# Нам нужна великая Россия! Глава 7

Николай Ю Андреев

## Глава 7


Буди верен до смерти,


И дам тебе венец жизни...


Здесь у твоего гроба, дорогой


Петр Аркадьевич, - вот твоя


Наиболее выразительная


Эпитафия


Евлогий, епископ Холмский


Нельзя сказать, что восторженное, полное пафоса борьбы за порядок и во имя порядка, не оказало своего влияния на участников совета. Михаил отставил в сторону бокал. На лице его играли желваки, а глаза были то ли потупившиеся, то ли потухшие. Великий князь размышлял.

Считанные часы назад он беседовал с умными людьми, - Родзянко, Милюковым, Гучковым...Они рассказали о том, что творится на улицах Петрограда. Михаил и сам видел, что они правы: никогда прежде народ не был столь озлоблен. Люди готовы были растоптать любого, кто только может быть заподозрен в служении "гнилому режиму". На улицах и во дворах убивают городовых. Офицеры-одиночки скрываются от своих собственных солдат, а многие стреляются, лишь бы только не видеть этакого позора. А уж что творится в Кронштадте! Только самые решительные шаги могли спасти Россию от расползания хаоса! А хаос - это торжество немцев, германские сапоги на брусчатке Кремля, на Крещатике, на паркете Зимнего...И все могло быть решено только подвигом - дарованием ответственного министерства. Никакая сила не способна подавить народное волнение, да и к чему? Это сам народ говорит о том, чего желает. Если страна поднимается против правителя своего - может быть, дело в нем самом? Народ ведь не может быть неправ.

Они подсказали ему правильный выход. И все, что происходило в эти часы, лишь только подтверждало правоту гласа России, тех прогрессивных деятелей, которые только и могут удержать государство на краю. С каждой секундой страна подходила все ближе к этому краю, а вскоре она рухнет туда...И кто же сможет тогда поднять Россию с колен? Михаил знал, что никто, никакая сила, кроме самого Бога, не сумела бы этого сделать. А Николай этого не видел! Он был слеп! Он мог думать только о своей высокомерной жене! Так нельзя! Нужно спасать страну! А Столыпин, известный стране разве что галстуком да кровью, - разве он лучше других? О, нет! Сейчас он бессилен, совершенно бессилен.

Сын Александра Третьего едва справился со спазмом, чуть-чуть не парализовавшим все тело.

- Люди устали. Народная масса волнуется, крушит все и вся. Толпа вот-вот ворвется сюда, в столь драгоценное для моей семьи место. Но - пусть ворвутся! Что же будет с ранеными? Здесь госпиталь! Что сделает толпа с ранеными? Я боюсь, что они не сумеют разобрать, кто же перед ними. И тогда...

Михаил Александрович покачал головой:

- Сил у нас слишком мало, чтобы оборонять совершенно не приспособленный к боевым действиям дворец. Он обстреливается со всех сторон. У нас, как сказал господин Данильченко, хорошо, если двадцать патронов на винтовку. Сколько мы здесь продержимся? Да и солдаты эти - что? Они же переметнутся! Там, по другую сторону, их товарищи...Кого они послушаются, офицеров за их спиной - или знакомых, братьев, друзей перед ними? Я Вас уверяю, дорогой мой Петр Аркадьевич, - переметнутся. Я ни в ком из них не уверен. Нас спасут только самые решительные меры, на которые пойдет наш славный брат, Император Всероссийский. Все. Больше никто не сумеет успокоить страну. Два жалких эскадрона и несколько рот ничего не сумеют сделать, их просто сомнут. Таково мнение, господа: нужно уходить к Адмиралтейству, закрепиться в Петропавловке и...

- И ждать? Ждать, когда Ваш брат так надеется на горячую борьбу? - Петр Аркадьевич выпрямился во весь рост.

В "добрых" глазах Столыпина отразилось пламя горящих полицейских участков. Зарево, казалось, заслонило весь город. А потом Петроград виделся из окон кабинета горящим, объятым пламенем, гибнущим городом. Петроград сейчас был - вся Россия. А потому сейчас, в ту минуту, пылала вся Россия.

- Мы должны бороться.

- Петр Аркадьевич, при всем Ваших правах...перечить Его императорскому высочеству? - встрял было Хабалов.

Генерал было поднялся с места, поймал на себе взгляд Столыпина, в котором сейчас отражалась горящая Россия, и...

Хабалов сел на стул, не в силах ничего говорить. Он разрывался между двумя начальниками: гражданским и военным. В такой ситуации ему прежде бывать не приходилось. Многолетний опыт говорил, что лучше помолчать да увидеть, что же будет дальше.

Занкевич почел за благо и вовсе не высовываться.

- У нас нет сил. Просто нет сил, - только и сказал он.

И тут не выдержал Данильченко. Все это время (Столыпин прекрасно видел) сжимал кулаки от бессильной ярости: его назначили комендантом обороны Зимнего - и его же вот-вот могли заставить сдать без единого выстрела тот же Зимний. Михаил говорил о слабости наличных сил - но зачем тогда требовать штурма Петропавловки? Без орудий, пойти с винтовками по льду на стены, прямо на дула пулеметов? Чтобы и вовсе всех потерять? Да что же это такое? Прямо отступление из Берлина! Он уже думал, как бы арестовать Хабалова с Занкевичем, а там, глядишь, и...

- Мы - солдаты. Государь-император повелел нам сражаться. И, значит, надо сражаться. Сил мало...Это да...Но зато на нашей стороне организованность...

- Тогда - решено, - Столыпин одобрительно кивнул коменданту и уперся руками в столешницу. Пламя вот-вот должно было вырваться из его глаз. - Возможности обороняться нет, требуется наступать.

-Ну, знаете, Петр Аркадьевич! - Михаил Александрович вскочил со своего места.

Лакей оказался позади принца, подхватив задрожавший бокал.

Все замерли, ожидая реакции Михаила. Все-таки брат императора, второй в линии наследования, практически - представитель государя на совете. Пусть он, юридически, и не обладал никакими полномочиями. Но чего стоило одно его слово, вовремя сказанное! Если, конечно, государь к нему прислушается...И вправду, что-то мог сейчас наговорить Михаил?

Мышцы на лице его напряглись до невероятности. Жилы вздулись, наполнившиеся гневом и нетерпением. Как, ему - перечили? Судьба Петрограда была давно известна! Что они могут сделать? А этот статс-секретарь забыл о голосе разума и противится голосу царева брата? Непостижимо! Он слишком много о себе возомнил! Любимая жена поддержала бы Михаила в этом гневе, о, она бы нашла правильные слова, чтобы поставить на место наглого чинушу! А вот Михаил - Михаил сейчас правильных слов подобрать не мог. Что-то там рокотало во глубине его сердца, стучалось в душу, но было это "что-то"

- Вы слишком много себе позволяете. Я немедленно сообщу об этом моему брату. И...- Михаил поднял кверху указательной палец правой руки, дабы придать убедительности своим словам. - И я умываю руки. Если здесь, в резиденции, в символе моей семьи, династии Романовых, будет пролита кровь, то не будет в этом моей вины! И если кто-то из раненых погибнет на штыках бунтующей толпы, то уж всяко не по вине Романовых.

Столыпин покачал головой. На лице его явно читалось выражение растерянности: он совершенно не ожидал настолько бурной реакции государева брата.

- Что Вы, что Вы, Михаил Александрович! Мы и не собираемся доводить до этого. Здесь, в госпитале, все будет спокойно. Крови пролито в лазарете не будет. Мы наведем порядок в городе. Раненные герои не пострадают, уверяю Вас. Но никто не посмеет потом обвинять государя в малодушии и слабости перед растерянной толпой. Мы дадим отпор. Только дурак мог бы предлагать сидеть сложа руки и наблюдать, как редкие цепи охраны забиваются камнями, палками, расстреливаются бунтовщиками. Толпу, почувствовавшую кровь и слабину государя, постигнет разочарование. Я Вас уверяю, - Столыпин почтительно склонил голову перед Михаилом Александровичем.

За годы пребывания в Совете министров что-что, а уж общаться с одним из членов Государственного совета научился. Правда, в большинстве случаев рядом находился император, успокаивающе воздействовавший на своего решительного в неправильные моменты брата.

Михаил Александрович нахмурился. Часть души говорила ему, что Столыпин действует правильно. Памятуя о подавлении революции, он отдавал должное решительности Петра Аркадьевича, но с другой стороны... Перечить ему? И проливать кровь, когда можно просто договориться? Стоит лишь дать ответственное, не запятнанное грязью министерство, и толпа схлынет. Ведь это все, что действительно нужно стране! А "столыпинские галстуки" только испортят дело.

Поколебавшись несколько мгновений, Михаил Александрович потер руки. Он внимательно смотрел прямо в глаза не в меру дерзкому статс-секретарю.

- Мой брат уж слишком сильно полагался на Ваши способности, милейший Петр Аркадьевич. Молю Бога, чтобы в этот раз он не ошибся. Но... - принц потер руки еще более картинно.

Верный лакей, презрительно глядя на объект ненависти господина, подал полотенце Михаилу Александровичу, усердно стиравшего несуществующую кровь.

- Надеюсь, что мне удастся оправдать надежды Его Императорского величества, - снова кивнул Столыпин.

- Больше мне делать здесь нечего, - пожал плечами Михаил и направился прочь.

Все тот же лакей, цокнув каблуками по паркету, подал принцу шубу с алым подбоем.

- Храни Бог Россию, - только и сказал на прощание. - Больше, видимо, некому.

Михаил Александрович при этих словах не повернулся к Столыпину. Да и обращался он, кажется, ни к кому конкретному. Да вот только...В этой фразе было все отношение принца к надеждам Столыпина на успех. Петр Аркадьевич понимал, что в этом отношении много верного, да только вот...

Едва Михаил скрылся из кабинета, как премьер-министр вздохнул. Натужно так, как во дни первой революции.

- Что ж, милостивые государи. Теперь вся ответственность за судьбу Петрограда лежит на нас. Мы должны справиться, должны.

Столыпин, казалось, обращался к самому себе. Он смотрел только на расстеленную прислугой карту Петрограда. Прикидывал, что происходит...А происходящее совсем не радовало...

Примерно в середине совещания Занкевич обратился к Столыпину с предложением лично узнать настроение солдат, которые стояли в охранении у Зимнего.

- Непременно, узнайте. Только... - Столыпин покосился на мундир Занкевича. Тот больше походил на штабного, паркетного генерала, к которому вряд ли прислушаются солдаты.

- Все уже придумано, - Михаил Ипполитович прекрасно понял этот взгляд. - Возьму мундир павловцев, так меня быстрее примут за своего.

Столыпин довольно кивнул:

- Замечательная идея, ступайте, - и продолжил совещание.

Михаилу Ипполитовичу потребовалось едва ли больше пяти минут, чтобы истребовать нужную одежду и облачиться в нее. Несколько гвардейцев, бывших на первом этаже, с радостью предложили запасную форму, лежавшую в соседней комнате со сторожкой. Михаил Ипполитович оказался доволен столь быстро разрешившейся проблемой. Застегнув последнюю пуговицу, цокнув каблуками сапог (привычка - ее не отобьешь!), он направился прочь из Зимнего, на площадь. В голове проносились воспоминания из командования лейб-гвардии Павловским полком. Какие сражения!.. Какие подвиги!.. И все ради чего?.. Государь растерял последние крохи доверия, этом Михаил Ипполитович был совершенно согласен с Гучковым. Да и вообще... Телеграммы Алексеева говорили о развале армии. Чего можно ждать от такого правления? Необходимо утихомирить народ, ведь армия - это его часть, только вооруженная. Едва только тыл обретет то, чего желает, как на фронте будут достигнуты настоящие победы. В этом Занкевич теперь уже не сомневался.

Солдаты теснее жались к кострам, разведенным по всей площади. В иное время от бесчисленных огоньков, верно, рябило бы глаза, - но сейчас в темноте сверкало едва ли двадцать-тридцать очагов. Солдат было мало, очень мало. Они растягивались по всей длине до Адмиралтейства, а оттуда - к вокзалам. Еще теплилась - вместе с огнем - надежда на то, что подойдут войска с фронта. И если не дать восставшим занять пути, то верные престолу силу сразу же, прямо с колес, будут идти в бой. Во всяком случае, на это еще надеялись кое-какие офицеры. А вот солдаты!..

Занкевич шел мимо костров. И если у самых дверей Зимнего разговоры были веселые (ну, насколько было возможно в те минуты), люди храбрились, то чем дальше от дворца, чем глубже в холодную кровавую ночь, тем становилось хуже. Вот у какого-то костра сгрудились восемь, а может, десять стрелков, с унтерами. Они то и дело поглядывали в сторону Александровского сада. Чернота, сгустившаяся меж лысых деревьев, могла схоронить бессчетное число людей.

- А может, того? Пойдем отсюда? А? Знаю хорошее местечко, идти недалече...Хозяйка - солдатка, вдовая, но веселая! Пригреет! Накормит! А может, и еще чего, а? - это был тот самый унтер.

Занкевич старался держаться как можно дальше от этого костра, но, видимо, зря: стрелкам не было никакого дела до офицера. Они, верно, только лишь по привычке бросали взгляды окрест, но чем темнее становилось, тем слабее становилось привычка.

- А что? Этак мы тут простоим...Мы тут сколько простоим, братцы, а? Да и зачем? Оно нам надо, я вас спрашиваю, надо, братцы? - унтер не унимался.

Солдаты уже слушали его, развесив уши. Вчерашний студент, прошедший ускоренные курсы прапорщиков, выглядевший много моложе собственных подчиненных, - о, он был на высоте положения в те минуты! Чувствовал себя мыслящей глыбой, равной, а то и превосходящей самого Чернышевского с Оуэном.

- Нет, нам не надо! Здесь же как? Здесь народ поднялся, наши же братья-солдаты, рабочие, все, кто только может, вся мыслящая часть общества, вся лучшая часть народ!

Солдатам было приятно чувствовать, что они не одни. Если бы одни, да дали бы говорить унтеру? А сейчас, сейчас вся страна, получается против них пошла...Или, верно, они против страны? Да и оно все равно лучше в тепле, кто бы там кого ни бил по мордам... На открытой всем ветрам площади уж точно хуже, чем на Кирочной у той солдатки. Или где у друзей-товарищей, да хоть на Выборгской сторонушке!

- И вот сейчас мы за свободу сражаемся. А как будет у нас свобода, так и германца одолеем! Об этом все говорят, да! Все в этом уверены! - унтер, вчерашний студент, был невообразимо доволен.

Еще бы! Ведь он - часть лучшей части общества! И народ, он рядом с народом, вот с этими солдатиками! А народ - с ним, это уж по глазам было видно!

Занкевичу сейчас бы вступиться, врезать для острастки по морде (пусть не по уставу, зато по правде) прапорщику, гаркнуть, приободрить нижних чинов, да только...

Как он будет бить человека, с которым был совершенно согласен?.. Может, потому вчерашний студент и не таился от офицер: чуял, что Занкевич - с ним.

Михаил Ипполитович почувствовал, что дело сделано. Он и так узнал больше, чем требовалось. Начни спрашивать в лицо того же прапорщика, он покажется верным престолу человеком, отойди на шаг - и в спину понесутся возглас "Доколе?!". В разговорах же промеж собой люди высказывали, что было у них на душе.

На душе у Занкевича, начальника военной охраны Петрограда, кошки на душе не скребли уже - выли во всю глотку, вырастая в тигров. Зачем было сражаться, если народ против царя? Гучков был прав, кругом прав...Дело Столыпина проиграно, проиграно окончательно, если у самого Зимнего ведутся такие разговоры, да еще - среди "надежных" частей!.. А он ведь предупреждал, предупреждал Хабалова! Говорил, что надо что-то делать! А что в итоге получилось?

Со стороны Певческого моста донеслись выстрелы.

"Вот что получилось!" - подумал Занкевич, возвращаясь в теплую сторожку. Он хотел сменить мундир, уже начал было расстегивать пуговицы - да передумал. Лучше остаться в этом, чем в форме начальника военной охраны. Уж офицера-павловца десятым делом тронут...

Занкевич не оглядывался назад, а потому не заметил, как тот самый унтер повел уже даже не озиравшихся стрелков к Александровскому саду.

Михаил Ипполитович изложил все, что думал, Столыпину. Премьер ненадолго замер. Он размышлял, что следует делать.

- Что ж. Нечего и ожидать, что горстка солдат будет держаться героями на виду у миллионного города. Необходимо действовать, причем действовать незамедлительно, - наконец сказал Петр Аркадьевич.

- Но как? У нас совершенно нет сил, на которые следует положиться. Лучше дождаться здесь, собрать кое-какие припасы, возвести баррикады. Нижние чины уже заваливают бревнами и всяким сором окна и двери. Этак мы сможем продержаться до подхода основных сил, - возразил Занкевич.

Гучков обещал, что все совершится быстро, максимум - в четыре дня. Как он сообщило недавно, уже ведутся постоянные разговоры со Ставкой. Все они должны оставить одно впечатление: необходимо новое правительство. Михаил Ипполитович верил, что эта перестановка сможет убрать ответственность за тяжелое положение с плеч императора и переложить на плечи земцев и общественных деятелей. Иначе бы, наверное, он и не пошел на переговоры с Гучковым. Хотя...Занкевич боялся себе признаться, но и без такой уверенности вполне сочувствовал "Прогрессивному блоку". Ведь...В общем, они были правы, а их оппоненты - нет. В том-то и все дело, как представлялось это Михаилу Ипполитовичу, начальнику военной охраны столы огромнейшей державы мира...

И в этакой-то обстановке ожидать успеха от какой-то там активности горстки солдат? Помилуйте, да они же разбегутся! Да у них, в конце концов, по пятнадцать патронов на винтовку! А сейчас, верно, и того меньше! Какие активные действия? Ну какие?!

- Мы, - Столыпин словно бы ответил на этот вопрос. - Пойдем в самый центр восстания, туда, где сможем не дать восстанию стать настоящей революцией. Двинемся двумя колоннами. Одна - все силы, что сейчас в Зимнем, городовые, жандармы, казаки. Вторая - силы Кутепова. И так мы очистим всю набережную и окрестные кварталы...

Занкевич мысленно представил карту Петрограда. Если идти от Зимнего по набережной...Куда? На запад не получится, там восставших практически нет...На восток? Это же...

- Дума? - с некоторым удивлением спросил Михаил Ипполитович.

- Именно. Сейчас вокруг нее собираются все силы.

Столыпин сжал кулаки. В который раз он, в общем-то, сторонник парламента, сталкивался с думской оппозицией. Но ведь он дал им шанс работать дружно, плодотворно, - так нет! Снов! И кто? Снова Гучков, снова левые! Словно бы самой судьбой ему было суждено вновь с ними столкнуться.

- Но... - Занкевич пожал плечами. - Общественное мнение сейчас на стороне депутатов, и борьба с ними повлечет настоящую революцию.

- Общественное мнение, возможно, с ними. Да только не все общество - русский народ, - покачал головой Столыпин.

Хабалов и Балк молчали. Они, кажется, вовсе потеряли нить происходящих событий, и полагались теперь на волю провидения. Только Занкевич еще отдавал себя хоть какой-то отчет. Но на то он и был боевым офицером, попавшим затем на штабные должности, чтоб совершенно не теряться в пылу сражения.

- И еще. Вспомните присягу. И соответствующие статьи Свода о преступления уголовных. И все Вам станет ясно, уж поверьте, - Столыпин, похоже, наконец-то обрел полную уверенность в себе.

В ту минуту он выглядел неприступной глыбой, как когда-то на думских дебатах. Петр Аркадьевич вскочил на любимого "конька" и обрел какое-никакое, а душевное равновесие. Теперь он знал, что следует делать, - и он это сделает, несмотря ни на что.

- Это же самоубийство, лезть в самое пекло, пока не подошли основные силы! У нас нет необходимого порыва! Все-таки у нас запасные части, а не "пожарная команда" Деникина или того же Каледина! "Железных" солдат у нас нет!

- Ну так и с той стороны не германские окопы, Михаил Ипполитович. А припасы...Натиск...Что ж, придется идти быстро, не впадая в панику, не сдаваясь. И толпы отхлынут, на то они и толпы. Пока еще они не почувствовали полной безнаказанности, у нас будет шанс на победу.

Занкевич молчал. Наконец, он произнес:

- Я сделаю необходимые распоряжения.

Сказал он это тоном простого исполнителя, ничуть не охваченного одним порывом со Столыпиным.

- Уже делается. Но, если считаете нужным...Распорядитесь собираться на площади. С музыкой. Непременно с музыкой пойдем. Древние писали, что она придает храбрость. Это единственное, что еще может нас спасти...- и, тише, с посеревшим лицом. - Когда уж патронов на один скорый бой...Да...

По пути в сторожку Михаил Ипполитович наткнулся (а если точнее, это она на него чуть не наткнулась) на дверь в комнату с работавшим телефонным аппаратом. Что, если позвонить?.. Он стоял посреди коридора несколько мгновений. Может, предупредить? Предотвратить пролитие крови?.. Но нет. Он и так достаточно сделал для него. Для умного - достаточно.

А Занкевич прекрасно знал, что Гучков был одним из умнейших людей России...

И Гучков доказывал это всей России - и Ставке - в те часы с удвоенной силой...


8