есть, — сказал он грустно. «Ночь за ночью, день за днем».

Когда окно было открыто, холод был сильным; он проник в мою одежду и пополз по коже. Мне надоело и это, и эта комната, и Эдди Куинлан, и Шестая улица.

— Эдди, чего ты от меня хочешь?

"Я уже говорил тебе. Поговори с кем-нибудь, кто понимает, как там дела.

— Это единственная причина, по которой ты пригласил меня сюда?

«Разве этого недостаточно?»

— Для тебя, возможно. Я поднялся на ноги. — Я сейчас пойду.

Он не спорил. — Конечно, ты иди вперед.

— Больше ничего не хочешь сказать?

"Ничего больше." Он подошел со мной к двери, отпер ее и протянул руку. «Спасибо, что пришли. Я ценю это, правда».

"Ага. Удачи, Эдди».

— Ты тоже, — сказал он. "Сохранить веру."

Я вышел в холл, дверь тихо закрылась, и замок щелкнул за моей спиной.

Внизу, из «Маджестика», по плохой улице и обратно в гараж, где я оставил свою машину. И всю дорогу я думал: есть что-то еще, нечто большее, чего он от меня хотел. . ...и я дал ему это, придя туда и выслушав его. Но что? Чего он действительно хотел?

Я узнал об этом позже тем же вечером. Это было по всему телевидению — специальные выпуски, а затем одиннадцатичасовые новости.

Через двадцать минут после того, как я покинул его, Эдди Куинлан стоял у окна своей комнаты с видом, и менее чем через минуту, используя мощную полуавтоматическую винтовку, которую он взял из магазина спортивных товаров, где он работал, он сбил четырнадцать человек на улице внизу. Девять погибших, пятеро раненых, один из раненых находится в критическом состоянии и вряд ли выживет. Шестеро жертв были известными торговцами наркотиками; все остальные также имели записи об арестах за различные преступления, от проституции до кражи со взломом. Двое из погибших были Бакстер, бывший ветеран Вьетнама, страдающий параличом нижних конечностей, и его телохранитель Элрой.

К тому времени, когда появились полицейские, Шестая улица была пуста, если не считать мертвых и умирающих. Больше никаких целей. А в своей комнате Эдди Куинлан сел на кровать, сунул дуло винтовки в рот и большим пальцем ноги нажал на спусковой крючок.

Моей первой реакцией было винить себя. Но откуда я мог знать или даже догадываться? Эдди Куинлан. Никто, неудачник, человек-тень без сущности и цели. Как можно было подумать, что он готов к такому поступку?

Кто-то, с кем я могу поговорить, кто-то, кто поймет — это все, что я хочу.

Нет. Ему хотелось, чтобы кто-нибудь помог ему оправдать перед самим собой то, что он собирался сделать. Кто-то, кто запишет его устную предсмертную записку. Кто-то, кому он мог бы доверять, чтобы потом передать это, рассказать миру правильно и правдиво.

Ты хочешь что-то сделать, понимаешь? Вы хотите попытаться это как-то исправить, потушить пожары. Должен быть способ.

Девять погибших, пятеро раненых, один из раненых находится в критическом состоянии и вряд ли выживет. Не так.

Души горят. Весь день, всю ночь души горят.

Душа, которая сгорела сегодня вечером, принадлежала Эдди Куинлану.


УБИЙСТВО СОСИСКИ


Бенджамин Аппель

ЧИТАЯ ГАЗЕТУ о том, как Пэдди Куэйн умер в кресле, моя жизнь снова связалась с забытыми вещами и временами. Раньше я знал Пэдди Куэйна. Уже тогда он был большим ребенком с плоским белым лицом и огромными ободранными запястьями, как у мясорубки. Мертвый, теперь. Я положил бумагу на стол и перекрестился, а палец, описывающий четыре святые точки, был тупым и немного искривленным, потому что я не привык к таким молитвам. Я многое забыл: одно из них — религия, другое — Пэдди, так что мысли о нем были своего рода исповедью. Давным-давно мы с Пэдди жили на западной стороне.

Я сказал себе: ты большой толстый неряха с женой и детьми, ты такой же убийца, как и Пэдди, и дело тут не только в наследственности и среде, не подсовывай это всякой фигне такой. Это была удача, удача, что ветер остановился, когда очередной порыв срезал лист. Пэдди полетело к черту, пока я женился, обзавелся богатством и семьей. Убийство продавца сосисок было моим последним, а для Пэдди – первым.

Теперь мои детские дни в Вест-Сайде были живы во мне. Это было так, как если бы я поднялся на половину лестницы, мое лицо было сосредоточено на дальнейшем подъеме, и внезапно я посмотрел вниз на ступеньки, которые я прошел: передо мной были дни моего ребенка, земля, с которой я ушел. началось, я увидел людей, которые составляли эту самую раннюю мою землю. Они исходили из моего сердца и мозга: девочки, Энн, Мэри, школьные учителя, старая миссис Кинан с ее тонкими респектабельными усами, булочки с горячим крестом в голландских пекарнях на Девятой авеню.

Тяжело было сидеть на месте. Кровь моих детских дней была горячей во мне, и я снова почувствовал то ужасное желание подняться, возвыситься, как Бог, предстать перед чем-то невидимым, чем-то в моей крови, сжать кулак от боли и радости улицы, по которым я бежал, чтобы ухватить город и свою молодость и крепко удержаться. Я сел и сказал себе: что с тобой, черт возьми, не так, ты толстый неряха с редеющими волосами и с такими вещами покончено навсегда.

Я пошел в приемную и сказал секретарю, что меня не было в тот день. Мне нужно было о многом подумать. Я замкнулся в себе, перечитал сообщение об убийстве Пэдди. Там не говорилось, отказал ли он священнику, но я готов поспорить, что он этого не сделал. . ...Значит, он перешел к другим преступлениям. Господи, мне повезло. . .

Сначала было большое мятное здание. Насколько он был велик. На двух верхних этажах делали мятные конфеты. Когда мужчинам было хорошо, они выходили на пожарные лестницы, выходящие на наш задний двор, и кидали нам, детям, пригоршнями. Тех, кого мы не поймали, мы собирали в виде маленьких твердых осколков, похожих на кусочки метеоров, которые почти никогда не падали и оставались целыми. Мы всегда были голодны. Мы крали вещи из канцелярских магазинов, где конфеты хранились под стеклом в аккуратных лотках, полных шоколадных булочек, мерриуэллов, лафайетов и булочек Тутси. Пробираясь из-за колонн Эль на Девятой улице, любой парень мог принести бананы или яблоки с рынка Пэдди. Когда мы подросли и готовились окончить государственную школу, мы начали совершать набеги на греческих производителей сосисок.

Голод заставил нас по-голландски, хотя мы были лучшими семьями на Адской Кухне. Моему отцу принадлежал многоквартирный дом, в котором жила моя семья. Он был подрядчиком и поклялся, что все мы поедем в Фордхэм. Старик Пэдди был полицейским; два его брата стали полицейскими. Был Анджело, чей старик владел модным продуктовым магазином, полным дорогих колбасных изделий в серебряных обертках, таких как сигары; Смитти, Большой палец и другие.

Пэдди основал наш клуб в сарае на заднем дворе. Мой сарай был выбран для того, чтобы члены клуба могли находиться рядом с мятой, падающей, как манна с небес. Мы поставили скамейки и установили замок внутри и снаружи. Было бы темно, как сажа. Мы сидели там, курили и разговаривали, но в основном Пэдди болтал о том, на что он способен, Пэдди белее любой девушки, а остальные сидели на корточках и слушали. Что мы сказали? Он сделал корабль из дерева и покрасил его в угольно-черный цвет с помощью украденного крема для обуви. Этот пиратский корабль носил клубное название 1-4-ALL. Мы делали бомбы-вонючки из свернутой кинопленки, которую поджигали и бросали в двери греческих кофеен. Греки были мясом для наших погромов.

Пэдди был расстроен из-за сосисок. Смазщик был бездельником, это был смуглый, грустный мужчина, дующий на холодные руки, ожидая клиентов. Тощие длинные сосиски, квашеная капуста и горчица продавались по 2 цента за штуку. «Нам нужны старые франки», — крикнул Пэдди. «Эй, Гречишка, у тебя есть старые франки, они тебе не нужны?» Человек с сосиской покачал головой. Он продавал самое лучшее: «Давайте, ребята, хорошие сосиски, два пенни, много квашеной капусты». Он улыбнулся нам пятерым, собравшимся рядом с ним. Мы с Анжело откопали несколько пенни и купили франков. Мы наваливали квашеную капусту, пока он не схватил вилку, а Пэдди кричал: «К черту смазку, наваливай ее, Гван, ты за нее хорошо платишь». Анджело взглянул на меня и отпустил вилку. Он был хорошим парнем, толстым и сильным мальчиком, который ходил со мной в библиотеку. Мы ушли, толпа набросилась на нас. «Дай мне кусок». «Не будьте дешевыми». Пэдди ревет громче всех и долбит больше всех.

Той зимой желоба были завалены снежными холмами, по вершинам которых топтали тропинки маленькие дети. Ни один незнакомец не был в безопасности на западной стороне. После школы мы слонялись по нашим снежным крепостям и стреляли в любого, чья внешность нам не нравилась. Пэдди сделал греку предложение. За два цента в день мы должны были получать пять старых франков. Не использовать буллинг. У грека были старые франки. Грек пожаловался полицейскому, и мы видели, как синий мундир смеется над ним, слышали, как он говорил: «Дети здесь должны шутить. Они бросают снежки, Крис? Это не повредит тебе». Полицейский катился по морозной Девятой улице, размахивая дубинкой. Грек побледнел при виде нас. Казалось, для него не было никакой защиты. «США — суровая страна», — кричал Пэдди. «Тяжело для жирных шариков».

Он передвигал свою повозку из угла в угол, но мы выслеживали его снежками. Хлопнуть. Они всегда били его повозку. Мы должны быть хорошими метчиками. Однажды Пэдди ударил его по глазу. У него был шор, но он все равно не принял наше предложение по старым франкам, грозя кулаком. «Я бедный человек», кричал он; «Оставьте меня в покое, мальчики».

Анджело и мне надоело веселиться, но Пэдди был настроен: «У тебя есть старые франки, а франк в день для парня — это не так уж и много».

Грек заплакал. Я никогда не видел, чтобы крупный человек, даже толстяк, плакал на открытой улице. Это был яркий зимний день, окна были покрыты инеем, день, когда все наши лица были красными, наши глаза ясными, Эль резко прорезал небо, все выглядело чистым, как лед. И грек завопил, у него перехватило дыхание.

Пэдди созвал собрание по поводу этого бездарного спорта. Сначала он провел нас в сладкий рейд с Микки. Старая еврейка в шали везла в маленькой жестяной тележке свои дрова, чтобы испечь сладкий картофель. Она дала нам по одному, и мы оставили ее в покое. — Видишь ли, — сказал Пэдди, — что блестящий спорт — неплохой вид спорта. Мы ели микки в нашем клубе, сладкий запах, чистый, густой коричневый вкус во рту. Анджело сказал, что Пэдди был слишком строг с греком. Почему бы ему не оставить беднягу в покое: Пэдди подул на свой горячий микки. Анджело был придурком. Этот парень был всего лишь болваном, и готов поспорить, что он сэкономил тысячу баксов. У всех этих бездельников был спорт. Все, что нам было нужно, это бесплатный франк в день. Ого, это показало вам, насколько дешевым был этот жирный шарик.

На следующий день после школы Пэдди намочил наши снежки водой. Когда они замерзли, он положил их в бумажные пакеты, которые вытащил из бакалейной лавки. Было весело на кого-нибудь охотиться; мы рассредоточились, каждый покрыл несколько кварталов. Бруксы и Большой палец нашли грека. Мы объединили усилия, бросились на него, крича, вопя, как индейцы в кино, кружащие над крытой повозкой и пускающие в воздух изо всех сил. Хлопнуть. Его сильно и сильно ударили, и он шатался о свою повозку, как убитый. Пэдди крикнул, чтобы мы поймали франков. Мы ворвались внутрь, схватили хот-доги и пригоршни квашеной капусты и бросили их в рот. В холодном одиноком углу никто не вмешивался, лавочники наблюдали за дверями, не решаясь влезть, потому что, если бы они это сделали, мы могли бы прийти и разбить их окна. Увидев, как мы доедаем его запасы, сосиска ожила. Мы не могли в это поверить. Греки были желтыми, с ними можно было делать все, что угодно; и теперь этот бездельник, которого мы обстреливали, протянул руку и схватил Пэдди. У него изо рта текла кровь от снежков, но он не отпускал ошейник Пэдди, крича копам. Пэдди ударил его в живот, крича, чтобы мы починили паршивое… Тогда мы навалились. Грек взбесился, и его избили еще раз. Мы пнули его в пах, чертовски разозлившись, хуже всех Пэдди, потому что у него был порван воротник, и его оторвал от старика. Мы сбили человека с сосисок с ног, нанеся ему удары по голове и телу. Нам пришлось оттащить Пэдди. Грек выбыл. Пэдди перевернул повозку, и мы убежали. Завернув за угол, я оглянулся. Наконец вышли лавочники, кричала женщина.

Если когда-либо человеку и требовалась секретная койка и запертая дверь, то это был тот самый момент. Мы ютились в клубе, вспотевшие от тяжелого бега. Пэдди сказал: «Это преподаст жирному шарику урок». Мы ничего ему не сказали, потому что все было уже сделано, но когда встреча закончилась, я отвел Анджело к себе домой, в свою комнату, выгнав младшего брата, который спал со мной в одной кровати. Анджело начал плакать. То, что мы сделали, было ужасно. Анджело сказал, что больше никогда не увидит Пэдди и навсегда покончил с клубом. Потом он пошел домой, и я задумался, как я скажу Пэдди, что с клубом покончено и встреч больше не будет.

Этот грек больше никогда не толкал повозку. Он был убит. Вот и все. К счастью, мы вытеснили грека из нашего района, где нас знали лавочники, или мы говорили по-голландски. Все это было забыто. Грек на западной стороне в те годы был никем. Была зима, зимой люди легче забывают.

У меня не было проблем с Пэдди. На следующий день он и Большой палец вошли во двор. Они зашли на рынок и предложили мне украденные яблоки. Я бы их не взял. Пэдди уставился на блестящие яблоки в своей руке. «Никакого больше клуба», — сказал я. "Я выхожу. Анджело ушел, он больше не пользуется моим сараем. Пэдди сжал кулаки и сказал, что за два куска он даст мне два носка, пару носков, обернутых вокруг моего клюва. Большой палец приближался ко мне. Еще секунда, и я бы утонул, но вдруг вспомнил, что это мой задний двор, мой сарай, дом моего старика. Я сказал, что врежу ему уши в его большой рот. Большой Палец ждал, пока Пэдди меня расплющит. Пэдди отшатнулся. — Увидимся, когда тебе не будет так жарко, — сказал он, выходя со двора. Я крикнул ему вслед: «Я, я не грек, не забывай об этом».

Если бы я не выгнал Пэдди, я мог бы закончить так же, как он. Удача была на моей стороне, потому что Большой Палец был нейтральным, потому что сарай был моим, потому что Пэдди был желтым или ему было наплевать. Удача.

После этого Пэдди отправился с группой людей возле Восьмой авеню, в основном это были парни. Потом он вообще тусовался в странном квартале. Мы с Анджело заперли клуб навечно. Через несколько месяцев мы заканчивали школу и думали о старшей школе. Мы были друзьями, потому что нравились друг другу и были убийцами. Анджело признался, а я нет. И все было кончено. . .

Я отложил сигару и прочитал, как Пэдди идет к креслу. Я думал, упокой тебя Бог, Пэдди. Он был такой светловолосый, такой красивый, стройный, всегда в движении. И вдруг я впал в отчаяние, в горле пересохло, сок воспоминаний покинул меня, на сердце стало горько. Мне было жаль не сосисокого человечка, а чего-то неуловимого и забытого, что я держал в кулаке и сердце. Это прошло. Я засмеялся и подумал: ты, бедный толстый неряха, ты рад, что помог убить этого грека. Это заставляет вас помнить. Это заставляет вас чувствовать себя хорошо. Это заставляет вернуть молодость. Это было чудо. Сохранить молодость, когда время навсегда заперло ее из сердца. Моя исповедь почти закончилась. Я был печален, вздыхал, слегка очистился, но не удивлялся. Я сказал себе: это не среда. Держу пари, что это не так. У большинства из нас есть желание к убийству, забытое, прикрытое, подделанное, и мне повезло, что я удержался от кресла. Я позвонил секретарю и сказал, что буду ждать других звонящих.

«Другие абоненты?» она спросила.

«Только звонящие в наши дни», — сказал я. Позже она, вероятно, скажет офисному мальчику, что босс начал терять сознание.

ТОНИ ХИЛЛЕРМАН

«Первый ведущий газовщик» вырос из моих очень ярких воспоминаний о казни в тогда еще новой газовой камере Нью-Мексико и интервью с беднягой, который собирался умереть в ней. Люди, читавшие «Людей тьмы», узнают в истории персонажа, которого я назвал Колтоном Вулфом, ту же печальную историю о том, что превратило мальчика в убийцу. Когда другого автора попросили рассказать для этого сборника рассказ, на ум сразу пришло «Прощай, папочка». Это превосходный пример превосходного умения Джо Горса использовать человеческую психологию в качестве основы своих произведений. В своем обычном сжатом стиле и всего в нескольких тысячах слов он проникает в самую суть уз, которые связывают семью, независимо от того, насколько далеко они могут отстоять друг от друга.


ПЕРВЫЙ ВЕДУЩИЙ ГАЗЕР

ДЖОН ХАРДИН вошел в бюро, взглянул на настенные часы (которые показывали ему, что сейчас 12:22 ) , положил пальто на стул, перевел переключатель телетайпа в положение «ВКЛ», постучал по кнопке с надписью «ЗВОНОК», а затем нажал кнопку «ВКЛ». по клавишам застывшим указательным пальцем:


АЛЬБУКЕРКЕ. . .ТЫ ВКЛЮЧИЛСЯ?. . .САНТА-ФЕ


Он тяжело оперся на корпус машины и ждал, чувствуя прохладу под ладонями, замечая, что стеклянная панель запылилась, и снова слыша слова и этот высокий, мягкий голос. Потом телетайп осторожно щелкнул и сказал:


САНТА-ФЕ. . .ДА, ДА, ПОЙДИТЕ С ЭТИМ. . .АЛЬБУКЕРКЕ


И Джон Хардин нажал:


АЛЬБУКЕРКЕ. . .БУДУ ОТПРАВЛЯТЬ ПУНКТ ЗАМЕНЫ ГАЗЕРА ЧЕРЕЗ МИНУТУ. ПОЖАЛУЙСТА, ОТПРАВЬТЕ РАСПИСАНИЕ НА 300 СЛОВ В ДЕНВЕР. . .САНТА-ФЕ


Телетайп молчал, когда Хардин снял крышку с пишущей машинки (бросив ее на пол). Тогда телетайпная карета дважды стукнулась и сказала:


САНТА-ФЕ. . . Нет Rush Denver Unthinks Gasser Worts Filing на национальном багажнике Dixie Tornadoes Gramming Wire и в гостиничном пожаре в чикагских ребятах опередить окна и т. Д. Однако, однако в государственном ночном файле, как в горячем виде, может использовать множество сведений о гориках. . .АЛЬБУКЕРКЕ


Их шаги эхом отдавались по длинной бетонной трубе, мимо темных зарешеченных входов тюремных блоков, и Томпсон спросил: «Там всегда так чертовски тихо?» И надзиратель сказал: «В одну из таких ночей заключенные всегда молчат».

Хардин вздохнул, сказал что-то себе под нос и нажал кнопку:


АЛЬБУКЕРКЕ. . НАПОМИНАЕМ DENVER NITESIDE, ЧТО DENVER DAYSIDE ЗАПРОСИЛА НА 300 СЛОВ, ПРЕДСТАВЛЕННЫХ ДЛЯ НАЧАЛА ОПЫТНЫХ БАЛЛОВ OHIO PM. . .SF


Он повернулся спиной к машине, вставил в пишущую машинку книгу под копирку, дважды нажал кнопку возврата каретки и посмотрел на часы, которые теперь показывали время 12:26. Пока он смотрел, секундная стрелка с трудом поднялась к 12, что-то щелкнуло, и часы показали, что сейчас 12:27.

Хардин начал быстро печатать:


Первый ведущий Гассер

Санта-Фе, Нью-Мексико, 28 марта — (UPI) — Джордж Тобиас Смолл, 38 лет, убийца молодой пары из Огайо, которая пыталась подружиться с ним, умер сегодня через минуту после полуночи в газовой камере тюрьмы штата Нью-Мексико.


Он просмотрел абзац, вытащил бумагу из пишущей машинки и уронил ее. Он соскользнул со стола и упал на пол, рассыпав карбоновую вставку. В свежей карбоновой книге Хардин напечатал:


Первый ведущий Гассер

Санта-Фе, Нью-Мексико, 28 марта — (UPI) — Джордж Тобиас Смолл, 38 лет, который забил дубинкой CO смерть двух молодых молодоженов из Огайо 4 июля прошлого года, поплатился за свое преступление жизнью сегодня рано утром в газовой камере тюрьмы штата Нью-Мексико.

Огромный убийца нервно улыбнулся свидетелям казни, когда трое охранников нажали три кнопки без опознавательных знаков, одна из которых бросила таблетки цианида в контейнер с кислотой под стулом, к которому он был привязан.


Неуклюжий? Может быть, высокий, сутулый убийца, а может быть, долговязый. Не особо нервно. Лучше робко: робко улыбнулась. Но на самом деле это была смущенная улыбка. Застенчивый. Выйдя из лифта в слишком светлую комнату в подвале, Смолл моргнул от яркого света и покосился на людей, стоявших вдоль перил — представителей прессы и чиновников в роли «официальных свидетелей». Он выглядел удивленным, а затем смущенным и посмотрел в сторону, а затем на свои ноги. Надзиратель держал его за руку: они оба быстро шли к передней части камеры, спеша, в то время как охранник держал стальную дверь открытой. Над их головами в восьмом блоке царила полная тишина.

Хардин нажал кнопку возврата каретки.


Конец для Смолла наступил быстро. Казалось, он на мгновение задержал дыхание, а затем глубоко вдохнул смертельные пары. Его голова упала вперед, и тело рухнуло замертво.


В комнате было жарко. Душно. Запах чистящей жидкости. Но стальные перила под его рукой были холодными. «Похоже на большой мусоросжигательный завод», — сказал Томпсон. «Или как одна из тех старых дровяных печей с дымоходом сверху». А человек из журнала Albuquerque Journal сказал: «Злоумышленники называют это космической капсулой. Интересно, зачем там окна поставили? Смотреть особо нечего». И Томпсон со смехом сказал, что это самый длинный вид в мире. Потом было тихо. Когда они вошли, отец Маккиббон долго смотрел на них, не улыбаясь, изучая их. Затем он застыл у открытого люка, глядя в пол.


Смолл, который заявил, что приехал в Нью-Мексико из Колорадо в поисках работы, был приговорен к смертной казни в ноябре прошлого года после того, как присяжные окружного суда в Ратоне признали его виновным в убийстве г-на и г-жи Роберта М. Мартина из Кливленда. . Пара поженилась всего два дня назад и направлялась в Калифорнию в свадебное путешествие.


Вы могли видеть, как отец Маккиббон что-то говорил Смоллу, быстро говорил, и Смолл кивнул, затем снова кивнул, а затем надзиратель что-то сказал, и Смолл поднял голову и облизнул губы. Затем он шагнул через люк. Он споткнулся о подоконник, но Маккиббон поймал его за руку и помог сесть в маленькое кресло, а Смолл посмотрел на священника. И улыбнулся. Как бы вы это описали? Застенчивый, может быть, или благодарный. Или, может быть, больной. Затем охранник протянул руку и сделал что-то вне поля зрения. Вероятно, застегивает ремни, застегивает кожу вокруг теплой лодыжки и теплого предплечья, на котором вытатуирована МАТЬ, внутри сердца.


Смолл отсидел два предыдущих тюремных срока. Он составил полицейское дело, начиная с угона автомобиля в Юте, когда ему было пятнадцать. Офицеры, производившие арест, показали, что он признался, что убил двоих с помощью домкрата после того, как Мартин оказал сопротивление попытке ограбления Смолла. Они сказали, что Смолл признался, что остановил машину пары после того, как поднял капот своего грузовика старой модели, чтобы создать впечатление, что у него проблемы.


Должен ли он ослабевать или просто ослабевать? Настенные часы с коротким жужжащим вздохом вдыхали электричество над головой Хардина и показывали 12:32. Как давно Смолл был мертв? Наверное, минут тридцать, если цианид подействует так быстро, как говорят. И сколько времени прошло со вчерашнего дня, когда он стоял возле камеры Смолла в камере смертников? Значит, был уже вечер. Вдалеке по коридору можно было видеть солнечный свет, косой и полосатый решеткой. Смолл спросил: «Сколько времени у меня осталось?» Томпсон взглянул на часы и сказал: «До полуночи в четыре пятнадцать останется семь часов сорок пять минут», а костлявые руки Смолла сжимали и разжимали решетку. Затем он сказал: «Сейчас семь часов сорок пять минут», а Томпсон ответил: «Ну, возможно, мои часы немного сбились».

Позади Хардина телетайп говорил: динь, динь, динь, динь.


САНТА-ФЕ. . .ДЕНВЕР СЕЙЧАС SEZ ПОЗВОНИТ ПО ТЕЛЕФОНУ 300, ПОЛУЧИТЬ ПЕРЕВОД В ПЕЧАТЬ В Огайо В КОРОТКОЕ ВРЕМЯ. А как насчет того, чтобы главный печальный истребитель Сэмми Смолл сегодня мрачно сглотнул бензин? ИЛИ ЧТО-ТО ТАКОЕ????. . .АЛЬБУКЕРКЕ


Телетайп погрузился в выжидательную тишину, его электродвигатель заурчал. Снаружи мимо пронеслось ухо с нарастающим звуком.

Хардин напечатал:


Смолл опроверг это признание на суде. Он утверждал, что после того, как Мартин остановился, чтобы помочь ему, двое мужчин поссорились, и Мартин ударил его. Он сказал, что затем «потерял сознание» и больше ничего не мог вспомнить об инциденте. Смолл был арестован, когда двое случайно проехавших полицейских штата остановились, чтобы осмотреть припаркованные автомобили.


— Начальник тюрьмы сказал мне, что вы двое работаете в тех подразделениях, которые повсюду публикуют информацию в газетах, и я подумал, может быть, вы могли бы добавить что-нибудь о поиске. . .о возможно. . .что-то о том, что мне нужно знать, где моя мать. Знаешь, чтобы они могли передать ей слово. Он вернулся к своей койке, снова в темноту, сел, затем снова встал и прошел обратно к зарешеченной двери, сделав три шага. «Речь идет о том, чтобы быть похороненным. Мне нужно место для этого. И Томпсон спросил: «Как ее зовут?» и Смолл посмотрел на пол. «Это часть проблемы. Видите ли, этот мужчина, с которым она жила, когда мы были в Солт-Лейк-Сити, ну, она и он. . ».


Офицеры, производившие арест, и другие свидетели показали, что с грузовиком Смолла все было в порядке с механической точки зрения, что на Смолле не было никаких следов, указывающих на то, что Мартин сбил его, и что Мартин был убит неоднократными ударами по затылку.


Смолл теперь стоял у прутьев, сжимая их так, что обрубок был виден там, где был отрезан конец его безымянного пальца. Разгибает руки, говорит быстро. «Надзиратель, ну, он сказал мне, что после того, как все закончится, меня отправят туда, куда я скажу, домой», — сказал он. Они заплатят за это. Но я не знаю, где им сказать, если кто-нибудь не найдет маму. Прежде чем поехать в Сан-Диего, мы жили в одном месте, и я ходил там в школу, но не помню названия, а потом мы переехали куда-то на побережье, где выращивают инжир и тому подобное. , а затем, я думаю, следующим был Орегон, а потом, я думаю, мы переехали в Солт-Лейк-Сити». Тогда Смолл замолчал, опустил руки и посмотрел на них, на Томпсона и на него, и сказал: — Но я готов поспорить, что мама запомнит, куда мне следует идти.


Тело миссис Мартин было найдено в поле примерно в сорока ярдах от шоссе. Офицеры заявили, что красивая невеста, очевидно, попыталась сбежать, споткнулась и повредила лодыжку, а затем Смолл избил ее до смерти.


Субъект: Джордж Тобиас Смолл, он же Тоби Смолл, он же ГТ Смолл. Белый мужчина, около 38 лет (дата рождения, место неизвестно); вес 188, рост 6 футов 4 дюйма; карие глаза; цвет лица румяный; Отличительные черты: заметная сутулость, правое плечо держит выше левого. На безымянном пальце левой руки отсутствуют два последних сустава, на левой верхней губе глубокий шрам, на внутренней стороне правого предплечья татуировка в виде сердца со словом МАТЬ.

Обвинение: Нарушение статьи 12-2 (3) УК.

Решение: Окружной суд округа Колфакс признал виновным в убийстве.

Приговор: Смерть.

Предыдущая запись: 28 июля 1941 года приговорен исправительной колонией штата Юта за угон автомобиля.

7 апреля 1943 года вернулся в исправительное учреждение штата Юта, B&E и нарушение условно-досрочного освобождения.

14 февраля 1945 г., B&E, сопротивляется аресту. Отнесен к категории несовершеннолетних неисправимых.

3 августа 1949 г., вооруженное ограбление, 5-7 лет в. . .


У Смолла были проблемы с законом с детства: он начал свою карьеру с угона автомобиля в двенадцать лет, а затем нарушил условно-досрочное освобождение, совершив кражу со взломом. До своего двадцать первого дня рождения он отбывал первый из трех тюремных сроков.


Смолл положил руки на перекладину между прутьями, но они не удержались. Пальцы неутомимо переплетались между собой. Слепые змеи, даже обрубок отсутствующего пальца беспокойно шевелится. «Камень упал на него, когда я был маленьким. Думаю, это было так. Начальник тюрьмы сказал, что разослал информацию о маме, но, думаю, ее еще никто не нашел. Запишите, что она может жить в Лос-Анджелесе. Тот человек, который был с нами там, в Солт-Лейк-Сити, он хотел выйти на побережье, и, возможно, именно туда они и пошли».

Именно тогда Томпсон остановил его. «Подождите минутку», — сказал Томпсон. «Откуда она была, твоя мать? Почему нет. . ».

— Я этого не помню, — сказал Смолл. Он смотрел вниз, в пол.

И Томпсон спросил: «Разве она тебе не сказала?» и Смолл сказал, все еще не глядя на нас: «Конечно, но я был маленьким».

— Ты не помнишь город или что-нибудь в этом роде? Насколько ты был маленьким? И Смолл как бы засмеялся и сказал: «Ровно двенадцать», и снова засмеялся, и сказал: «Вот почему я подумал, может быть, я смогу вернуться домой, это был мой день рождения. Мы тогда жили в трейлере, и маминый мужчина пил. Она тоже. Когда он это делал, он хлестал меня и прогонял. Итак, я жил со своим знакомым мальчиком там, в школе, в гараже, но его родители сказали, что я больше не могу оставаться, и у меня был день рождения, поэтому я подумал, что зайду, может быть, все будет в порядке. »

Тогда Смолл убрал руки с решетки. Он вернулся к койке и сел. И когда он снова начал говорить, звук был почти слишком тихим, чтобы все это расслышать.

«Они ушли. Трейлер исчез. Мужчина в офисе сказал, что они уехали только ночью. Думаю, он задолжал ему арендную плату, — сказал Смолл. Он снова замолчал.

Томпсон сказал: «Ну», а затем прочистил горло и сказал: «Оставить тебе записку или что-нибудь в этом роде?»

А Смолл ответил: «Нет, сэр. Никаких заметок.

— Думаю, именно тогда ты и угнал машину, — сказал Томпсон. — Угон автомобиля, из-за которого ты попал в исправительную колонию.

— Да, сэр, — сказал Смолл. «Я думал, что поеду в Калифорнию и найду ее. Я думал, что она собирается в Лос-Анджелес, но не знал, куда написать. Там, в исправительном учреждении, можно было писать любые письма, но я никогда не знал, куда их послать».

Томпсон сказал: «О», и Смолл встал, подошел к решетке и схватил их.

«Сколько у меня сейчас времени?»


Смолл шагнул через овальный люк в передней части газовой камеры за две минуты до полуночи, и стальная дверь за ним была запечатана, чтобы предотвратить утечку смертоносного газа. Тюремный врач сказал, что первый запах паров цианида почти мгновенно лишит человека сознания.

«Мы считаем, что смерть г-на Смолла будет почти безболезненной», - сказал он.


«Надзиратель сказал, что они могут оставить мое тело на пару дней, но потом им просто придется пойти дальше и похоронить меня здесь, в загоне, если кто-нибудь не потребует этого. У них нет холодного места, чтобы оно не испортилось. В любом случае, я считаю, что мужчину следует унижать рядом с его родственниками, если они у него есть. Вот что я чувствую по этому поводу».

И Томпсон начал что-то говорить, откашлялся и сказал.

— Каково это… я имею в виду, сегодня вечером? и руки Смолла сжались на решетке. «О, я не скажу, что мне не страшно. Я никогда этого не говорил, но они говорят, что это не больно, но мне раньше причиняли боль, порезали и все такое, и я никогда этого не боялся так сильно».

Слова Смолла перестали звучать, а затем стали громче, и охранник, читающий у двери в коридоре, оглянулся, а затем снова на свою книгу. «Это незнание», — сказал он, и его руки исчезли с решеток, и он пошел обратно в темный конец камеры, сел на койку, снова встал, пошел и сказал: «О, Боже, это не знание». ».


Смолл сотрудничал со своими палачами. Пока восемь свидетелей, требуемых по закону, наблюдали за происходящим, убийца, похоже, помогал охраннику прикрепить ремни, которые удерживали его ноги на месте в газовой камере. Он откинулся назад, а его предплечья были привязаны к стулу.


Часы щелкали и вздыхали, минутная стрелка указывала на восьмерку, частично скрытую каплей краски на стекле, и телетайп, взволнованный этим, говорил « динь, динь, динь».


САНТА-ФЕ. . .ДЕНВЕР ВЫЗВОНИТ ГАССЕРА ПОСЛЕ СПОРТИВНЫХ СВЕДЕНИЙ, СЕЙЧАС ДВИГАЮТСЯ. ТЫ МАЛЕНЬКИЙ ЗАВЕРНУЛСЯ? . .АЛЬБУКЕРКЕ


Хардин вытащил из пишущей машинки карбоновую книжку и сделал пометку «вниз» после глагола «отмечаться». Он зачеркнул карандашом строку «создать впечатление, которым он был» и написал «имитировать». Он прикрепил копию к держателю над клавиатурой телетайпа, сложив ее, чтобы не закрывать стеклянную панель, переключил клавишу с КЛАВИАТУРЫ на ЛЕНТУ и начал печатать. Тонкая желтая полоска, кружевная с перфорацией, петлей спускалась к полу и быстро складывалась там в петельчатую кучу.

ОН видел, как Смолл вытирал лицо тыльной стороной ладони. Когда он вернулся к решетке, он отвернулся.

«Падре говорил со мной об этом каждое утро», — сказал Смолл. «Это отец Маккиббон. Он рассказал мне многое, чего я раньше не знал, в основном об Иисусе, и я, конечно, слышал об этом. Это было тогда, когда я был в том месте в Логане, тот капеллан там немного говорил об Иисусе, и я кое-что из этого вспомнил. Но тот, что там, в Логане, говорил в основном о грехе, об аде и тому подобном, а этот МакКиббон, здешний падре, ну, он говорил другое. Руки Смолла снова были заняты решеткой, а затем Смолл посмотрел прямо на него, прямо ему в лицо, а затем на Томпсона. Он помнил напряженное, тяжелое лицо, потное, слова и голос, слишком мягкие и высокие для его роста.

«Я хотел попросить тебя сделать все возможное, чтобы найти мою маму. Я все время ее искал. Когда меня отпустят, я буду охотиться за ней. Но, возможно, ты сможешь ее найти. С газетами и всем остальным. И я хочу услышать, что вы обо всем этом думаете», — сказал Смолл. «О том, что произойдет со мной после того, как меня вывезут из газовой камеры. Я хотел посмотреть, что ты скажешь по этому поводу». А затем Смолл сказал в долгом молчании: «Ну, что бы это ни было, хуже, чем было, не будет». И он снова сделал паузу и снова посмотрел в камеру, как будто ожидал увидеть там кого-то, а затем снова на нас.

«Но когда я прохожу здесь и моя нога касается пола, я чувствую это, знаете, и я думаю, что это Тоби Смолл, я чувствую его ногу на цементе. Это я. И я думаю, это звучит не так уж и много, но после сегодняшнего вечера, я думаю, во-первых, этого не будет. И я надеюсь, что там меня кто-нибудь ждет. Надеюсь, это не только я». И он сел на койку.

«Мне было интересно, что вы думаете об этом Иисусе и о том, что мне говорил Маккиббон». Теперь он держал голову между руками и смотрел в пол, и это делало его голос приглушенным. — Вы думаете, он лгал об этом? Я не вижу для этого никакой причины, но как человек может знать все это и быть в этом уверенным?»

К стрекотанию перфоратора присоединился стук коробки передач. Хардин отметил свое место в экземпляре и наклонился, чтобы выудить сигарету из пальто. Он закурил, вынул изо рта и снова повернулся к клавиатуре. Над собой, сквозь дуэтную болтовню магнитофона и клавиатуры, он услышал, как часы снова пробили и щелкнули, и когда он поднял глаза, было 12:46.

МакКИББОН держал Смолла за локоть, мял заглаженную тюремную куртку и разговаривал с ним, его лицо было свирепым и сосредоточенным. А Смолл внимательно слушал. Затем он кивнул и еще раз кивнул, а когда вышел в люк, то ударился головой о сталь с такой силой, что его было слышно за перила, а затем Хардин увидел свое лицо через круглое стекло, и оно выглядело онемевшим и страдающим.

Маккиббон отступил назад и, пока охранник работал с ремнями, начал читать книгу. Громко, желая, чтобы Смолл услышал. Возможно, желая, чтобы все они услышали.

«Помилуй меня, Господи; ибо к Тебе я взывал весь день, ибо Ты, Господи, сладок и кроток и многомилостив ко всем призывающим Тебя. Приклони ухо Твое, Господи, и услышь меня, ибо я нищ и нищ. Сохрани мою душу; ибо Я свят: Боже мой, спаси раба Твоего, надеющегося на Тебя».

Куча ленты на полу уменьшилась, последняя одиночная петля поднялась к стоп-бару, и машина замолчала. Хардин посмотрел сквозь пыльное стекло, проверяя последний абзац на наличие ошибок.

ВОТ было его лицо, там, в круглом окне, и его карие глаза, неестественно широко раскрытые, смотрели на что-то или искали что-то. А потом насос издал всасывающий звук, и надзиратель подошел и сказал: «Ну, думаю, теперь мы все можем идти домой».

ОН переключил аппарат обратно с ЛЕНТЫ на КЛАВИАТУРУ и нажал:


ТЕЛО СМОЛЛА БУДЕТ ЗАДЕРЖИВАТЬСЯ ДО ЧЕТВЕРГА, СКАЗАЛ СТОРОЖ, В СЛУЧАЕ, ЕСЛИ МАТЬ УБИЙЦЫ МОЖЕТ НАЙТИСЬ, ЧТОБЫ ЗАЯВИТЬ ЕГО. ЕСЛИ НЕТ, ОН БУДЕТ ПОХОРОНЕН НА ТЮРЬМЕ.


Он выключил машину. А в комнате единственным звуком были часы, которые снова гудели и сообщали, что уже 12:49.


ПРОЩАЙ, ПОПС


Джо Горс

Я слез с «Грейхаунда» и остановился, чтобы вдохнуть в легкие ледяной воздух Миннесоты. Накануне автобус привез меня из Спрингфилда, штат Иллинойс, в Чикаго; сюда меня привез второй автобус. В окне старомодного депо я поймал свое мимолетное отражение — высокого, крепкого мужчину с белым и диким лицом, в плохо сидящем пальто. Я заметил еще одно отражение, от которого у меня похолодело: полицейский в форме. Могли ли они уже знать, что в сгоревшей машине был кто-то еще?

Затем полицейский отвернулся, потирая руки в перчатках через синий плащ, и я снова начал дышать. Я быстро подошел к очереди такси. Там ждали только два хакера; передний опустил окно, когда я подошел.

«Вы знаете дом Миллера к северу от города?» Я спросил. Он осмотрел меня. "Я знаю это. Пять баксов — прямо сейчас.

Я заплатил ему из денег, за которые катался пьяным в Чикаго и прислонился спиной к заднему сидению. Пока он вывозил такси из обледеневшей Второй улицы, мои пальцы постепенно расслабились. Я заслужил возвращение внутрь, если позволю такому клоуну добраться до меня.

— Я слышал, старик Миллер очень болен. Он полуобернулся, чтобы поймать меня краем глаза. — У тебя с ним дела?

"Ага. Мой собственный."

На этом разговор закончился. Меня беспокоило то, что Попс был настолько болен, что этот клоун узнал об этом; но, возможно, мой брат Род, будучи вице-президентом банка, объяснил бы это. К западу от города было много новых построек, а к западу от города шла автострада с непростым переходом на старую провинциальную дорогу. В миле от нового района располагались двести лесистых холмистых акров, которые я так хорошо знал.

После моего освобождения из федерального загона в Терре-Хот, штат Индиана, два дня назад, я выбрался за пределы их кордона через такой лес. Я выехал на тюремном грузовике, в ведре с пойлом, предназначенным для свиней на тюремной ферме, и направился прямо на запад, через границу Иллинойса. Я хорош на открытой местности, даже когда нахожусь в тюремных условиях, поэтому к рассвету я был на сеновале недалеко от Парижа, штат Иллинойс, примерно в двадцати милях от загона. Вы можете делать то, что должны.

Таксист остановился у частной дороги с подозрительным видом. «Послушай, приятель, я знаю, что это вспахали, но оно выглядит чертовски ледяным. Если я попробую и упаду в канаву…

«Я пойду отсюда».

Я подождала у дороги, пока он уехал, а затем позволила северному ветру погнать меня вверх по холму в голые лиственные леса. Кедры, которые мы с Попсом построили в качестве ветрозащитной полосы, были выше и пышнее; кроличьи тропинки были протоптаны в снегу под колючей проволокой зарослей дикой малины. Под дубами на вершине холма стоял старомодный двухэтажный дом, но сначала я зашел в конуру. Снег внутри них был глубоким и нетронутым. Больше никаких гончих. В кормушке для птиц за окном кухни тоже не было треснувшей кукурузы. Я позвонил в входную дверь.

На него ответила моя невестка Эдвина, жена Рода. Она была на три года моложе моих тридцати пяти и начала носить пояс.

"О Боже! Крис!" Ее рот сжался. — Мы не…

«Ма написала, что старик заболел». Она написала, да. Твой отец очень болен. Не то чтобы тебя когда-либо волновало, выживет ли кто-нибудь из нас или умрет. . . А потом Эдвина решила, что мой тон голоса дал ей повод для праведности.

«Я поражен, что у тебя хватило смелости прийти сюда, даже если бы тебя выпустили условно-досрочно или что-то в этом роде». Так что никто еще не спрашивал. — Если ты планируешь снова запятнать фамилию грязью…

Я протолкнул ее в коридор. — Что со стариком? Я называл его Попсом только внутри себя, где никто не мог услышать.

«Он умирает, вот что с ним не так».

Она сказала это с каким-то зловещим удовольствием. Меня это задело, но я просто хмыкнул и прошел в гостиную. Затем старушка позвала меня с лестницы.

"Эдди? Что… кто это?

— Просто… продавец, мам. Он может подождать, пока Доктор уйдет.

Врач. Как будто какой-то проклятый горбыль сам по себе был терапевтом. Когда он спустился вниз, Эдвина попыталась вытащить его прежде, чем я успел его увидеть, но я поймал его за руку, когда он сунул ее в рукав пальто.

– Хотел бы увидеть вас на минутку, док. О старике Миллере.

Он был почти шесть футов ростом, на пару дюймов ниже меня, но весил на сорок фунтов больше меня. Он высвободил руку.

«Теперь посмотри сюда, приятель…»

Я схватил его за лацканы и встряхнул, ровно настолько, чтобы оторвать пуговицу от его пальто и переместить очки на нос. Его лицо покраснело.

— Старый друг семьи, Док. Я ткнул пальцем в сторону лестницы. "В чем дело?"

Это было глупо, чертовски глупо, конечно, спрашивать его; в любую секунду полицейские поймут, что фермер в сгоревшей машине — это все-таки не я. Прежде чем зажечь спичку, я вылил достаточно бензина, так что они не смогли снять отпечатков ни с чего, кроме туфли, которую я подкинул: но они проведут его через стоматологические карты, как только узнают, что он пропал. Когда они это сделали, они приходили сюда и задавали вопросы, и тогда горбыль понял, кто я такой. Но я хотел знать, так ли плох Попс, как говорила Эдвина, а я никогда не был терпеливым человеком.

Горбыль поправил пальто, стремясь вернуть себе утраченное достоинство. — Он… судья Миллер очень слаб, слишком слаб, чтобы двигаться. Вероятно, он не протянет и этой недели». Его глаза искали на моем лице боль, но нет ничего лучше федеральной ручки, которая могла бы дать вам контроль. Разочарованный, он сказал: «Его легкие. Я, конечно, добрался до этого слишком поздно. Он легко отдыхает».

Я снова дернул большим пальцем. — Ты знаешь выход.

Эдвина стояла наверху лестницы, ее лицо снова праведно. Кажется, это заложено в семье, даже у тех, кто женился. Только нам с Попсом этого не хватало.

«Ваш отец очень болен. Я запрещаю тебе…

«Прибереги это для Рода; это может подействовать на него».

В комнате я мог видеть руку старика, безвольно свисающую с края кровати, а дым от сигареты между его пальцами поднимался к потолку тонкой, непоколебимой синей линией. Плечо, которое когда-то достигло восемнадцати лет и несколько раз ударило моим маленьким кулачком по виску моей головы, не могло даже держать сигарету в воздухе. Это доставило мне те же трудности, что и поиск хорошей борзой, которая перепуталась с рысью.

Старуха поднялась со стула у изножья кровати, ее лицо побледнело. Я обнял ее. — Привет, мам, — сказал я. Она крепко застыла в моих объятиях, но я знал, что она не вырвется. Не в комнате Попса.

Он повернул голову на мой голос. Свет отражался от его шелковистых белых волос. Его глаза, полупрозрачные от неминуемой смерти, были чистой, бледно-голубой, как тени берез на свежем снегу.

— Крис, — сказал он слабым голосом. «Сукин сын, мальчик. . .Я рад тебя видеть."

— Так и должно быть, ленивый дьявол, — сердечно сказал я. Я снял пиджак, повесил его на спинку стула и снял галстук. «Становишься настолько ленивым, что отпускаешь гончих!»

— Хватит, Крис. Она попыталась вложить в него сталь.

— Я просто посижу здесь немного, мам, — легко сказал я. Я знала, что Попсу не придется долго ждать, и любое время, которое я проведу с ним, придется потратить на меня. Она стояла в дверях, темная нерешительная фигура; затем она повернулась и молча вышла, вероятно, чтобы позвонить Роду в банк.

В течение следующих нескольких часов большую часть разговора говорил я; Попс просто лежал с закрытыми глазами, как будто спал. Но затем он начал двигаться назад, к ловушке, по которой мы с ним бегали, когда я был ребенком; большому белохвостому оленю, который преследовал его по лесу в один сезон гона, пока Попс не ударил его по носу веткой дерева. И только после того, как его юридическая практика переросла в судейскую должность, мы начали расходиться; Думаю, в свои двадцать лет я был слишком диким, слишком таким, каким он был тридцать лет назад. Только я продолжал идти в этом направлении.

Около семи часов из дверного проема позвонил мой брат Род. Я вышел, закрыв за собой дверь. Род был выше меня, широкоплечий и ширококостный, с атлетическим телосложением, но с кашей там, где должны были быть кишки. У него были близко посаженные светлые глаза и недостаточно подбородок, и в старшей школе он не играл в футбол.

«Моя жена рассказала о злых вещах, которые вы ей сказали». Это был его лучший голос. «Мы обсудили это с мамой и хотим, чтобы ты убрался отсюда сегодня вечером. Мы хотим-"

"Вы хотите? Пока он не начнет, это все еще дом старика, не так ли?

Затем он замахнулся на меня – поскольку это был Род, это был удар правой рукой – и я заблокировал его открытой ладонью. Затем я ударил его сзади, сильно, дважды по лицу в каждую сторону, дергая его головой из стороны в сторону от шлепков и прижимая его к стене. Я мог бы ударить его в пах, чтобы согнуть, а затем направить сцепленные руки ему на затылок, ударив коленом ему в лицо; и я хотел. Необходимость уйти, прежде чем они придут за мной, грызла меня изнутри, как ласка в капкане, грызущая собственную лапу, чтобы высвободиться. Но я просто отошел от него.

«Ты… ты убийственное животное!» Он поднес обе руки к щекам, как это могла бы сделать женщина. Затем его глаза театрально расширились, когда его осенило. Я задавался вопросом, почему это заняло так много времени. «Ты вырвался!» — выдохнул он. — Сбежал! беглец от… от правосудия!

"Ага. И я остаюсь таким. Я знаю тебя, малыш, всех вас. Меньше всего вы хотите, чтобы копы отвезли меня сюда. Я попыталась вложить его интонации в свой голос. "Ой! Скандал !»

— Но они будут преследовать тебя…

«Они думают, что я мертв», — категорически сказал я. «Я съехал с обледенелой дороги на угнанной машине в штате Иллинойс, и она покатилась и загорелась вместе со мной внутри».

Его голос был тихим, почти охваченным ужасом. — Вы имеете в виду, что в машине есть тело?

"Верно."

Я знал, о чем он думает, но не удосужился сказать ему правду: старый фермер, который вез меня в Спрингфилд, потому что решил, что мой сложенный вдвое кулак в кармане пальто — это пистолет, попал в пятно лед и вывел машину прямо с пустынной проселочной дороги. Его насадили на рулевую колонку, поэтому я взял его туфли и надел ему на ногу свои. Другой я оставил, с моими отпечатками пальцев, лежащий достаточно близко, чтобы его нашли, но не настолько близко, чтобы он сгорел вместе с машиной. Род все равно бы не поверил правде. Если бы они поймали меня, кто бы это сделал?

Я сказал: «Принесите мне бутылку бурбона и блок сигарет. И проследи, чтобы Эдди и Ма держали язык за зубами, если кто-нибудь спросит обо мне. Я открыл дверь, чтобы Попс мог слышать. — Что ж, спасибо, Род. Приятно снова оказаться дома».

Одиночное содержание в загоне позволяет вам легко бодрствовать или легко заснуть, в зависимости от того, что необходимо. Я не спал последние тридцать семь часов, которые были у Попса, оставляя кресло у его кровати только для того, чтобы пойти в ванную и подслушивать наверху лестницы всякий раз, когда я слышал звонок телефона или дверной звонок. Каждый раз я думал: вот оно. Но мне повезло. Если бы они заняли достаточно времени, чтобы я мог остаться, пока Попс не уйдет; Как только это произойдет, сказал я себе, я уже буду в пути.

Род, Эдвина и Ма были там в конце, а Доктор стоял на заднем плане, чтобы убедиться, что ему заплатили. Попс наконец махнул бледной рукой, и Ма быстро села на край кровати — маленькая, прямая, довольно неукротимая женщина с лицом, созданным для ношения лорнета. Она еще не плакала; вместо этого она выглядела в каком-то смысле просто светящейся.

«Держи меня за руку, Эйлин». Попс сделал паузу, чтобы обрести ужасную силу, чтобы снова заговорить. "Держи меня за руку. Тогда я не буду бояться».

Она взяла его за руку, он почти улыбнулся и закрыл глаза. Мы ждали, слушая, как его дыхание становилось все медленнее и медленнее, а затем просто остановилось, как истекающие напольные часы. Никто не двигался, никто не говорил. Я оглянулся на них, таких мягких, таких непривычных к смерти, и почувствовал себя куницей в задумчивом доме. Тогда Ма начала рыдать.

День был ветреный, со снежным шквалом. Я припарковал джип перед похоронной часовней и пошел по скользкой дорожке, ветер трепал мое пальто, в сотый раз повторяя себе, насколько я был сумасшедшим, чтобы остаться на службу. К этому моменту они уже должны были знать, что мертвый фермер — это не я; к этому моменту какой-то умный тюремный цензор должен был вспомнить письмо Ма о том, что Попс болен. Он был мертв два дня назад, а я к этому времени должен был быть в Мексике. Но почему-то это еще не казалось завершенным. Или, может быть, я обманывал себя, может быть, это просто старая потребность подавить авторитет, которая всегда губит таких людей, как я.

Издалека он был похож на Попса, но вблизи можно было увидеть косметику и то, что его воротник был на три размера больше. Я почувствовал его руку: это была рука статуи, незнакомая, если не считать толстых, слегка загнутых вниз ногтей.

Род подошел ко мне сзади и сказал голосом, предназначенным только для меня: «После сегодняшнего дня я хочу, чтобы ты оставил нас в покое. Я хочу, чтобы ты убрался из моего дома».

— Как тебе не стыдно, брат, — усмехнулся я. — Еще до того, как завещание будет прочитано.

Мы следовали за катафалком по заснеженным улицам в надлежащем похоронном темпе, с горящими огнями. Носильщики плавно выкатили тяжёлый гроб по смазанным гусеницам, а затем установили его на ремнях над открытой могилой. Снег хлестал и кружился с серого неба, таял на металле и образовывал ручейки по бокам.

Я ушел, когда проповедник начал свою аферу, движимый необходимостью двигаться, уйти, но в то же время движимый другой срочностью. Мне хотелось, чтобы что-нибудь вышло из дома, прежде чем все скорбящие придут есть и жрать. Оружие и боеприпасы уже были отправлены в гараж, поскольку Род ни разу в жизни не стрелял; но откопать красивый маленький целевой пистолет 22-го калибра с длинным стволом было легко. Мы с Попсом провели с этим пистолетом сотни часов, поэтому рукоятка стала гладкой, а металл, который не горел при любой погоде, исчез, воронение исчезло.

Поставив джип на четыре колеса, я побежал сквозь деревья к расщелине между холмами, а затем пошел пешком через темнеющий лиственный лес. Я двигался медленно, пробуждая воспоминания о Корее, чтобы нейтрализовать ледяной прикус снега сквозь изношенные туфли. Вспыхнула коричневая вспышка, когда хвостатый хвост пробежал из-под обрыва к гниющей куче дров, которую я сложил много лет назад. Моя пуля попала ему в позвоночник, парализовав задние ноги. Он дергался и метался, пока я не сломал ему шею ребром руки.

Я оставил его там и снова ушел, в небольшой болотистый треугольник между холмами. Быстро темнело, когда я пинал замерзшие кочки. Наконец кольчатая шея в полном оперении вырвалась наружу, длинный хвост развевался, а короткие фазаньи крылья взмахивали, поднимая его тяжелое тело. Он стоял чуть правее меня, а у меня было все время мира. Я оттолкнулся на середине замаха, зная, что это идеально, еще до того, как он совершил душераздирающее падение с вертушкой.

Я отнес их обратно в джип; на клюве фазана был крошечный рубин крови, а под передними лапами кролика все еще было горячо. Я включил фары, когда припарковался на извилистой дороге к кладбищу. Гроб еще не поставили, и снег укрыл его мягким одеялом. Я положил сверху кролика и фазана и стоял, не двигаясь, минуту-две. Должно быть, ветер был сильный, потому что я обнаружил, что на моих щеках жгутся слезы.

До свидания, Попс. Прощайте, блестящие не в сезон олени в лиственной полосе за ручьем. Прощайте, прыгающие кряквы по речному дну. Прощай, древесный дым, мягкий бурбон при свете костра и все то, что сделало часть тебя моей. Ту часть, до которой они никогда не могли добраться.

Я повернулся к джипу и остановился как вкопанный. Я даже не слышал, как они подошли. Четверо из них терпеливо ждут, словно отдают дань уважения мертвым. В каком-то смысле так оно и было: для них тот мертвый фермер в сгоревшей машине был Убийцей Один. Я напрягся, мои мысли обратились к пистолету 22-го калибра, о котором они не знали, в кармане моего пальто. Ага. За исключением того, что он обладал останавливающей силой лисьего лая. Если бы только Попс взялся за оружие чуть более крупного калибра. Но он этого не сделал.

Очень медленно, как будто мои руки внезапно стали очень тяжелыми, я поднял руки над головой.

ЛОУРЕНС БЛОК

Если у меня есть любимый писатель, то это Джон О’Хара (1905–1970). Хотя он ни в коей мере не является писателем детективов, некоторые из его рассказов и романов посвящены преступлениям, а некоторые представляют собой настоящую криминальную фантастику. «В роще» — один из них. Я восхищался ею при первом прочтении и сразу же прочитал ее во второй раз в надежде понять, как он заставил ее работать.

Книга «Как далеко это могло зайти» была написана по заказу для «Сюжета сгущается», тома, который Мэри Хиггинс Кларк собрала в целях сбора средств в помощь грамотности. Каждая история должна была содержать три элемента: густой туман, толстый стейк и толстую книгу. Честно говоря, мне показалось, что идея слишком запутана и что литературная ловкость рук исключит возможность того, что рассказы окажутся хоть сколько-нибудь хорошими. Но как я мог отказать Мэри?

История оказалась моей любимой. Перечитывая его позже, я услышал в нем отголоски О'Хары, что делает его хорошим дополнением к «В роще».


КАК ДАЛЬШЕ ЭТО МОЖЕТ ЗАйти

ОНА ВЫБРАЛА ЕГО сразу, как только вошла в ресторан. Это не было большим трюком. Там сидели только двое мужчин, и один был пожилой джентльмен, перед которым уже стояла тарелка с едой.

Другому было лет тридцати пяти или сорока, с густыми темными волосами и сильным подбородком. «Он мог бы быть актером», — подумала она. Актер, которого вы бы выбрали на роль бандита. Однако он читал книгу, которая не совсем соответствовала картине.

«Может быть, это был не он», — подумала она. Возможно, погода задержала его.

Она проверила свое пальто и сказала метрдотелю, что встречается с мистером Катлером. — Вот сюда, — сказал он, и на мгновение ей показалось, что он собирается показать ей столик пожилого джентльмена, но, конечно, он подвел ее к другому мужчине, который закрыл свою книгу при ее приближении и добрался до его ноги.

«Билли Катлер», — сказал он. «А вы Дороти Морган. И тебе, наверное, не помешало бы выпить. Что бы вы хотели?"

«Я не знаю», сказала она. "Что ты имеешь?"

— Ну, — сказал он, касаясь бокала на ножке, — такая ночь, как только я сел, я заказал мартини, прямое и сухое, как кость. И я почти готов к другому.

«Мартини уже в продаже, не так ли?»

«Насколько мне известно, они никогда не выходили из дома».

«Я возьму один», — сказала она.

Пока они ждали напитков, они говорили о погоде. «Там коварно», — сказал он. «На главных дорогах, Джерси-Тернпайк и Гарден-Стейт, случаются цепные столкновения, когда пятьдесят или сто автомобилей врезаются друг в друга. Раньше это была мечта адвоката, пока не было признано отсутствие вины. Надеюсь, ты не водил машину.

«Нет, я села на поезд PATH, — сказала она, — а потом на такси».

«Гораздо лучше».

«Ну, я уже бывала в Хобокене», — сказала она. «На самом деле, мы смотрели здесь дома около полутора лет назад».

«Если бы вы купили что-нибудь тогда, вы бы сейчас были далеко впереди», — сказал он. «Цены зашкаливают.»

«Мы решили остаться на Манхэттене». «А потом мы решили пойти разными путями», — подумала она, но не сказала. И слава богу, что мы не купили дом, иначе он попытался бы украсть его у меня.

«Я ехал, — сказал он, — и туман ужасный, без вопросов, но я не торопился, и у меня не было никаких проблем. Честно говоря, я не мог вспомнить, сказали ли мы «семь» или «семь тридцать», поэтому я позаботился о том, чтобы быть здесь к семи.

«Тогда я заставила тебя ждать», — сказала она. – Я записал семь тридцать, но…

«Я подумал, что это было, наверное, в семь тридцать», — сказал он. «Я также подумал, что лучше буду ждать сам, чем заставлю ждать тебя. В любом случае, — он постучал по книге, — мне нужно было прочитать книгу, и я заказал выпивку, а что еще нужно мужчине? А, вот Джо с нашими напитками.

Ее мартини, прямое и сухое, было свежим и холодным, и это было именно то, что ей нужно. Она сделала глоток и сказала то же самое.

«Ну, нет ничего лучше мартини, — сказал он, — и здесь делают хороший мартини. На самом деле, это вообще хороший ресторан. Там подают хороший стейк, вырезку.

«А ещё я возвращаюсь в моду», — сказала она. «Вместе с мартини».

Он посмотрел на нее. Он сказал: «И что? Хотите быть в курсе последних тенденций? Стоит ли мне заказать нам пару стейков?»

«О, я так не думаю», — сказала она. «Мне действительно не следует оставаться так долго».

«Как скажешь».

— Я просто подумал, что мы выпьем и…

«И справиться с тем, с чем нам придется справиться».

"Это верно."

«Конечно», — сказал он. "Что все будет в порядке."

Вот только ей было трудно найти путь к теме, которая привела ее в Хобокен, в этот ресторан, к столу этого мужчины. Они оба знали, почему она здесь, но это не избавило ее от необходимости затронуть эту тему. Ища путь внутрь, она вернулась в погоду, в туман. Она сказала ему, что даже если бы погода была хорошей, она бы приехала на поезде и такси. Потому что у нее не было машины.

Он сказал: «Нет машины? Разве Томми не говорил, что у тебя рядом с ним есть заведение на выходные? В автобусе нельзя ездить туда-сюда».

«Это его машина», сказала она.

"Его машина. О, этого парня.

— Говарда Беллами, — сказала она. Почему бы не назвать его имя? «Его машина, его место для выходных в деревне. Если уж на то пошло, его лофт на Грин-стрит.

Он кивнул, выражение его лица было задумчивым. «Но ты все еще там не живешь», — сказал он.

"Нет, конечно нет. А в загородном доме у меня нет ничего из моих вещей. И я вернул свой комплект ключей от машины. Все мои ключи, машина и оба дома. Все это время я сохранял свою старую квартиру на Западной Десятой улице. Я даже не стал сдавать его в субаренду, потому что решил, что он мне может понадобиться в спешке. И я был прав, не так ли?

— Какие у вас с ним претензии, если вы не возражаете, если я спрошу?

«Моя говядина», — сказала она. «Насколько мне известно, у меня никогда не было такого. Мы прожили вместе три года, и первые два были не так уж и плохи. Поверьте мне, это не были «Ромео и Джульетта», но все было в порядке. А потом третий год выдался плохим, и пришло время спасаться».

Она потянулась за напитком и обнаружила, что стакан пуст. Странно — она не помнила, как закончила это. Она посмотрела на него через стол, и он терпеливо ждал, в его темных глазах ничего не отражалось.

Через мгновение она сказала: «Он говорит, что я должна ему десять тысяч долларов».

«Десять больших».

"Он говорит."

"Ты?"

Она покачала головой. «Но у него есть листок бумаги», — сказала она. «Записка, которую я подписал».

«За десять тысяч долларов».

"Верно."

— Как будто он одолжил тебе деньги.

"Верно." Она играла своим пустым стаканом. «Но он этого не сделал. О, у него есть документ, который я подписал, и погашенный чек, выписанный на мое имя и переведенный на мой счет. Но это был не кредит. Он дал мне деньги, и я использовал их для оплаты круиза, в который мы вдвоем отправились».

"Где? Карибы?"

"Дальний Восток. Мы прилетели в Сингапур и отправились на Бали».

«Звучит довольно экзотично».

«Думаю, так оно и было», — сказала она. «Это было в то время, когда между нами все еще было хорошо, или так же хорошо, как и всегда».

«Этот документ, который вы подписали», — подсказал он.

«Что-то с налогами. Чтобы он мог это списать, не спрашивайте меня, как. Слушай, все время, пока мы жили вместе, я платил за себя. Мы делим расходы ровно посередине. Круиз был чем-то другим, он был на нем. Если бы он хотел, чтобы я подписал листок бумаги, чтобы правительство взяло на себя часть счета…

"Почему нет?"

"Точно. А теперь он говорит, что это долг, и я должен его оплатить, и я получил письмо от его адвоката. Ты можешь в это поверить? Письмо от адвоката?

«Он не собирается подавать на вас в суд».

"Кто знает? Именно это он и собирается сделать в письме адвоката».

Он нахмурился. — Он идет в суд, и ты начинаешь давать показания об уклонении от уплаты налогов…

«Но как я могу, если я был участником этого?»

«Тем не менее, мысль о том, что он подаст на тебя в суд после того, как ты жил с ним. Обычно все наоборот, не так ли? У них есть слово для этого.

«Палимония».

«Вот и все, палимония. Ты ни к чему не стремишься, не так ли?

"Вы шутите? Я сказал, что заплатил за себя.

— Верно, ты это сказал.

— Я заплатил за себя до того, как встретил его, сукиного сына, и я заплатил за себя, пока был с ним, и я продолжу платить за себя теперь, когда избавился от него. В последний раз я брал деньги у мужчины, когда мой дядя Ральф одолжил мне билет на автобус до Нью-Йорка, когда мне было восемнадцать лет. Он не назвал это кредитом и, черт возьми, не дал мне бумажки на подпись, но я все равно вернул ему долг. Я накопил денег и отправил ему денежный перевод. У меня даже не было банковского счета. Я получил денежный перевод на почте и отправил ему».

«И вот тогда ты пришел сюда? Когда тебе было восемнадцать?

«Только что окончила школу», — сказала она. — И с тех пор я живу один и плачу за себя. Я бы сам заплатил за дорогу до Сингапура, но дело было не в этом. Это должен был быть подарок. И он хочет, чтобы я заплатил за себя и за него, ему нужны все десять тысяч плюс проценты, и…

— Он хочет взять с вас проценты?

«Ну, записка, которую я подписал. Десять тысяч долларов плюс проценты по ставке восемь процентов годовых.

«Интерес», — сказал он.

«Он разозлился, — сказала она, — что я хотела прекратить наши отношения. Вот в чем дело».

"Я полагал."

«И я подумала, — сказала она, — что если бы с ним поговорила пара правильных людей, возможно, он изменил бы свое мнение».

— И это то, что привело тебя сюда.

Она кивнула, играя пустым стаканом. Он указал на стакан, вопросительно поднял брови. Она снова кивнула, а он поднял руку, поймал взгляд официанта и подал сигнал о следующем раунде.

Они молчали, пока не принесли напитки. Затем он сказал: «Пара мальчиков могли бы с ним поговорить».

"Это было бы прекрасно. Чего мне это будет стоить?»

— Пятьсот долларов вполне хватит.

«Ну, это звучит хорошо для меня».

«Дело в том, что когда вы говорите «поговорите», это должно быть больше, чем просто разговор. Вы хотите произвести впечатление, в такой ситуации подразумевается, что либо он согласится с этим, либо произойдет что-то физическое. Теперь, если вы хотите произвести такое впечатление, вам нужно сначала заняться физическими упражнениями».

— Значит, он знает, что ты имеешь это в виду?

«Значит, он напуган», — сказал он. «Потому что в противном случае то, что он получит, будет злым. Не сразу, двое крутых парней прижимают его к стене и говорят, что ему следует делать. Это сразу его немного пугает, но потом они не становятся физическими, и он идет домой, начинает думать об этом и злится».

«Я понимаю, как это может произойти».

«Но если в первый раз его немного ударят, настолько, что он будет чувствовать это в течение следующих четырех-пяти дней, он слишком напуган, чтобы разозлиться. Это то, что ты хочешь."

"Хорошо."

Он отпил напиток и посмотрел на нее поверх краев. Его глаза оценивали ее, оценивали ее. «Есть кое-что, что мне нужно знать об этом парне».

"Нравиться?"

«Например, в какой он форме?»

«Он мог бы сбросить двадцать фунтов, но в остальном с ним все в порядке».

«Никакого сердечного заболевания, ничего подобного?»

"Нет."

«Он тренируется?»

«Он посещает спортзал, — сказала она, — и первый месяц после того, как присоединился к нему, он ходил четыре раза в неделю, а теперь, если он ходит два раза в месяц, это очень много».

«Как и все», — сказал он. «Вот как спортивные залы остаются в бизнесе. Если придут все их платные участники, вы не сможете войти в дверь».

«Ты тренируешься», — сказала она.

«Ну да», сказал он. «В основном, веса несколько раз в неделю. У меня вошло в привычку. Я не скажу вам, откуда у меня появилась эта привычка.

«И я не буду спрашивать, — сказала она, — но я, наверное, догадаюсь».

«Наверное, можно», — сказал он, ухмыляясь. На мгновение он выглядел как маленький мальчик, а затем улыбка исчезла, и он вернулся к делу.

«Боевые искусства», — сказал он. — Он когда-нибудь в это ввязывался?

"Нет."

"Ты уверен? Не в последнее время, но, может быть, до того, как вы двое начали составлять компанию?

«Он никогда ничего не говорил, — сказала она, — и он бы это сделал. Это то, чем он мог бы похвастаться.

«Он несет?»

"Нести?"

"Пистолет."

«Боже, нет».

«Вы знаете это наверняка?»

«У него даже нет оружия».

"Тот же вопрос. Вы знаете это наверняка?

Она обдумала это. «Ну, откуда тебе знать что-то подобное? Я имею в виду, вы могли бы точно знать, что у человека есть оружие, но как бы вы узнали, что у него его нет? Я могу сказать вот что: я прожил с ним три года, и я никогда не видел и не слышал ничего, что давало бы мне хоть малейший повод думать, что у него может быть пистолет. Пока ты не задал этот вопрос сейчас, он никогда не приходил мне в голову, и, думаю, ему он тоже никогда не приходил в голову.

«Вы будете удивлены, узнав, сколько людей владеют оружием», — сказал он.

«Я бы, наверное, так и сделал».

«Иногда такое ощущение, будто полстраны ходит пристегнутым. Перевозок больше, чем разрешений на переноску. У парня нет разрешения, он, скорее всего, скроет для себя то, что он носит, или, во-первых, что у него вообще есть оружие».

«Я почти уверен, что у него нет оружия, не говоря уже о том, чтобы носить его».

— И ты, наверное, прав, — сказал он, — но дело в том, что никогда не знаешь наверняка. Вам нужно быть готовым к тому, что у него может быть пистолет, и он может его носить».

Она неуверенно кивнула.

«Вот что я должен у вас спросить», — сказал он. «Что вам нужно спросить себя и найти ответ. Насколько далеко вы готовы к тому, чтобы это зашло?»

"Я не уверен, что вы имеете в виду."

«Мы уже сказали, что это будет физический бой. Жесткое обращение с ним и пара уколов, которые он будет чувствовать большую часть недели. Поработай, скажем, грудной клеткой.

"Все в порядке."

— Что ж, — сказал он, — это здорово, если так пойдет. Но вы должны признать, что это может пойти дальше».

"Что ты имеешь в виду?"

Он сделал палатку из кончиков пальцев. «Я имею в виду, что вы не всегда можете решить, где это остановится. Не знаю, слышали ли вы когда-нибудь это выражение, но это похоже на отношения с гориллой. Вы не останавливаетесь, когда решаете. Ты остановишься, когда горилла решит».

«Я никогда раньше этого не слышала», — сказала она. «Это мило, и я вроде как понимаю суть, а может быть, и нет. Говард Беллами — горилла?»

«Он не горилла. Насилие — это горилла».

"Ой."

«Начинаешь что-то делать, но не знаешь, куда это приведет. Он сопротивляется? Если он это сделает, то все пойдет немного дальше, чем вы планировали. Он продолжает возвращаться за новыми? Пока он продолжает возвращаться за этим, вы должны продолжать это раздавать. У тебя нет выбора».

"Я понимаю."

«Плюс есть человеческий фактор. Сами мальчики, у них нет эмоциональной заинтересованности. Итак, вы полагаете, что они круты и профессиональны в этом вопросе».

— Я так и предполагал.

«Но это верно только до определенного момента, — продолжал он, — потому что они люди, понимаешь? Поэтому они начинают злиться на этого парня, говорят себе, что он ничтожный кусок мусора, поэтому им легче его подтолкнуть. Частично это игра, а частично нет, и, скажем, он отмалчивается или сопротивляется и хорошо лизнет. Теперь они по-настоящему разгневаны и, возможно, причиняют больше вреда, чем намеревались».

Она подумала об этом. «Я понимаю, как это могло произойти», — сказала она.

«Так что все может пойти дальше, чем кто-либо предполагал. Он может оказаться в больнице».

— Ты имеешь в виду сломанные кости?

"Или хуже. Как разрыв селезенки, такие случаи мне известны. Или, что касается этого, есть люди, которые умерли от удара кулаком в живот».

«Я видел фильм, где это произошло».

«Ну, я видел фильм, где парень раскидывает руки и летит, но умирает от удара в живот, это не просто так в кино придумали. Это может случится."

«Теперь ты заставил меня задуматься», сказала она.

«Ну, это то, о чем тебе стоит подумать. Потому что вы должны быть готовы к тому, что все пройдет до конца, и под «до конца» я имею в виду до конца. Вероятно, этого не произойдет, в девяноста пяти случаях из ста».

— Но могло бы.

"Верно. Это могло бы."

«Господи», — сказала она. «Он сукин сын, но я не хочу его смерти. Я хочу покончить с этим сукиным сыном. Я не хочу, чтобы он был на моей совести до конца жизни».

— Я так и предполагал.

— Но я тоже не хочу платить ему десять тысяч долларов, сукин сын. Это усложняется, не так ли?»

— Позвольте мне извиниться на минутку, — сказал он, вставая. — А ты подумай об этом, а потом мы еще поговорим.

ПОКА он отсутствовал от стола, она потянулась к его книге и повернула ее так, чтобы прочитать название. Она посмотрела на фотографию автора, прочитала несколько строк на обложке и положила ее так, как он оставил. Она отпила свой напиток — этот напиток она кормила, делая его последним — и посмотрела в окно. Мимо проезжали машины, свет их фар в густом тумане казался немного жутковатым.

Когда он вернулся, она сказала: «Ну, я подумала об этом».

"И?"

«Я думаю, ты только что отговорил себя от пятисот долларов».

— Я так и предполагал.

«Потому что я определенно не хочу его смерти, и я даже не хочу, чтобы он лежал в больнице. Должен признаться, мне нравится мысль о том, что он напуган, очень сильно напуган. И немного больно. Но это только потому, что я злюсь».

«Любой рассердится».

«Но когда я преодолею гнев, — сказала она, — все, чего я действительно хочу, — это чтобы он забыл эту чушь про десять тысяч долларов. Ради бога, это все деньги, которые у меня есть в мире. Я не хочу отдавать ему это».

— Возможно, тебе и не придется.

"Что ты имеешь в виду?"

«Я не думаю, что дело в деньгах», — сказал он. «Не для него. Речь идет о том, чтобы наказать тебя за то, что ты бросил его, или что-то в этом роде. Так что это эмоциональная вещь, и вам легко на нее купиться. Но скажем, это было деловое дело. Ты прав, а он нет, но бороться с этим – больше проблем, чем пользы. Итак, вы соглашаетесь.

"Решить?"

«Вы всегда платили за свой путь, — сказал он, — так что не исключено, что вы оплатите половину стоимости круиза, не так ли?»

"Нет, но-"

— Но это должен был быть подарок от него тебе. Но забудьте об этом на время. Вы могли бы заплатить половину. И все же это слишком много. Что вы делаете, так это предлагаете ему две тысячи долларов. У меня такое чувство, что он примет это».

«Боже», — сказала она. «Я даже не могу с ним поговорить. Как я ему что-нибудь предложу?»

«Вы попросите кого-нибудь другого сделать предложение».

— Ты имеешь в виду, как адвокат?

— Тогда ты должен адвокату. Нет, я думал, что смогу это сделать».

"Ты серьезно?"

«Я бы не сказал этого, если бы не это. Думаю, если бы я сделал предложение, он бы его принял. Я бы не стал ему угрожать, но есть способ сделать так, чтобы парень почувствовал угрозу».

— Он почувствует угрозу, да.

— Я возьму с собой ваш чек на две тысячи долларов, подлежащий выплате ему. Я думаю, он примет это, а если и примет, вы больше о десяти тысячах от него не услышите.

— Итак, я избавился от этого за две тысячи. А тебе пятьсот?

— Я бы не стал с вас ничего брать.

"Почему нет?"

«Все, что я хотел бы сделать, это поговорить с парнем. Я не беру деньги за разговоры. Я не юрист, я просто парень, владеющий парой парковок».

«И читает толстые романы молодых индийских писателей».

«О, это? Ты это читал?

Она покачала головой.

«Трудно правильно произносить имена, — сказал он, — особенно если ты вообще не знаешь, как их произносить. И это похоже на то, если вы спросите этого парня, который час, он расскажет вам, как сделать часы. Или, может быть, солнечные часы. Но это довольно интересно».

«Я никогда не думал, что ты будешь читателем».

«Стоянки Билли», — сказал он. «Парень, который знает ребят и может добиться цели. Наверное, это все, что Томми сказал обо мне».

«Почти».

«Может быть, это все, что я есть. Чтение, ну, это преимущество, которое я получаю почти от всех, кого я знаю. Оно открывает другие миры. Я не живу в этих мирах, но мне приходится их посещать».

— И ты только что приучился читать? То, как ты привык тренироваться?

Он посмеялся. «Да, но чтением я занимаюсь с детства. Мне не нужно было уезжать, чтобы приобрести эту особую привычку».

«Я думал об этом».

— В любом случае, — сказал он, — там трудно читать, труднее, чем люди думают. Постоянно шумно».

"Действительно? Я не осознавал. Я всегда думал, что именно тогда я смогу прочитать «Войну и мир» , когда меня посадят в тюрьму. А вот если шумно, то черт с ним. Я не собираюсь."

«Ты кто-то другой», сказал он.

"Мне?"

"Да ты. То, как ты выглядишь, конечно, но не только внешность. Единственное слово, которое мне приходит на ум, — это класс, но это слово чаще всего используют люди, у которых его самого нет. И это, вероятно, достаточно верно.

«К черту все это», — сказала она. «После только что состоявшегося разговора? Отговаривать меня от поступка, о котором я мог бы сожалеть всю свою жизнь, и придумывать, как избавиться от этого сукиного сына за две тысячи долларов? Я бы позвонил в этот класс.

«Ну, вы видите меня в моих лучших проявлениях», — сказал он.

«И ты видишь меня в худшем состоянии», — сказала она, — «или близко к этому. Ищу парня, чтобы избить бывшего парня. Это класс, да.

«Это не то, что я вижу. Я вижу женщину, которая не хочет, чтобы ею помыкали. И если я смогу найти способ, который поможет вам достичь того, чего вы хотите, то я буду рад это сделать. Но в конце концов, ты леди, а я умник.

— Я не знаю, что ты имеешь в виду.

«Да, ты знаешь».

«Да, я думаю, что знаю».

Он кивнул. — Выпей, — сказал он. — Я отвезу тебя обратно в город.

«Вам не обязательно этого делать. Я могу сесть на поезд PATH».

— В любом случае мне пора в город. Я не могу отвезти тебя, куда бы ты ни собирался.

— Если ты уверен.

«Я уверен», сказал он. «Или вот еще идея. Нам обоим нужно поесть, и я говорил тебе, что здесь подают хороший стейк. Позволь мне угостить тебя ужином, а потом я отвезу тебя домой.

— Ужин, — сказала она.

«Коктейль из креветок, салат, стейк, печеный картофель…»

— Ты меня соблазняешь.

«Так что поддайтесь искушению», — сказал он. «Это просто еда».

Она посмотрела на него спокойно. «Нет», сказала она. «Это нечто большее».

«Это нечто большее, если вы этого хотите. Или это просто еда, если ты этого хочешь.

«Но вы не можете знать, как далеко это может зайти», — сказала она. «Мы снова к этому вернулись, не так ли? Как то, что ты сказал о горилле: ты останавливаешься, когда горилла хочет остановиться.

«Наверное, я горилла, да?»

«Вы сказали, что насилие было связано с гориллой. Ну, в данном случае это не насилие, но и не нас обоих. Это то, что происходит между нами, и это уже происходит, не так ли?»

"Кому ты рассказываешь."

Она посмотрела на свои руки, затем на него. «Человек должен есть», — сказала она.

"Вы сказали это."

— А на улице все еще туман.

«Как гороховый суп. И кто знает? Есть большая вероятность, что к тому времени, как мы поедим, туман рассеется.

«Я бы ни капельки не удивилась», — сказала она. «Я думаю, что оно уже поднимается».


В РОЩЕ


Джон О'Хара

В этом малоизвестном маленьком калифорнийском городке, вдали от Голливуда и даже не очень близко к стране Сароян-Стейнбек, Уильям Грант снова встретил Ричарда Уорнера, как он всегда предполагал.

Джонстаун — если дать ему название — был одним из тех городов, которые водевильцы описывали как «широкое место на дороге» и который обязан своим первым существованием золотым забастовкам, произошедшим более века назад. Но за прошедшие годы он был практически заброшен, пока ирригация не начала помогать сельскому хозяйству, и Джонстаун получил вторую жизнь; непримечательное, неромантичное, неинтересное и явно невыгодное — последнее место, где Грант ожидал найти Уорнера, и тем не менее, поскольку его исчезновение было настолько полным, то место, которое было просто создано для человека, который хотел покинуть мир, в котором когда-то он был широко известен.

Грант остановил свою машину на заправочной станции. «Наполните его, пожалуйста? С маслом все в порядке, но проверишь ли ты воду и шины?»

"Верно. Что ты несешь, двадцать шесть фунтов, шины?» - сказал дежурный.

— Двадцать шесть, да.

— Ты ехал издалека, они все будут немного высоковаты, ты знаешь. Ты хочешь, чтобы я скатился до двадцати шести?

"Да."

— Некоторые этого не делают, знаешь ли.

«Ну, я один из тех, кто так делает», сказал Грант. "Как называется этот город?"

«Джонстаун. Джонстаун, Калифорния».

«Это там сигаретный автомат?»

«Это сигаретный автомат, который вышел из строя. Ближайшее место — супермаркет. Вы можете увидеть это там, на окраине города. Они называют это супермаркетом, но ничего особенного в этом нет. Это всего лишь то, что раньше было агентством Buick, вот и все».

«Но у них там есть сигареты».

«О, у них есть сигареты. У них есть почти все, что можно найти в супермаркете, но я не знаю, кого они обманывают, называя это супермаркетом. Оно не больше того времени, когда оно было агентством Buick».

«Что случилось с агентством Бьюик?»

"Что с ним случилось? Этот город никогда не был городом для «Бьюиков». Подождите здесь несколько минут и увидите пару «Фордов» модели А, все еще пыхтящих. Может быть, какие-нибудь международные грузовики, прошедшие через разные руки, от одного владельца ранчо к другому. Когда я был ребенком, в одной семье был локомобиль. Вы когда-нибудь слышали о локомобиле?

"Да."

«У другого владельца ранчо был большой старый «Пирс-Эрроу». Эти большие, шикарные машины, но я тебе кое-что скажу. Вы посмотрите на подножки этих машин: в каждой из них были фляги. Эд Хьюз, владелец «Локомобиля», я помню, у него была седельная кобура, которую он привязал к правой двери, чтобы носить с собой винтовку 30-30. Они покупали эти машины не для галочки. Их купили, потому что они выстояли. Это было до того, как они придумали это запланированное устаревание».

"Запланированное устаревание. Ага."

«Знаете: «Вот кусок хлама этого года, вернитесь и посмотрите, что я вам позволю на него через два года». Вот в чем вся беда. У вас тут иномарка, и она даже не обкатана на сорока пяти тысячах миль. Это автомобиль. Не против, если я загляну под капот? Я знаю, ты сказал, что тебе не нужна нефть, но…

«Это, это только что прошло. Это была не Модель-А», — сказал Грант.

Служитель не заметил проезжающего мимо «Ягуара», но теперь помахал ему рукой. Он улыбнулся. «Нет, это был Дик Уорнер. Он здесь живет. Вы когда-нибудь слышали о таком странном выражении, как повязка на шляпе Дика? Я думаю, что это именно тот, кто это придумал, Дик Уорнер».

«Дик Уорнер? Как долго он здесь живет?

«О, я думаю, пятнадцать, может быть, двадцать лет назад. Ты его знаешь?

"Возможно. Откуда взялся этот парень?»

— Ох, ну, я даже в этом не уверен.

«Он высокий худой парень? Коричневые волосы? Примерно моего возраста?»

«Ну, я думаю, он бы ответил на это описание. Вы кто, ФБР или что-то в этом роде?

"Конечно нет. Если бы я был сотрудником ФБР, я бы пошел искать заместителя шерифа, не так ли?

«Вы нашли его. Я заместитель шерифа, и у меня никогда не было плохих отзывов о Дике, ни плохих, ни хороших. Он платит по счетам, никому не должен, и его отпечатки пальцев на водительских правах. Что ж, теперь он делает разворот. Возможно, он узнал тебя.

"Я сомневаюсь в этом."

«Возвращаемся сюда. Ага. Двигаемся медленно. Хочет хорошенько тебя рассмотреть. Мистер, вы вооружены? У тебя при себе пистолет?

"Нет."

«Ну, Дик это сделал, так что отстань от чего-нибудь. Я."

«Ничего подобного не будет».

— И все же я уйду с дороги, пока не удостоверюсь. Я войду и надену свой значок. И мой пистолет.

"Вперед, продолжать. Я буду стоять здесь».

«Ягуар» медленно проезжал мимо, водитель смотрел на Уильяма Гранта. Проехав мимо заправочной станции, «Ягуар» остановился, а затем снова выехал на парковку. Дик Уорнер вышел.

Он был высоким и худым, носил плантаторскую панаму с полосой из перьев, куртку в стиле сафари с закатанными рукавами, брюки для загара и кожаные сандалии. — Это ты, Грант?

"Да, это я. Привет, Дик.

«Христос Всемогущий», — сказал Уорнер. Он протянул руку, и Грант пожал ее.

«Нет, только я», — сказал Грант.

"Какого черта ты здесь делаешь?"

«Я искал хорошее место, чтобы спрятаться от закона».

«Тогда иди. Для нас двоих здесь нет места. Ну, черт возьми, Билл. Эй, Смитти, выходи и познакомься с моим другом. Это мистер Грант, мистер Смит. Смотри, дай ему четыре кварты на галлон».

«Теперь, Дик. Сейчас сейчас."

"Мистер. Смит думал, что ты собираешься меня пристрелить», — сказал Грант.

— И почему тебе пришлось ему это говорить? Я не знал, но ты шнырял повсюду, и Дик не хотел тебя видеть.

— Я слышал, ты носишь пистолет, Дик, — сказал Грант.

— Смитти, на чьей ты стороне? Вы говорите слишком много."

«Этот парень начал задавать мне вопросы. Он тот, у кого большой рот. Это будет четыре восемьдесят, мистер, и в следующий раз, когда вы приедете сюда, на другом конце города будет еще одна заправочная станция.

— Ты решил не проверять для меня воздух?

«Я решил, что если хочешь проверить воздух, можешь сделать это сам, а если понадобится вода, есть шланг».

— Хорошо, шериф. Ты должен мне двадцать центов, — сказал Грант, протягивая Смитти пятидолларовую купюру.

"Мистер. Грант хороший парень, Смитти. Тебе не следует занимать такую позицию».

— Я знаю, какую позицию занять, и без твоих советов, Дик.

"Я знаю. Десны снова беспокоят тебя», — сказал Уорнер. «У Смитти новая верхняя пластина, и он не дает своим деснам возможности к ней привыкнуть».

«Я не думаю, что дело в его деснах. Я думаю, он просто неприятный парень».

«Проходите, мистер, или я дам вам билет».

"Зачем?" - сказал Грант.

«Препятствие движению транспорта. Неоплата за парковку на моем участке. Я подумаю о нескольких вещах.

«Он тоже это сделает, а его зять — мэр», — сказал Уорнер. — Смитти, так нельзя относиться к гостю нашего прекрасного города.

«Мы не поощряем туристов. Если этот парень твой друг, Дик, ты немедленно вытащишь его из моей собственности.

"Все в порядке. Следуй за мной, Билл. И не проезжайте мимо знаков остановки.

— Я уйду отсюда так быстро, как только смогу.

— Тридцатимильная зона, — сказал Смитти.

«Я думаю, что дантист дал тебе не ту пластинку, Смитти», — сказал Уорнер. — Давай, Билл.

Застроенная часть представляла собой четыре квартала одноэтажных коммерческих зданий, отделанных белой штукатуркой, которые внезапно сменились полосой одноэтажных каркасных домов, остро нуждавшихся в покраске, а затем была пустынная местность среди холмов, где орошение было неэффективным. Грант следовал за Уорнером около мили, пока Уорнер не подал сигнал, не сбавил скорость и не свернул направо на шумную дорогу. Проехав несколько сотен ярдов по дороге, Уорнер снова сбавил скорость и выехал на грунтовую дорогу, которая заканчивалась рощей из разных деревьев, в центре которой стоял ранчо. Две лошади в небольшом загоне подняли глаза, когда уши приблизились, а колли, проигнорировав машину Уорнера, побежала рядом с машиной Гранта, свирепо лая. Уорнер подал знак Гранту подъехать рядом с ним.

— Оставайся в своей машине, пока я не утащу Сонни. Он может оторвать кусок твоей ноги», — сказал Уорнер. Он вышел, и собака подошла к нему, он схватил собаку за ошейник, привязал к ней поводок и прикрепил поводок к отрезку проволоки, проложенной между двумя деревьями. Собака могла бегать только между деревьями. «Теперь ты в безопасности».

«Чем ты кормишь эту собаку? Люди?"

«Мне не обязательно. Он помогает себе. Особенно любят мексиканцы. Странствующие рабочие. Продавцы. Голливудских сценаристов у него не было, но я могу сказать, что он хочет попробовать вас на вкус».

— Я сам это могу сказать.

— Ну, просто держись подальше.

— Хорошо, Лесси, — сказал Грант. «Может быть, если я дам ему хороший быстрый пинок».

— Если бы ты это сделал, ты бы никогда не ушел отсюда живым. Даже если бы я позволил тебе уйти от наказания, моя жена бы этого не сделала.

— О, ты женат.

«Боже мой, неужели ты думаешь, что я смог бы здесь жить, если бы это было не так?»

«Ну, какого черта. Странствующие рабочие, мексиканцы».

«Откажитесь от мексиканского угла. Моя жена наполовину мексиканка».

«На что еще мне следует обратить внимание?»

«Ну, в определенное время дня там, возле канавы, гремучие змеи, но сюда они поднимаются нечасто. Я проделал довольно хорошую работу по уничтожению их по всему дому. В любом случае, ты не пробудишь здесь так долго. Ты, очевидно, куда-то едешь. Заходи, познакомься с моей невестой и выпей прохладительного напитка.

— И я забыл купить сигарет.

«У нас их много. Сеньора заядлый курильщик. Вот она."

Девушка, в которой трудно было узнать мексиканку, но одетая в разноцветную крестьянскую блузку, юбку и хуараши, открыла дверь застекленной веранды. «Привет», сказала она.

«Я вытащил кое-кого из своего прошлого. Это Билл Грант, он работал со мной в Paramount. Билл, это нынешняя миссис Уорнер, по имени Рита.

«Привет», сказала она. — А что там с этой теперешней миссис Уорнер?

«Мы можем только подождать и посмотреть».

«Вы подождите и увидите. Заходи, Билл. Что бы вы хотели выпить? Я принес немного холодного пива.

«Спасибо, это просто идеально».

«Где на вас наткнулся великий Уорнер? Или ты ему попался? У него никогда нет компании. Во всяком случае, из Голливуда. Дик, ты возьмешь пиво.

— Хорошо, — сказал Уорнер и пошел на кухню.

«Сейчас я работаю на телевидении и пришел сюда, разыскивая локации. Вы снимались?

«Нет, но я знаю, что такое разведка мест. Я учился в средней школе в Лос-Анджелесе Фэрфаксе».

— Как тебе удалось остаться в стороне от фотографий?

«Думаешь, я достаточно хорошенькая? Наверное, я красивее некоторых из этих собак, но меня так и не заметили. Разве что его величеством.

— Где он тебя нашел?

«Лучше спросите его, у него для каждого своя история. Он сказал паре человек в Джонстауне, что я его дочь. Сукин сын. Хотя я замужем за ним. Ты женился?"

"Конечно. У меня есть дочь примерно твоего возраста.

— Ну, и Дик тоже, хотя я ее никогда не видел.

"Я знаю. Она живет на востоке.

«И у него есть сын. Вам не нужно быть осторожным в отношении этой его стороны. Три бывших жены, дочь и сын. Брат, сестра, мать — все, что я знаю. Вы его давно знали?

«Давным-давно я знал его довольно хорошо. Потом мы поссорились. Я не могу вспомнить, о чем».

«Ну, я помню», — сказал Уорнер, внося поднос с бутылками и стаканами. «Я уволил тебя, потому что ты три дня загулял и так и не сообщил мне, где ты был».

«Думаю, это было все».

«Вы выставили меня в плохом свете на моей второй картине в качестве продюсера».

"Ага. Ты вел себя как придурок-продюсер, это правда».

«Почему вы говорите «придурок-продюсер»? Какой еще вид существует? Теперь ты один из них, только в худшей среде. Я время от времени видел ваше имя в газете. Черт с этим. Зачем ты здесь?

"Что ты?"

"Я спросил тебя."

«Я ищу локации».

«Держись подальше, ладно? Отправляйтесь в округ Марин. Я не хочу, чтобы в Джонстаун приехала кучка этих ублюдков. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы уйти от них, так что не порти мне это, ладно?

«Я не буду обещать. В любом случае, я мог бы заработать вам несколько долларов. Я мог бы снять это место на пару недель.

«Мне не нужны деньги».

"Привет! Кому не нужны деньги?» - сказала Рита. — Мне бы пригодилось несколько долларов.

"На что? У нас достаточно».

«Я как раз об этом думал», — сказал Грант. «У тебя достаточно? Это хорошее место и все такое, но я помню, как ты играл в поло.

«Я все еще мог бы играть в поло, если бы захотел, но кто играет в поло в наши дни? Да и кто сейчас фотографирует?»

«Его Величество считает, что фильмы воняют», — сказала Рита. — Вот почему он никогда к ним не ходит, и поэтому он знает о них все.

«Глазами не пахнешь. Прекрасный запах доносится до самого Калвер-Сити», — сказал Уорнер.

«Калвер-Сити — это место, где я работаю. Я много чего снимаю на площадке в Метро», — сказал Грант.

«Кстати о стрельбе, о чем был разговор со Смитти?»

«Он сказал мне, что у тебя есть пистолет. Видимо, он ничего не знает о тебе, о твоем происхождении, откуда ты приехал».

— Я позаботился об этом.

«Но это самое странное. Он был готов поверить, что вы готовы поругаться с первым незнакомцем, который спросит о вас. Странное впечатление после пятнадцатилетней жизни здесь.

«Я рассказал Смитти то, что можно назвать противоречивыми историями. Никого не касается, что я делал до того, как пришел сюда, и что я делаю сейчас, если остаюсь в рамках закона».

"Чем вы сейчас занимаетесь?"

Уорнер указал на стену, полностью заставленную книжными полками с книгами в мягкой обложке и старыми журналами; вестерны, детективы, научная фантастика, популярные исследования человеческого разума.

— Ты их пишешь? - сказал Грант.

«Я краду у них, а затем пишу свои собственные. У меня пять подписчиков, и я зарабатываю от пяти до пятнадцати тысяч в год, выпуская истории. Я тот, кого мы раньше называли писателем-журналистом».

«Это, должно быть, занимает вас, но нужны ли вам деньги? Я думал, ты уехал из Голливуда с большим количеством клея.

«Не дайте этому жадному маленькому мексиканцу неправильное представление», — сказал Уорнер. «Мы живем на то, что я зарабатываю».

«За исключением тех случаев, когда ты хочешь купить «Ягуар» или поехать в Нью-Йорк за звуковой одеждой», — сказала Рита.

«Мои расточительности, мои расходы на подъем духа — они исходят из моего капитала, денег, которые я взял из Голливуда», — сказал Уорнер.

— Ты позволила ему уйти от наказания, Рита?

«Она предана мне, ты это видишь. Сядьте к нему на колени», — сказал Уорнер. «Он задается вопросом, сможет ли он заставить тебя, так что позволь ему попробовать».

«Ты хочешь, чтобы я сел к тебе на колени, Грант?»

"Конечно. Он прав."

Она поставила стакан и села Гранту на колени. Грант взял ее на руки, поцеловал и ощупал ее грудь.

"Резать!" сказал Уорнер. — А теперь возвращайся на свой стул.

Девушка вернулась на свое место и взяла стакан.

— Как ты себя чувствуешь, Чикита? Вы бы продолжили?

— Что ты думаешь, король? Конечно, я бы продолжил.

— Тогда почему ты этого не сделал?

— Потому что я знал, что ты собираешься сказать «Снято».

— Это не тот ответ, который ты должен дать.

«Но это именно тот ответ, который я дал. Я же говорил тебе, что мне нужно многому научиться».

«У этой девушки есть дух», — сказал Уорнер.

"Множество."

«О, это не только то, что вы имеете в виду. У нее все еще есть собственное мнение.

«Я всегда буду иметь. Его Величество думает, что управляет мной, но он не говорит мне делать то, чего я не хочу. Вы не можете загипнотизировать кого-то против его воли».

«Да, можешь», — сказал Грант. «Но есть теория, что, находясь под гипнозом, они не будут делать ничего, чего не хотят».

— Думаю, я это имел в виду.

«Позвольте мне напомнить вам обоим, что это не имеет ничего общего с гипнозом. Я не гипнотизер».

«Может и нет, но вам нравится думать, что вы обладаете гипнотическими способностями», — сказал Грант.

— Здесь вы совершенно правы.

«Я хотел бы знать, почему вы сказали «Вырезать»? Это было не просто для того, чтобы показать свою силу. Это потому, что ты боялся».

«Чепуха», — сказал Уорнер. "Боишься или что?"

«Хо! Боялся, что мы с Ритой залезем на сено. Она была готова остановиться, потому что ей было неловко».

Уорнер коротко рассмеялся. "Смущенный? Рита? Расскажи этому человеку, чем ты зарабатывал на жизнь.

«Я была проституткой», — сказала девушка.

«Девушка за пятьдесят долларов, которая устала от рутинной работы», — сказал Уорнер.

«И еще несколько вещей», — сказала Рита. «Вы не только устаете от рутинной работы».

— Мою жену нелегко поставить в неловкое положение, Грант.

«Думаю, нет», — сказал он.

«Сложности и отклонения для нее все это старые вещи. Что вы подумали о Гранте, когда впервые увидели его?

«Ну, по машине я понял, что он, вероятно, какой-нибудь твой голливудский друг».

— Да, но что еще?

— Ну, он бы напал на меня, если бы у него была возможность.

«Пока ничего сложного», — сказал Грант.

— Ну, я знал, что ты ему не нравишься.

«Теперь мы куда-то движемся. Знаешь, почему ты так подумал? сказал Уорнер.

— Этого я не мог тебе сказать.

«Ладно, неважно. Расскажите нам еще о первых впечатлениях и реакциях».

— Я подумал, что не прочь лечь с ним в постель.

«Она видит здесь не так уж много мужчин», — сказал Уорнер.

«Пусть она расскажет», — сказал Грант.

— Но через какое-то время он перестанет приносить много веселья. Ты по-прежнему самый веселый, король.

«Почему он такой веселый, Рита? Не только секс», — сказал Грант.

«Не отвергайте секс. И это секс. У этого персонажа все — секс. Хочу задать тебе вопрос, Грант. Он положил все эти звездочки?»

«У него была своя доля, но не большая. Он боялся идти за большими. Он боялся, что ему откажут и все узнают, что он сделал предложение, но потерпел неудачу. В Голливуде, дорогая, это теряет лицо. Нет, твой муж по-крупному не забивал».

«Я знала, что ты лжешь об этом», — сказала Рита Уорнеру.

«Грант рассказывает только то, что знает. Он чертовски многого не знает.

«Какого лауреата премии «Оскар» вы когда-либо трахали? Не называйте мне лучшую актрису второго плана. Я имею в виду номер один. Или какая звезда получила высшую награду, ее имя стоит над основным названием? Или сто процентов от основного титула».

"Что это такое?"

«Ваше имя такими же большими буквами, как и название фотографии», — сказал Грант. «Единственной была Эрнеста Трэверс, и она раздавала это киномеханикам. На самом деле она уложила киномеханика, пока он показывал ей картинку».

«Вы неправильно поняли историю, но это неважно. Я даже забыл об Эрнесте.

«Я не знала, что она когда-либо была большой звездой», — сказала Рита. — Выпей еще пива, Грант.

— Хорошо, хорошо, — сказал Грант.

«Ты, король? Хочешь еще?

«Если вы это понимаете, то да», — сказал Уорнер.

Она оставила их.

«Да, то, что вам интересно, правда. Она была проституткой».

«Ну, она была чертовски хорошенькой. Является. Я должен быть осторожен со своими временами. Чертовски красивая, кем бы она ни была.

«Вы бы дали ей сто долларов сейчас?»

"Конечно."

Громким голосом Уорнер крикнул: «Я приготовил для вас быструю сотню долларов».

— С Грантом? — ответила она из кухни.

"Ага."

«Хорошо», сказала она. Она принесла три бутылки пива, сжимая их за горлышко. Она поставила бутылку перед Уорнером, затем села рядом с Грантом и налила пиво в его стакан. «Смогу ли я сохранить всю ноту C?»

«Конечно», — сказал Уорнер.

«Меня ранят в спину?» - сказал Грант.

«Это шанс, которым ты воспользуешься».

— Просто чтобы ты не пристрелил его, пока он со мной в кипе.

— Это ваш шанс , сеньора.

Она посмотрела на мужа. «Послушайте, сколько здесь шутки и сколько шутки на площади?»

«Я вовсе не шучу. Если ты хочешь быстро заработать сотню долларов, мы с Грантом заключили сделку. Спроси Гранта, шучу ли я.

«Как в старые добрые времена, в тридцатые годы», — сказал Грант.

«Я не знаю», сказала девушка.

— Чего ты не знаешь? сказал Уорнер.

«Ну и какого черта?» она сказала.

«Раньше вы так зарабатывали на жизнь», — сказал ее муж.

«Я этого не отрицаю. Но твой первый друг пришел в дом, и ты пригласил его на вечеринку со мной», — сказала она.

— Разве тебе не нужна сотня долларов? сказал Уорнер.

«Мне всегда нужна сотня долларов».

«Ну, ты ударил его по шее и позволил ему немного тебя почувствовать».

«Да, но я думал, что это было… я просто подыгрывал кляпу».

«Грант не подыгрывал никакой шутки, а ты, Грант?»

«Честно говоря, я думаю, что это не так».

— И это не была шутка, когда ты сказал, что дашь ей сто баксов.

— Нет, я бы дал ей сто баксов.

— Ну, сукин ты сын, если ты это имел в виду, я тоже поровняюсь, — сказала девушка мужу. Она протянула руку. — Давай, Грант.

Грант встал. — Вы извините нас, я уверен, — сказал Грант.

Девушка посмотрела на мужа. «Вы не можете быть на уровне», — сказала она.

"Почему нет?" сказал Уорнер.

"Будь ты проклят. Будь ты проклят!" Она сорвала крестьянскую блузку, обнаженная до пояса, обняла Гранта и поцеловала его. — Пойдем, — сказала она и повела его за руку.

Она лежала на огромной кровати, а Грант сбросил одежду и опустился рядом с ней. Она посмотрела на него. «Не волнуйся, я не буду сейчас об этом говорить», — сказала она. Она обняла его и начала медленно и ласково проводить своими маленькими ручками вверх и вниз по его позвоночнику.

"Идеальный." Голос Уорнера был холодным и спокойным.

Девушка увидела в дверях мужа и вскрикнула. "Нет! Нет!" Первые выстрелы поразили Гранта в позвоночник, он вздрогнул и умер. Девушка попыталась спрятаться за его телом, но Уорнер схватил его за руку, оттащил в сторону и не торопясь сделал оставшиеся четыре выстрела. Затем он подошел к телефону и набрал номер.

— Смитти, выходи сюда. У меня есть кое-что для тебя», — сказал он.