# А мы разбрасываем листья...

Грайгери Ри

Если не можешь быть на вершине сосной, Будь кустом в низине - но только будь Лучшим кустиком по эту сторону ручья; Будь им, если не можешь быть сосной. Дуглас Мэллок


Их было много вначале: мельтешащих вокруг, мерзнущих, источающих страх и усталость, копошащихся меж корней, словно голодные черви. Потом стало меньше, да не прибавилось от того ни света, ни покоя: оставшиеся с удвоенной силой излучали в мир обреченность, и миру приходилось пить ее вместо воды, давясь и захлебываясь. В ту пору, пору разбрасывания листьев, их возили от фабрики на рытье окопов, где они корячились по ночам в стылой земле, днем отсыпались в шалашах, а ветер носил разбросанные сверху бумажки: "Русские дамочки, бросайте ваши ямочки, приедут наши таночки - зароют ваши ямочки". Одна отличалась: у нее могли бы быть листья. Она не искала причин, не уплывала мыслями в небытие и иногда даже позволяла коснуться краешка сознания, давая миру короткую передышку. Это очень важно: дотронуться до чего-нибудь светлого перед тем, как опуститься в сон... Вот кончаются листья и мир погружается в дрему, ожидая прихода тепла, чтобы развернуться ему навстречу. Она проскальзывает по сугробам в сторону пятой ГЭС, спеша на работу, мимо все новых и новых тел, лежащих на пути, закутанных в одежды до полной потери формы - их борьба и беды теперь кончились. Когда тела еще ходили, они тоже шли туда, да не дошли в этот раз. Все меньше работников на ГЭС... Старшая сестра определила ее жить к двоюродным теткам на Тельмана, потому что у теток хорошая печка, дающая тепло - в ней можно жечь книги, мебель и что придется. Тетки все больше лежат - у них распухли ноги, да и с обменом веществ не очень ладно, поэтому после работы она по нескольку раз бегает к Неве за водой, чтобы на всех хватило, а в это время тетки отливают от ее дрожжевого супа и возмещают недостачу сырою невскою водицей. А она хлопает бессмысленными глазками и снова бегает. Потому что так надо. Чтобы на всех хватило... - Надо же, какая живучая! - возмущается тетка Ксения. - Хоть бы понос ее пробрал!.. Тетка Нюша согласно помалкивает. Добротная печка привлекает и соседку по имени Жгуниха. Она готовит здесь еду для маленького ребеночка. Когда Жгуниха выходит, тетки отливают от детского молока - воды на всех довольно. Но малыш все равно выживет - вода умеет быть доброй. Есть у Жгунихи и мальчик побольше: он все время плачет, потому что старшая сестра таскает у него хлеб, а Жгуниха злится и кричит. Мальчик вскоре умрет, да и девочке краденый хлеб не поможет. У тетки Нюши тоже есть сын, только взрослый. Зовется Васькой и вроде как работает на "Большевике"... Однажды она приходит со своей ГЭС, покачиваясь и держась за стены, а тетка Ксения встречает в дверях: - Ой, горе-то! - голосит тетка, малахольно заламывая руки. - Васька, вор поганый, приходил. Ты проверь, все ли у тебя в сундучке цело... А ничего в дареном отцом сундучке: ни хлеба, ни карточек. Вот и тащит того Ваську в милицию. Васька плачет и клянется, что не брал, потом ругается, потом опять плачет. Перейдя Володарский мост, они останавливаются среди маленьких домиков, потому что Васька готов от страха на крайности: - Слышь, отпусти меня, - увещевает он, размахивая смешным перочинным ножичком, - А то я тебя зарежу. Она пинает его, вырывает ножик, да в сугроб забрасывает. Тут-то и нагоняет долго копившаяся бесконечная усталость: - А иди ты к черту! Рвет заготовленное заявление и бредет обратно через мост. Васька же стоит и плачет - то ли от облегчения, то ли от слабости, то ли от обиды - хоть и раздолбай изрядный, а не брал он тех карточек... Второй раз у нее карточки крадут - все не идет наука впрок. А может, кому-то эти карточки важнее... У теток тем временем бушует гроза: - Да я вас за нее поубиваю!.. - орет старшая сестра, незадолго перед тем имевшая доверительный разговор со Жгунихой. - Хочешь, чтоб сестра твоя жива была, - сказала Жгуниха, - забери от них. Уморют или отравят. А про меня не говори ничего - мне с ними жить еще... Старшая сестра с характером: и за себя может постоять, и за другого и даже выходить полудохлого блокадного младенца назло всем врачам (отказавшимся его регистрировать, как живое существо), а после работы бегать по крышам - сбрасывать-тушить немецкие зажигательные бомбы... Забрав от теток, пристраивает младшую к знакомой медичке. У медички за стеклом маленькие кусочки хлеба, оставшиеся от умерших раненых. Все, на что сил достало - это отворачиваться, на всякий случай: ну, как соблазн подступит. Медичка, растрогавшись, подкармливает по мере возможностей. Да сколько их, тех возможностей... И вот, стоит она, подпрыгивая на морозе, перед входом на фабрику, где работает старшая сестра. При своем росте в сильно неполных полтора метра, серебристыми кудряшками и лучистыми васильковыми глазами, взиравшими на мир даже не с детской, нет, а прям-таки с младенческой беспомощностью, она не просто не тянет на свои восемнадцать... в пору бы задаться вопросом, как она вообще может жить. А она будет жить, потому что сейчас с фабрики выйдет посторонняя женщина с маленьким бумажным сверточком, в который другие посторонние женщины сложили крошки хлеба, что отщипнули от своих скудных пайков. И она подастся навстречу всем своим существом, сияя детской то ли глупостью, то ли невинностью, которую пронесет неизменной через долгую жизнь. Принимая все. Не оценивая, не озлобляясь. Не осквернят эту невинность ни ранняя смерть отца, "раскулаченного" злым ударом по голове, ни сгинувшие на фронте четыре брата, ни голод, ни немецкий плен (пока гнали, да не догнали в сторону лагерей - бегали вместе с "немчиками" от родных советских бомбежек), ни болезнь матери, слегшей от немецких побоев (ухаживала за ней все так же - не сетуя на судьбу, до последнего), ни расцвет коммунизма, ни перестройка. Она перешагнет рубеж тысячелетий... и будет точно так же снизу вверх смотреть на своих давным-давно выросших и даже начавших седеть внуков. И, по крайней мере, один из этих внуков будет не только поражаться ее беспримерной глупости, но и изумляться, какое же это чудо, что подобные люди вообще есть на свете. И какое вдвойне чудо, что такой человек коснулся его жизни. Более того, некоторым людям точно дано знать, когда именно окончательно умрет их собственное детство. И что с того, что серебристые локоны станут белыми и потеряют форму, ноги перестанут прыгать, а у Володарского моста совсем не останется маленьких домиков - все так же будет течь невская вода. А мы... а мы разбрасываем листья.