# Красное Золото

Алан Ферст

Алан Ферст


Красное Золото


МЕСТО КЛИШИ


Париж. 18 сентября 1941 года.


Кассон проснулся в номере дешевого отеля и выкурил свою последнюю сигарету. Окно у кровати было открыто, и абажур, желтый и выцветший, мягко бился о подоконник на утреннем ветерке. Когда она сдвинулась с места, он увидел ярко-синее небо, полоску солнечного света на свинцовом покрытии крыши напротив внутреннего двора. Что-то витало в воздухе, подумал он, призрак чего-то, и небо было определенным образом освещено. Итак, осень.


Раздался стук в дверь; вошла женщина и села на край кровати. У нее была комната дальше по коридору, и она иногда навещала его. Он предложил ей сигарету, она затянулась и вернула ее. “Спасибо”, - сказала она. Она встала, стянула через голову свою комбинацию и повесила ее на гвоздь в стене, затем забралась рядом с ним. “Скажи мне, - попросила она, - что ты там видишь?”


“Небо. Ничего особенного”.


Она натянула одеяло так, чтобы оно накрыло их плечи. “Вы живете во сне”, - сказала она.


“Ты думаешь, это неправильно?”


Он почувствовал, как она пожала плечами. “Я не знаю, зачем беспокоиться?”


Она устроилась рядом с ним, так что кончики ее грудей коснулись кожи его спины, провела пальцем по линии волос от груди к животу и скользнула рукой ему между ног. Он аккуратно затушил сигарету в блюдце, которое держал на подоконнике, затем закрыл глаза. Какое-то время он оставался в таком состоянии, плывя по течению.


“Что ж, - сказал он, - может быть, ты и прав”.


Он повернулся к ней лицом, она уперлась коленом в его бедро, раздвигая ноги. Через мгновение она сказала: “Твои руки всегда теплые”.


“Теплые руки, холодное сердце”.


Она рассмеялась, затем поцеловала его. “Не тебя”, - сказала она. Он почувствовал запах вина в ее дыхании.


Его мысли блуждали. Было очень тихо, все, что он мог слышать, это ее дыхание, долгое и медленное, и желтый абажур, ударяющийся о подоконник в утреннем воздухе.


Площадь Клиши. Он сидел за столиком на улице в кафе и потягивал ячменный настой, который принес ему официант. Кофе, подумал он, вспоминая это. Сейчас оно было очень дорогим, у него не было денег. Он смотрел на площадь, Клиши немного терялся при дневном свете, дешевые отели и танцевальные залы были серыми и покосившимися в лучах утреннего солнца, но Кассон не возражал. Ему это нравилось - точно так же, как ему нравились пустынные съемочные площадки и зимние пляжи.


На стуле рядом с ним кто-то оставил отсыревший номер вчерашнего Le Soir. Он разложил его на столе.


... низкие холмы Лохвицы, мрачнеющие в сумерках, крутые берега Днепра, грохот далекой канонады. Внезапно из ракетниц выстрелили белые огоньки, которые, шипя, падают на землю. Сигнал! Третья танковая дивизия Гудериана соединилась с шестнадцатой танковой дивизией Клейста! Киевский карман захлопнулся, как ловушка: 300 000 российских жертв, 600 000 взяты в плен, пять советских армий уничтожены. Теперь Киев должен пасть в течение нескольких часов. Победоносные колонны вермахта разражаются песней, готовясь маршем войти в поверженный город.


Кассон покачал головой - кто пишет это дерьмо? Его взгляд переместился к началу колонки. О, от их иностранного корреспондента Жоржа Бру. Что ж, это все объяснило. Давным-давно, когда он был Жаном Кассоном, продюсером фильмов о гангстерах, с офисом недалеко от Елисейских полей, Жорж Бру прислал ему сценарий. Должно было наступить утро, что-то в этом роде. Возможно, это был рассвет, который должен был наступить, или Новый день, но такова была общая идея. Прекрасную Францию поставили на колени декаданс и социализм. “Дорогой Джордж, спасибо, что позволил нам взглянуть; к сожалению…” И действительно ли, задавался вопросом Кассон, вермахт разразился песней? Возможно, так и было.


Он порылся в кармане, пока не нашел окурок сигареты, закурил, отхлебнул ячменного кофе и открыл страницу с фильмом. Выступление в Imperiale, на Елисейских полях, стало Главным Рандеву - первым свиданием - с Даниэль Дарье и Луи Журданом. Если бы вы это видели, у “Гомона” была "бурная романтическая комедия". Или, если вам действительно трудно угодить, вы могли бы отправиться в Нейи за “маленькой драгоценностью, искрящейся весельем! Лукавое французское подмигивание!” Кассон просматривал списки небольших кинотеатров, иногда они устраивали ревивалы и показывали его старые фильмы. Выхода нет или Мост дьявола. Может быть, даже Ночной забег.


Он услышал звук двигателя - настроенного на ровный гул - и заставил себя небрежно поднять глаза. Черный "Ситроен" "трэкшн-авант", машина гестапо, подъехал к тротуару перед кафе. Сердце Кассона бешено заколотилось о ребра. Он склонился над газетой, пряча лицо, и перевернул страницу. Вратарь прыгнул к краю своих ворот, когда мяч пролетел мимо его рук, беспорядочная надпись: эта команда 2, та команда 1. У него было удостоверение личности, Марин, Жан-Луи и продовольственная книжка. Больше ничего. Это была некачественная подделка, он купил ее у водителя такси, один телефонный звонок - и ему пришел конец. Кассона разыскивало гестапо; тремя месяцами ранее его доставили на допрос в офис на улице Соссэ, он вылез через зарешеченное окно и сбежал по крыше. Глупая удача, подумал Кассон, из тех, что не приходят во второй раз.


Водитель вышел из "Ситроена" и придержал заднюю дверцу открытой. Высокий мужчина в темном костюме и накинутом на плечи плаще вышел из маленькой гостиницы рядом с кафе. Он был молод и светловолос, очень бледен, очень подтянут. Не так уж много, на самом деле не было ничего, чего нельзя было бы купить на площади Клиши. Возможно, немецкий офицер купил что-то, что ему не понравилось, или, может быть, это просто не понравилось ему на следующее утро. Он остановился у двери, положил руку на крышу, наклонился вперед. Его должно было стошнить? Нет, он сел в машину, водитель захлопнул дверцу.


Посмотри вниз. Это было как раз вовремя. Кассон уставился на людей - кто они были? Это было просто то, от чего он не мог удержаться. И человек, который придержал дверь для своего начальника, застукал его за этим. Nantes 0, Lille 0. Caen 3, Rouen 2. Пожалуйста. "Ситроен" работал на холостом ходу, затем передняя дверь закрылась, водитель включил передачу и уехал, свернув на бульвар Батиньоль.


Его номер в отеле "Виктория". Шесть этажей вверх, под крышей. Десять на десять, узкая железная кровать, стул, умывальник. Старинные обои цвета овсянки и голые деревянные доски. Слабый запах серы, которую сжигали, чтобы избавиться от насекомых, слабый запах черного табака. И всего остального. Кассон снял пальто с крючка в стене. Не так уж плохо. Он лениво потер большим пальцем небольшое пятно над карманом. Он купил его в августе, когда у него еще было немного денег, в тележке разносчика на площади Республики. Для зимы, думал он, но не он собирался носить его этой зимой.


Он пошарил по карманам, убедился, что Богиня Удачи не оставила там для него пятидесятифранковой банкноты. Нет, ничего. Он туго закатал пальто, прижимая его к правой стороне тела. Это было его единственное достояние, и Ла Патронне знал это. Он задолжал арендную плату за три недели, и если хозяйка поймает его за выносом денег из отеля, она остановит его, устроит грандиозную сцену и, вероятно, вызовет полицию. Словно мифическое чудовище, она стояла за стойкой администратора отеля, охраняя дверь. Всегда была одета в черное, на больных ногах были разбитые ковровые тапочки. Дряблое лицо, глаза как мокрые камни. Она чувствовала запах денег в соседнем квартале. Она действительно могла, подумал Кассон.


Он тихо закрыл дверь и спустился вниз, осторожно ступая по ступенькам. На площадке второго этажа он услышал разговор в вестибюле, и что-то нехорошее было в его тоне. На полпути к последнему пролету он остановился. Он увидел черные ботинки, синие брюки, низ плаща. Merde. Полиция. Не самый экзотический момент в жизни отеля Victoria, но Кассон мог бы обойтись и без него. Он стоял неподвижно, затаив дыхание, внимательно прислушиваясь. Ему было около сорока лет. Его видели в последний раз. Если случайно он это сделает.


Он похолодел. Попытался сглотнуть. Голос полицейского смолк. Долгая пауза. Кассон слышал, как люди разговаривают на улице за дверью. Затем, наконец, патрон. Ммм, нет, она так не думала. Она никого такого не видела. Конечно, она бы сообщила в префектуру, если бы. Господи, они смотрели на фотографию. Он сосчитал до трех, затем торопливо затопал вниз по лестнице, производя как можно больше шума. Полицейский обернулся, чтобы взглянуть на него, когда он проходил мимо, патронесса оторвала взгляд от фотографии. “Бонжур, мадам”, - пробормотал он - занятой, напряженный, злой на весь мир. Она начала что-то говорить ему, он чувствовал, как работают ее мысли, но он в три шага оказался за дверью, и все было кончено.


Он завернул за угол, сбавил скорость, к нему вернулось самообладание. Затем направился на юг, в сторону 3-го округа. День был ясный, но легкий привкус прохлады все еще витал в утреннем воздухе. Ранняя осень в этом году, подумал он. Что означало: ранняя зима. Что ж, хорошо. Может быть, он получит на пальто на несколько франков больше.


Он свернул на задворки, пересекая 10-й округ. Тюрго, Кондорсе, д'Аббевиль. Затем улица Маленьких отелей - да, их было несколько. На улице Паради слишком много немцев, толпящихся в торговом зале "Баккара". Затем на выбор: чтобы пересечь бульвар, вы могли бы свернуть либо на улицу Верности, либо на пассаж дю Дезир - улицу верности или аллею желания. Что? Он свернул в переулок, но заметил, что он идет под уклон. Затем он поспешил по широкому бульвару Маджента. Слишком широкому, слишком открытому. Этот гребаный Осман, подумал он, перестраивал Париж сто лет назад, проектировал открытые бульвары, чтобы облегчить поле обстрела, на пушечный выстрел, против революционных толп грядущих дней. По-своему провидец. Он разрушил средневековое крысиное гнездо парижских улиц, где любой, даже неуклюжий немец, мог сориентироваться. Настоящие парижане, даже такие, как Кассон, которые провели свою жизнь в районе Пасси 16-го сноба, знали цену хорошему лабиринту с осыпающимися водостоками и металлическими писсотьерами по углам.


Опусти голову на узких улочках. Мешковатые фланелевые брюки, пиджак с поднятым воротником, трехдневная щетина, кепка рабочего, сдвинутая набок, скрывающая лицо. Тот, кто принадлежал к этому кварталу, если не приглядываться слишком пристально, если не заметить меланхоличный ум в глазах. Он был смуглым; темные волосы, оттенок загара, который на самом деле никогда не исчезал. Небольшой шрам на скуле. Худощавого телосложения, лет сорока или около того. Что-то в Кассоне всегда заставляло его казаться немного потрепанным жизнью, даже в прежние времена, на террасах хороших кафе - понимающий взгляд, полуулыбка, которая говорила, что неважно, что ты знаешь. Ему нравились женщины, женщинам нравился он.


Мимо проехали два флика на велосипедах, одно из колес скрипело при каждом повороте. Кассон наблюдал за ними. Рано или поздно, подумал он. Его схватят. Грустно, но он мало что мог с этим поделать, просто жизнь так сложилась. Он знал слишком многих людей в Париже, по крайней мере, некоторых из них на неправильной стороне. Или, может быть, это была бы какая-нибудь немецкая версия "Мегрэ" Сименона: скромный, невзрачный, с излишним нетерпением ожидающий обеда. Вынимает трубку из стиснутых зубов и направляет ее на своего помощника. “Попомни мои слова, Генрих, он вернется в свои старые прибежища, в город, который он знает. В этом ты можешь быть уверен”. И, на самом деле, когда все было сказано и сделано, так оно и вышло. Он отправился домой - римские политики сделали все правильно. Почему? Он не знал. Все остальное казалось неправильным, это все, что он знал. Возможно, чтобы жить жизнью беглеца, нужно было начинать молодым, для него было слишком поздно. Тем не менее, он не хотел облегчать им задачу. Рано или поздно девиз той недели появился на фамильном гербе Кассонов, но не сегодня.


3-й округ - старый еврейский квартал. Мощеные улочки и переулки, тишина, густая тень, лозунги на иврите, написанные мелом на стенах. На улице Марш-де-Бланш-Манто от запаха лука, жарящегося в курином жире, у Кассона подкашивались колени. Он питался хлебом, маргарином и миниатюрными пакетиками бульона Зип, когда мог позволить себе пятьдесят сантимов.


Между двумя покосившимися многоквартирными домами находится муниципальный ломбард. Массивные каменные порталы; Liberte, Egalite и Fraternite торжественно вырезаны в гранитном колпаке над дверями. Внутри - муниципальное помещение: отслаивающаяся серая краска, от деревянного пола поднимается запах дезинфицирующего средства. Несколько человек разбрелись по комнате, выглядя как темные свертки, забытые на скамейках с высокими спинками. В передней части помещения находился прилавок с панелями из матового стекла. Кассон мог видеть тени служащих, ходящих взад и вперед. Он взял медный жетон у охранника у двери и нашел свободную скамейку в глубине комнаты. У проволочной решетки, закрывавшей окошко кассы, появился чиновник. Он откашлялся и выкрикнул: “Номер восемьдесят один”.


Встала женщина.


“Да, сэр”.


“Вы возьмете тридцать франков?”


“Monsieur! Тридцать франков...?”


Это был самый серьезный аргумент, который он хотел выслушать. Он пренебрежительно махнул рукой и выдвинул хрустальное блюдо для сервировки на стойку.


“Что ж”, - сказала женщина. Изменив свое мнение, она приняла бы все, что бы они ни предложили.


“Слишком поздно, мадам”. Голос вежливый, но твердый. На самом деле, он не стал бы подчиняться прихотям этих людей. “Итак, восемьдесят два? Восемьдесят два”. Бородатый мужчина с медной кастрюлей в руках шаркающей походкой направился к стойке.


Кассон начал беспокоиться о пальто - развернул его, попытался незаметно немного распушить, чтобы оно не было так сильно похоже на кучу грязных тряпок. Помни, сказал он себе, важно произвести хорошее впечатление, уверенность - это все. Отличное пальто! Уютное для зимы. Боже, как он проголодался. Ему понадобилось пятьдесят франков от этого пальто. Он уставился на огни, желтые шары с мерцающими ореолами, на них было больно смотреть. Он на мгновение закрыл глаза, и спинка деревянной скамейки перед ним ударила его по лбу.


Чья-то рука схватила его за локоть. “Если ты не хочешь увидеть копов, тебе лучше проснуться”.


Кассон покачал головой. Очевидно, он потерял сознание. “Со мной все в порядке”, - сказал он.


“Спать запрещено”.


Жесткий голос, Кассон обернулся, чтобы посмотреть, кто это. Мужчина, возможно, средних лет, сказать это было нелегко, потому что одна сторона его лица была обожжена, кожа в одних местах мертвенно-белая, в других - блестяще-розовая. В попытке скрыть повреждения он отрастил длинные волосы, и они свисали ровно чуть выше кончика оставшегося уха. “Ca va?” сказал он.


“Да”.


“Делал это раньше?”


“Нет”.


“Что ж, если вы не возражаете против совета, вы получите от них больше, если подождете до полудня. После того, как они пообедают и выпьют по бокалу вина. Это единственное время, когда можно вести дела с правительством ”.


Кассон кивнул.


“Я Лазенак”.


“Марин”.


Лазенак протянул руку, и Кассон пожал ее. Это было похоже на рукопожатие с необработанной доской.


“Пойдем куда-нибудь еще”, - сказал Лазенак. “Это место...”


Глубже в Марэ. Белые, как бумага, мужчины в черных пальто, женщины, которые опустили глаза. В крошечное кафе в том, что раньше было магазином. Лазенак заказал бутылку Малаги, дешевое красное вино и черный хлеб. “Это хорошая крепость”, - сказал он Кассону.


Что бы это ни значило, это была правда. Кислое вино вернуло его к жизни. Запивая ломтиком мучного хлеба, он почувствовал тепло.


“Ты не возражаешь против соседства, не так ли?”


“Нет”.


“Забавно, но с тех пор, как мне расквасили лицо, мне нравятся евреи”.


“Что случилось?”


“Просто война. Союз дам под Верденом - мы попробовали это во второй раз, в ноябре 16-го. Моего капрала ранили, я обернулся, чтобы посмотреть, смогу ли я что-нибудь сделать, и один из этих гребаных небельверферов-минометчиков - попал в меня. Но такой поворот спас мне глаза, так что, полагаю, я должен быть благодарен ”. Он сделал паузу, чтобы глотнуть вина. “Ты был в этом?”


“С киноаппаратом”, - сказал Кассон. “Воздушная разведка”.


От Lazenac - определенный тип улыбки - решение принято. “Отличная работа”, - сказал он.


Кассон пожал плечами. “Это была не моя идея. Я только что зарегистрировался, мне сказали, куда идти”.


“Так устроен мир, если ты не возражаешь, что я так говорю”.


“Нет, я не возражаю”.


Лазенак уставился в окно. “Мне не так уж плохо. С девушками все в порядке, пока ты не просишь их прикоснуться к этому. И я должен поддерживать разговор в хорошем ключе. Но ведь мой дедушка делал это двадцать лет ”. Они оба рассмеялись.


Лазенак налил еще вина в бокал Кассона. “Продолжай, это единственный способ разобраться с теми придурками на Бланш-Манто”.


Кассон поднял свой бокал. “Спасибо”, - сказал он.


Лазенак пожал плечами. “Не беспокойся. Сегодня я богат, завтра твоя очередь”. Он оглядел маленькую комнату. Очень старый мужчина в ермолке перевернул страницу своей газеты, прищурившись, чтобы разглядеть заголовок вверху колонки. “Хуже всего то, что это так, ” сказал Лазенак. Он помолчал и покачал головой. “Ну, то, что случилось со мной, действительно не имело значения, если ты понимаешь, что я имею в виду”.


“Потому что в июне 40-го они получили то, за чем пришли в первый раз”.


“Да”.


“Может быть, это не навсегда”, - сказал Кассон.


“Нет. Этого не может быть. Конечно, мы оба знаем людей, которые хотели бы игнорировать все это - просто попытайся поладить с ними. Но ты же знаешь поговорку ”один плюс на другой, один плюс наедине". Чем больше ты целуешь им задницу, тем больше они гадят тебе на голову.


“Некоторые люди говорили это еще до войны”, - сказал Кассон.


Лазенак кивнул. “Да”, - сказал он. “Время от времени они это делали”. Он налил себе еще вина. “Откуда ты, Марин?”


“Париж”.


“Я это слышу, но ведь это один из кварталов бон, верно?”


“Да”.


“Так что ты здесь делаешь?”


“Денег нет”.


“У тебя нет друзей?”


Кассон пожал плечами и улыбнулся. Конечно, у него были друзья, и некоторые из них - во всяком случае, один или двое - помогли бы. Но если он хоть немного приблизится к своей прежней жизни, ему конец, и им тоже.


“Сегодня вечером я выполняю задание”, - сказал Лазенак. “Мы собираемся взять кое-что у немцев и продать это. Нас трое или четверо, но нам всегда может понадобиться еще один. Я не уверен насчет денег, но это будет больше, чем ты зарабатываешь сейчас. Как насчет этого? ”


“Все в порядке”.


“Мы встретимся у грузовых складов порт-де-ла-Шапель, на мосту рю Альбон, около восьми. Побрейся и почисти щеткой свой пиджак”.


Кассон кивнул. Лазенак просто был добр?


“Некоторые из людей, с которыми мы разговариваем, возможно, вы справитесь лучше, чем мы. Хотите попробовать?”


Кассон сказал, что да.


“Номер сто тридцать восемь”.


К этому времени в комнате стало тепло, муха жужжала у грязного окна. Кассон подошел к стойке, опустив глаза. У клерка за решетчатым окошком было маленькое личико, розовый череп и глаза терьера. Он смотрел на Кассона на мгновение дольше, чем нужно. Так, так.


Кассон положил пальто на полированный прилавок. Ни печальных улыбок, ни шуток. Желание было сильным, но он поборол его. Он поплелся обратно к деревянной скамье, позволил своим мыслям отвлечься, стараясь не смотреть на часы на стене.


“Сто тридцать восемь?”


Кассон встал.


“Месье, не возьмете ли вы сто восемьдесят франков?”


Что?


“Да”, - сказал он, направляясь к стойке, прежде чем они опомнились. Что, во имя небес, может быть, эта вещь действительно имела ценность? Его жена Мари-Клэр - они были в разлуке много лет - раньше подозревала, что маленькие картины, которые они покупали на блошиных рынках, были утраченными шедеврами. Ты не знаешь, Жан-Клод, бедный Сезанн, возможно, заплатил этим своей прачке, посмотри, как груша отражает свет. Но пальто? Это была лама, замша, что-то экзотическое?


Клерк вытащил булавку из уголка пачки десятифранковых банкнот и опытным движением большого и указательного пальцев сложил восемнадцать из них в стопку. Когда он перекладывал деньги и ломбардный билет через стойку, его глаза встретились с глазами Кассона: печальный день для нас, месье, когда джентльмен нашего класса вынужден заложить свое пальто.


Снаружи Лазенак стоял, прислонившись к стене, и курил сигарету.


“Пойдем перекусим”, - сказал Кассон.


Еще литр Малаги, затем он направился обратно в Клиши. Он хотел поесть. В бистро за углом от его отеля подавали жареную картошку, и запах сводил его с ума каждый раз, когда он проходил мимо. На ужин вам подали кусочек тушеной курицы, которая называется коклет - вежливый способ сказать, что петух состарился и умер.


Черт возьми, подумал он, я богат. Он мог бы заплатить за неделю проживания в отеле шестьдесят франков и тридцать за еду. А потом была “работа” Лазенака в порт-де-ла-Шапель. Если бы его не посадили в тюрьму, у него было бы еще больше. С тех пор он стал одним из богатейших людей Европы, и сегодня его портрет висит в каждом лицее Франции, этого любимого предпринимателя, который-


О, Малага.


Он давно не чувствовал себя так хорошо. В июле, скрываясь от немцев, он собирался покинуть страну, когда любовь - а любовь вряд ли подходило для этого подходящее слово - заставила его вернуться во Францию. Чистое безумие, свадебное торжество в возрасте сорока двух лет, и он получил именно то, что заслуживал. Потому что, когда он отправился на ее поиски, ее уже не было. Почему? Он не знал. Ее не арестовывали, и она не убегала посреди ночи. Она собрала вещи, оплатила счет и покинула отель. Плавник, как в конце фильма.


В июне 1941 года, у берегов Нормандии, как раз в момент побега, когда рыбацкая лодка повернула в сторону Англии, он прыгнул в море и поплыл к берегу, а британские спецназовцы размахивали своими автоматами и обзывали его. Гуляя всю ночь, он добрался до принадлежащего ему коттеджа на окраине Довиля, арендованного юристом нефтяной компании и его женой. Но они исчезли, и немцы прикрепили к дверям свинцовые пломбы с табличками, гласящими, что дом, расположенный в стратегически важном районе, был объявлен закрытым для посещения гражданскими лицами.


Жаль, но, возможно, это не имело значения. У него была тысяча франков, поддельные документы и любовь в сердце. Пересекли границу Незанятой зоны, ЗНО, затем на юг, в Лион, затем вверх по холму, к “их” отелю. Затем клерк: “Извините, месье ...” Она ушла. Ошибка в личности невозможна, она была хорошо известна; киноактриса по имени Цитрин, не совсем звезда, но уж точно не из тех, кто может просто исчезнуть. Она просто ушла. Знала ли она, что он сбежал от немцев? Запаниковала ли она, когда он исчез? Может быть, она просто влюбилась в кого-то другого? Он так не думал, но что он точно знал, так это то, что с ней - жизнью, полной взлетов и падений, слез, хаоса - возможно все.


Он пережил это - возможно, он выжил. Какое-то время странствовал на север, в Бурж, в Орлеан, в Нант. Там он был чужаком. Во Франции всегда было плохо, а теперь стало опасно - просто просыпаться в этих местах казалось неправильным.


Итак, он вернулся домой, в Париж, чтобы умереть.


Он устал, сел на скамейку в маленьком парке. К нему подошла женщина, посмотрела на него. Он пожал плечами - извините, я бы хотел, но не могу себе этого позволить. Она была грузной и почтенной, как директриса школы. Прекрасный театр, подумал он. “Может быть, в следующий раз”, - сказал он. Она выглядела грустной и пошла прочь по улице. Солнце стояло низко, оранжевое пламя в луже грязной воды на булыжниках. Что это было, пятница? Может быть. Сентябрь - во всяком случае, он был уверен в этом. Ему следовало спросить, сколько, возможно, они смогли бы заключить сделку.


8:10 вечера Грузовые верфи Порт-де-ла-Шапель. Кассон стоял на пешеходном мосту над путями. Рельсы уходили вдаль, тускло поблескивая в последних сумерках. Внизу паровоз составлял состав из пустых товарных вагонов. Долгий свисток эхом отразился от склона холма, облако коричневого дыма поплыло над просмоленными балками моста. С того места, где он стоял, он мог видеть Лазенака и его друзей, серые тени в рабочей одежде, с опущенными головами, руки в карманах.


В конце моста Лазенак представил его Ратону - маленькому и жилистому, с острыми глазами и умной улыбкой - и Виктору. Он был просто Жан. Они шли на восток, вдоль границы дворов. Не то чтобы расслабляясь, но и не торопясь; собираясь на работу, они все равно оставляли там много еды, когда доберутся туда. Через дорогу ряд складов, ржавые железные ворота заперты на цепочку. Когда они проезжали переулок, Лазенак сделал небольшое движение рукой, двигатель грузовика, зашипев, ожил и отъехал назад, глубже в тень. Еще сотня метров, и они достигли главного въезда на железнодорожную станцию: полосатый шлагбаум, опущенный поперек дороги, эльзасская овчарка в настороженной позе лежа. Военная полиция вермахта бездельничала вокруг караульной будки. Никто ничего не сказал, ни с кем не встретился взглядом, но ощущение было как в пятницу вечером в баре для рабочих - драка должна была произойти, вопрос только в том, когда.


Пять минут спустя, вне поля зрения охранников, они остановились у стены. Высотой в десять футов, старая штукатурка потрескалась и облупилась. Две самодельные лестницы лежали плашмя в сорняках. Ратон и Виктор приставили одну из них к стене и закрепили снизу. Лазенак взобрался наверх, взял вторую лестницу, которую ему подали, и осторожно спустил ее с другой стороны стены. Он поставил одну ногу поперек, затем грациозно перенес вес и встал на вторую лестницу. “Ты следующий”, - крикнул он Кассону театральным шепотом. Кассон карабкался по этой ужасной лестнице - ее ширины едва хватало, чтобы поставить ногу на каждую ступеньку. Теперь он боялся не столько немцев, сколько того, что его попросят сделать что-то, чего он не сможет сделать.


Когда он приблизился к вершине, Лазенак сказал: “Следи за своими руками”. Мгновение спустя он понял почему: к крышке стены были зацементированы разбитые стеклянные бутылки из-под вина. Кассон сделал глубокий вдох, занес одну ногу, балансируя, затем перекинулся через борт. Он сделал это неправильно - он понял это за мгновение до того, как это произошло, - и начал падать спиной на землю. Только он не упал, потому что Лазенак увидел, что это происходит, протянул руку, схватил его за пояс и перенес свой вес обратно на лестницу. “Merci bien”, - сказал Кассон, тяжело дыша.


“Je vous en prie.”


По другую сторону стены Кассон стоял на коленях у какой-то ливневой канализации, открытого конца дренажной трубы. Со временем отток воды прорезал в склоне холма канал глубиной около трех футов. Когда остальные спустились по лестнице, Лазенак повел их гуськом, низко пригнувшись, вдоль оврага. “Держись ближе к земле”, - прошептал ему Ратон. “Если шлеух поймает тебя здесь, они проломят тебе голову”.


Они ждали у подножия холма. Напряженная ночь: вдалеке слышался рев дворовых двигателей, пыхтящих вверх-вниз по рельсам, и стальной лязг сцепляемых товарных вагонов. Прямо перед ними стояли вагоны-платформы, набитые ободранными бревнами, вероятно, срубленными в лесах Центрального массива и теперь направляющимися в Германию. Прошло, как показалось Кассону, много времени, когда красный свет путевого фонаря переместился в их сторону, и Лазенак сказал: “Наконец-то, шемино”. Железнодорожники.


Их было двое. Они пожали друг другу руки всем вокруг, затем тот, что с фонарем, сказал: “Это примерно в двухстах метрах впереди. Третья трасса на подходе”.


“Машина SNCF”, - сказал другой. - 7112.”


“Хорошо”, - сказал Лазенак. “Мы в пути”.


“Следите за охраной двора”.


“Спасибо за все, мы рассчитаемся в выходные - так же, как и раньше”.


“Тогда до встречи. Vive la France.”


“Да”, - сказал Лазенак. Они оба рассмеялись.


Фонарь исчез вдали на трассе, Лазенак повел их в другом направлении. Небрежно, без скрытности - полное право находиться здесь. Автомобиль SNCF возвышался над своими чугунными колесами. Дверная ручка была скреплена проволочной прокладкой. Лазенак достал из внутреннего кармана куртки железный прут длиной около двух футов. Он просунул его в петлю и навалился на него всем весом, пока проволока не оборвалась. Встав на металлические перекладины рядом с дверью, он толкнул ее и провел лучом фонарика вверх-вниз по сложенному грузу. До потолка свалены хлопчатобумажные мешки, на которых по трафарету написано название компании и этикетка SUCRE DE CANNE. Сахар.


Лазенак зашел внутрь и через мгновение появился снова с мешком в руках. Виктор стоял под ним. Лазенак закинул мешок Виктору на плечо, и Виктор направился обратно к склону холма. Следующим был Кассон. “Не волнуйся”, - сказал Лазенак. “Ты сильнее, чем думаешь”.


Кто был сильным, так это Лазенак. Он подбросил мешок в воздух и опустил его на плечо Кассона. Кассон почувствовал, как у него подгибаются колени, и тихо сказал “Merde”. Ратон, прислонившись к грузовому вагону, рассмеялся, затем похлопал его по руке.


Он двинулся прочь, покачиваясь на каждом шагу, но он не собирался терпеть неудачу. Впереди Виктор тащился ровным шагом. Кассон отошел примерно на десять шагов, затем раздался кислый властный голос: “Хорошо, только к чему, по-твоему, ты это ведешь?”


Кассон обернулся посмотреть. Какой-то железнодорожный охранник - официальная повязка, свисток. Он постукивал по ладони длинной деревянной дубинкой, полицейской дубинкой. “Положи это, ты”, - сказал он Кассону.


Я больше никогда не смогу поднять его. Лазенак высунулся из открытой двери и ударил мужчину железным прутом по голове. На мгновение воцарилась мертвая тишина.


“Еще?”


Возмущенный охранник яростно потер то место, куда его ударили. “Ты с ума сошел?” Он схватил серебряный свисток, висевший у него на шее, и поднес к губам. Ратон ударил его ногой в живот, и он сложился пополам. Лазенак спрыгнул с товарного вагона и сорвал свисток с его шеи, после чего они вдвоем избили его до потери сознания. Когда он растянулся во весь рост на золе и не двигался, Кассон как мог поправил мешок на плече и направился к стене.


Каким-то образом он взобрался по лестнице. Как ему это удалось, он никогда не узнает, но он добрался до верха, используя обе руки, чтобы подтягиваться на ступеньку за раз. Когда он остановился передохнуть, пыхтя, как паровоз, он обнаружил, что Виктор ждет его наверху лестницы с другой стороны. “Теперь просто подними его поперек - я тебе помогу - и постарайся не разбить стекло”.


Кассон выглядел озадаченным.


“Зачем сообщать им, как мы это сделали? Идет война, никогда не знаешь, когда тебе захочется попасть на железнодорожную станцию ”.


Грузовик ждал их чуть дальше по улице. Маленький фургончик Citroen для доставки - camionette - со шторкой сзади вместо дверей и названием пекарни, нарисованным на боку. Виктор поднял шторку и забросил свой мешок внутрь. Кассон сделал то же самое - втайне очень гордясь собой, когда от его веса грузовик подпрыгнул на рессорах. Минуту спустя появились Лазенак и Ратон. “Вы знаете, куда едете?” Лазенак спросил водителя.


“Улица Хеннекен. В семнадцатом”.


“У метро Тернес”.


“Как это называется?”


“Ma Petite Auberge.”


Водитель хихикнул - моя маленькая загородная гостиница. “Mon petit cul”, - сказал он. Мой маленький зад.


Лазенак рассмеялся. “Ну, когда у тебя будет ресторан, ты будешь называть его именно так”. Он заглянул в кабину грузовика и сказал: “Сохраняй хладнокровие, Мишо. Там будут машины гестапо, немцы, настоящий цирк ”.


“У нас все будет в порядке”.


Кассон и Лазенак доехали на метро до 17-го. В поезде было грустно. До войны, в это ночное время, официанты расходились по домам в своих черных куртках и белых фартуках, любовники, которым не терпелось поскорее оказаться в постели, и странные старые птицы, которых всегда можно было увидеть - профессора санскрита, коллекционеры марок, - выходившие поесть касуле или направлявшиеся на Монмартр, чтобы позабавить девушек. Теперь люди уставились в пол, их дух был сломлен.


“Для нас, - сказал Лазенак, - достать этот материал - самое простое”.


“Я сделаю все, что смогу”, - сказал Кассон. “Какова цена?”


“О, может быть, триста франков за килограмм - но не за то количество, которое у нас есть. Сегодня вечером мы попытаемся продать сто килограмм”.


“Итак, двести пятьдесят?”


“Tiens!” Сказал Лазенак с усмешкой - разве это не было бы мило.


Поезд остановился в Аббессе, некоторое время постояв на холостом ходу на пустой станции. Кассон разгладил лацканы, пытаясь заставить их лежать ровно. Его лицо горело как огонь, он тщательно побрился бритвой трехмесячной давности. Почистил свои ботинки тряпкой, позаимствовал галстук у старика, живущего дальше по коридору, и это было лучшее, что он мог сделать. По крайней мере, подумал он, глядя на свои ноги, его носки все еще были в приличном состоянии. Первыми отправились носки. Его знакомая шлюха сказала, что принимает только тех клиентов, чьи носки были в хорошем состоянии. Один из соседей Кассона по квартире показал ему, как он с помощью ручки подкрашивает кожу, в отверстиях которой виднелся белый цвет.


Лазенак опустил тяжелую руку ему на плечо. “Не волнуйся слишком сильно”, - сказал он, словно прочитав мысли Кассона. “Все написано на твоем лице - кто ты”.


“Когда-то, может быть, и так, но сейчас...”


Лазенак улыбнулся, по-настоящему сработала только одна сторона этого. “Нет, - сказал он, - жизнь не такая”.


10:30 вечера на улице Хеннекен. Некоторые рестораны жили тайной жизнью, другие распространились по их улицам. Это был второй вид: зелено-золотой фасад, линейка красивых автомобилей. Horch, Lancia Aprilia. На заднем сиденье открытого седана рыжеволосая женщина с мертвой лисой на шее курила, как кинозвезда. На улице: немецкие офицеры в блестящей коже, ботинках, ремнях и лямках; их подружки, обильно намазанные румянами, тенями для век и черными чулками; и странный приливный мусор - где-то граф, Кто-то торговец произведениями искусства, - который хлынул в завоеванные города.


“Мы обойдем сзади”, - сказал Лазенак.


Дальше по переулку дверь на кухню была приоткрыта стулом. Воздух был густ от облаков чесночного пара, жира для жарки, старого жира и щелочного мыла. Лазенак поговорил с одним из поваров, и мгновение спустя появился официант. “О, это вы”, - сказал он Лазенаку. “У вас есть что-нибудь для нас?”


“Сахара”, - сказал Кассон. “Столько, сколько захочешь”.


Их взгляды встретились, официант уставился на него.


“Покровитель поблизости?” Спросил Кассон.


“Я тот, кого ты видишь”.


“Может быть, мы вернемся, когда он будет рядом”.


“Не будь умным”.


“Четверг? Как это будет?”


“Теперь посмотри...”


“Au revoir.”


Официанту потребовалась минута, чтобы сбегать за хозяином. Настоящий кавалер, подумал Кассон - из бо-фрера, шурин. Коренастый, розовый и злой. Он встал в дверях и упер руки в бедра. “Итак, в чем большая проблема?”


“Без проблем”, - сказал Кассон. “Какая цена на сахар сегодня вечером?”


“Я не знаю. Чего ты хочешь?”


“Лебек" предлагает двести пятьдесят. А на следующей неделе у нас будет сливочное масло ”.


“Сливочное масло”.


“Да”.


“Сколько сахара?”


“Сто килограммов”.


“Хм. Это, э-э, двадцать пять тысяч франков”.


“Именно так и сказал Лебек”.


“Тогда сходи к Лебеку”.


“Если хочешь”.


“Нет, подожди минутку, я просто шучу. Оставь себе билет на метро - я дам тебе двадцать два с половиной доллара за все. Это справедливо, не так ли?”


“Как насчет двадцати трех. Давай, будь хорошим парнем”.


“Знаешь, ты пользуешься моим добродушием”.


“Я знаю. Но, какого черта”.


“Хорошо. Где это?”


“Впереди”.


“Пусть они принесут его сюда”.


Le Diable Vert. Полночь.


Тысяча двести франков!


В былые времена он тратил на костюм больше этой суммы, но жизнь изменилась, не так ли, и, согласно лунной математике, он стал богаче, чем когда-либо. И, как ни странно, люди - во всяком случае, некоторые люди - казалось, чувствовали это. Конечно, работающие девушки знали - улыбки, свистки, пальто, распахнутые у каждой двери на улице Монси, - но это было их призвание заглядывать в души мужчин, и по дороге они, естественно, останавливались, чтобы пересчитать, что у них в карманах.


Le Diable Vert.


Ему всегда нравилась хорошая дыра, и это, несомненно, была она. Крошечное бистро, расположенное на пол-этажа ниже улицы, через открытую дверь которого он мог видеть ноги, спешащие под дождем. Дьявол Верт - злобный зеленый дьявол с вилами и великолепным хвостом на вывеске, которая раскачивалась на цепях и поскрипывала на ветру. Десять столов, кирпичный пол, залитый вином, на вывеске у кассы была фотография похорон и надпись "КРЕДИТ ЕСТЬ СМЕРТЬ". И, набитые от стены до стены, казалось, целые окрестности - смеющиеся, кричащие, спорящие и опрокидывающие пол-литра пива в густом тумане сигаретного дыма.


Тысяча двести франков.


Таким образом, смерть кредита не была проблемой для Кассона - не сегодня вечером. Сегодня вечером он был местным султаном. Лазенак изложил все это проще, чем любой из коммерческих банкиров, с которыми Кассону приходилось иметь дело в кинобизнесе. Двадцать три тысячи франков должны были быть разделены между железнодорожниками, оставшуюся часть разделили Лазенак и его команда. Мужчина, который водил camionette, получил долю, как и его фургон, это было традиционно. Затем был красивый кусочек, вырезанный для некоего месье Икс, безымянного, но явно важного.


“Марин, могу я присоединиться к тебе?”


Это был человек по имени Брук. Кассон не был точно уверен, чем он занимался, но он работал по ночам и ходил в метро в зеленых резиновых сапогах.


“Пожалуйста”, - сказал Кассон.


Брук сел на свободный стул, Кассон наполнил его бокал и предложил пачку "Gauloises Bleues", роскоши в этой части города. Брук осторожно вытащил сигарету из пачки, держа ее во рту большим и указательным пальцами, пока Кассон чиркал спичкой и зажигал для него. “Большое тебе спасибо, Марин”, - официально сказал он.


Толпа окружила их. Две девушки, одетые в форму местного танцевального зала - атласные рубашки, шерстяные брюки на подтяжках и твидовые рабочие кепки, - посмотрели на Кассона через плечо.


“У меня выходной”, - сказал Брук. “Мне нравится быть там, где люди”.


“Чем ты занимаешься?” Спросил Кассон.


“Я работаю в команде на грузовике-откачивателе. В старых кварталах на окраине города. Мы откачиваем выгребные ямы”.


“Я думал, все это ушло в канализацию”.


“Нет. Не там, где это происходит. Иногда мы занимаемся жилыми домами, иногда офисными зданиями. Это занимает намного больше времени ”.


“Неужели?”


“О да, намного дольше”.


Брук сделал глоток вина и глубоко затянулся своим "Голуазом". Мужчина вскочил на стол и начал петь, люди хлопали в такт.


“Почему это занимает больше времени?” Спросил Кассон.


“Ну, выгребные ямы такого же размера, но выкачивать мусор из офисных зданий сложнее, это настоящий ад”.


Кассон вытаращил глаза. Особенность офисной жизни?


Владелец с полным бокалом шопена в руке прокладывал себе путь сквозь толпу. Он разлил остатки вина из старой фляжки в два бокала. “Выпьешь еще?” он спросил Кассона.


“Да”, - сказал Кассон. “Конечно, мы это сделаем”.


“Великодушно с вашей стороны”, - сказал Брук.


“Месье Брюк”, - сказал Кассон. “Чем это отличается?”


“Вода, месье. В многоквартирных домах вечно готовят, убирают и стирают белье”.


Кассон вышел через заднюю дверь во внутренний двор, расстегнул ширинку и встал над открытой канализационной трубой. Пил весь день, подумал он. Ну и что? Над ним была прекрасная звездная ночь; когда город погрузился в затемнение, небо вернулось. Осеннее небо -ле Пуассон где-то там, наверху, знак его рождения. Кто-то однажды пытался показать ему это, но все, что он мог видеть, - это россыпи звезд.


Было поздно. Наверху, в Пасси, его прежняя жизнь продолжалась. Мари-Клэр и Бруно, Арно и Пишары, болтали за послеобеденными напитками. Хороший разговор, остроумный и сухой - жизнь была иронией. Без сомнения, они говорили бы об аффре-ужасных-немцах. Не настолько, конечно, страшно, чтобы кто-то отказался разбогатеть на них. Может, они говорили о войне, а может, и нет. Как и любое другое неудобство, оно пройдет, когда будет готово. Тем временем икс был на мели, игрек спал с зет. Потом взгляд на часы, поцелуи со всех сторон - и они расходились по домам. Домой, где они развешивали свою одежду на стеганые вешалки в шкафах с зеркальными дверцами. Домой, в постель.


Кассон возился с ширинкой, застегивая пуговицы. Жан-Клод, ты пьян. Ну, да, я пьян, это правда. Но у меня есть теория на этот счет, если вы хотите ее услышать. Я считаю, что это может быть результатом употребления большого количества вина. Как заметил доктор Винкельмейстер в своем докладе, прочитанном перед Национальной академией. Кассон громко рассмеялся. Доктор Винкельмейстер.


В Diable Vert становилось все громче и громче. Месье Брюк куда-то ушел. Человек, который запрыгнул на стол, чтобы спеть песню, теперь ползал вокруг на четвереньках и лаял, как собака. Люди кричали ему: “Ложись, Фидо! Переворачивайся! Пожмите друг другу руки!”


К столику Кассона подошли двое мужчин в строгих костюмах. Братья, подумал он. У них были одинаковые лица. Широкие плечи, тяжелая шея, подбородки потемнели всего через несколько часов после бритья. Кассон почувствовал запах масла для волос. Сутенеры. С юга, подумал он, с Миди. Приезжают в Париж, чтобы разбогатеть. “Не предложите ли нам выпить?” Этот был толще другого и одет в дорогую черную рубашку.


Конечно. С удовольствием.


Они принюхивались к нему. И напиток был необязательным. Толстый взял фляжку и наполнил оба бокала до краев. “Видишь?” - сказал он своему брату. “Я же говорил тебе, что он был хорошим парнем”.


Он был рад, когда они ушли. Вернулись девушки из танцевального зала. Темноволосая с вьющимися волосами опустилась на свободный стул и сказала: “Что за толпа!”


“И так далее”, - сказала ее подруга, уперев руки в бедра, с игривым возмущением. “Любезно с твоей стороны занять кресло”.


“Не упоминай об этом. Я мог бы сказать, что ты хотел, чтобы оно было у меня”.


“Что ж”. Она огляделась, затем пожала плечами и изящно устроилась на коленях у Кассона. “С вашего разрешения, месье”.


“Более чем приветствуется”.


“Вот, видишь?” - сказала она своей подруге. “Некоторые люди все еще умеют быть вежливыми”. Затем официально обратилась к Кассону: “Как вас зовут, месье?”


“Марин”, - сказал Он. “Жан Марин”.


“Я -Джули”.


Как и все английские имена, переведенные на французский, это звучало экзотично, буква "дж" была мягкой, ударение переходило на второй слог: Джу-ли. Она произносила это имя с нежностью, явно наслаждаясь личностью, которую оно предполагало. Кто ты на самом деле, подумал он. В лучшем случае Джульетта. Более вероятно: Гортензия. Из какой-то жалкой деревушки. Сбежала в Париж, оставив Альберта, сына мясника, с разбитым сердцем.


Он мог понять почему. Она была одной из тех смертоносных девушек, с маленьким личиком и большой задницей, белой кожей, ангельски надутыми губками. Волосы, убранные под шапочку, были странного оттенка рыжего, одному Богу известно, что с ними сделали в разных гостиничных раковинах. Она поерзала, устраиваясь поудобнее, затем устроилась - теплая vee прижалась к его бедру - игриво прикусила мочку уха и скорчила мальчишескую гримасу. Укусила тебя!


Подруга помрачнела и покачала головой в притворном отчаянии - ох уж эта Джули. Она порылась в своей сумочке, нашла маленькое зеркальце и принялась за работу, поправляя завиток на лбу, смачивая языком указательный палец и теребя волосы, пока они не прилипли к коже. По непонятной Кассону причине эта операция сопровождалась свирепым хмурым взглядом.


Джули что-то напевала себе под нос, взяла бокал Кассона и допила его вино. Он притянул ее к себе и поцеловал. “Мм”, - сказала она ему в губы. Он чувствовал запах ее помады, восковой и сладкий. Крепкие поцелуи, она поворачивала голову из стороны в сторону, крепко обнимая его за шею. Ему снова было пятнадцать. Она отстранилась и сказала “Тяньши”, придерживая свою кепку, чтобы ее не сдуло во время большой бури, которую они готовили.


Кассон рассмеялся, затем выудил пригоршню франков из кармана рубашки. “Я думаю, еще одного Шопена”.


“Позволь мне”, - сказала она, беря деньги у него из рук. Он наблюдал за ней, пока она пробиралась сквозь толпу, роскошно выгибаясь в своих тонких шерстяных брюках.


Шум нарастал и нарастал снова - в Diable Vert пришло время петь. Группа в углу заиграла "Марсельезу", толпа мужчин в другом конце зала исполнила песню о бретонской домохозяйке, у которой бык съел нижнее белье. Человек, который был собакой, высунул голову из-под стола и укусил кого-то за лодыжку. Разбился поднос со стаканами, женщина завизжала от смеха, мужчина накричал на друга, которого мог видеть только он.


Посреди всего этого Кассон размышлял. Где, где? Он видел крошечную кладовку рядом с коридором, который вел во внутренний двор, это была одна из возможностей. Джу-Ли, склонившаяся над дощатым столом, штаны спущены до лодыжек. Примитивно, но не такая уж плохая идея. Или, может быть, на самом деле на столе. Нет, это было приглашение к комедии. В его номере? Несомненно, лучшее решение, но La Patronne будет охранять дверь отеля. Итак, был ли другой способ? Да. Заплати. Это было двухместное размещение, а не конец света. Ах, подумал он, старый Кассон, 16-й округ Кассон.


Что, если бы она попросила денег? Нет, все было не так. Или, по крайней мере, не совсем так. Она вернулась с вином, снова села к нему на колени и взъерошила ему волосы. В какой-то момент она надушилась. Кассон снова наполнил их бокалы, Джули подняла свой в тосте. “Грязь в их глазах”, - сказала она по-английски.


Настроение пятничного вечера подобно ракете в День взятия Бастилии. Оно поднялось на вершину неба, замедлилось, на долгое мгновение замерло в апогее, затем взорвалось, и тысячи звезд уплыли обратно на землю. Какое-то время публика в Diable Vert чувствовала себя хорошо. О, возможно, последние несколько лет прошли не так хорошо, но на самом деле это была не их вина. Теперь все должно было измениться, они могли видеть это за следующим поворотом жизни. Наконец-то справедливость, их законное место, наконец-то немного денег. Затем момент прошел. Они помнили, кто они такие, и знали, что с ними произойдет - то же самое, что случалось со всеми, кого они когда-либо знали. Так что, к черту эту жизнь, которую они мне преподнесли. Во всяком случае, еще немного вина, в этом вы не ошибетесь.


Кассон чувствовал, что это приближается. Споры, слезы, драки, кому-то стало плохо посреди всего этого. Он притянул девушку к себе, прижался к ней. Мгновение удивления, затем она обняла его и крепко прижала к себе. Ее спина была влажной под атласной рубашкой. “Может быть, нам пора уходить”, - сказал он.


Он почувствовал, как она кивнула, уткнувшись ему в плечо.


“Прямо через площадь”, - сказал он. “Отель, где я остановился”.


Она снова кивнула.


На улице было холодно, но после бистро воздух казался приятным. Она взяла его под руку, когда они шли. Клиши был оживленным и хриплым, парижская ночь катилась к рассвету. По улице шел толстый мужчина с дико нарумяненной женщиной. Он приподнял шляпу, приветствуя Кассона. - добрый вечер, мой старый. Вот мы с нашими девочками, и какие мы молодцы. Кассон кивнул ему и улыбнулся. Затем паника. Этот человек действительно знал его? Старый кто-то, кого он когда-то встречал в доме "Нечто"?


Джули сжала его руку. “Посмотри на Луну”, - сказала она. Половина белого диска к северу от реки. Из танцевального зала на другой стороне площади доносился свинг-джаз, труба, саксофон, из открытой двери лился желтый свет, затем наступила темнота. Позади них рассмеялся мужчина.


“Голубки”.


“Coucou.”


Кассон наполовину повернул голову, двое мужчин из бара были примерно в десяти футах позади них.


“Просто не обращай на них внимания”, - сказала Джули.


“Гонзесс”. Пизда.


Полквартала. Они шли быстро, вопреки своим желаниям. Затем свернули на боковую улицу и оказались у отеля Victoria. Мужчины подошли совсем близко, тот, что в черной рубашке, положил руку на локоть Кассона. “Я думаю, нам лучше поговорить”, - сказал он низким и напряженным голосом.


Кассон отстранился. “Оставьте нас в покое”, - сказал он.


Тот, другой, ударил его первым, оттолкнул Джули со своего пути и ударил его сбоку по голове. Джули закричал, Кассон оказался на одном колене. Возможно ли было, что его ударили так сильно? Одна сторона его лица омертвела. Чернорубашечник ударил его ногой - хотел ударить по голове, но попал в плечо, развернул его наполовину, и он упал на спину. Джули снова начала кричать, но Чернорубашечник сказал: “Заткнись, или мы порежем тебе лицо”, и она замолчала.


Кассон попытался встать, встал на колени, но это было лучшее, что он мог сделать. Он почувствовал, как руки шарили у него по карманам; Чернорубашечник был взволнован, тяжело дышал, Кассон чувствовал запах пота - чего-то похожего на пот, но гораздо хуже - и масла для волос. Когда мужчина закончил, он встал, затем пнул Кассона в ребра. Кассон услышал свой крик. Он упал вперед, попытался перекатиться, чтобы защититься, увидел, как двое мужчин уходят обратно к площади Клиши.


Джули опустилась на колени рядом с ним, коснулась его лица, ее рука дрожала. Она достала из сумочки крошечный носовой платочек и прижала его к его рту. На тротуаре были капли крови.


“Никакой полиции”. Он попытался это сказать, но получилось невнятное бормотание.


“У тебя болит рот”, - сказала она.


Каким-то образом он встал. Очень шатко, но на ногах. Ему нужно было уйти с улицы. Она взяла его за руку, помогла ему идти. В вестибюле отеля за стойкой дежурил ночной портье.


“Я отведу его в его комнату”, - сказала Джули.


Служащий на мгновение заколебался, затем сказал: “Клиент приходит в восемь - просто выйди до этого”.


Они начали подниматься по лестнице. Кассон сказал: “Мой ключ”.


“Оно у меня”, - сказала она. “И ваши документы. Им нужны были только деньги”.


Он прижимал маленький носовой платочек ко рту, чтобы кровь не попала на рубашку. Она взяла его за руку, помогая подниматься на каждую ступеньку.


Потребовалось много времени, чтобы подняться на шестой этаж. Она сняла с него большую часть одежды, он упал на кровать и отключился. Он проснулся позже, она сидела на кровати в темной комнате. Он протянул руку и положил ее на колено. “С тобой все в порядке?” спросил он.


“Да”, - сказала она. Но она плакала.


“Мне очень жаль”, - сказал он.


“Ты ничего не мог с этим поделать”. Она на мгновение замолчала. “Кто-то вроде тебя...”


Какое-то время они молчали. “Их следует расстрелять”, - сказала она.


“Ты их знаешь?”


“Они всегда в этом месте. Увидишь их на следующей неделе, они тебе улыбнутся. Здесь, наверху, никто не обращается в полицию, от этого становится только хуже ”.


Он повернулся к ней. В боку пульсировало, лицо онемело. Она откинула его волосы назад. “Иди спать”, - сказала она. “Я буду здесь”.


Он не хотел спать, но не мог остановиться. На несколько секунд он проснулся, почувствовав, какая она теплая, сидящая на кровати. Иногда зазубренная и резко падающая, иногда с цитрином. Как раз перед тем, как заняться любовью, когда они вместе снимали с нее одежду. Однажды она сказала, что когда женщина идет с мужчиной и он впервые видит ее без одежды, то в этот момент это самое лучшее, что когда-либо было. Позже он попытался повернуться во сне, и его разбудила острая боль под мышкой. Он потянулся, ничего не почувствовав, открыл глаза. Первые серые лучи рассвета проникли в комнату, а девушки уже не было.


Час спустя раздается стук в дверь.


“Полиция, откройте”.


Мой револьвер, подумал он. Вытаскиваю его из-под подушки, стреляю через дверь, сбегаю по лестнице. В вестибюле хозяйка с широко раскрытыми от ужаса глазами. “Нет! Пожалуйста! Смилуйся!” В отеле "Виктория" раздаются выстрелы.


“Я иду”, - крикнул он, пытаясь встать. Револьвера не было. Когда он открыл дверь, то увидел, что это тот же самый флик, что и накануне. Значит, подумал он, это все-таки была его фотография - его предали. Покровительница? Кто-то другой? Он не знал.


“Тебя зовут Марин? Жан Луи?”


“Да”.


“Вас разыскивают для допроса”.


Не арестован, не закован в наручники. Он подумал о том, чтобы сбежать, но был слишком измотан - полицейскому пришлось подождать его, пока он одевался.


“Поехали, а?”


“Я пытаюсь”.


“Ты дрался, Марин?”


Он дотронулся до распухшей стороны своего лица и поморщился. “Меня ограбили. Они избили меня”.


“Сообщить о преступлении?”


“Нет”.


Наверное, это тоже преступление, подумал он. Ему удалось надеть куртку, он в последний раз оглядел комнату. Не так уж плохо. Теперь, когда он больше никогда этого не увидит, это начало ему нравиться.


В вестибюле продавщица оторвала взгляд от регистрационной книги, которую держала на стойке, затем посмотрела вниз, найдя запись, удерживая свое место стальным пальцем. “Месье агент?” - спросила она.


“Да?”


“Этот вернется?”


“Не могу сказать”.


Палец хозяйки, застрявший на номере 28, начал постукивать. Ее глаза сверкали яростью.


Маленькая, очень маленькая победа, подумал он. Но, скорее всего, единственный за весь день. Снаружи виднелась потрепанная полицейская машина "Рено". Детектив, сидевший на пассажирском сиденье, читал досье, когда Кассон сел на заднее сиденье.


“Ты Марин?”


Кассон кивнул. На мгновение прикрыл глаза. Он устал больше всего на свете, во всех возможных смыслах этого слова. Устал от своей жизни, от неуклюжего обмана, от мира, в котором ему приходилось жить. Пристрели меня и покончи с этим.


Старый двигатель заскулил, перевернулся и, наконец, загорелся, промахнувшись и дав задний ход на низкосортном бензине, который немцы дали полиции. Полицейский спросил: “В префектуру?”


Детектив повернулся, положил руку на спинку сиденья и оглядел его. Это был грузный старик с густыми седыми волосами и глубокими морщинами на лице. У него был большой нос с вмятиной у переносицы и очень бледно-голубые глаза, под пальто он носил старинный черный костюм, свободный шерстяной шарф и потрепанную непогодой шляпу с опущенными спереди полями.


“Нет. Улица Ронделе”.


Кассон смотрел в окно, как отъезжает машина. В мае 1940 года, призванный на военную службу, приписанный к Секции кинематографии, он увидел улицы восточной части Парижа через лобовое стекло грузовика. Совсем не так, как на заднем сиденье такси, подумал он тогда. Теперь те же улицы из окна полицейской машины.


Кровь покажет. Это было глубокое убеждение галлов, особенно среди женщин старше сорока. Отец Кассона был мошенником, а его мать работала полный рабочий день в качестве жены мошенника: многострадальная, унижаемая неоплачиваемыми мясниками, панически боящаяся телефона. Но, достаточно часто, щит его отца. Отца Кассона не раз щадили кредиторы, которые не могли причинить боль “его бедной жене”. Богатство всегда было не за горами: акции венесуэльских свинцовых рудников, схема импорта сельди из Перу, порошок, предохраняющий салат от порчи, тонизирующие средства, карты сокровищ, механические ручки. И, в конце жизни, одно почетное и очень продуктивное предприятие - брокерская деятельность по продаже шерсти, - из которого его вытеснили люди, которых он называл “лицензированными ворами, работающими в отделанных панелями офисах”.


Улица Ронделе была маленькой улочкой в фабричном районе с небольшим полицейским постом. Не то место, где обычно работали парижские детективы. “Возвращайся в префектуру”, - сказал детектив своему водителю. “Если кто-нибудь спросит, скажи им, что я зайду позже”. Полицейский прикоснулся двумя пальцами к козырьку своей фуражки и уехал. Внутри участка дежурный сержант, одетый в вязаный зеленый свитер под форменной курткой, приветствовал детектива как старого друга.


Наверху небольшой кабинет, используемый для допросов - два стула, письменный стол, покрытый ожогами от сигарет, высокие окна, затуманенные грязью, пол из узких досок. Станция въехала задним ходом на школьный двор, была перемена, и Кассон слышал, как дети играют в пятнашки и кричат. Детектив оперся на локти и читал досье, время от времени покачивая головой.


“Кассон, Кассон”, - сказал он наконец со вздохом в голосе. Кассон невольно вздрогнул. Детектив, казалось, ничего не заметил. Он медленно переворачивал страницы, иногда озадачиваясь разборчивому почерку. Внезапно он поднял глаза и сказал: “Ты же не собираешься настаивать на этом деле с Марин, не так ли?”


“Нет”.


“Слава богу - я уже поссорился со своей женой этим утром”.


“Вы передадите меня немцам?”


“Хуже, чем это, Кассон, хуже, чем это”.


Детектив читал дальше. “Вот ваша консьержка”, - сказал он. “Добрая старая мадам Фиту, 1933 года рождения. Хм. Тайные дела, что-то зарыто в подвале”.


“Что?”


“Вот что здесь написано. Представьте, такой человек, как вы, убийца кошек”.


“Это безумие, месье”.


“Итак, ты отрицаешь это! Похоже, тогда действовала целая шайка. Я вижу, в сговоре с соседним пекарем. И священником ”.


“Она действительно говорила такие вещи?”


“И еще. Надеюсь, вы не верите, что эти женщины действительно могут жить на то, что им платят арендаторы?” Он некоторое время читал, переворачивая страницы с рукописными абзацами. “1937. Несколько значительных развлечений. Angelique, Francoise, Madame de Levallier.” Он расправил стопку страниц ладонями и закрыл папку.


“Что со мной будет?” Сказал Кассон.


Детектив покачал головой - Одному Богу известно. “Когда я начал искать вас, это дало мне повод посмотреть фильм или два. Я должен сказать вам, что ваши полицейские - позор. Продажные, жестокие и, что хуже всего, глупые. И когда они стреляют, они ни во что не попадают ”.


“Это всего лишь фильмы”.


Детектив наклонился вперед в своем кресле и тихо заговорил. “Скажите мне, Кассон, почему вы вернулись во Францию?”


“Женщина”.


Детектив кивнул. “Не патриотизм?”


“Нет, месье”.


Детектив улыбнулся - кто-то сказал правду! Он взглянул на часы, подошел к окну, взялся за латунные ручки и приоткрыл его на несколько дюймов. “Утренний концерт. Приходи и послушай, Кассон. Это последняя вещь из Виши - гимн Петену ”.


Кассон подошел к окну. Внизу, на школьном дворе, дети - восьми- и девятилетние - были выстроены рядами. Перед ними учитель музыки, дирижирующий строгим пальцем: “И раз, и два, и ...” Они пели высокими голосами, хор ангелов.


Все дети, которые любят тебя и дорожат твоими годами, на твой высший призыв бойко откликнулись: “Здесь!”


Маршал, вот мы перед тобой, о спаситель Франции. Мы, твои маленькие друзья, клянемся следовать за тобой по пятам.


Ибо Франция - это Петен, а Петен - это Франция.


Они начали следующую песню, детектив закрыл окно, затем подошел к двери и начал открывать ее, кивнув Кассону головой, что означало "пошли". “Что ж, Кассон, - сказал он, - возможно, тебе повезло. Возможно, ты не нашел патриотизма, но, похоже, Боже, спаси нас всех, я нашел тебя”.


ОРДЕН СТАЛИНА


Борьбу против Германии не следует рассматривать как обычную войну. Это не просто сражение между двумя армиями. Чтобы вступить в бой с врагом, повсюду должны быть группы партизан и диверсантов, действующих под землей, взрывающих мосты, разрушающих дороги, телефоны и телеграфы, поджигающих склады и леса. На территориях, оккупированных врагом, условия должны быть настолько невыносимыми, чтобы он не смог продержаться; те, кто помогает ему, будут наказаны и казнены.


Орден Сталина от 22 июня 1941 года


Париж. 22 сентября 1941 года.


Иванич вышел из метро "Сен-Мишель" ранним вечером, на первой улице повернул направо, затем снова направо к маленькому тупику, который, как ему сказали, нужно искать, и маленькой двери с металлической рамой. Ключ был у него в руке, но на это все равно ушло много времени. Ему пришлось пробовать его так и этак, пришлось стоять и покачивать эту штуковину, пока замок не решил открыться. Внутри было темно, он мог разглядеть только лестницу. Он поднялся на один пролет к двери наверху лестницы, нашел второй ключ, оставленный на молдинге, который впустил его в крошечную комнату, которая, похоже, использовалась как офис. Внизу, в ресторане Agadir, он слышал, как люди разговаривают и смеются, а пульсирующая удовая музыка играет на заводной магнитоле Victrola.


У письменного стола стоял вращающийся стул, но он не сел. Он прошелся по кабинету, поглядывая на часы. Шумно на улице Юшетт, североафриканском базаре у ступеней церкви Святого Северина. Здесь пахло, как на старых улицах Марселя, подумал он, бараньей печенкой, поджаренной на горячих углях, жженым тмином и влажным воздухом, который в сумерках нависал над набережной реки.


Не так уж и плохо, подумал он, - толпы, толкающиеся и занятые, темноглазые женщины. Он не спешил пробовать еду, но это был он. Еда была не из тех, что ему нравились. Он отбывал срок в тюрьме к востоку от Одера: в Лодзи - за брошюры, в Эстергоме - просто так, а затем, что хуже всего, в Лукишках в Вильно. Похищение. Литовская полиция ждала их. Так продолжалось два года. И это могло бы длиться вечно, но в августе 39-го был подписан пакт Гитлера-Сталина, в город пришло НКВД и выпустило Иванича и его друзей из тюрьмы. Два года такого времяпрепровождения что-то сделали с его аппетитом. Он подумал, может быть, это из-за чечевичного пюре, которым его кормили в тюрьме. А может быть, и нет. Может быть, из-за работы, которую он выполнял. Он снова посмотрел на часы, где они? Ему было под тридцать, высокий и бледный, с сонными глазами. Он вырос в Салониках, но он не был греком, он приехал с более дальних Балкан. Это была долгая история.


В Вильно он решил, что больше не попадет в тюрьму. Но люди, на которых он работал, не разрешили ему носить оружие в Париже. Только по работе. Это напугало Иванича - даже с самыми лучшими паспортами, аусвайсами и всеми другими бумагами, которые придумали немцы, все могло пойти не так. Он услышал, как кто-то поднимается по лестнице, и понадеялся, что это тот человек, с которым он должен был встретиться, а не полиция или гестапо.


В замке повернулся ключ, Иванич прижался спиной к стене. Дверь медленно открылась. “Алло? Иванич?” Французский с сильным акцентом.


“Вы Серра?”


“Да”.


Они обменялись настороженным рукопожатием. У Серры были темные волосы, взъерошенные и коротко подстриженные, ему было, возможно, за тридцать, но выглядел он намного старше. Иванич знал, что он был шахтером в Астурии - следовательно, специалистом по динамиту, - а затем, во время войны в Испании, оперативником республиканской секретной службы. Он бежал через Пиренеи, один из последних, кому удалось прорваться после падения Барселоны в 1939 году, был арестован на границе и провел следующий год, глядя на непостижимый мир сквозь французскую колючую проволоку.


У Серры был маленький пакетик табака. Они оторвали полоски от страницы Le Jour и курили, пока ждали.


“Ты его видел?” Спросил Иванич.


“Да, я наблюдал за ним. В течение нескольких дней”.


“Какой он из себя?”


“Возможно, спортсмен. Он стоит очень прямо”.


“Они все так делают”.


“Большинство из них”. Серра на мгновение замолчала. “Вы были в Испании?”


“Нет”.


“Я подумал, что, возможно, видел тебя”.


“Нет. Меня там не было”.


8:20 ВЕЧЕРА Телефон в офисе прозвонил три раза и замолчал. Иванич посмотрел на часы. Тридцать секунд спустя он зазвонил снова. Иванич снял трубку с рычага и положил ее обратно. Еще пять минут, и они услышали, как кто-то поднимается по лестнице.


Мужчину, вошедшего в офис, звали Вайс. У него были черные с проседью волосы, зачесанные назад со лба, и он был одет в темное пальто с поднятым воротником. Самый простой человек в мире, подумал Иванич. Продавец? Учитель? Редактор технического журнала, чего-то эзотерического и сложного? Возможно, он когда-то делал что-то подобное. Или, может быть, Вайс просто стал тем, кем его считали другие люди. В прокуренном берлинском профсоюзном зале он был чиновником лейбористской партии. Позже - миланским интеллектуалом или голландским государственным служащим. Иванич однажды был на грани разговора, во время которого высокопоставленный сотрудник Коминтерна сказал: “Конечно, Вайс венгр - как и все шпионы”.


Он поздоровался с ними, поставил свой потертый кожаный портфель на стол, расстегнул ремни и порылся внутри. “Гауптманн Йоханнес Лукс”, - сказал он. Он протянул Иваничу фотографию, тайный снимок, сделанный из окна первого этажа, слегка размытый, черное и белое выцвели до серого. Офицер, капитан, повернул голову к камере. Он был без шляпы, светловолосый, в форме вермахта. “Он командует ротой саперов”, - сказал Вайс. “Вступил в армию в 32-м году из Бремерхафена. Вот список. Куда он ходит и чем занимается”.


Иванич передал фотографию Серре и взял у Вайса лист бумаги. Круглосуточное расписание с ежедневными заголовками. Вверху страницы - адрес. “Улица Сен-Рош”, - сказал Иванич.


“Да, только самое лучшее. Он расквартирован во французской семье”.


“Сент-Рок. Он течет от Сент-Оноре?”


“Совершенно верно”.


“Занят в обеденный перерыв”.


“Да, коммерческий район, но вечером здесь тихо”.


“Дома около половины седьмого”.


“Да. Трубка, удобное кресло, газета”.


“Приятная жизнь”.


“Так и есть. Семья полностью запугана - они прислуживают ему по рукам и ногам ”.


Серра покачал головой. Вернул фотографию Вайсу и взял у Иванича расписание.


“Когда ты хочешь, чтобы это было сделано?” Спросил Иванич.


“Решать вам”, - сказал Вайс. “Но как можно скорее. Вермахт совсем рядом с Москвой. Они сжигают деревни вокруг Могилева, угоняют мужчин на рабский труд. Местных чиновников просто расстреливают. Способ, которым мы заставляем их платить за это, - это партизанские действия в тылу, то есть где угодно, от Могилева до Бретани ”.


“Этот гауптман Лукс, ” сказал Иванич, “ он кто-то особенный?”


“Нет”, - сказал Вайсс. “И это тот момент, который мы хотим подчеркнуть. Он немец, вот и все, и этого достаточно”.


Они убили его в следующий четверг. В четыре часа дня они встретились в оранжерее в Ботаническом саду, где оружие было зарыто под гравием. пистолеты 7,65 калибра, отличная автоматика фирмы J. P. Sauer und Sohn в городе Зуль, обычно выдаваемая только офицерам люфтваффе. Они проехали на велосипедах с толпами возвращающихся домой рабочих под легким дождем через Сену, затем по проспектам Сент-Оноре. На улице Сент-Оноре.-Roch они ждали почти до семи, когда штабная машина вермахта высадила гауптмана Лукса, который, ссутулив плечи, спешил под дождем к своему подъезду, неся за розовую ленту завернутую в бумагу кондитерскую.


Они последовали за ним в вестибюль. Ему это не понравилось - двое мужчин в кепках с поднятыми воротниками пиджаков. Он повернулся, чтобы свирепо взглянуть на них, и они достали автоматические пистолеты и выстрелили по три или четыре раза каждый. Выстрелы прогремели в небольшом помещении, эхом отразившись от мраморных стен. Лукса отбросило назад. Он упал на пол вестибюля и попытался перекатиться к двери. Двое мужчин выстрелили в него еще раз, и он лежал неподвижно, в воздухе висело облако голубого дыма, эхо разносилось далеко в тишине.


Они услышали вой мотора и, подняв глаза, увидели, как тросы лифта двигаются в маленькой клетке. Машина остановилась в вестибюле. Хорошо одетая женщина уставилась на них, на немецкого офицера на полу. Она протянула руку и нажала кнопку, лифт снова поехал вверх.


Париж. 2 октября.


Дождь продолжал идти. Жан Кассон сидел в гостиной маленькой квартирки в Нейи и во второй раз читал газету "ТРУСЛИВЫЙ ТЕРАКТ На УЛИЦЕ СЕН-РОШ". На восточном фронте отступающие русские дивизии были вынуждены взорвать плотину на Днепре, гордость советской инженерной мысли 1930-х годов. Кассон перечитал раздел "Фильмы", "Спорт", "некрологи".


“Оставайся здесь и жди”, - сказал ему детектив. Он спал на узкой кровати в комнате для гостей, молча ужинал с месье и мадам Кернер, эльзасской парой лет шестидесяти. Он был спасен, для чего или почему он не знал. Люди, которые нашли его, еще не посвятили его в свои планы, но он не сомневался, что они найдут время для этого. Тем временем можно было поесть хлеба, и супа, и долгих, тихих вечеров.


Он боялся Кернера, огромного человека с поступью, от которой скрипел старый пол. Кернер был его тюремщиком - правда, вежливым, но все же тюремщиком. Офицер армии в отставке. На столах в гостиной стояли фотографии Кернера в форме - с братьями-офицерами, торжественные лица смотрели в камеру - сделанные в Дамаске, Тунисе, Дакаре. На стене в рамке из черного бархата висел, по-видимому, солдат колониальной армии с ленточками и медалями за кампанию, а на лацкане его синего костюма - крошечный военный крест. На одной из картинок была надпись: "Братство IX коммандос". Кассон мог видеть какие-то знаки отличия на униформе, но он понятия не имел, что это означало.


Костюм надевался только по воскресеньям, когда Кернеры по очереди ходили на мессу - они не оставляли его одного в квартире. Несмотря на это, жизнь улучшилась. Время от времени он настаивал на том, чтобы выходить. Он не мог пойти один, Кернеру пришлось пойти с ним, но, по крайней мере, он мог провести несколько часов вдали от душной квартиры и ее тикающих часов. Детектив снабдил его документами, удостоверяющими личность, лучшего качества, настоящими, изготовленными префектурой. Возможно, изготовленными “во время обеда”, когда начальства не было в офисе, но эффект был тот же. Он оставался Жаном Луи Марином. Ему также дали немного денег и продовольственные талоны, которых хватило на сигареты и несколько мелочей первой необходимости.


Однажды днем, по особому разрешению, он пошел в кино, в "Маленький реганс" Отейля. Второй особенностью был его собственный ночной показ. Для Кассона было раем затеряться в благоухающей темноте кинотеатра, даже когда рядом с ним сидел Кернер. "Три минуты спустя", Цитрин, в роли Дэни, продавщицы в магазине тканей ее родителей. Она сидит в переполненном купе поезда с Вальмасом, мелким хулиганом, который восемьдесят минут спустя умрет из-за любви к ней. Дэни: в своем новом костюме, купленном в лучшем магазине Осера, полная надежд, застенчивая, горящая.


Они находят друг друга сразу же, как только поезд на Париж отходит от платформы. На лице Вальма хищная улыбка - Если я захочу тебя, я могу получить тебя. Через мгновение Дэни отводит взгляд. Да, я знаю. Они проезжают маленькую станцию к северу от города. Камера снимает пассажирку рядом с Дэни: даму средних лет с острым взглядом, неодобрительно сжатым ртом и шляпой, набитой искусственными фруктами.


Бернадин Шуетт, подумал Кассон. Которая не одобряла все, что только можно вообразить, в двадцати фильмах. Насколько она была хороша, театральная актриса с многолетним опытом характерных ролей. Она была в ужасе, когда режиссер, старина Маршан, поставил эту ужасную шляпу. “О нет, вы не можете говорить серьезно!” Но он был серьезен и прав. У нее было лицо соленого огурца и уксусный взгляд, но шляпа все исправляла. Конечно, в реальной жизни все было не так. Шуетт, завсегдатай вечеринок с поясом с подвязками в клубе "Монокль", куривший сигары, был знаменит изысканно непристойными песнями и номерами мюзик-холла, которые вызывали слезы смеха и портили тушь для ресниц.


Ближе к концу фильма сцена в гостиничном номере - убежище. Для Дэни и Вальмаса это в последний раз, и они это знают. Цитрин сидит на краю кровати, ее прелестная грудь обтянута мягким свитером. “Больше некому”, - говорит она, медленно и решительно качая головой. “Больше никогда”. Кассон прикусил губу. Ей было восемнадцать, когда снимались "Ночной пробег". Позже она стала актрисой, но не в тот день, не в тот день.


Как ни хорошо было находиться в кинотеатре, так же плохо было выходить на улицу, под жестокий дневной свет. “Тебе понравилось?” Спросил Кассон.


“Ну, что-то в этом роде...”


Кассон кивнул. Он догадывался, что Кернер не знал, кто он такой, просто беглец, которого нужно было спрятать. “Хочешь прогуляться? Это не так далеко”.


“Нет”, - сказал Кернер. “Сейчас мы должны идти домой”.


Снова начался дождь, когда шел дождь, это был совсем другой город. Они пошли пешком к метро. В тот день войска гестапо начали поджигать синагоги Парижа; серый полдень окутывал бурый дым, иногда видимый над крышами.


Париж. 20 октября.


Мадам Кернер вязала, постукивая спицами во время работы. Кассон смотрела в окно квартиры напротив, шторы в которой всегда были задернуты. Скука оттого, что его прятали, грызла его, он был готов сбежать. К этому времени его жизнь в отеле "Виктория" светилась в воспоминаниях - он был голоден, но он был свободен.


Телефон Кернеров висел на стене в кухне. Он зазвонил впервые с тех пор, как Кассон появилась в квартире. Мадам Кернер подняла глаза от своего вязания. Кернер пошел ответить. Кассон слышал разговор из гостиной.


“Кто это?”


Кернер прислушался.


“Очень хорошо. Во сколько?”


Снова.


“Да, сэр”,


И еще раз.


“Да, сэр”.


И, наконец: “В пятнадцать тридцать, говорите вы. В Курбевуа”.


Час спустя Кассон ушел. Мадам помогла ему сложить “его вещи” - две книги из букинистического магазина, несколько носков и нижнее белье - в коричневую бумагу, которую она перевязала для него бечевкой. “Прощайте, месье”, - сказала она. И пожелала ему крепкого здоровья.


Кернер первым вышел на встречу. Они проехали несколько станций метро, отстояли очередь в пункте контроля гестапо и в конце концов добрались до Курбевуа, расположенного на другом берегу Сены от Нейи, но отдельного муниципалитета. Они дошли до Hotel de Ville, ратуши, сложного лабиринта бюро с длинными очередями перед офисами, где обрабатывались налоги, лицензии, продовольственные талоны, свидетельства о браке, печати и аттестации практически на все - все бюрократическое колдовство французского существования. У входа в здание Кернер сказал ему, куда ему идти, а затем они попрощались.


“Спасибо, что позволили мне остаться с вами”, - сказал Кассон.


“Не за что”. Они очень официально пожали друг другу руки. Кассон вошел в здание и поднялся по лестнице на второй этаж. Залы были переполнены, люди были повсюду; кто-то бродил потерянный, кто-то был полон мрачной решимости, кто-то переводил взгляд с адреса на официальном письме на названия на дверях офиса. Это оно?


Наконец, Кассон нашел Отдел регистрации рождений, протиснулся сквозь очередь, представился как Марин, и его направили в небольшой кабинет в конце коридора. Он открыл дверь, и там за письменным столом, в темном костюме, сидел человек, которого он знал как капитана Дегрейва.


В мае 1940 года, когда Кассон был восстановлен в звании капрала в кинематографическом отделе Сорок пятой дивизии, подразделением командовал Деграв. Они отсняли кадры французской обороны форта в Седане, затем направились к относительно спокойной линии Мажино, но обнаружили, что дороги стали практически непроходимыми из-за беженцев, спасающихся от боевых действий на севере. Погожим майским утром в поле недалеко от Бувеллана пикирующий бомбардировщик Stuka уничтожил обе их машины и снаряжение, и Деграв расформировал подразделение, отправив Кассона на юг, в Макон, переждать конец войны в изолированных армейских казармах.


Где бы он ни был с того дня и что бы ни делал, Деграйв был таким, каким его помнил Кассон: тяжелое, смуглое лицо, редеющие волосы, возможно, немного староват для звания капитана, с чем-то печальным и упрямым в характере. Деграв всегда был отстраненным человеком, не склонным к праздным разговорам. Тем не менее, они вместе служили под огнем, в блокгаузе, защищавшем французскую сторону реки Маас, и были рады видеть друг друга.


“Итак, ” сказал Дегрейв, когда они пожали друг другу руки, “ мы выжили”.


“Мы это сделали”, - сказал Кассон. “Каким-то образом. А как насчет Меневаля?” Меневаль был оператором подразделения. Каждый день он звонил своей жене с телефонов в деревенских кафе.


“Он благополучно вернулся в Париж”. Деграв улыбнулся. “И к семейной жизни”.


“А потом вы уволились из армии?”


“Сейчас я работаю в Управлении общественных работ в Виши. Мы отвечаем за содержание дорог, мостов и тому подобное”.


“На ЗНО?”


“Да, но у нас есть проекты и в регионе, управляемом Германией”.


Например, прятать кинопродюсеров в квартирах Нейи, подумал Кассон.


Деграв положил на стол пачку "Гитанес". “Пожалуйста, - сказал он, - угощайтесь”. Кассон взял сигарету и закурил, Деграве тоже. Из соседних офисов до них доносился ровный гул разговоров.


Деграве вытряхнул спичку. “На самом деле, я остаюсь тем, кем всегда был, капитаном армии и офицером разведки”.


Кассон обдумал это, вспоминая, что сделало подразделение. “Была ли работа, которую мы выполняли, какой-то разведывательной миссией?”


“И да, и нет. Это не было тайной операцией, но во время войны очень нужна документация. Это была моя работа, ну, по правде говоря, они поручили ее мне. Вы знаете Францию, вы знаете бюрократию, вы знаете политику, так что вы поймете, как меня послали снимать кинохронику фортов на Маасе. В конце концов, это не имело значения, мы проиграли войну. Но жизнь продолжается, и некоторые из нас продолжают служить ”.


“С де Голлем?”


"Нет" Дегрейва было решительным. “Управление общественных работ - это организация прикрытия. Мы воссоздали бывшую Службу контроля, разведывательную службу - оперативное подразделение Немецкого бюро.”


Деграв подождал ответа, Кассон кивнул.


“Что касается де Голля и голлистского сопротивления, конечно, мы поддерживаем их цели. Но они базируются в Лондоне, они существуют на британскую добрую волю и британские деньги. И у них тесные связи - возможно, даже слишком тесные - с британской разведкой, в то время как наша служба действует исключительно в интересах Франции. Это может звучать как тонкое различие, но оно может иметь значение, иногда решающее. В любом случае, причина, по которой я рассказываю вам все это, заключается в том, что мы хотим предложить вам работу. Безусловно, трудную, возможно, опасную. Что бы вы об этом подумали? ”


Кассон пожал плечами. Он понятия не имел, что чувствовал. “Это то, что я могу сделать?”


“Мы бы не спрашивали, если бы так не думали”.


“Что это?”


“Связь. Не традиционная форма, но достаточно близкая”.


“Связной”, - сказал Кассон.


“Ты бы работал на меня”.


Кассон колебался. “Я подозреваю, вы знаете, что я был связан со шпионажем. В первый год войны. Это была катастрофа. Одна фабрика была сожжена дотла, но британские агенты были арестованы, а мой друг убит.”


“Нужно ли было сжигать фабрику дотла?”


“Из него делали военный материал для немцев”.


“Тогда, может быть, это не было катастрофой, может быть, выполнение работы просто обошлось дороже, чем вы считали нужным”.


Кассон никогда не думал об этом с такой точки зрения. “Возможно”, - сказал он.


“Скажи мне вот что, у тебя есть семья? Есть ли люди, которые зависят от тебя?”


“Нет. Я один”.


“Хорошо”, - сказал Деграйв. Слово повисло в воздухе, оно означало: "Тогда что ты теряешь? “Ты можешь отказать нам прямо сейчас, или ты можешь подумать над этим. Лично я был бы признателен, если бы вы сделали хотя бы это. ”


“Все в порядке”.


Деграв опустил глаза. “Печальная правда в том, - тихо сказал он, - что страна не сможет выжить, если люди не будут сражаться за нее”.


“Я знаю”.


“Тогда ты подумаешь над этим. Потратьте час. Если хотите, больше”.


Не было смысла ждать час. Он взялся за работу; у него не хватило духу отказаться.


Кассон долго шел, держа под мышкой свои мирские блага в пакете из оберточной бумаги. Деграв дал ему несколько сотен франков и название отеля и сказал, что с ним свяжутся.


Он пересек Сену по мосту Леваллуа. Баржи медленно двигались по воде стального цвета, флаги со свастикой развевались на осеннем ветру. Несколько стариков, облокотившись на парапет, ловили усачей бамбуковыми шестами. У подножия моста проходила рыночная улица; длинные очереди начинались у дверей и огибали углы. На некоторых витринах белыми буквами было написано Entreprise Juive, две или три были разбиты, осколки стекла блестели на полах пустых магазинов. На стенах зданий немцы расклеили прокламации: “Все акты насилия и саботажа будут караться со всей строгостью. Под актами саботажа понимается любой ущерб посевам или военным объектам, а также порча плакатов, принадлежащих оккупирующим державам ”. Кассон увидел старый плакат, датированный июнем 1940 года, крупный шрифт выцвел на солнце и под дождем. Новые версии сулили смерть за длинный список нарушений, и, как с сожалением отметил Кассон, они не были "испорчены” - ни карикатур, ни лозунгов.


На другой стороне улицы было кафе, он сел за стойку и заказал бокал вина. Черт с тобой, подумал он. Он не хотел драться. Он хотел спрятаться, это была правда. Найди женщину, заберись на какой-нибудь чердак и жди окончания войны.


Он выпил вино, оно обожгло ему горло. “Что это?” он спросил мужчину за стойкой.


“Сиди Ларби, четырнадцать процентов. Из Алжира. Хочешь еще?”


“Все в порядке”.


Деграв был хорошим офицером на Маасе. И когда стало ясно, что немецкие танки перейдут реку, его друзья из генерального штаба вывели их оттуда. Он был обязан своей жизнью Деградации.


Он расплатился по счету и направился на запад, в сторону 17-й улицы. Уже почти стемнело. Весь день было серо, осенняя гризайль опустилась на каменный город. Теперь, сразу после заката, выглянуло солнце, зажигая огни в облаках на горизонте.


Париж. 26 октября.


Отель "Бенуа". Так получилось, что это было место, которое он посещал не один раз, хотя на самом деле никогда там не ночевал. Отель был памятником полуденной любви. Владельцы были сдержанны и имели давнее, проверенное временем соглашение с полицией, поэтому удостоверения личности никогда не проверялись слишком тщательно, и поколения ”Дювалей“ и ”Дюранов" обрели в "Бенуа" комфортную анонимность. “У общества должны быть законы, - говаривал его друг-юрист Арно, - и у общества должны быть удобные средства их обойти”.


Комната Кассона выходила окнами на улицу и небольшой парк - звук опавших листьев, шелестящих на ветру, убаюкивал его по ночам. Тайная жизнь отеля иногда слишком сильно напоминала ему о его прошлом - пары с отведенными глазами, аромат духов в воздухе и время от времени, днем, крики влюбленных.


Деграв оставил для него сообщение на стойке регистрации, и вечером 26-го они встретились в соседнем отеле.


“Тебе удобно?” Спросил Деграв.


Кассон сказал, что так оно и было.


Деграв снял пиджак и повесил его на спинку стула. Кассон сел на край кровати. “Что мы пытаемся сделать прямо сейчас, ” сказал Деграве, “ так это установить контакт с различными группами сопротивления и наладить с ними линии связи. В конечном итоге нам всем придется работать вместе. Теперь ясно, что Германия не вторгнется в Великобританию, поэтому Великобритании придется найти способ вторгнуться в оккупированную Европу. И они не смогут победить без агрессивного сопротивления и разведывательных сетей на Континенте.


“На данный момент наиболее активной группой сопротивления является ФТП, франкоязычные и партизанские отряды, названные в честь партизан, участвовавших во франко-прусской войне 1870 года. ФТП - это подпольная инициативная группа Французской коммунистической партии. Мы хотим, чтобы вы установили с ними контакт от имени разведывательной сети, которой мы управляем в Виши ”.


Деграве сделал паузу, ожидая ответа Кассона. “Как бы я это сделал?” Спросил Кассон.


“Ты найдешь способ. Мы поможем тебе, но в конце концов ты сделаешь это сам”.


Это безумие, подумал Кассон. Этого никогда не случится. “Ты хочешь, чтобы я притворился, что присоединяюсь к ним?” - сказал он.


“Нет, это не сработает. Они организованы в ячейки, блоки, полностью отделенные друг от друга, что делает проникающие агенты практически бесполезными. Вам придется обратиться к ним как к Жану Кассону, бывшему кинопродюсеру, действующему от имени телеканала в Виши. Единственный путь - честность ”.


Кассон кивнул - это, по крайней мере, имело смысл. “Почему я?” он сказал.


“Это должен быть кто-то нейтральный, аполитичный, не социалист, не консерватор. Кто-то, кто не участвовал в политических войнах. У вас, безусловно, были контакты с членами партии в киноиндустрии - случайные, без проблем. Они будут знать, кто вы, они будут знать, что вы не работали против них ”.


Это было правдой. Его сценарист, Луи Фишфанг, был марксистом - фактически сталинистом. Он был не единственным. Там был Фужер из профсоюза электриков; актер Рене Морган, который воевал в Испании; многие другие. Его никогда не волновала их политика, пока они не закрыли его съемочные площадки.


“Дело в том, Кассон, что ты всем нравишься”.


От Кассона - очень неуверенный кивок. Прежде всего, это была неправда, было много людей, которые его ненавидели. Во-вторых, определенная профессиональная приветливость, по его мнению, не была ключом к тому, чтобы банды красных убийц пользовались доверием. Но с другой стороны, Дегрейв тоже был не совсем неправ. Он действительно нравился людям - достаточно часто, потому что, когда дело касалось денег или социального статуса, сексуальной жизни или политики, ему действительно было все равно.


“Чем больше вы будете думать об этом, - сказал Деграве, - тем больше вы увидите того, что видим мы”. Он сделал паузу на мгновение. “Также верно, что вы придете с подарками. Что это может быть, я не могу сказать, но мы знаем партию, среди них время от времени были наши агенты, и мы знаем, как они действуют. Они потребуют конкретных доказательств добросовестности - им наплевать на слова. Есть ли во всем этом смысл?”


“Да”.


“Мы боремся с партией с 1917 года, и нет никаких сомнений в том, что их цель - править этой страной. На протяжении 1930-х годов они создавали сети во Франции, особенно в сфере вооружений. Было дело Лидии Шталь, дело Кремета, операции всех видов. Некоторые из них попали в газеты, некоторые просто умерли тихой смертью, а некоторые мы так и не раскрыли. Они пытались украсть наши коды, они агитировали в доках и оборонной промышленности, они шпионили за учеными.


“Партия была объявлена незаконной - загнана в подполье - в 38-м. Они выжили, они процветали - для них секретность подобна воде в пустыне. А в 1940 году, когда Франция была захвачена и пакт Гитлера-Сталина все еще действовал, они призывали рабочих не воевать со своими немецкими товарищами. После капитуляции немцы разрешили партии издавать Humanite, в котором де Голля называли инструментом британского империализма. Затем, когда в июне прошлого года произошло вторжение в Россию, сальто. ”


“Это я действительно помню”.


“Бесстыдница. Но до этого момента во Франции практически не было сопротивления немецкой оккупации. О, время от времени такое случалось. В витрине книжного магазина на улице Риволи стояла фарфоровая статуэтка спаниеля, поднимающего заднюю лапу, - она просто случайно оказалась рядом с экземпляром "Майн Кампф". Было несколько студенческих демонстраций, одна из них, в Булонском лесу, была кровавой, но не намеренно. Мы видели несколько листовок: ‘Французы, вы не на более сильной стороне. Имей мудрость дождаться подходящего момента’ - но на этом все и закончилось. Французский народ принял attentisme, стратегию выжидания. Насколько мы могли судить, это было равносильно сотрудничеству ”.


“Я видел это своими глазами”, - сказал Кассон.


“В Пасси?”


“Да. Большинство людей боялись что-либо делать”.


“Не коммунисты. В июне прошлого года, когда в Россию вторглись, это было похоже на то, как если бы кто-то разворошил осиное гнездо. Внезапно начали расстреливать немецких офицеров - это было нетрудно, они разгуливали по городу, как будто он им принадлежал. В октябре был убит немецкий комендант Нанта. В отместку были убиты сорок восемь заложников. Последовали другие нападения, немцы нанесли ответный удар. Они гильотинировали Жана Кателаса, члена центрального комитета партии, они казнили юристов-коммунистов и польских евреев - сорок за одного, пятьдесят за одного. ФТП и глазом не моргнул. Согласно старой большевистской максиме, убийство в отместку просто привлекает новых рекрутов, так что это не причиняло им вреда ”.


“Это правда?”


“Это так. Но для некоторых это слишком хладнокровно. Политика голлистского сопротивления заключается в убийстве французских предателей, но они не нападают на граждан Германии. Люди в Москве, которые руководят Французской коммунистической партией, без сомнения, считают это довольно изящным отличием, но ведь их война намного хуже всего, что происходит здесь. Мы слышали, например, что немцы в окрестностях Смоленска устраивали охотничьи вечеринки, похожие на охоту на лис в английском графстве, когда загонщики выгоняли евреев и крестьян из леса, а солдаты расстреливали их.


“Русские нанесли ответный удар. До обергруппенфюрера СС дошел слух о зарытом золоте на совхозе Поляково. Он привел подразделение на ферму, и они начали разбирать здания в поисках этого. Управляющий умолял их остановиться, объясняя, что без крова крестьяне умрут от холода, когда наступит зима. Пожалуйста, сказал он, дайте мне двадцать четыре часа, чтобы добыть золото. Офицер СС согласился и оставил там отряд из четырех человек, чтобы управляющий не сбежал в лес. На следующий день подразделение СС вернулось. Все здания были сожжены дотла, уцелел только офис. Внутри, на столе, стояла большая кожаная коробка с надписью Gelb, золотой, написанной на ней белой краской. Когда они открыли коробку, то обнаружили головы четырех солдат, которых оставили на страже.”


Деграв сделал паузу, ожидая ответа Кассона.


“И это только начало”, - сказал он.


“Это верно, и это может продолжаться двадцать лет. Руководство ФЦП, безусловно, находится под сильным давлением Москвы - сделайте что-нибудь, что угодно, - вот почему мы считаем, что к ним можно обратиться”.


После собрания он вышел прогуляться, чтобы проветрить голову на ночном воздухе, и подумал о том, чего не сказал Деграде. Война между секретными службами и французскими коммунистами началась давно - возможно, еще в 1789 году. Рабочий класс и аристократия вели ее по крайней мере так долго. Кассон вспомнил время, когда он учился в университете, в Высшей нормальной школе. Несколько консервативных нормалистов в белых перчатках взяли на себя управление зданиями, чтобы сорвать забастовку ремонтников. Дегрейв и, без сомнения, его коллеги происходили из того класса, который всегда готовил офицеров для военной службы. Не столько богатые, сколько старые, очень старые, земельная аристократия, взявшая свои названия от деревень, которые она давала в средние века. Что, задавался вопросом Кассон, они делали с кем-то вроде него? Он не был леваком, но и не был одним из них. Он не был евреем, но он работал по еврейской профессии. Он был, в конце концов, парижанином. И не парижанин из семьи двух центов.


Он зашел в кафе, постоял у стойки и заказал пиво - этого вполне хватило бы на ужин. Он рассказал Деграве историю своего побега из офиса гестапо. “Не беспокойтесь об этом”, - сказал Деграв. “Их список разыскиваемых подозреваемых исчисляется тысячами. Мы думаем, вы будете в безопасности, если будете держаться подальше от неприятностей - большинство арестованных в эти дни людей предали. Ревнивые соседи, брошенные любовницы и тому подобное.”


Никакой опасности здесь нет, подумал Кассон.


Более чем вероятно, что коммунисты убили бы его. Эти люди не тратили время на размышления о ваших мотивах. Если они почувствовали угрозу, они застрелили вас. Они были идеалистами, воевавшими со всеми, кто вставал у них на пути. Один из университетских друзей Кассона говорил с оттенком презрения: “Они верят во все, что могут доказать, и они могут доказать все, во что верят”. Верно. Но они сражались в Испании и погибли за то, во что верили.


Он вышел из кафе и направился прочь от отеля. Он был встревожен, хотел как можно дольше избегать маленькой тихой комнаты. Внезапно улицы показались знакомыми, каким-то образом он вернулся в свой старый район, 16-й округ Пасси. Он пересек улицу Ассомп, где его жена Мари-Клер жила со своим бойфрендом Бруно, владельцем автосалона. Кассон уставился на плотные шторы. Были ли они дома? Обычно можно было определить, горит ли там свет. Нет, он думал, что нет. Их не было дома, вероятно, на званом обеде. Он двинулся дальше. К нему приближается офицер люфтваффе с француженкой под руку. Красивый мужчина с ястребиным носом, гордой осанкой, поля шляпы затеняют его глаза. “О, но нет, - сказала женщина, “ этого не может быть”. Затем она рассмеялась - очевидно, это было правдой.


Улица Шарден. Его старое здание, его квартира на пятом этаже с маленьким балконом. Через стеклянные двери он смотрел на верхнюю треть Эйфелевой башни. По предательскому свечению на краю штор он был уверен, что дома кто-то есть.


В темноте к нему приближался силуэт. Женщина, слегка согнувшись, быстро шла. “Мадам Фиту!” Это вырвалось прежде, чем он успел это остановить, - его старая консьержка.


Она остановилась, пристально посмотрела на него, затем прижала руку к сердцу и выдохнула: “Месье Кассон?”


Он перешел улицу. Мадам Фиту, в длинном черном пальто и черном платке, повязанном под подбородком, явно одета для ночных вылазок. Авоська с картошкой наводила на мысль о визите к бакалейщице с черного рынка или, возможно, к одной из ее бесчисленных сестер, все они жили в деревне и выращивали овощи. Когда он приблизился, она спросила: “Это можешь быть ты?”


“Приятного вечера, мадам”, - сказал он.


“Я знала, что ты вернешься”, - сказала она.


“Как видишь”.


“О, месье”.


“Все идет хорошо, мадам? У вас и вашей семьи?”


“Я не могу жаловаться, месье, и, если бы я жаловался...”


“В наши дни все не так просто”.


“Нет, мы должны... месье Кассон, вы пришли за рубашками!”


“Рубашки”?


“Я говорила… ну, это было год назад, но я подумала, что месье Кассон наверняка услышит об этом”.


“Мадам?”


Она подошла ближе. “Когда пришел немец, полковник Шафф-Шуфф- ну, хоть что-то”. Она презрительно фыркнула - эти иностранцы и их причудливые имена! “Как бы ты это ни говорила, он приказал своему водителю выбросить твои вещи на улицу. Я смог спасти, ну, месье, в тот день шел дождь, но мне удалось спасти несколько рубашек, две из них, хорошие. Я сохранил их для вас. В коробке. ”


“Мадам Фиту, благодарю вас”.


“Но минутку!” - сказала она, очень взволнованная, исчезая в здании. Кассон отступил к стене. Он слышал, как поворачиваются ключи в замках, как открываются, затем закрываются двери. Над головой пролетел самолет - сирены воздушной тревоги не прозвучали, так что они, должно быть, немецкие, подумал он. Направлялись на запад, бомбить Ковентри или ливерпульские доки. Бомбардировщики гудели вдали, как мне показалось, довольно долго, затем мадам Фиту появилась снова, все еще очень взволнованная и тяжело дышащая. “Да”, - торжествующе сказала она. “Вот они”.


Он взял сверток, завернутый в лист газеты, и снова поблагодарил ее. “Мадам Фиту, вы не должны никому говорить, что видели меня. Было бы очень опасно, если бы вы это сделали. Для нас обоих. Ты понимаешь?”


“Ах”, - сказала она с заговорщическим выражением лица, - “Конечно”. Секретная миссия. “Вы можете положиться на меня, месье. Ни слова”.


Он пожелал ей доброго вечера и поспешил прочь, в ночь, проклиная себя за глупость. Что с ним такое? В нескольких кварталах от дома, в тени, он развернул газету. Его парадная рубашка для смокинга - он носил ее с перламутровыми запонками и гвоздиками, которые достались ему после смерти отца. Ну, это не имело значения, он мог продать это, на улице Франко-Буржуа был рынок подержанной одежды. И потом, мягкая серая рубашка, которую он надевал со свитерами по выходным. Оно пахло одеколоном, которым он обычно пользовался.


Evreux. 27 октября.


В шесть тридцать утра ночная смена Manufacture d'Armes d'Evreux выехала за ворота фабрики на велосипедах, направляясь домой, в рабочие кварталы на окраине города. Вайс ехал вместе с ними, медленно крутя педали, держа портфель под мышкой. По мощеной улице, которая сейчас в основном грунтовая, мимо нескольких старинных зданий, на небольшую площадь с церковью и кафе. Он приковал свой велосипед цепью к забору перед церковью и зашел в кафе. Было многолюдно, мокрые собаки спали под столами, в камине дымился огонь, две женщины с чересчур ярким макияжем угощали мужчин за стойкой настоем цикория.


Вайс оглядел комнату и заметил Ренана в углу, играющего в шахматы. Твердая голова с бахромой седых волос, изможденное лицо, возможно, когда-то бывшее красивым. Он оперся подбородком на сложенные руки и сосредоточился на доске. Увидев Вайсса, он тихо заговорил со своим оппонентом, который встал и вышел из-за стола. Вайс сел и некоторое время изучал доску. “Итак, Морис, ” сказал он, “ похоже, я тебя почти поймал”.


“Не будь так уверен”, - сказал Ренан. У него был низкий голос, хрипловатый, слова быстрые и отрывистые.


“Как тебе жизнь?” Спросил Вайс, делая ход ладьей.


Ренан взглянул на него, почти улыбаясь. Очевидно, он сделал неудачный ход. “Это продолжается”.


“А работа?”


Ренан поднял брови, не слишком выразительный жест, но для него это многое значило. “У бошей везде свои носы. Сейчас все довольно плохо”.


“Нам нужны кое-какие вещи”.


Ренан кивнул. Взял пешку конем.


“Все еще выпускаешь MAS 38?” Митральезный пистолет MAS Modele 38 - пистолет-пулемет калибра 7,65.


“Да. Ходят слухи, что нас собираются переоборудовать под немецкое оружие, но оно все еще находится в производстве ”.


“Нам нужно немного”.


“Сколько?”


“Все, что мы можем получить”.


Ренан выглядел сомневающимся. “В наши дни это не так просто. У них есть информаторы. И у ворот фабрики стоят немецкие охранники, типа полевой полиции. Иногда они заставляют нас выворачивать карманы. И они контролируют грузовики и железнодорожные вагоны, когда они уезжают ”.


“Ты можешь попробовать?”


“Конечно”.


Ренан достал трубку и жестянку с табаком, набил миску указательным пальцем и закурил. Он был боевиком тридцать лет. Еще во время трудовых войн конца тридцатых годов оружейники Renault, которые строили танки, и Farman, где производились самолеты, саботировали производство оружия. В коробках передач остались незакрепленные гайки и болты, в картере - железные опилки и наждачная пыль. Когда танкисты пытались вести боевые действия в 1940 году, они обнаружили следы пилы на масляных и бензопроводах, из-за чего они вскрылись после нескольких дней использования. В Farman перерезали латунные провода в двигателе, что позволило авиационному газу попадать на горячие выхлопные трубы. Некоторые французские истребители загорелись еще до того, как они увидели "Мессершмитт".


Когда Ренана попросили сделать то же самое в Эвре, он выполнил приказ. На самом деле, он никогда не говорил "нет" - ни Вайсу, ни сотруднику Коминтерна, который был до него.


“Как скоро?” Спросил Вайс.


Ренан обдумал это. “ Может быть, на выходных. У нас есть один немец, он раньше был слесарем в Эссене. Мы свели его с девушкой в городе, вот так мы с ним и разговариваем, и поддерживаем его хорошее настроение бренди, всем, что попадется под руку. Но тогда, вы понимаете, мы говорим об одной или двух вещах, если он согласится смотреть в другую сторону. Кое-что он может починить со своими приятелями у ворот, инструменты и так далее, но не это.”


Вайс мрачно кивнул. Та же история была в Сент-Этьене и на заводе Шнайдера - французском аналоге завода Круппа.


“Хочешь, мы попробуем?” Сказал Ренан.


“Да. Делай все, что в твоих силах”.


Они немного посидели. Вайс уставился на доску. Ладья действительно была неправильным ходом. “Что ж”, - сказал он. “Пора идти”.


“Попросите кого-нибудь зайти в первой половине следующей недели”.


“Здесь?”


Ренан кивнул.


“Спасибо за помощь”, - сказал Вайс.


“Не стоит благодарности”.


Выйдя на улицу, Вайс разблокировал свой велосипед и поехал крутить педали в сторону железнодорожной станции. Хочешь, мы попробуем? Ренан тихо, по-своему, сказал ему, что это не сработает. Конечно, он предпринял бы попытку и принял бы на себя последствия, он просто хотел, чтобы Вайс знал, что попытка обречена на провал.


Но у Вайса не было выбора. Московский центр давил на него сильнее, чем когда-либо: он должен приобрести боевое оружие, он должен быть готов вооружить партизанские отряды, он должен атаковать немецкие объекты в оккупированной Франции. Он работал со старшими оперативными офицерами Службы В - отдела разведки ФТП, - что делало его примерно равным полковнику в армии, и ему было приказано отправить войска в бой.


В Париже у него были группы убийц, такие как Иванич и Серра, примерно по двадцать оперативников в каждый данный момент. Затем были давние боевики, такие как Ренан, и добровольцы, почти все молодые и неопытные.


Центру было все равно. Они сообщили ему, что раненых солдат выписали из военных госпиталей и отправили служить на линию обороны, проходящую через пригороды Москвы. В Париже они хотели действий, кровавых и решительных, и прямо сейчас. Цена была несущественной.


Париж. 2 ноября.


Исидор Шапера быстро поднимался по темной лестнице, его пальцы скользили по перилам. Впереди крысы разбегались от приближающихся шагов. Время уходить, друзья мои, прибыл сам Главный Крысеныш. Важный разговор - здание пугало его, так было всегда. Ветер вздыхал в пустых коридорах и доносил запахи старой кухни. Иногда оно открывало двери или захлопывало их. Здание на маленькой улочке в задней части 11-го округа пустовало с тех пор, как в 1938 году обрушился угол крыши, когда жильцов выгнали, двери заперли на висячий замок, а окна выкрасили белыми буквами X.


Теперь он служил секретной базой подразделения Перезова, названного в честь героического большевика-пулеметчика в гражданской войне, последовавшей за революцией. Командир подразделения Шапера открыл дверь в комнату на третьем этаже, убедился, что одеяло надежно приколочено к окну, и зажег свечу в блюдце на деревянном стуле. У него не было часов, но он слышал восьмичасовой бой колоколов Собора Парижской Богоматери. Десять минут спустя под зданием загрохотала линия метро 9. Его встреча была назначена на 8:20, он пришел раньше.


Он родился в Кишиневе - иногда в Румынии, иногда на Украине или в СССР, но для евреев это почти одно и то же. Его семья вышла на свободу в 1932 году, подкупив турецкого морского капитана в Одессе. Тем летом они добрались до Польши, когда ему было десять, затем осенью 1933 года отправились в Париж, где его отец нашел работу продавца у производителя бижутерии. Исидор пошел в 11-ю школу, по сути, в гетто. Ему удалось выучить французский благодаря силе воли и повторению. Это было тяжело, но не так тяжело, как в хедере в Кишиневе, где он часами сидел на деревянной скамейке, повторяя отрывки из Торы, чтобы запомнить их.


Это старье, подумал он. Оно подавляло евреев, делало их слабыми и бессильными. В борьбе рабочего класса вы не молились, вы сопротивлялись. Имел ли это в виду раввин Элеазер? Или он это имел в виду? Тем временем они вышибли дверь и увели тебя.


Это была не теория. Они сбежали от казаков в Кишиневе и антисемитских банд в Люблине, но немцы пришли за ними в Париж. Осенью 1940 года его отец почувствовал, что надвигается, попытался отправить письмо родственникам в Бруклине - теперь уже по фамилии Шапиро, - а затем договорился о том, чтобы трое детей остались во французской еврейской семье в Бобиньи, на окраине города. Год спустя, в августе 1941 года, до них дошел слух: полиция планировала задержать евреев иностранной национальности. Вернувшись домой из школы с простудой и лихорадкой, Исидор был отправлен в Бобиньи. Остальным членам семьи повезло меньше. Полиция прибыла 11-го числа на "рафле", с облавой. Когда Исидор вернулся домой, в квартире было тихо. Они исчезли.


К тому моменту подразделение Корнилова действовало уже шесть месяцев. Коммандеру Шапере только что исполнилось девятнадцать, его двоюродному брату Леону - на два года младше, - его однокласснику Кону и его девушке Еве Перлемер. Ева не была беженкой, как остальные. Она происходила из хорошей семьи - ее отец был театральным агентом - с деньгами, из семьи, которая жила в Париже на протяжении нескольких поколений. Но после Августовского розыгрыша она была преданным членом подразделения.


Осенью 1941 года Исидор Шапера бросил школу. Он устроился на работу разгружать грузовики в Ле-Халле, поддерживал контакт с партийными активистами, разбил несколько окон, оставил несколько листовок в метро, организовал стихийные акции трудящихся.


Недостаточно, даже близко. К тому времени не только немцы хотели расовой войны. Он возненавидел их физически, возненавидел их лица, то, как они ходили или смеялись. Они украли его семью. Его бедный отец, не сильный человек, гораздо лучше разбирающийся в любви, чем в гневе, попытался бы защитить свою жену и детей, протестовал бы - Шапера знал это - и, дрожа и возмущаясь, был бы небрежно отброшен в сторону. Коммандер Шапера отказался скорбеть, слезы скорби и ярости были для него просто слезами, и у него были дела поважнее.


Шаги на лестнице, легкие, но уверенные. Weiss. Шапера вышел в коридор и тихо позвал: “Я здесь, наверху”.


Вайс подошел к нему с портфелем под мышкой.


“Я надеюсь, ты поставишь дверь на место”, - сказал Шапера.


“Да, я это сделал”.


После нескольких дней осмотра здания Шапера и его друзья приступили к работе над дверью на заднем дворе, осторожно открутив металлический фланец, чтобы винты можно было снова вставить в деревянную раму, а висячий замок остался на месте.


Вайс сел на одеяло на полу, и они некоторое время вели светскую беседу. Шапере нужна была еда? Еще одно одеяло? Это было почти по-отечески, но Вайс не мог остановиться. Шапера был похож на детей, с которыми он вырос. Слишком бледный, с вьющимися волосами и мягкими глазами - все было шуткой, ничто не могло причинить им боль. Давным-давно, подумал Вайс, задолго до того, как он стал "Вайсом” - своим семнадцатым именем.


“Машина”, - сказал Вайс. “Ты можешь на нее положиться?”


“Не волнуйся. Он хороший. Тальбот”.


“Сколько дверей?”


“Четыре”.


“Где оно?”


“В деревне. Бонневаль, недалеко от Шартра. У Перлемеров там есть маленький домик для каникул. Когда пришли немцы, они спрятали машину в сарае”.


“Простите, что спрашиваю - вы умеете водить?”


“Нет. У Евы есть. Ее отец обычно разрешал ей кататься по деревне”.


“Как ты его туда доставишь?”


“Мы приедем на рассвете, сразу после комендантского часа. Мы нашли гараж, которым никто не пользуется, в Сен-Дени. Мы можем добраться туда из деревни по проселочным дорогам, тогда мы в восьми минутах езды от шоссе 17, недалеко от Обервилье.”


“Восемь минут?”


“Да”.


“Откуда ты знаешь?”


“Мы рассчитали время для других машин. Немецкие машины”.


“Хорошо. Восемь минут”.


“А как насчет оружия?”


Вайс расстегнул ремни своего портфеля, открыл клапан и достал три револьвера и небольшую коробку. Пистолеты были подержанные, шестизарядные модели со стволами средней длины. Шапера взял один и осмотрел его. Рукоятка была поцарапана, мушка подогнана ровно, чтобы не зацеплять карман; патронники были пусты. Под цилиндром на металле было выбито название производителя, затем слово на незнакомом ему языке, которое, вероятно, означало компанию.


“Есть четвертый”, - сказал Вайс. “Но его нельзя будет забрать до завтра. Будь здесь завтра вечером, в это же время, я попрошу кого-нибудь принести его. Что касается боеприпасов, то у вас в коробке тридцать патронов.”


Шапера кивнул. “Хорошо”, - сказал он. “На большее не будет времени”.


Вайс хотел вооружить группу пистолетом-пулеметом, но им пришлось бы сделать все возможное с пистолетами. Человек, которого он отправил в Эвре в понедельник, вернулся с пустыми руками. “По словам наших друзей, ” сказал он Вайсу, “ Ренан и его товарищ по имени Бернард пытались украсть шесть ящиков MAS 38 с погрузочной платформы. Кто-то знал об этом, потому что немцы их ждали. Бернард в тюрьме. Ренан попытался убежать, и они застрелили его.


Ева поднялась по лестнице в десять. Она принесла ему вкусный сэндвич - ливерную колбасу с горчицей между толстыми ломтями свежеиспеченного белого хлеба и банку холодного чая, посыпанного сахаром. “Очень хорошо”, - сказал он.


Она улыбнулась. “Кто-то же должен тебя кормить”.


“О, я получаю то, что мне нужно”.


Она приподняла бровь, зная, что это неправда. У нее были гладкие каштановые волосы, узкое, внимательное лицо, и она носила очки с толстыми стеклами. Он никогда не видел ее накрашенной. “Но потом она раздевается, - однажды сказал он Леону, - и ты падаешь в обморок”.


“Ты упала в обморок?”


“Я должен был”.


“Как она выглядела?”


“Эй, не суйся не в свое дело”.


Он доел сэндвич, было уже слишком поздно, чтобы она успела вернуться домой до наступления комендантского часа. Они немного поговорили, но не могли ждать. Она задула свечу, встала и разделась. Богиня, подумал он. Округлые бедра с узкой талией, полные груди, длинные линии желтоватой кожи. Она была осторожна со своей одеждой, сложила все в аккуратную стопку, затем легла рядом с ним. Они некоторое время целовались, затем он перекатился на нее сверху.


Он вздрогнул, почувствовав ее кожу рядом со своей. “Обними меня”, - сказала она. “Нам не нужно спешить”.


“Нет, мы этого не делаем”. Она слишком сильно возбудила его, подумал он. Она поощряла его замедлиться и наслаждаться этим, опускала свои теплые руки ему под лопатки, нежное прикосновение, которое заставляло это происходить еще быстрее.


“О, мои очки”, - сказала она. Она сняла их, прищурившись, посмотрела на него сквозь темноту. “Положи их туда, где они не разобьются”.


Он протянул руку и поставил бокалы у стены, рядом с краем одеяла.


“Мм”, - сказала она.


“Я люблю тебя, Ева”, - сказал он.


“Не двигайся”, - прошептала она. “Просто оставайся во мне”.


Saint-Denis. 4 ноября.


Холодное утро, небо на рассвете сине-черное, следы огненных облаков на восточном горизонте. В гараже в Сен-Дени пахло сеном. После нескольких попыток двигатель завелся, и Ева начала маневрировать, выезжая из узкого прохода. У нее не очень хорошо получалось давать задний ход - фактически, она делала это только один раз до этого. Кузен Шаперы Леон стоял сбоку от машины, размахивая руками. Шапера, наполовину развернувшись на пассажирском сиденье, выкрикивал указания. “Теперь налево. Еще, говорит он. Нет, остановись. Остановись! ”


У них было меньше времени, чем они думали. Кон опоздал. “Проблема дома”, - застенчиво сказал он. Шапера недоумевал, что это значит.


“Всем помолчать”, - сказала Ева. “Позвольте мне сделать это самой”. Машина поползла назад. Шапера выглянул в заднее стекло. Она отклонилась в сторону, но сделала это с запасом в несколько дюймов.


Курьер из Вайса появился прошлой ночью, молодой человек в куртке моряка. Он передал четвертое оружие - автоматический пистолет испанского производства. “Удачи, товарищ”, - сказал он Шапере. “Вот еще кое-что от Вайса. Помни, не ближе тридцати футов”.


Ручная граната. Шапера крепко сжимал ее в левой руке. За поясом у него был револьвер. Он подарил Леону автоматический пистолет - никто из них не был точно уверен, как он работает, а Леон, которому только что исполнилось шестнадцать, в очках намного толще, чем у Евы, вероятно, все равно ни во что не смог бы попасть.


Ева выехала из гаража задним ходом, перекрыв движение по обеим полосам. Не обращая внимания на яростные гудки, она сделала несколько шагов, пока, наконец, не направила машину на север. Вероятно, ей следовало бы вести машину с подушкой безопасности, подумала Шапера, она едва могла видеть поверх руля.


“Ты справишься?” спросил он.


“Не заставляй меня нервничать”. Она переключилась с первой на третью. Машина задребезжала и дернулась, затем тронулась плавно.


Сразу за городом Обервилье Ева съехала с дороги и стала ждать. Кон держал в руке карманные часы. “7:22”, - сказал он. У Шаперы была школьная подруга - рыжеволосая, больше похожая на ирландку, чем на еврейку, - которая работала клерком в одном из отделений Банка Франции в Париже. Дважды в неделю из банка выезжал бронированный автомобиль с пачками оккупационных денег, которые он отвозил в офис вермахта в армейских казармах близ Обервилье. Шапера выехал туда на велосипеде, увидел, как бронированный автомобиль въезжает в ворота, и установил время доставки. Неделю спустя он снова вышел, чтобы убедиться, что все сделал правильно. Сталин грабил банки в Баку, чтобы финансировать подпольную работу, Шапера намеревался последовать его примеру. Он предложил эту идею Вайсу, который сначала сопротивлялся, затем, в начале октября, передумал.


Они ждали. Кон продолжал смотреть на часы. В машине было тихо, даже сумасшедший Леон заткнулся для разнообразия. Шапера чувствовал, что было бы лучше, если бы они поговорили, но в голове у него было пусто. Он тяжело дышал, в кулаке была зажата ручная граната.


7:31. 7:34. “Они опаздывают”, - сказал Кон.


Как раз в этот момент мимо прогрохотал бронированный автомобиль. Фургон, стальные пластины окаймлены двойными рядами головок болтов. Очень старый фургон, предположил Шапера, коробчатый, высокий и громоздкий, похожий на одну из тех странных машин в кинохронике войны 1914 года.


“Поехали”, - сказал Шапера.


Ева влилась в пробку, водитель грузовика, которого она подрезала, высунул руку из окна и погрозил кулаком.


“Иди ты к черту”, - пробормотал Леон.


Лицо Евы побелело. Между "Тэлботом" и бронированным фургоном стояли две машины. Прошла долгая минута. С обеих сторон был густой лес, затем дорога сузилась перед крошечной деревушкой. “Сейчас”, - сказал Шапера.


Ева подождала, пока по другой полосе к ним приближалась машина, за которой следовали две женщины на велосипедах, затем развернулась, чтобы обогнать. Она превысила скорость; перед ними возникла стена, Леон и Кон выкрикивали предупреждения. Ей удалось выровняться, затем вдавила педаль газа в пол. Talbot мощно взревел, пронесся мимо стоящих машин, поравнялся с фургоном. Шапера поднял голову, водитель обернулся, чтобы посмотреть, кто был рядом с ним. Какое-то мгновение они пристально смотрели друг на друга.


“Отключи его”, - сказал Шапера.


Ева заколебалась - машина - затем нажала на газ и вывернула руль вправо. Но водитель фургона увидел приближающуюся машину и ускорился, так что они не подрезали перед фургоном, а врезались в него. Сразу за водительской дверью раздался громкий удар металла о металл, затем, к удивлению, две машины, взвизгнув шинами, развернулись вместе и врезались в фасад здания.


"Тэлбот" и фургон стояли бок о бок, лицом к дороге. Шапера посмотрел на свои колени, они были усыпаны битым стеклом. Он осторожно протянул руку и попробовал открыть дверь. Заклинило. Рядом с ним Ева держалась за голову. Он должен был выйти, план состоял в том, чтобы подбежать к пассажирской стороне фургона, угрожать охраннику пистолетом, пока Кон удерживал водителя на расстоянии, и заставить их открыть дверь. В газетах ограбления бронированных автомобилей описывались именно так. Но он понял, что остальную часть плана придется изменить. Они не уедут с деньгами. Через дыру в переднем стекле он мог видеть, как из-под капота "Тэлбота" валил пар.


Он обернулся, дверь со стороны Леона была открыта. Он перелез через сиденье и, спотыкаясь, выбрался на дорогу. Велосипед лежал на боку, мешок лопнул, из него высыпался лук. В нескольких футах от него Леон направил свой автоматический пистолет на фургон и нажал на спусковой крючок.


Водитель вермахта на переднем сиденье фургона выглядел ошеломленным. Шапера вытащил из-за пояса револьвер, направил его на водителя и крикнул ему, чтобы он открыл дверь. Мужчина не двигался. Шапера нажал на курок, ничего не произошло. Он снял предохранитель и выстрелил снова, на этот раз стекло перед лицом водителя покрылось инеем, и Шапера ничего не мог видеть. Внезапно он вспомнил о ручной гранате и понял, что у него ее нет.


Машине сопровождения, следовавшей за бронированным фургоном, наконец удалось пробиться сквозь застопорившееся движение и затормозить примерно в пятидесяти футах от него. Сержант вермахта опустил пассажирское окно, прислонил автомат к дверной раме, тщательно прицелился и выпустил длинную очередь. Пуля прошла сквозь Кона и попала Шапере в поясницу, сбив его с ног. Оттуда он увидел, как Ева, пошатываясь, выходит из машины с револьвером в руке. Вторая очередь, пистолет отлетел в сторону, Ева упала на дорогу.


Шапера пополз к фургону - он собирался убить охранника, завести мотор и протаранить эскорт. Затем он увидел Леона, бегущего к машине сопровождения с ручной гранатой. Шапера услышал выстрелы, Леон чуть не упал, но восстановил равновесие. На его шее была кровь, и он прикрывал ее свободной рукой, когда бежал, пригибаясь, в каком-то комичном приседании. Грязь перед ним взметнулась вверх, когда пистолет выстрелил. Он дернулся назад один раз, затем подбежал к машине и выпрыгнул в открытое окно. Мгновение спустя, желтая вспышка, двери вылетели наружу, и с обеих сторон машины повалил черный дым. Появился офицер вермахта, он шел медленно, как загипнотизированный. Пять, шесть шагов. Он остановился, осторожно присел на дорогу и опрокинулся.


Шапере удалось подняться на ноги. Его спина была мокрой. Он потянулся, увидел кровь на своей руке. Он подошел к Еве, которая лежала лицом вниз, и осторожно перевернул ее. Ее глаза были широко открыты, и она была мертва. Он смотрел на нее, не в силах отвести взгляд.


Звук приближающихся сирен напугал его. Он огляделся в поисках Кона, но тот исчез. Он бросился бежать. Мужчина в костюме выскочил из задней части фургона и начал преследовать его. Шапера выстрелил в него, он развернулся и побежал в другую сторону.


В сторону от дороги. Он увидел переулок, прошел по нему до конца и оказался на деревенской улице. Слева от него была вывеска: "БУШЕРИ ШЕВА-ЛАЙН" и золотая лошадиная голова. Шапера, пошатываясь, вошел в лавку. Он запыхался, грудь тяжело вздымалась. Мясник выбежал из-за прилавка с длинным тонким ножом в руке. Он был крупным мужчиной и ярко-красным, Шапера видел, что он дрожал. “Чего ты хочешь?” Он кричал, явно напуганный. Он услышал грохот и стрельбу, теперь сирены приближались.


“Помоги мне”, - сказал Шапера. Он упал боком на стойку, затем сполз на пол.


Мясник выругался, бросил нож на разделочную доску, вытер руку о забрызганный фартук. Он схватил Шаперу под мышки и потащил к двери.


Женщина за кассой крикнула: “Посадите его на заднее сиденье!”


“Нет”, - закричал мясник. “Не в магазине”.


“Тогда наверх”.


“Ах”, - сказал взбешенный мясник. Он обхватил Шаперу за талию и взвалил к себе на плечо. Снаружи закричала женщина, кто-то пробежал мимо. Они свернули в дверной проем, поднялись по лестнице. Лестница казалась бесконечной; четыре пролета, пять. Мясник хрипел, пытаясь вдохнуть, скрежет становился все громче и громче по мере того, как он поднимался. Наконец они вошли на чердак - темнота, мебель, пыль и паутина. Мясник задыхался. Он остановился, прижав руку к сердцу. “Салауд”, - прорычал он. “Ты убьешь меня этой шуткой”.


Он огляделся, нашел старый шкаф, усадил Шаперу в него, затем закрыл дверцы. “А теперь помолчи”, - прошипел он. Шапера слышал, как он уходил, вся комната содрогнулась, когда он убежал. Хлопнула дверь. Затем стало тихо и очень темно. Шапера закрыл глаза. Он увидел вращающийся круг из золотых точек, а затем ничего.


ОСЕННИЕ ДОЖДИ


Что стало с приключениями сердца? Убит мрачными приключениями существования.


Erich Maria Remarque


Париж. 4 ноября.


На рассвете несколько снежинок пролетело мимо окна отеля Benoit. В парке через дорогу к стволам каштанов прилипли кучи мокрых листьев. Кассон уставился в серое небо, понимая, что сейчас нет смысла ложиться спать. На столике у кровати роман Ремарка, потрепанный экземпляр, который он купил в лавке букиниста у реки. Большую часть ночи он читал - "позднее лето в Париже", "война в пути", "обреченная любовь".


Он оделся, ненавидя одежду, которую надевал каждый день. Жизнь без денег, подумал он, содрогаясь от прикосновения холодной, влажной рубашки к коже. На улице было оживленно, резкий ветер подгонял людей. Он сбежал по ступенькам метро, подождал на платформе и протиснулся в переполненный вагон. Тишина, никто не разговаривал, только гул, эхом отражающийся от выложенных плиткой стен.


Он вышел в неприметном 15-м округе. Сразу за выходом шел арест. Он подозревал, что гестапо за работой. Мужчины в костюмах, стоявшие в стороне, были немцами. Они смотрели, как французские полицейские выводили из жилого дома вереницу мужчин и женщин, на их талиях была длинная цепь, на них были наручники. Гестаповцы были молчаливы; задумчивы, настороженны. Быть немцем в Париже было не так просто, как раньше.


Он нашел здание и нажал кнопку звонка снаружи, но консьерж не появился. Ему пришлось подождать, пока кто-нибудь уйдет, затем он придержал дверь, вошел внутрь, поднялся на три пролета и позвонил в дверь.


“Кассон! Боже мой, всего мира”.


“Привет, Чарн”, - сказал он. Они пожали друг другу руки, затем обнялись. Чарне был толст, как старый медведь, с длинными седыми волосами, которые свисали по бокам его лица, как крылья, и, как всегда, сигаретой с дюймовым слоем пепла в пожелтевших пальцах. “Входи, входи”, - сказал он.


Они сидели на кухне, у маленькой угольной печки. Шарне работал у него над тремя картинами. Он был одним из лучших гримеров в Париже, уравновешенным и уверенным в себе. “Ты что-нибудь делаешь?” Спросил Кассон.


Чарн пожал плечами. “Немного. Время от времени. Просто чтобы остаться в живых, ты знаешь”.


“Ты хорошо выглядишь”.


“Ты тоже. В последнее время я не слышу твоего имени, я подумал, может быть...”


“Я... ну, я не хожу мимо полицейских участков”.


От Шарна, смех, который закончился кашлем. “Кто знает?”


“На самом деле, ” сказал Кассон, “ все немного хуже”.


Чарн кивнул, он понял.


“Мне нужно, мне нужно выйти в город. Мне нужна маскировка”.


“Ах-ха, барб!” Борода. Шарн скорчил гримасу и подмигнул, комичный заговорщик.


Кассон рассмеялся. “Я знаю, но это серьезно”.


“Прости меня, Кассон, но мысль о тебе в парике, ну...” Он улыбнулся этой идее. “Это не выход, поверь мне. Время от времени у меня бывал, как бы вы сказали, частный клиент. Однажды даже грабитель банка. Бельгиец, по крайней мере, так он сказал. И то, что я сказал ему, я скажу и вам: это сделано небольшими штрихами, столько, сколько вы сможете сделать ”.


Кассон кивнул.


“Подойди к окну”.


Чарн изучил его лицо на свету, повернул его вбок, затем обратно. “Тогда ладно”, - сказал он. “Отрасти усы, достаточно простых. Никаких бараньих отбивных, никакой козлиной бородки. Немного волос под носом, до краев губ, и если они поседеют, тем лучше. Вы можете добавить оттенок, если он не подходит. Сходите в аптеку, у них найдется то, что вам пригодится. Затем дайте волосам отрасти, смените пробор, уложите их другой стороной. Надень темную рубашку с темным галстуком - ты будешь удивлен, что это даст, это изменит твое место в жизни, а значит, и то, как ты выглядишь ”.


Он вышел в другую комнату, порылся в ящиках бюро, достал оттуда очки в темной оправе и надел их на Кассона. “Вот. Просто отрасти маленькие усики, и ты будешь похож на своего бедного кузена из Лиона.”


Кассон уставился на себя в зеркало в ванной. Он зачесал волосы назад в другую сторону. Теперь, подумал он, он начинает походить на кого-то, кто похож на Жана Кассона. Чарн подошел и встал в дверях.


“Ну?”


“Я думаю, это работает”.


“Конечно, мы можем сделать больше. Я тут осмотрелся - к обеду ты можешь стать мадам де Помпадур, если хочешь ”.


“Напудренный парик?”


Чарн поднял руки - конечно. “Даже родинка на твоей груди”.


“Я всегда этого хотел”.


“Мы возьмем тебе напрокат маленькую собачку”.


“Не искушай меня”, - сказал Кассон.


“Есть одна вещь, к которой тебе лучше быть готовым”.


“Что это?”


“Ты встретишь кого-нибудь, едва знакомого, это никогда не подводит. ‘Привет, Кассон. Ты выглядишь так, словно похудел ". Но, несмотря на это, тебе лучше не усложнять. Набейте щеки ватным тампоном, и он попадет в суп.”


Вернувшись на кухню, Чарн налил в два маленьких бокала кальвадоса, драгоценного напитка. “За старые добрые времена”, - сказал он. “Мне понравилось работать над твоими картинами, Кассон. Ты знал, что к чему.”


“ Санте, ” сказал Кассон.


“Санте”.


Кассон выпил кальвадос и на мгновение замолчал. “ Ты когда-нибудь слышал что-нибудь о Цитрине? сказал он.


Чарн на мгновение задумался. “Кто-то упоминал о ней”, - сказал он. “Но я не помню, кто это был”.


“Я просто поинтересовался”, - сказал Кассон.


Они немного поговорили о старых временах, студиях и режиссерах, о том, как это было до войны. Наконец Кассон встал, чтобы уйти. “Спасибо за очки”, - сказал он.


“О, не стоит благодарности. Может быть, когда-нибудь мы поработаем над картиной”.


“Когда-нибудь”, - сказал Кассон.


Первую неделю ноября шел дождь. На улицах было темно, и он чувствовал себя в безопасности, невидимый, с опущенной головой, как и весь мир, двигающийся быстро, всего лишь еще одна тень в сумерках. Он нашел Фужера из профсоюза электриков в небольшом офисе в Сарселе, в Красном поясе к северу и востоку от города. Но там для него ничего не нашлось. Они поговорили несколько минут, Кассон пытался найти лазейку, которую ему никогда не предлагали. У Фужера не было причин доверять ему, и они оба это знали. “Похоже, - сказал Кассон, - что с немцами воюет только ФТП”.


“Да, действительно так кажется”, - сказал Фужер. “Но ты же знаешь, какие они”.


Он отступил, попросив Фужера не упоминать, что он был рядом. Он думал, что выиграл столько, но больше ничего. Партия всегда была скрытной - Ленин, Джержинский, ЧК и все остальное - коммунисты не болтали, даже во Франции.


Затем он разыскал Луиса Фишфанга, своего бывшего сценариста. Они попрощались весной 41-го, когда Фишфанг ушел в подполье, занявшись работой на полную ставку для партии. Кассон пожелал ему всего наилучшего и дал денег. Он перепробовал все контакты, которые помнил, - владельца газетного киоска, скорняка из 13-го округа, но его никто не видел. В одной квартире, которую он использовал, появился новый жилец. Женщина, с которой он жил, “ушла”, по словам соседей.


Несколько дней спустя у него была еще одна встреча с Дегрейвом. Он сказал, что ему удалось установить несколько контактов, но сообщить ему особо нечего. Дегрейв отнесся с пониманием, это было в начале игры. Через десять минут к ним присоединился еще один мужчина. Он догадался, что это начальник Деграва, хотя, как и Деграв, был в гражданской одежде. Его представили как “Мишеля”, очевидно, псевдоним. Кассон думал о нем как о чем-то таком. Благородство. Он был старше Дегрейва, белый и мягкий, с маленькими проницательными глазами, искрящимися древним весельем богов над игрой человеческой слабости и удовольствием от того, что это им приносило. Власть и привилегии, подумал Кассон, но это прозвучало слишком похоже на трактат. “То, что вы делаете, важно, месье”, - сказал ему мужчина. У него был высокий, нежный голос, каждое слово было красиво произнесено.


В тот вечер, когда Кассон выходил из метро, к нему подошла пожилая женщина. “Простите, месье, мне кажется, вы уронили это”. Она протянула ему листок бумаги:


Граждане Парижа! 4 ноября трое боевиков ФТП приняли мученическую смерть от имени французского народа. Ева Перлемер, Леон Шапера и Натан Кон погибли как герои в бою против вермахта на шоссе 17 недалеко от Обервилье. Следуйте их примеру! Для Гитлера не было ни зернышка пшеницы, ни фута железнодорожного полотна, ни дюйма телефонного кабеля, ни одного часа покоя. Vive la France!


Кассон видел сообщение об этом на первой странице Paris-Soir. ПРЕДОТВРАЩЕН ТЕРАКТ На шоссе 17! В статье говорилось, что они были евреями и коммунистами, "социальными преступниками”, и им было все равно, навлекут ли они жестокие репрессии на французский народ в своем “слепом стремлении к большевистской Франции”. Как оказалось, они были вдохновлены “не патриотическими мотивами, а рабским повиновением статье 25 программы коммунистической партии, разработанной на Шестом съезде в Москве в 1928 году”.


Где ты? Подумал Кассон. Кого я знаю, кто знает, где ты? Он сидел в своей комнате и составлял списки имен. Радикалы из его дней в Сорбонне. Друзья, с которыми он познакомился в Латинском квартале, когда ему было чуть за двадцать. Люди из кинобизнеса - режиссеры, агенты, актеры, бухгалтеры, юристы, продюсеры и многие другие. В конце концов, он записал имя Александр Ковар.


Ковар был писателем. Все, что вы могли написать, пьесы, романы, газетные статьи и памфлеты, Ковар написал, по крайней мере, пятнадцать лет назад. В 1936 году Кассон наткнулся на один из его романов "Дом на улице Алькала“, основанный на драке между монархистами и анархистами в Мадриде в 1931 году, драка началась, когда двое аристократов забили до смерти водителя такси перед монархистским клубом на улице Алькала - избили его за то, что он выкрикивал "Да здравствует Республика!”


Кассону понравилась история - он почти бессознательно исключил политическое позерство и соломенных человечков - так, как кинопродюсерам нравятся некоторые романы. Он убедил себя, что может купить его, по крайней мере, воспользоваться опционом, если сможет получить его по хорошей цене. В задних комнатах кафе происходили беспорядки, строились заговоры, страстные заговорщицы, и к тому времени, когда книга была опубликована и Кассон заинтересовался, роман оказался пророческим - шел 1936 год, и Испания была по-настоящему в огне. На самом деле, и Кассон был честен с самим собой, его больше всего интересовал писатель, который мастерски работал с экшн-сценами. В конце концов, однако, обед, встреча и жизнь продолжались.


Но ему нравился Ковар. И он знал, как его найти. Если бы он был жив, если бы коммунисты, или фашисты, или немцы, или уличные девчонки еще не покончили с ним, потому что все они, конечно, пытались это сделать. Если бы он был жив, подумал Кассон, а не заперт в каком-нибудь подземелье.


Он поехал на поезде в Мелен, немного южнее Парижа. Нашел мастерскую по ремонту обуви, оставил сообщение для "Антона”, что он старый друг и его можно найти, позвонив в отель "Бенуа" и попросив позвать “Марин”. На следующую ночь к нему в комнату пришла молодая женщина. “Я подруга Антона”, - сказала она. “Кто вы?”


“Раньше я был кинопродюсером по фамилии Кассон”.


Она сердито посмотрела на него. “О". А теперь?”


“Беглец”.


“Для беглеца, - сказала она, оглядывая гостиничный номер, “ ты неплохо справляешься”.


“Странный мем”, - сказал он. Даже так.


Когда она уходила, Кассон вспомнила довольно небрежное замечание, сделанное Дегравом в одной из их бесед. “Когда ты кого-то ищешь и обнаруживаешь, что вступаешь в контакт с людьми, которых никогда не встречал, ты становишься ближе”.


На следующее утро на стойке регистрации его ждало сообщение: Северный вокзал, 17:15, трасса 16. Он прождал там пятнадцать минут, сделал несколько шагов к выходу, затем рядом с ним появилась молодая женщина, с которой встречался накануне, и сказала: “Пожалуйста, пройдемте со мной”.


Он последовал за ней под дождем к обветшалому офисному зданию в нескольких кварталах за вокзалом на улице Буревестник. Она повернулась, вернулась к нему и сказала: “На третьем этаже поверни налево. Это в конце коридора.”


Здание было ледяным и темным. И тихим - когда он спустился с лестницы на третьем этаже, его шаги эхом отдавались по коридору. На двери в конце коридора - имя бывшего жильца, призрачная надпись, соскобленная с матового стекла.


Кассон постучал, затем вошел. Ковар сидел во вращающемся кресле за столом, заваленным бухгалтерскими книгами. На выдвижной полке стояла старая пишущая машинка Remington.


“Рад видеть тебя снова”, - сказал Кассон.


Ковар склонил голову и улыбнулся в ответ на приветствие. Он указал на стул, Кассон сел. “Сюрприз”, - сказал Ковар. В его голосе звучала легкая ирония, но, насколько помнил Кассон, это относилось ко всему, что он говорил. “Извините, я ничего не могу вам предложить. Днем это чужой офис, я пользуюсь им только ночью ”. Его стул скрипнул, когда он наклонился вперед. “Ты же не можешь на самом деле скрываться от правосудия, не так ли?” Эта идея, казалось, позабавила его.


“Я сбежал с улицы Соссэ. В июне прошлого года”. Это был адрес административного штаба гестапо. “Потом я останавливался на площади Клиши, то тут, то там, до прошлой недели”.


Ковар кивнул - возможно, это правда. “А теперь?”


“Меня попросили установить контакт с FTP”.


“И это все?”


“Да”.


Ковар улыбнулся. Кассон едва мог разглядеть его в темном кабинете. Он не изменился, ему всю жизнь было пятьдесят лет. Лохматые, пропахшие табаком усы на лице в виде родинки, залысины, опущенные плечи. Его тело маленькое, скудное, почти невесомое - тряпичная кукла, которую бьют кулаками, пинают ногами и швыряют о стену, что довольно точно описывает то, что с ней сделали. Серая рубашка, зеленый галстук, потертый пиджак. Много лет назад Фишфанг рассказал ему историю Ковара: его отец - гражданин Франции русского происхождения, его мать, родившаяся в Братиславе, умерла, когда ему было двенадцать. Он сидел в тюрьме во Франции за политические преступления, порвал со Сталиным, затем с Троцким. НКВД пыталось убить его после того, как его исключили из партии. По сути, он сам себя вырастил, получил образование, научился писать, сам попадал в неприятности, находил несчастья везде, куда бы ни пошел, и каким-то образом выживал во всем этом. “Он хуже, чем марксист, - сказал Фишфанг в 1936 году, - он идеалист”.


Ковар вздохнул. “Ты был не таким уж плохим парнем”, - сказал он. “Возможно, романтиком. Но теперь ты ушел и ... я имею в виду, кто просил тебя искать FTP?”


“Армейские офицеры. Группа сопротивления”.


“Они знают, что ты разговариваешь со мной?”


“Нет”.


“Но ты веришь тому, что они тебе говорят”.


Кассон на мгновение задумался об этом. “Когда началась оккупация, я пытался ничего не делать. Какое-то время это срабатывало, потом перестало. Поэтому я решил сделать все, что в моих силах, и очень быстро понял, что никогда нельзя быть уверенным. Либо ты вверяешь свою жизнь в руки людей, которым не до конца доверяешь, либо забиваешься в угол ”.


“Да, но армейские офицеры?”


“Почему бы и нет?”


“Я не знаю. Во-первых, они, вероятно, считают ФТП ответственным, всех левых, если уж на то пошло, за то, что произошло здесь в 1940 году. Чего они хотят от них сейчас?”


“Поговорить. Возможно, брак по расчету. Мы в беде, Ковар, это все, что я знаю. Мои друзья, те, кого я знал до войны, либо ничего не предпринимают, либо сотрудничают. Они адаптировались. В газетах пишут, что одна из самых известных хозяек города устраивает званые ужины для немецких офицеров. В каждом заведении для украшения столов развешаны скрещенные французский и немецкий флаги. Ее тост за коменданта Парижа, как сообщила газета, был посвящен ‘самому очаровательному из наших завоевателей’. Что ж, то, что некоторые из нас в этой стране шлюхи, не новость. Но вполне возможно, что некоторые из нас таковыми не являются.”


“Знаешь, ты за это заплатишь”, - довольно мягко сказал Ковар. “Если они узнают, что ты так думаешь”.


“Тогда я заплачу”. Он помолчал, затем сказал: “Вы можете помочь? Вы согласитесь?”


Ковар обдумал это. “Я понимаю, что вы делаете, ищете боевые подразделения партии. Офицеры вашей армии видят действие - кровь, пролитую ради чести, и это они понимают лучше, чем что-либо в мире. Проблема в том, что я не думаю, что я тот, кто может тебе помочь. Эти люди, ФТП, сталинисты, Кассон, и я им не нравлюсь. Они не любят анархистов - они убивали их осенью 17-го в Москве и Санкт-Петербурге. Они убили руководство ПОУМ в Испании - это сделали оперативники НКВД - и я ничем не отличаюсь. Я вырос с экземпляром "Верхарена" в кармане. "Опьяненные миром и самими собой, мы приносим сердца новых людей в старую вселенную’. По всем признакам, меня даже не должно было быть в живых, я жил взаймы с 1927 года. Я уверен, ты знаешь, Кассон, я пытался быть коммунистом, мне это удавалось в течение десяти лет, но в конце концов это не сработало. Наконец-то они поняли, что не могут указывать мне, что делать, и на этом все закончилось ”.


“У тебя есть друзья”, - сказал Кассон.


Долгая пауза и неохотный кивок головой. “Возможно”, - сказал он. “Я должен подумать об этом”.


“Маленький конар!” Ты маленький придурок. Женский голос, разъяренный, едва сдерживаемый, чуть ниже полнокровного крика, прогремел сквозь стену Кассона.


“Нет, подождите, теперь послушайте, мы никогда не говорили...” Нытье ложно обвиняемого.


“Я ненавижу тебя”.


“Теперь посмотри ...” Он понизил голос, объясняя ей, где искать.


Кассон заснул, уткнувшись лицом в Ремарка. Он посмотрел на часы: 2:20 пополудни.


Середина дня, офисы закрыты на обед, в "Ле Бенуа" оживленное время.


Деграв пригласил его на ужин, приведя с собой свою любовницу Лоретту и ее подругу Хелен. Лоретта блондинка и нежная, Хелен красивее, темноволосая, с большим количеством туши для ресниц, блестящие черные волосы стильно-дорого-коротко подстрижены, на ней фантазийная бижутерия, деревянные браслеты с золотой росписью, которые позвякивают, когда она ест. Лет сорока, подумал Кассон. Сначала она была напряженной, потом разговорчивой и сообразительной. Кассону она понравилась. Пока Деграв и Лоретта были заняты друг другом, он рассказал ей, как однажды его преследовали юристы, когда его продюсерская компания положила не на место четыреста накладных бород, предназначенных для музыкальной версии "Самсона и Далилы". Она хихикнула, прикрыла рот, затем положила руку ему на плечо и сказала: “Прости меня, я давно этого не делала”.


Со стороны Дегрейва было великодушно угостить их, подумал Кассон. Ресторан на черном рынке, который немцы еще не открыли. Жареный цыпленок: Кассон уже несколько месяцев не пробовал ничего подобного. Он хотел разорвать его на части и съесть пальцами, возможно, перекатываясь с ним под столом. И Мерсо 27-го года. Из-под стола доносится возбужденное рычание, затем тишина, затем появляется рука с пустым стаканом.


“Спасибо тебе”, - сказал Кассон, это был самый приятный способ сказать спасибо. Деграв пожал плечами и улыбнулся. “Почему бы и нет”, - сказал он.


Когда куриные кости были убраны, к столу подошла хозяйка. “Mes enfants”, - сказала она.


Они выжидающе подняли головы.


“Я могу приготовить для тебя яичный крем”.


“Да, конечно”, - сказал Деграде.


“Двадцать минут”.


“Все в порядке”.


“Ты вернешься сегодня вечером?” Хелен обратилась к Деграде.


“Я останусь на ночь”, - сказал он. “Если смогу забронировать билет на поезд на пятницу”.


“Он может”, - сказала Лоретта. Она подвинула свой стул, чтобы быть поближе к нему. “Если он захочет”.


Улыбка Деграва была едкой. “Я могу все”. Он положил руку на плечо Лоретты и поцеловал ее в лоб.


“Салауд”, - сказала она.


Деграв и Лоретта уехали на велотакси, Кассон и Хелен стояли под моросящим дождем. “Могу я отвезти вас домой?” - Спросил Кассон.


Она колебалась.


“Тогда провожу тебя до двери”.


“Мы могли бы пойти в твою комнату?”


Tiens. “Конечно”.


Отель находился недалеко от ресторана, поэтому они пошли пешком. Она объяснила, что жила в комнате для прислуги в квартире, принадлежащей пожилой женщине, другу семьи. “Я эльзасская еврейка, - сказала она, - из Страсбурга. Десять лет назад я переехала в Париж и сняла небольшую квартиру. Затем, через несколько недель после прихода немцев, домовладелец сказал мне, что я должен найти другое место - его сестра хотела снять квартиру. Я не думаю, что у него есть сестра, но, по крайней мере, он был вежлив по этому поводу. Я поехала навестить старую подругу моей матери, которая много лет была вдовой. Она сказала, что ей одиноко, могу ли я приехать и пожить у нее?


“В течение нескольких месяцев все шло хорошо. Эта женщина - кстати, не еврейка - работала преподавателем в лицее. Мы говорили о книгах и музыке, мы были хорошей компанией друг для друга. Но потом она изменилась. Зимой 41-го она заболела и стала одержима немцами. Она ясно дала понять, что хотела бы, чтобы я ушел. Проблема в том, что, когда они сказали, что евреи должны регистрироваться, я этого не сделал - что-то подсказало мне не делать. Теперь я не могу получить разрешение на смену места жительства в префектуре - если она выгонит меня, мне некуда будет идти. Итак, я остаюсь. Я очень тихий. Я не создаю проблем. Она строго-настрого запретила мне приводить туда незнакомцев. Она боится, что ее ограбят или убьют, я точно не знаю, чего именно ”.


“Почему бы тебе не переехать в отель?”


“Не могу себе этого позволить. Я работаю в туристическом агентстве, хорошем, на Елисейских полях. Офисы великолепные, но зарплата низкая ”.


“Может ли ваша семья помочь?”


“Я так не думаю. Наша семья живет в Страсбурге со времен средневековья, но когда мои родители услышали истории о беженцах, прибывающих из Германии, они испугались. Немцы всегда утверждали, что Эльзас по праву принадлежит им. Мои родители опасались, что после того, как Чемберлен отдал Судеты в 38-м, Франция может использовать их, чтобы откупиться от Гитлера. Итак, они продали все и переехали жить в Амстердам. Мой брат и его семья эмигрировали сразу после первой войны - он занялся бизнесом со своими родственниками в Монреале. Моя мать умоляла меня поехать с ними в Голландию, но я отказался. Мне нравилась жизнь в Париже, я с кем-то встречалась, и ничего не должно было случиться с Францией и ее славной армией ”.


Прошло много времени, подумал Кассон, вернувшись в "Бенуа". Очевидно, и для нее тоже - она задрожала, когда он расстегнул ее лифчик и ее груди вывалились наружу. После этого он почти заснул, чувствуя тепло, которое он едва помнил. Он приподнялся на локте и откинул влажные волосы с ее лба.


“Забавно, - сказала она, - как все происходит. Лоретта попросила меня пойти с ней. Я сказал "нет", она настояла. Она была добра ко мне, более чем добра, так что в конце концов мне пришлось прийти. Я думал, что мне это не понравится. Но потом ... ” Она лениво провела ногтем вверх и вниз по внутренней стороне его бедра. “Видишь?” - сказала она. “Я флиртую с тобой”.


“Мм”.


“Тебя действительно зовут Джин?”


“Меня зовут Жан-Клод”.


“Кинопродюсер”.


“Да, до войны. Но я не должен говорить о прошлом”.


“Это не имеет значения. Лоретта сказала мне, что все это нужно держать в секрете”. Она положила голову ему на грудь, тяжелую и теплую. “Бедная Лоретта”, - сказала она. “Жена Деграва богата. И подлая, как змея. Лоретта мечтала о браке, но этому не суждено сбыться”.


Кассон положил руку ей на бедро, погладил там. “Я не должна говорить об этих вещах”, - сказала она. “Но сейчас все это кажется ерундой, когда мир такой, какой он есть. Я никогда не представлял, к чему все это приведет. Никогда не представлял. ”


Его пальцы лениво прошлись по изгибу, вверх и обратно. “Да, - сказала она, - мне это нравится”.


Они остановили Вайса на контрольно-пропускном пункте ранним вечером 15 ноября на станции метро "Сен-Мишель". Вытащили его из очереди и заставили открыть портфель. “Что все это значит?” - спросил немецкий сержант, держа в руках пачку чистой бумаги. “Может быть, для листовок, а?”


Вайс изучал руки: толстые пальцы с потрескавшимися ногтями и мозолями. “Я продавец полиграфической продукции”, - объяснил он. “Видишь, на каждом листе бумаги одно и то же имя и адрес, но надписи разные. Личные канцелярские принадлежности. Может быть, ах, может быть, ты хотел бы иметь что-то подобное для себя?”


“Я?” - переспросил сержант. Это было то, что никогда не приходило ему в голову. “Ну, я не знаю. Я имею в виду - что я мог иметь? Я живу в казарме”. Он полистал простыни. “Но моя жена в Германии была бы в восторге от такой вещи”.


Вайс достал из кармана ручку. “Вот, просто напишите свое имя и адрес, и я все приготовлю для вас”.


“Французские канцелярские принадлежности”?


“Да”.


Сержант начал писать, медленно, но решительно, вырезая буквы на бумаге, затем передал ее Вайсу. “Юргенштрассе”, - сказал Вайс.


“Да. И это должно выглядеть именно так. Вы можете напечатать немецкий алфавит?”


“О да. У нас есть все немецкие шрифты”.


“Хорошо”. Он был очень доволен. “Могу я получить это к двадцатому, чтобы отправить ей?”


“Конечно. Я позабочусь об этом”.


“Сегодня ее день рождения”.


“Вы можете на это рассчитывать, сэр”.


“Должно быть, это довольно дорого, такого рода вещи”.


“С моими наилучшими пожеланиями”.


“А, тогда все в порядке”.


“Если вы напишете свое имя и адрес в Париже, я пришлю его через день или два”.


“Да, конечно”. Он начал писать. “А пока, может быть, мне лучше взглянуть на ваше разрешение на работу”.


Вайс порылся в бумагах в своем бумажнике, достал разрешение на работу и показал его сержанту.


“Хорошо”, - сказал сержант. Затем строгим голосом: “Alles in Ordnung”. Он дружески подмигнул Вайсс и улыбнулся, затем прошептал: “Она будет так счастлива”.


Париж. 16 ноября.


У него была вторая встреча с Коваром, на этот раз в ответ на записку, подсунутую под его дверь в отеле Benoit. Поздно ночью ему показалось, что он что-то слышал, затем решил, что это не так, и снова лег спать. Они встретились в том же офисе ранним вечером. Погода стала холодной, он чувствовал свое дыхание, когда говорил. На этот раз шторы были подняты, и луна в верхнем углу высокого окна отбрасывала серебристые тени на стены.


“Я нашел способ поговорить с некоторыми друзьями”, - сказал Ковар.


“Хорошо”.


“Старые друзья. Мы вместе ходили по улицам, маршировали, сражались, и мы вместе сидели в тюрьмах. От этого так легко не откажешься. Они, конечно, придерживаются линии, они хорошие коммунисты. Но, с другой стороны, они тоже французы, во всяком случае, некоторые из них, а для французов иметь собственное мнение - это своего рода религия ”.


Кассон улыбнулся.


“Есть один конкретный момент - он не давал никаких обещаний, просто сказал, что посмотрит, что можно сделать. Надеюсь, вы понимаете, что он подвергает себя опасности. Парижский аппарат сейчас находится под сильным давлением, потому что немцы вот-вот возьмут Москву, они достаточно близко, чтобы увидеть последнюю остановку на трамвайной линии ”.


“Будет ли Сталин сражаться в городе?”


“До конца. Потом он сожжет его дотла. Но что с того? Реальность такова, что все, что у них сейчас есть, - это погода. Распутица, осенние дожди. Земля превращается в грязь - иногда им приходится маневрировать своими танками с помощью лопат и бревен. И довольно скоро пойдет снег. Не немецкий снег. Русский снег ”.


“Генерал Уинтер”.


Ковар пожал плечами. “Так называемый. Но все признаки плохие. Московские заводы были перенесены на Урал, а НКВД собрало вещи и покинуло город. Где-то на прошлой неделе беспроводные передачи прервались на середине фразы. О чем это вам говорит? ”


“Ничего хорошего”.


Ковар на мгновение задумался. “Конечно, кажется, что войны в России всегда проходят так. Хаос, поражения и резня. За ними следуют казни тех, кто пытался озвучить предупреждение. Они такие, какие есть. Но потом что-то происходит. Во время кампании Наполеона была зима, и какой-то клещ унес жизни тысяч людей. В 1917 году это была революция. Русская земля защищает саму себя - такова версия мистиков ”.


“Я читал, что в декабре может быть шестьдесят градусов ниже нуля”.


“И холоднее. Вермахту придется нагревать стволы своих пулеметов над огнем, прежде чем они смогут их использовать”. Ковар улыбнулся. “Только русские могли в 1941 году оказаться в положении, когда сабли и лошади действительно имели значение”.


“Откуда ты все это знаешь?” Спросил Кассон.


“О, это разговоры”, - сказал Ковар. “Но это хорошие разговоры”.


Кассону было холодно; он встал, прошелся по комнате, потирая руки. “Твой друг”, - сказал он. “Как ты думаешь, когда он может попытаться?”


“Кто знает? Он умеет выживать, он будет ждать подходящего момента. Конечно, он мог бы двигаться немного быстрее, если бы знал немного больше ”.


“Я не думаю, что все продумано. Просто офицеры французской армии, центр сопротивления. Я не знаю, что они намерены делать - шпионить в пользу британцев? Взрывать электростанции? Это может быть что угодно.”


Он подошел к окну и уставился на улицу. “Мы всего лишь адвокаты, Ковар. Мы представляем двух принципалов, которым, возможно, потребуется сотрудничество, но мы не можем этого видеть. Несколько лет назад я работал со швейцарским юристом. У этого человека была особая специализация - прямые переговоры. Две стороны ведут переговоры исключительно через третью сторону, так что они никогда не знают, с кем разговаривают. Возможно, в конце концов мы придем к чему-то во многом подобному - стороны будут известны, а отдельные личности невидимы ”.


Кассон видел, что для Ковара это имело смысл. “С другой стороны, возможно, это просто вопрос организации одной встречи, а затем изящного ухода со сцены”.


Ковар медленно покачал головой. “Почему-то я сомневаюсь, что это будет так просто”.


Кассон рассмеялся. “Нет, этого никогда не бывает”.


Некоторое время они молчали, затем Кассон спросил: “Как ты зарабатываешь на жизнь в наши дни?”


“О, я выживаю. Всегда по фальшивым документам, всегда в каком-нибудь затерянном уголке мира. Какое-то время у меня была идеальная работа в Самаритяне, большом универмаге. Каждый вечер, в нерабочее время, они натирают полы воском. Сначала это моющие средства, затем вощеные и полировальные машины. Воск втирают тряпками и оставляют сохнуть примерно на полчаса. Лучше всего полировать его войлочными тапочками - шаркая из одного конца комнаты в другой. Я уверен, что кто-то делал это в вашем доме.”


“Да”, - сказал Кассон. “Раз в неделю”.


“Что они делают в Самаритяне, так это нанимают людей носить войлочные тапочки, дюжину или около того. Обычная публика, работающая ночью в Париже, каждая чуть более надломленная, чем следующая: ‘принцесса", "албанец", полагаю, я был "романистом’. Босс был неплохим парнем, потерял руку на войне 1914 года, он играл музыку на Виктроле, обычно вальсы, но вы могли делать любое па, которое вам нравилось, пока оставались в контакте с полом. Оно, конечно, гипнотизирует. Дерево вначале матовое, затем светится по мере полировки. Мы переходили с этажа на этаж, катаясь по полотенцам, одеялам и метлам. На шестой день каждая из нас надела по дамской шляпке с выставленных деревьев - маленькая шутка - под звуки скрипок, распиливающих Венский лес. Ну, раньше я думал, что Кокто действительно должен это увидеть. По правде говоря, мне это нравилось, мне подходило.


“Но восемь месяцев для человека на моем месте - это слишком долго, мне пришлось уволиться. В данный момент я время от времени пишу статьи в газетах, разумеется, под псевдонимом. Это приносит мне несколько франков, в основном от старых друзей, которых я знаю много лет, в основном от социалистов, очень терпимой публики. Статьи о футболе, о крепком здоровье, советы по приготовлению репы. И потом, у меня всегда наготове роман.”


“Ты останешься во Франции?”


“Возможно. Во-первых, сейчас не так-то просто выбраться. И тебе нужно найти страну, которая примет тебя. Я не могу приблизиться к Испании. Швейцария исключена. Трудно сказать, может быть, Мексика. На данный момент я здесь. Если я исчезну, это будет означать, что чья-то полиция наконец наткнулась на меня, и все. А как насчет тебя? ”


“Я принимаю это каждый день”, - сказал Кассон. “Считай, мне повезло, что у меня есть крыша над головой и что-нибудь поесть. Что еще, одному Богу известно”.


Это Би-би-си, вещает из Лондона. Вот новости на французском. Французский комитет национального освобождения объявил сегодня в Лондоне, что после заочного судебного разбирательства и пересмотра Судебной секцией гауптштурмфюрер Карл Криглер, сотрудник СС в тюрьме Санте в Париже, приговорен к смертной казни. Он был приговорен за пытки и убийства военнопленных, содержавшихся в заключении в тюрьме Санте, конкретные случаи приведены в обвинительном заключении. Приговор должен быть приведен в исполнение по усмотрению КФНО, в любое время после официального оглашения приговора, любыми необходимыми средствами или по окончании войны. Другим сотрудникам французских тюрем напоминают, что все войны в конечном итоге заканчиваются, записи ведутся, и они будут привлечены к ответственности за свои действия. В других новостях…


Будь прокляты их глаза.


В подвале на окраине Парижа Вайсу пришлось признать, что в его распоряжении нет ничего похожего на мощную Би-би-си, и люди де Голля использовали это на полную катушку. Не то чтобы он был не согласен со стратегией - заочный приговор мог отрезвляюще подействовать на гауптштурмфюрера, как это было в других случаях. Просто у него был взгляд руководителя на мир, и как руководителя его задело, когда у конкурентов были ресурсы, которых у него не было. Он мог выпускать бесконечные выпуски "андеграундного гуманита", его лучшие писатели бушевали и угрожали, но это даже близко не соответствовало мощи Би-би-си.


И это через неделю, когда дела шли неважно. Московский центр объявил ему выговор за налет на Обервилье - дорогой товарищ. Возможно, они перенесли свою беспроводную связь обратно на Урал, но у них не было связи всего два дня, а потом - он подозревал, что теперь он принимает с ретрансляционной станции в Швеции, - тогда они позволили ему получить ее. Оперативные правила предусматривали наличие второго автомобиля для обеспечения отхода после нападения. Как он мог не знать, что немцы воспользуются машиной преследования? Почему ее не заметили во время наблюдения?


Вторая машина? Откуда? Как?


Они, очевидно, видели отчет французской полиции, и он не отправил его им. Возможно, кто-то после его работы. Он облокотился на стол, который использовал как письменный, и закрыл глаза. Всего десять минут. Би-би-си продолжала вещать - класс лицея в Белфорте пришел в школу с нарукавными повязками "Крест Лотарингии", символом голлистов. Он мог бы сделать это в Монтрее или Булони и рассказать миру в листовках, но это никогда не произвело бы такого эффекта, как трансляция Би-би-си. Над его головой скрипели половицы - люди готовили ужин, и ароматы доносились из погреба: мусо - заливная говяжья мордочка - и капуста.


Стук в дверь. “Товарищ Вайс?”


“Да?”


“Поужинать?”


“Может быть, позже”.


“Товарищ Сомет ждет встречи с вами”.


“Хорошо. Пять минут”.


Что это было, недоумевал он. Нарцисс Сомет был на партийной работе двадцать лет. Журналист, щеки и нос раскрашены из-за лопнувших кровеносных сосудов давнего алкоголика, очки с тонированными линзами, седые волосы подстрижены набок. Он всегда работал в отраслевых еженедельниках, особенно в тех, которые освещали горнодобывающую и металлургическую промышленность. Втайне он писал для Humanite, одно время внося свой вклад в самую популярную статью журнала - L'Huma неизменно выбирала больше победителей на парижских ипподромах, чем любая другая газета.


Вайс подошел к двери и позвал наверх, через мгновение, шаркая ногами, вошел Сомет.


Они пожали друг другу руки. Сомет устроился в кресле, несколько раз кашлянул в кулак. Они немного поболтали, затем Сомет сказал: “Со мной связался Александр Ковар”.


Кассон каждый вечер ужинал в маленьком кафе на площади Майар. Платаны на площади сейчас были голыми, и с ветвей капало, но, по крайней мере, было на что посмотреть. Он ел за столиком у окна, положив сложенную газету рядом с тарелкой. У него закончились продуктовые талоны на мясо или рыбу, и ему оставалось единственное нерациональное блюдо в меню - суп. Тонкое и желтоватое, немного чечевицы, немного лука и небольшой кусочек моркови. Подается теплым с ломтиком грубого серого хлеба. Хитрость заключалась в том, чтобы представить себе чечевицу такой, какой он ее знал, - в салате с горчичным соусом и постным беконом. Его отец часто говорил: “Ты не можешь есть мечты!” Но, в некотором смысле, вы могли бы.


Он обратился к развлекательному разделу газеты; обзоры, объявления и несколько кратких новостей. Например, "СВАДЬБА КИНОЗВЕЗДЫ На ЮГЕ". Если быть точным, в Вильфранше актриса Цитрин (Даниэль Обен) вышла замуж за режиссера Рене Гийо ("Свадьба сапожника", "Пират Черная борода"). Молодожены проведут медовый месяц на Кап Ферра, а затем, в начале следующего года, будут работать над новым проектом Гийо "Отель де ла Мер". С фотографией счастливой пары.


В тот момент он чувствовал не очень много. Вспышка печали, железный обруч на горле, тихий голос, говорящий: "чего ты ожидал?" Он заплатил за ужин, зажал газету подмышкой и направился обратно в отель. Просто надеюсь, тебя не ждет ночь вагнеровских оргазмов в соседнем номере. Видишь? Шутка. Он не собирался позволять этому ранить себя, у него было слишком много других причин для беспокойства.


Ему действительно пришло в голову вернуться в маленькое бистро на площади Клиши, где он мог найти девушку, называвшую себя Джули. Но это значило напрашиваться на неприятности, и он это знал. Итак, он пошел домой, выключил свет, забрался под тонкое одеяло на кровати в неотапливаемой комнате и лег там.


Это не имеет значения, сказал он себе, ты влюбляешься не раз в жизни. Тебе повезло, что у тебя было то, что ты сделал. Холодно. На нем уже были нижнее белье и носки, брюки и рубашка, оставалось сделать всего один шаг. Неделей ранее на станции метро "Тернес" ему удалось купить пальто. Этот примерно в том же состоянии, что и тот, который он заложил. Дрожа, он встал с кровати, снял пальто с крючка за дверью, надел его, поплотнее завернулся в него и снова забрался под одеяло. Ненамного лучше. Снаружи, за углом здания, завывал ветер, дождь лил как из ведра, потом стих.


Когда он поцеловал ее в первый раз, он подумал, что она никогда не позволит мне сделать это. Но она сделала это и поцеловала его в ответ, страстно, почти немного безумно. Это смутило его. Она казалась отчаявшейся, как будто чувствовала, что кто-то вроде него никогда не сможет влюбиться в кого-то вроде нее. Сколько ей было тогда, девятнадцать? На месте Ночной пробежки, в Осере, в номере неизбежного отеля с лепниной у железнодорожного вокзала.


Он раздел ее, она помогла, они оба отчаянно хотели это сделать. Затем настала его очередь, и они стояли там, уставившись друг на друга.


Женат. Его задела эта интимность - как она могла? С Рене Гийо? Крокодил с зимним загаром и прекрасными белыми волосами. Известный своим высокомерием, эгоистичный, успешный. Который, без сомнения, ухаживал за ней, когда ему дали режиссерскую работу в фильме, который придумал Кассон и написал Фишфанг, - дали режиссерскую работу по настоянию некоего Жана Кассона.


Спасибо за фильм, я просто возьму с собой женщину, которую ты тоже любишь, пока я этим занимаюсь. Он не винил Гийо, силу природы, человека неуклюжего, который ловко плыл по парижской жизни и брал все, что хотел. Он винил Цитрин. Сука! Connasse!


Холодно, окно дребезжит под проливным дождем. Холодно снаружи, холодно внутри. Кассон скатился с кровати, сорвал пальто, надел куртку и ботинки. Действовал комендантский час, и он фактически не мог никуда пойти. Он спустился в вестибюль, мрачное гнездышко из вельветовых диванчиков и редких стульев, теперь освещенное единственной десятиваттной лампочкой в железном торшере, который, казалось, был сооружен как виселица для мышей.


Еще одна потерянная душа опередила его, высокий мужчина в синем пальто, который оторвался от своего журнала и встал, когда Кассон вошел в комнату. У него было лицо гончей: запавшие глаза, обвисшие усы. “Да Соуза”, - сказал он, протягивая Кассону карточку, - “прекрасное постельное белье”.


На карточке было название крупной компании и адрес в Лиссабоне. Через мгновение да Соуза спросил: “Как у тебя дела сегодня вечером?”


“Бывало и лучше”.


“Надеюсь, не так уж плохо”.


Кассон пожал плечами. “Ничего особенного. An histoire de coeur.”


“А, это”.


Кассон кивнул.


“Что она сделала, ушла с кем-то другим?”


“Ну, да, именно это она и сделала”.


Да Соуза покачал головой, да, именно это они и сделали, затем вернулся к чтению. Через несколько минут он зевнул, отбросил журнал в сторону и встал. “Я бы предложил угостить тебя выпивкой, но комендантский час...”


“Как-нибудь в другой раз”.


Да Соуза кивнул, затем мрачно улыбнулся Кассону. “Тем не менее”, - сказал он. Он имел в виду, что все это случалось раньше и случится снова. “С таким же успехом вы могли бы оставить карточку себе”.


Париж. 20 ноября.


Кассон вернулся с ланча чуть позже трех. Женщина за стойкой сказала: “Месье, заходил ваш друг. Он будет ждать вас у станции метро ”Терн" ".


Он вышел обратно на улицу Понселе, опустив голову от резкого ветра. Дождь прекратился, мокрые листья прилипли к тротуару. На полпути между отелем и станцией метро к тротуару подъехал фургон, обе двери открылись.


“Да?”


“Ты Марин?”


“Да”.


“Ты должен пойти с нами”.


Не было никаких сомнений относительно того, кто они такие или откуда пришли. Крепкого телосложения, с избитыми лицами, у одного был белый шрам, пересекающий обе губы. На них были испачканные маслом комбинезоны, а фургон был помечен как машина технического обслуживания Метрополитена.


“Сзади”.


Он сделал то, что ему сказали. К стенам фургона были привинчены деревянные стеллажи, на которых лежали тяжелые трубные ключи, разнообразные лопаты и монтировки. В грузовике пахло смазкой и сгоревшей золой.


“Ложись”, - сказал ему водитель. На него набросили старое одеяло, когда он лежал на боку на металлической пластине пола. Фургон тронулся и плавно поехал прочь. Второй мужчина остался с ним на заднем сиденье, прислонившись к двери.


Они долго ехали по кругу, Кассон слышал грузовики и легковушки, а иногда и звон велосипедных колокольчиков. Рядом с его головой было небольшое отверстие, через которое он мог видеть тротуар, иногда каменный, иногда асфальтовый. Когда они пересекали Сену, он посмотрел вниз на реку через опоры небольшого моста. После этого фургон сделал несколько поворотов по каким-то узким улочкам. Мужчины не разговаривали. Кассон попытался сосредоточиться, сохранить спокойствие. Он думал, что эта встреча может состояться где-нибудь в маленьком баре или в офисе местного профсоюза, но, очевидно, так не получится.


К тому времени, как они остановились, дневной свет почти исчез. Двигатель был выключен, и кто-то убрал одеяло и сказал: “Теперь ты можешь сесть”.


У него болело там, где его ребра ударились об пол. Мужчина, стоявший на коленях рядом с ним, полез в карман и достал черную тряпку. “Просто постойте на коленях минутку”.


Мужчина крутил ткань до тех пор, пока она не превратилась в повязку, которую он надел Кассону на глаза и крепко завязал на затылке.


“Ты видишь?”


“Нет”.


“Ты уверен?”


“Ничего”.


Если они не хотели, чтобы он видел, куда его везут, он не хотел знать, где находится. Они взяли его за локоть, уговорили выйти из фургона, затем повели по улице. Прогулка, казалось, длилась вечно, но прошло, вероятно, не более десяти минут, прежде чем его завели в здание - гараж, подумал он, с молотками, стучащими по металлу, и запахом шин. Его вывели через черный ход в другое здание. Дверь закрыли, затем заперли на засов. Его усадили в нечто, похожее на старое вращающееся кресло.


“Просто сиди тихо. Кто-нибудь придет за тобой”.


Он сидел там, напуганный. Он знал, что с того места, где он сейчас находится, он может исчезнуть с лица земли. Прошло несколько минут. Дверь открылась и закрылась, ножка стула заскрежетала по цементу, и женский голос с сильным акцентом произнес: “Хорошо, вы можете снять с него эту штуку”.


Насколько он мог видеть, он находился в маленькой мастерской, окно которой было завешено одеялом. Было почти совсем темно. В десяти футах от него за столом рядом с лампой с очень яркой лампочкой сидела женщина. Из-за такого положения ему было трудно ясно видеть ее или что-либо за ней, хотя он чувствовал, что в темноте были люди.


Женщине было, возможно, за пятьдесят, с седыми волосами, зачесанными назад и заколотыми наверх, в темном костюме, а под столом - туфли на шнуровке на низком каблуке. Университетский профессор или доктор, подумал бы он, увидев ее на улице. “Очень хорошо”, - сказала она, взяв несколько листов бумаги и разложив их перед собой. Она отвинтила колпачок от ручки, убедившись, что она справилась с одним уголком бумаги. “В наши дни вас зовут Марин, верно? И вы остановились в отеле "Бенуа”?"


Возможно, акцент был русский, но он не был полностью уверен. “Да, это так”.


“На самом деле вы Жан Кассон, в прошлом кинопродюсер”.


“Да”.


“Родился в Париже? Французского происхождения?”


“Да”.


“Ваша военная служба?”


“В первую войну я служил капралом в эскадрилье воздушной разведки, менял канистры с пленкой на самолетах Spad и иногда наблюдал за проявкой негативов. В мае 1940 года я был восстановлен в должности и вернулся на службу в качестве члена кинематографического отделения Третьего полка Сорок пятой дивизии. Я был свидетелем боевых действий на реке Маас, недалеко от Седана, и был уволен из подразделения позже в том же месяце, когда его камеры и оборудование были уничтожены во время бомбежки. ”


“Затем вы в конце концов вернулись в Париж”.


“Совершенно верно”.


“Кстати, вы знаете, что за вами следили, когда вы направлялись на эту встречу?”


“Следил? Нет, я так не думаю”.


“Это не важно, и мы позаботились об этом, но нам было интересно, знаете ли вы”.


“Нет, я этого не делал”.


Итак, месье, зачем вы нас искали?”


“Предоставить вам возможность встретиться с членами группы сопротивления”.


“Зачем нам это делать?”


“Для обсуждения вопросов, представляющих взаимный интерес”.


“Например?”


“Понятия не имею”.


Она опустила глаза и прочитала записку, которую написала сама. “Вы симпатизируете целям и программам Коммунистической партии?”


“Сочувствующий? Ну, я, конечно, знаю, что есть бедные люди, и что они страдают. С другой стороны, я не верю в революцию трудящихся масс или диктатуру пролетариата”. Он помолчал, затем добавил: “Или, по сути, диктатура кого бы то ни было”.


Она не улыбнулась, но ему пришло в голову, что ее молодая и давно ушедшая в прошлое версия могла бы улыбнуться. “Вы наивны, месье”, - тихо сказала она.


Кассон пожал плечами.


“Почему ты живешь как беглец?”


“В мае прошлого года меня забрали на допрос в гестапо, продержали несколько часов в камере в подвале старого здания Министерства внутренних дел на улице Соссэ, затем подняли на верхний этаж для допроса. Меня провели по коридору в туалет и оставили одну. Я увидела, что окно не зарешечено. Я вылезла на крышу и сбежала ”.


“Почему вас забрали на допрос?”


“Я солгал в анкете, и меня поймали”. Технически говоря, это было правдой. Но ему также сказали следовать этой истории, и он ей последовал.


“Что это была за ложь?”


“Если бы я не вернулся на военную службу в 1940 году, работа в съемочной группе рассматривалась бы как разведывательная функция”.


Она немного почитала бумаги, просматривая написанное. В тени позади нее кто-то раскурил трубку, он мог видеть, как поднимается и опускается желтое пламя, удерживаемое над чашей.


“Люди, которые послали тебя сюда”, - сказала она. “Кто они?”


“Армейские офицеры”.


“Сотрудники разведывательной службы? Бывшей службы перемен?”


“Да. Я так думаю”.


“Чего они хотят, информации?”


“Я не знаю, чего они хотят”.


“Тогда в чем, по-вашему, заключаются их цели?”


“Сопротивляться немецкой оккупации”.


“Они в Виши?”


“Да”.


“Офицеры нынешней службы?”


“Да”.


“И почему они выбрали вас своим представителем?”


“Потому что я нейтрален”.


“Что это значит?”


“Неаффилирован. У меня нет собственных целей”.


“И что вы привносите, месье Кассон, в эти переговоры? Что вы предлагаете нам в качестве стимула для дискуссий, или для совместного ведения бизнеса, или чем бы это ни обернулось?”


“Конкретного предложения нет, но они ждут от вас вестей и сделают все, что в их силах”.


“Месье Кассон, вы шпион?”


“Нет, это не так”.


“Мы расстреливаем шпионов. Конечно, ты это знаешь”.


Кассон кивнул.


“Сейчас мы отправим вас обратно. Вы можете сообщить об этом разговоре своим армейским офицерам. И скажите им, что если они хотят вести какой-либо диалог, первым шагом будет предоставление доказательств добросовестности. Чего мы хотим, так это оружия. Оружия, месье Кассон. Как вы думаете, они примут это условие? ”


“Я не могу сказать. Но почему бы и нет?”


“Что нам нужно, так это автоматическое оружие, скорострельные пулеметы малой дальности. Шестьсот. С тысячей патронов к каждому оружию. Условия поставки будут изложены, когда мы получим ваш сигнал о том, что переговоры будут продолжены. Вы понимаете? ”


Поездка обратно в Париж заняла сорок пять минут. Когда его выпустили, было темно, и на мгновение он понятия не имел, где находится, где-то на улицах восточного Парижа. В конце концов он нашел метро и поехал обратно на площадь Терн. Ему хотелось пройтись, подумать, но было слишком холодно, поэтому он направился по улице Понселе в сторону Бенуа. Уличные фонари на бульварах были выкрашены в синий цвет, чтобы сделать их менее заметными для самолетов, но на узкой улице Понселе было почти совсем темно.


На середине улицы в дверном проеме спал мужчина. Кассон не привык это видеть, полиция такого не допускала, тем более в этом округе. Кассон остановился и вгляделся в темноту. Мужчина стоял спиной к улице, его пальто было задрано, фалды развевались на ветру. Его шляпа была наполовину снята, поля зажаты между головой и предплечьем. Другая рука была заведена за спину.


Он был мертв, Кассон знал это. Кстати, ты в курсе, что за тобой следили? Это не важно, и мы позаботились об этом.


Кассон стоял там, уставившись на меня, кутаясь в пальто. Затем он пошел, направляясь обратно в отель.


ЮРИСТ


Corbeil-Essonnes. 3 декабря.


Это был самый безопасный дом, который у них был. В тридцати километрах от Парижа, он стоял невидимый за двенадцатифутовыми стенами на краю деревни, с отдельным гаражом, в котором могли спрятаться четыре машины. Номинально недвижимость принадлежала компании в Стокгольме.


4:50 УТРА На втором этаже Иванич и еще трое человек бездельничали на кухне и читали газеты. Еще двое мужчин стояли на страже снаружи. В гостиной на втором этаже со вчерашнего полудня продолжалось совещание. За обеденным столом сидели: Лила Брасова, политический комиссар ФТП, которая допрашивала Кассона в механическом цехе; офицер НКВД по фамилии Юрон, поляк по происхождению и француз по национальности; Вайс, офицер связи со службой Б; и председательствовавший на совещании полковник Василий Антипин, высокопоставленный чиновник, присланный Московским центром. “Через Берлин”, - сухо сказал он.


Крепкому, с квадратным лицом, с аккуратно причесанными каштановыми волосами, Антипину было под тридцать. Он поступил на службу в ГРУ, военную разведку, в возрасте двадцати лет и пришел к власти благодаря тайным операциям в труднодоступных странах, включая вербовку в болгарских приречных деревнях в середине 1930-х годов.


Брасова спросила его о Берлине.


“Пахнет огнем”, - сказал он.


У стены были сложены около трехсот досье офицеров французской армии, которые работали в SR. “Проблема в том, ” сказал Вайс в начале, - что офицерский корпус разрознен. Некоторые из них военнопленные в Германии, некоторые были депортированы в Северную Африку, некоторые бежали в Лондон. Некоторые мертвы, некоторые скрываются. В Виши их может быть двадцать или тридцать. Наблюдая за Кассоном, мы увидим по крайней мере одного из них, но он будет представлять других, и они будут скрыты ”.


“А те, кто специализируется на Французской коммунистической партии?”


“К маю 1939 года мы выявили десять офицеров. В Виши остался один, лейтенант - слишком младший, чтобы руководить подобной операцией ”.


“Какой из себя Кассон?”


Брашова пожал плечами. “Умный, с добрым сердцем, немного профессионального успеха, немного неудач. Хотел бы считать себя циником - ‘Я гуманитарий, я виноват без меня", миру просто придется выживать без моей помощи. На самом деле он не такой, совсем наоборот.”


“А Ковар?”


“Невозможно”.


Они сделали перерыв на ужин, а в десять вернулись к работе. Учитывая сложность продвижения Антипина через вражеские позиции, Москва подготовила длительную программу действий. Где-то после четырех они вернулись к обсуждению старшего. Антипин откинулся назад и сцепил пальцы за головой. “Они просто пытаются заглянуть через стену, не так ли? Пытаюсь выяснить, кто запускает FTP -в частности, кто запускает службу B.”


“Конечно, так оно и есть”, - сказал Юрон. Он был там самым молодым, в тридцать пять лет лысый, в очках с толстыми стеклами.


“Дело не только в этом”, - сказал Вайс. “Это борьба между тайной службой де Голля и эсерами старой закалки. В этом конфликте рабочие отношения с FTP являются активом, потенциально представляющим огромную ценность ”.


“За британцев”, - сказал Антипин.


“Да. Тот, кто победит, получит британское оружие, британские деньги и помощь британских секретных служб. Компания De Gaulle, базирующаяся в Лондоне, лидирует в гонке, так что это вполне может быть попыткой SR наверстать упущенное ”.


“Что для нас британская мощь?” Сказал Юрон. “Мы воюем с ними, более или менее, с 1917 года”.


“И что бы ты тогда сделал?” Спросил Антипин.


“Берем то, что они предлагают, выясняем все, что можем, затем обрываем связи”. Антипин кивнул. Вайс понял, что это была точка зрения Центра. “Товарищ Брасова?” Сказал Антипин.


“Я бы подождала и посмотрела”, - сказала она. “Они будут использовать нас, мы будем использовать их, немцы пострадают”.


Темнота за окном начала рассеиваться. Колокол в городской церкви пробил пять. Вайс встретился взглядом с Антипиным. “Я собираюсь выйти подышать свежим воздухом”, - сказал он.


Он ждал у задней двери, Антипин появился мгновение спустя. Они шли по гравийной дорожке у подножия стены. “Центр решил, что Юрон должен позаботиться об этом”, - сказал Вайс. “Это все?”


“Это их предпочтение, но окончательное решение остается за мной”.


“Ты знаешь, что он сделает, не так ли?”


“Ликвидировать”.


“Да. Их ответ на все”.


“Мы на войне”, - сказал Антипин.


“Ты можешь дать мне месяц?”


“Зачем?”


“Чтобы сделать здесь то, чего хочет Москва, мне нужна помощь”.


Антипин обдумал это. “Я даю тебе месяц. Но Кассоном и Коваром, возможно, придется пожертвовать - таков компромисс. Как ни крути, шпионы есть шпионы, и, по сути, в этом есть все признаки классического проникновения. В конце концов, если немцы позволят какой-то форме СР существовать в Виши, что это даст? Бороться с коммунистами. Как это сделать? Один из способов - подделать группу сопротивления, подойти к участникам вечеринки и сказать им, что вы хотите работать с ними. ”


“Возможно, - сказал Вайсс, - но, возможно, и нет. Я думаю, Брашова прав, то, что предлагается, - это временный альянс, и я хочу сделать следующий шаг. Для этого мне понадобятся Кассон и Ковар. Ты можешь держать Юрона подальше от них?”


“Он остается в Париже, но я не позволю ему ничего сделать прямо сейчас. Однако, когда придет время, тебе придется выполнять его приказы. Согласна?”


Вайс согласился.


Они зашевелились во сне, Кассон и Элен, скользя ложкой по декабрьской ночи в старом потрепанном "Бенуа". Она откинулась назад, крепче прижимая его к себе, затем вздохнула и через мгновение снова заснула, дыша медленно и ровно, грезя о чем-то далеком, время от времени издавая приглушенный крик или бормотание.


В тот день ему было слишком одиноко, он не мог этого вынести. Поэтому он нашел туристическое агентство, в котором, по ее словам, она работала, и в шесть вечера ждал, когда она появится. Она вышла одна, быстро шагая, опустив голову. Он видел, что ее тщательно собрали. Длинное черное пальто, которое носила половина женщин в городе, лавандовый шарф, подчеркивающий ее темные глаза и темные волосы. Она была поражена, увидев его. “Ты случайно не проходил мимо?”


“Нет”, - сказал он. “Я ждал тебя”.


Они направились вверх по бульвару, остановились, чтобы пропустить движение на боковой улочке. “Возможно, - сказал он, - ты захочешь вернуться со мной в отель”. Она не ответила, просто взяла его за руку, прижавшись к нему плечом, пока мимо с грохотом проезжали машины и грузовики.


Вернувшись в свою комнату, он наблюдал, как она раздевается в темноте. Немного стройнее, чем ему хотелось бы, но стройная, с узкой талией и гибкими бедрами. Лежа в постели, укрытые тонким одеялом и пальто, они ждали, когда согреются. “Ты скучаешь по Страсбургу?” спросил он.


“Иногда. Я скучаю по домашней жизни, по мелочам, которые происходят весь день. И я скучаю по цветам ”.


“В декабре?”


“Всегда. Повсюду вазы, в основном красные гладиолусы в декабре. Мой отец был флористом. На самом деле, мой отец был флористом. "Трое розье" - давным-давно это начал его прадедушка.”


“Что с ним случилось?”


“Все прошло, все прошло. Я тоже скучаю по этому, работая в магазине. Мы организовывали свадьбы и похороны, банкеты, все важное в городе. У моего дяди были теплицы в Италии, в Сан-Ремо, немного дальше по побережью от Ментоны. Теперь все это исчезло. ”


“Что заставило тебя уйти?”


“К тому времени, когда мне исполнилось тридцать, было совершенно ясно, что я не собираюсь жениться. Во всяком случае, не обычным браком - в еврейской общине Эльзаса. У меня были шансы: стать фармацевтом, учителем, но я не был влюблен. У меня были романы, тихие, насколько это возможно, но люди узнают. Итак, я сделала то, что делают все незамужние девушки во Франции - или сделали бы, если бы могли. Я поехала в Париж ”.


“И влюбился”.


“Да, настоящее фоли, но этим дело не ограничилось. Я был влюблен в город, во все. Конечно, для тебя, родившегося здесь, все было бы по-другому ”.


“Нет, то же самое”.


“Вы были богаты?”


Кассон рассмеялся. “Я никогда не мог этого понять. Мы жили среди богатых, в Пасси, но у нас никогда не было денег. Каким-то образом мы выжили. Когда я закончил Сорбонну, я решил заняться кинобизнесом, так что, в очередной раз, я жил без денег, или, по крайней мере, жил намного больше того, что у меня было. Но я был молод, и меня это не особенно волновало. Я был счастлив быть живым и ожидал, что когда-нибудь разбогатею. И, как и вы, я подозреваю, я всегда был влюблен. Сначала в одного, потом в другого. В конце концов, я женился. Она была из богатой семьи, но у нее тоже ничего не было. Нам обоим это показалось забавным. После того, как мы обручились, ее позвали на обед к бабушке с дедушкой, и они сообщили ей плохие новости. В тот день она пришла ко мне домой, мы сказали друг другу, что это не имеет значения, занялись любовью, пошли куда-нибудь и поужинали в ”Фуке"."


“Но позже из этого ничего не вышло”.


“Несколько лет все было хорошо, потом мы расстались. Учитывая, как развивалась жизнь в шестнадцатом, возможно, это было неизбежно. Мы начали встречаться с другими людьми - все, кого мы знали, делали это, поэтому мы делали то же самое. Отдалились друг от друга, слишком часто ссорились, решили, что мы оба будем счастливее, если не будем жить вместе ”.


Он потянулся к ночному столику, зажег сигарету и поделился ею с ней. “Оглядываясь сейчас назад, конечно, те дни кажутся раем. Даже плохие времена”.


Она кивнула. “Да, для меня тоже. Теперь я буду счастлив, если смогу сохранить то, что у меня есть ”.


“Работа?”


“Да. Это не так уж плохо, это помогает скоротать день. Что удивительно, так это то, что есть целый класс людей, которых, похоже, война не затронула. Среди них есть французы, несколько американцев, аргентинцев, сирийцев. Они бронируют каюты; в основном на курортах, в солнечных странах. Они знают о подводных лодках, но, похоже, им все равно.”


“Ты не думал о том, чтобы выбраться самому?”


“Да”. Она сделала паузу. “Однажды Лоретта пришла ко мне, после регистрации евреев в октябре прошлого года, и сказала, что Деграв поможет мне выбраться. Я мог бы поехать в Алжир.”


“И ты не пошел?”


Она медленно покачала головой. “Я думала об этом несколько дней, но мне было страшно. Что я могла сделать? Как бы я выжила? Кроме того, я чувствовала, что бросаю своих родителей. Мне удалось поговорить с ними только один раз, на следующий день после вторжения. У них действительно были визы для поездки в Канаду, моему брату удалось их получить, и место на пароходе - десятого мая. Но Роттердам бомбили, город был в панике, а район доков заполонила толпа. Они могли видеть пароход, но не могли попасть на него. Я попробовал еще раз, два дня спустя, но к тому времени телефонные линии были перерезаны. Тем не менее, я чувствовал, что если останусь в Париже, они каким-то образом свяжутся со мной, но они так и не сделали этого ”.


“Хелен, что, если я еще раз попрошу Дегрейва, ты пойдешь?”


“Да”, - тихо сказала она. “Теперь я бы так и сделала”.


Кассон на мгновение очнулся - слышал ли он голоса в холле? Нет, было тихо. Боже, ему было холодно, окно было белым от морозных цветов. Он крепче прижал Хелен к себе. Безумие - снять с себя всю одежду и заняться любовью, как аристократы. Вдалеке, где-то к югу от них, завыли сирены. Это ничего не значило. Он снова погрузился в сон.


Внезапно открылась дверь, хлопнула другая, кто-то крикнул “Одетта!” театральным шепотом, и по коридору застучали шаги.


Хелен резко выпрямилась, прижав руку к сердцу. “Который час?”


Кассон скатился с кровати, надел брюки и рубашку, приоткрыл дверь и выглянул в коридор. В конце коридора женщина, работавшая по ночам за стойкой, разговаривала с полной женщиной в ночной рубашке, ее волосы были собраны в светлые пучки и перевязаны лентами. Когда появился Кассон, они обернулись и какое-то время свирепо смотрели на него, затем снова перешли на шепот.


“Мадам, с вашей косой, что происходит?”


“Японцы, месье”.


“Японцы? Здесь?”


“Нет, не здесь! Где-то там. Они потопили американский флот ”.


Все они на мгновение уставились друг на друга: клерк в халате и двух свитерах, блондинка босиком, ногти на ногах выкрашены в розовый цвет, Кассон в рубашке и брюках, волосы все еще взъерошены со сна.


“Это конец, месье”, - драматично произнесла блондинка. В ее глазах блестели слезы.


“Что это?” Тихо позвала Хелен.


Кассон вернулся в комнату, разделся и зарылся под одеяло.


“Японцы напали на Америку”, - сказал он. “Разгромили их флот”.


“О нет”.


“Это к лучшему. Теперь они вступят в войну”.


“Как они сюда доберутся?”


“Они построят еще один военно-морской флот”.


“Значит, надолго”.


Он понятия не имел. “ Год, ” сказал он, чтобы что-то сказать.


Она держалась за него, он мог сказать, что она плакала. “Это слишком долго”, - сказала она.


Сколько времени, задавался вопросом Кассон, это займет на самом деле? Американцам придется высадиться где-нибудь в Европе. Он понятия не имел, что потребуется для этого - миллион человек? Сотни кораблей? Что он знал как кинопродюсер, так это то, что требовалось для организации свадебной вечеринки на пятьдесят гостей. Итак, американцы приедут не в ближайшее время.


Они лежали без сна в темноте. Кассону показалось, что он почти ощущает новости, когда они разносятся по отелю. Он испытал прилив надежды, теперь он чувствовал, как она улетучивается. Утром ему снова предстояло стать Жаном Марином, и еще много раз после этого.


“Я не могу уснуть”, - сказала она. “Который час?”


“Два тридцать”.


Она придвинулась ближе, положила голову ему на плечо. Он что-то прошептал ей, она засмеялась. Внезапно в холле запел пьяный, кто-то открыл дверь и крикнул ему, чтобы он заткнулся.


Вайс вышел из метро за остановку до места назначения, затем некоторое время ходил вокруг, убеждаясь, что за ним никто не следит. Скоро ему придется нанять кого-нибудь, кто прикрывал бы его спину. Теперь, когда они начали убивать немцев, петля безопасности вокруг Парижа затягивалась все туже. Здесь требуется новое разрешение, там - новое правило, по почте приходит бланк, в котором вам предписывается через десять дней позвонить в офис, о котором вы никогда не слышали. Это был тот же метод, который немцы использовали против евреев в 1930-х годах. Но, подумал он, это не самое худшее, что могло случиться, по крайней мере, это погонит овец в его сторону.


Он свернул в крошечный проход, перешагнул через дохлую кошку - они ее еще не ели, но съедят обязательно - и вышел на фешенебельную улицу Гинемер, которая граничила с Люксембургским садом. Дом и офис некоего доктора Вадина, дантиста с благородными большевистскими симпатиями, который время от времени помогал оперативникам Коминтерна. Надеюсь, он все еще при деле, подумал Вайс. И дела у него идут хорошо.


Деньги. Ему нужны были деньги.


До войны перевести секретные средства из Москвы в Париж было легко, используя курьеров, заемные банковские счета или фиктивные компании. На самом деле партия была печально известна своими деньгами. Во время поездки в Лондон во время шпионской паники 1930-х годов он видел заголовки таблоидов, расклеенные по всем киоскам: "ОН ПРЕДАЛ СВОЮ СТРАНУ РАДИ КРАСНОГО ЗОЛОТА". Вайс улыбнулся при этом воспоминании. Он предположил, что название денег золотом делает их более зловещими.


Он вошел в здание стоматологии и поднялся по лестнице. Секретарша, привлекательная женщина лет сорока, спросила: “У вас назначена встреча, месье?”


Он немного подождал в тишине. Женщина была давней любовницей Вадина, в последний раз она видела Вайса в 1939 году. “Нет, - сказал он, - я не знаю”. Он снова подождал. Она притворялась, что не знает его.


“Доктор сегодня очень занят, месье”.


“Скажи ему, что это месье Берг”. Вайс немного помолчал. “Я старый друг. Он меня вспомнит”.


Они уставились друг на друга, она опустила глаза. “Очень хорошо”, - сказала она.


Он стоял у стола и ждал. Почему он должен был тратить время на эти поручения? Ему нужна была помощь, кто-то умный, кто мог бы выполнять приказы и доводить дело до конца. В конце коридора открылась дверь, он услышал вой дрели, затем настойчивый разговор шепотом. Вадин подошел к нему, вытирая руки полотенцем. Секретарша стояла прямо за ним.


“Чего ты хочешь?” Спросил Вадин. Он был худым, нервным человеком, постоянно раздраженным, а теперь он был напуган.


“Ваша помощь”, - сказал Вайс.


“Мы не можем поговорить об этом позже?”


Вайс медленно покачал головой. “Это не будет ждать. У нас возникли трудности с переводом средств в Оккупированную зону”.


“О, - сказал Вадин, - деньги”. Он явно испытал облегчение. Очевидно, он боялся, что они попросят у него больше.


“Да. Пять тысяч франков помогли бы”.


Вадин кивнул. “Хорошо”, - сказал он. “Я достану это для тебя. Есть ли какой-нибудь способ, которым мы можем это сделать ...”


“Без встречи?”


“Да”.


“Конечно”.


Секретарша сказала: “Было бы лучше, если бы вы сюда не приходили”.


Вайс согласился, сказал Вадину, что молодая женщина свяжется с ним через несколько дней, и сразу же уехал. Они не хотели, чтобы он был там, он не хотел там быть.


Выйдя на улицу, он направился обратно к метро. Его следующий звонок был на другом конце города - известной в обществе женщине, чей отец владел угольной шахтой. У него были на примете еще два донора - добавьте пожертвования Брашовы и немного денег от профсоюзов, и они могли бы продержаться еще месяц.


15:30 вечера Кассон и Деграв сидели в баре кафе на площади Бланш. За окном летел сухой снег и покрывал столики на улице.


Деграв провел три дня в Виши. “Я не мог дождаться, когда выберусь оттуда”, - сказал он. “Это похоже на комическую оперу. Здесь написано, что это правительство, что это Франция, но все это обман. Все в форме - ленты, медали, золотые галуны - вы ожидаете, что они будут петь и танцевать ”. Он провел рукой по лицу. “Выпей со мной коньяку”.


“Все в порядке”.


Деграв заказал коньяк. “У нас были встречи, которые продолжались часами. Я рассказал им все о вашем контакте с FTP и спросе на оружие, но никто не хотел принимать решение”.


Бармен поставил перед ними два коньяка, и Деграде расплатился.


“Все кончено?”


“Я могу продолжать, если захочу, но особой поддержки не будет. Мои друзья помогут нам, когда смогут. Большую часть работы нам придется делать самим ”.


“Им не нравится эта идея?”


“Им не нравится риск. Проблема в том, что нам нужен альянс, он позволит нам делать то, что мы не можем сделать сами. Но есть трудности. Например, у нас нет оружия. Нас разоружили, что и происходит с побежденными нациями, и немцы, используя Комиссию по контролю за перемирием, следят за тем, чтобы так и оставалось ”.


“Но вы, конечно, знаете торговцев оружием”.


“Не у дел. Во всяком случае, на данный момент. "Нэшнл Индастриз", работающая двадцать четыре часа в сутки, выведена из бизнеса. Нам придется работать с черным рынком ”.


“Ты имеешь в виду преступников, контрабандистов”.


“Да. Если мы сможем найти кого-нибудь, нам разрешат потратить все, что это будет стоить. Это то, что я получил. Но я хочу убедиться, что вы понимаете, что это выходит далеко за рамки того, о чем мы вас изначально просили. Так что, если вы собираетесь сказать ”нет ", скажите это сейчас ".


Кассон колебался, но не мог сказать "Нет". “Вам придется помочь мне начать”.


“Инспектор, который нашел тебя в Клиши, мой старый друг. Он наверняка кого-нибудь знает - мало чего он не знает”.


“Как мне его найти?”


“Он в главной префектуре. По утрам в четверг он руководит отделом, который принимает доносы”.


Кассон кивнул.


“Это сработает”, - сказал Деграве. “Это будет нелегко, но это нужно сделать. Принцип правильный, поверьте мне, это так, я просто не смог заставить людей в Виши увидеть это таким образом ”.


“Почему бы и нет?”


“Я не знаю - традиция, живущая в прошлом. Французским офицерам не нравятся секретные комитеты, они верят в субординацию. Им не нравятся коммунисты, и они не верят в партизанские операции - убийства, взрыв динамита, заманивание врага на расправу с мирными жителями. Они считают это терроризмом, что это настраивает население против сопротивления ”.


“Они ошибаются?”


“Возможно, они правы”. Его тон был почти саркастичным. “Подождите несколько месяцев и посмотрите, что здесь сделают немцы, - тогда дайте мне знать, что вы думаете”.


Они выпили еще коньяка. Деграв отошел в дальнюю часть кафе и позвонил по телефону. Когда он вернулся, Кассон сказал: “Я хочу спросить тебя о Хелен”.


“Ты встречаешься с ней?”


“Да. Время от времени”.


“Она была настоящим другом Лоретте”.


“Она упомянула, что вы предложили помочь ей покинуть страну”.


“Я пошел. Она хотела пойти, потом передумала ”.


“Она передумала”.


“Я ее не виню”, - сказал Деграйв. “Сейчас это немного сложнее, но, вероятно, мы сможем это сделать. Я пробуду в Париже следующие три недели, затем отправлюсь в Виши. К сожалению, количество людей, которых мы можем перевезти, ограничено. Возможно, ей придется подождать до февраля или марта. Скажи ей, что я работаю над этим. А пока ей следует быть осторожной - соблюдать комендантский час, избегать черного рынка ”.


В четверг утром префектура превратилась в сущий ад. Толпы людей; некоторые из них напуганы, всем им не по себе. Кто знает, какие похороненные грехи могут внезапно ожить в таком месте, как это?


Повседневная жизнь в Париже всегда была оживленной работой для полицейских, но Оккупация, с ее комендантским часом, черным рынком и сотнями мелких правил и предписаний, спровоцировала резкий всплеск активности в полицейском управлении. Сумасшедший дом, подумал Кассон. Разрешения и документы, которые нужно запрашивать, менять, продлевать. Ответы на повестки, штрафы оплачены. И все это требовало стояния в очереди - одно из немногих англосаксонских извращений, которое парижане по-настоящему не любили.


Кассону пришлось предъявлять свое удостоверение личности трижды: сначала при въезде во внутренний двор, затем в офисе, затем снова в другом офисе, где информация была тщательно переписана в огромную, пугающую бухгалтерскую книгу. Каждый раз его сердце бешено колотилось, но фальшивая личность сохранялась. Он также должен был предъявить свое разрешение на работу - Марин был следователем по претензиям в крупной страховой компании, работа, которая позволяла ему путешествовать, и объясняла его присутствие в любом городе или районе.


Хуже всего для Кассона было то, что его продвижение сквозь притихшую толпу в лабиринте коридоров наткнулось на двух знакомых из его прошлой жизни. В одном случае это была женщина, работавшая в офисе дистрибьютора фильма. Их взгляды встретились, Кассон резко повернулся и ушел. Затем он столкнулся лицом к лицу с дальним знакомым своей бывшей жены, мужчиной, который громким рокочущим голосом крикнул: “Жан Кассон!” Кассон просто сказал “Простите?” и свирепо посмотрел на мужчину, который извинился и отступил в толпу.


Комната 15 находилась отдельно на втором этаже, в тупичке, изолированном какой-то древней реконструкцией. Кассону дали латунный диск с номером и велели подождать. На деревянных скамейках сидели еще два человека, и только позже Кассон понял, что никогда не видел их лиц. Он просидел там почти час, уставившись в пространство, монотонность нарушалась только доставкой почты - большого холщового мешка, такого тяжелого, что его пришлось протащить по полу, прежде чем оставить у стола секретарши.


Инспектор был таким, каким его помнил Кассон. Грузный старик с густыми седыми волосами, избитым лицом и бледно-голубыми глазами. “Месье Кассон”, - сказал он, по-прежнему веселый, очевидно, очень довольный его видеть. “Мне жаль, что тебе пришлось ждать в этом гадюшнике, но мы должны притвориться, что все как обычно”.


Кассон сказал, что понимает.


“Degueulasse!” Тошнотворно. “Босс заставляет меня заниматься этим раз в неделю, потому что знает, что я это ненавижу. Этот бизнес - национальная болезнь. Мы получаем их всех: брошенных любовников, разгневанных жен, мелких коммерсантов, пытающихся разрушить конкуренцию. И довольно обычные люди, которые встают однажды утром, смотрят на своих соседей и говорят себе: "Посмотри, как они живут! Какое право они имеют на такую удачу?”


“Печально”, - сказал Кассон.


“Да, я полагаю, это подходящее слово”. Он немного помолчал. “Но ничего нового. Когда я был молод, я работал в сельской местности, в маленьком городке в Сарте. Раньше мы получали письма от человека, у яблони которого ветка росла над забором соседа. Когда яблоки падали на землю, сосед их съедал. ”


“Негодяй”.


“Это забавно, и в то же время это не смешно. Этот человек размышлял о своих потерянных яблоках, и мысль о том, что кто-то другой может извлечь выгоду из его труда, довела его до грани безумия. Ну, в те дни это не имело значения. Мы читали его письма, складывали их в папку - он обвинял соседа во всем, что только мог придумать, - и забывали о них. Но теперь, с оккупацией и гестапо...” Он выглядел мрачным и печально покачал головой. “Ну и к черту те вещи, которые ты не можешь изменить, верно?”


Кассон кивнул. “Наш общий друг предложил мне навестить тебя”.


“Чем я могу помочь?”


“Нам нужно купить...”


Инспектор улыбнулся. “Я все это слышал”, - сказал он.


“Оружие”.


“Что это значит?”


“Пистолеты-пулеметы, несколько сотен”.


Инспектор нахмурился. “Морфий - не проблема. Возможно, белые рабы. Но это...” - Он замолчал.


“Это важно”, - сказал Кассон.


“Возможно, это невозможно”.


“Мы должны попытаться”.


Инспектор уставился на него. Наконец он вздохнул. “Надеюсь, вы знаете, что делаете”. Он достал из кармана авторучку и демонстративно отвинтил колпачок. Он немного поколебался, написал несколько слов на листке бумаги, высушил чернила и протянул его Кассону. Затем резко встал и подошел к окну.


“Сегодня вечером мы ужинаем с нашей дочерью в Тиае, и я беспокоюсь о дорогах. В газете было написано, что идет снег. Тем временем, ты можешь запомнить это”.


Кассон поработал над этим, это было не очень сложно. “Василис”, - сказал он. “Грек?”


Глядя в окно, инспектор пожал плечами. “Греческий, турецкий, болгарский. Просто продолжайте спрашивать, пока не услышите тот, который вам понравится”.


Инспектор вернулся к своему столу, взял у Кассона лист бумаги, наклонился вперед и сказал: “Несколько личных советов. Вы должны иметь в виду, что эти люди в Виши должны придерживаться определенной линии. То, что они делают с вами, прекрасно. Я не знаю, имеет ли это значение, но может иметь. Однако в остальное время они являются частью правительства. Это означает делать то, что, по мнению Петена, Лаваля и их друзей, они должны делать - работать против врагов Франции. Это большая категория, в нее многое вписывается. Если бы война закончилась завтра и Британия победила, они бы сказали: "Посмотрите , что мы сделали, мы были на правильной стороне’. С другой стороны, если завтра война закончится и Германия, не дай бог, победит, они могут сказать то же самое ”.


“Хорошо”, - сказал Кассон через мгновение. “Я понимаю”.


“Я надеюсь, что тебе это понравится. Может быть, тебе это не нравится, но такова жизнь. Не то чтобы мы стали лучше. Когда немцы захватили власть, префектура вернулась к работе, как и всегда. Все папки были на месте, и если раздавался звонок и кто-нибудь говорил с немецким акцентом: ‘Пришлите досье Пьера’, - то появлялся Пьер. Comprends?”


“Да”.


“Все еще патриот?”


“Пытаюсь”, - сказал Кассон.


Инспектор улыбнулся.


унтершарфюрер-капрал СС Отто Альберс прогуливался взад и вперед по улице Сен-Дени, где в каждом дверном проеме позировали по две-три женщины. По тому, как он разглядывал их, небрежно и вдумчиво одновременно, было ясно, что он считает себя знатоком, человеком, который точно знает, чего хочет, и будет настаивать на том, чтобы это было. Для женщин, стоявших в дверях, в этом не было ничего нового. Они улыбались или глумились, распахивали пальто, чтобы показать ему товар, посылали воздушные поцелуи или просто выглядели надменно - я не всегда был таким, каким вы видите меня сегодня. Это последнее было нелегко - надеть красные трусики или вообще ничего под объемным пальто, но это проверенный прием среди немецких покупателей. “Эй, Фриц, у тебя есть большая сосиска?” - окликнул Альберс один из них. Но это был акт спонтанного сопротивления, она уже махнула на него рукой.


На самом деле, шлюхи были не совсем тем, чего хотел Альберс - здесь были опасности, нужно было заботиться о своем здоровье, - но его довели до этого. До войны жизнь в этом районе всегда шла своим чередом, ему никогда не приходилось за это платить. В то время, которое американцы называли "Ревущими двадцатыми", он отрывался в ночных клубах Берлина, где печальные дни - проигранная война, инфляция, разруха - приводили к бурным ночам. На что только не пошли бы эти девушки! Ничего такого, что он когда-либо был способен придумать. Его сложные предложения всегда встречались с жадным энтузиазмом. Ach ja! Как приятно встретить такого изобретательного джентльмена.


В тридцатые годы ему сопутствовала удача. Вступив в нацистскую партию в 1933 году, он хорошо использовал светловолосых девушек, патриотическим долгом которых было выебать ему мозги. Обычно в лесу, на ковре из сосновых иголок, но он научился жить с этим. Фантазии были почти такими же, только девушки отказались от ускользания в пользу резвости, предписанной формы арийской женственности. Угрюмая скука сменилась похотливым хихиканьем, и они сэкономили кучу денег на тенях для век.


Но Париж - это совсем другое дело. Работая в штаб-квартире гестапо, по сути, военным писарем, он обнаружил, что француженки не совсем такие, как он себе представлял. Многие из них не имели никакого отношения к немцам, что было понятно, но некоторые имели. К сожалению, лучшие из них достались офицерам, а то, что осталось для рядовых, пришлось Альберсу не по вкусу. Очень материалистично, подумал он. Они не хотели экзотических приключений, они хотели маленьких подарков.


Он долго пытался. Пухленькая рыжеволосая женщина, работавшая в магазине; перегруженная работой домохозяйка, ее муж куда-то уехал; но они ему отказали. Во-первых, были языковые трудности. Он не был уверен, как французы говорят о таких вещах, о том, чтобы быть тонким или коварным, не могло быть и речи. “Чего, - сказали они, замирая, - вы хотите?” Вынужденный произносить слова из словаря, он вел себя как хам или извращенец, или и то, и другое вместе.


Но на улице Сен-Дени все это не имело значения. Ты платил за свои удовольствия, и женщины быстро понимали, чего ты хочешь и сколько готов заплатить, чтобы это получить.


Серым, унылым днем Альберс шел, засунув руки в карманы, мимо хмурых блондинок и смуглых корсиканцев, мимо толстой девочки, облаченной в детский джемпер, мимо доминантки с широким кожаным ремнем и устрашающим хмурым видом. Мимо горничных, Марий-Антуанетт и роковых женщин с мундштучками для сигарет. О, этот дрянной цирк, подумал он, тоскуя по хихикающим сосновым девам в их дирндлах.


Но подождите, подождите минутку, что у нас здесь? Каштановые волосы, подстриженные под мальчика-пажа, потрепанное старое пальто, покорная улыбочка, очки, а в обеих руках не меньше Библии. Обе в варежках. Мышь! Почему бы и нет? Альберс подумал, что это было, по крайней мере, начало.


Evreux. 14 декабря.


Ближе к вечеру они медленно поехали на север. Из-за снега и льда на дорогах старый "Рено" то и дело заносило. Голые деревья, пустынные поля. Вайсу не нравилась сельская местность зимой.


В тот день он был врачом, что позволяло ему, согласно правилам профессии, водить машину. Педиатр, работающий в заводских районах. Удивительно количество врачей и медсестер в партии - год или два поработали с бедняками, и они присоединились. Но, конечно, ничто ничего не гарантировало; врач, писавший под именем Селин, работал с бедными, а теперь вопил против евреев по радио.


За городом Мант ему пришлось нажать на тормоза, и он затормозил за грузовиком вермахта. Солдаты с винтовками между колен сидели на скамейках лицом друг к другу.


“Посмотри на них”, - сказал Иванич.


“Лучше не надо”, - сказал Вайс. “Они не любят, когда на них смотрят”.


Медленный грузовик, подумал Вайс, может, ему стоит проехать. Но впереди, возможно, был мотоцикл или служебная машина, и они могли его остановить. Документы у него были в порядке. Черный саквояж врача лежал на заднем сиденье, и Иваничу объяснили, что он пациент. У этого человека туберкулез, пожалуйста, не подходите к нему слишком близко. Сэр.


Вайс посмотрел на людей в грузовике. Сержант сидел на краю скамейки с отсутствующим, почти загипнотизированным лицом. Вайс выехал на обгон, "Рено" закашлял и забулькал. Он медленно обогнал грузовик. Затем он увидел несущуюся к нему машину. Теперь это, подумал он. Другой водитель увидел, что застрял на встречной полосе, и сбавил скорость, но водитель грузовика так и не коснулся тормозов. Вайс, наконец, притормозил за другим грузовиком вермахта. Очевидно, он был в середине колонны.


“Как ты думаешь, куда они направляются?” Сказал Иванич.


“В один из портов, Кан или Антверпен. Возможно, в Россию”.


“Должно быть, это оно”, - сказал Иванич. Затем, тихо, обращаясь к мужчинам, выглядывающим из отверстия в брезентовом чехле: “До свидания”.


Наконец-то русские дали отпор. Потребовалась вечность, чтобы хоть что-то организовать в этом месте, подумал Вайс. Для них хаос был прекрасным искусством. Он был там дважды - более чем достаточно. Заказанный в Москву в 1934-м и снова в 37-м, он каким-то образом пережил обе чистки. Он взял за правило держаться подальше от клик, хвостов, и удача подарила ему одного или двух подходящих боссов. Кроме того, он держал рот на замке, держал свое мнение при себе. В Париже, перед войной, он познакомился с Вилли Мюнценбергом, который руководил журналами и культурными мероприятиями Коминтерна. Сам себе закон, Мюнценберг-Москва мог говорить, что хотел, он был гражданином мира. “Мы должны как-нибудь встретиться”, - сказал он Вайсу. “И все обсудить”. Этого так и не произошло, Вайс позаботился о том, чтобы этого никогда не произошло. Через несколько дней после того, как немцы достигли Парижа, среди всеобщего беспорядка Мюнценберг был избит и повешен на дереве.


Он обогнал второй грузовик, потом третий, после этого дорога опустела. Вайс прибавил скорость. "Рено" дал задний ход, бежал, как борзая, полмили, затем снова переключился на три цилиндра, клапаны постукивали, как барабанное соло, запах бензина был таким сильным, что пришлось открыть окна.


“Что происходит с Кассоном и Коваром?” Спросил Вайс.


“Ковар не так прост. Он был у нас, потом мы его потеряли. Мы вернулись к Сомету, но, по его словам, Ковар материализовался из ночи, а затем исчез. Мы, конечно, найдем его. Это только вопрос времени ”.


“А как насчет другого, Кассон?”


Иванич пожал плечами. “Скажи, когда”.


Они приехали в деревню, закрытую на зиму, с приземистыми маленькими гранитными домиками и нормандской церковью. “Что это?” Спросил Вайс.


“Bonnieres.”


“Хм”.


“Теперь уже недалеко”.


“Нет”.


“Похоже, дорога ведет налево, через мост”.


Он поехал прямо вперед. Улица сузилась до переулка, молодая девушка, ведущая корову на веревке, посторонилась, пропуская их. “Merde”, - сказал Вайс. Переулок закончился лугом. Вайс начал сдавать назад, чтобы развернуться. Взвыла передача заднего хода, и колеса закрутились в ледяной грязи. Он выругался.


“Держись, я подтолкну нас”.


“Через минуту”. Вайс вдавил педаль сцепления в пол, отпускал ее очень, очень медленно, пока не почувствовал, что колеса начали вращаться. Машина двинулась назад. Он остановился, включил первую передачу, проехал половину круга, сдал назад, затем поехал по проселку. Маленькая девочка все еще держала корову сбоку - она жила в Бонньере, она знала, что они вернутся.


Вайс повернул направо у моста, на другой стороне был знак с надписью EVREUX 34.


Потребовалось некоторое время, чтобы найти улицу Брико. Рабочий район тянулся бесконечно, высокие стены, места едва хватало для машины. Вайс мог видеть вдалеке трубы из красного кирпича, дымок, едва колышущийся в морозном воздухе. Наконец, улица Верден. Немцы в конечном итоге сменили название, но, вероятно, они не спешили заходить сюда. Вайс посмотрел на часы. Было несколько минут шестого. Если смена не работала сверхурочно, рабочие направлялись домой. Брико был членом партии. Он помогал распространять Le Metallo, версию Humanite для металлистов, под редакцией Нарцисса Сомета. Очень жаль, подумал Вайс, но это ничего не изменило, а только усугубило ситуацию.


Вайс припарковал машину, затем сел и стал смотреть в зеркало заднего вида. Улица была пустынна, только оранжево-белый кот лежал, свернувшись калачиком, на подоконнике у Брико. Дверь "Брико" открылась, худощавая женщина в фартуке стукнула шваброй по краю каменной ступеньки, что-то сказала коту и вернулась внутрь.


Первые рабочие начали заканчивать смену; подросток мчался на велосипеде, двое мужчин ехали бок о бок. Дважды прозвучал заводской гудок, и еще дважды.


“Есть какие-нибудь признаки?” Спросил Иванич.


“Нет”.


Иванич сунул руку под куртку, достал автоматический пистолет и вынул магазин из рукоятки. Он изучил верхнюю часть пули и слегка надавил на нее пальцем, чтобы убедиться, что пружина натянута, прежде чем снова собрать пистолет, загнав магазин до упора тыльной стороной ладони.


“Все в порядке?”


Иванич кивнул.


“Не заходи внутрь”, - сказал Вайс.


“Я не буду”.


Вайс взглянул в зеркало. По улице шла толпа мужчин. Мгновение спустя Брико. Иванич понял это прежде, чем Вайс успел что-либо сказать, низко надвинул поля своей кепки и вышел из машины.


Вайс наблюдал за их разговором. Он увидел, как Иванич кивнул головой в сторону машины. Брико что-то сказал, Иванич согласился, и они вдвоем медленно направились к нему. Иванич подождал, пока Брико заберется на заднее сиденье, затем сел рядом с ним. Когда машина тронулась, они вдвоем поговорили о графике производства, собраниях ячейки, листовках. Казалось, Брико много знал о том, что происходило на фабрике. Он был невысоким и мускулистым, с большими руками и очень уверенным в себе.


“Они увеличили смену до двенадцати часов”, - сказал он. “После всего дерьма’ через которое мы прошли в 38-м”.


Вайс свернул на проселочную дорогу на окраине города и припарковался у поля. Брико спросил: “Что все это значит?”


Вайс заговорил впервые. “Когда Ренана застрелили, немцы знали, что происходит. Вы сдали его ”.


“Это ложь”, - сказал Брико.


“Нет”, - сказал Вайс. “Мы знаем”.


“У меня есть семья”, - сказал Брико.


“Ренан тоже”.


Иванич достал пистолет из-за пазухи пиджака. Брико сглотнул. “Так и должно было быть”, - сказал он. “Вы, люди, сидите там, в Париже...” Он не закончил. В машине было тихо.


“Выходим”, - сказал Иванич.


Вайсс наблюдал, как Брико, опустив голову, отошел от машины. Иванич вывел его на поле и застрелил.


Адвокатская контора находилась в адвокатском квартале, на улице Шато'О. Это был не тот район для больших офисов, подумал Кассон, здесь его старых друзей-юристов не застали бы врасплох. Здесь работали нотариусы и huissiers - судебные приставы, которые взыскивали безнадежные долги, выламывая дверь и забирая все, кроме, по закону, кровати, стула и кастрюли для приготовления пищи. Юристы на этих улицах составляли завещания, а затем помогали наследникам подавать друг на друга в суд, эти юристы председательствовали в имущественных спорах, которые передавались из поколения в поколение. И эти адвокаты защищали преступников, таких как купец Василис.


Кассон поднялся по лестнице, миновав множество адвокатов и нотариусов, брачного брокера и астролога, прежде чем нашел офис - тесную комнату на верхнем этаже. “Жорж Сутан”, - сказал адвокат, когда они пожали друг другу руки. Проницательный, подумал Кассон. Начинающий толстеть в свои под тридцать, но все еще мальчишеский, с острыми глазами и, по сути, бесстрашный. Его стол был завален бумагами, разделенными только зеленой лентой, обвязанной вокруг каждой папки. После нескольких любезностей он перешел к делу. “Капитан Василис в тюрьме”, - сказал он.


Это все, что знал Кассон, рассказал ему инспектор.


“В Голландии”, - добавил он.


“Надолго?”


“Осталось пару месяцев”, - сказал юрист. “Это профессиональный риск”.


“За что он в тюрьме?”


“Сельдь. Судно, работающее в Роттердаме, без лицензий”.


“У нас на уме кое-что немного другое”.


“Конечно. Но здесь важны деньги. Если вы готовы заплатить, мы готовы рассмотреть практически все ”.


“Мы готовы заплатить”.


“О чем, если хотите, в общих чертах, мы говорим?”


Кассон сделал паузу. “Я бы предпочел обсудить это с капитаном Василисом”.


“Что ж, мне придется отвести вас туда, чтобы вы могли рассчитывать оплатить мое время вместе со всем остальным. Каков масштаб покупки?”


“Значительное. По меньшей мере миллион франков, вероятно, намного больше”.


Теперь адвокат заинтересовался. Он оглядел Кассона с ног до головы. Один из тех людей, подумал Кассон, у которого нет семьи или социальных связей, которые облегчали бы ему путь в мире, но он умен, очень умен - только его разум отделяет его от богадельни. “Есть вопрос валюты”, - сказал он. “Это то, о чем нам нужно будет поговорить”.


“У вас есть предпочтения?”


“Мы возьмем швейцарские франки, золото, бриллианты, американские доллары. Если речь пойдет о французских франках, это потребует определенных переговоров. Я не скажу, что мы откажемся, но цифра будет выше - нам придется сильно снизить ставку в нашу пользу. Откровенно говоря, месье, французская валюта просто ничего не стоит.”


“Да, мы это знаем”.


“И вам придется заплатить очень значительную часть денег, прежде чем мы сможем продолжить”.


“Мы тоже это знаем”, - сказал Кассон.


Юрист кивнул - пока все хорошо. “Мы рассмотрим все ценное”, - сказал он. “Картины, например. Солидную недвижимость в сельской местности. Бизнес или даже отель”.


“Деньги были бы лучше всего”, - сказал Кассон.


“И для нас тоже”. Адвокат выдвинул ящик стола и достал маленький календарь с обведенными датами. “Наступающий четверг - это слишком рано для вас?”


“Вовсе нет”.


“Четверг - день посещений. Возможны другие меры, но это самый простой способ. Вам придется сообщить тюремным властям, что вы юрист или родственник”.


“Что это за тюрьма?”


“Администрация голландская, а не немецкая. Это тюрьма для уклоняющихся от уплаты налогов, таким людям это нравится. У капитана Василиса есть палата в больнице ”.


“Тогда не так уж плохо”.


“Нет. Это то, что может произойти в мирное время так же легко, как и на войне. Мне нужно спросить вас еще об одном. Я надеюсь, ваши документы, удостоверяющие личность, позволят вам пересекать границы - без, э-э, особого внимания? ”


“Это не будет проблемой”.


“Хорошо. Официально ты будешь моим помощником. Тюремная администрация относится с пониманием”. Он достал из ящика стола железнодорожное расписание. “Есть местный поезд, который отправляется с Северного вокзала в четверг утром в 9:08. Местный - французский поезд. Немцы любят занимать места в спешке, поэтому они пользуются экспрессом. Если трассу не взорвали, мы будем в Амстердаме ранним вечером, а на следующее утро сможем увидеть капитана Василиса.”


Кассон встал, чтобы уйти. “Тогда увидимся в четверг”.


“Да. И последнее - конечно, мы предполагаем, что вы пришли к нам с добрыми намерениями. Однако я должен упомянуть, что у капитана Василиса есть друзья, верные друзья, повсюду. До тех пор, пока вы действуете законно, платите столько, сколько мы согласны, принимаете доставку, и это последнее, что мы слышим об этом, у вас не будет причин встречаться с ними ”.


“Это понятно”, - сказал Кассон. “И в равной степени верно для нас”.


В 7:30 утра Хелен Шрайбер прошла сквозь утреннюю темноту и вошла в туристическое агентство. Ее подруга Натали уже сидела за своим столом, и они немного поболтали. В офисных зданиях было хоть какое-то тепло, в квартирах днем было холодно - лучше приходить на работу пораньше и оставаться как можно дольше.


Хелен заполняла копии, когда кто-то сказал "доброе утро". Она подняла глаза и увидела мадам Орис, агента-контролера. Они улыбнулись, здороваясь, они понравились друг другу с первого дня знакомства. “Ты можешь зайти ко мне, Хелен? Около одиннадцати?”


Хелен согласилась. Мадам Орис вернулась в кабинку со стеклянной столешницей, которая соответствовала ее положению. Она была высокой женщиной, худощавой, встревоженной и учтивой, проработавшей в агентстве тридцать лет, преданной душой, сделавшей карьеру на том, что убирала за другими людьми. Когда она впервые встретила Хелен, то распознала в ней родственную душу - одна не срезала углы, другая шла навстречу чрезвычайным ситуациям. Сейчас, когда мадам Орис приближалась к семидесяти годам, она дала понять, что собирается уйти на пенсию.


Натали наклонилась ко мне и сказала: “Сегодня тот самый день”.


“Я думаю, да”, - сказала Хелен. Работа была бы ее, если бы она этого захотела.


“Что ты собираешься делать?”


Хелен покачала головой, как будто не знала.


Шепот Натали был яростным. “Ты не можешь поддаваться этому гарсу!” Сука.


У Хелен был враг в офисе, молодая женщина по имени Викторин; симпатичная и холодная, с яркими манерами и очень амбициозная. Она не стеснялась добиваться того, чего хотела. “Я уверена, вы слышали, что мадам Орис уходит”, - сказала она. “Есть шанс, что я смогу занять ее место”.


Только если Хелен откажется. Еще в мае, когда мадам Орис впервые упомянула о выходе на пенсию, большинство сотрудников в офисе дали Хелен понять, что рады, что она займет это место. Но у Викторины было другое мнение. “Какой ужасный день”, - сказала она однажды вечером, когда они выходили из офиса. “Пара из Варшавы, они не приняли бы отказа”. Хелен была вежливо сочувствующей, но голос Викторины заострился, когда она продолжила. “Разве это не странно, - сказала она, - что некоторые люди считают, что они должны иметь все, что хотят? Они просто хватают его, не думая об остальном мире. Как бы вы назвали таких людей?”


Ты, подумала Хелен, назвала бы их евреями.


Как она узнала? Хелен не знала, но заявление было направлено непосредственно на нее, это была угроза, и к нему нужно было отнестись серьезно. Потому что апрельский указ Германии запретил евреям работать в компаниях, где были контакты с общественностью. Выдаст ли Викторин ее? Владельцу агентства? Гестапо? Или это был блеф?


В следующие несколько недель ряд событий пошел необъяснимым образом наперекосяк. Например, потерянный билет мадам Киппель на пароход - по вине Хелен? Или его украли из ее стола? Или, что загадочно, месье Бабо не в том испанском отеле; шипящий, наполненный статикой телефонный звонок, вызывающий воспоминания о мадридских глубинах, бандитах и разбойниках с большой дороги и отсутствии сливной цепочки на фарфоровом скваттере.


“Ни один разбойник с большой дороги никогда бы не смирился с этим”, - сказала Натали позже. Но это было не совсем смешно. Если Викторин саботировала клиентов Хелен, она была легко способна донести.


У тебя есть время до одиннадцати, сказала себе Хелен. Но она уже приняла решение. “Я не хочу никому уступать”, - объяснила она Натали. “С другой стороны, чего я действительно хочу, так это мира”.


Натали выглядела мрачной. Если Викторин получит работу, она сделает жизнь Натали невыносимой, потому что Натали была подругой Хелен. “Но, - сказала она, - как насчет денег?”


Она думала об этом. Прибавка была небольшой, но, возможно, ее хватило бы ей, чтобы подкупом въехать в новую квартиру - даже без вида на жительство. Заманчиво, но Викторин могла свести на нет все шансы на зарплату. “Деньги неплохие”, - сказала она. “Но деньги - это еще не все”.


Натали собиралась ответить, но внезапно произнесла: “Внимание!”


Викторин шла по проходу, выпрямив спину, высоко подняв подбородок, со стопкой досье в руках.


“Бонжур, Хелен”, - сказала она.


“Bonjour, Victorine.”


“Я видел, как заходила мадам Орис?”


“Ты это сделал”.


“О, Хелен, это будет такой важный день для тебя. Я надеюсь, ты поступишь правильно”.


За ее спиной Натали скорчила викторианскую гримасу - лучезарную притворную улыбку.


“Я уверена, что так и сделаю”, - сказала Хелен. В ее голосе слышалось поражение.


Викторин унеслась прочь, ее юбка развевалась. “Увидимся позже”, - пропела она.


Натали недоверчиво покачала головой. “Хелен, могу я задать тебе вопрос?”


“Конечно”.


“У нее есть что-нибудь на тебя?”


“Нет”.


“Это чувствуется в ее голосе”, - сказала Натали. “Мы друзья, Хелен. Если тебе нужна помощь, ты должна сказать мне”.


“Я знаю”. Желание довериться было сильным, но она подавила его. “Правда, я знаю”.


Натали подождала еще немного, затем вернулась к работе. Хелен уставилась на стопку подтверждений, которые пришли по телетайпу накануне вечером. Герр и фрау фон Шаус, прибывающие 20 декабря на неделю в отель Plaza-Athenee. Мадам Дюпон, в купе первого класса в Рим.


Зазвонил ее телефон, домофон в офисе. “Да?”


“Хелен, там пара ждет в приемной”.


“Я сейчас буду”.


“Ты собираешься сдаться, не так ли”, - сказала Натали.


Хелен кивнула.


Она видела Кассона той ночью - ждала его в парке напротив отеля Benoit. Он подошел и сел рядом с ней на скамейку, сразу почувствовав, что что-то не так. “Что это?” - спросил он. Она рассказала ему все. В конце он вздохнул, фаталист, реалист - он не хотел, чтобы она знала, что происходит у него внутри. “Ну, - сказал он, - конечно, ты должен был дать ей то, что она хотела”.


“Я знаю. Меня просто тошнило от этого”.


“Теперь, когда она получила работу, может, она заткнется?”


“Я думаю, что да. Ей должно быть достаточно триумфа, этого и того, чтобы ткнуть меня в это носом”.


Кассон откинулся на спинку скамейки и засунул руки в карманы. “Война закончится, Хелен. И когда это произойдет, многие счеты будут сведены”.


“Да, это то, что я продолжаю говорить себе. О, если бы ты только мог ее увидеть. У нее форма курицы ”.


“Как она узнала?”


Хелен покачала головой. “Наверное, догадалась. Я похожа на еврейку?”


Он так не думал. У нее были темные блестящие волосы, глубокие глаза, резкие черты лица, которое временами было соблазнительным без всякой причины, которую он не мог придумать. Как у половины женщин Парижа, подумал он. “Не для меня”, - сказал он.


Она встала и взяла его за руку; несмотря на холод, ее кожа была горячей и влажной. “Давай прогуляемся”, - сказала она.


Они гуляли по парку. Голые ветви каштанов резко выделялись на фоне неба. У входа стоял бюст Верлена.


“Я разговаривал с Дегрейвом”, - сказал он. “Он сказал мне, что, возможно, сможет вытащить тебя в феврале или, может быть, в марте. До тех пор важно выжить. Все, что ты должен сделать. ”


“Ты должен выжить, ты должен выжить”. Некоторое время она смотрела в землю. “Я расскажу тебе кое-что, что я обнаружила, Жан-Клод. Ты можешь бояться недолго, а потом наступает день, когда тебе уже все равно. ”


Бельгия в декабре. Сквозь затянутое облаками окно медленного поезда. Похоже на пасторальный рисунок девятнадцатого века, подумал он. Черно-белое и сто оттенков серого; коровы у ручья в поле, коровы у ручья в поле, коровы… Одинокий вяз в тумане, фермер в резиновых сапогах, рядом с ним его собака.


Кассон задремал, затем внезапно проснулся и убедился, что завернутый в бумагу сверток все еще лежит на сиденье рядом с ним. Дорого, почти очень дорого. То, что казалось бессмысленным поручением, привело его глубоко в сердце его старого района, где каждый проходящий мимо незнакомец угрожал превратиться в кого-то, кого он знал.


Поезд грохотал вперед, останавливаясь в каждой деревне. Он ехал в купе первого класса - немецкие пограничники, как правило, были снисходительны к пассажирам первого класса - с бельгийской парой и двумя французскими бизнесменами. Адвокат ехал в другой машине - мера предосторожности. Бельгийская пара начала ужинать в Камбре и так и не остановилась. Медленно и решительно, без улыбок, они открыли плетеную корзинку и перешли от редиски к соленому говяжьему языку, к какому-то белому воскообразному сыру, затем к маленьким засушенным зимним яблокам, попутно уничтожив буханку хлеба. Они не разговаривали и не смотрели в окно. Просто жевали, от Валансьена до Монса. Кассон притворился, что ничего не заметил. Он проголодался, но к этому привык. Когда пара сошла с поезда, один из бизнесменов, обращаясь к своему другу, сказал что-то о ваче, коровах. Но это была всего лишь бравада, понял Кассон, они тоже были голодны.


Охранники в Эсшен, на голландско-бельгийской границе, кого-то искали. Они заставили всех пассажиров выйти и встать у поезда. Посылка. Он быстро принял решение, повозился со своим пальто, пока все не вышли из купе, затем сунул его под сиденье напротив своего.


На платформе пограничники были в ярости, Кассона толкнули винтовкой. “Ты. Иди туда”. Это было больнее, чем должно было быть. Рядом с ним был пожилой француз, исполненный достоинства маленький человечек с белой козлиной бородкой, который стоял по стойке смирно, расправив плечи, ожидая, когда немцы их отпустят.


Кассон слышал, как охранники обыскивают вагон. Топают по проходам, хлопают двери. Он услышал звон бьющегося стекла, чей-то смех. Час спустя, когда они снова сели в поезд, его посылка была там, где он ее оставил. Поезд полз на север. Наступила ночь. Кассон мог видеть вечернюю звезду. Старик, сидевший сейчас напротив него, крепко заснул с широко открытым ртом, дыхание со свистом вырывалось из носа.


Тюрьма находилась в Зундердорпе, через канал Нордзее от основной части Амстердама. Они долго шли по безмолвным улицам, показывали свои документы разным охранникам и, наконец, тюремному чиновнику в сером костюме. Они поднялись по железной лестнице на верхний этаж, и их провели мимо ряда камер в маленькую отдельную палату в больнице.


Капитан Василис поднялся с больничной койки, обнял своего адвоката и пожал руку Кассону. На нем был халат поверх шелковой пижамы и хорошие кожаные тапочки. У него были покрасневшие глаза в тяжелых мешочках, двухдневная щетина на лице, заканчивавшемся тремя подбородками, голос, похожий на скрежет грабель по гравию.


“Извините нас на минутку”, - сказал он Кассону. Акцент был таким сильным, что Кассону потребовалось мгновение, чтобы понять, что мужчина говорил по-французски. Они втроем сидели за маленьким столиком. Василис и юрист наклонились поближе друг к другу и заговорили тихими голосами.


Кассон мог слышать, о чем они говорили, но это не имело значения. “Он пошел туда?” Спросил Василис.


“Пока нет. Его друг не был готов”.


“Когда это произойдет?”


“Может быть, неделю. Новая цифра немного выше”.


“Нам все равно”.


“Нет”.


“Ты можешь что-нибудь сказать?”


“Это не поможет”.


“Тогда отпусти это”.


В конце концов, Василис повернулся к нему и сказал: “Извини, дела”.


“Я понимаю”, - сказал Кассон. Он протянул пакет.


Василис сорвал бумагу и обхватил дыню обеими руками. “Спасибо”, - сказал он. “Спасибо”. Он понюхал мягкий конец, затем умело нажал на него большими пальцами. “Очень приятно”, - сказал он. Он достал очки из нагрудного кармана халата, мгновение смотрел на Кассона, затем убрал их. “Кто ты?”


“Я занимаюсь страховым бизнесом”.


“Ouay?” Он вытянул "oui", образуя сленговое выражение "о, да? Затем кивнул таким образом, что это означало "и если бы у моей бабушки были колеса, она была бы тележкой".


“Да, именно этим я и занимаюсь”.


“Д'аккорд”. Если вы так хотите, прекрасно. Он повернулся к адвокату и спросил: “Во сколько?”


“Почти полдень”.


“Эй!” - крикнул капитан. “Ван Эйк!”


Дверь открылась, и в комнату заглянул охранник.


“Принесите подносы!”


“Да, капитан”, - сказал охранник, вежливо закрывая за собой дверь.


Василис встретился взглядом с Кассоном и печально покачал головой. - ты даже представить себе не можешь, чего мне это стоит.


“Сэр, ” обратился он к Кассону, “ чего вы хотите?”


“Пистолеты-пулеметы. Их шестьсот штук. И боеприпасы”.


“Оружие?” Василис втянул в себя воздух, как человек, который только что обжег пальцы. Расходы!


“Да”, - сказал Кассон. “Мы знаем”.


“Очень сложно”.


Кассон сочувственно кивнул.


“Зачем?”


Кассон ответил не сразу - разве это не было очевидно? — но Василис ждал. Наконец он сказал: “Свобода”.


Василис вздохнул, как обреченный человек. Теперь ему пришлось самому столкнуться с трудностями. Он повернулся к адвокату. “Вы сказали ему, сколько это стоило?”


“Нет”.


“Я могу достать для тебя MAS 38. Французский пистолет. Знаешь, в чем проблема?”


“Нет”.


“Картридж стоит 7,65. Он все еще тебе нужен?”


“Мы покупаем по тысяче патронов к пистолету”.


“Да, но после этого, пфф”.


“В этом наша проблема”.


“Сто пятьдесят американских долларов за каждый. Девяносто тысяч долларов. Три миллиона шестьсот тысяч во французских франках - премия шестьдесят процентов, если вы хотите заплатить таким способом. Четыреста пятьдесят тысяч швейцарских. Мы предпочитаем ”.


“А как насчет боеприпасов?”


“Шестьсот тысяч патронов - коробка на двести стоит три американских, значит, девять тысяч долларов, сорок пять тысяч швейцарских. Все в порядке?”


“Да”.


“За оружие все оплачено до отправки”.


“Все?”


“Да. Ты хочешь инжир или туфли, это другое дело”.


“Хорошо. Согласен”.


“Вы кому-то продаете?”


“Нет”.


“Четыреста девяносто пять тысяч швейцарских франков. Это сделано?”


“Да. Когда это можно будет сделать?”


“Эти пушки находятся в Сирии. На складах французских оккупационных сил. Мы привозим их на каике -рыбацкой лодке. Две тонны, чуть больше. Ты знаешь Средиземное море?”


“Ну...”


“Оно пожирает корабли. И моряков. Поэтому мы возвращаем половину”.


“Все в порядке”.


“Есть шанс, что ты заплатишь золотом?”


“Нет”.


“Будет скидка”.


“Это должны быть швейцарские франки”.


“Хорошо. Мы доставим товар в Марсель, юрист уведомит вас за несколько дней. Он будет на складе, возможно, в доке. Мы дадим вам знать ”.


“Деньги адвокату?”


“Да. Когда принесешь?”


“Несколько дней”.


“Тогда мы начинаем”. Он сплюнул в сторону своей руки, протянул ее, и Кассон пожал ее. “Готово”, - сказал Василис.


Исидор Шапера так и не оправился от ранения во время попытки ограбления в Обервилье. Он не мог бегать - при ходьбе волочил ногу, а в одной руке у него почти не было сил. По ночам у него болела спина в том месте, где он был ранен, и было трудно спать. Они отвезли его в дом престарелых железнодорожников в Сен-Дени, где врач удалил часть пули, но не всю. Когда он снова смог ходить, партия предложила спрятать его у семьи на юге, но он отказался. “Я могу кое-что сделать”, - сказал он.


Они обучили его обращаться с беспроволочным телеграфом - они постоянно теряли радистов, постоянно набирали новых на эту должность. Он работал много часов, до поздней ночи. Он скучал по Еве Перлмер и злился на себя за то, что потерял ее. Она преследовала его во снах, иногда он видел, как она раздевается, иногда видел ее лицо с закрытыми глазами, когда они занимались любовью. Сны разбудили его.


Он подумал, что немцам придется заплатить за еще одну потерю. Он упражнялся с муляжом телеграфного ключа, пока у него не заболела рука. К концу декабря он был готов приступить к работе, и они разместили его на чердаке дома в Монруж, недалеко от Парижа.


Ему назначили девушку для связи, Сильви. Худощавая и мрачная, восемнадцати лет, студентка фармацевтического факультета Сорбонны. В ее обязанности входило содержать подпольную квартиру и телефон, принимать и ретранслировать сообщения, доставлять беспроводные передачи по мере их поступления из России, возвращать ответы оператору W / T для шифрования и передачи. Связные девушки, как правило, длились несколько месяцев, не намного дольше.


Шапере нравилась Сильви, потому что она была сама деловитость. La Vierge, так они называли ее, когда ее не было рядом, девственница. Некоторые мужчины из FTP пытались соблазнить ее, но она не была заинтересована. Шаперу это устраивало. Когда Германия будет охвачена пламенем, будет достаточно времени, чтобы подобные вещи начались снова.


К концу декабря, после нападения Японии на США, беспроводной трафик между Центром в Куйбышеве и парижскими станциями сошел с ума. Все изменилось. Товарищ, отправлено одно сообщение командиру FTP, это уже не двадцатилетняя война, теперь это двухлетняя война, и мы должны действовать соответственно. Информация о боевых порядках вермахта отправлялась на восток - о подразделении в Нормандии, о знаках отличия дивизии, замеченных в поезде, - вместе с нормами производства на французских оружейных заводах, дипломатическими сплетнями, разведданными, собранными из сфотографированных документов и украденных карт, огромным потоком закодированных сигналов.


Взамен Куйбышевский центр продолжал требовать большего. Они рассылали приказы, инструкции, просьбы о разъяснениях, анкеты для шпионов, указания всех видов: вы узнаете, вы будете наблюдать, вы будете фотографировать, вы будете добывать. Радисты могли безопасно передавать в течение пятнадцати минут, но Центр заставлял их заниматься этим часами.


Немецкие устройства обнаружения сигналов работали круглосуточно. Фургоны с вращающимися антеннами курсировали по улицам, прислушиваясь к передачам, повышая и понижая шкалу беспроводных частот. Радистам были назначены наблюдатели на обоих концах улицы, чтобы следить за грузовиками. Немцы знали это и начали использовать людей, несущих чемоданы с упакованными внутри приемными устройствами.


Ночью 30 декабря шел снег. Сразу после полуночи из Центра пришло длинное сообщение. Прием был затруднен - где-то между Куйбышевым и Парижем бушевала электрическая буря, радиоволны потрескивали и шипели, точки и тире российского оператора исчезали во внезапных вспышках помех. Пожалуйста, повторите. Шапера увеличил громкость на ресивере до десяти, конец циферблата, поиграл с устройством настройки - пытаясь найти чистый эфир на границе частоты, затем прижал руки к наушникам.


В 1:20 передача закончилась. Сигнал указывал на дальнейшую передачу через пятнадцать минут, изменение частоты на 3,8 мегацикла. Шапера протер глаза и начал расшифровывать предыдущее сообщение. Что касается М20, товарищ Брасова, восемь вопросов к агенту под кодовым названием ГАЗЕЛЬ.


Зазвонил телефон. Один раз. Сильви подняла глаза от учебника, Шапера перестал писать. “Сигнал”, - сказала она.


“Взгляни”, - сказал Шапера.


Она подошла к окну, отодвинула плотную занавеску. Мокрый снег таял, падая на тротуар. В здании напротив было темно и тихо. Она на дюйм приоткрыла окно и прислушалась. По улице медленно проехала машина, завернула за угол и растворилась в ночи.


“Машина”, - сказала она.


“Какого сорта?”


“Какая-то старая машина, я не знаю, какой модели”.


“Что-нибудь еще?”


“Нет”.


Вероятно, ложная тревога. Шапера вернулся к работе - в конце концов, опасность грозила ему только тогда, когда он передавал. Последнее задание агенту Брашовы: попросите ее записать серийный номер на полях документа. Следующая часть передачи была для J42. Вайс, подумал он. Предмет первый: В грузовом отделении Лилльской железной дороги на улице Шеваль…


И снова телефон.


“Что-то происходит”, - сказал Шапера.


“Да”.


Шапера посмотрел на маленькую угольную печь в углу, края дверцы топки светились ярко-оранжевым. Он мог начать сжигать бумаги, если чувствовал, что это необходимо. На столе рядом с радиоприемником лежал револьвер.


“Кто сегодня на стреме?” спросил он.


“Есть только один, Фернан. Другой в больнице”.


“Фернан”. Шапера его не знал.


“Он работает на заводе Citroen”.


Шапера на мгновение задумался и предложил компромисс. “Возьмите сообщения сейчас”, - сказал он. “Расшифровки и все остальное, все, что поступило сегодня вечером”.


“А как насчет тебя?”


“Я собираюсь остаться на передачу в 1:35”.


“Он дважды просигналил”, - сказала Сильви.


“Вот. Возьми”, - сказал Шапера. Он протянул ей несколько листов дешевой бумаги в коричневые крапинки, покрытых крошечными цифрами и печатными буквами.


Сильви надела шерстяной шарф, затем пальто. Шапера подумал, что на улицах она будет в достаточной безопасности. Комендантский час был перенесен на Рождество и Новый год в награду от немцев за послушное население.


Сильви стояла у двери, ее лицо, как всегда, было напряженным и неулыбчивым. “Я думаю, тебе лучше уйти”, - сказала она.


“Нет. Со мной все будет в порядке”.


“Правила таковы, что ты должен уйти”.


“Я пойду. Пятнадцать минут, плюс столько времени, сколько потребуется на отправку”. Черт бы ее побрал, подумал он, она не пойдет. Она уставилась на него, держа руку на дверной ручке. “Я приготовлю нам чай”, - сказала она. “В моей комнате. После того, как мы отнесем бумаги”.


Что это было? Она ничего не чувствовала к нему, во всяком случае, не в этом смысле. Уловка, подумал он. Он хотел поиздеваться над ней, но у него больше не хватало духу делать это.


“Тогда подожди меня”, - сказал он. “В квартире на рю Ленуар, а потом мы вместе выпьем чаю”.


Она долго стояла там, не желая уходить без него. Наконец она сказала: “Тогда ладно”, - и закрыла за собой дверь.


Он услышал, как она легко спускается по лестнице, услышал, как открылась и закрылась входная дверь, затем прислушался у окна, когда ее шаги затихли на улице. Хорошо. Что бы ни означал телефонный сигнал, ночные передачи были безопасными. Это был не первый случай ложной тревоги. Он прошелся по комнате. Теперь, когда его работа по расшифровке закончилась, ему нечего было делать, даже нечего читать. Ах, учебник Сильви по биологии, оставленный на стуле. Он взял его, пролистал. Посмотри на это, подумал он, она написала свое имя на титульном листе.


Мрачно улыбаясь про себя, он вырвал страницу, снял тряпку с гвоздя рядом с плитой, открыл дверцу и бросил ее внутрь. Теперь она разозлится на меня за то, что я испортил ее книгу. Но, на самом деле, ей следовало бы знать лучше.


Он подошел к столу, сел в офисное кресло и откинулся на спинку, задрав ноги. Всего несколько минут до последней передачи за ночь - его работа будет завершена, тогда он сможет расслабиться. Он пролистал книгу, время от времени останавливаясь, чтобы взглянуть на иллюстрации. Прошло много времени с тех пор, как он изучал подобные вещи. Морской конек, рыба рода Hippocampus (см. рис. 18-Hippocampus hudsonius), принадлежащая к семейству трубочников, с цепким хвостом и удлиненной мордой, голова расположена под прямым углом к телу. В то время как среда обитания морского конька, как известно, включает-


Он вернулся к окну. Посмотрел на часы. 1:29. Тишина на улице, мертвый район. Шаги? Да, кто-то возвращается домой. Нет, двое. Спешат. Входная дверь распахнулась, ручка сильно ударилась о стену. Люди, несколько человек, поднимались по лестнице. Что?


Его сердце затрепетало, но он уже направлялся к столу. Он схватил пачку таблиц шифрования и сунул их в печь, бросил туда же тряпку и пинком захлопнул дверцу. Пусть они попробуют схватить его голыми руками.


Далее, револьвер. Он смахнул его со стола, когда шаги послышались из-за угла лестницы и дальше по коридору. Может ли быть какое-то совершенно разумное объяснение? Нет. Сможет ли он добраться до крыши? Нет, слишком поздно. Он оттянул курок револьвера до тех пор, пока тот не взвел курок. Он шел не один, это было несомненно. И они не собирались брать его живым. В дверь постучали кулаком, чей-то голос прокричал по-немецки.


Он выстрелил первым, его оглушил звук. В двери появилась рваная дыра высотой по грудь. С лестничной площадки донесся возмущенный визг. Потоки немецких, истерических криков. Там была целая толпа. Он напомнил себе опуститься на колени, выстрелил второй раз, и третий.


Ответная очередь разнесла дверь на части, два автомата открыли огонь на полном автомате. Шапера отбросило назад, под стол. Он заставил себя повернуться, чтобы выстрелить снова, колени скользили в крови по половицам. Он прицелился из револьвера, комната отозвалась эхом от выстрела, в ушах зазвенело. Снова стреляли через дверь. Шапера был поражен не тем, что пуля, попавшая ему в сердце, убила его, а тем, что он все еще мог быть в сознании в течение того мгновения, которое потребовалось, чтобы осознать такую вещь.


МОДЕЛЬ 38


10 января 1942 года.


Кассон сел на ночной поезд до Марселя в 8:25 на Лионском вокзале, но они тронулись в путь только в 10:40 - по словам кондуктора, на пути в Бург-ла-Рен произошел саботаж.


Поезд замедлил ход и перешел на путь, ведущий на север. Кассон прижался лбом к холодному окну, увидел искореженные рельсы, которые на мгновение сверкнули в лунном свете, и толпу железнодорожников, греющих руки у огня в железной бочке. Несколько минут спустя они были в сельской местности; пятна снега на холмах, реки под железнодорожными мостами замерзли, превратившись в листы серого льда.


Сразу после четырех утра они миновали Мулен на реке Алье. Он стал пограничным городом, где Оккупированная зона встречалась с районом, управляемым Виши, в нескольких километрах вниз по реке. К тому времени в купе оставался только один пассажир, возможно, коммивояжер. Годом ранее Кассон перешел вброд ответвление Алье, направляемый сыном местного аристократа. Апрель 1941 года, Цитрин ждала его в отеле в Лионе.


Немецкий контрольный пункт, покидающий то, что теперь называлось Франк-райх, находился на небольшой станции на северной окраине города. Это было типично, подумал Кассон. Немцы, казалось, всегда выбирали изолированные, анонимные районы для своих операций - вы не знали, где находитесь, бежать было некуда, что бы там ни происходило, оставалось невидимым.


Но на этот раз все не так уж плохо. Деграве убедился, что у него есть все необходимые документы. Несколько немецких сержантов сели в поезд, уставшие в это ночное время. Они взглянули на его удостоверение личности, осмотрели нижнее белье и носки в его чемодане, затем поставили штамп в его паспорте. К тому времени, как они вышли из купе, он весь вспотел - иногда они арестовывали людей без видимой причины.


Поезд медленно подкатил к главному вокзалу Мулена, где французская пограничная полиция приказала всем выйти на платформу и выстроить их в очередь. Из всего продолжавшегося бормотания Кассону стало ясно, что это не обычная процедура.


Очередь, направлявшаяся к столу, за которым сидели офицеры в форме, почти не двигалась. Пассажиры выдыхали клубы пара и топали ногами. Когда Кассон подошел к столу, он протянул свое удостоверение личности с загнутыми посередине разрешениями на проезд и работу. Офицер долго и внимательно рассматривал его, затем сказал: “Это исключено”. Его сопроводили в комнату внутри станции, где за старым металлическим столом сидел гражданский чиновник.


Он сел, как было указано, и передал свои бумаги. Они были разложены, медленно изучены, на листе бумаги были сделаны пометки. Снаружи он услышал шипение пара, затем медленное движение марсельского поезда, отходящего от станции.


Чиновник был молод, неряшливо причесан и выбрит, носил очки в стальной оправе и волосы, недавно подстриженные до идеальной линии на затылке. У него был надутый рот, противопоставленный рожденному в мире гневу, и он намеревался оставаться таким. Идеально, подумал Кассон, для мелкого функционера. На его столе стояла фотография Петена в рамке, седовласого и благочестивого. Переносная икона, подумал Кассон. Он берет ее с собой, куда бы ни пошел.


“Месье Марин”, - начал он.


“Да, сэр”.


“В ваших документах вы описываетесь как специалист по претензионной работе”.


“Да, это так”.


“For the Compagnie des Assurances Commerciales du Nord. ”


“Да”.


“Твои дела в Марселе?”


“Пожар в складском помещении, принадлежащем пароходной компании”.


“И что именно ты собираешься делать?”


“Я получу отчеты полиции и пожарных инспекторов, побеседую с представителем клиента, посетлю место происшествия, затем определю размер ущерба и напишу отчет для центрального офиса с моими рекомендациями”.


“Где находится этот офис?”


“22, rue de La Boetie. В 8 округе.”


“А твой начальник?”


“Monsieur Labatier.”


“А ваш адрес?”


“Я живу на улице Фортуни, 8”.


Пока Кассон говорил, чиновник делал пометки шершавым пером, которое он макал в чернильницу. “Пожалуйста, выйдите, месье”, - сказал он.


Кассон сделал, как ему было сказано. Чиновник на виду у всех снял телефонную трубку со своего стола, набрал номер оператора, запросил номер и стал ждать соединения. Кассон не мог слышать разговора, но догадался, что звонок в другой регион, вероятно, означал Париж и почти наверняка префектуру - кто еще занимался делами по телефону в это утреннее время? Звонок поступил почти сразу, и чиновник начал зачитывать информацию.


Он взглянул на Кассона, снова на газету, потом еще раз.


Позади Кассона, на пустой станции, взлетела стая птиц, он слышал хлопанье их крыльев.


“Вы вернетесь, месье”.


Он вернулся в маленькую комнату, закрыв за собой дверь. Чиновник поднял телефонную трубку и набрал два номера. “Лейтенант, пожалуйста, поставьте кого-нибудь у моей двери”. Затем он перечитал то, что написал, подчеркнув заметки, сделанные им во время допроса Кассона, и другие, сделанные во время телефонного разговора. Когда он убедился, что у него есть все необходимое, он посмотрел на Кассона, в последний раз проверил удостоверение личности и отбросил его в сторону.


“Подделка”, - сказал он. “Документы не соответствуют парижскому реестру”.


Кассон выглядел озадаченным. “Как это может быть?”


“Это ты мне скажи”.


Кассон пожал плечами, забавляясь собственному замешательству. “Ну ...” На мгновение, не зная, что сказать. “Я не знаю - возможно, написание имени”.


“Есть вероятность, что мы с тобой сможем решить это прямо здесь, и ты сможешь идти куда угодно, но ты должен рассказать мне все. Если ты это сделаешь, я, возможно, смогу тебе помочь.”


Кассон покачал головой. “Ошибка в записях? Я понятия не имею, что это могло быть”.


Чиновник уставился на него. Кассон ждал.


Тридцать секунд, вечность молчания. Чиновник вложил разрешения в сложенное удостоверение личности и подтолкнул его обратно через стол. Кассон колебался, не уверенный в себе, что происходит? Наконец он взял карточку и положил ее во внутренний карман своего пиджака.


“Вы можете идти”, - сказал чиновник с чистой ненавистью в глазах.


Он встал и вышел из комнаты.


На самом деле у двери стоял солдат. Кассон пересек платформу и остановился, уставившись на пустые пути. Оглядевшись, он увидел, что окошко билетной кассы закрыто ставнями. Мимо тащился носильщик багажа, толкая перед собой двухколесную тележку, груженную сундуками и чемоданами.


“Следующий поезд на Марсель?” Спросил Кассон.


Мужчина остановился, опустил тележку, прижал руку к пояснице. “Марсель?”


“Да”.


“В полдень, месье. Если это будет вовремя”.


“Спасибо”, - сказал Кассон. “Сегодня утром было холодно”.


“Да. Моя жена говорит, что будет снег”.


Мужчина навалился всем весом на тележку для багажа, пока она не начала двигаться. Кассон сел на скамейку и приготовился ждать. Внезапно он почувствовал благодарность за целый пиратский корабль персонажей, которых всколыхнула его жизнь - юристов, руководителей студий, агентов актеров. Прости меня, мой друг, подумал он, но я слишком много раз проходил по этому пути.


Январь в Марселе. Серые тучи, надвигающиеся с моря, и холодный дождь, который капает с эвкалиптов. В Старом Порту нефтяные танкеры и рыбацкие лодки поднимались на волне. Кассон сел в троллейбус, который, раскачиваясь и грохоча, проехал по набережной Корниш, затем поднялся по бесконечной лестнице в гнездо извилистых улочек, где ему радушно встретили в пансионе Le. Старушки, которые управляли заведением, суетились вокруг него - отвратительный день, так холодно, так тоскливо. Они отвели его в комнату, сырую, как подземелье, с видом на море. Цитрин в этих местах сказал бы: “Ах, но летом прохладно.” Он разделся, умылся в раковине, завернулся в одеяло, был рад, что остался жив.


Через день в отель было доставлено сообщение. Он взял такси и полчаса ехал в деревню Кассис. Они поднимались по извилистой дороге на холмы над городом, к вилле под названием Ла Розетт - водителю приходилось выходить и спрашивать дорогу по пути.


Деграв встретил его в дверях, одетый в блейзер и фланелевые брюки и очень похожий на сельского сквайра. Мадам Деграв ждала его в коридоре, крикнув горничной, чтобы та принесла ему кир вин блан. Кассон вспомнила, что Хелен сказала о ней - “злая, как змея”, по словам подруги Деграв, - но какая змея. Кассон была впечатлена, и она это знала. Золотистые волосы, отливающие медью, когда ей перевалило за сорок, обрамляли уши чуть выше жемчужных сережек. Тонкий, вздернутый носик и улыбка, которой учат в академиях для богатых девушек. Она протянула ему руку, когда Деграв представил их друг другу, сухая, хрупкая и готовая к сотрудничеству.


Вилла принадлежала им в течение многих лет, объяснил позже Деграв, и когда немцы оккупировали северную часть страны, а офис переехал в Виши, они сочли благоразумным на некоторое время оставить дом в Шеврез, недалеко от Парижа. Когда Василис договорился о доставке в Марсель - что ж, следует извлечь выгоду из совпадения.


Кассон согласился. Вот только, когда он мыл руки в ванной, разглядывая себя в зеркале - усы, очки, все остальное - он ненавидел изображать из себя маленького потрепанного человечка. Потому что на данный момент он вернулся на 16-е место. Конечно, не совсем та толпа, но посторонний человек не заметил бы разницы.


Званый ужин. Месье и мадам это, месье и мадам другое. Один был каким-то местным, другой - бывшим дипломатом, кто-то еще был божественно накрашен. Для начала был маседуан из овощей и майонеза, для питья - Беллет - одна бутылка следовала за другой. Чтобы прочистить голову, Кассон извинился и вышел на улицу. Небольшой бассейн, живая изгородь из вечнозеленых кустарников, с которых капает дождь, и, за ней, темное море.


Ему было интересно, появится ли она. Не то чтобы он собирался что-то предпринимать, Дегрейв был его другом. Ему было просто любопытно. Было нетрудно выяснить, что происходило между Дегрейвом и его женой. Он согрешил и не был прощен. Какой грех? Просто ему не удалось восстать. Он не был полковником Дежавю и никогда им не будет. Слишком отчужденный, слишком независимый для своего же блага и, по-своему, идеалист. Его богатая жена была разочарована, она ясно давала это понять, когда ей хотелось, и у Дегрейва была девушка, которая помогала ему чувствовать себя лучше.


Он мог видеть столовую через окно. Мадам, силуэт в свете свечей, встала, чтобы что-то сделать, и выглянула в окно. Кассон закрыл глаза и глубоко вздохнул. Где-то внизу море разбивалось о каменистый пляж. Он выбросил сигарету и вернулся в дом.


Когда он сел за стол, она улыбнулась, всеведущая и удивленная. Женщина слева от него наклонилась к нему поближе. Итак, месье Марин, о чем они говорят там, в Париже?”


Деграве наполнил свой бокал из новой бутылки. “Они холодные, - сказал Кассон, - и несчастные, и устали ждать, когда все это закончится”.


Перед ним появилась тарелка с ломтиком жареной телятины, квадратиком мясного желе, двумя картофелинами и горкой того бледного консервированного горошка, который втайне обожали французы.


От бывшего дипломата: “Да? А де Голль? Что он будет с этим делать?”


“О, этот человек!”


“Напыщенная задница”.


“Как это происходит: ‘У него характер упрямой свиньи, но, по крайней мере, у него есть характер ". ”


“Что ж, я согласен с первой частью”.


“Кто это сказал?”


“Рено. До того, как его схватили боши”.


“Рено!”


“Действительно”.


“У де Голля есть свои друзья”.


“Да, и каких друзей иметь! Поэты и профессора, философы, вся толпа Сен-Жермен-де-Пре, сплетничающая в кафе днем и ночью. Действительно, сопротивление! Кто-то назвал их ”ресистенциалистами".


“О, Мишель, это забавно!”


“Это будет не так смешно, когда война закончится и они будут управлять страной”.


“Ну, лучше, чем у британцев”.


“Мой дорогой муж всегда видит светлую сторону”.


“Черт возьми, Ивонн...”


“Кончита, дорогая? Ю-ху! Не могла бы ты принести месье Марину еще немного телятины?”


Когда все разошлись по домам, Кассон и Деграв выпили по последнему бокалу вина в гостиной. “Кстати, - тихо сказал Деграв, “ я поговорил кое с кем о Хелен. Они могут выписать ее в марте - она должна встретиться с человеком по имени де ла Барр. Он живет в Париже, в Седьмом квартале. Ты скажешь ей, когда мы вернемся в город ”.


Кассон сказал, что сделает это.


“Я просто хотел бы, чтобы это произошло раньше”.


“Всего два месяца. Она справится с этим”, - сказал Кассон.


14 января.


Во вторник утром сильно дул "мистраль", море было взъерошено до белых шапок. Кассон спустился в маленький магазинчик, где продавалось все, и купил экземпляр La Mediterranee. Вермахт отвоевал Феодосию в Крыму, подводные лодки торпедировали нефтяной танкер у берегов Северной Каролины, японцы продвигались к Сингапуру. Борясь с ветром, Кассон сумел обратиться к Petits Annonces. Вдовы, на которых можно жениться, продается лестница. И, ниже по колонке: На продажу-небольшая квартира над гаражом. Наведите справки в кафе Маршан на Римской улице. Это означало, что ваше оружие прибыло.


Позже тем же утром он отправился по адресу, который дал ему адвокат, на второй этаж здания в Старом порту. В комнате с высокими потолками, вентиляторами и ставнями находился один из Freres Caniti, торговцев свечами, торговавших веревками, смолой, лаком и латунной фурнитурой.


Странное лицо, из другого века. Черная линия вместо рта, глаза настолько глубоко посажены, что прячутся в тени, острые скулы, монашеская челка из темных волос. Как средневековый помилователь в Часослове, подумал Кассон. Лицо, озаренное святой испорченностью. “Вы тот, кто пришел за грузом?”


“Да”.


“Им пришлось вернуться в море. Сегодня утром у Кап-Ферра”.


“Почему это?”


“Есть проблема”.


“Мы понимали, что никаких проблем не возникнет”.


“Ну, даже так”.


“Что пошло не так?”


“Таможенная служба. Наш человек там исчез”.


“И?”


“Новому сотруднику потребуется компенсация”.


“Сколько?”


“Сорок тысяч франков”.


Как только это начнется, подумал он, это не прекратится. “Я должен посмотреть, возможно ли это”.


“Это зависит от тебя. Но я бы не стал сейчас тратить слишком много времени”. Он кивнул на ставни, которые хлопали на ветру. “Они не могут оставаться там вечно, не в этом. Если им придется зайти в порт, а таможня не позаботится, груз вылетит за борт ”.


“Тогда через несколько часов”.


“Как вам будет угодно, месье. Мы готовы помочь вам”.


Кассон попробовал позвонить по телефонам в центральном почтовом отделении, но там было слишком много детективов, одетых по-разному, как моряки и бизнесмены, стоящих у шкафов. Он пошел в почтовое отделение поменьше. Не идеально, но лучше.


Адвокат ответил немедленно.


“Что, черт возьми, происходит?” Сказал Кассон.


“Успокойся, ладно? Расскажи мне, что случилось”.


“Нас задерживают из-за денег. ‘О да, еще кое-что напоследок ”.


“Это невозможно”.


“Нет, это просто случилось”.


“Кто в этом замешан?”


“Кто-то в Старом Порту”.


“Merde”.


“Сделай что-нибудь, или делу конец. Мы пошлем людей вернуть деньги”.


“Позволь мне попытаться позаботиться об этом”.


“Пожалуйста, поймите - у нас не так много времени”.


“Как это делается?”


“Тот, кто раньше помогал нам, больше не помогает. Теперь нужно позаботиться о новом человеке”.


“Хм. Помочь, э-э, проштамповать вещи?”


“Да”.


“Хорошо. Где я могу тебя найти?”


“Я позвоню тебе. Во сколько ты там сегодня вечером?”


“Семь тридцать. Восемь”.


“Я перезвоню потом. Может быть, немного раньше”.


“Хорошо. Не волнуйся, я позабочусь об этом”.


“Будем надеяться на это. Я поговорю с тобой позже”.


“До свидания”.


Парижская мастерская Robes Juno находилась на втором этаже фабрики по производству огнеупоров на улице Тюренн, в швейном квартале. Марсель Слевин сидел на табурете за своим рабочим столом, в то время как женщины взад и вперед по проходам работали на грохочущих швейных машинках.


В двадцать лет он был закройщиком, аристократом своего дела. Если он не подбирал нужный узор, ничего не подходило, магазины отправляли вещи обратно, конец сезона, конец одежды Juno. Он достал из мусорной корзины использованный лист желтой кальки, оторвал уголок. Небольшая записка товарищу Вайсу, ему нужно было его увидеть.


В двадцать лет он был крут, но с шестнадцати был предоставлен сам себе, и отец выгнал его. Не ходил в школу, водился не с теми людьми, играл в азартные игры, пил, облажался - “Вон!” Его это вполне устраивало. С тех пор он делал то, что ему нравилось, и следил за тем, чтобы у него были деньги за это. Он устроился рассыльным в "Роубс Джуно", усердно работал, много играл и вступил в местное отделение швейников ВКТ, коммунистического профсоюза.


Семья не исчезла полностью, у него был дядя, с которым он поддерживал связь, брат его матери, который смотрел на жизнь так же, как и он. “Мы с тобой похожи друг на друга”, - говорил он. Слевин пер был ученым-талмудистом, слишком святым и праведным, чтобы марать руки, зарабатывая на жизнь. Время от времени он покупал и продавал подержанное офисное оборудование, но в основном они жили на небольшие деньги, которые попадались им под руку, которыми мать Слевина распоряжалась так рачительно, что они никогда не голодали. В вечер Большого боя Слевин потратил все свои сбережения, чтобы купить длинное и узкое пальто Zazou, tres гангстерское, пользовавшееся большой популярностью у парней, которые ошивались в Pam-Pam и the Colisee. Он надел его домой из магазина, они сказали ему забрать его обратно, он сказал им, что он о них думает, и вышел.


Что ж, так оно и было. Но он выжил, дослужился до каттера, и дядя Миш присматривал за ним. Умный, дядя Миш. В декабре 1940 года он нашел способ, как семья могла выбраться из Франции, старый друг в Южной Африке был готов помочь. Но они не могли поехать - мать и тетя его отца, которым было за восемьдесят, и о которых нужно было заботиться, никогда бы не пережили путешествие. Так что теперь они все застряли.


У его дяди всегда было несколько франков. Он играл на рынках, покупал и продавал товары, “которые падали с грузовика”, и в конце концов стал владельцем пяти или шести маленьких зданий на неровной южной окраине Парижа. Большинство его жильцов были арабами или русскими беженцами из 1917 года, но одна из его квартир была не так уж плоха. Теперь ее снимал немец. “Он живет в казармах, недалеко от аэродрома Орли, но ему хотелось жить в Париже”. По словам его дяди, он был пилотом бомбардировщика, который использовал это место для отдыха, когда не был занят поджогом Лондона. “Очень утонченный джентльмен, - сказал его дядя, - с Фон перед именем. Выходит в свет в смокинге”.


Пилот бомбардировщика. Слевин долго думал об этом. Он понял, что это как чистокровные лошади. Трудно заменить - ты потерял одну из них, это имело значение. Примерно в то время ребята из профсоюза дали понять - пришло время разобраться с этими засранцами. Полтора года они расхаживали с важным видом по городу, свободно распоряжались заведением, чувствовали себя как дома. Это должно было прекратиться. Послание было ясным: дяде Джо нужно, чтобы вы проломили пару голов.


Парень по имени Исидор Шапера, человек, с которым Слевин мог поздороваться по старому району, добрался туда раньше него. Он никогда не был высокого мнения о Шапере, с его хорошими оценками в школе и богатой шикарной подружкой. Мистер Совершенство. Но Слевин должен был признать, что, наткнувшись на имя в газетах - преследуемый террорист, предположительно раненый, - он почувствовал острый укол ревности. Итак, теперь настала его очередь. И он охотился не за клерками или грузовиками с зарплатой. Пилоты бомбардировщиков.


Теперь к сведению. Mon cher Monsieur Weiss? Нет. Тогда дорогой товарищ. Нет. Все еще слишком цветисто. Сойдет просто товарищ. Это было прямолинейно, как мужчина с мужчиной. Далее он попросил о встрече и предположил, что ответ можно получить на заводе. Он вложил записку в конверт, надел куртку и направился к двери.


По пути к выходу он прошел мимо новой польки, которая вихрем крутилась у своей швейной машинки. “Привет”, - сказал он.


Она испуганно подняла глаза. У него было маленькое, как у жука, лицо, брови срослись, и когда он стоял неподвижно, казалось, что он дрожит от чего-то, что крепко держится внутри, от энергии или гнева.


“Ты любишь ходить на танцы?” спросил он.


Теперь она поняла. “Ну, иногда”.


“Хочешь пойти со мной? В четверг?”


“Я не могу, Четверг”.


“Как насчет пятницы?”


“Ну, хорошо”. Она откинула волосы назад и улыбнулась ему.


“Мне нужно отлучиться на минутку, когда я вернусь, мы договоримся о времени и месте встречи”.


Насвистывая, он направился по заводскому этажу в офис. “Вернусь через двадцать минут”, - крикнул он секретарше. Босс, попивающий чай за своим столом, поднял на него глаза, но ничего не сказал. Боссов было пруд пруди, по мнению Слевина, но хороших рубак было трудно найти.


Сгорбившись, засунув руки в карманы, он поспешил по Тюренн, затем свернул на Сент-Анастаз. Улица была перекрыта грузовиками, забиравшими вешалки с пальто и платьями - может, где-то еще и зима, но на улице Сент-Анастаз была весна. Цветы, зеленый и красный, крупные узоры. И больших размеров. Для крупных немецких сучек, подумал он. Хотя бы раз перед смертью он хотел бы-


“Привет, мэк”.


Луи, парень, которого он знал по партийным собраниям. Они пожали друг другу руки, поговорили минуту. “Мне нужно бежать”, - сказал Слевин.


Луи хлопнул его по плечу. “Воскресный вечер”.


“Я буду там”.


Две модели подошли к нему, обхватив себя руками, чтобы согреться; шерстяные шапочки натянуты на уши. В этих девушках нет скромности, подумал он. Они весь день ходили в своих слипах, пока покупатели и продавцы использовали их как манекены. Он взглянул на них, но они притворились, что его не существует. Снобы.


Он свернул на Ториньи, затем поехал по Эльзевир. Там у милой прачки был магазинчик, милый, если ты к ней хорошо относишься. Сейчас он был закрыт - есть причина? Дурацкая война, никогда не знаешь, что к чему. На Франко-буржуазной, узкой улочке, но главной магистрали. Иногда здесь проезжал немецкий патруль. Он прошел еще минуту, затем остановился у открытого прилавка, где продавали сухофрукты и орехи и принимали ставки на скачках. Он осмотрел контейнеры, и у него потекли слюнки: инжир, финики, миндаль и изюм. “Пятьдесят граммов кураги”, - сказал он. Он не хотел этого делать, но не смог удержаться.


Он купил фрукты и съел абрикос, ожидая оплаты. Внутри он был свежим, мягким, острым и вкусным. Он протянул деньги, затем конверт. “Это для месье Гри”.


Мальчик кивнул. Ему было около пятнадцати, ермолку он придерживал заколкой для волос. Конверт исчез в складках его фартука.


“Спасибо”, - сказал Слевин.


Во вторник вечером Кассон позвонил адвокату в Париж. “Все улажено”, - сказал адвокат.


“Ты уверен?”


“Совершенно уверен. Возвращайся завтра утром, все улажено”.


“Все в порядке”.


“Я не знаю, что находит на людей. ”Достаточно" никогда не бывает достаточным".


Кассон вернулся в среду утром - как будто ничего не произошло. Мы пытались обмануть вас, но вы отказались быть обманутым, так что теперь жизнь продолжается обычным путем. Бизнес есть бизнес, мы знаем, вы поймете.


“Мы привезем его сегодня вечером. Около 1:30, но это может быть и позже, если погода останется такой же”.


“Доставлено к пирсу”.


“Да, как указано. Мы бы хотели, чтобы его перевезли до рассвета”.


“Конечно”.


В дверь постучал клерк и принес чашки с крепким кофе demitasse, настоящим.


“Я надеюсь, ты выпьешь со мной кофе”.


Нервничает, подумал Кассон. Может быть, даже напуган. Адвокат нашел способ быть очень убедительным.


“Интересно, ” сказал Кассон, “ могли бы мы купить какой-нибудь товар, обычную партию из Марселя в Париж, чтобы прикрыть наши ящики?”


“Что вы имели в виду? Что-нибудь оптом, например, джут? Мы отправляем это в мешковинах”.


“Нет, нам понадобятся какие-нибудь коробки. Как насчет соленой трески?”


“Это сработало бы, но у нас этого нет. Ближе к Пасхе у нас это есть постоянно”.


“Тогда что же?”


“Сардины”, - сказал он. “Консервы, упакованные в ящики”.


“Хорошо, сардины. Сколько ящиков нам понадобится?”


“Tiens.” Он достал из ящика стола огрызок карандаша и клочок бумаги. “Ваш груз из Сирии упакован от шести до ящика - сто ящиков по тридцать восемь фунтов каждый, а сопутствующий товар занимает восемь ящиков. Итого, приблизительно сто восемь ящиков… скажем, две тонны.”


Он записал несколько цифр. “Итак, - сказал он, - если вы сложите десять штук в высоту, давайте посмотрим, восемьдесят дюймов, скажем, получится два на пять, шесть на одиннадцать футов. Поставьте восемь дополнительных коробок по бокам, примерно на фут. Затем, для покрытия, вам понадобится высота десять дюймов - ящики для сардин - умноженная на восемь, затем, кроме того, вам понадобится двойной ряд сзади, учитывая, как они работают на дорожных заграждениях. Итак, умножьте на одиннадцать, увеличьте на десять. Я бы сказал,… мне кажется, что двухсот ящиков хватит. Я могу уступить его вам по моей цене - девяносто шесть банок за ящик, двести ящиков - назовем это ста двадцатью тысячами франков. Конечно, джут будет дешевле, я буду рад назвать вам цену. Но если вы продадите сардины на черном рынке в Париже, вы легко их вернете. Кстати, они неплохие. Упакованы в масло.”


“Оливковое масло?”


“Масло”.


Кассон кивнул. “Я могу отдать тебе деньги сегодня вечером”.


“Видите ли, если у вас есть двести ящиков и у вас есть двойной штабель в задней части грузовика, не будет проблем, если вам придется сказать кому-нибудь, полицейскому: ‘и пока вы будете там, обязательно возьмите пару ящиков для своей семьи ”.


“Вы прикажете доставить их в док?”


“С удовольствием, месье”.


15 января.


После полуночи "мистраль" усилился, и начался дождь с внезапными порывами, которые барабанили по крыше гостевого дома Welcome и забрызгивали открытые ставни. Кассон уставился вниз, на набережную; медленно движущийся свет фар, янтарные пятна в каплях дождя на стекле. Он потушил сигарету, закурил другую, посмотрел на часы. Прошелся по комнате, вернулся к окну.


Раздается стук в дверь.


“Да?”


“Месье, ваше такси”.


Последний взгляд по комнате. Он надел свитер, шерстяную куртку, кепку с козырьком.


Причал был спрятан на северной стороне набережной, за длинным рядом складов в Национальном парке Бассин. "Почти заброшенный", - подумал он. Построен в каменоломнях времен правления Наполеона, примерно посередине находится старый таможенный сарай, а в дальнем конце горит зеленая сигнальная лампа. Ночное море было тяжелым и черным, оно врезалось в камень, разбивалось о него и возвращалось обратно небольшими реками. Даже на ветру Кассон чувствовал запах дохлой рыбы и дизельного топлива.


Помилователь был уже там, одетый в клеенчатый дождевик, а Дегрейв появился двадцать минут спустя. Они стояли внутри лачуги и курили, пока дождь бил в разбитые окна.


Было 2:40, прежде чем кто-то заметил носовой фонарь, тусклый из-за тумана и брызг, который подпрыгивал вверх-вниз, пытаясь пробиться к берегу. Потребовалось полчаса, прежде чем лодке удалось причалить, старые шины, привязанные к ее носу, ударились о камень, когда они причаливали. Кассон понял, что капитан был очень хорош, но помогло то, что старая посудина, которой он командовал, с двумя стреловыми вышками, расположенными под углом к середине корабля, имела мощные двигатели, скрытые внизу. Он легко спрыгнул на причал, оказавшись моложе, чем ожидал Кассон, с тонкой линией бородки на подбородке и Автоматический пистолет "Люгер" носился в наплечной кобуре поверх старого свитера. Он крикнул команде на языке, которого Кассон не знал, и они протянули дополнительные тросы от лодки к железным кольцам, вделанным в камень. Он покачал головой и что-то сказал Помилователю, который сочувственно улыбнулся и похлопал его по плечу. Команда, босиком, начала разгружать ящики, складывая их в сарае. Дегрейв поставил один из ящиков на пол и поднял крышку ломиком. Помилователь достал фонарик из-под плаща, включил его, затем развернул лист промасленной бумаги. “Как приказано”, сказал он. При свете стало видно шесть пистолетов-пулеметов, уложенных бок о бок, черная сталь блестела от Cosmoline.


Разгрузка не заняла много времени. И если в какой-то момент предполагалось, что таможенник сыграл в этом какую-то роль, он так и не появился. Они, конечно, заплатили за это, как и за все остальное. Когда ящики были пересчитаны, все пожали друг другу руки. Капитан выпрыгнул обратно на палубу, двигатели взревели, когда тросы были отданы, носовой фонарь переместился в море, а затем исчез.


Сразу после четырех утра появился грузовик. Деграв купил его в Ницце неделей ранее. Кассону показалось, что он старый и солидный, с квадратной решеткой радиатора и брезентовым чехлом, натянутым на металлические обручи. Дегрейв заплатил нанятому водителю, который снял свой велосипед с заднего сиденья и укатил под дождь.


Кассон и Деграв загружали грузовик с помощью фонарика. Пятидесятипятигаллоновая бочка бензина ехала сразу за кабиной. Они медленно уложили ящики из-под сардин вокруг оружия и поверх него. Камуфляж невелик, но лучше, чем ничего.


К тому времени, как Деграв завел грузовик, уже почти рассвело. “Есть одна вещь, которую я обещал сделать”, - сказал он. “Не так уж много от нас зависит”. Он подергал рычаг переключения передач, затем медленно отпустил сцепление. Сразу стало ясно, что вес груза не был незначительным, только не для этого грузовика. Они тронулись с места, но чувствовали нагрузку двигателя. Грузовик, очевидно, прожил долгую и трудную жизнь - спидометр застыл на тридцати восьми, другие датчики давно исчезли, остались пустые отверстия с несколькими торчащими проводами. Двигатель запел, поднимая груз на холм от причала. Наверху они вылезли наружу, открыли капот и пощупали радиатор. Горячий, но не перекипающий. Дегрейв кивнул с мрачным удовлетворением.


“Мы доберемся туда”, - сказал он.


Дело Деграва было в Кассисе, в часе езды. Они остановились перед виллой, и Деграв, оставив двигатель включенным, вошел внутрь. Он вернулся почти сразу же, рядом с ним была его жена. Они сказали несколько слов, поцеловались и некоторое время обнимали друг друга. Когда они отодвинулись друг от друга, она положила руки ему на плечи, что-то сказала ему, затем быстро поцеловала. Дегрейв кивнул, что так и будет, и пошел обратно к грузовику. Его жена ждала в дверях, пока Дегрейв заводил двигатель. Дул сильный ветер, и она откинула волосы назад одной рукой и смотрела им вслед, пока они не отъехали от дома.


Грузовик с грохотом покатился вниз по склону, через Кассис и на север по шоссе 8.


Деграв был очень спокоен. “Я думаю, вы были женаты”, - сказал он наконец.


“Да”, - сказал Кассон. “Во всяком случае, на несколько лет”.


“Тогда ты понимаешь”.


Кассон сказал, что да.


С наступлением утра дождь снова перешел в морось. Черная поверхность дороги блестела в зимнем свете. Они проехали дорожный знак, тридцать километров до Экс-ан-Прованса, ПАРИЖ-772.


К северу от Марселя был контрольно-пропускной пункт, где несколько грузовиков и легковых автомобилей были остановлены на обочине дороги. Большая часть рыбы и вина, доставляемых в Париж, доставлялась поездом, так что сардины предположительно направлялись в Авиньон. Жандарм взглянул на разрешение и махнул им, чтобы они проезжали, не оглядываясь назад.


Деграв ехал по главным дорогам, держа постоянную скорость пятьдесят километров в час, и добрался до Салона к середине утра. Затем он поехал на северо-восток через сельскую местность, в предгорья Воклюза и через реку Дюранс, где свернул на проселочную дорогу. “Они охотятся где-то здесь”, - сказал он. “В основном кролики и птицы, иногда утки, но у каждого фермера есть дробовик”.


Он припарковался под платаном и, плотно сжав губы, выключил зажигание - может, оно снова заводится, а может, и нет, - затем вытащил саквояж из-под сиденья. Он расстегнул ремни и достал автоматический пистолет. “Ты когда-нибудь пользовался одним из этих?”


“Нет. Я стрелял из винтовки - на одно утро - когда служил в авиации в 1916 году. Единственный раз, когда я имел дело с пистолетами, - это снимал фильмы ”.


“Это ”Вальтер", - сказал Деграйв. “Рукоятка немецкого офицера сбоку”. У пистолета было голое дуло, как у "Люгера", но ствол был короче. Он вынул магазин, протянул его Кассону вместе с коробкой 9-миллиметровых патронов и показал, как его заряжать.


Они спустились по насыпи ручья. Деграв нашел камень, гладкий черный базальт, и установил его у кромки воды. Он отошел на некоторое расстояние вниз по течению и повернулся к Кассону.


“Хорошо, попробуй попасть в него”.


Кассон навел пистолет, прицелился в ствол и нажал на спусковой крючок. Пистолет дернулся в его руке, от удара немного грязи разлетелось в нескольких дюймах от камня.


Он попробовал еще раз, на этот раз попал в воду.


“Еще раз”.


Он задержал дыхание, нажал кнопку выстрела - тот же результат.


“Дай я попробую”, - сказал Деграйв. Он взял пистолет у Кассона, свободно держа его сбоку, навел на цель и, не останавливаясь до конца, нажал на спусковой крючок. На камне появился белый обломок.


“Должен ли я продолжать пытаться?”


Деграв вернул пистолет. “Просто оставь его при себе”, - сказал он.


Они ехали ближе к вечеру, Кассон некоторое время сидел за рулем, следуя по краям долины Роны к холмам Прованса. С юга в Париж было два пути: прямо в Лион и Дижон, древний торговый путь; или на запад, в Центральный горный массив Овернь, затем прямо на север, в город. Горный маршрут изобиловал крутыми поворотами и спусками, на маршруте в долине была полиция. Идея Деграва состояла в том, чтобы работать к востоку от Роны, от деревни к деревне, по проселочным дорогам.


Они остановились в Карпантрасе и купили хлеба, сыра, груш и несколько бутылок минеральной воды, чтобы хватило на три дня. Когда солнце опустилось низко над горизонтом, они припарковали грузовик и сели на подножку. Деграв нарезал немного хлеба и сыра и разложил их на листе газеты. “Мы ужинаем со вкусом, chez nous”, - сказал он. Он вырезал из груши неподходящий кусок, отрезал половинку и протянул ее Кассону.


“Не так уж плохо”, - сказал Кассон. Оно было твердым и обожженным морозом, но очень сладким.


Деграв доел свою порцию и вытер руку о газету. “Надеюсь, это того стоит”, - сказал он.


“Есть одна вещь, о которой я размышлял”, - сказал Кассон. “Мы даем им по тысяче патронов для каждого из этих пистолетов, но, по словам Василиса, патрон трудно найти. Итак, когда они израсходуют боеприпасы, на этом все”.


“Может быть, а может и нет. Никогда не знаешь, что они придумают - или им, возможно, придется вернуться к нам за добавкой. Факт в том, что мы не хотим, чтобы они начинали войну. Тысяча патронов мало что значат в военных действиях - Modele 38 опустошает магазин на тридцать два патрона за несколько секунд. Вы можете использовать его для убийств, нападений на автоколонны или банки. При таком уровне сопротивления пистолет-пулемет с тысячей патронов поднимет шумиху.”


Деграв разрезал еще одну грушу и протянул кусочек Кассону. “Печальный факт в том, что FTP - лучшая боевая группа во Франции. Они организованы, дисциплинированы, у них есть опыт работы в подполье, и они контролируют профсоюзы. Они храбры. И хладнокровны - репрессии их не касаются. Мы знаем, на что они способны, мы были врагами двадцать лет.”


“А теперь, союзники”.


Деграв улыбнулся. “Смысл существования стар как мир. Вот что я тебе скажу, Кассон. Людям моей профессии приходится жить с некоторыми суровыми истинами. Одна из них заключается в том, что иногда вы хотите, чтобы мужчины и женщины боролись за свободу, иногда вы этого не делаете ”.


Деграв доел свою грушу, снял фарфоровую пробку с одной из бутылок, сделал большой глоток и протянул ее Кассону.


Вода была холодной и приятной на вкус, несмотря на горьковатую минералку. “Я собираюсь немного поспать”, - сказал Деграйв. “Четыре часа, потом разбуди меня. До тех пор ты несешь караульную службу.”


Кассон засунул "Вальтер" за пояс, туда, где его не было видно. Затем он прислонился к двери грузовика и стал смотреть на закат.


16 января.


Он внезапно проснулся, замерзший и окоченевший, понятия не имея, где он находится и что делает - на мгновение ему показалось, что он на натуре, снимает фильм. Нет, он лежал поперек переднего сиденья грузовика, вдыхая пары бензина, ночь за ветровым стеклом была черной и беззвездной. Он заставил себя принять сидячее положение, опустил стекло. Деграве стоял у переднего крыла. “Почти рассвело”, - сказал он.


Кассон сделал глоток из бутылки с водой, выплюнул, затем выпил. Он закурил сигарету и потер глаза. “Моя очередь вести”, - сказал он.


Узкие грунтовые дороги зигзагами вели на северо-запад, северо-восток. Иногда им приходилось ехать на юг. По мере приближения к центру страны в деревнях становилось темнее и тише, люди глазели из дверных проемов. На дороге не было машин, иногда проезжала лошадь с повозкой, однажды - повозка, груженная срезанной лавандой.


В семь утра они остановились, чтобы Деграве мог пощупать бензобак палкой. “Нехорошо”, - сказал он, сверяя уровень с отметкой, которую сделал накануне. “Давай поработаем еще час, потом заправимся”.


Кассон пытался экономить газ, выжимал сцепление на спуске, и это срабатывало до тех пор, пока он не попытался затормозить. При нажатии на педаль взвизгнула третья передача, и ему пришлось выжать двойное сцепление, чтобы перейти на вторую. Все еще слишком быстро. Внезапный поворот, он боролся с рулем, задняя часть начала раскачиваться. Он нажал на тормоз, педаль ушла в пол. Деграв выругался. Кассон попробовал еще раз, осторожно нажимая, пока не почувствовал, что она схватилась. Наконец дорога выровнялась, и Кассон остановил грузовик. Его руки дрожали.


Деграв уставился в окно на ущелье у подножия холма. “Наверное, там полно старых грузовиков”, - сказал он. Он повернулся к Кассону. “Я поведу, если хочешь”.


“Следующая деревня”, - сказал Кассон.


Следующей деревней был Бофор-Сент-Круа. Пожилая женщина в шали проковыляла мимо припаркованного грузовика с корзинкой через руку. Она уставилась на них - кто вы? Не останавливайтесь на достигнутом.


Деграве проехал на другой конец деревни и притормозил. У дороги стояла святыня путника - крест из сплетенных ивовых прутьев на деревянном ящике на столбе; внутри был вырезан святой, его белые одежды и красные раны поблекли от снега и солнечного света.


Дегрейв открутил крышку на бензобаке, подсоединил резиновый шланг от барабана к бензобаку, подсосал трубопровод и в конце концов добился, чтобы он потек - сифонирование работало лучше в теории, чем на практике. Закончив, он выплюнул бензин на землю, затем сел за руль и тронулся вверх по горной дороге. Он осторожно провел грузовик по длинному участку черного льда, затем нажал на тормоз, когда они помчались вниз по крутому склону. “Еще один такой день, и он позади”, - сказал он.


Кассон наклонился, чтобы лучше рассмотреть себя в зеркале заднего вида. По дороге в Бофорт он видел, как на повороте дороги появился и исчез черный "Ситроен". Он, конечно, мог ехать быстрее десяти миль в час, но не потрудился обогнать.


“Ситроен" все еще у тебя?” спросил он несколько минут спустя.


Деграв взглянул в зеркало. “Да”.


“Чего он хочет?”


“Может быть, и ничего”.


Он ускорился, прошла минута, затем он ускорился еще немного. “Остается на месте”, - сказал он. “Со времен Бофорта”.


“Раньше”, - сказал Кассон.


Дорога расширилась, и Дегрейв остановил грузовик. “Выйди на минутку”, - сказал он.


Кассон стоял на обочине дороги, расстегивая ширинку. Пока он смотрел на сорняки, мимо проехал "Ситроен", очень медленно и решительно. Когда он вернулся в грузовик, Деграйв сказал: “Водителю около девятнадцати. Их трое, у них нарукавные повязки”.


“Кто они?”


“Я не знаю”.


Они ждали двадцать минут - вполне достаточно времени, чтобы "Ситроен" продолжил свой путь и исчез.


Деграв выбросил сигарету и посмотрел на часы. “Хватит”, - сказал он. “Если они действительно куда-то направляются, мы их больше никогда не увидим”. Он сел за руль, завел двигатель и несколько раз проехал на нейтральной скорости.


“Мне кажется, - сказал Кассон, - что у нас есть нерастворенный бензин”.


“У нас есть. Вы не поверите, сколько мне пришлось заплатить в Ницце, чтобы получить его. В наши дни это как покупать вино, нужно знать винтаж ”.


Деграв вырулил на дорогу и медленно тронулся с места. Почти сразу же они начали подниматься, проезжая мимо скошенных лугов, на которых весной и летом пасся домашний скот. Прошло пять минут, затем еще десять. Кассон продолжал смотреть на часы. Дорога поднялась на холм, затем повернула налево. Грузовик замедлил ход, когда они поднимались по крутому повороту мимо каменных амбаров на склоне горы.


“Мне здесь нравится больше, чем на юге”, - сказал Дегрейв.


“Я тоже”.


“ Вы когда-нибудь снимали здесь фильм?


“Нет”.


“Никого это не волнует, дофина”.


- А что бы ты сделал - влюбленные в бегах?


“Почему бы и нет?”


Кассон пожал плечами. “Ты когда-нибудь знал любовников в бегах?”


Деграв рассмеялся. “Нет, теперь, когда ты упомянул об этом”.


“И если бы они побежали, то не сюда”.


“Они бы сбежали в Париж”.


“Это верно”, - сказал Кассон. “А вот и пейзаж”.


Пятнадцать минут. Кассон еще раз взглянул в зеркало заднего вида. Черный и низкий, длинный капот, плоский верх пассажирского салона, подножки, изящно переходящие в панели, изогнутые над передними колесами. Citroen 7C - вы видели их повсюду.


“Все еще с нами”, - сказал Кассон.


Деграв вздохнул. “Я знаю”, - сказал он.


"Ситроен" последовал за ними по очередному повороту, затем, когда дорога выровнялась, он ускорился и поехал рядом с грузовиком. Из окна пассажирского сиденья кто-то махнул им рукой, чтобы они остановились.


Деграве убрал ногу с педали газа. “Хорошо”, - сказал он усталым голосом. “Давай покончим с этим”.


Грузовик остановился. По обе стороны дороги были скошенные осенью поля для сенокоса; впереди - старый лес с большими голыми дубами. "Ситроен" остановился в нескольких футах от нас, преграждая путь внезапному бегству.


Девятнадцать - это примерно то же самое, подумал Кассон, когда водитель вышел. Второй, возможно, был немного старше - высокий и толстый, в лыжном свитере с рисунком в виде снежинок. Третий был помоложе, возможно, младший брат водителя. Все они носили нарукавные повязки с белыми инициалами, вышитыми на синем поле-MF, для Милис Франсез. Водитель, явно лидер, работал над усами и козлиной бородкой, но он был светловолос, и это должно было занять много времени. Деревенский лотарио, подумал Кассон. Остальные ждали у машины, пока лидер подошел к грузовику. Он держал руку в кармане пиджака - больше, чем руку, револьвер, судя по его напыщенной походке. Возможно, что-то, что папа привез домой с войны.


“Милис”, - сказал Деграв. Одно из подразделений ополчения Петена - "Молодая маршальша", "Молодая патриотка", у них были самые разные названия. Преданные враги врагов Франции: евреи, большевики - предводители татарских орд с востока, которые только и ждут, чтобы пронестись по Европе.


Главарь стоял у двери грузовика и пристально смотрел на Дегрейва.


“Доброе утро”, - сказал Деграйв. Он сказал это хорошо, подумал Кассон. Ты ребенок, а я взрослый мужчина, и между нами может быть только вежливость.


Кассон увидел, как вздернулся подбородок лидера. “Мы здесь в патруле”, - сказал он. “Мы наблюдали за вами в Бофорте”.


“Да?”


“Верно. Видел, как ты заправлял свой грузовик”.


“И что же?”


“Нам самим не помешало бы немного”.


“Эй, смотри”, - сказал Деграв как мужчина мужчине. “Мы везем кое-какие вещи в Париж - ты понимаешь, что я имею в виду? Мы не против пожертвовать немного денег на это дело, но бензин трудно достать, и нам приходится ехать аж на север ”.


“Что за материал?”


“Сардины, это путешествие. Мы не пропустим пару ящиков”.


“Я думаю, ты этого не сделаешь”. Он рассмеялся. Это означало, что он хотел денег, сардин и бензина тоже. Всего этого.


“Посмотри сзади”, - сказал Деграйв. Затем, обращаясь к Кассону: “Покажи ему, что у нас есть”.


Лидер сделал жест головой и сказал “Алле, Жако”. Его приятель в лыжном свитере направился к задней части грузовика. Кассон спрыгнул на дорогу и обошел ее с другой стороны. Он начал развязывать веревку, скреплявшую брезент. Жако встал рядом с ним, слишком близко. “Поторапливайся”, - сказал он. “У нас нет целого дня”.


Кассон распахнул брезент. “Посмотрите сами”, - сказал он. Жако поставил ногу на железную ступеньку, забрался на кузов грузовика и начал осматривать товар. На ящиках было написано по трафарету "CON-SERVERIE TEJADA-БЕЗЬЕ". Sardines en Boites.


Внезапно лидер заговорил - Кассон не мог расслышать слов, но тон был жестким и нетерпеливым. Ответ Дегрейва был успокаивающим. Изнутри грузовика Жако крикнул: “Тебе лучше подняться сюда и помочь мне разгрузить это барахло”. Он стоял в тени, опершись одной рукой на сложенные ящики.


“Я сейчас буду”.


Кассон так и не узнал, кто выстрелил первым и почему, но было пять или шесть выстрелов из передней части грузовика. Кто-то закричал, открылась дверца машины, кто-то закричал “Морис!” Когда Кассон увидел движение руки Жако, он схватился за "Вальтер", вытащил его из-за пояса и большим пальцем взвел курок. Впереди раздался выстрел, затем еще один, из другого пистолета. Рука Жако высунулась из-под свитера, Кассон выстрелил дважды, затем еще дважды. Жако хрюкнул, в тени сверкнула вспышка. Кассон увернулся и обежал грузовик спереди. На дороге рядом с "Ситроеном" кто-то лежал поверх винтовки.


Кассон присел на корточки, обошел капот, пока не смог увидеть другую сторону. Он услышал чей-то кашель. В тишине это прозвучало странно. Он высунулся так далеко, как только осмелился, держа пистолет наготове в руке. Главарь сидел, прислонившись спиной к заднему колесу, тяжело дыша, засунув одну руку за пазуху.


“Кассон?” Это был Деграв, его голос был хриплым и хриплым. Кассон вышел из-за капюшона. Главарь уставился на него, затем отвернулся и закрыл глаза. Кассон видел, как поднимается и опускается его грудь, когда он пытается дышать.


Кассон открыл дверь, в металле было две дырки. Деграв был белым. Он сглотнул один раз, затем сказал: “Я думаю, мне нужна помощь”. На его рубашке была кровь. Мгновение он смотрел вдаль. “Нам нужно идти”, - сказал он. “Но сначала убедись здесь”.


Кассон подошел к задней части грузовика. Жако лежал, свернувшись калачиком, на боку с широко открытыми глазами. Кассон чувствовал запах сардин, а на деревянном полу расплылось масляное пятно. Кассон потянул тело назад, таща его до тех пор, пока его вес не опрокинул его через край на дорогу.


Он подошел к машине. Человек, которого он принял за младшего брата, все еще лежал, распластавшись поперек винтовки, его кровь темным пятном растекалась по грязи. Кассон вернулся к грузовику. Лидер, казалось, отдыхал, почти спал. Он открыл глаза и увидел Кассона, стоящего рядом с ним. “Я сдаюсь”, - сказал он, поднял одну руку, затем опустил ее.


Кассон тщательно прицелился и выстрелил ему в висок. Выстрел эхом разнесся над полями и затих вдали.


УСЛУГА B


Ночь опустилась на горные деревни ближе к вечеру.


Иногда маленькое кафе освещало мощеную улицу, но вместе с тенями проникал холод, и люди исчезали. Кассон вел машину, крепко держа руки на руле, часто останавливаясь, чтобы вглядеться в карту, стараясь держаться пустынных дорог, которые взбирались по западному склону Нижних Альп.


Он провел много времени за пределами Бофорта, делая то, что велел ему Дегрейв. Ему удалось затащить тела троих милиционеров в "Ситроен", затем он поехал на нем обратно в деревню, к месту, где склон холма резко обрывался от поворота дороги. Он заглушил двигатель, перевел рычаг переключения передач в нейтральное положение и перевел его через край.


Сначала он почти не двигался, густой кустарник хрустел под колесами, затем ускорился, подпрыгивая на камнях и поваленных деревьях, наконец, завалился набок и, перевернувшись, остановился вверх тормашками, его шины медленно прокрутились и остановились. Он знал, что оно будет найдено, но не сразу, и все, что ему нужно было, это несколько часов, чтобы быть где-то в другом месте, когда прозвучит сигнал тревоги.


Деграв умер где-то в середине дня. После того, как он столкнул "Ситроен" с холма, Кассон прошел долгий путь назад к грузовику и очень осторожно переместил его на пассажирскую сторону переднего сиденья. На мгновение он пришел в сознание - посмотрел на Кассона так, словно не знал его, что-то пробормотал, затем закрыл глаза и прислонился головой к окну.


Кассон поехал в следующую деревню так быстро, как только мог ехать грузовик. Он намеревался обратиться за помощью к местному священнику. Это было общее правило с 1940 года - если ничего другого нельзя сделать, найди церковь и лекарство. Но к тому времени, как они добрались до деревни, Дегрейв исчез.


Кассон поехал на север. Дорога вилась по узкой долине у ручья, по берегам которого росли тополя. Он остановил грузовик. Вот, подумал он. Дегрейв сказал бы ему поступить именно так, сделать то, что нужно. Но в грузовике не было лопаты. Он не мог оставить Деграде на растерзание собакам и воронам, поэтому снова включил передачу и поехал дальше. В конце долины он нашел дорожный указатель: СЕНТ-СИЛЬВЕН-14.


Церковь находилась в центре деревни. Сразу за дверью он обнаружил подставку с рядами горящих обетных лампадок. Кассон достал из коробки новую свечу, зажег ее и закрепил расплавленным воском рядом с остальными. Затем он подошел к ризнице и постучал в дверь. Священник ответил, его ужин остался на столе. Он был молод и бородат, его лицо обветрилось от жизни в горах.


Кассон объяснил. Друг умер, он был в грузовике возле церкви. Священник внимательно оглядел Кассона. “Я должен спросить вас, - сказал он, - умер ли ваш друг естественной смертью”.


Кассон покачал головой. “Он был солдатом”.


Они вместе пошли к грузовику, и Деграйва на одеяле внесли в ризницу и положили на каменный пол. “Можем ли мы поставить надгробие на могиле?” - спросил священник.


“Лучше этого не делать”, - сказал Кассон.


Священник ненадолго задумался. “Маленькая табличка”, - сказал он. “ ‘Mort pour la France.’ Среди погибших в последней войне это не будет замечено.”


Он выехал из Сен-Сильвена в темноту. Луны не было. Мелкий снежок покрывал лобовое стекло. Через час он не мог ехать дальше. Он съехал с дороги, заставил себя съесть кусок хлеба и выпил немного воды.


Он уставился в окно; луг, стерня, белая от инея. Двигатель тикал, пока остывал металл. Он оцепенел, слишком устал, чтобы думать о чем-либо. Он положил "Вальтер" на пол, где мог до него дотянуться, поплотнее закутался в пальто и заснул.


Париж. 21 января.


Александр Ковар бродил по переполненному залу ожидания Северного вокзала. С ним связался Нарцисс Сомет - встреча назначена на 6:20 вечера, когда вокзал был наиболее оживленным. Он всматривался в лица, наконец заметил Кого-то, идущего к нему от входа. Затемненные очки, синевато-красные нос и щеки; легко найти в толпе, подумал Ковар.


Они дружили с пятнадцати лет, с 1908 года, на Монмартре. Это был не квартал художников, это был Монмартр, где бок о бок жили анархисты и воры, где уличные артисты, такие как Геркулес и Бескостное чудо, были местными героями. Сомета и Ковара привлекли туда проповеди искалеченного анархиста, называвшего себя Альбертом Либертадом. Либертад был легендой, страстным свободным духом, который любил сражаться, используя свои костыли в качестве оружия, на улицах Парижа и среди бедняков. И, особенно, среди женщин. Он умер позже в том же году, после жестокого избиения в уличной драке.


Сомет и Ковар вместе сражались с полицией, питались хлебом и зелеными грушами, писали стихи и произносили речи на бульварах. Революция сейчас, сегодня, в вашем сердце, на улицах. К 1912 году их пути разошлись: Ковар скитался по шахтерским поселкам северной Франции, иногда выходил в море на бродячих грузовых судах. Они снова встретились в Берлине на несколько дней, во время уличных драк 1920-х годов, а затем им пришлось бежать, спасая свои жизни.


К 1936 году они оба были в Испании; Сомет - административный сотрудник XI Международной бригады, Ковар - иностранный корреспондент полудюжины левых газет в Париже и Брюсселе. Но они не раз держали в руках оружие - сражались бок о бок во время ноябрьской обороны Мадрида. Используя свою разряженную винтовку как дубинку, Ковар спас Сомету жизнь, когда мавританский легионер в упор прицелился в него из пистолета.


Громкоговоритель в зале ожидания объявил о семичасовом поезде на Реймс. Сомет и Ковар тепло обнялись и сели на скамейку, чтобы поговорить.


“Александр”, - сказал Сомет. “Я думаю, тебе пора исчезнуть”.


“Ты же не хочешь меня обидеть”.


“Нет. Далеко. У них было что-то вроде совещания - полковник, которого привезли из Центра, комиссар, Вайс...”


“Вечный Вайс”.


“- и мужчина по имени Юрон. Вы его знаете? Лысый, носит очки с толстыми стеклами, мало говорит ”.


“Головорез из НКВД. Из иностранного управления”.


“Да. Вероятно, состоится еще одна встреча, в том числе с участием французов, главы FTP, главы разведывательного подразделения, но это будет встреча для того, чтобы рассказать, а не для того, чтобы спросить. Это была советская контрольная группа, теневой аппарат.”


“О чем это было?”


“Я не знаю, мой друг был внизу. Но несколько дней спустя этот Юрон расспрашивал меня - как мне удалось установить с вами контакт. Это всплыло в середине обсуждения, но это именно то, чего он хотел ”.


Ковар обдумал это. “Может быть, мне лучше убежать”.


“Тебе нужна помощь? Деньги?”


“Я справлюсь. Мои друзья в Мексике пытаются получить мне визу. До тех пор я должен оставаться во Франции. Сколько у меня времени?”


“Немного. Я думаю, как только они получат то, что хотят от друзей Кассона, они придут искать тебя ”.


“Они меня еще не нашли”.


“Они будут. Могу ли я как-нибудь быстро связаться с тобой? По телефону?”


“Я пользовался офисом друга в Париже, в основном по ночам”. Ковар дал ему номер. Сомет посмотрел на часы. “Ты садишься на поезд до Реймса?” Спросил Ковар.


“Да”.


“Если я тебя больше не увижу, спасибо, что дал мне знать”.


Сомет улыбнулся - они снова увидятся. “Береги себя, Александр”, - сказал он.


Когда они пожали друг другу руки, Сомет передал ему пятьсот франков и ушел, прежде чем он успел сказать хоть слово.


Кассон внезапно проснулся. Было 3:30. Он полез под сиденье за картой и фонариком. Деграв заставил его запомнить номер на случай чрезвычайной ситуации - Лайонс 43 12 - и протокол, затем сказал ему, что в Незанятой Зоне самые безопасные телефоны находятся на железнодорожных станциях.


Кассон провел лучом взад-вперед по карте и выбрал город Вуаронс. Он выехал через несколько минут после четырех и был на месте к полудню, остановившись, чтобы перекачать еще одну канистру бензина из бочки в кузове грузовика. Он свернул на главную улицу и спросил мужчину, шедшего на велосипеде, как пройти к железнодорожной станции. “Tout droit”, - сказал мужчина, махнув рукой прямо перед собой. Это означало "иди прямо", или, иногда, "я не знаю".


Железнодорожная станция находилась на соседней улице. Он припарковал грузовик, нашел телефоны и набрал номер в Лионе.


Ответила женщина. “Калверт”, - сказала она.


“Это месье Риветт, я звоню из офиса”.


“Где ты?”


“Voirons. Железнодорожная станция.”


“Что-то срочное?”


“Да. Нас остановила милис. За пределами деревни под названием Бофорт. Капитан был убит.”


“Ты ранен?”


“Нет”.


“ Вас преследуют? - спросил я.


“Нет. Милицы мертвы”.


“А остальное?”


“У меня это есть”.


“ Тебе суждено отправиться в Шалон. Ты сможешь добраться туда сам?”


“Да”.


“Ты знаешь, куда идти?”


“Нет”.


“Во-первых, вы не должны приезжать ночью. Движение грузовиков в Шалоне начинается ближе к вечеру, вы должны быть в его центре. На набережной Гамбетта, которая проходит вдоль Соны, вы найдете склады негоциантов - там расположены штаб-квартиры всех виноторговцев региона. Тот, который вам нужен, называется Cooperative de Beaune. Остановись во дворе, спроси Анри. Чисто?”


“Да”.


“У вас, возможно, четыре-пять часов езды от того места, где вы находитесь. Но вы должны объехать Лион - старайтесь держаться восточнее реки. Понятно?”


“Да”.


“Тогда удачи”.


Он вышел со станции. Поезд из Парижа только что прибыл, и он оказался в центре толпы, люди приветствовали друзей, несли корзины и чемоданы, торопили своих детей. Он встал у грузовика и долго рассматривал карту. Шоссе 75 шло на север от Вуарона, проходя значительно восточнее Лиона, до Бурга, затем до Турнуса, где оно соединялось с главной дорогой север-юг, шоссе 6, и продолжалось до Шалона. Все, что ему нужно было сделать, это доехать до окраины города и выехать на шоссе 75. Никаких проблем. Он завел грузовик, выехал из района железнодорожного вокзала и повернул на север по гранд-рю.


Внезапно металл заскрежетал по металлу, грузовик рванулся вперед, и его голова ударилась о лобовое стекло. Он хотел вдавить педаль газа в пол — сбежать, - но остановился. Вместо этого он резко затормозил, и грузовик, качнувшись, остановился. Он был немного ошеломлен и, спотыкаясь, вышел на улицу. Повсюду люди останавливались, чтобы посмотреть шоу. В нескольких футах позади грузовика стоял фургон доставки с пробитой передней частью и разбитой фарой.


Водитель фургона уже вышел. Мужчина в фуражке и фартуке, его лицо было ярко-красным. Он заметил Кассона и крикнул “Эннннхх” - вот он! понятно. Традиционный звук, прелюдия к гомерическому негодованию. Толпа не должна была разочароваться. Водитель бросился на Кассона, потрясая кулаком. “Ты безмозглый гребаный идиот”, - заорал он, шатаясь, останавливаясь.


“Подожди...”


“Ты видишь, что ты со мной сделал? Болван! Осел! Ты что, не смотришь, куда идешь?” Он был так пьян, что раскачивался взад-вперед, ругаясь.


“Успокойтесь, месье”, - сказал Кассон. “Пожалуйста”.


“Успокоиться?”


Краем глаза Кассон видел приближающегося флика, который шел к ним с таким выражением лица.


“А”, - сказал водитель, радуясь видеть представителей власти.


“Заткнись на секунду”, - сказал Кассон себе под нос. “Мы можем решить это между собой. Или, может быть, ты просто не можешь прожить ни минуты без визита в полицейский участок?”


Мужчина уставился на него. Что? Он был так пьян, так сильно ошибался, что защищался, как лев. Кассон, остро ощущая "Вальтер" у себя за поясом и пистолеты в грузовике, достал из кармана пачку стофранковых банкнот и вложил ее в руку мужчины, а другой рукой сжал его пальцы. Ошарашенный водитель уставился на деньги; ни одна из катастроф в его хаотичной жизни еще не заканчивалась так хорошо.


Прибыл фильм. “Все улажено”, - сказал ему Кассон.


“Вы согласны?” спросил он водителя.


Водитель нервно моргнул, закусил губу, огляделся в поисках помощи. Он знал, что денег нужно было раздобыть еще, но как их достать? “Хорошо”, - сказал он.


“Да будет так”, - сказал полицейский. “Ваши документы, прямо сейчас”.


“Нет, нет”, - сказал водитель. “Ничего не случилось”.


Флик оглядел его. “Иди домой, Филипп”, - сказал он. “Иди спать”.


Водитель, пошатываясь, вернулся к своему фургону. С большой концентрацией ему удалось вставить ключ в замок зажигания. Он завел двигатель, фургон дернулся вперед, затем заглох. Флик упер руки в бедра. Водитель снова завелся и уехал, из выхлопной трубы повалил темный дым. Флик повернулся к Кассону, кивнул головой в сторону грузовика. “Это сработает?” спросил он.


“Да, сэр”.


“Тогда исчезни”.


Кассон медленно ехал по заснеженной сельской местности, мрачной и безмолвной. Теперь не было ничего, кроме работы по вождению грузовика, и это придавало ему уверенности. По мере приближения к Шалону движение увеличивалось. Разделив Францию на две страны, немцы создали контрольные пункты на пограничных переходах - Мулен, Бурж, Пуатье, во всех городах вдоль рек. На данный момент Кассон не возражал; он чувствовал себя в безопасности, один грузовик среди многих, и все они вместе громыхали на север. Но это заняло больше времени, чем он предполагал, и к тому времени, когда он нашел набережную Гамбетта и склад Кооператива де Бон, было уже шесть тридцать.


Анри ждал его. Он сидел, свесив ноги со старой деревянной погрузочной платформы, и курил сигару. “Enfin”, - сказал он. Наконец-то ты здесь. Они стояли вместе холодным вечером.


“Что случилось с Degrave?”


Кассон рассказал ему.


“Milice.” Он выплюнул это слово. “Деградант заслуживал лучшего”.


В военной жизни он был сержантом. Кассон уже догадался об этом к тому времени, как нашел время упомянуть об этом. Сержант - умеет доводить дело до конца, по уставу, пока оно работает, и нечестно, если это требуется.


Он провел Кассона на склад; вино в бутылках, в маленьких бочонках и огромных деревянных бочках. Воздух внутри был густым, пахло навозом, малиной, уксусом. “Мы не угощаемся сами”, - признался Анри, и дым его сигары повис в неподвижном воздухе. “Руки прочь от романи. Но они всегда ставят что-нибудь для нас на стол. Когда захочешь поспать, в офисе брокера есть раскладушка. Не представляю, зачем он ее туда поставил. Может, вздремнет. Во всяком случае, подойдет на несколько часов - ты выглядишь так, будто тебе это не помешало бы.”


К пяти утра следующего дня они были в пути, проезжая на велосипедах мимо доков и складов, направляясь к жилым кварталам. “Мы поедем и посмотрим сами, ” сказал Анри, - посмотрим, как обстоят дела. Но я подозреваю, что ничего не изменилось”.


Они ехали на педалях вверх по длинному холму к солидному старому району с платанами и красивыми уличными фонарями, к парку на утесе, откуда открывался вид на западную часть города. Генри облокотился на железные перила, и они некоторое время непринужденно разговаривали, убедившись, что они одни. “Взгляни”, - сказал Генри и протянул мне бинокль.


Кассон мог видеть поверх крыш шоссе 75. У дороги стояла длинная вереница грузовиков. Под руководством немецких охранников товары в грузовиках обыскивались; горы картофеля или угля прощупывались вилами, ящики складывались на земле, пересчитывались и сверялись с товарными накладными.


Он переводил бинокль от сцены к сцене: водитель расхаживает взад-вперед и курит, солдат штыком открывает упаковочный ящик, офицер проверяет пианино - панель над клавиатурой была снята, обнажив струны и молотки. За всем этим наблюдала группа офицеров, стоявших рядом с бронированным автомобилем, пулемет которого был направлен на зону поиска. Кассон понял, что на это потребовалось бы всего мгновение нерешительности. Оставайтесь на главной дороге, вместо того чтобы сворачивать на улицы, которые вели к речным докам.


“Настоящее шоу”, - сказал Анри. “Раньше такого не было”.


“Мы можем что-нибудь сделать?”


“О, есть способ обойти это, он всегда есть”.


Они поехали обратно вниз по склону, к переполненному рынку, где обошли велосипеды. “Я должен сообщить тебе одну вещь”, - сказал Генри. “Это операция Дегрейва - он хотел, чтобы она была завершена, он руководил ею. И его друзья позаботятся о том, чтобы она была завершена, мы в долгу перед ним. Но тогда, я думаю, старшие офицеры не будут вмешиваться. Так что, когда все закончится, не удивляйтесь, если мы исчезнем ”.


Они ждали в Кооперативе до 8:20 вечера. Анри убивал время рассказами - двадцать лет в армии, Бейрут, Дакар, Ханой, Оран. Затем они вывели грузовик задним ходом с погрузочной площадки, доехали до окраины Шалона и припарковались у моста. Там они снова ждали. Кассон смотрел на покрытую льдом реку, медленную и серую, наблюдал за девушками, по двое идущими домой с работы по мосту. Мимо проехал полицейский на велосипеде, взглянул на них, сидящих в грузовике, но ему было все равно. Мимо прошел бродяга с пожитками, завернутыми в одеяло, за спиной. “Вот это жизнь”, - сказал Генри. “Спи под звездами, ни перед кем не отчитывайся”. Позже пошел снег. Анри был доволен. “Бог сегодня на нашей стороне”, - сказал он.


С реки Кассон услышал ровный гул двигателя. Появилась баржа, медленно двигавшаяся против течения. Она аккуратно проскользнула под мостом, затем сбросила скорость. На палубе мужчина подошел к носу, зажег спичку. Анри зажал сигару в зубах и застегнул пальто.


Баржа перевозила гравий, на середину груза небрежно был наброшен брезент. Генри въехал на грузовике на мост, и человек на барже откинул брезент, обнажив глубокую яму, вырытую в гравии. Обливаясь потом от холода, Кассон и Анри спустили ящики на несколько футов вниз к человеку внизу, который сложил их в яму. Когда грузовик опустел, они довезли его до конца моста и припарковались.


“Здесь есть что-нибудь?” спросил Генри. “Документы? Карты с пометками?”


“Ничего”.


Они вышли из грузовика, перелезли через перила моста и спрыгнули на баржу. Последний ящик лежал на глубине двух футов, и трое мужчин начали засыпать его гравием. Когда они закончили, Кассон отошел к дальнему концу баржи и прислонился к стене рулевой рубки. Молодая женщина у руля помахала ему рукой через окно. Кассон закурил сигарету, у него болели плечи и он тяжело дышал.


У подножия моста дверь грузовика захлопнулась, звук резкий в холодном воздухе. Затем двигатель завелся, на мгновение заглох на холостом ходу и затих на улицах у реки. Из снега появился Генри и протянул ему комбинезон, черный от жира. “У нас внизу есть хижина”, - сказал он. “Надень это, когда у тебя будет свободная минутка. Теперь ты матрос и должен выглядеть как матрос.”


Баржа медленно тронулась с места.


“Мы остаемся на Соне до Бургундского канала. Это приведет нас на север - в Дижон и Тоннер, а затем вверх по реке Йонн до самого Монтеро, недалеко от Версаля, где мы выйдем к Сене. Около трех дней, если реки не замерзнут.”


“Гравий отправляется в Париж?”


“Нормандия. На побережье строят как сумасшедшие. Большие здания. Песок, гравий и цемент завозят со всей Европы”.


Париж. 28 января.


Руки в карманах, лицо онемело от ветра, Марсель Слевин ждал в дверях на улице Дагерр. Через дорогу, в квартире, принадлежащей его дяде Мише, офицер люфтваффе готовился к выходу на вечер. Пилот бомбардировщика, нацист. Который больше не увидит восхода солнца - если только он успеет пошевелиться до того, как его убийца замерзнет насмерть. Успокойся, сказал себе Слевин, не позволяй этому добраться до тебя.


Они наблюдали за немцем в течение трех недель - Слевин и люди, которые работали на Вайса. Узнали, куда он ходил и чем занимался. В какой-то момент он исчез. Его забрал друг в 8:32, и он не вернулся домой ни в ту ночь, ни на следующую. Без сомнения, ушел на работу.


Это беспокоило Слевина - возможно, какой-нибудь пилот "Спитфайра" опередил их, подожгв "Фриц" над Ливерпулем. Черт возьми. Но он также испытал тайное облегчение. В последнее время он не мог спать, не мог есть, возможно, он просто не был создан для убийства. Или, может быть, просто не для этого убийства. Во-первых, немецкий пилот оказался не таким, как он ожидал. Не молодой и не светловолосый супермен. Он был высоким и худощавым, с редкими волосами и ястребиным носом, и Слевину он больше походил на пилота "Люфтганзы", чем на люфтваффе.


В первую ночь наблюдения Слевин подумал, что его жертва, возможно, отправилась в ночные клубы, чтобы встретиться с “Бебе” или “Дусетт”, но он пошел посмотреть на Лоэнгрина. А затем, на следующую ночь, снова на секунды. Десять дней спустя это был "Риголетто". Он садился в метро до станции "Опера", присоединялся к толпе офицеров и дипломатов, жен и подруг, все улыбались и болтали на этом ужасном языке. Он здоровался с той или иным, затем садился на балконе. А когда опера заканчивалась, возвращался на улицу Дагерр.


Слевин ждал, притопывая ногами, чтобы согреться. В кармане у него был маленький револьвер, купленный у друга в швейном квартале, который одалживал деньги под очень высокие проценты. Он долго и внимательно присматривался к своей добыче и хорошо спланировал маршрут побега. Улицы вокруг рю Дагерр не так уж сильно отличались от Марэ, проходов, туннелей и переулков - одни слепые, другие нет. После выстрела он убегал, совершая десятисекундный спринт к сараю, где спрятал велосипед. Еще несколько секунд, и он был бы просто еще одним парижанином на улице.


План Слевина был составлен после тщательного изучения местности и зависел от конкретной станции метро, на которой находился пилот, Денфер-Рошро. Лестница спускалась на двадцать ступенек вниз, на площадку, скрытую от улицы, затем поворачивала обратно и продолжала спускаться на сорок ступенек к платформе. Эта посадка, как только толпа поредела после 19:00 вечера, была невидима сверху и снизу. Пилот на мгновение оставался один и его никто не видел. И тогда Лоэнгрина больше не будет.


Поторопись.


Слевин сердито уставился на дверь напротив. Он был напуган. Он не хотел этого делать. Вайсс и парни из FTP были крутыми - связываться с ними стоило жизни, - но он таким не был, не совсем. Он был сплошным болтуном и знал это. Ну, а теперь посмотри, до чего он себя довел.


Пилот вышел из квартиры и на мгновение остановился, когда дверь за ним захлопнулась. Пальто, белый шелковый шарф, смокинг. Он посмотрел на небо, глубоко и удовлетворенно вздохнул, взглянул на часы и побрел к метро.


Слевин подождал мгновение, затем последовал за ним, двигаясь среди последних покупателей и торговцев, опускающих ставни на ночь. Пилот не торопился, явно наслаждаясь уличной жизнью.


Денфер-Рошро был большой, оживленной станцией, крупным транспортным узлом, где сходились несколько линий и пассажиры могли пересаживаться с одной на другую. Но это был не главный вход - лестница просто вела в конец платформы, что было полезно, если вы хотели проехать в последнем вагоне.


Пилот бросил джетон в турникет и направился к лестнице. Он был одним из тех людей, которые бегут вниз по лестнице, позволяя инерции сделать всю работу, скользя рукой по перилам.


“Привет”.


Пилот остановился на посадке, наполовину обернулся. Да? Молодой француз позади него. Невысокий, настоящая обезьяна. Чего он хотел?


Слевин вытащил из кармана револьвер и выстрелил. Внизу, на платформе, закричала женщина. Слевин и пилот уставились друг на друга. Что?


Слевин снова нажал на спусковой крючок, но на этот раз щелчок, вообще ничего. Сработали рефлексы пилота, он развернулся и побежал, слетев по лестнице к платформе. Слевин бросился за ним, ругаясь вполголоса, со слезами на глазах. Его занесло на лестничной площадке, он пробежал половину лестницы, теперь на виду у пассажиров внизу. Они увидели пистолет, кто-то закричал, кто-то побежал, кто-то упал на пол. Пилот перепрыгнул через них, опустив голову, и побежал длинными, размашистыми шагами. Слевин выпрямился, прицелился и нажал на спусковой крючок. Выстрел эхом разнесся по туннелю, плитка в стене рядом с ним разлетелась вдребезги, когда в нее попал цилиндр.


Слевин уставился на пистолет, смотрел сквозь него.


Он повернулся и побежал обратно вверх по лестнице. Вышел из подъезда, по узкому проходу между двумя высокими стенами, в заросший сорняками двор за мастерской. Он полез в сарай, схватил велосипед и закрутил педали, спасая свою жизнь, перебросив пистолет через стену в чей-то сад. Он встал на педали, мчась по мощеной дорожке к проспекту. Несколько человек ехали группой. Он поравнялся с ними и притормозил. Как раз в этот момент завыли сирены.


Велосипедисты оглянулись, чтобы посмотреть, что происходит. Пожар? Авария? Здесь всегда что-нибудь происходит.


Час за часом баржа продвигалась на север. Она петляла по полям, всегда, как казалось Кассону, далеким от домов и людей. Небо оставалось тяжелым, с плотными, кувыркающимися облаками, катящимися на запад, и серым светом от рассвета до заката. Иногда шел снег, январь, который никогда не закончится.


Ему почти нечего было делать. Он читал кипу старых газет; Красная армия потерпела поражение в своих попытках прорвать осаду Севастополя. Вермахт был полностью задействован в Можайском секторе, в шестидесяти пяти милях от Москвы, где температура составляла 70 ° по Фаренгейту. Иногда он разговаривал с Жан-Полем и его женой, которые по очереди управляли баржей. По их словам, обычно они брали с собой детей, но не в это путешествие. Иногда он разговаривал с Анри. Вечером бутылка или две кислого красного вина нарушают монотонность. “Мы наполняем их каждую осень в маленькой пещере в Лангедоке. Не так уж плохо, а?”


Они прошли через немецкий пограничный контроль к северу от Шалона. Нужно было обработать двенадцать барж, и немцы добрались до них только в полночь. Затем еще час, пока пограничники шарили вокруг и заглядывали под вещи. Немецкий капрал вогнал стальной прут в гравий, попробовал в трех или четырех местах, и все. Баржа направлялась по делам Третьего рейха - груз направлялся французскому подрядчику, работающему на немецкое строительное управление, - поэтому документы быстро просмотрели и отправили в путь.


В десяти часах езды вверх по течению, в Дижоне, они на час пришвартовались и заправились топливом. Жан-Поль пошел купить хлеба и фасоли бланш, немного масла и газету. На плато Лангр они повернули на запад, а затем на север, на следующее утро, в сторону Монбара, баржи с топливом - Кассон чувствовал его запах - направлялись на юг по другую сторону канала. “Бензин”, - сказал Жан-Поль. “Еду через Средиземное море за танками Роммеля”.


Ночью Кассон спал на набитом соломой матрасе из мешковины в маленькой каюте, которую он делил с Анри. Тепла не было, и, как бы он ни устал, холод продолжал будить его. Наконец он вышел на палубу. Звезд не было видно, только темные поля, простиравшиеся до края света, и ивы вдоль берега, их ветви безвольно повисли в морозном воздухе. Он смотрел в ночь и думал о своих фильмах, о Цитрине, о Мари-Клэр. Его старая жизнь. Она закончилась, подумал он, и он не мог вернуться. Он слишком долго играл роль кого-то другого, теперь он был кем-то другим. Он думал о Хелен, о том, чем они занимались вместе в его гостиничном номере.


Он встал и направился обратно в рулевую рубку. Жена Жан-Поля грела воду на дровяной печи. “Заходи”, - сказала она. “По крайней мере, здесь тепло. Я готовлю цикорий, если хочешь.”


Он ждал за столом, зажигая свечу и читая газету, которую они купили в Дижоне. Теракт в парижском метро. Покушение на жизнь немецкого офицера авиации провалилось. В отместку была депортирована тысяча еврейских врачей и юристов.


31 января.


Сена, к югу от Парижа. Яркий рассвет, солнце на побелевших от инея деревьях. Фабрики, доки и ангары, наполовину затонувшие гребные лодки, садовые участки рабочих - колья, обвитые голыми виноградными лозами. Завод Michelin, один его конец обуглен, окна выбиты, во дворе свалены старые стекла и обгоревшие доски. Бомбили, и снова бомбили. В утреннем воздухе висел запах горелой резины.


Речной контроль находился в Альфорвиле, чуть выше по течению от сумасшедшего дома в Шарантоне. Очень оживленный, с десятками солдат с автоматами, Кассон чувствовал напряжение. Немцы не валяли дурака, но в то утро их не интересовали баржи с гравием. Сержант, едва взглянув на них, махнул рукой, чтобы они проезжали.


Набережная в Иври, и достаточно далеко. Даже там, в хаосе доков и фабричных улиц, Кассон чувствовал, как в городе бьется жизнь. Баржа была пришвартована к причалу, Анри отправился в порт д'Италия, к ворам и торговцам продуктами, и вернулся поздно вечером того же дня с грузовиком - запах земли и гниющих овощей был почти невыносим, когда они открыли задние двери. Сбоку написано название оптового продавца.


Когда стемнело, они выкопали ящики из гравия и погрузили их в грузовик. Жан-Поль пошел купить что-нибудь на ужин и вернулся домой с куском ярко-красного мяса, завернутого в газету. Его жена положила его в кастрюлю с солью и вином и долго варила.


“Как ты думаешь, что это?” Спросил Анри.


“Я не спрашивал”, - сказал Жан-Поль. “Оно свежее. Может быть, филе де Лоншам”. Лоншам был гоночной трассой.


“Это был бык”, - сказала жена Жан-Поля.


После ужина Кассон прилег отдохнуть на свой матрас и отключился, как свет. Следующее, что он помнил, это как чья-то рука легла ему на плечо. “Да?”


Анри, застегнув пальто, наклонился и протянул ему ключ. “От грузовика”, - сказал он.


Кассон сел.


“Итак”, - сказал Генри. “С этого момента...”


“Ты идешь?”


“Да”.


Они пожали друг другу руки. “Удачи тебе”, - сказал Анри.


Кассон хотел что-то сказать, поблагодарить тебя или скоро увидимся, но Генри растаял в темноте.


При свете дня он завел остывший двигатель и поехал по окрестностям, пока не нашел гараж. Владелец помог ему загнать грузовик в деревянное стойло - всего несколько лет назад гараж был конюшней, - а затем сказал, что месячная арендная плата составит тысячу франков.


“Тысяча франков?”


“Вы платите за душевное спокойствие”, - сказал он. “Ночью здесь кто-то есть. И пара собак, больших”.


Кассон расплатился. Он прошел квартал или два, затем увидел такси с одним из новых двигателей, работающих на дровах, установленных сзади.


“Куда?”


“Отель Бенуа”. Он смотрел, как мимо проплывает город. Он вышел в отеле, пошел в свой номер и проспал двадцать часов.


Позвони Хелен. Он едва проснулся, все еще пытаясь понять, где находится. Ему снились яркие сны: женщина, набережная у моря. Она задрала платье, поставила ногу на скамейку и поправила ремешок сандалии. Он выбрался из кровати и попытался встать, затем подошел к окну и отодвинул занавеску. Серый зимний Париж, ничего больше.


“Agence Levaux, bonjour.”


“Bonjour. Mademoiselle Schreiber, s’il vous plait. ”


“Un petit moment, monsieur.”


Кассон ждал. За стойкой регистрации в отеле регистрировалась пара лет пятидесяти. Он посмотрел на часы: 10:30 утра.


“Алло?”


“Привет, это я”.


“Слава Богу, ты вернулся”.


“Что случилось?”


“Merde”. Она перешла на профессиональный тон. “Полагаю, оно отплывает девятого, месье, из Копенгагена”.


Кассон немного подождал. “Теперь все в порядке?”


“Да”.


“Ты встретишься со мной за ланчем?”


“Маленький бар на Мариньи, сразу за бульваром. Час пятнадцать”.


“Тогда увидимся. Я скучал по тебе”.


“Извините, мы снова начинаем”, - сказала она. “Конечно, я получу это по почте сегодня вечером”.


“Час пятнадцать”, - сказал Кассон.


Он стоял на углу улицы Мариньи и смотрел, как она спускается по бульвару, идя рядом с невысокой темноволосой девушкой и блондинкой с ярко-красной улыбкой; плечи расправлены, голова высоко поднята. Викторина? Очень крепко сбитая, подумал он. Высокий лоб, голубые вены на висках, они пульсировали, когда она злилась.


“Увидимся позже!” Крикнула Хелен, расставаясь с двумя другими. Они помахали рукой и продолжили путь по бульвару.


Когда она заметила Кассона, ее лицо просияло. Когда они обнялись, она спросила: “Ты видел ее?”


“Блондинка”.


“Да. Другой была моя подруга Натали”.


Они зашли в бар и сели за маленький столик. “У нас были всевозможные неприятности”, - сказала она. Кассон заказал графин вина и свекольный суп, единственное блюдо на доске.


“Что случилось?”


“Ну, во-первых, Деградируй”.


“Ты знаешь?”


“Они рассказали Лоретте”.


“Как она?”


Хелен покачала головой.


“Ты проводишь с ней время?”


“Когда смогу”.


“Ты мало что еще можешь сделать”.


“Нет. Ты не можешь просто сидеть здесь, поэтому ты что-то говоришь, но ...” Официант принес графин, суп и корзиночку с двумя маленькими кусочками хлеба. “Хлеб для тебя”, - сказал он.


“Затем, несколько дней назад, Викторина вызвала меня в свой офис - теперь она руководящий агент”.


“Работа, от которой ты отказался”.


“Да, и я думала, что на этом все закончилось”. От Хелен - печальная улыбка. “Она была очень обеспокоена, сказала она. Обо мне. У меня все шло не так уж хорошо. Пускаю все на самотек, не слежу за своей перепиской. Мне просто пришлось бы стараться больше. Или иначе. Она этого не говорила, но ей и не нужно было. ”


“И что ты сказал?”


“Я пополз. Согласился с ней, пообещал сделать лучше”.


Кассон кивнул. “Выбора нет”, - сказал он.


“Прошел день, потом другой. Я не путался у нее под ногами и делал свою работу - если она хотела, чтобы все было идеально, именно этого она и добивалась. Я подумал, она просто дает мне понять, кто здесь главный. Но потом она позвонила мне снова. На этот раз я был по-настоящему напуган, но она была достаточно любезна. Она задала мне несколько вопросов о клиенте, я рассказал ей то, что она хотела знать, а потом мы поболтали. Некоторое время она продолжала что-то говорить о том, что ее матери нужны лекарства, что жизнь становится все тяжелее, что все так дорого. Я кивал и улыбался, гадая, когда же она отпустит меня оттуда, и тогда она сказала: ‘Элен, боюсь, я должен попросить вас одолжить мне тысячу франков ”.


Примерно половина месячной зарплаты, предположил Кассон. “Чем ты занимался?”


Хелен пожала плечами. “Что я могла поделать? Я отдала это ей. В обеденный перерыв пошла в банк и сняла деньги со своего счета. А потом, неделю спустя, она спросила снова. Я сказал, что ничем не могу ей помочь, у меня этого не было. Она ничего не сказала сразу, но была зла. Я видел это раньше - она не перестает улыбаться, но внутри нее чувствуется какая-то ярость. Она держит себя в руках, но ненадолго. Через некоторое время она посмотрела на меня и сказала: ‘Я уверена, что твои люди смогут тебе помочь, Хелен. Тебе просто нужно проглотить свою гордость и попросить ”.


“Твои люди?”


“Именно так она и сказала”.


Кассон на мгновение задумался. “Она собирается сдать тебя”.


“Я знаю”.


“Когда я был в доме Деграва в Кассисе, он назвал мне имя человека, который может помочь тебе выбраться из страны”.


“Деграв ушел, Жан-Клод”.


“Даже если так, мы должны попытаться”. Он помолчал, затем спросил: “Сколько она хочет сейчас?”


“Еще тысяча”.


“Я собираюсь подарить его тебе. Он должен быть у нее сегодня, после обеда. Это удержит ее от обращения в полицию, она не сделает этого, пока не будет уверена, что у нее есть все, что есть у тебя ”.


“Жан-Клод, - сказала она, - прости меня. Я не хотела втягивать тебя в это”.


Он протянул руку под столом, взял ее за руку и крепко сжал. “И когда ты будешь давать ей это, веди себя непринужденно. Ты знаешь правила игры, ты не против поиграть в нее, ты и она участвуете в ней вместе. ”


Они уехали в тот вечер. Он поискал имя в телефонном справочнике, нашел несколько де ла Барров, но только одного в 7-м - Андре, "Сообщения древней медицины".


Горничная впустила их и провела по длинному коридору, уставленному книжными шкафами до потолка. В комнате, служившей кабинетом, было то же самое. Де ла Барре было под семьдесят - по крайней мере, так думал Кассон, - согнутый возрастом в букву с, так что он смотрел на мир снизу вверх из-под густых седых бровей. “Чем я могу вам помочь?” - спросил он.


Кассон был откровенен. Он сказал де ла Барру, что Элен должна была покинуть Францию, и что они приехали по предложению Деграва. Кассон поинтересовался, знает ли он, кто они такие. Вам говорили, что это услуга другу? Де ла Барр внимательно слушал, но по его лицу ничего нельзя было прочесть. Когда Кассон закончил, в зале воцарилась тишина. Де ла Барр смотрел на них целую минуту, принимая решение. Наконец он спросил Элен: “Это срочно, мадам?”


“Боюсь, что это так”, - сказала она. Вкратце она объяснила свою ситуацию.


Он выдвинул ящик стола и изучил какой-то список, затем провел рукой по волосам. “Я не могу обещать”, - сказал он. “Мы можем послать только несколько человек, и даже тогда ...”


“Я должна попробовать”, - сказала Хелен.


“Конечно”, - мягко сказал де ла Барр.


Он снова заглянул в ящик стола. “Мы поможем вам переправиться в Виши, это несложно, и вы сможете продолжить путь до Ниццы. Оттуда вам придется плыть в Алжир - все еще французская территория, но вы можете найти дорогу в нейтральные порты. Судно итальянское, "Сан-Лоренцо", небольшое грузовое судно, перевозящее двадцать или тридцать пассажиров - все зависит от капитана. Следующее отплытие запланировано на неделю, начиная с сегодняшнего дня, одиннадцатого февраля, но оно всегда откладывается. Погода портится, или двигатели ломаются, или судоходное управление в Ницце задерживает все отправления по военным причинам. Конечно, работая в туристическом агентстве, вы знакомы с ситуацией.”


Хелен так и сказала.


“И кстати об этом, ” сказал де ла Барр, “ не могли бы вы оказать мне небольшую услугу? Агентство должно использовать самые разнообразные формы, не так ли?”


“Все виды - для пароходов, железных дорог и гостиниц. Конечно, они недействительны, пока на них не поставлена немецкая печать”.


“Нет”, - сказал де ла Барр. “Конечно, нет”. Нотка иронии в его голосе была настолько тонкой, что Кассон засомневался, действительно ли он ее услышал. “Тем не менее, я был бы очень признателен, если бы вы выбрали по нескольку штук из каждого, что бы у вас ни было, и сделали для нас небольшую упаковку. И, пока вы этим занимаетесь, могли бы положить туда какие-нибудь канцелярские принадлежности ”.


“С удовольствием”, - сказала Хелен.


“Когда вы едете на поезде в Незанятую зону, кто-нибудь откроет дверь вашего купе и скажет: ‘Здесь есть свободное место? ’ Они будут смотреть прямо на вас, когда спросят, но вы не обязаны отвечать. Позже выйдите в коридор и отдайте посылку этому человеку. Не будьте скрытны, просто передайте ее. ”


Хелен согласилась.


“Теперь, что вам нужно будет сделать на работе, так это попросить отгул - мы не хотим, чтобы вы внезапно исчезли. У вас есть несколько дней отпуска, которые вы могли бы взять? Хорошо. Объясните запрос чрезвычайной семейной ситуацией. Есть ли какая-либо причина, по которой в документах для въезда в неоккупированную зону не должно быть вашего имени?”


“Насколько я знаю, нет”.


“Хорошо. Прежде чем ты уйдешь, дай мне свое удостоверение личности, и я скопирую информацию. Вам нужно будет отправиться на юг вечерним поездом в понедельник, заехать сюда примерно в семь, и мы выдадим вам разрешение. ”


Элен протянула свое удостоверение личности. Пока де ла Барр писал, Кассон прошелся по комнате. Phrenologie. Лекарство. Теория Альхимии Жана Бретонского, из деревянных досок. “Я должен упомянуть, - сказал де ла Барр, - что вам понадобится достаточно денег на дополнительную неделю в Ницце - не на отель, вы остановитесь в апартаментах. Но рейсы отправляются с интервалом в десять дней, и если мы не сможем заполучить вас на первое, мы можем попробовать на следующее.”


Потом они пошли в кафе. Элен раскраснелась, была взволнована. Кассон заказал Рикон.


“Боже мой”, - сказала она. “В понедельник”.


“Я знаю”, - сказал Кассон. “У нас впереди выходные”.


В четверг утром он сел на поезд до Мелуна и оставил сообщение для Ковара. Ближе к вечеру на стойке регистрации отеля был оставлен ответ - встреча в 9:30 там же.


Он вышел в квартал Северный вокзал и нашел офисное здание. На втором этаже, за двойными дверями, находилась Школа балета и современного танца мадам Таурон. Поднимаясь по лестнице, он едва различал размеренные ноты пианино. Что это было? Он на мгновение остановился и прислушался. Эрик Сати, Гимнопедии. Он слышал шарканье ног и голос, который эхом отдавался в огромной комнате. “Да, и да, и три”.


На третьем этаже было темно и безлюдно. За исключением Александра Ковара, сидевшего за чьим-то еще заваленным бумагами столом. “Добро пожаловать”, - сказал Ковар. Кассон был рад его видеть.


“Все еще этим занимаешься?” Спросил Ковар.


“Да”, - сказал Кассон. Он слышал звуки пианино этажом ниже.


Ковар достал из кармана рубашки слегка погнутую сигарету, аккуратно разломил ее пополам и отдал половину Кассону. “Может быть, у вас есть спички?” сказал он.


Кассон закурил их сигареты. “Оружие в Париже”, - сказал он. “Поэтому мне нужно связаться с FTP”.


“Успех”, - сказал Ковар.


“Пока”.


“Я поговорю со своим другом”.


“А ты... ты выживаешь?”


“Как обычно. Думаю, когда я видел тебя в последний раз, я только что уволился с работы в Самаритяне. Теперь я вернулся к своим старым трюкам, пишу для рискованных еженедельников ”.


“Vie Parisienne?”


“Ах да, и Ле Рир. Под несколькими псевдонимами - у каждого своя специализация. Например, история Мими, девушки из танцзала. Плыла по течению на задворках Пигаль, невинная, как ягненок, и на полной скорости устремилась навстречу разврату ”.


“Но, так или иначе, никогда до конца этого не доходит”.


“Нет. Всегда что-нибудь придумывается. Однажды картошка фри подгорает. В следующем выпуске - неожиданный визит дяди Феррана”.


“Злой дядюшка Ферран”.


“Вот и получается - бедняжка Мими. Когда мне это надоедает, я пишу ‘The Inquiring Reporter’. Я спрашиваю бородатых мужчин: ‘Вы спите с этим поверх или под простыней?’ Затем я приготовила блюдо по ‘моему любимому рецепту Лапен дю Балкон ’. ”


“Морская свинка”?


“Да”.


“Ты действительно это делаешь - ходишь вокруг да около и расспрашиваешь?”


“Ты с ума сошел? Меня ищет полмира. Я почти не выхожу на улицу”. Он засмеялся. “На самом деле, все не так уж плохо. Я долгое время был в бегах, со временем к этому привыкаешь.”


Кассон выбил сигарету о блюдце на столе. “Я хочу тебя кое о чем спросить”, - сказал он. “Как ты думаешь, что здесь произойдет?”


“Война будет продолжаться. Во всяком случае, несколько лет, пока американцы не приведут себя в порядок. Тогда, вероятно, начнется гражданская война”.


“Здесь?”


“Почему бы и нет? С правыми покончено, как и с Петеном и Виши. Итак, после ухода немцев голлисты и коммунисты будут бороться до конца. Что касается меня, то я планирую быть где-нибудь в другом месте ”.


“Когда закончится война”.


“Раньше. Может быть, намного раньше. Возможно, я увижу тебя снова, Кассон, но есть большая вероятность, что этого не произойдет. Через день или два ты будешь в прямом контакте с FTP. Они будут спрашивать обо мне - как мы познакомились и где. Пожалуйста, не рассказывай им. Не о Мелене, и особенно не об этом офисе. Могу ли я положиться на тебя в этом?”


“Конечно”.


Внезапно Кассон понял, что это его вина, что Ковару пришлось уйти из-за того, что он натворил. Он начал было говорить это, но передумал.


Они встали и пожали друг другу руки. “Приятного мужества”, - сказал Ковар.


Они решили провести свои последние выходные за городом. Кассон сказал себе, что деньги его не волнуют, и они могут поехать в отель, где турагентам предоставляется скидка. В пятницу после работы они сели на поезд до Вернона, что через реку от Живерни, и на такси по обсаженной тополями дороге доехали до гостиницы, где пейсажисты обычно останавливались, рисуя долину Сены. В комнате голубой Людовик Четырнадцатый кланялся голубым куртизанкам на обоях, а через крошечное окошко под карнизом они могли видеть если не Сену, то, по крайней мере, Эпте, ее приток. Там был камин с корзинкой для хвороста и фотография Берты Моризо в цвете сепия, висевшая немного криво, чтобы скрыть дыру в штукатурке.


Они прошли мимо кафе Epte, поужинали омлетом по-нормандски - обязательным блюдом в полупансионе - и поднялись наверх, чтобы распить бутылку алжирского вина, которое привезли из Парижа. Они разделись, разгуливали обнаженными при свете камина, занимались любовью.


Они оба немного сломаны, подумал Кассон. Но нельзя было допустить, чтобы это все испортило. Идиллия в загородном отеле была похожа на встречу за выпивкой или поход на ужин; ты знал, как это сделать, у тебя это хорошо получалось. Подальше от мужа, жены, от всех мстительных улыбок и болтовни парижан, откидываю одеяло до изножья кровати и со всей страстной скоростью отправляюсь на срочный шестьдесят девятый. Когда-то, давным-давно, это было лекарство, вспомнил он, лекарство почти от всего, но теперь другое - о большем пришлось забыть. Был момент, когда Хелен роскошно раскинулась на одеяле, ее бледные и темно-розовые цвета переливались в свете камина, когда желание внезапно исчезло, и то, что он увидел, поразило его хрупкостью, уязвимостью.


Он был не один; она тоже иногда плыла по течению, он чувствовал это. Она, безусловно, была опытной, знала все, что только можно было знать, и если огонь внутри нее угасал, она позаботилась бы о том, чтобы он вспыхнул в нем. Им удалось, им удалось, достаточно искусства, чтобы получить удовольствие, боги сельской идиллии победили в конце концов. Она откинулась назад, свесив голову с кровати вверх тормашками, отчего ее голос прозвучал немного сдавленно. “Enfin”, - сказала она. “Что-нибудь приятное”.


Некоторое время они смотрели в огонь. На реке в конце дороги было тихо, только старые балки гостиницы поскрипывали на зимнем воздухе. Он повернулся, чтобы посмотреть на нее, и увидел слезы в ее глазах.


“С тобой все в порядке?”


Она кивнула, не доверяя своему голосу.


“Испугался?”


Она была.


“Я буду скучать по тебе”, - сказал он.


Она снова кивнула.


“Когда доберешься до Алжира, я хочу, чтобы ты написал мне открытку. Чтобы я знал, что ты в безопасности”.


“Я так и сделаю. В отель?”


“Да. И на всякий случай напиши одно и Натали тоже. Ты просил отпуск?”


“Мне пришлось пойти к офис-менеджеру, но он всегда был добр ко мне. А затем к самой драконше. Сначала она что-то заподозрила, но я сказал ей, что собираюсь навестить старого друга семьи. На самом деле я этого не говорил, но она поняла, что он купается в деньгах - ничего такого, чего бы он не сделал для меня ”.


“Хорошо”.


“Может быть, я пошлю ей открытку”.


Кассон рассмеялся. “Может, тебе и стоит”.


“Увижу ли я тебя когда-нибудь снова, Жан-Клод?”


“Да”.


Она сделала глубокий вдох, медленно выдохнула. Спустила ноги с края кровати, пересекла комнату и подбросила полено в огонь. Ее силуэт на фоне огня был стройным и изогнутым.


“Прелестно”, - сказал он.


ЛУНА-ПАРК


Жизнь сводилась к деньгам. Это он всегда знал, но никогда не любил. Какое-то время он даже пытался настаивать, что это неправда. Двадцатилетний студент Сорбонны, он покинул дом, где деньги правили железной рукой - они были у них, они их потеряли, это не имело значения, это имело значение - и снял комнату под крышей в 5 округе. Классическая комната, эстетическая чувствительность вора тринадцатого века, настолько совершенная в своем роде, что его мать заплакала, когда увидела ее. Его отец сделал шаг внутрь, огляделся и сказал: “Если ты не счастлив сейчас, Жан-Клод, ты никогда не будешь счастлив”.


9 февраля 1942 года жизнь сократилась до тысячи двухсот шестидесяти шести франков. Он выложил их на кровать и дважды пересчитал. То, что ему удалось скопить за время работы с Дегравом, почти пропало. Он дал Элен тысячу франков для Викторины и еще пять тысяч на поездку в Алжир. У него были дешевые часы, несколько книг и пистолет "Вальтер", который, вероятно, стоил несколько сотен франков, но продать его было трудно и опасно.


Холодно. Он поежился, потер руки и прошелся по комнате. Зима в Париже могла быть мягкой, но не в этом году. А немцы установили норму угля в размере пятидесяти пяти фунтов на семью в месяц, чего было достаточно, чтобы отапливать одну комнату в течение двух часов в день. В "Бенуа" это сводилось к нескольким слабым звукам из радиатора в четыре утра и тазу с тепловатой водой в раковине.


Он еще раз пересчитал деньги - они не выросли, - снял со счета сто пятьдесят франков, а остальные сунул под матрас. Он причесался, надел очки. В кафе на площади Майар была дровяная печь. К нему нельзя было подобраться так близко - стайка авторов писем и читателей книг заняла все лучшие кресла, но даже у стены было теплее, чем в его комнате. Там довольно добродушная атмосфера - в свой последний визит он сидел за столиком с одной из постоянных посетительниц, привлекательной блондинкой, которая носила очки на шнурке и читала романы Бальзака.


Когда он проходил мимо стойки регистрации отеля, его окликнул клерк. “Monsieur Marin?”


“Да?”


“Не могли бы вы зайти на минутку в кабинет владельца?”


Ему понравилась женщина, владелица "Бенуа". Хорошенькая и увядающая. Отзывчивая, но неглупая. Авантюристка, как он догадался, в молодости, и, по-видимому, преуспевающая в этом.


“Небольшая проблема, месье Марин. Ежемесячная арендная плата?”


“Мадам?”


“Депозит всегда вносился непосредственно на наш счет в банке двадцатого числа месяца. Но, согласно нашему заявлению, в январе платежа не было. Я уверен, что это оплошность ”.


“Конечно, больше ничего. Возможно, письма. Мне нужно будет посмотреть на это. Однако, просто чтобы убедиться, это ...?”


“Шестьсот франков”.


“Я сегодня заеду в свой банк”. Он выглядел мрачным - черт бы побрал эти неудобства.


“Спасибо тебе. Такие вещи случаются”.


“Если это займет несколько дней, возможно, будет проще заплатить вам наличными. Завтра, мадам?”


“Все, что вам подходит, месье”.


Он так и не дошел до кафе. На боковой улице рядом с отелем из ниоткуда появилась молодая женщина и пошла рядом с ним. “Вы Марин?”


“Да”.


Ей было не больше девятнадцати, очень худенькая, с шелковистыми бесцветными волосами. “Меня зовут Сильви, месье. Вы не возражаете, если мы на минутку зайдем внутрь?”


“Нет, я не возражаю”.


“За тобой следят?”


“Я так не думаю”.


Она привела его в прихожую многоквартирного дома и вручила ему листок бумаги. “Пожалуйста, запомни это”, - сказала она. “Это мой адрес и номер телефона. Меня назначили вашим связующим звеном с FTP -все контакты должны проходить через меня. Больше никто не будет знать, где вы живете. ”


Они вышли из здания и прошли вместе несколько кварталов, затем проехали на метро одну остановку, перешли на другую сторону станции, пропустили один поезд и на следующем вернулись на станцию, с которой начали. Они зашли в большое почтовое отделение, постояли в очереди пять минут и вышли через другую дверь. На улице Кассон увидел вдалеке двух мужчин, которые стояли перед кафе и смотрели в их сторону.


“Не волнуйся”, - сказала Сильви. “Их работа - следить за нами”.


Они вышли на улицу, отходящую от авеню Терн. “Вы видите автомобиль, припаркованный перед аптекой?”


“Да”.


“Ты сядешь в него. На переднее сиденье. Иди к машине как можно быстрее, но не беги”.


Кассон начал прощаться. “Уходи”, - сказала она. “Прямо сейчас”.


Машина была невзрачным "Рено", одной из более дешевых довоенных моделей, помятой и пыльной. Кассон скользнул на переднее сиденье. Едва он закрыл дверцу, как машина тронулась с места, не набирая скорости.


Водитель был высоким и бледным, со славянским лицом и в рабочей кепке. Внезапно Кассон понял, что видел его раньше. В мае 1941 года его сценарист Луи Фишфанг решил уйти в подполье. Они встретились в пустой квартире под предлогом того, что хотят снять ее. Кассон попрощался и дал Фишфангу столько денег, сколько смог. Но Фишфанг пришел не один. Водитель был с ним, защитник, телохранитель. Водитель тоже узнал его, Кассон увидел это по его глазам. Но ни один из них не сказал ни слова - предполагалось, что они не знают друг друга, и поэтому они этого не сделали.


Мужчина на заднем сиденье наклонился вперед, чтобы Кассону не пришлось оборачиваться.


“Меня зовут Вайс”, - сказал он. “Позвольте мне сразу спросить вас, встреча назначена для передачи товаров от Службы возврата? Или для чего-то еще?” Голос был образованный и иностранный.


“Оружие доставлено в Париж”, - сказал Кассон. “Шестьсот пистолетов-пулеметов MAS 38, по тысяче патронов к каждому”.


“Где они?”


“В гараже возле итальянских ворот”.


“Отвези нас туда”, - сказал Вайс водителю.


Когда они выезжали из гаража, водитель был в грузовике вместе с Кассоном. Вайс сел в "Рено". Они долго ехали в полуденном потоке машин, делая круг на восток сразу за окраиной города, затем повернули на север, в район Монтрей. Кассон последовал за "Рено" на загаженный двор позади кирпичного здания - темного, с заколоченными окнами, возможно, заброшенной школы. “Это оно”, - сказал водитель. “Вы можете отдать мне ключ”.


Их ждали двое мужчин. Один из них был невысоким и сутуловатым и говорил с испанским акцентом. Другой был молод, недавно окончил школу, в очках в стальной оправе и с жесткой стрижкой человека, который не любит давать деньги парикмахерам. Политехникум, подумал Кассон. Он знал этот тип со времен учебы в Сорбонне: серьезный, с квадратной челюстью, в костюме, рассчитанном на всю жизнь. Вероятно, инженер.


По указанию Вайсса Кассон и водитель отодвинули коробки с сардинами в сторону, покопались в грузе и поставили один из ящиков без опознавательных знаков на пол грузовика. Инженер достал фонарик, отвертку и маленький гаечный ключ. Он использовал отвертку, чтобы освободить платы, затем откинул лист промасленной бумаги. Кассон снова увидел шесть пистолетов-пулеметов, стоящих бок о бок в луче света.


Инженер поднял один из пистолетов и вытер с него Космолайн чистой тряпкой. Он мгновение изучал пистолет, поднял его в боевое положение, передернул затвор. Затем он положил его на кузов грузовика и разобрал. Это заняло, к изумлению Кассона, меньше тридцати секунд. Его длинные пальцы летали, вытаскивая ствол из корпуса. Одна за другой извлекались детали - пружина, затвор, засов, - каждую из них осматривали, затем укладывали в ряд. Не теряя ни секунды, он сказал: “Тем временем, может быть, кто-нибудь достанет мне 7.65”.


Кассон принес ящик, вскрыл его и достал коробку с патронами. Инженер использовал пару маленьких плоскогубцев, чтобы открыть одну из пуль. Он понюхал порошок, осторожно растер несколько крупинок между пальцами и стряхнул их тряпкой. “Это вкусно”, - сказал он Вайсу. “И оружие так и не было использовано”.


“Или подделанный”.


“Они прямо с заводской линии. Конечно, я ничего не могу гарантировать, пока не проведу пробную стрельбу. Как минимум, три или четыре магазина”.


“Их можно укоротить? Чтобы они подходили под пиджак?”


Инженер пожал плечами. “Деревянный приклад, все, что вам нужно, это пила”.


Инженер положил пистолет обратно в ящик, Вайс выключил фонарик. “У нас есть маленький дом в Монтрее”, - сказал он Кассону. “Всего в нескольких минутах езды отсюда”.


Дом стоял в конце ряда коттеджей. Вайс достал из кармана большую связку ключей и дважды перелистал ее, прежде чем нашел нужный. Ему пришлось навалиться плечом на дверь, чтобы открыть ее. Внутри было затхлым и неиспользуемым. От каменного пола поднимался холодный воздух. В дальнем конце комнаты окно выходило в крошечный садик - покрытый сажей снег в бороздах, покосившиеся столбы и обеденный стул, оставленный снаружи слишком надолго, чтобы его когда-либо снова внесли.


Они сидели на диванах, покрытых простынями. Вайс отложил свой портфель в сторону и устроился поудобнее. Снаружи небо было низким, и дневной свет померк. “Собирается снег”, - сказал он. У него было лицо актера, подумал Кассон. Не то чтобы красивого, но спокойного и собранного. Он мог быть кем угодно, и тому, что он сказал, вы, скорее всего, поверили бы. Он наклонился вперед и улыбнулся. “Итак”, - сказал он. “Что будет дальше?”


“Я не знаю”.


“Конечно, мы ожидаем, что нас о чем-то попросят”.


“Это зависит от людей в Виши”, - сказал Кассон. “Они могут вернуться к вам, а могут и нет”.


“Они вернутся”, - сказал Вайс. “Вам следует связаться с Сильви, когда это произойдет, она свяжет вас со Службой B. Тем временем убедитесь, что она знает, где вы находитесь, на случай, если нам понадобится с вами поговорить”.


“Услуга Б”?"


“Разведывательное подразделение FTP. Мы называем его B, вторая буква алфавита, а не Deuxieme. Одного бюро Deuxieme нам было более чем достаточно ”.


Некоторое время они молчали, затем Вайс сказал: “Я так понимаю, вы были в кинобизнесе”.


“Да, был”.


“Надеешься вернуться к нему после войны?”


“Если смогу. Со времен оккупации все изменилось”.


“Ты найдешь способ”, - сказал Вайс. Кое-что, что он вспомнил, заставило его улыбнуться. “Я представляю, что здесь было по-другому, но там, где я вырос, любой, кто действительно смотрел фильм, был в некотором роде знаменитостью”.


“Где это было?”


Вайс пожал плечами. “Маленький городок в центральной Европе. Мой отец был сапожником. Впервые я поехал куда-то еще, когда мне было семнадцать лет ”.


“Война?”


“Да. И не на той стороне - во всяком случае, для начала. Я был призывником в австро-венгерской пехоте. На восточном фронте. В конце концов мой полк сдался, и я стал военнопленным в России. Итак, я был там в октябре 17-го. Красной Армии нужны были солдаты, и они завербовали нас - они собирались изменить мир, мы могли помочь им в этом. Несложное решение. Большинство из нас выросло в деревнях или рабочих кварталах. Чешское, польское, венгерское - все было практически одинаково. Иногда нечего было есть, и мы видели людей, замерзающих до смерти в переулках. Мы подумали, что могли бы с таким же успехом присоединиться, почему бы и нет? Они произвели меня в офицеры - в Австро-Венгрии этого никогда бы не случилось ”.


Вайс остановился и посмотрел на часы. У Кассона сложилось впечатление, что он сказал немного больше, чем собирался. “Теперь, - продолжал он по-деловому, - когда вы будете разговаривать со своими людьми в Виши, есть один момент, который я хотел бы, чтобы вы затронули. За последние восемнадцать месяцев СР арестовала немало наших оперативников, они находятся в военной тюрьме в Тарбе. Мы бы хотели, чтобы их выпустили, по крайней мере, некоторых из них ”.


“Арестован за что?”


“Они коммунисты. Обвиняются в работе против правительства, что им и приказано делать. В основном это касается листовок, нелегальных печатных станков, агитационных забастовок и акций трудящихся. Я не говорю, что некоторые из них не были замешаны в тайных ячейках, шпионаже или саботаже, но если они и были, то это имело отношение к операциям, направленным против военных действий ”.


“Технически это преступление, согласно французскому законодательству”.


“Преступления против Виши. Для нас это означает Германию. Послушайте, мы знаем, что СР должна функционировать на глазах у немцев, она не может просто сидеть и ничего не делать. Но в нашем случае это было слишком успешно. Так что, может быть, они могли бы оставить несколько дверей открытыми, позволить нескольким людям уйти ”.


Кассон кивнул, в этом был смысл.


“Нам есть что предложить, Кассон. Помощь в полевых операциях, разведке - но они должны просить. С первого контакта мы почувствовали, что независимо от того, как упорно мы боролись друг с другом в прошлом, теперь у нас есть общий враг, так что нам пора стать союзниками ”.


“Война меняет все”.


Вайс улыбнулся. “Так и должно быть, по логике вещей, так и должно быть. Но мир держится не на логике, а на семи смертных грехах и погоде. Тем не менее, мы должны попытаться сделать все, что в наших силах ”.


“И это помогает, - сказал Кассон, - иметь пулеметы”.


“Так и есть”.


“Я думаю, что прочитаю о них в газетах”.


“Может быть, не на следующей неделе, но да, ты это сделаешь”.


Почему не на следующей неделе? Но это зависело не от него. Он позвонил по контактному номеру SR примерно через час после того, как покинул Вайс, воспользовавшись телефоном-автоматом на вокзале Аустерлиц. И сделал все, что мог, - сообщил, что оружие доставлено, сообщил о том, что предложил Вайс.


И услышал отказ. Таково, по крайней мере, было его впечатление. Голос на другом конце провода был вежливым и деловым. Чистое уклонение, подумал Кассон. В глубине души он знал, что, если он когда-нибудь позвонит снова, на звонок не ответят. “Спасибо, что дали нам знать”, - сказал голос. Вот и все - ничего о будущем. Генри сказал ему, что остался без работы, телефонный звонок подтвердил это.


В тот же день он оплатил счет в отеле. Это дало бы ему по крайней мере еще десять дней в отеле "Бенуа". А пока ему лучше начать искать работу. Он купил "Пари-Суар", в котором было больше мелких объявлений, чем в любой другой газете, и отнес его в кафе на площади Майар.


Он чувствовал себя одиноким и покинутым и не мог перестать думать о Хелен, которая должна была уехать через несколько часов. Конечно, она должна была уехать, сказал он себе. Но, что бы еще ни было правдой, любовный роман закончился. Он сказал, что проводит ее на вокзал, но она отказала ему. По ее словам, она хотела запомнить их последний раз, когда они были вместе в загородном отеле, а не проталкиваться сквозь толпу на Лионском вокзале.


Кафе было битком набито, Кассону пришлось подождать, пока освободится стул. Непривычная жара усыпила некоторых посетителей, но их никто не беспокоил. Кассон заказал кофе и почитал газету. Французский лайнер "Нормандия", ныне военный транспорт США, был показан горящим на своем пирсе в Нью-Йорке. Сопроводительная история была лукавой, но предполагала, что причиной пожара стал немецкий саботаж. На следующей странице фотография взвода Африканского корпуса, отдыхающего у белого фонтана, на фоне нескольких верблюдов. В Ливии войска победителей делают перерыв в боевых действиях после захвата города Дерна. Под этим заголовок: БЕСПОРЯДКИ ПРОТИВ ПРИЗЫВА В АРМИЮ В МОНРЕАЛЕ — ВСЕОБЩАЯ ВОИНСКАЯ ПОВИННОСТЬ! Кассон отметил, что с Восточного фронта новостей нет, что, вероятно, означало начало российского наступления.


Он читал все подряд, стараясь растянуть время в газете - гороскоп, рождения и смерти - и разгадывал кроссворды, пока хватало терпения. Но, в конце концов, ему пришлось обратиться с карандашом в руке к колонкам "Требуется помощь". Требуется: механики, электрики, пекари. Черт возьми, это была энциклопедия того, чего он не мог сделать.


Это не сработает. Он почувствовал это тем утром, когда его оставшиеся деньги были разложены на кровати. Объявления о найме в газете казались далекими, загадочными - Фишфанг говорил, что их писали редакторы. В жизни Кассона работа приходила через друзей. Разве он не знал кого-нибудь, кто мог бы ему помочь? Все эти годы съемок, сбора денег для актеров и съемочных групп - в городе должен был быть кто-то, кто испытывал благодарность, кто-то, кто заплатил бы ему за то, чтобы он что-то сделал.


Разыскивается: официант по обслуживанию номеров в отеле "Бристоль". Разыскивается: опытный продавец автомобилей класса люкс, должен говорить по-немецки. Вероятно, Бруно, предположил он, сожитель его бывшей жены. Где это было? Авеню Сафферн. Нет, Бруно был на Елисейских полях.


Разыскивается: посыльный на велосипеде. Машинист. Экзотическая танцовщица.


В комнате на улице Сен-Дени унтершарфюрер СС Отто Альберс сидел на диване в нижнем белье и ждал начала представления. Молодая женщина в очках и потрепанном кардигане вытирала пыль с лампы, затем со стола носовым платком. Он обнаружил ее на углу в районе красных фонарей, с испуганным видом сжимающей Библию. Мышь - так он ее называл - теперь появилась в роли Горничной в его еженедельной драме.


Он зевнул и откинулся на спинку стула, ожидание не было неприятным. День Альберса начался на рассвете. Он долго стоял перед писсуаром в отеле, где были расквартированы эсэсовцы. Очень долго. На стене кто-то написал:


Vorne Russen Hintern Russen Und dazwischen Wird geschussen


Очевидно, подумал Альберс, кто-то перевелся в Париж с русского фронта. “Русские впереди / русские позади / И между ними / Стрельба”.


Не так уж и смешно, маленькое стихотворение. И если то, что он слышал от других солдат, было правдой, то это довольно вежливая версия того, что происходило на самом деле. Не только снайперская стрельба партизан, упомянутая в стихе, но и ночные набеги - монгольская кавалерия, вооруженная саблями, появляется, как призраки, из ледяного тумана, бесшумно приближается к краю лагеря, затем боевые кличи, кого-то разрубают почти пополам, крики, выстрелы, хаос.


На рассвете советские штрафные батальоны атаковали с автоматчиками НКВД, целившимися им в спины. Поскольку они не могли убежать, поскольку они собирались умереть, они могли с таким же успехом прихватить вас с собой. Их были тысячи. Они просто продолжали прибывать.


Альберс дрожал, ожидая перед писсуаром, вспоминая истории. Это было не для него. Он предпочитал Париж и мышь. Ах! Какое удовольствие она ему доставила. Он совсем не возражал против того, что ему пришлось заплатить за это. Против чего он возражал, так это против другой вещи, которую она ему подарила, из-за которой он так долго стоял перед писсуаром. Ему нужно было бы позаботиться об этом, и он должен был бы быть довольно умным в том, как он это делал. Но он всегда был довольно умен - поэтому обнаружил, что ждет частной выставки, а не монгольской кавалерии.


Он снова зевнул. Долгий день, гестапо усердно работало. Он работал в холодном подвале под руководством взвода клерков, собирая досье, укладывая их на металлические тележки и распределяя по офисам по всему зданию. Затем, забрав их в конце дня, верните на тележки, обратно на полки. В надлежащей последовательности. Горе беспечной душе, которая подала Будро за Будре - они могут никогда больше не найти беднягу Будро!


Раздался стук в дверь, резкий и властный. О! Бедная служанка была поражена. “Да?”


“Откройся. Только побыстрее”.


Горничная робко открыла дверь. Входит Хозяйка дома. Не профессионал, подумал Альберс, старый друг мыши. Он всегда представлял ее за работой в офисе, потом дома, в одном из лучших районов. Маленькая и белокурая, в узких брюках, с худым, сердитым лицом. “Ну что, ты прибралась в комнате? По-моему, оно выглядит не очень чистым. ” Большой палец провел по столешнице. “Что это?”


Тоненький голосок. “Пыль”.


“Итак!”


“О, мадам, пожалуйста, простите меня. Пожалуйста”.


Щека, зажатая между большим и указательным пальцами. “Я всегда прощаю тебя. На этот раз, я думаю, нет”.


Это продолжалось - зачем спешить? Режиссер Отто Альберс был не прочь позволить сцене развиваться так, как она должна. На мгновение показалось, что хозяйка может смягчиться - служанка стояла на коленях, сцепив руки, обещая, что в следующий раз у нее получится лучше.


Но нет. Служанка была ленивой и лживой, она пренебрегла тем, другим и еще кое-чем. Хозяйка - немного разгоряченная - спустилась до черного корсета и чулок. “Прямо здесь, ты. Ты знаешь, как это делается”. Бедная служанка, склонившаяся над подлокотником дивана, юбка задрана, трусики спущены, белая кожа сияет в свете лампы, она в ужасе выглядывает через плечо, пока хозяйка наказывает ее.


В этот момент обе женщины выжидающе посмотрели на Альберса, потому что именно здесь он обычно принимал активное участие. Но не сегодня. Пока он не почувствовал себя лучше, у него не было желания участвовать. “Продолжайте”, - сказал он и откинулся на спинку стула. Когда они закончили, две женщины оделись и разделили стофранковые банкноты, сложенные стопкой на ночном столике.


Альберс всегда подозревал, что любовница отправилась домой к какому-нибудь мрачному мужу, который резко поднял глаза от своей газеты, когда она вошла в дверь. “Ну, что у нас на ужин?”


Кассон каждый день вставал и искал работу. Он читал краткие заметки и подчеркивал наилучшие возможности, затем отправлялся на утренние поиски. Но сразу же сталкивался с проблемами. Во-первых, Кассон, возможно, и нашел бы работу, но Марин не смог, потому что у Марин не было прошлого. “А где вы работали, месье?” Он пробовал разные варианты ответа - собственный бизнес, работа за границей, но брови Кассона поползли вверх, и он посмотрел на дверь.


Раз или два он был близок к этому. Он подал заявление на должность продавца в отдел игрушек Bazaar de l'Hotel de Ville, BHV. Менеджер отнесся с пониманием. Когда Кассон начал рассказывать истории, он поднял руку. “Пожалуйста, - сказал он, - я понимаю”. Насколько он понимал, Кассон мог только догадываться, но когда он вернулся в магазин в тот день, менеджер сказал ему, что на его кандидатуру наложено вето на более высоком уровне.


Чтобы сэкономить деньги, он перестал пользоваться метро. В последние дни февраля погода стала невыносимой, разорванные облака клубились над крышами, как дым, небо на западе было черно-фиолетовым на закате. Кассон шел, опустив голову навстречу ветру, одной рукой придерживая шляпу.


Он упорно старался в течение недели, затем вернулся к Чарне. У Чарне горло было туго обмотано шарфом, глаза покраснели и слезились. “Я болен как собака”, - сказал он. Кассон посочувствовал, затем сказал, что ему нужно найти работу.


“Что я обычно делал, если мне нужны были деньги между съемками, так это шел в кафе рядом с Луна-парком. У операторов аттракционов была стена, на которой они прикрепляли записки, пожелания о помощи, все, что им было нужно. На самом деле” - он улыбнулся воспоминанию“ - как раз перед тем, как мы добрались до Моста Дьявола, я крутил там колесо обозрения ”.


Кассон попробовал это на следующий день. Он нашел кафе, прочитал заметки на стене и отправился на встречу с человеком по имени Лами. “У меня есть автомобили Dodge-em”, - сказал Лами. “Мне нужен бухгалтер, возможно, два раза в неделю по утрам. Ты можешь это сделать?”


Кассон сказал, что может. Странный маленький человечек. Лами сидел за своим столом в грязной хомбурге и пальто с бархатным воротником и рассказывал истории Кассона. Родился в Париже, но путешествовал по миру. Он наживал и терял состояния, служил в румынском военно-морском флоте - случайно, он клялся в этом! Продавал заводные игрушки на улицах Шанхая. “Приходите завтра утром”, - сказал он. “Посмотрим, как все пройдет”.


Кассон появился в восемь и отправился на работу. Денег было немного, но он решил, что сможет прокрутить их, если подвернутся другие возможности. Он решил покинуть "Бенуа" и переехать в отель подешевле, старый готический ужастик рядом с блошиным рынком Сент-Уэн.


Он связался с Сильви, девушкой по связям с FTP, и сообщил ей свой новый адрес и номер телефона-автомата на стойке регистрации внизу. Затем он собрал свои пожитки: старую рубашку, бритву, зубную щетку, нижнее белье, карандаши, потрепанный том Броделя "Вальтер".


Он работал в офисе Лами, записывая длинные аккуратные колонки цифр, используя арифмометр для подсчета итогов. Прямо за окном проезжал "Додж-эм райд". Когда водители - в основном немецкие солдаты - жали на акселераторы, из того места, где тяги автомобилей соприкасались с медным потолком, посыпались снопы голубых искр. Машины подпрыгивали и дрожали при столкновении, водители крутили рули, как великие нуволари, их подружки визжали и крепко держались за руль.


В тот вечер Кассон вернулся в офис, чтобы закончить свою работу. В девять над городом пролетела группа британских бомбардировщиков. Завыли сирены воздушной тревоги, и, как обычно, отключили электричество. Аттракционы погрузились во тьму, и машины остановились. Кассон уставился в окно - что-то настолько странное было в этой сцене, что он не мог отвести взгляд. Немецкие солдаты терпеливо сидели в убитых машинах с бамперами, один или двое из них закуривали сигареты, в то время как над головой гудели двигатели самолетов.


Пятнадцать минут спустя прозвучал сигнал "все чисто", маленькие оранжевые огоньки, развешанные по всему автомобилю "Додж-эм райд", снова загорелись, и машинки загрохотали по паркету.


Первый день марта. День выплаты жалованья. Слава Богу, подумал Кассон, у него остались последние пятьдесят франков. Он вышел в парк и поискал Лами. “Приходи сегодня днем”, - сказал Лами. “Тогда я приготовлю это для тебя”.


Это оставило ему несколько часов, которые нужно было убить. Он доехал на метро до Бенуа и спросил у портье, получил ли он открытку. Нет, ничего не пришло, но он мог оставить адрес для пересылки. Он сказал, что все еще ищет постоянное место жительства, и покинул отель. Где Хелен? Сейчас она должна быть в Алжире. Не мог бы он съездить к де ла Барре, узнать новости? Может быть, однажды, подумал он. Для этого еще не пришло время. Межзональные почтовые открытки шли медленно, ему приходилось ждать.


Он шел через весь город, направляясь в Сент-Уэн. Это заняло у него полтора часа - улицы были покрыты льдом, - и к тому времени, как он добрался туда, он устал. Он поплелся вверх по лестнице и увидел, что дверь в его комнату заперта на висячий замок. Некоторое время он стоял и смотрел на него. Затем вернулся к письменному столу.


“Я в комнате 65”, - сказал он. “Она заперта”.


Клерк поднял глаза от газеты. “Арендная плата должна быть внесена к полудню первого числа месяца”.


“Сейчас половина третьего”.


“Да, это так”.


“Мне заплатят сегодня днем”, - сказал Кассон.


Продавец кивнул. Деньги приходили ко всем в мире. По его опыту, в основном они не приходили.


“Разве нет какого-нибудь способа?”


Очевидно, нет. “Мы все должны платить, чтобы жить, месье”.


В Луна-парке Лами был в своем кабинете. Кассон сказал ему, что его не пускали в комнату. “Как только они узнают тебя получше, - сказал Лами, - они немного расслабляются”. Он достал из нижнего ящика металлическую коробку для наличных, смочил указательный палец, пересчитал банкноты и разложил их веером на столе. Затем положил монеты сверху. “Все наличные в Луна-парке”, - сказал он с улыбкой.


Этого было недостаточно.


Кассон мог заплатить за две недели аренды и неделю питаться, но у него заканчивались деньги до того, как он получал их снова.


“Увидимся в четверг утром”, - сказал Лами.


Кассон поблагодарил его и положил деньги в карман. “Я могу еще что-нибудь сделать?” - сказал он. “Деньги мне не помешали бы”.


Лами обдумал это. “Возможно, будут, напомни мне на следующей неделе”.


Кассон вернулся в отель и расплатился с клерком, который поднялся по лестнице и снял висячий замок с двери. Кассон сел на продавленную кровать. Так больше не может продолжаться. Может быть, пришло время повидаться со старыми друзьями. Помогут ли они? Он не был уверен. Если они будут жить так, как жили всегда, это обойдется им в целое состояние. Уголь, продукты питания и одежда, к которым они привыкли, были доступны на марке Нуар, но дорожали с каждым днем. Парижане жили на девятьсот франков в месяц - если обходились без них. Недавно два килограмма сливочного масла стоили девятьсот франков. Нет, подумал он, оставь друзей в покое. Подумай о чем-нибудь другом.


Он сунул руку под матрас и вытащил "Вальтер". Его присутствие беспокоило его с момента возвращения в Париж. По законам Оккупации владение оружием было серьезным преступлением - кто-нибудь мог найти его и сдать. Что он мог получить? Тысячу? Несколько сотен? По крайней мере, он избавился бы от этой штуки, и что бы он ни сделал, это помогло бы.


Он засунул "Вальтер" за пояс и вышел из отеля.


Он шел на север, через Клиньянкур, большая часть которого была заколочена ближе к вечеру. До войны он обычно приходил сюда по субботам. Он никогда ничего не покупал, но ему нравилась атмосфера этого места, пыльные шторы и потрескавшийся лак, открытки с видом Лилля 1904 года.


За прилавками антикваров Серпетта и Бирона был другой рынок, на этот раз битком набитый людьми. Улицы были заставлены тележками и шаткими столами, заваленными старой одеждой, ржавыми кастрюлями и сковородками, обувью, посудой и простынями. Узкие проходы были забиты; толпа двигалась и напирала, кто-то останавливался, чтобы поторговаться, кто-то шел против движения. Продавец крикнул Кассону: “Вам не помешал бы новый галстук, месье”. Он стоял у тележки, полной пятнистых ужасов, некоторые из которых были раскрашены. “Все равно взгляните”, - сказал он. Он натянул берет на уши и притопывал ногами, чтобы согреться.


“Мне нужно кое-что продать”, - сказал Кассон. “Тихо”.


Мужчина подул на свои руки. “Спокойно”, - сказал он. “Документы? Продовольственные талоны?”


“Нет. Пистолет”.


Мужчина оглядел его. “Продолжай идти”, - сказал он. “До конца ряда, потом направо. Ты увидишь людей, с которыми тебе нужно поговорить”.


В конце прохода он повернул направо и обнаружил другой рынок. Поначалу его было трудно разглядеть: те же тележки и столы, та же толпа, разглядывающая часы и лампы. Но среди них есть другая группа - руки в карманах, беспокойный взгляд.


У стола, заваленного армейскими одеялами, он увидел молодого человека в кожаном пальто, туго затянутом ремнем. Кассон перехватил его взгляд и направился к нему. Затем кто-то - Кассон так и не разглядел, кто это был - поспешил мимо и прошептал “Рафл”. Облава. Это произошло так быстро, что Кассон не был уверен, что услышал это.


Человек в кожаном пальто исчез. Где-то впереди внезапная суматоха - крики, лай собаки. Затем полиция. Они пробивались сквозь толпу, расталкивая людей дубинками, хватая других и требуя документы.


Пистолет. Он попятился, обходя стол, снял с пояса "Вальтер" и сунул его в кучу одеял. Затем протиснулся между тележками в следующий проход, прижавшись к двум женщинам с корзинами для покупок, которые были заблокированы толпой. Он стоял неподвижно и наблюдал, сторонний наблюдатель. Повсюду была полиция, тридцать или сорок человек. Он увидел пару - иностранцы, мужчина с бородой, женщина в платке - их допросили, затем увели. Парень, лет пятнадцати, попытался убежать. Полицейские погнались за ним, он вырвался и заполз под стол. Кассон услышал удары дубинок, когда они приземлились.


Он почувствовал, как чья-то рука сжала его локоть. Когда он повернулся, флик сказал: “Доставай свои документы”. Когда Кассон сунул руку под пальто, мужчина взглянул на кого-то за его спиной, в его глазах был вопрос — это он? Он получил ответ, взял удостоверение личности Кассона, не потрудившись прочитать его, и сунул в карман. “Вот это”, - крикнул он. Кассона окружили. Один из них рывком свел его локти вместе, другой защелкнул наручники на его запястьях.


Кассона и еще десять человек отвели в дальний конец рынка, приковали к цепи и отвели в полицейский участок Сент-Уэн. Мужчин отделили от женщин и втолкнули в камеру предварительного заключения - пожелтевший кафель, аммиачный запах воды Javelle, ведро в углу. Бородатый мужчина, которого он видел арестованным, несколько минут расхаживал по камере, затем втиснулся рядом с ним и сел, прислонившись спиной к стене.


Он был лысеющим, широкоплечим, от него пахло древесным дымом и слишком долго носимой одеждой. “Послушай, мой друг”, - сказал он. У него был сильный акцент, польский или русский, он смотрел прямо перед собой и едва шевелил губами, когда говорил. Тюремный голос, подумал Кассон. “Мы не можем здесь оставаться”.


Кассон сделал полуподвиг - ничего не поделаешь.


“Это маленький полицейский участок, а не тюрьма. Одна дверь, и ты на свободе. Мы можем взять охранника, когда он войдет - я сделаю это. Ты берешь его ключи и открываешь камеры. Отпустите всех, это даст нам больше шансов уйти ”.


“Они застрелят нас”, - сказал Кассон.


“Может быть, и нет”.


“Это не сработает”.


“Послушай меня”. Мужчина тяжело прислонился к Кассону, его плечо было как камень. “Мы начали бегать в Литве в 40-м - мы зашли так далеко не для того, чтобы умереть здесь”. Он сделал паузу. “Ты знаешь, что будет дальше?”


Кассон не ответил.


“А ты?”


“Нет, не знаю”.


“Я знаю. Мы видели, как это было сделано”.


Кассон услышал шаги, человек рядом с ним напрягся. У зарешеченной двери камеры стоял флик с ключом в руке.


“Жан Марин?”


“Да?”


Мужчина рядом с ним яростно шепчет. “Не будь дураком!”


“Подойди к двери”, - сказал флик.


Кассон встал. Бородатый мужчина сделал то же самое.


“Не ты”, - сказал флик. “Ты садись”.


Флик повернул ключ в замке. Направляясь к двери, Кассон оглянулся через плечо. Бородатый мужчина понял, что не собирается пробовать, сел и откинул голову на стену.


Кассон вышел в коридор и услышал, как за ним захлопнулась дверь.


“Прямо вперед”, - сказал полицейский. Он взял Кассона за плечо и подтолкнул его вперед. К столу и дальше. По длинному коридору до конца, затем по второму коридору до тяжелой двери в нише. Флик отпустил его и повернулся к нему лицом. “Там, на рынке, кто-то спрятал пистолет в груде одеял. Это был ты”.


Кассон молчал.


Флик наклонился к нему поближе. “Возможно, вы хотели бы сказать мне, что бы этот месье Марин, страховой агент, делал с пистолетом "Вальтер”?"


Ответа нет.


“Вам лучше сказать мне кое-что”, - сказал полицейский, понизив голос. “На этом участке сорок агентов - некоторые из них прямо сейчас звонили бы в гестапо”.


Но ты не один из них. “Ты знаешь, кто я”, - сказал Кассон.


Флик следил за его взглядом. Правда или ложь? Он вручил Кассону свои документы, удостоверяющие личность, подошел к двери, отодвинул засов и распахнул ее. На улице было темно, Кассон мог видеть длинный переулок, который выходил на улицу. Флик посмотрел на часы. “Конец смены”, - сказал он. “Нужно было кое-что сделать”. Он резко повернулся и пошел по коридору.


Corbeil-Essonnes. 1 марта.


В 11:30 Брашова, Вайс и Юрон встретились на конспиративной квартире FTP. Они проработали несколько пунктов повестки дня, затем Брашова сказал: “Передача Центра от 27 февраля передает дело Александра Ковара во французское отделение иностранного управления”. Это означало "Юрон".


Вайс видел сообщение. Оно ему не понравилось. Он встретился взглядом с Брашовой - есть шанс? Они знали друг друга давно, со времен службы Вайса в Коминтерне в 1930-х годах. “Можем ли мы быть абсолютно уверены, что он нам больше не понадобится?” - сказал он.


“Это зависит от Центра”, - сказал Юрон. “Их решение окончательное”.


“Я должна согласиться”, - сказала Брашова. “Конечно, - сказала она Вайсу, “ Кассон останется под вашей ответственностью”. Она имела в виду, что ты получил половину того, что хотел, не жадничай.


Вайс повернулся к Юрону. “Что ты планируешь делать?”


“Он стал обузой”, - сказал Юрон.


Обращаясь к Вайсу, Брасова сказал: “Насколько я понимаю, когда мы в последний раз встречались по этому вопросу, вы пообещали полковнику Антипину свое сотрудничество”.


“Я так и сделал”, - сказал Вайс.


“Вы знаете, где Ковар?” Спросил Брашова.


Вайс начал говорить, что расследование продолжается.


“Мы знаем”, - нетерпеливо сказал Юрон. “За Кассоном следили до офиса на улице Буревестник. Ковар ходит туда по ночам”.


Вайс сдался. “Тебе еще что-нибудь нужно?”


“Скажи своим людям, что у меня есть для них работа”.


Позже, после ухода Юрона, Вайс сказал Брашове: “Это неправильно, Лайла. Он действовал против немцев, не более того”.


“Я знаю, что это неправильно”, - сказал Брашова. “Я бы предположил, что Антипин сделал все, что мог. Он поменялся местами - спас Кассона, отдал Ковара. Так что так и должно быть ”.


Вайс побарабанил пальцами по столу.


Голос Брашовы смягчился. “Отпусти это”, - сказала она.


HOTEL DU COMMERCE


Мари-Клер ждала его чуть дальше по улице от подъезда на рю де л'Ассомп. Она накинула меховое пальто поверх пижамы. “Боже мой”, - сказала она, когда взглянула на него.


Она взяла его за руку и повела вокруг здания, используя служебный вход, предназначенный для родов и супружеской измены, избегая зоркого взгляда консьержки в ее ложе в холле. Они поднялись по лестнице, а не на лифте. Кассон не в первый раз проделывал этот путь. Впрочем, и для Мари-Клэр это тоже не в первый раз.


Она открыла дверь, Кассон вошел внутрь. Его старая квартира - гонорары продюсера от Paramount за "Ночной показ", деньги от Пате за разработку "Человека из Каира", которые так и не были заработаны. Это, а также несколько очень тяжелых месяцев, когда счета лежали в ящике стола и дымились. Но тогда это было любовное гнездышко, так что это не имело значения. Званые ужины начались позже. И все остальное.


Кассон снял пальто. Мари-Клер, не колеблясь, повесила эту ужасную вещь в шкаф в прихожей. “А как же Бруно?” спросил он.


“В Риме. У него дилерский центр Alfa Romeo. Кажется, 2500. Есть ли модель SS?”


“Да”.


“И вот он здесь, угощает племянника Муссолини - кого-то в этом роде - чтобы получить разрешение на экспорт. В любом случае, его здесь нет”.


Она сбросила пальто, обнажив вишнево-красную пижаму для отдыха, сбросила туфли и надела тапочки в тон. “Жан-Клод”, - сказала она, качая головой с притворным раздражением. “Который час?”


“Чуть позже шести”.


Она откинулась на спинку дивана, закрыла глаза руками. Она была такой же, подумал он. Может быть, немного светлее, чем обычно, но такая же. Не красавица. Узкие глаза, тонкие губы - обещали злобу и подлость, хотя и не так уж часто их воплощали. Тогда что, он всегда задавался вопросом, делало ее такой аппетитной? Она жила в облаках духов, сидела рядом с тобой, прикасалась к тебе. Но это была просто парижанка. В ней было нечто большее, и здесь у него не было подходящего слова. Неукротимая? Во всяком случае, сильная. И движимая великим искусством - если она чего-то хотела, она горела желанием это получить.


“Душ?” спросил он. “Есть теплая вода?”


“Все, что вы хотите. Нам приходится платить по ценам черного рынка, но месье Крайец - помните, угольщик - был волшебником”.


“Я бы хотел принять душ”, - сказал он.


“Вот что я тебе скажу, просто оставь все в ванной, и когда придет Розин, мы попробуем что-нибудь с этим сделать. Жан-Клод?”


“Да?”


“Почему ты носишь эти маленькие усики? Мне пришлось посмотреть дважды, чтобы убедиться, что это ты”.


“Это я”.


“Это ужасно”.


“Я знаю”. Он зашел в ванную и разделся. На внутренней стороне двери ванной висело зеркало в полный рост. Он вздрогнул, увидев себя худее, чем ему казалось.


Мари-Клэр стояла по другую сторону двери. “Жан-Клод, когда ты исчез в июне прошлого года - что с тобой случилось?”


“Долгая история”.


Он открыл краны в душе, позволил воде стекать по голове, рукам, спине и груди. Мыло было душистым. Сияние внутри него разгоралось все сильнее, пока он не разразился беспомощным смехом.


Дверь в ванную приоткрылась. “С тобой все в порядке?”


“Да”.


Он заставил себя выйти из душа и вытерся большим белым полотенцем. На ручке двери Мари-Клер повесила брюки и рубашку. “Спасибо”, - крикнул он.


Он надел чистую рубашку, большую и мягкую. Затем брюки - Бруно, как ему показалось, был толще, чем он предполагал. Он поднял их и шагнул в спальню. Мари-Клэр лежала на шезлонге. Она подвинула ноги, чтобы освободить ему место. “Подойди и сядь”, - сказала она.


“Во сколько приходит горничная?”


“Восемь. Должен ли я отослать ее?”


“Возможно, было бы лучше, если бы она не знала, что я здесь”.


Это, как он мог видеть, слегка раздражало.


“Она не сплетничает”.


“Даже так”.


Она кивнула. “Тогда выходной”, - сказала она. “Ты знал, что твоя актриса вышла замуж?”


“Да, я читал об этом”.


“Местное мнение гласило, что у тебя был какой-то кризис, нервный срыв. Из-за нее. Но потом к нам приходили немцы в костюмах и спрашивали о тебе. Они были достаточно милы - они очень нежны, когда дело касается их французских друзей, и они считают Бруно другом. Тем не менее, я не думал, что безответная любовь - это то, что они исследуют ”.


Это не было безответным. Кассон улыбнулся и пожал плечами.


“Твой друг-юрист Арно подумал, что ты прыгнул в реку. Конечно, я слишком хорошо тебя знаю для этого. Ты мог прыгнуть в реку, но тогда бы переплыл на другой берег ”.


“А ты?”


“О чем я думал?”


“Да”.


“О, я не знаю. Что ты нашел способ ввязаться в войну. Возможно, тебя подстрелили”.


“Первая часть верна”.


“Я так и думал, что это может быть. Одна из групп сопротивления?”


“Да”.


“Я продолжала говорить себе, что он никогда бы этого не сделал, но я знала, что ты сделаешь”.


“Ты кому-нибудь рассказывал?”


Она покачала головой. “Нет, любовь моя. Не я”.


“Тебе понравилась идея”.


Выражение ее лица говорило о том, что да.


“Тогда как... прости меня за вопрос, Мари-Клэр, но как ты можешь жить с таким человеком, как Бруно?”


Она засмеялась. “Он не так уж плох. Просто амбициозен. И жаден. Он хочет подняться, Жан-Клод, и он был занят именно этим, когда разразилась эта очень неудобная война. Теперь он решил, что это не должно все испортить. То, что он делает, это, конечно, сотрудничество, но он не хочет никому навредить, он просто хочет сохранить все, ради чего работал ”.


“А ты?”


“Мне не нравятся немцы. Они мне никогда не нравились, и с тех пор, как они захватили страну, они нравятся мне еще меньше. Было время, когда Бруно привозил их сюда на коктейли и званые ужины. Что ж, я положила этому конец. Может, это и не принесет мне статую в парке, когда закончится война, но это лучше, чем ничего ”. Она на мгновение замолчала. “И, по правде говоря, там может быть даже немного больше”.


“Неужели?”


“Ничего особенного. Услуга старому другу. Воспользоваться комнатой для гостей на несколько дней”.


“Кто был гостем?”


“Понятия не имею. Женщина, куда-то направляется”.


“А старый друг?”


“Он с де Голлем. Я бы предположил, что он занимает довольно высокое положение. Когда я узнал, чем он занимается, я сказал ему спросить, не нужна ли ему когда-нибудь услуга ”.


“Вы обнаружили, чем он занимался?”


Она улыбнулась - она шокировала его, и ей это нравилось. “Жан-Клод, мой дорогой, давно потерянный муж, если это будет продолжаться в этом городе, в этом округе, среди людей, с которыми я выросла, ужинала, ложилась в постель и буду лежать рядом на кладбище, я знаю об этом ”.


Это было правдой. Она происходила из известной семьи в 16 веке, старой, подлой и затворнической. С ошеломляющим высокомерием. Они, конечно, никогда не одобряли его, на самом деле они никогда не одобряли друг друга. Но люди такого уровня знали, что происходит. И, нравилось ей это или нет, Мари-Клэр была одной из них. Он встал, подошел к окну и уставился на Булонский лес; голые деревья под серой утренней моросью. Он посмотрел на Мари-Клэр, которая теперь лежала, свернувшись калачиком, подперев голову рукой и наблюдая за ним кошачьими глазами. “И как только вы узнали, чем он занимался, он признался в этом?”


“Он это сделал”.


“Почему?”


“Ухаживание. Он хотел лечь со мной в постель, поэтому надулся, как голубь, сказал мне, какой он ужасно важный человек, что живет в постоянной опасности ”.


“И ты это сделал?”


“Нет”.


“Знаю ли я его?”


“Мм, может быть”.


“Это кто-то, кого я...”


Она прервала его. “Жан-Клод, ты очень устал. Я думаю, тебе следует поспать, мы можем поговорить позже. Когда Розин приедет, я дам ей денег на такси и скажу, чтобы она ехала домой. Сейчас мы не будем беспокоиться ни об одежде, ни о чем другом ”.


Она была права. Он подошел к кровати и лег на смятые одеяла и простыни.


“Под одеялом”.


Он натянул на себя одеяло.


“Итак, Жан-Клод”, - сказала она со смехом в голосе. “ Nu comme un ver.” Голый, как червяк. Он снял рубашку и брюки, бросил их на ковер у кровати. Комната поплыла вокруг него, он почувствовал запах мыла, духов Мари-Клэр и всех приятных вещей в жизни, которые происходили в этой квартире. Он повернулся на бок, одеяло было прохладным и легким на ощупь. Услышал щелчок - открыл глаза. Мари-Клэр выключила лампу, оставив комнату в полумраке. Он задремал, услышав приближающиеся к нему шаги. Всего на мгновение он почувствовал ее губы на своем лбу, а затем уснул.


Он проснулся от серии утонченных, довольно довольных посапываний женщины рядом с ним. Ну и что, по его мнению, должно было произойти? Странный опыт, смутно припоминаемый. Где-то в середине сна он больше не был один под одеялом. Мари-Клэр забралась в кровать, а затем ее голая задница высунулась в поисках его. Он так и не проснулся по-настоящему, во всяком случае, поначалу. Роскошные двадцать минут, когда он скользил по изысканным простыням. Как будто занимаешься любовью с жизнью, которой он когда-то жил, подумал он, гладкой и нежной.


Очень медленно он спустил ноги с края кровати и встал. Прошел в ванную, снова встал под душ. Очевидно, сегодня был его день, когда у него есть все, и ему лучше воспользоваться этим, пока он может. Он рассеянно смотрел на воду, которая бисеринками поднималась вверх, а затем стекала по плиткам. Ему нужно было что-то делать со своей жизнью - что? Может быть, это.


Дверь ванной открылась. “Как в старые добрые времена”, - сказала она, розово-белая и улыбающаяся.


Она ступила под воду и протянула ему мыло.


За кухонным столом - омлет, настоящий кофе, хлеб. Масло. Мари-Клэр, вернувшаяся в свою красную пижаму, была задумчива. “Жан-Клод, зачем ты позвонил?”


“Когда живешь изо дня в день, рано или поздно тебе не везет. Меня арестовали - я оказался не в том месте не в то время. Они отпустили меня, но я знал, что так дальше продолжаться не может ”.


Она на мгновение задумалась. “Итак, ты пришел ко мне за деньгами”.


“Да”.


Она горько-сладко улыбнулась - по крайней мере, ты честен. “Около двух лет назад, когда Бруно переехал сюда, он сказал, что это произойдет, что ты будешь приходить в поисках денег”.


“Бруно был прав”, - сказал Кассон. “Я ищу его. Но факт в том, что у тебя нет денег. По крайней мере, у тебя их никогда не было, когда мы были вместе”.


“Верно”. Она на мгновение задумалась. “Тогда произошла ужасная сцена. Я никогда тебе об этом не рассказывала. Мы пытались купить эту квартиру. Я пошел к своему отцу.”


“Мари-Клэр”, - сказал он. Они договорились не делать этого.


“Я знаю, я знаю, о чем мы говорили. Но я подумал, а почему бы и нет? У них их было предостаточно. У нас были трудные времена - они это знали, им было приятно это знать ”.


Кассон вздохнул. “Я только подумал, может быть, Бруно дал тебе денег на ведение домашнего хозяйства, может быть, он не пожалеет нескольких сотен франков”.


“Ha!”


“Нет?”


“Нет”.


“Ну что ж, тогда просто передышка. Более чем достаточно, поверь мне”. Некоторое время она молчала, погруженная в свой собственный мир. “Хорошо”, - сказала она, смирившись. “Скажи мне, что тебе нужно”.


“Два или три месяца. Чтобы найти жилье. Найти работу, какую-то жизнь, которой можно жить в военное время. То, чем я занимался раньше, закончилось. Теперь я должен найти способ существовать самостоятельно. Я могу это сделать, но мне нужно несколько недель ”.


Она кивнула, смирившись с каким-то личным решением. “Полагаю, время пришло”, - сказала она. “Я знала, что так и будет”.


Она надела свитер и юбку, вышла из квартиры на несколько минут. Возможно, спустилась в подвал, подумал он, в страну пароходных сундуков и сломанных стульев. Одному Богу известно, что было спрятано там, внизу, в паутине и угольной пыли.


Она вернулась с раскрасневшимся лицом и маленьким хлопковым пакетиком в руке. Она отодвинула тарелку с омлетом в сторону, развязала тесемки пакета, перевернула его вверх дном. Ожерелье выпало на скатерть. “Тяньши”, - сказал Кассон. Оно настоящее? Он поднял его, почувствовал вес в руке. Для оперы или какого-нибудь грандиозного торжества в бальном зале. Крошечные бриллианты, маленькие изумруды.


“Бруно?” сказал он.


Она покачала головой. “Он понятия не имеет”.


“Как ты его достал?”


“Это пришло ко мне”.


“Пришел к тебе?”


“Так сказать”.


“Ты носишь это?”


“О нет, я ни за что не смог бы этого сделать”.


Кассон улыбнулся. Все то время, пока они жили вместе, мир считал его негодяем, а она была многострадальной.


Она взяла у него ожерелье, повернув его так, чтобы на нем блеснул свет. “Когда умерла моя бабушка - мне было шестнадцать - мы все сразу же отправились в квартиру на авеню Ранелаг, над садами. Полная неразбериха, мой отец отдает приказы, адвокаты появляются из ниоткуда, плачущие горничные, моя мать кричит на доктора. Бедная Нана, единственная из всей команды с добрым сердцем. Однажды она сказала мне поискать в ее бюро, если она умрет, корсеты. Я поискал, и вот что я нашел. Оно предназначалось мне, но я знала, что если сделаю хоть шаг в гостиную, его у меня отнимут, и я никогда больше его не увижу . Итак, оно спустилось мне на трусы. И ни минутой раньше. Одна из горничных появилась сразу после того, как я это сделала, посмотрела на меня, посмотрела на бюро. Сказала что-то вроде "как нам всем будет ее не хватать", что-то в этом роде, и одарила меня взглядом, полным чистой ненависти. К тому времени я уже пожалел, что сделал это, потому что меня могли поймать, когда зачитывали завещание, и мне пришлось бы чертовски дорого заплатить.


“Только там ничего не было. Никто об этом не знал. В завещании ничего не было... О, драгоценности достались разным людям, но все остальное, чем она владела, было ужасно простым и сдержанным. И никто не упоминал об этом - и я начал понимать, что она никогда его не носила. Как я понял, эта вещь была подарком влюбленного. Если бы мой дедушка подарил ей это, она бы надела, но она этого не сделала. Можете себе представить? Замужняя женщина, состоятельная, из скучной старой семьи. Вероятно, где-то в 1890-х годах. И, знаете, у нее была такая фигура, пышная и румяная, с широкими бедрами, как у дамы Ренуара, принимающей ванну. Должно быть, она сделала что-то совершенно замечательное. Это благодарность, Жан-Клод. Ночь, которую мужчина запомнил бы на всю жизнь. Во всяком случае, мне хотелось бы в это верить. Вы думаете, это возможно?”


“Что еще?”


Она медленно положила его обратно в сумку. “Я никогда толком не знала, что с ним делать. Конечно, были моменты, когда мы с тобой начинали, когда мы не могли оплачивать счета, и я говорила себе: "очень хорошо, Мари-Клэр, пришло время купить ожерелье Нане, но тогда я не могла этого сделать". Я просто не мог, и проходил день, потом неделя, хьюисье собирались забрать мебель, а потом, внезапно, с неба посыпались деньги. Ты приходила домой с духами или цветами, а я оставлял ожерелье там, где оно было ”.


Она протянула ему пакет. “Ты знаешь, как продать такую вещь?”


“Это стоит десятки тысяч франков”, - сказал Кассон. “Я не могу это взять”.


Она пожала плечами. “Это война”.


“Что, если, - сказал Кассон, - что, если я продам его, возьму себе, скажем, пять тысяч франков, на которые смогу прожить три месяца, а остальное верну вам?”


“Вы можете прожить три месяца на пять тысяч франков?”


“Конечно”.


Он видел, что у нее разбито сердце. Он начал возвращать кольцо - они могли найти что-то еще в квартире, должно же что-то быть.


Она прочитала его мысли. “Нет, нет. Дело сделано”, - сказала она. “Просто отнеси это в Вандом и получи лучшую цену, какую сможешь”.


“Где на Вандомской? Карабегян?”


“Конечно. Где же еще?” Именно здесь парижская знать всегда торговала проблемными драгоценными камнями.


“Я имею в виду, все еще, после стольких лет?”


“Да, по-прежнему. Здесь никогда ничего не меняется, Жан-Клод”.


“Хорошо. Я уйду сегодня утром”.


“Жан-Клод?”


“Да?”


“Если ты сможешь достать швейцарские франки ...”


У него получилось не так хорошо, как он надеялся - все продавали, никто не покупал. Ювелир извинился; по крайней мере, его глаза были такими. В конце концов, особо говорить было не о чем: старые богатства были в большом количестве на рынке - от евреев, от беглецов всех мастей, пытающихся найти выход из страны. А потом были и другие; старший немецкий офицер, вышедший из дверей, когда вошел Кассон, отвесил ему чрезвычайно вежливый легкий поклон.


В этом случае ювелир согласился заплатить в швейцарских франках. Кассон отнес несколько из них в заднюю комнату магазина зонтиков на рю де ла Пэ, которым традиционно пользуются бармены и официанты в отелях, часто посещаемых туристами, и обменял их на французские оккупационные франки. Цена была настолько хорошей, что удивила его. “Рынок растет”, - сказала женщина. “Мы возьмем все, что у вас есть”.


Он вернулся к Мари-Клэр, где они провели вместе день, а также ночь, почему бы и нет. Старая любовь, такая же хорошая, как и прежде, может быть, немного лучше. “Мне нравится заниматься этим с тобой”, - сказала она, лежа рядом с ним. “Мне всегда нравилось”. Они курили вместе на рассвете, на самом деле сказать особо нечего, странно, насколько счастливыми тебя делают некоторые вещи в жизни.


Он вышел из квартиры в середине утра. Прекрасная погода - весенний ветер, яркий солнечный свет - хороший день для начала новой жизни. Он найдет отель получше, перевезет свои немногочисленные вещи. Он остановился за газетой, нашел кафе и заказал кофе. “Настоящий, если у вас есть”.


Затем он просмотрел новости. ИТАЛЬЯНСКОЕ ГРУЗОВОЕ СУДНО ПОДВЕРГЛОСЬ САБОТАЖУ. САН-Лоренцо ВЗРЫВАЕТСЯ У ПРИЧАЛА В ГАВАНИ НИЦЦЫ. В НАПАДЕНИИ НА РАССВЕТЕ ПОДОЗРЕВАЮТСЯ ТЕРРОРИСТЫ СОПРОТИВЛЕНИЯ. ВОСЕМЬ ПОГИБШИХ, МНОГО РАНЕНЫХ.


Сначала он зашел в "Бенуа", но там не было открытки. Затем он направился к квартире де ла Барре, затем передумал и пошел пешком по Елисейским полям в туристическое агентство. “Я здесь, чтобы увидеть Натали”, - сказал он женщине на стойке регистрации. Она показала ему на стол в маленькой комнате, и Натали появилась мгновение спустя. “Я друг Хелен”, - объяснил он.


“О”, - сказала она. “ Я и представить себе не могла, кто такой месье Дюваль.


“Она жива?”


На мгновение она заколебалась.


“Я знаю, куда она направлялась”, - сказал он. “Она сказала мне, что пришлет тебе открытку, когда доберется до Алжира”.


“Она была на сгоревшем корабле”, - сказала Натали.


“С ней все в порядке?”


“Да. Она позвонила из Ниццы. Она боялась говорить открыто, но сообщила мне, что выжила - ‘в результате тяжелого несчастного случая ”.


“Она говорила что-нибудь о новой попытке?”


“В некотором смысле, да. Она сказала, что пробудет в Ницце еще два или три дня. Затем она сказала мне, что я не должен беспокоиться, что она скоро увидится со мной и расскажет всю историю ”.


“Увидимся в Париже?”


“Вот почему она позвонила. Возможно, ей придется остановиться у меня, если ее хозяйка не разрешит ей занять комнату”.


“Ты сказал, что она может?”


“Конечно. И она вернется к работе”.


“Не здесь”.


“Да”.


“Они позволят ей это сделать? Ее не было три недели”.


“Ну, они думают, что она была в Страсбурге по семейным обстоятельствам. И затем, большой сюрприз, Викторин оказалась святой. Хелен может вернуться на свою старую работу. Никаких проблем ”.


Естественно, подумал Кассон. Тысяча франков в любое время, когда ей захочется, - без проблем.


“По крайней мере, она не пострадала”, - сказал Кассон.


“Слава небесам. Она будет здесь к концу недели, она не была уверена точно, когда”.


“Я зайду через день или около того и оставлю номер телефона”, - сказал Кассон. “Скажи ей, чтобы она позвонила мне, как только сможет”.


Тихий вечер на улице Буревестник; закрытые магазины, опустевшие здания. Иванич и Серра некоторое время смотрели на окна, но свет горел только на втором этаже. На третьем этаже, где Александр Ковар пользовался кабинетом своего друга, было темно.


“Что он там делает наверху?” Спросила Серра.


“Кто знает? Пишет книги или брошюры”.


“В темноте?”


“Почему бы и нет? Возможно, это ему подходит”.


“Один мой друг читал его книгу. В Испании”.


“Я этого не знаю”, - сказал Иванич. Зачем делать это личным, подумал он. Юрон сказал им, что делать. И Вайс очень конкретно объяснил, как он хочет, чтобы это было сделано. Это было все, что нужно было Иваничу. Он посмотрел на время - 8:30. Вокруг ни машин, ни людей. “Давайте покончим с этим”, - сказал он.


Иванич использовал отмычку, чтобы открыть простой замок на двери здания. Войдя, они услышали музыку, старую скрипучую пластинку с одним пианино, мелодия была медленной и грустной. По мере того, как они поднимались по лестнице, звук становился все громче и доносился, как они обнаружили, из Школы балета мадам Таурон на втором этаже.


Женский голос - одновременно полный надежды и усталости - резко возвысился над роялем. “Allons-Bernadette? Это день фавна, моя дорогая, да, именно так, такой легкий, такой нежный...”


Иванич указал на лестницу, достал из-под кожаного пальто автоматический пистолет и передернул затвор.


“Разве они не услышат это наверху?” Спросила Серра.


“Они на мгновение прекратят то, что делают”, - сказал Иванич. “Тогда они сделают вид, что этого не было”.


Они поднялись на третий этаж, повернули налево, медленно и бесшумно дошли до кабинета в конце коридора, затем встали по обе стороны от двери. Серра вынул из-за пояса револьвер. Он держал его небрежно, как привычный инструмент.


Иванич очень осторожно наклонился к окошку из матового стекла в верхней половине двери. Но музыка, доносившаяся этажом ниже, мешала расслышать тихие звуки, которые издают люди, когда они одни, звук отодвигаемого стула или газеты. Он просигналил Серре, что не слышит, затем указал на место чуть ниже замочной скважины.


“Пишущая машинка?” Серра произнесла это слово одними губами.


Иванич покачал головой.


Серра встал перед дверью, поднял ногу. Иванич взмахнул пистолетом, Серра ударил ногой в дверь. Второй раз, третий, стекло треснуло, и дверь распахнулась.


Иванич, пригнувшись, прошел через дверь, повернул налево, затем направо. Никого. Серра вошел следом за ним. “Полегче”, - сказал Иванич. “Его здесь нет”.


Они обыскали темный офис, нашли окурки сигарет в пепельнице, пишущую машинку, несколько страниц исписанных заметок, но Ковара не было.


“Куда он мог пойти?” Спросила Серра.


Они видели, как он входил в здание в 7:30. Насколько им было известно, там была только одна дверь на улицу, и они наблюдали за ней в течение часа. Иванич положил палец на трубку телефона на столе. “Предупрежден”, - сказал он. “В противном случае он либо был бы здесь, либо вышел бы через дверь на улицу”.


“Все еще в здании?”


“Он мог бы быть”. Иванич обдумал это. В балетной студии? В каком-нибудь другом офисе? Безнадежно, подумал он. “Мы можем поискать на крыше”, - сказал он.


Они поднялись по лестнице на крышу, выглянули через парапет на пустую улицу. Спустился на пятый этаж, прошел по бесконечному лабиринту коридоров с названиями, написанными буквами на стеклянных дверных панелях: импортеры, детективы, свахи. Затем, чтобы иметь возможность сообщить, что они это сделали, они обыскали все остальные этажи.


“Балетная студия?” Спросила Серра.


Иванич обдумал это. “Лучше не надо”, - сказал он. “Мы не смогли бы сделать это там, даже если бы нашли его”. Он посмотрел на часы. “Мы должны были убраться отсюда к 9:20, мы просто зайдем к Вайсу и расскажем ему, что произошло”.


“Возможно, он перешел в другой офис”.


“Возможно. Пусть Вайс об этом беспокоится”.


Ковар подождал до 10:20, прежде чем покинуть здание.


В 8.15 он усердно работал, когда зазвонил телефон. Такого раньше никогда не случалось - ошиблись номером, подумал он. Они повесят трубку. Он не стал отвечать; десять, одиннадцать, двенадцать гудков. Что, если они услышали это внизу? Он поднял трубку, мужской голос сказал “Ковар”.


Голос был размеренным и без эмоций.


Это был голос, который он не узнал, определенно не Сомет. Он сказал ему немедленно покинуть офис, пройти в комнату 408, дверь будет открыта. Ему сказали оставаться там до 22:00 вечера, сказали, что он не должен возвращаться в офис, сказали, что он должен найти новое место для проживания, не в Мелуне. “Ковар, ” произнес голос, “ ты понимаешь?”


Он сказал “Да”, связь прервалась, раздался гудок набора номера. На двери номера 408 было написано "ЖУВЕ", а под ним "БЫВШИЕ ТРЕНЕРЫ по ПОВЫШЕНИЮ в ДОЛЖНОСТИ". Внутри на стене висели фотографии и вырезки из прессы. Позже он услышал шаги в коридоре, затем увидел тень на стекле. Он на мгновение замер, затем двинулся прочь.


Кассон попробовал один отель, потом другой, потом третий. Отель Коммерции на авеню Домениль, за Лионским вокзалом. Как ему показалось, теперь у него это неплохо получается. Особое сочетание приземленности, анонимности и преклонного возраста - к этому нужно было привыкнуть. Идеально - здесь никто никогда бы не остановился. За исключением того, что все комнаты были заняты. Ему пришлось ждать целый день, чтобы попасть внутрь.


4 марта, весенний шторм; дождь дул сбоку, окно дребезжало всю ночь. Кассон не спал до рассвета, читая потрепанные детективы с лотков на Сене. Он купил радио, оно потрескивало и шипело, но он мог слушать фортепианные концерты, иногда джаз. Новая жизнь. Месье Марин из Коммерческого отеля выходил из дома крайне редко..


На следующее утро он пошел на железнодорожную станцию, позвонил Натали и сказал ей, где Хелен может его найти. Затем, закончив старые дела, он попробовал связаться с SR. Как он и ожидал, телефон не отвечал. Просто чтобы убедиться, он набрал второй раз, но он знал, что произойдет.


Ему оставалось сделать последний телефонный звонок, и на этом все.


Но девушка-связная по контактному номеру FTP хотела, чтобы он встретился с ней в газетном киоске через час. Когда он увидел ее, он предположил, что ей лет двадцать, может быть, моложе. Серьезная и напористая, готовая умереть, чтобы изменить мир. И, подумала Кассон, вероятно, так оно и будет. “Меня зовут Эмили”, - сказала она.


Они прошли по 12-му, дошли до Бастилии, затем оказались в танцевальном зале на улице Лапп. Вошли в ночной клуб через дверь подвала у подножия лестницы. Странно в середине утра, парусиновые балетки на крошечной сцене, сцены парижской жизни: Эйфелевы башни, актеры, дующие в свистки, с надутыми щеками.


Вайс ждал его за столиком в глубине зала.


“То, как это выглядит сейчас, - сказал Кассон, - не думаю, что я смогу быть вам еще полезен”.


“Нет? Означает ли это, что Виши не хочет с нами разговаривать?”


“Не через меня”.


“Это окончательно?”


“Ничто не является окончательным”, - сказал Кассон. “Но так обстоит дело прямо сейчас”.


“Это было то, о чем мы просили? Выпустить наших людей из тюрьмы?”


Кассон покачал головой. “Мне было интересно, - сказал он, - что стало с Сильви?”


Вайс ответил не сразу. “Вы можете связаться с нами через Эмили”, - сказал он. Он на мгновение замолчал, затем продолжил: “Если случится так, что вы снова свяжетесь со своими контактами в СР, я хочу убедиться, что они знают, что мы по-прежнему очень заинтересованы в продаже оружия - это превыше всего остального”.


“ А "МАС-38"?


“Мы рады, что они у нас есть, но есть еще несколько ячеек, которые необходимо вооружить. С нашей точки зрения, первая поставка была проверкой добросовестности. С обеих сторон”.


“Я читал газеты, но там ничего не упоминалось”.


“Их использовали. Хорошо использовали”.


“В Париже?”


“На севере”, - сказал Вайс. “И в Париже. Помните, что нацисты разрешают газетам печатать то, что они хотят, чтобы они печатали”.


“Ну, да, это правда”.


“Кассон”, - сказал Вайс. “Мне нужно оружие. Их тысячи. Боеприпасы. Ручные гранаты. Я хочу, чтобы вы знали, что мы готовы взяться за любую операцию, если сможем ее заполучить. Почти за что угодно - надеюсь, вы меня понимаете. Конечно, мы возьмем вину на себя; кровожадные большевистские звери и так далее. В конце концов, люди видят нас такими, так что почти не имеет значения, что мы делаем. И тогда мы будем нести ответственность за репрессии. Кто-то должен увидеть, насколько это может быть полезно ”.


Кассон кивнул.


“Поговори с ними, Кассон. На данный момент настоящая война в тылу идет на Украине и в Польше. Мы должны добиться большего прямо здесь. Мы не хотим, чтобы эти немцы ходили по улицам Парижа, улыбаясь и смеясь, мы вообще не хотим, чтобы они ходили по улицам. Мы хотим, чтобы они на специальных автобусах, в сопровождении мотоциклистов, отправились на какую-нибудь убогую культурную программу, организованную специально для них ”.


“Я попытаюсь”, - сказал Кассон. “Я сделаю все, что смогу. Но, пожалуйста, поймите, что моя роль в этом, вероятно, закончена”.


“Возможно”, - сказал Вайс. “Если это так, я хочу, чтобы вы знали, что мы ценим то, что вы сделали”.


“Я хочу попросить тебя об одной услуге”, - сказал Кассон.


“Да?”


“У меня есть подруга, еврейка. Ей нужно уехать из Франции. Ты можешь помочь?”


“Мне жаль”, - сказал Вайс. “Есть пути отступления, некоторые из них находятся в ведении британцев, но это не то, чем мы занимаемся. Время от времени мы кого-нибудь перемещаем - старшего офицера, специального оперативника, - но в основном наши люди остаются здесь и сражаются ”.


“Если тебе что-нибудь придет в голову, ты дашь мне знать?”


“Я так и сделаю”. Вайс посмотрел на свои часы. “Мне нужно идти”, - сказал он.


Они встали, пожали друг другу руки.


“Еще одна встреча”, - сказал Кассон.


“Да. Потом еще один”.


“Это никогда не кончается”, - сказал Кассон.


“Нет”, - сказал Вайс. “Так никогда не бывает”.


Кассон направился к метро. Никакой помощи от FTP, подумал он. Остается де ла Барр.


Он доехал на метро до 7-го этажа и направился к квартире де ла Барре. Когда он вышел на улицу, на углу был припаркован Citroen traction-avant, за рулем сидел водитель. Кассон взглянул на него, затем отвел взгляд. Он прошел квартал, миновал дверь де ла Барре. На другом конце улицы на углу стоял мужчина. Сердце Кассона упало.


Он зашел в кафе и набрал номер де ла Барре. Ответила женщина. “Monsieur de la Barre, please.”


“Один момент”.


На линию вышел мужчина. “Да? Это де ла Барр”.


Кассон не был уверен. Это был голос пожилого мужчины, возможно, это был де ла Барр, возможно, нет. “Меня интересуют тексты восемнадцатого века”, - сказал Кассон. “Особенности физиогномики и анатомии”.


“Что-нибудь конкретное?”


Кассон импровизировал. “Иллюстратор Матинус из Монпелье”.


“Самое лучшее для вас, месье, это прийти и взглянуть на то, что у меня есть. Вы знаете адрес?”


“Я верю”.


“А ты кто?”


“Monsieur Brun.”


“Когда бы вы хотели прийти, месье Брюн?”


“Возможно, сегодня днем”.


“Я с нетерпением жду встречи с вами”.


Кассон повесил трубку. Ушел так быстро, как только мог. Ловушка, подумал он. Они отследят звонок.


На следующее утро он отправился в Луна-парк и поработал над книгами. Лами сидел с ним, рассказывая истории о войнах в Шанхае в 1920-х годах. Затем он сказал: “Думаю, я смогу тебе помочь, Марин. Я бы хотел провести вторую половину дня в четверг со своей девушкой - мне бы не помешал кто-нибудь, кто присматривал бы за здешними делами. Это не сложно. Собирайте деньги по ночам, просто следите, чтобы ничего не пошло не так. Дополнительные шесть часов в неделю, может быть, чуть больше. Хотите попробовать? ” Кассон сказал, что согласится.


Несколько человек ходили в церковь, Кассон ходил в кино. Ему потребовалась большая часть дня, чтобы решить, что делать - монолог из обрывков. Он просмотрел немецкую кинохронику, прямо из пропагандистского центра в отеле Meurice. Африканский корпус Роммеля мчится по песчаным дюнам Ливии, затем берет Бенгази. Кадр горящего британского танка, кадр знака, указывающего расстояние до Каира. Затем фильм. Три девушки из Парижа проводят летние каникулы на пляже, каждая из них, кажется…


Он сидел в уютной темноте, под покашливание и ровное жужжание проектора, притворяясь, что не знает, что делать. Он, конечно, знал. Он просто продолжал говорить себе, что он дурак. Не реалист, не проницателен. Первый символ веры во французском обществе: право на защиту. Евангелие. В первую очередь вы должны заботиться о себе. Потому что, если ты этого не сделаешь, этого не сделает никто другой. Мари-Клэр подначила его, рассказав о своей подруге, которая работала на де Голля. Может быть, если бы она ничего не сказала - нет, это было неправдой. Он бы нашел другой способ. На экране юный Морис, слишком застенчивый, чтобы признаться в любви, оставляет букет полевых цветов на пороге. Что это? Ослик молочника. О нет, он их ест!


Как они узнали о де ла Барре? Вероятно, допрашивали пассажиров после того, как судно сгорело в гавани. Один из беглецов де ла Барра, документы немного не те, вынужденное признание. Кассон посмотрел на часы. Еще двадцать минут, и он мог бы посмотреть, чем все закончится.


Почему я?


Он не знал. Так не должно было быть - вот Лами, предлагающий ему выход. Довольно скоро у месье Марина из Hotel du Commerce появилась приятная работенка.


Последний кадр, пляж в лунном свете. Не так уж плохо, подумал он. Длинные белые волны накатывают на берег, мягко разбиваясь о берег.


В кинотеатре был телефон; он позвонил Мари-Клэр.


Она встретила его в кафе сразу после пяти. Бруно вернулся, объяснила она, они ужинали в девять. Праздновал свою победу. Отныне немецкие офицеры, жуликоватые бюрократы, торговцы маслом, любой внезапно разбогатевший человек сможет купить Alfa Romeo.


Кассон заказал Мари-Клэр ее обычный Мартини-руж с лимоном. “Кажется, ты не в настроении праздновать”.


“Я не такой. Все это начинает меня беспокоить”. Она скорчила гримасу, которую он слишком хорошо знал.


“Он такой, какой есть”, - сочувственно сказал Кассон.


“Да, это он.” Она на мгновение замолчала. “Наша часть мира, в Пасси, разваливается на части, Жан-Клод. Это действительно то, что происходит. Половина моих друзей слушает де Голля по радио, у другой половины на пианино висят портреты Петена. Каким-то образом мы с Бруно оказались по разные стороны баррикад”.


“Это не так уж хорошо”.


Она выглядела печальной. “И это не только пары, это везде, даже в одной семье - между сестрами, между отцами и сыновьями. Это ужасно, Жан-Клод. Ужасно”.


“Я знаю”, - сказал Кассон. “Мари-Клэр, я хотел бы поговорить с подругой, которую ты упомянула. Та, у кого есть связи с французами в Лондоне”.


“Я говорил тебе, кто это был?”


“Нет”.


Она одарила его взглядом, который означал: "Я слишком хорошо тебя знаю, Жан-Клод, тебе это не понравится". “Это Жак Гез”, - сказала она.


“О нет”.


“Вот кто это”.


Кассон знал его, в старые времена сидел напротив на званом обеде. После этого два или три раза пожимал руку на каком-то грандиозном мероприятии. Кассон ненавидел его. Невысокий и широкоплечий, преуспевающе толстый, в очках с толстыми стеклами и тугими вьющимися волосами. Он плавал на волнах собственной любви - безграничного самомнения, редкого даже во Франции. Он описывал себя как этнолога, нет, в этом было нечто большее, это было лучше, чем это. Социоэтнолог? Психоэтнолог? В любом случае, через дефис. Теперь он вспомнил - боги, что-то о богах. Он написал о них книгу.


“Итак”, - сказала Мари-Клер, приподняв одну бровь. “Это все для тебя и сопротивления?”


“ Жак Гез? Вы думали, он говорил правду?”


“Да. Я поверил ему”.


“Все время пытаюсь затащить тебя в постель”.


“ Стараюсь изо всех сил. Надулся, как голубь, по-моему, я вам уже говорил, но я отказался. Мне показалось, что он, вероятно, будет трахаться как голубь ”.


Кассон рассмеялся. “Хорошо”, - сказал он со вздохом в голосе. “Ты можешь сообщить ему?”


“Сообщить ему что?”


“ Что я хочу поговорить с ним. Вы можете сказать ‘конфиденциально’. Как де Голль может терпеть его?”


“Де Голль не то чтобы недооценивает себя, Жан-Клод. Я не знаю, но ему Жак Гез может показаться совершенно нормальным ”.


На следующий день в отеле было оставлено сообщение о встрече в 8:20 у станции метро "Сент-Пол". “Мы пойдем ужинать”, - объявил Гезе. “Хайнингеру. По-моему, для такой погоды самое то.”


Кассон был в ужасе. “Возможно, я увижу людей, которые меня знают”, - сказал он. “Возможно, это не лучшая идея”.


“Не говори глупостей”, - сказал Гезе. “Ты со мной”. Идея обойтись без его choucroute не рассматривалась.


Они прошли несколько кварталов в сторону площади Бастилии, к пивному ресторану Heininger. Знаменитый, пользующийся дурной славой, огромный мраморный дворец, сияющее дерево, золотистый свет, официанты в причудливых бакенбардах и зеленых фартуках и скандал, разносящийся в воздухе таким же ароматом, как сосиски на гриле.


“Четырнадцатый столик, молодой человек”, - обратился Гез к папаше Хейнингеру, который вовсе не был “молодым человеком”, и тот принял вежливо-грубое обращение добродушным кивком. Конечно, оно было доступно и проводилось каждую ночь для клиентов, достаточно влиятельных, чтобы знать об этом. Четырнадцатый столик - небольшое отверстие в зеркальной панели, куда убийца выстрелил из автомата весенним вечером, когда метрдотель-болгарин был убит в женском туалете. Стол, за которым англичанка-аристократка когда-то вербовала русских шпионов. Стол, за которым в первые месяцы оккупации товарищ немецкого военно-морского офицера пристрастился метать горошек в других посетителей, используя свернутые в трубочку бокалы с вином в качестве духовой трубки. Стол, за которым годом ранее Кассон - в последние дни своей жизни - ужинал с немецким режиссером и его друзьями.


Появился официант, Гезе потер руки. “Чукрут, чукрут”, - сказал он с улыбкой. “ Как ты думаешь, пива? он спросил Кассона.


“Все в порядке”.


“ Эльзасская овчарка, ” сказал Гезе официанту. “Темно. Два сразу, потом еще два - не спускайте с нас глаз и посмотрите, когда мы будем готовы.


Кассон оглядел комнату - несколько немцев в форме и, по крайней мере, два знакомых ему человека, оба они были очень заняты разговором и едой.


“Итак, ” сказал Гез. “Мари-Клэр сказала мне, что ты думаешь присоединиться к нам. Les fous de Grand Charles.” Он весело рассмеялся, услышав это название - "Лунатики Большого Чарли".


“Возможно”, - сказал Кассон. “Я не уверен, что я мог бы сделать”.


“Не беспокойся об этом. Здесь еще много всего интересного”. На его лице появилось небольшое облачко. “Ты же не хочешь ехать в Лондон, не так ли?”


“Нет, это не приходило мне в голову”.


Облако рассеялось. “Хорошо, хорошо. Люди приходят в офис, все хотят большой стол. Я вернулся в августе - настоящий цирк. Где нам, конечно, нужна помощь, так это прямо здесь. ”


“Какого рода помощь тебе нужна?”


“Как правительству в изгнании, нам пришлось начать с самого начала. Это включает в себя то, что мы называем BCRA - Центральное бюро по управлению и действиям. По сути, мы - разведывательная служба де Голля. Деньги поступают от британцев вместе с множеством советов, по большей части бесполезных, а иногда и приказов, которые мы обычно игнорируем ”.


“А американцы?”


“Больной вопрос. Людям в Госдепартаменте не нравится генерал. В этом нет ничего нового, он не нравится разным людям”.


Гез на мгновение помрачнел - личность де Голля ничуть не облегчила ему жизнь, - затем улыбнулся. “В мае 40-го, когда де Голль отправился в Бельгию, Вейган так разозлился на него, что вышвырнул вон! Пригрозил арестовать, если он не покинет линию фронта”. Гезе сделал паузу, чтобы насладиться сценой. “Но все к лучшему, все к лучшему. Теперь мы избавились от этого, это в прошлом. То, чем мы являемся, мой друг, - это будущее”.


Подошел официант, неся поднос с двумя бокалами пива, темно-коричневого, почти черного, с тонким слоем пены цвета мокко сверху. “Ах-ха”, - пропел Гезе. “La bonne biere ”. Хорошее пиво - настоящее, честное, старинное, как мы, французские крестьяне. Гез просиял от этой идеи, довольный собой. Даже в этом случае, подумал Кассон, он не дурак.


Отец Кассона водил его в парк по воскресеньям днем. Ни один из них не знал, что они должны были там делать, но его мать настояла, и они пошли, посидев на скамейке в саду Ранелах, пока им не разрешили вернуться в квартиру. Однажды, вспомнил Кассон, его отец долго смотрел на лошадь и экипаж. “Благородная голова у этого животного”, - сказал он наконец. “Но, Жан-Клод, не стоит недооценивать ценность его задницы”.


Они пили пиво, прохладное, густое и горькое. Шум пивного ресторана вокруг них становился все громче по мере того, как вечер продолжался. “Это вкусно”, - сказал Кассон. Он сделал паузу, затем: “Есть кое-что, о чем я хотел упомянуть, возможно, это не представляет интереса, но я оставляю это на ваше усмотрение”.


Гезе поднял брови.


“В течение нескольких месяцев, - сказал Кассон, - мне приходилось жить под землей. За это время я встретил старого друга, и он попросил меня помочь ему. Работа, которую мы выполняли, была политической и тайной. В процессе у меня были беседы с людьми, которые связаны с руководством Коммунистической партией. Если быть точным, с ФЦП. С работой, возможно, не так уж сильно отличающейся от вашей. У нас было несколько встреч, некоторые из их взглядов со временем прояснились. На последней встрече мне сказали, что им нужно оружие, тысячи единиц, с боеприпасами и ручными гранатами. Вас это заинтересует? Потому что, если заинтересует, есть еще кое-что. Они готовы, в свою очередь, предпринять конкретные операции против немцев ”.


“Интересно”, - сказал Гезе. “В этом нет сомнений. Скажи мне вот что, ты верующий? Мне все равно, являетесь ли вы социалистом, так уж случилось, что я социалист, но если вы посмотрите на этот ресторан, на немецкую форму, вы увидите, до чего довели нас политические разногласия ”.


“Нет”, - сказал Кассон. “И они знали это с самого начала”.


Принесли ужин. Какая война? Подумал Кассон. Теплая квашеная капуста, толстый бекон в кожуре, свиная отбивная. И тулузский соус - он налил в чашечку крошечной ложечкой острой горчицы и размазал ее по лопнувшей почерневшей кожуре.


“Не так уж плохо для холодной мартовской ночи”, - сказал Гезе.


Кассон согласился. Нет, не так уж плохо.


“Конечно, я не могу дать вам ответ сразу”, - сказал Гезе. “Это будет рассмотрено комитетом, но что-то должно быть разработано. Естественно, мы разговариваем с коммунистами в Лондоне, затем ждем, пока они телеграфируют в Москву за разрешением высморкаться. Это ужасно медленно. Однако, если мы что-то соединим в Париже, это будет на месте, ни к чему не обязывающее, но, по крайней мере, из этого что-то получится. В этом привлекательность того, что вы мне рассказали ”.


Гезе взял пустую корзинку для хлеба и огляделся. Официант унес ее и через мгновение вернулся с полной корзинкой, в которой лежали ломтики свежего хлеба.


“Дело в том, - сказал Гезе, - что мы прилагаем усилия, чтобы заставить все движения сопротивления - на данный момент мы насчитали около пятнадцати - двигаться в одном направлении. По крайней мере, время от времени”. Он съел полную вилку квашеной капусты, запил ее пивом. “Ты сказал, что тебе пришлось жить под землей?”


“У меня были неприятности с гестапо в июне 41-го. В то время у меня были некоторые контакты с британскими спецслужбами”.


“Кто? Люди, которые все взрывают? Или люди, которые крадут чертежи?”


“Взрывай все”.


“Что ж, с ними намного легче иметь дело, это все, что я могу тебе сказать. Мы делаем и то, и другое в рамках одной службы. Итак, ты нужен гестапо. Насколько сильно?”


“Я бы не знал”.


“Мы должны это выяснить. Если они действительно охотятся за тобой, ты не можешь быть нам особо полезен. Я должен сказать одно: если ты придешь к нам работать, мы тебе заплатим. Не много, но достаточно. Мари-Клэр, похоже, думала, что твое существование было, ну, в общем, повседневным ”.


“Так и есть”.


“У нас тебе будет о чем беспокоиться, но не об этом”. Он вернулся к работе над шукрутом. “Знаешь, она очень привлекательная женщина”.


“Я знаю”, - сказал Кассон.


“Ты сожалеешь о том, что...”


“Нет. Мы просто не могли ужиться. Ты же знаешь, как это бывает”.


“О да. К сожалению, она живет с этим ужасным человеком”.


Некоторое время они ели молча. “Коммунисты, знаете ли, - сказал Гезе, “ оказываются решающими. Британцам приходится обескровливать немцев до смерти - они не могут переварить количество потерь, на которое способны русские. Их стратегия заключается в том, чтобы отключить электростанции, железные дороги, телефоны и телеграф, спрятать важные металлы подальше, взорвать заводы по производству инструментов и штампов. Это нелегко, потому что немцы изобретательны, они соединяют все это проволокой и научились прятать вещи под землей. Но, если вы собираетесь доставлять взрывчатку вручную, а не самолетом, вам понадобятся железнодорожники, телефонисты, токари. Это рабочий класс - профсоюзы, коммунисты. И они вели тайные операции в течение двадцати лет ”.


“Мне пришла в голову одна вещь”, - сказал Кассон. “Что, если мы поможем ФТП получить оружие, и тогда они не будут делать так уж много. Они просто подождут до конца войны. Они вооружены и хорошо организованы. Они требуют долю правительства - или что-то еще ”.


Гезе пожал плечами. “Это то, что мы делаем, почему они не должны?”


Позже Кассон упомянул Элен и "Сан-Лоренцо". Гезе ждал заказанный им тарт Татен. “Расскажи мне, что случилось”, - попросил он. Кассон подробно рассказал историю с самого начала. Гезе внимательно слушал. “Я не уверен, чем мы можем помочь”, - сказал он в конце. “Но, возможно, мы сможем что-то сделать. Дай мне это обдумать.”


Хелен позвонила ему в отель ближе к вечеру - она прибыла в Париж на рассвете и ушла на работу. Кассон предложил пригласить ее на ужин, и они встретились в ресторане. Когда она подошла к столу, он увидел темный синяк на одной стороне ее подбородка, и когда он обнял ее, она поморщилась.


“Ты ранен”, - сказал он.


“Не сильно, немного болит”.


Она села рядом с ним на банкетку, он заказал бутылку красного вина. Поездка вниз была неплохой, по ее словам, несколько проверок личности, и в поезде было холодно. Она провела две недели в Ницце, люди де ла Барре устроили ее в квартире в старом городе. “Днем и ночью”, - сказала она. “Нам не разрешали уезжать”.


С первого раза ей не удалось выбраться. “Следующее отплытие было отложено, но, наконец, нас пустили на борт. Я был в каюте на палубе с восемью другими пассажирами. Было уже за полночь, никто не произнес ни слова, мы просто ждали, когда отправимся в путь. Затем под палубой раздался взрыв - возможно, не один - это было похоже на порыв ветра, обрушившийся на пол. Свет погас, мы услышали крики людей о том, что лодка в огне. Все побежали, кто-то оттолкнул меня с дороги, и я упал ничком на стальную палубу, но я поднялся, и матрос схватил меня за локоть и повел вниз по сходням. Потом мы все просто стояли там, наблюдая, как горит корабль ”.


Она сделала паузу. Кассон налил вина в ее бокал, и она немного отпила. “Наконец, - сказала она, “ приехала полиция и забрала всех в участок. Нас допрашивали большую часть ночи - полиция была итальянской, но люди, задававшие вопросы, были немцами. Позже мы услышали, что кого-то арестовали ”.


Кассон рассказал ей о своей попытке увидеться с де ла Барре. “Нам просто нужно найти другой способ”.


“Я не знаю”, - сказала она. “Посмотрим”.


Вернувшись в отель Кассона, она повесила юбку и свитер на спинку стула и легла на кровать в одной сорочке. С одной стороны ее ноги были синяки. Кассон растянулся рядом с ней. “Как прошла работа?” спросил он.


Она пожала плечами. “Это не меняется”.


“Викторина”?


“Мы говорили о Страсбурге. Однажды она ужинала в "Бюрехизеле", она всегда рассказывает мне, как хорошо провела время ”.


“Она...”


“Не сегодня. Давай не будем об этом”.


Кассон затушил сигарету и обнял ее. “Где ты остановилась?”


“То же самое место. Сегодня мне казалось, что я никуда и не уезжал - может быть, мне суждено быть здесь”.


“Не говори так, Хелен”.


“Я мог бы найти другую работу. Возможно, в магазине. Мне просто нужно жить спокойно, со мной все будет в порядке”.


Как можно мягче Кассон сказал: “Мы должны попробовать еще раз”.


Она не ответила. Кассон рассказал ей о Лами и его историях, о машинах "Додж-эм". Затем они некоторое время молчали, и Кассон понял, что она заснула. Он осторожно соскользнул с кровати и укрыл ее одеялом. Он сел у окна и некоторое время читал. Она тихо позвала его, когда проснулась. “Уже комендантский час?”


“Примерно через час”.


“Я должен вернуться в комнату. Во всяком случае, сегодня вечером”.


“Хорошо. Ты знаешь, что можешь оставаться со мной столько, сколько захочешь”.


“Я знаю”.


Она села и закрыла лицо руками.


“Я отвезу тебя обратно в квартиру”, - сказал он.


Они вместе молча ехали в метро. Он поцеловал ее у дверей ее дома, затем подождал, пока она поднимется наверх.


Для унтершарфюрера СС Отто Альберса это был, пожалуй, худший день в его жизни. Во всяком случае, один из них. Был случай, когда его поймали на краже булочек у пекаря, был случай, когда его поймали на списывании в школе. У него был такой же комок в животе.


Но он уже не был ребенком, и в том, что произошло, была его собственная вина. Другой капрал, капрал Прост, работал вместе с ним в подвалах штаб-квартиры гестапо на улице Соссэ. Прост был в России, сражался там, едва спасся. У него не хватало глаза и большей части ступни, и более того, послушать его рассказ. “Меня это больше не волнует”, - грустно сказал он Альберсу. “Это просто не приходит мне в голову”.


Он был хорошим рассказчиком, Прост. Он участвовал в боевых действиях под Никополем, на Украине, в составе подразделения Ваффен-СС. Несколько дней они отбивали советские контратаки, затем разобрались с партизанами - расстреляли большинство из них, повесили тех, кого поймали живыми. Но, похоже, это не имело значения - их всегда было больше. Прост был ранен, когда в уборной взорвался минометный снаряд. Затем партизаны остановили санитарный поезд и подожгли его керосином. Большинство раненых умерло, Прост уполз. Когда партизаны отступали, маленький мальчик, лет одиннадцати, выстрелил Просту в лицо. Поскольку выстрел был произведен под углом, Прост выжил. “Делайте все, что вам нужно, - сказал он Альберсу. “Но не ходите в то место”.


Альберс не хотел уходить. Но проблема, которую он подхватил от своей “мышки” на улице Сен-Дени, усугублялась. Он подумывал о том, чтобы отправиться в лазарет, но наказанием за подхватывание венерической болезни был немедленный перевод на восточный фронт. Итак, он спросил у друга имя врача, и его отправили к несчастному старику в северный пригород. Он пробормотал что-то по-французски, чего Альберс не понял, затем перешел на язык жестов, объясняя, как наносить драгоценную мазь. Альберс вернулся в Париж с чувством огромного облегчения - слава богу, все закончилось.


Но это было не так. За обедом десять дней спустя, в кафе недалеко от штаб-квартиры гестапо, молодой человек довольно смело подсел к Альберсу за столик. Сначала он извинялся - Альберс подумал, что он, возможно, студент, но он был на несколько лет старше для этого. Светловолосый француз с холодными глазами. Молодой человек доел свой суп, затем наклонился и сказал: “унтершарфюрер Альберс?” Потрясенный, Альберс кивнул. “Вот тебе кое-что”. Отличный немецкий, четкий и уверенный в себе. Затем он ушел, оставив конверт на столе.


Альберс был почти болен. У них была его медицинская карта, они знали врача, знали все. Его выбор: делать то, что они сказали, или его начальству сообщат, что у него венерическое заболевание. В письме говорилось, что он должен немедленно сообщить о своих намерениях. Если он положит конверт обратно на стол и оставит его там, он будет сотрудничать. Если он уйдет с ним, то с таким же успехом может показать его своему боссу.


Альберс лихорадочно оглядел зал, но увидел только людей, которые ели ланч. Он оставил конверт на столе, официант смел его вместе с посудой. Официант! Да? он спросил себя. Что бы он сделал с официантом? Это только завело бы его еще глубже.


Он провел день, оцепенев от ужаса, пытаясь каким-то образом найти в себе мужество выполнить их приказ. В тот день он не испытывал удовлетворения от спокойного ритма своей работы, катая металлическую тележку вверх и вниз по бесконечным рядам папок. Он заменил двадцать восемь папок, достал сорок новых.


Просто имена, сказал себе Альберс. Французские имена - потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к ним, с их странным акцентом, - и еврейские имена с трудным польским написанием. Возможно, завтра или через неделю жизнь не была бы для них такой уж хорошей, когда бы люди наверху не догадались их арестовать, но это была не его вина.


Он работал в ярости. Как он мог позволить этим подлым французам получить власть над ним! Гитлер был прав, у них не было чувства честной игры - никакого инстинктивного, никакого арийского чувства справедливости. Им никогда нельзя было доверять. Альберс вернул папки с делами Леваня, Пьера и Леви, Анны на полку. Люди наверху закончили с ними.


Он услышал, как Прост, шаркая своими специальными ботинками, вышел из-за угла, толкая перед собой тележку с документами. Он улыбнулся Альберсу. “Итак, Отто, что у нас для тебя сегодня вечером?”


“Ничего особенного. Устал в последнее время”.


“Это из-за холодной погоды. Но скоро весна, скоро ты будешь скакать, как молодой ягненок”. Он засмеялся.


Альберс присоединился, как мог. Но Прост был прав. Если бы он позаботился об этом, он мог бы остаться в Париже, вернуться к своим парижским удовольствиям. Мышка, излечившаяся от своей болезни, ее друг, может быть, еще один друг - новый персонаж для его маленького театра. Прост сунул папку обратно в отдел D - только конец на верхней полке, Дыбински и еще несколько, - затем завернул за угол. “Клаус”, - позвал Альберс, следуя за ним.


“Да?”


“Если ты собираешься спуститься туда, не мог бы ты позаботиться об этом?”


Прост посмотрел на папку, которую дал ему Альберс. Vignon. “Будь счастлив сделать это”, - сказал он.


Альберс прислушался к стуку колес тележки, катящейся по цементному полу и направляющейся на другой конец алфавита.


Сейчас.


Касконе, Каседа, Кассело, Кассинье, Кассиньоль.


Кассон. Их было несколько, ему нужно было-


Кассон, Жан.


Как он практиковался: расстегните три пуговицы рубашки, возьмите досье, суньте его внутрь, затем под мышку, спрятав под форменной курткой. Застегните пуговицы. Теперь подержите это там в течение тридцати минут, затем пришло время покидать здание. Это не было бы проблемой.


Готово, подумал он.


MONSIEUR MARIN


28 марта 1942 года.


Квартира находилась на 7-м этаже на авеню Боске, над небольшим и очень дорогим рестораном. Им хорошо пользовались; от него пахло голуазами и мокрыми пальто, а также слишком большим количеством времени, проведенного в помещении с закрытыми окнами. “Он принадлежит богатой семье”, - объяснил Гез. “Они покинули страну, но мы можем пользоваться этим до тех пор, пока продолжается война. Лучший способ войти - пройти по коридору через дверь внутри ресторана, а затем подняться по лестнице”. Он помолчал, затем сказал: “Мы думаем, что это безопасно, но оглянитесь вокруг, прежде чем входить в здание. Это как и все остальное”.


Перед ним лежал лист бумаги, по которому он постукивал кончиком ручки. “Мы получили ваше досье. Не так уж плохо. Они хотят допросить тебя еще раз, но там ничего не говорится о побеге.”


“Как это возможно?”


“Очевидно, они защитили себя. Гестапо неумолимо - по их мнению, несчастных случаев не бывает. Итак, они вызвали вас на допрос, после чего вы ушли ”.


“За мной гнался мужчина. Упал с крыши во двор”.


“Если это и произошло, то не здесь. Возможно, они сообщили об этом отдельно, как о несчастном случае или самоубийстве. Есть перекрестная ссылка на файлы СД, разведывательной службы СС, мы не знаем, что там. Нам кажется, что дело против вас неясное, не привлекательное для большинства следователей. Вас, конечно, подозревали в связях с британцами, но также подозревали и многих других людей. И теперь досье пропало, возможно, неправильно заполнено. ”


“И что же тогда?”


“Ты так же обеспечен, как и Марин. Ты не можешь быть реабилитирован. Не сейчас. Майор Гуске, офицер, который вызвал тебя на допрос, все еще в Париже. На твоем месте я бы старался избегать его.”


“Я постараюсь”.


Они оба улыбнулись. “Как я уже сказал, мы все новички в этом деле. Мы понесли потери, но по ходу дела учимся. Я думаю, мне, возможно, придется признать, что, возможно, пивной ресторан Heininger в конце концов был не такой уж хорошей идеей. Когда вы пошли в туалет, к вам подошел мужчина - я его немного знал - и спросил, не вы ли кинопродюсер Жан Кассон.”


“Что ты сказал?”


“Что ты был страховым менеджером”.


“Следователь по претензиям - вот что сказано в моих документах”.


“Да, но я бы не стал ужинать с таким человеком. В любом случае, ты можешь пока остаться в Париже, но будь осторожен ”. Он сделал паузу, откашлялся, отложил свои записи. “Итак, - сказал он, - британцы обратились в лондонский офис с проблемой. Конечно, мы согласились помочь, и от нас с вами зависит показать им, что мы можем это сделать.


“Согласно их разведданным, в период с января по февраль этого года пятьдесят пятьсот тонн бензина и авиационного топлива отправились из Франции Африканскому корпусу Роммеля в Ливии. Война в пустыне - это война за бензин - за боевые самолеты, за танки. На таком пространстве - в тысячи квадратных миль - выигрывает тот, кто сможет покрыть больше территории, кто сможет дольше оставаться в воздухе. Чего они хотят, так это чтобы кто-нибудь замедлил поставки топлива. Часть его перевозится по железной дороге, значительная его часть отправляется на юг по рекам и каналам с нефтеперерабатывающих заводов в Руане. Часть его, должно быть, поступает с тулонских нефтеперерабатывающих заводов на юге, но объем значительно превышает то, что они производят. Такова более или менее ситуация, вы понимаете? ”


“Да”.


“Хорошо”, - сказал Гезе. “Теперь сделай что-нибудь с этим”.


5 апреля.


3:40 утра, идет сильный дождь. Верфи в Аблоне, к югу от Парижа.


Офис профсоюза располагался в деревянной хижине - несколько столов и стульев, холодная дровяная печь с зигзагообразной трубой на крыше. Вайс вздрогнул, когда вошел, на него с дверного косяка капала вода. Внутри двое мужчин в "блю де травайл" ухмыльнулись. “Мы собирались что-то с этим сделать”, - сказал один из них.


Его друг рассмеялся. “Товарищу Вайсу все равно”.


Вайс откинул волосы назад и вытер воду со лба.


“У нас есть то, что вы хотите”, - сказал первый мужчина. Он достал пачку бумаги, написанный от руки манифест.


Масляная лампа была убавлена до яркого света, Вайс вглядывался в колонки мелкого шрифта. “Может быть, если бы у меня были очки”, - сказал он.


“У нас одиннадцать барж с топливом, ожидающих отправки. Похоже на конвой. Сегодня могут прибыть еще из Руана”.


“Что это?”


“Обычный бензин. Не модное вещество для самолетов. Во всяком случае, так сказано в декларации ”.


“Во сколько он отправляется?”


“Где-то около половины седьмого утра. Хотя вокруг много немцев. Обычно это замедляет процесс ”.


“Есть какие-нибудь идеи, что им нужно?”


“Кто знает? Иногда они что-то слышат”.


Вайс немного подумал, глядя в темноту за окном. “Мы хотим, чтобы эти баржи сгорели”, - сказал он. “Вы можете позаботиться об этом?”


“Не здесь”. Мужчина рассмеялся, хотя ничего особенно смешного не было. “Они убьют всех нас до единого”.


“Как насчет немного ниже по течению?”


“Я полагаю, это возможно, если использовать взрывчатку”.


“Что произойдет, если ты всадишь в него пулю?”


“Немного. Мы попробовали это во время забастовки в 37-м. Кто-то всадил четыре пули прямо в бак, и ничего не произошло - вылилось несколько пинт бензина, кто-то еще был избит, и пара человек, которые не имели к этому никакого отношения, были уволены ”.


“Заполнена ли декларация - грузы, имена и номера?”


“Все на месте”, - сказал мужчина с некоторым облегчением.


Кассон ждал в гостиничном номере недалеко от доков. Вайс повесил свое мокрое пальто на спинку стула. “Повсюду баржи с топливом”, - сказал он. “В Иври и Шуази, и в одиннадцати здешних местах. Они очень осторожны ”.


“О чем они беспокоятся?”


“Трудно сказать. Это большая война, какая-то чертовщина происходит в Копенгагене или Одессе, и сообщение появляется на телетайпе на улице Соссэ ”.


“Мы можем что-нибудь сделать?”


Вайс выдохнул, потер лицо. Он устал. “У меня закончились идеи. Это мероприятие было организовано в спешке - я не жалуюсь, вы понимаете, это то, о чем мы просили. Но обычно мы работаем медленно, выясняем то, что нам нужно знать, планируем каждый шаг. ”


Кассон недоумевал, что он может предложить. Гезе дал ему портфель, набитый стофранковыми банкнотами, но Вайс и FTP таким образом не сработали. “Мы что-нибудь придумаем”, - сказал Кассон.


Вайс задумался, достал из кармана пальто изрядно помятую дорожную карту Франции и расстелил ее на кровати. “Это тяжело, учитывая водные пути. Ты не можешь взорвать реку.”


Позже в тот же день, проезжая местным поездом на юг, в Труа, Кассон нашел на сиденье листовку группы сопротивления "Освобождение". Главная история: героическая атака трех истребителей королевских ВВС на конвой барж в Эльбефе, в излучине Сены к югу от Руана.


... их 20-ММ пушки стреляют разрушительными молниями, члены экипажа прыгают с палуб и плывут, спасая свои жизни. Сильный удар и дерзость при полном дневном свете, двигатели ревут, когда они ныряют все ниже, ниже, выравниваясь всего в нескольких футах над водой, стреляя из пулеметов. Затем сбрасываются бомбы, самолеты с ревом уносятся прочь. Мощный взрыв - в Руане дрожат окна, в Берлине трепещут сердца. Четыре баржи угля отправлены на дно реки. Из этого угля не будут выкованы танковые башни!


Уголь, подумал Кассон. Черт возьми.


Он встретился с Вайсом, как и планировалось, в кафе в Труа и рассказал ему, что прочитал. Вайс пожал плечами. “С таким же успехом это могла быть репа”, - сказал он. “Последнее, что я слышал, Роммель управлял танками, а не локомотивами”.


“Они охотились за бензином?”


“Что еще? Проблема в том, что делать подобные вещи с самолетами очень сложно. Они промахиваются, они попадают не в то здание, не в ту часть здания, не в тот город, и, да, это случилось, уверяю вас, не в той стране. Значит, в данном случае они попали не по тем баржам ”. Некоторое время они молчали, дождь косо барабанил за запотевшим окном. “Есть одна вещь, которую мы можем попробовать здесь - шлюз на канале к югу от города. Местность выглядит плоской, но на самом деле это не так, движение барж должно двигаться в гору”. Он посмотрел на свои часы. “Мне нужно поспать”, - сказал он, - “прошло сорок часов”.


“Тебе есть куда пойти?”


“Да, и вам лучше пойти со мной. Я не хочу, чтобы вы сегодня были в отелях - если британцы и сделали что-то своим налетом, так это разбудили немцев. Это типично для британцев - они пробуют воздушную атаку и диверсионную операцию на одной и той же цели. Если одно не сработает, возможно, сработает другое ”. Вайс потер глаза. “Давай начнем, - сказал он, - пока я не заснул на столе”.


Женщина в маленьком коттедже была не рада их видеть. Ее муж что-то пробормотал, когда они вошли в дверь, но она ничего не ответила. Она была крупной и широкоплечей, стояла над огромной кастрюлей с железной ложкой в руке и сердито смотрела на них. В доме пятеро детей, по крайней мере, насколько мог сосчитать Кассон, и ее муж приглашает своих приятелей на ужин.


Вайс растянулся на диване в крошечной гостиной и крепко уснул. Кассон спал в кресле.


“Знаешь, ты мог бы остаться в Париже”, - сказал ему Вайс позже. “Это будет только сложнее”.


“Я знаю”, - сказал Кассон. “Но я однажды попробовал это. Это была катастрофа. Мы снимали "Мост дьявола" на натуре - мост через реку Самбр, далеко на севере, почти на границе с Бельгией. Я думаю, немцы взорвали его в 40-м. ‘Почему бы тебе не остаться в Париже?’ - сказал директор. ‘Когда возникают проблемы, ты тут же, в офисе, решаешь их". Что ж, проблемы появились, все в порядке, о, как они появились. Сначала обычные проблемы, затем проблемы, возникшие из-за отсутствия производителя на месте. Я поехал туда следующим поездом, но было слишком поздно - все началось плохо, и так должно было продолжаться ”.


“Но ты снял этот фильм”.


“Мы кое-что сделали”.


Незадолго до наступления темноты в дверь постучала женщина. Вайс представил ее как Жанну. Она одним взглядом приветствовала Кассона, глубоко засунув руки в карманы спортивной куртки из клеенки. Кассон предложил ей сигарету и прикурил. Она благодарно кивнула, затягиваясь, ее лицо исказилось от усталости. “Это было нелегко, - сказала она Вайсу, - но мы кое-кого нашли, дядю учителя из лицея. У него есть баржа под названием "Ле Зефир", пришвартованная примерно в тридцати милях вверх по течению. Он обещает быть в Труа завтра к одиннадцати.”


“Это первая хорошая новость на сегодня”, - сказал Вайсс. “Сделает ли он то, что мы хотим?”


“Возможно, он придет - он говорит, что придет. Если он не появится, нам придется найти кого-нибудь другого”.


“Нет времени”.


“Хорошо, - сказала она, “ я угоню баржу и сделаю это сама”.


"Зефир" был к северу от Труа вскоре после полудня. Дядя учителя, его капитан, уже набрался храбрости: кислый запах вина витал вокруг него, как туман. “Что должно быть сделано, то должно быть сделано”, - пробормотал он, скорее себе, чем кому-либо другому. Как и договаривались, они встретились с ним на берегу реки, примерно в пяти километрах от Труа, где он привязал баржу к иве. “Я готов, месье”, - сказал он Вайсу.


Система шлюзов находилась на другом конце города. Вайсс и Кассон поехали туда на велосипедах и нашли участок леса, где улица превращалась в грунтовую дорожку. Вайс выругался, когда увидел, что происходит. Немецкий офицер стоял со смотрителем замка в его маленькой хижине сбоку от ворот. Вереница барж только что прошла через шлюз, белая вода пенилась из водосброса вниз по реке, а вереница ожидающих входа барж была привязана к столбам на дальнем берегу.


Казалось, прошло много времени, полчаса или больше, прежде чем они увидели "Зефир". Он быстро приближался к барже, ее кормовой двигатель тарахтел в облаке голубого дыма.


Кассон наблюдал за немецким офицером. Высокий, руки сцеплены за спиной, острый профиль под козырьком фуражки. Он раскачивался взад-вперед, наблюдая за приближением "Зефира".


“Мне не нравится этот немец”, - сказал Кассон.


Вайс согласился. “Нет, он относится к этому очень серьезно, кем бы он ни был”.


“Что подумает наш капитан, когда увидит его?”


“Мы это выясним”, - сказал Вайс. “Если бы я знал, что он будет здесь, я бы отменил мероприятие. Я думал, это будет французское дело - катастрофа как хлеб насущный и все такое. Но теперь...” Он не потрудился закончить.


Последняя вода вытекла из ворот нижнего течения реки, и смотритель шлюза всем своим весом налег на огромное железное колесо. Когда он повернулся, двое ворот начали двигаться навстречу друг другу, дюйм за дюймом, пока не встретились. Когда смотритель шлюза поднял глаза, "Зефир" на полной скорости направлялся к закрытым воротам шлюза. На привязанных баржах люди кричали, размахивая руками. Смотритель замка сделал все, что мог, подбежал к другому концу хижины и отчаянно повернул колесо, пытаясь открыть ворота, но они приоткрылись всего на фут или около того. Он увидел, что не сможет сделать это вовремя, выбежал из хижины и побежал вдоль каменной стены, которая удерживала ворота, и яростно просигналил обеими руками: гони его к берегу! Но "Зефир", ни разу не дрогнув, направился прямо к шлюзу.


Звук столкновения не был драматичным: приглушенный стук, когда деревянный нос ударился о ворота, затем звук металла о металл, когда они отклонились назад. Цепь оборвалась, древний железный блок с плеском упал в канал. На этом все.


Корму "Зефира" развернуло течением, и борт баржи ударился о разбитые ворота, когда капитан заглушил двигатель.


На мгновение воцарилась тишина. Люди на баржах смотрели, не веря своим глазам. Кассону захотелось рассмеяться. В этом было что-то комичное, пощечина, ты предвидел, что это произойдет, но никто ничего не мог поделать.


Голос Вайса был таким тихим, что Кассон едва расслышал его. “О нет”, - сказал он.


Немецкий офицер выбежал из хижины и налетел на каменную стену, проскочив мимо смотрителя замка. Стройный и грациозный, он бежал быстро, и теперь Кассон увидел то, что Вайсс заметил мгновением ранее: что-то в том, как он бежал, ясно давало понять, что он собирается делать.


Капитан "Зефира", спотыкаясь, вышел из рулевой рубки и широко раскинул руки, воздев ладони к небу. О Господи, теперь посмотри, что произошло. Офицер не сбился ни на шаг. Он запрыгнул на баржу, схватил капитана за рубашку и швырнул его на палубу, ноги мужчины взлетели в воздух, когда он приземлился. Он начал говорить, некоторые слова доносились до Вайса и Кассона, пронзительные, скулящие. Офицер ждал, капитан баржи не останавливался. Рука офицера взметнулась вверх, указывая прямо, и из его ладони вырвалось пламя, звук был ровным и гулким на открытой воде. Человек на палубе некоторое время бился, Кассону показалось, что он услышал, как он что-то сказал. Офицер убрал пистолет, перепрыгнул обратно на каменную стену и вернулся в хижину.


8 апреля.


Город Колиньи, на канале Бриар. У Вайса была комната над кафе на главной площади. Вечером было тихо, сельская местность в Бургундии, люди играли в карты и пили вино в кафе. Время от времени в комнате звонил телефон. Вайс выслушал, сказал несколько слов, повесил трубку. Он сделал один короткий звонок, затем другой. “Новости не очень хорошие”, - сказал он Кассону. “В Труа говорят, что канал снова заработает через день или два. Если мы добьемся шестидесятичасовой задержки, я буду удивлен.”


“Может быть, это просто слухи”.


“Я так не думаю. Около часа назад мы получили сообщение из Парижа, что на одном из литейных заводов в Меце получен приказ о полной остановке работ - для проведения срочных работ. Кто-нибудь попытается взглянуть на чертежи, но я бы поспорил, что они собираются изготовить новый комплект шлюзных ворот. Для меня это означает вмешательство на очень высоком уровне, поэтому мы должны исходить из того, что немцы в значительной степени знают, что мы делаем. К завтрашнему дню у них, вероятно, будет по паре рот пехоты на каждом шлюзе на внутренних водных путях, и мы окажемся не у дел ”.


Он некоторое время ходил по комнате, затем сел на вращающийся стул у письменного стола. “То, что мы делаем сегодня вечером, - сказал он, - возможно, наш лучший шанс. Это импровизация, но, по крайней мере, мы зависим от наших собственных людей ”.


Ожидание было тяжелым. Кассон прошелся по комнате. Город снаружи был темным и тихим, где-то вдалеке лаяли фермерские собаки. Телефон зазвонил снова, Вайс подождал, пока он позвонит во второй раз, затем ответил. Он посмотрел на часы и сказал: “Сразу после половины девятого”, - и повесил трубку.


Раздался стук в дверь, и вошли двое мужчин: бледный славянин, который был с Вайсом в день доставки оружия, и мужчина, который, как подумал Кассон, судя по акценту, мог быть испанцем. Они оба кивнули Кассону.


“Готовы ехать?” Сказал Вайс.


Двое мужчин обменялись взглядами. Через мгновение испанец сказал: “Я не знаю этого взрывчатого вещества. Его используют в шахтах, но не там, откуда я родом. Я думаю, это было под дождем.”


“Это не будет иметь значения”.


“Нет, человек, который принес его, сказал, что этого не будет”.


“Какой предохранитель?”


“Детонационный шнур. Тоже влажный, но я отрезал маленький кусочек, и это сработало ”.


“У вас достаточно людей?”


“Эскобар. И еще трое”.


“Встреча назначена на половину девятого”, - сказал Вайс. Он повернулся к другому мужчине. “Что насчет электростанции?”


“У меня есть кое-кто из местного офиса. Это не будет проблемой”.


“Хорошо”.


Двое мужчин пожелали друг другу спокойной ночи и ушли.


“Мы не можем получить подходящее взрывчатое вещество”, - сказал Вайс. “Сейчас мы используем аммонал, порошкообразный алюминий и ТРОТИЛ, шахтное взрывчатое вещество. Мы получаем его от поляков, которые работают на железных рудниках в Нанси.”


“Что тебе нужно?”


“C4. Вероятно, у англичан есть что-то еще лучше”.


“Сделай это сегодня вечером”, - сказал Кассон. “И они дадут тебе все, что ты захочешь”.


8: 30.


Серра и Эскобар ждали в тени у шлюза Колиньи, на окраине города, где канал Бриар впадает в реку Луан. Немцы осветили местность двумя мощными прожекторами, которые создали прекрасное укрытие сразу за лучами. Шлюз был построен в 1810 году; тяжелые ворота по обоим концам длинного заграждения, плотины из необожженного камня длиной в несколько сотен футов от края до края, достаточно большой, чтобы вместить тридцать барж.


Серра упаковал Аммонал в металлический барабан, который нашел возле мастерской в Колиньи. Он продел отверстие в стенке и вставил конец запала между двумя пакетами взрывчатки.


“На баржах много людей”, - сказал Эскобар.


“Да. Они ждут, чтобы пройти проверку утром”.


Они почувствовали запах дыма от костров, на которых готовили еду. Кто-то засмеялся, женщина позвала подругу.


“Кто находится на электростанции?”


“Иванич”.


“Тогда нам не о чем беспокоиться”.


“Нет”, - ответила Серра.


“А стражники?”


“Их четверо. Жандармы в хижине смотрителя замка. Они остаются там большую часть времени, люди здесь говорят, что они ложатся спать после полуночи. Я не думаю, что вам стоит беспокоиться о них, кто-то прикрывает ту сторону дамбы. У них есть пулемет, жандармы не будут с этим спорить ”.


8: 44.


Прожекторы вспыхнули ослепительно белым светом, затем погасли.


Серра закрыл глаза и подождал, пока остаточное изображение исчезнет. Было очень темно, в Колиньи отключили электричество. Сквозь несущиеся облака проглядывали полумесяц и несколько звезд, света было ровно столько, чтобы уловить тусклое серебро цистерн с бензином на баржах.


“Через минуту”, - сказала Серра.


Какая-то суматоха, одинокий крик из хижины смотрителя шлюза. Мгновение спустя раздался свисток, и из-за каменной стены плотины, пригибаясь, выбежал человек. “Серра, ты там?” он позвал по-испански.


“Да. Что это?”


Молодой человек присел на корточки рядом с ним и прошептал: “У тебя есть какой-нибудь шнур?”


“Нет. Зачем тебе это?”


“Жандармы. Они говорят, чтобы их связали, иначе немцы их расстреляют”.


“Я не знаю - используйте их пояса. Конечно, на баржах есть веревки”.


“Серра, я просто хочу спросить тебя, ударит ли взрыв по маленькому домику смотрителя замка?”


“Не беспокойся об этом. Просто делай свою работу, а мы сделаем свою”.


Молодой человек бросил на него взгляд, затем убежал и обогнул плотину.


“Сейчас”, - сказала Серра.


“Смотри”. Эскобар указал назад, в сторону города.


“Что?”


“Что-то горит”.


“Это электростанция. Иванич всегда что-то сжигает”.


Бочка с Аммоналом взорвалась в 8:46.


Серра начал свое ученичество на шахтах Астурии, когда ему было одиннадцать лет. К тому времени, когда ему исполнилось двенадцать, он знал, как перемещать породу с помощью взрывчатки.


Бочка была плотно установлена у основания каменной стены плотины и подняла в воздух огромное облако каменной крошки и грязи. Люди на баржах закричали, попрыгали на набережную и поползли прочь, в темноту. Пыль и дым медленно плыли к городу. Вначале дыра в стене плотины была всего три фута шириной, но вскоре сила воды унесла один кусок треснувшего каменного блока, затем другой.


Вода стекала по закоулкам Колиньи и решеткам средневековой канализации, отдаваясь эхом в огромных сводах под городом. Люди услышали это, открыли окна и, высунувшись наружу, перекинулись парой слов со своими соседями через дорогу.


“Альберт, у тебя отключилось электричество?”


“Да. Что-то взорвалось”.


“Бомба?”


“Нет. Ничего подобного, вероятно, те конарды на электростанции нажали не на тот рычаг ”.


“Ты чувствуешь запах дыма?”


“Да”.


“Ну, теперь мы никогда не сможем уснуть. Хочешь сыграть в карты?”


“А как же Франсуаза?”


“Ее ничто не разбудит, мы можем поиграть на кухне”.


На плотине баржи тонули медленно, потребовалось много времени, чтобы вода вытекла из отверстия, проделанного в каменной кладке. Почти все люди на баржах воспользовались этим - некоторым пришлось плыть, но большинство из них перебрались с палубы одной баржи на другую, ступили на берег, затем стояли и смотрели, как спадает вода. В конце баржи на мгновение подпрыгнули на черноватом иле на дне пустой плотины, затем мягко опустились в ил.


11: 25.


В комнате над кафе снова загорелся свет. Рабочие электростанции, по-видимому, включили аварийную систему. Мгновение спустя зазвонил телефон. Вайс подождал, затем поднял трубку. Он слушал несколько секунд, затем повесил трубку. “Четыре месяца”, - сказал он.


“Вы можете быть уверены?” Спросил Кассон.


“Мы знаем, что нужно для строительства объектов. Тридцать барж на дне колодца - вот почти все, что произошло. Двадцать из них перевозят топливо. Еще около сотни человек направляются на юг по каналам - они не смогут прорваться.”


“Ну что ж”. Кассон не знал, что именно сказать. Он слишком устал, чтобы чувствовать победу.


Вайс улыбнулся. “Мне нужно ненадолго отлучиться”, - сказал он. “Может быть, на час. Потом мы вернемся в Париж. Не очень хорошая идея задерживаться после одной из таких вещей. ”


Кассон встал, они пожали друг другу руки.


Он понял, что устал. Он выключил свет, сел за стол и почти заснул. Зазвонил телефон. Кассон потянулся за трубкой, не зная, отвечать или нет, но больше она не звонила.


Обратно в Париж. Начать все сначала, какую-то новую операцию. Это еще долго не закончится. Если они сядут на ночной поезд, он сможет поспать - даже это сейчас казалось роскошью.


Одно кольцо. Зачем? Сигнал?


Нет. Он позволил своему воображению взять верх над собой, плохая идея. Он встал, подошел к окну, выглянул на пустынную улицу внизу. Успокойся, сказал он себе, все кончено.


Он вздохнул, но это чувство не проходило. Он спустился по лестнице в кафе и встал у стойки. Нормально, еще одна ночь в деревенском кафе. Двое седовласых мужчин в толстых свитерах под куртками играли в домино. Фермер в резиновых сапогах пил пастис. Пара старушек в углу. Журнальный столик, разглядывающий вечернюю газету сквозь золотые очки. Молодая женщина курит, уставившись в пространство, рядом с ней Бриар, растянувшийся на грязном кафельном полу и погруженный в мечты.


Женщина за стойкой подошла и спросила, чего бы он хотел.


“Можно мне ”вин руж"?"


“Вы можете, месье”.


Она налила его из кувшина, протерла тряпкой дно стакана, поставила его на цинковую стойку перед ним.


“Сегодня вечером будет небольшое волнение”, - сказал он.


Женщина пожала плечами. “Да, я полагаю. Какая-то авария на канале, отключено электричество”.


Они оба услышали это одновременно - люди поднимались по лестнице, ведущей в помещение над кафе. Больше, чем двое, может быть, трое или четверо. Не совсем бегом, но в спешке. Он услышал, как открылась дверь - ее ручка ударилась о стену. Он услышал, как они ходят, прямо у него над головой, старый деревянный пол заскрипел под их весом. Он уставился в потолок, как и женщина за стойкой. Он увидел, что ее рука дрожит. В кафе было тихо, никаких звуков, звуков чашек и ложек, и никто не разговаривал. Наверху, он слышал голоса.


Это продолжалось несколько минут. Затем он услышал, как они спускаются по лестнице. Они распахнули дверь и захлопнули ее. На улице завелась машина и уехала. Кассон еще долго слышал, как водитель переключает передачи, когда звук двигателя затихает вдали.


Женщина за стойкой глубоко вздохнула. “С вас два франка, месье”, - сказала она.


Месье Лево прибыл в свой офис на Елисейских полях ровно в десять утра в понедельник. В своем безупречном костюме и безупречных туфлях, идеально выбритый, он был местным богом. По дороге в свой кабинет он принимал поклоны - “Бонжур, месье Лево”, “Бонжур, месье Лево” - с глубоким презрением. Холодное, вежливое лицо, оно ничего не выдавало. Ты не в фаворе. Ты тоже. Звонили телефоны, стучали пишущие машинки. В конце комнаты - его кабинет. Он вошел и закрыл дверь. Его секретарша дала ему несколько минут, затем осторожно постучала и вошла. Лево сказал ей, чего он хочет, и она ушла.


Жизнь не всегда была такой легкой. Его отец был железнодорожным служащим, он не блистал в школе, но много, очень много работал на протяжении многих лет, и со временем Агентство Лево стало местом, куда люди обращались, когда им нужно было путешествовать. На поезде или корабле, в коммерческий отель или на курорт, агентство с удовольствием предложило подходящий маршрут, сделало бронирование, выписало билет, забрало деньги. Это было не самое крупное агентство в Париже, но и не самое маленькое. Год за годом оно приносило деньги. Это сделало месье Лево богатым человеком.


Он жил хорошо, состоял в клубе, в прекрасной квартире. Но это был Париж, где деньги имели значение, но не были всем. На них, например, нельзя было купить членство в высших классах. Быть богатым приятно, подумал он, и этого просто должно быть достаточно. Дальнейшее возвышение - в таких вещах нужно быть реалистом - маловероятно.


По крайней мере, так он думал. Затем, однажды во вторник днем, телефонный звонок. Конкурент, человек, которому принадлежало гораздо больше офисов, чем ему когда-либо могло принадлежать. Они знали друг друга много лет, были в отдаленных отношениях, одолжение таким образом, одолжение этаким образом, каждому было лестно, когда его просили. Но этот звонок был другим - званый ужин в 16 округе, не могли бы месье и мадам Лево присутствовать на нем? Или, возможно, это было неудобно?


О нет, они, конечно, придут. "Шез Лево", "экстази". Мадам в волнении отправляется по магазинам. Для месье - новый костюм. Они прибыли точно в 8:30, с влажными ладонями и раскрасневшимися лицами. Они разговаривали, они ели, они пили, они были настолько очаровательны, насколько умели быть. И в середине вечера один из гостей, высокопоставленный сотрудник Сорбонны, попросил его о небольшом одолжении. Возможно ли это ...? Ах да. На самом деле, он и сам подумывал об этом. Думал? Персонал был доволен, сказал "Спасибо" и имел в виду именно это.


Раздался стук в дверь кабинета. Вошла женщина, которую он вызвал, он велел ей сесть. Как ему показалось, она очень нервничала. Неужели его присутствие было таким устрашающим? Что ж, возможно, он перестарался, но гораздо лучше ошибиться на стороне авторитета.


Не так уж непривлекательно. Он с самого начала подозревал, что в основе этого бизнеса лежит романтическая связь, но это не имело значения. Смуглый, подумал он, темные глаза, щедрый рот, соблазнительный. Он улыбнулся, она улыбнулась в ответ. Успокойся, подумал он, моя дорогая - он сверился с досье - моя дорогая Хелен.


Он продемонстрировал, что собирается делать. Открыл ее досье, пролистал его, отметил годы ее службы. “Что мне нужно, - сказал он, - так это кто-то вроде вас, кто знает агентство, кто знает, как мы ведем бизнес, и хорошо чувствует клиентуру Levaux”. Кто-то, прежде всего, надежный. Ну и что она об этом думала. Хорошо? Бон. То, что он предлагал, было работой помощника офис-менеджера в офисе в Лиссабоне. Довольно далеко от Парижа, это правда, но повышение в зарплате и положении. Она бы подумала об этом? Да, она бы подумала.


Апрельским утром месье Марин оплатил свой счет в коммерческом отеле и переехал в отель Moncey, расположенный на одноименной площади недалеко от Собора Парижской Богоматери де Лоретт. Без особой причины, подумал он, просто пришло время уходить. Слишком долго на одном месте, слишком много кивков от других беглецов в бесконечных коридорах.


В последнюю неделю марта он получил две открытки без подписи. Первая была отправлена из Вера-Крус. “Сейчас я живу, - начиналось оно, - в отеле “Алькала”". Вероятно, такого отеля не было - название взято из названия книги Александра Ковара, - но смысл был ясен. “Я со старыми друзьями, - продолжалось в нем, - и я в добром здравии”. Вторая открытка с фотографией мавританского сада пришла из Лиссабона. “Я никогда не забуду тебя”, - говорилось в нем.


Месье Марин провел день, обустраиваясь в своем новом квартале. У него была одна встреча - с человеком, который до войны работал геодезистом в окрестностях Кана, - затем он зашел в книжный магазин и взял конверт, в котором был график производства алюминиевого завода на юге.


На следующее утро он проснулся рано и открыл окно, наблюдая, как ночь исчезает с парижского неба. Дождь прекратился, на мощеной площади осталось несколько черных луж, и в воздухе пахло весной. Он услышал чьи-то шаги в коридоре, затем легкий стук в дверь.


“Да?” - сказал он.