# Под Луной Часть Ii

Макс Мах

Ну, вот и вторая часть пошла. История Русской Революции продолжается. Продолжается и история командарма Кравцова. Приятного чтения. Обновление 2.2.12

Макс Мах (Марк Лейкин)


Под луной

(Роман-фантазия)


Ничто не ново под луною...

Н. М. Карамзин, Опытная Соломонова мудрость, или Выбранные мысли из Экклезиаста


Часть II. Возвращение Максима

На перекрестке двух главных улиц города, там, где беспечной вереницей текли автомобили, люди, ломовики, - стоял за палисадом дом с колоннами. Дом верно указывал, что так, за палисадом, подпертый этими колоннами, молчаливый, замедленный палисадом, - так простоял этот дом столетье, в спокойствии этого столетья. Вывески на этом доме не было никакой.

Б.Пильняк, Повесть непогашенной луны


Пролог

1.1

Поезд подошел уже заполночь. Встал, окутавшись паром, на запасных путях - чуть ли не у самого депо - прогремел сочленениями, словно устраивающаяся на отдых стальная тварь, замер: только и жизни, что дыхание часовых, клочьями тумана поднимающееся в холодный октябрьский воздух, да свет, выбивающийся кое-где из-за плотно зашторенных окон.

- Чай пить будешь? - спросил хозяин салон-вагона, раскуривая трубку.

Трубку он раскуривал, не торопясь, "растягивая удовольствие", явно наслаждаясь теми простыми действиями, что почти машинально выполняли его руки. Руки же эти были руками рабочего человека, какого-нибудь слесаря с завода или крестьянина "от сохи", и широкое скуластое лицо им под стать. "Простое" лицо. Но вот глаза... Глаза у человека, одетого, несмотря на глухую ночь, по всей форме - то есть, в сапоги, летние шаровары, и френч, перетянутый ремнями - глаза у него были отнюдь не простые. Умные, внимательные, "проницающие"... Хоть и "улыбнуться" могли. Сейчас улыбались:

- Ну?

- Буду. Спасибо, - собеседник был моложе, интеллигентней, и как бы не из евреев, но вот какое дело, ощущалось в этих людях нечто, что сближало их, превращая едва ли не в родственников, в членов одной семьи. Но, разумеется, родственниками они не были.

- Слышал? - не оборачиваясь, спросил старший застывшего в дверях ординарца.

Слышал, конечно. Как не услышать, даже если нарком говорит тихим голосом? Ординарец ведь не первый день на службе. Еще с Гражданской остался, попав в "ближний круг" в Туркестане, да так и прижился. Не стучал и глупостей до чужих ушей не допускал. А служил исправно, так зачем же другого искать?

Однако всегда есть слова, что не только при посторонних не скажешь, но и при своих - подумаешь: "а стоит ли?" И промелькнуло что-то во взгляде молодого собеседника, что не укрылось от внимательных глаз хозяина салон-вагона, насторожило, заставило, собравшегося было расслабиться в компании с младшим товарищем, собраться вновь.

"Что?" - спросили глаза старшего, когда собеседники остались одни.

- Скажи, Михаил Васильевич, я похож на сумасшедшего? - медленно, словно бы взвешивая слова, спросил человек, которому предстояло вскоре стать "военным министром" Украины.

- Говори, Иона, - предложил Фрунзе, выдохнув табачный дым, - здесь можно. Минут пять... можно.

Якир бросил короткий, но не оставшийся незамеченным взгляд на закрытую дверь, потянул было из кармана галифе портсигар, но остановил движение, и посмотрел наркому прямо в глаза.

- Через несколько месяцев, Михаил Васильевич... - произнёс он ровным голосом. - Когда точно, не скажу. Не знаю. В феврале или марте... Зимой... Еще снег лежал. Обострение язвы... Политбюро приняло решение - оперировать...

- Политбюро? - самое странное, что Фрунзе не удивился. Он только побледнел немного и сильнее прищурился.

- Сталин, - коротко ответил Якир. Он тоже побледнел сейчас. Пожалуй, даже больше, чем Фрунзе. - Рыков, Рудзутак... Вы не встанете с операционного стола, - сказал он, переходя на "Вы". - Сердце не выдержит или еще что... Точно не помню.

- Не помните... - переход на "Вы" оказался заразительным, но и то сказать, занимало сейчас Фрунзе совсем другое. Взгляда он не отвел, хотя глаза вдруг стали какие-то рассеянные, о трубке забыл, но при этом казался спокойным. - Что еще расскажешь?

- Конспективно... - как бы через силу произнес Якир. - За недостатком времени... - взгляд стал тяжелым. - Льва Давыдовича вышлют в двадцать девятом или тридцатом. Уедет в Турцию, потом в Мексику. Каменева расстреляют в тридцать пятом. А меня, - бледные губы растягиваются в подобие улыбки, - в тридцать восьмом вместе с Тухачевским, Кравцовым и Эйхе... Рыкова еще, и Бухарина, но их по другому процессу и, кажется, в тридцать седьмом.

- А с ума, значит, не сошел?

- Нет.

- Тогда, что?

- Не знаю, - покачал головой Якир. - Девять дней уже... с этим живу. Проснулся утром, а оно тут, - коснулся указательным пальцем своего лба. - А стреляли в затылок, как и сейчас...

- Он? - Фрунзе не уточнил, кого имеет в виду, но собеседник понял.

- Он, - кивнул. - А еще Молотов, Рудзутак, Каганович, Ворошилов...

- А Серго? - странно, но Фрунзе не спешил закончить этот бредовый во всех смыслах разговор.

- Застрелился в тридцать шестом.

- Серебряков?

- Его застрелил какой-то сумасшедший в тридцать четвертом... Вы не понимаете, я ... я года до пятидесятого все помню. Иногда с подробностями... Форму свою помню. У нас в тридцать пятом персональные звания ввели, так мы с Уборевичем командармов первого ранга получили... Кажется, еще Кравцов и Шапошников, но про них я не точно помню... Нехорошо... Вы мне не верите?

- Верю, - в голосе Фрунзе прозвучала вдруг тяжелая нечеловеческая усталость. И еще что-то.

"Тоска?"

Но в этот момент, с легким стуком в дверь, в салон вернулся ординарец Фрунзе.

"Ну, и что мы будем с этим делать?" - молча, одними глазами спросил Якир.

"Будем... жить", - твердо ответил нарком.


1.2

Автор считает своим долгом еще раз объяснить доверчивому читателю и напомнить вдумчивому, что все имена и фамилии, а также географические названия и исторические факты, упомянутые в книге, - суть вымышленные. Любое их совпадение с реальными именами и фактами - случайно, как непреднамеренны и нечаянны совпадения с обстоятельствами жизни и деятельности, чертами внешности и характера реальных исторических персонажей. Описываемые в книге местности, пейзажи и строения так же скорее являются плодом авторского воображения, чем кропотливым и документальным очерком реальных мест и архитектурных объектов. И еще раз, все описанное в этой книге суть авторский вымысел. Это АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ИСТОРИЯ, а значит, все происходило совсем иначе...


## Глава 6. Разговор по существу


1.

Возвращение оказалось неожиданным, но, тем более, приятным. Вроде сюрприза, или "не ждали", который устраивает тебе любимая женщина. Ты и не надеешься даже, и ночь на дворе, а в дверь стучат. Но не грозно или опасно. Не тревожно, а как-то так, что сердце сразу ударяется в бег. Ты идешь к двери, отпираешь, а на пороге - она. Вступает оркестр, летят фейерверки и брызги шампанского, цветы, белье...

Впрочем, сюрприз получился приятным вдвойне: Рашель уже три месяца работала в Москве. Замужняя или нет, но если "дан приказ...". Одним словом, куда партия пошлет. А партия в лице Орготдела ЦК захотела вдруг увидеть товарища Кравцову в своих "тесных рядах" на Старой площади. Товарищ Коротков, едва не слетевший с должности заведующего Орготделом тревожной зимой двадцать четвертого, вдруг вспомнил о Кайдановской - и откуда бы ему ее знать? - и вызвал Рашель в столицу. Возможно все-таки, случайно, но, оглядываясь из сегодня во вчера, пожалуй, что, и со смыслом.

"ЦК - это ведь..."

Однако смыслы, как уже бывало в жизни Кравцова в прошлом, множились впустую. Цельной картины событий пока не выстраивалось, а жаль. Макс предпочел бы - чего уж там - жестокий свет определенности блужданиям в тумане, но...

"Человек предполагает, а Партия и ее Ленинский Центральный Комитет располагают. Где-то так".

За прошедшие полтора года его кабинет практически не изменился, да и с чего бы? Люди еще не научились менять "мебель и картины", едва успев занять начальственное кресло. Во всяком случае, не все. Впрочем, и времени, чтобы пообвыкнуть и начать "думать о глупостях", у них не оказалось. Туровский провел в этом кабинете пять месяцев, будучи всего лишь И.О. начальника Управления, Лонгва - девять. Но и он всего лишь около полугода являлся полноценным начальником. И все это время кое-кто - не называя имен "бессмертных" всуе - очень тихо, но крайне последовательно гнобил Военконтроль, пытаясь низвести его на уровень рядового управления, наподобие одного из управлений Генерального Штаба. Но не срослось у товарищей, кто-то другой - но тоже "под сурдинку" и как бы невзначай - не давал Феликсу Эдмундовичу и Валериану Владимировичу дожать военную контрразведку "до полу". Подковерная борьба продолжалась долго, но месяц назад Лонгву перевели в наркомат, а на его место назначили Эйхе, и это был хороший знак, поскольку Куйбышев и Сталин бывшего военного министра ДВР на дух не переносили. Но и Генрих Христофорович недолго "исполнял обязанности". Три дня назад Кравцова вызвали в Москву, "облобызали" - Фрунзе вполне дружественно, Троцкий - несколько сухо, но как будто даже с теплотой - и вновь назначили начальником Управления, оставив Эйхе в должности первого зама. Теперь уже Макс должен был чесать в затылке: после его полуторагодовой эпопеи - и с Генрихом в качестве заместителя - прежняя должность не казалась уже вполне знакомой и понятной. Впрочем, то, что представляется значительным в пятимиллионной армии, вероятно, является чем-то большим в армии пятисоттысячной. Тем более что Кравцов уже семь месяцев имел категорию К-12 , и отменять ее "в связи с вступлением в новую должность" никто, как будто, не собирался.

Макс сел за стол и провел ладонью по пустой столешнице.

"Что было, что будет, чем сердце успокоится?"

Что было, он знал или, как минимум, догадывался. Что будет, не ведал теперь никто, даже он. А вот сердце...

Казалось, последние километры до Москвы, он не сидел в салон-вагоне, деля досуг с дымящейся трубкой и стаканом чая, а бежал рядом с поездом. Нетерпение снедало его, сердце неслось вперед, надеясь, верно, обогнать, натужно прущий сквозь ночь паровоз. И мысли... Мысленно он уже обнимал Рашель, целуя ее в губы и в волосы, ощущая под рукой упругий изгиб спины.

"Любовь". - Он был счастлив, и даже горькое чувство расставания, жившее в его груди долгих три месяца, подтверждало, что чудо случилось на самом деле.

"Аминь!"


***

- Здравствуйте, товарищ Троцкий! - Сказал он, входя в известный кабинет.

- Здравствуйте, Макс Давыдович. - Троцкий вышел из-за стола, шагнул навстречу, энергичным жестом протянул руку. Сверкнули стекла чеховских пенсне. - Сердечно рад вас видеть, товарищ Максим! Какова обстановка в Питере? Как там Леонид Петрович? Не укатали сивку крутые горки?

Ну, что ж, вопрос по существу. С февраля двадцать пятого Серебряков совмещал должности председателя Петросовета и первого секретаря Ленинградского городского комитета партии. До покойного Зиновьева ему, конечно, было еще далеко, да и члены ЦК Молотов и Евдокимов - Предсовнаркома Северной Коммуны и первый секретарь губкома - в известной мере ограничивали власть "вождя питерских большевиков". Тем не менее, с мая двадцать четвертого, то есть, после тринадцатого съезда, Леонид являлся членом Политбюро, а это по нынешним временам означало много больше, чем членство в Оргбюро ЦК, в котором Серебряков состоял, чуть ли не с девятнадцатого года.

- Леонид Петрович необычайно энергичный человек. - Ответил на правильно сформулированный вопрос Макс. - Энергии у товарища Серебрякова на других двоих хватит, а организованности и методичности, возможно, и на троих.

Задавая вопрос, Троцкий упомянул старую партийную кличку Кравцова, но фокус тут был "с двойным дном". Так Макса называли в эсеровской боевой организации еще до отъезда в Италию, а из большевиков - один только Ленин, знавший историю с псевдонимом, что называется, из первых уст. Следовательно, обращаясь таким образом, Лев Давыдович намекал на некие весьма тонкие обстоятельства. Простыми словами, предлагал Кравцову ту же меру доверительности во взаимных отношениях, какая существовала у Макса с Лениным. Впрочем, этот пункт следовало еще уточнить. Во избежание недоразумений, так сказать. Да и самому решить, наконец, "что такое хорошо, а что такое плохо". И не вообще - где-нибудь, когда-нибудь - а здесь и сейчас, в Советской России в 1925 году от Рождества Христова.

- На троих. - Кивнул Лев Давыдович, повторяя эти простые, казалось бы, слова за Кравцовым. - Три должности, три человека, ведь так?

- Теоретически, так. - Не стал спорить Макс. - А практически, у кого из нас меньше двух должностей?

"У вас, к примеру, их сколько, Лев Давыдович?"

- Даже и не знаю. - Улыбнулся Троцкий, принимая без возражений как бы случайную оговорку Кравцова. - Кажется, ни у кого. Присаживайтесь, товарищ Кравцов. - Итак, Максу открытым текстом предлагалось чувствовать себя "одним из наших". Не мало.

- Разговор нам предстоит долгий, - продолжал между тем Троцкий, без спешки, возвращаясь к своему месту. - Но обещаю, лекций о международном положении сегодня читать не стану, - еще одна быстрая улыбка. - Чаю хотите?

- Хочу. - Макс пассаж про лекции понял правильно. Он помнил их прошлую встречу, и выходило, что Троцкий даже "дурака валяет" со смыслом, хотя и ни разу не в простоте.

"Не прост. Ну, другого и ожидать не приходится. Вождь все-таки..."

Макс не стал заставлять себя упрашивать или, не дай бог, дожидаться наводящих вопросов. Он закурил и неторопливо, с деталями, но без "панибратства" - то есть, соблюдая четко выверенную дистанцию - обрисовал перед членом Политбюро, председателем ВСНХ СССР и председателем Реввоенсовета ситуацию в Питере, акцентируя все же положительные моменты, хотя и "насущные проблемы" игнорировать, не стал. Просто не педалировал. Не пытался интерпретировать в том или ином свете, что зачастую являлось большим соблазном для любого включенного в "большую игру" партийного функционера. Но Кравцов делать этого не хотел и не стал. Разбирающийся в вопросе слушатель - а Троцкий таковым именно и являлся - и "информацию к размышлению" из его рассказа получил, и кое-что об отношениях, сложившихся между внезапно и высоко взлетевшим Серебряковым и своим нынешним собеседником, ходившим в несколько иных чинах и званиях, более или менее выяснил. Впрочем, Максу скрывать нечего. Он Леонида и раньше - в Гражданскую - оценивал скорее положительно, чем наоборот, хотя в друзьях и не числил. Но и Серебряков, к своей чести, вел себя в непростых обстоятельствах Кравцова, можно сказать, безукоризненно.

Макс ведь, если быть предельно откровенным, представлял собой ту еще "головную боль". Весьма проблемная персона, если выражаться с оглядкой на литературную традицию будущего. С одной стороны, явно в опале, но имелась, чего уж там, и другая сторона вопроса...

Едва состояние Ильича ухудшилось, как тучи над головой Кравцова сгустились, и начало отчетливо погромыхивать. На Двенадцатом съезде в ЦК избрали со скрипом и чуть ли не со скандалом. Куйбышев по просьбе "некоторых членов Президиума съезда" лично проверял списки для голосования. А в это время, Сольц - от имени ЦКК - и Трифонов, как председатель Военной коллегии Верховного суда, вполне официально и в известной мере демонстративно расследовали правомерность "некоторых действий" управления Военного контроля, вообще, и начальника управления лично и в частности. Не мало. Для некоторых - и того более. Но следовало иметь в виду, что это все-таки были, скорее, цветочки, чем ягодки. Где-то за кулисами этого абсурдного миракля, чудились опасные - как касатки в океанских глубинах - тени руководителя ОГПУ и наркома РКИ. Что заставляло "суетиться" Дзержинского, Макс знал "с точностью до третьего знака", но вот откуда взялась вдруг такая неприкрытая ненависть к начальнику Военконтроля у товарища Куйбышева, сходу даже не сообразишь. Впрочем, Макс полагал, что последней каплей стало дело Промбанка. Это походило на правду, но подробности известны не были. Однако не в этом суть. Любому непредвзятому наблюдателю становилось очевидно, Кравцова "дожимают" и, раз так, то вскоре дожмут. Но при этом, на удивление "просвещенной публики" в члены ЦК на съезде он все-таки прошел. И, хотя "легко и непринужденно" слетел тут же с Управления, из обоймы неожиданным образом не выпал.

Для начала Склянский отправил его из Москвы "подальше", продавив назначение на корпус в Западном военном округе, куда как раз прибыл товарищ Тухачевский. Тоже не подарок, учитывая, что Михаил Николаевич Макса Давыдовича не то, чтобы недолюбливал, но относился к Кравцову с прохладной настороженностью, не понимая, очевидно, кто он и "зачем здесь". Однако имелись и приятные моменты, командир корпуса в сильно сократившейся РККА - фигура, а не просто так, "погулять вышел". Да и Тухачевский - это еще не весь округ. Начштаба у "Красного Бонапарта" служил Иван Глудин, с которым Кравцова связывала давняя и притом взаимная приязнь, и других знакомцев среди командного и политического состава округа хватало. Опасения же Тухачевского оказались не напрасны. Не прослужив "на корпусе" и пяти месяцев, Макс был назначен заместителем командующего.

Ходить под Михаилом Николаевичем оказалось весьма любопытно. Тухачевский был умен, если не искать более сильных эпитетов. Ярок, разнообразен, не однозначен. Интересен, как человек и командир, неординарен в роли политического авантюриста. Впрочем, похоже, что и Тухачевский вполне оценил своего неожиданного заместителя. Понял, что не стучит и не подсиживает, и в свою очередь без суеты поддержал, когда кто-то из "бывших партизан" попробовал организовать на Кравцова персональное дело. Бывшие офицеры - да еще из эсеров - начинали вызывать в армии уже не глухое раздражение, а открытое недовольство: бывшие унтеры и рядовые запасных полков начинали строить свои "блестящие карьеры". Однако кто-то другой - и кто бы, спрашивается, это мог быть? - не только радел о Максе, заботился о нем и защищал, но и вел "свою фигуру" не дрогнувшей рукой от должности к должности, словно прогонял сквозь строй, нигде не давая, впрочем, осесть, обжиться, обзавестись друзьями и прочными связями. Сначала, корпус в Минске, затем Смоленск, и вдруг раз, и Кравцов - взлетев в небо Республики фейерверком - получает Округ. То есть, не заместителем идет к "заслуженному товарищу", не начштаба или помощником, а именно командующим. И не просто на Округ - Округов хоть и немного, но и не мало - а на такой, что голова закружилась, едва прочитал приказ. Первый советский военный округ - это не кот насрал, а высокая честь и тяжелые обязанности, легко конвертируемые в обязательства, по которым еще платить и платить.

Ленинградский округ Макс принимал у Гиттиса, с которым до этого не был даже знаком. Но процедура личного знакомства и не предполагала.

"Командование сдал, командование принял!" - Все как всегда, все как везде. Армия - армия и есть со всеми своими Pro et Contra.

Зато Серебряков встретил "как родного", - точно старые друзья, - хотя в Гражданскую всего лишь "приходилось изредка встречаться". Служили вместе - вот, собственно, и все. И никакими особыми "знаками" их мимолетные рабочие отношения на самом деле отмечены не были. И все-таки председатель Петросовета не ограничился формальной вежливостью, принятой на определенном уровне начальствования. Обнял нового командующего и разулыбался, припомнил к слову предыдущую встречу в Москве и, по-видимому, не зря. Тогда, как и теперь у этих вот "отношений" имелся определенный подтекст, понятный лишь в контексте непростой истории молодого советского государства. Впрочем, времена меняются и никогда не повторяют пройденного, как неоднократно учили нас товарищи диалектики. В одни и те же воды, два раза не войти... Как ни крути, а хорошо сказано. Но, главное, верно: тогда, почти два года назад, в небесах Республики собиралась неслабая гроза очередного политического кризиса. Впрочем, всего лишь одна из многих, да еще и при живом Ильиче, что уже совсем не мало. Нынче же, если не прибегать к вычурным эпитетам, наступило неожиданное затишье. Перед бурей или, напротив, после грозы, покажет время, но coup d'état Каменева и Сталина провалился. Смены политической власти не произошло - Фрунзе, Сокольников и Рудзутак аккуратно, но твердо поддержали Троцкого и Серебрякова - и Кравцов неожиданно получил Округ. Возможно, лояльность Макса не обсуждалась, поскольку принималась по умолчанию, но так на самом деле сложились обстоятельства. Куда он, на хрен, денется с подводной лодки? Оттого, по-видимому, и Серебряков выглядел более чем дружественным, но вот Григорий Еремеевич Евдокимов - секретарь Ленинградского губкома - смотрел зверем, словно не только доподлинно знал, что Кравцов - "вражина", но и догадывался, кто на самом деле уложил в дубовый гроб его любимого патрона и бывшего питерского вождя по совместительству.

А вот Молотов, о близости которого к Сталину не знал только "ленивый и нелюбопытный", как ни в чем не бывало, зазвал на обед, где Полина и Рашель устроили диспут о НЭПе и партийной этике и на этой почве едва ли не сразу подружились, хотя и не сошлись ни разу в своих мнениях. Рашель отстаивала точку зрения Троцкого о роли финансовых рычагов в управлении хозяйством Республики, а Жемчужина склонялась - вероятно, не без влияния супруга - к позиции левых. Сталин и Каменев резко выступали против расширения экономической экспансии капитала, грозившей, по их мнению, скорым политическим - и, возможно, даже военным - выступлением, и вполне справедливо указывали на расцветшую в последнее время "устряловщину", не говоря уже о "возвращенчестве" и заигрывании со спецами. Признаться, во всем этом для правоверного коммуниста, и впрямь, виделись признаки пораженчества, и ощущалось отступление от идеалов, включая моральное разложение, партчванство и рвачество. Но, следовало иметь в виду, на что и указала в ходе "острой, но конструктивной дискуссии" Рашель Кравцова, что построение социализма в одной отдельно взятой стране - не есть дело простое и понятное с первого взгляда. Пути развития Революции в бедной, неграмотной, да еще и разоренной войной стране, не прошедшей к тому же наподобие других европейских стран горнила модернизации, оставались неведомыми и представлялись, как минимум, неоднозначными. Так что женщинам было о чем поговорить, но вот мужчины ограничились обсуждением сухой прозы жизни. Северная Коммуна являлась ведь, как ни крути, индустриальным сердцем Союза ССР, и мало кто знал лучше о том, как "бьется" это сердце, чем председатель Совета Народных Комисаров Северной Коммуны Молотов.

Ели украинский борщ и тефтели с отварным картофелем, выпили водки - женщины тоже - заговорили о городе. Тема почти случайная, тем более что из четверых присутствующих лишь Кравцов и Молотов знали Питер по прошлой жизни, однако нейтральная, неопасная, позволяющая "навести мосты". С Вячеславом Михайловичем Макс раньше знаком не был, но кое-что о нем слышал, да и "память будущего" нет-нет да подбрасывала кое-какие "детали к образу". В целом Молотов оказался человеком довольно симпатичным и явно неглупым. Но как коммунист, показался Максу излишне прямолинейным, а в качестве партийного функционера - слишком осторожным, если не сказать большего. К тому же Молотов заикался и его это, по-видимому, подспудно тяготило, заставляя быть даже "упертей", чем он, возможно, был на самом деле. А вот жена у него оказалась куда как более открытой женщиной. Громкая и яркая, хотя и не слишком красивая, Полина Семеновна производила приятное впечатление, но в отличие от Рашели Семеновны самостоятельной партийной личностью не являлась. Во всяком случае, пока...


2.

Кравцов раскурил трубку и, встав из-за стола, подошел к одному из двух окон, выходивших на улицу. Разросшиеся деревья почти полностью закрывали от него проезжую часть, но все-таки в их голых ветвях было больше простора, чем в пространстве, сжатом каменными стенами.

"О дайте, дайте мне свободы..."

Но, если честно, ария князя Игоря совершенно не подходила ни к настроению Макса, ни к той ситуации, что сложилась в Республике.

"Дивлюсь я на небо...

...Та й думку гадаю:

Чому я не сок╕л,

Чому не л╕таю,

Чому мен╕, Боже,

Ти крилець не дав? -

Я б землю покинув

╤ в небо зл╕тав!"


Но и дивиться на самом деле не на что. Все случившееся являлось хоть и не проясненным в деталях, но вполне очевидным с точки зрения главных тенденций, определявших ход социальной революции в России. К сожалению, многопартийность "среди родных осин" не прижилась, и виноваты в этом были в одинаковой степени и большевики, и их оппоненты. Макс лучше многих других представлял себе процессы отчуждения, уведшие в оппозицию левых эсеров, меньшевиков и анархистов. Увы, но не срослось. Были ли виноваты в этом Ленин и Троцкий? Очевидно, да. Но не следует забывать, что Прошьян и Мартов приложили к этому никак не меньше усилий. А результат печален: не подпертые ни слева, ни справа конкурентами и союзниками, коммунисты все глубже погружались в мрачное одиночество единственной политической силы в стране. Возникала и все больше усиливалась - в ущерб демократическому централизму - партийная бюрократия. Ну и в довершение всех бед, в отсутствие межпартийной конкуренции резко усилилась, достигнув невероятного напряжения, фракционная борьба...


***

Между первым и вторым стаканами чая обсудили военную реформу. То есть, "обсудили" - всего лишь форма речи. Риторический прием. Приличия ради, так сказать. На самом деле говорил в основном Троцкий, задавая Кравцову вопросы только по некоторым, очевидно особо тревожившим предреввоенсовета аспектам проводимых изменений. Однако не все так просто, и вновь, как и прежде, в их первую "неофициальную" встречу, это не было обыкновенной лекцией на заданную тему. Никак нет. Если слушать внимательно - а Макс был более чем сосредоточен - из высказанных Львом Давыдовичем мнений и "мыслей вслух" можно было узнать, и, разумеется, не случайно, "многое о многом". Умный оценит, как говорится, глупец - не поймет. Но Кравцов не дураком уродился: и понял и оценил. Компартия была далека от единства и однородности своих членов. Она состояла из многих, зачастую радикально отличающихся групп. Старые большевики и новые партийцы, пришедшие в организации после октября семнадцатого. Выходцы из других революционных партий, до сих пор имевшие, пусть иногда и далеко спрятанное собственное мнение, и правоверные, колебавшиеся всегда и только вместе со своим партийным списком. Эмигранты и "местные", те, кто провел свои лучшие годы в тюрьме и подполье. Ответработники и рядовые солдаты партии, городские и сельские, образованные и не слишком. Встречались среди них и искренне верующие, и те, кто с трудом подбирал слова на "великом и могучем". Да еще - до кучи - и возникшая, казалось бы, ниоткуда бюрократия, партийная, военная, хозяйственная... Ну и идеалисты, - куда же без них! - начетчики, оппортунисты... Кого только не было в "тесных рядах", кто только не вносил свою лепту в общее дело! И у всех, как и должно быть, свои интересы, свое особое видение "путей развития русской революции". Но и в верхах - So viele Menschen, so viele Meinungen , как говорят вслед за латинянами немцы. У каждого из Вождей - своя теория, свои сторонники, и, разумеется, свое Эго. Иногда - у некоторых - даже два.

- Макс Давыдович, - Троцкий дождался, пока закроется дверь за порученцем, принесшим им горячий чай, и пытливо посмотрел на Кравцова. - Что произошло в январе 1922?

"В январе двадцать второго... хм..." - мысль пронеслась быстрым эхом, отзвуком давней бури, но извне, вероятно, заметить это было нельзя.

- Это было насыщенное событиями время, - пожал плечами Кравцов. - Убийство Зиновьева, подготовка к съезду, пленум ЦК, восстановление Военконтроля... Что конкретно вас интересует в январе двадцать второго?

- Я имею в виду дело Микояна. - Взгляд Троцкого отяжелел, и стекла пенсне напряженную сосредоточенность глаз не скрыли, а, казалось, напротив - усилили.

- Никакого дела не было, насколько я знаю. - "Охота на охотника" являлась личным поручением Ленина, и никто об этом деле ничего определенного не знал, и знать не мог. Тем тревожнее становилось от осведомленности Троцкого.

- Не было. - Кивнул Вождь. - Дела не было, а что было?

- А что вам рассказал об этом Михаил Михайлович? - Допущение казалось вполне здравым: Лашевич с недавнего времени снова вошел в РВС, став еще одним заместителем Троцкого и одновременно заместителем наркома по Военным и Морским делам Фрунзе.

- Не будьте наивным, Макс Давыдович. - Пыхнул папиросой Троцкий, не отпуская, впрочем, тяжелого взгляда. - Лашевич мне такие вещи рассказывать не станет. Он был, да и остался, сторонником Григория Евсеевича, оттого его в "посредники" и определили. Компромиссная фигура - ни с Фрунзе против меня, ни со мной против Фрунзе...

- Тогда я должен знать источник вашей осведомленности. - Твердо поставил условие Кравцов. Возможно, он зарывался, но, с другой стороны, "нутром чуял" - иначе нельзя. Шестерить не хотелось даже перед Троцким, как бы Кравцов не уважал Льва Революции "за глаза".

- Мне рассказал об этом Владимир Ильич. - Троцкий чуть дернул губой, но это было единственное проявление эмоций, которое он себе позволил. - Я знаю, некоторые... товарищи... распускают о наших с Владимиром Ильичем отношениях вздорные, клеветнические слухи, но истина, Макс Давыдович, в том, что на самом деле нас связывали узы взаимного уважения. - Такая откровенность сначала показалась Максу чрезмерной, но в следующее мгновение он понял, что Троцкий не вербует нового клеврета, а строит отношения с важным союзником, с которым или откровенность за откровенность, или никак. - У нас с Владимиром Ильичем давняя история взаимоотношений, так сказать. Бывало, спорили. Иногда остро и бескомпромиссно, но мы всегда исходили из мысли, что идейная борьба в партии не означает взаимного отметания, а означает взаимное воздействие. А с годами... Со временем мы научились не только уважать один другого, но и ценить интеллектуальные различия, точно так же, как общность видения перспектив и тот революционный посыл, что едино определял его и мою жизнь. Вы знаете, Макс Давыдович, что Ленин был категорически против того, чтобы поминать мне или, скажем, вам не большевистское прошлое? Да, да, и вам тоже, - чуть усмехнулся Троцкий. - Я, можно сказать, бывший меньшевик, а вы, и вовсе, не социал-демократ, ведь так?

- Так. - Согласился Кравцов.

Эту особенность Ленина он помнил и ценил. Ульянов, как ни крути, являлся истинным социалистом. Он, похоже, искренне не понимал, что за дело, кто ты по происхождению - национальному ли, партийному. Главное, кто ты сейчас. С кем, и против кого.

- Вы знаете, что он хотел, чтобы я стал наркомом внутренних дел в первом послеоктябрьском правительстве? Я отказался. Он предложил наркомат внешних сношений... Но от Наркомвоенмора я уже не отвертелся. Так вот, попытки стравить нас, опорочить меня в глазах Ленина предпринимались постоянно и с невероятным упорством. Но тяжелее всего стало в двадцать первом. Тогда некоторые товарищи и под Владимира Ильича тихой сапой подкоп повели. Впрочем, это излишние подробности. Скажу вам, Макс Давыдович, правду: бывали и между нами периоды отчуждения. Не забывайте так же, что Ленин доверял Зиновьеву. Они были очень близки в течение длительного времени. Их имена связывали вместе не только друзья, но и враги. Такое не забывается... Вы знаете, что Сталина провел в Генеральные Секретари Зиновьев? Да, да! Из могилы, можно сказать, но так ведь и обстояли дела. Григорий Евсеевич опасался усиления моих сторонников в ЦК. В октябре двадцать второго, уже после второго удара мы много говорили с Лениным. Тогда, среди прочего, Владимир Ильич снова обратил мое внимание на вас, товарищ Кравцов, и кое-что рассказал, взяв с меня слово, сохранить это между нами. Как видите, я свое слово сдержал. Но теперь... если мы предполагаем, работать вместе, то нам следует с этим определиться.

- Работать вместе? - уточнил Макс, ощущая странную смесь безумного интереса и раздражения.

- Что ж, - Троцкий отвел взгляд, встал из-за стола, поднес к губам стакан с чаем, но пить не стал, передумал. - Вы коснулись крайне болезненной темы, товарищ Кравцов. Трудной и неприятной, если говорить начистоту, но оттого, не менее актуальной. Настоящей, если хотите. Фракционная борьба, блокирование - в этом не было бы ничего плохого, если бы все это оставалось в рамках демократического процесса. Напротив, я всегда выступал за свободу выражения взглядов, за дискуссию, даже самую острую и нелицеприятную дискуссию. Владимир Ильич в этом смысле был так же привержен идеалам революционной демократии, как и я. Ленин всегда говорил, что до тех пор, пока оппозиция остается в рамках устава, она есть неотъемлемая часть партии, и никакие репрессии не могут быть применены к тем, кто открыто и свободно отстаивает свое мнение. Однако... Я думаю, вы прекрасно видите, что идейная борьба в партии постепенно, но определенно превратилась в борьбу группировок, в борьбу за власть. Ленин все это тоже видел, поверьте. Он... Его это беспокоило... мучило, как, впрочем, и многих других. Он искал способ сохранить единство в партии, что, в конечном счете, означало - единство ЦК. Осенью двадцать второго мы обсуждали с ним способы борьбы с государственным бюрократизмом, но в ходе обсуждения достаточно быстро оказались лицом к лицу с проблемой бюрократизма партийного. Конкретно, речь зашла о положении в Оргбюро и Секретариате ЦК. И тогда он спросил меня, "значит, вы предлагаете открыть борьбу не только против государственного бюрократизма, но и против Оргбюро ЦК?" Ну, что я должен был ответить? Мне ответ был очевиден, но, как выяснилось, Владимир Ильич понимал дело ничуть не иначе, чем я. "Пожалуй, что так", - ответил я. А он и не удивился. "Ну, что ж, - сказал он мне, - я предлагаю вам блок: против бюрократизма вообще, против Оргбюро в частности".

- А вы? - спросил тогда Макс, вспомнивший этот разговор, читанным им где-то когда-то в уже неосуществимом будущем.

- Я сказал ему, что с хорошим человеком лестно заключить хороший блок. Так что же произошло в январе двадцать второго с товарищем Микояном?

- Его взяли с поличным мои люди во время беседы с председателем Сибревкома Лашевичем. - Ответил Кравцов. - Лашевич тут же сдал назад, объявив, что все это дело попахивает провокацией. Но Микоян, которому деваться было некуда, чистосердечно признался, что послан в Новониколаевск Сталиным с целью, не допустить избрания на съезд сторонников Троцкого и Смирнова. Протокол допроса я доставил Владимиру Ильичу. Ваши сторонники на съезд прошли. Сторонников Зиновьева проредил в Питере Леонид Петрович. Результаты известны...

- И получается, что мы с Лениным сделали ровно то же, что собирались сделать Сталин и Каменев.

- Так, они, Лев Давыдович, и сделали. - Пожал плечами Кравцов. - На двенадцатом съезде. Помните?

- Помню. Значит, готовы пойти на некоторые компромиссы?

- Уже пошел. - Хмуро ответил Кравцов, закуривая.

- Знаю. - Кивнул Троцкий. - И не вижу причин для самобичеваний. В конце концов, вы можете гордиться: идею противовесов, - губа Троцкого снова дернулась в раздражении, - предложили вы, а мы с Владимиром Ильичем всего лишь провели ее в жизнь.

- Вопрос можно? - спросил Макс.

- Ну, если мы вместе, не вижу причин отказывать. - Улыбка у Льва Давыдовича получилась кислая, и Кравцов, кажется, знал, почему.

- Как вам удалось заставить ЦК принять "завещание Ленина"?

- Если честно, почти случайно. - Троцкий взял папиросу, закурил. - Практически чудо. - Выдохнул он дым. - Случайное арифметическое большинство на пленуме ЦК.

- Почему вы отдали Сталину Совнарком?

- Он сложил полномочия Генерального Секретаря, уступив пост Смирнову. Мы не хотели открытого конфликта. Совнарком представлялся серьезной заменой, тем более что мне "предложили" ВСНХ вместо Наркомвоенмора. Грех было жадничать...


3.

Видимо, солнце сместилось на небосклоне, или еще что, но оконное стекло потемнело вдруг, и в сизой полупрозрачной глубине возникло отражение. Кравцов всмотрелся в собственное лицо - ему редко приходилось видеть себя в зеркале, - и, в целом, остался увиденным доволен. Хорошее лицо, выразительное и не бабское, как у некоторых до времени погрузневших товарищей. Без лишнего жира и с той лаконичностью черт, что указывает обычно на присутствие характера и замысловатость жизненной истории. Лицо состоявшегося человека, солдата и революционера, каким он, как ни странно, себя теперь ощущал не только на людях, но и оставшись наедине с самим собой. Прошлое, потерявшееся в отмененном будущем, не довлело над ним, все дальше уходя в темные глубины забвения, но и не оставляло вовсе.

"Троцкист, - подумал он с неожиданным удивлением, рассматривая себя в призрачном зазеркалье плохого оконного стекла. - Ну, надо же, настоящий троцкист!"

Самое смешное, что - правда. И словцо такое, пущенное левой оппозицией, пошло ходить в последний год - по началу, правда, только среди своих, то есть товарищей - по просторам Советской России, да и по существу определение было верным. Троцкист - сиречь сторонник Троцкого. А как еще следовало понимать едва ли не формальный союз, заключенный ими во время недавнего - вполне исторического - разговора? Что ж, факты упрямая вещь, но не союз с "иудушкой Троцким" на самом деле беспокоил Кравцова. Он знал цену ярлыкам и, если что и помнил отчетливо из своего вывернутого наизнанку прошлого, так это историю ВКП(б), читанную им - другим Кравцовым - в "Кратком Курсе" и вполне прочувствованную через историю собственной жизни. Детство Кравцова - не вообще детство, а годы сознательного дошкольного и раннешкольного существования - пришлось на последние деньки "Оттепели". В букваре красовался портрет дедушки Хрущева, а по черно-белому телевизору шли фильмы, истинный смысл которых он понял много позже, когда их уже практически изъяли из показа. "По тонкому льду", "Тишина", "Чистое небо"... В книжках старшего брата, рассказывалось о замечательных героях Гражданской войны - Якире, Тухачевском, Блюхере, и взрослые во время застолий - приняв водки под винегрет или салат "оливье" - вспоминали войну и говорили страшные слова про тех, кто чуть не погубил страну. Отношение к Сталину было сложным. Его все еще боялись и скорее уважали, чем презирали, но при этом с гневом припоминали ему страшные годы репрессий. Кое-кто из друзей отца знал о чистках не понаслышке. Да и сам Кравцов-старший много чего рассказывал про лагеря и зеков. Он работал до войны на строительстве железной дороги на Русском Севере, там и повидал лиха.

И далее, через годы, Макс отчетливо помнил, как менялись взгляды общества, во всяком случае, того городского интеллигентного слоя советского общества, в котором он родился и вырос. Идеализация Ленина постепенно уступила место пониманию того факта, что и Ильич был всего лишь "одним из них". Потускнело и испарилось уважение к Сталину, исчез страх, появились из небытия новые старые герои: Бухарин, Рыков, даже Мартов и Либер возникли вдруг в каком-то фильме про революцию без обычной карикатурности, принятой в советском кино для изображения "господ меньшевиков". Не менялось одно. Троцкий был и оставался врагом. То ли комическая фигура из еврейского анекдота - "политическая проститутка" Троцкий - то ли злобный бес революции, погрузивший Россию в огонь и кровь.

Но сейчас, возвращаясь мыслью к тому далекому времени, припомнил Кравцов - по странной ассоциации - одну исключительно неглупую книгу, читанную в годы студенчества. Теперь, через много лет вперед и назад, он не мог уже восстановить подробности. Ни названия книги, ни имя ее автора не всплывали в памяти. Помнилось только, что это была книжка малого формата, каким издавались в то время избранные биографии в молодогвардейской серии "Пламенные революционеры". Так вот, в той книге, между прочим, речь шла и о расколе социал-демократов на большевиков и меньшевиков. И советский автор - а дело происходило никак не позже ранних семидесятых - к удивлению Кравцова бросил мимоходом нетривиальную мысль, что не будь между Ульяновым и Мартовым личного соперничества, кто знает, как сложились бы судьбы русской революции. Ведь Ульянов отстаивал позицию, первоначально озвученную именно Мартовым. Где-то так, или наоборот, но не суть важно, поскольку нынче - в новой, возникшей не без помощи Кравцова реальности - уже не Троцкий числился оппозиционером и левым коммунистом. Лидером левой оппозиции оказался державник Сталин. И всех-то дел, что если нашла коса на камень, то "камню" путь только в "Петры" , и никак иначе. Если нишу державника - не от хорошей жизни, и даже не вполне по своей воле - занял Троцкий, то Каменеву и Сталину оставалось одно - поднять знамя вечно зеленой "Левой". Впрочем, что - правда, то - правда, Троцкий умел быть прагматиком и государственником ничуть не хуже, чем лидером "истинных большевиков-ленинцев"...

Беспокоило же Макса отнюдь не то, с кем в компании оказался он здесь и сейчас, хотя ему, если честно, этот блок нравился несколько больше того. Тревожила неопределенность. Он не знал - просто не мог знать - что правильно, а что - нет. Он творил историю на ходу, в движении, решая в каждый отдельный момент времени ту из насущных задач, что казалась острее. Импровизация... игра с листа... Ну, что тут сделаешь! Не было у Кравцова готовых рецептов "как нам обустроить Россию". Оставалось надеяться, что интуиция не подведет, и совесть не оставит.


4.

День прошел, как не было. Пролетел, словно курьерский поезд мимо богом забытого полустанка, прогрохотал на рельсовых стыках, обдал облаком сырого пара, смешанного с угольным дымом, и умчался прочь, унося с собой - прихваченную между делом - половину ночи. И вроде бы, ничего толком не сделал: все только сидел да слушал. Слушал и сидел. Еще ходил, разумеется, заглядывая в отделы и отделения, и снова слушал. Здесь и там. Попыхивая трубкой, прихлебывая из стакана в подстаканнике крепкий чай, просматривая документы, отпечатанные на плохой пористой бумаге расплывающимися нечеткими литерами, расшифровывая каракули "революционных матросов" и " сознательных рабочих", - крестьян, слава богу, в Управлении пока еще не было - взвешивая на ладони тяжелые папки первоочередных дел. Возвращение превратилось в праздник "столоначалия", выродилось в рутину бесконечных представлений - количество сотрудников за полтора года заметно прибавилось - и встреч со старыми знакомыми, которых на поверку оказалось гораздо меньше, чем он ожидал. Впрочем, Генрих Эйхе все время был рядом, и это, если разобраться, совсем не мало по нынешним временам, поскольку бывший военный министр ДВР являлся человеком прямым, неробким и верным. Избрав "линию" не колебался, выбрав сторону - шел как крепкий крестьянин за плугом, делал свою работу. Это не говоря уже о том, что не глуп, в меру образован, и отнюдь не твердолоб.

"И ведь не Эйхе единым, - как говорится, - жив человек". - Кравцов испытал мгновенное чувство облегчения - едва ли не умиротворение сошло на него - обнаружив "Жоржа" Семенова и еще кое-кого из "своих прежних людей" ровно там, где и оставил их, уезжая из Москвы в ссылку. В оперативном отделе, кроме Семенова, нашелся и небезызвестный товарищ Саука, а в следственном - по-прежнему работали похожая на товарища Наташу Ольга Ларионовна Лаврова и руководитель "особой инспекторской группы" Микола Колядный. Ольга Викентьевна Гаврилова, как оказалось, все так же заведовала технической библиотекой, что ей как "инвалиду войны" было сподручнее, поскольку не предполагало оживленного общения с широкими массами сотрудников различных советских учреждений и многочисленными командирами РККА. Библиотека же - место тихое и даже укромное, располагающее к размышлениям и неспешным трудам, но и не препятствующее при надобности перемещениям в пространстве. Обслуживанием абонементов занимались две юные Марусины помощницы, а сама она по мере необходимости уезжала в далекие и близкие командировки, из которых, впрочем, никогда не возвращалась без новых - зачастую редких и ценных - книг. Так ее и представил Кравцову заведующий Общим отделом Юревич. Завотделом был доволен работой "библиотекарши" и не считал нужным это не скрывать, тем более что она не только работала хорошо, но и заметно укрепляла своим присутствием парторганизацию отдела.

Макс такому положению дел был только рад: кадровый костяк управления, несмотря на все "невзгоды и происки", сохранился, а значит, есть с кем продолжать начатое три года назад дело. А дело это - чем дальше, тем больше - представлялось Кравцову не только важным и ответственным, но и необычайно сложным и безумно интересным

- А этот... ну, как его? - вроде бы вполне "искренне" затруднился вспомнить Кравцов, обращаясь к заведующему Следственным отделом. - Парень такой неглупый, с Украины... он к нам еще, кажется, из прокуратуры перешел...

- Никольский? Вы имеете в виду Льва Никольского? - обернулся к Максу Горожанин.

Валерий Михайлович Горожанин перешел в Военконтроль из ГПУ еще в 1923. По любым понятиям, он был более чем подходящей кандидатурой на руководство Следственным отделом контрразведки: дипломированный юрист, опытный подпольщик, чекист. Тем не менее, в отношениях с ним Макс все еще окончательно не определился. С одной стороны, Валерий Михайлович, как и сам Кравцов, происходил из эсеров. Причем в партии состоял, чуть ли не со времен Первой Русской революции, да и в большевики пришел не сразу, а только в девятнадцатом и из боротьбистов. Подозревать такого человека в том, что он "засланец" Феликса, было бы странно. Но, с другой стороны, в Гражданскую всякое случалось, а Валерий Горожанин неоднократно появлялся в Одессе, что вообще-то, учитывая все обстоятельства того времени, настораживало. Кроме того, все с того же боевого 1919 года занимал он в Украинской ЧК, а затем и в Харьковском управлении ГПУ, отнюдь не малые должности. Разумеется, там и тогда это могло и не свидетельствовать об особо доверительных отношениях с Дзержинским, но и обратное верно. Так что...

"Думай, казак - атаманом станешь!"

- Никольский? - переспросил Кравцов. - Никольский... Да, пожалуй, Никольский.

- Он к нам из Верховного Трибунала ВЦИК пришел. - Уточнил Горожанин. - Дельный сотрудник. Сейчас в Ленинград на повышение пошел. Там база флота и граница рядом - есть, где развернуться энергичному сотруднику. Как раз по его силам работа. Так что в он на Ленинградском отделе теперь.

- На Ленинградском... - рассеянно повторил за ним Кравцов. Сейчас он смотрел в дальний конец коридора, откуда приближался крепкого сложения мужчина в ладно сидящей военной форме старого образца. Над левым накладным карманом летней рубахи привинчен был орден Красного Знамени.

- А что здесь делает Фишман? - не оборачиваясь, спросил Макс у Эйхе.

- Заведует Научно-техническим отделом. Ты же его сам вроде бы рекомендовал, еще тогда...

- Рекомендовал, - согласился Кравцов, вспомнив дела давно минувших дней. - Так когда это было!

- Ну, давно или нет, а бумага в деле осталась. А нам тогда начальник на отдел понадобился, а Яков Моисеевич как раз из-за границы вернулся. Мы предложили, он согласился, РВС не возражал...

"Согласился... А что, очень даже удачно вышло. Яков человек надежный... И славно, при случае, по-итальянски можно потрендеть..."


5.

Было уже четверть второго, когда Кравцов вышел из машины и пошел под бдительным взором державшегося за оружие Гудкова к парадному подъезду тяжелого пятиэтажного дома, в котором уже третий день проживали - ну, это был крайне мягкий эвфемизм - Макс и Реш. Там, при входе, тоже сидел охранник - какой дом, такой и консьерж, - и вполне откровенно следил за припозднившимся жильцом этого не совсем обычного, хотя и не единственного в своем роде, московского дома. Задерживаться под перекрестно прицеливающимися взглядами не хотелось, но и спешить особенно некуда. Рашель выехала с инспекционной поездкой в область, о чем и телефонировала ему, в управление, еще утром. Так что ждала Макса на третьем высоком этаже старого доходного дома, темно-коричневого в лучшие годы, а нынче линяло-бурого, пустая гулкая квартира, в которой они с женой и обжиться-то, по-человечески, не успели.

Кравцов вдохнул полной грудью по-ночному прохладный, но уже не холодный и удивительно пахучий воздух середины апреля и хотел было закурить, но поймал краем глаза блик света за плотно зашторенными окнами на третьем этаже - справа от парадного - и курить передумал. Снимать с предохранителя тяжеловатый, но надежный и мощный "Люгер" P-08, который Макс всегда брал в поездки, он тоже не стал. Предполагались три вероятных сценария развития событий, и ни один из них не подразумевал использования оружия. Правда, в третьем случае - предпочтительнее было, не откладывая, вернуться в управление, однако Кравцов склонялся к первому - самому драматическому - сценарию. Он кивнул Гудкову, поздоровался с "консьержем" и, плюнув на скрипучий и громыхающий "электрический лифт" фирмы "Сименс и Гальске", поднялся на третий этаж по лестнице. Следует заметить, что путем неуклонных и упорных тренировок Кравцов практически полностью восстановил свое разрушенное кутеповским снарядом здоровье. Иногда его посещали, впрочем, тяжелые головные боли, о чем он, однако, не распространялся, так же как молчал он благоразумно и о некоторых других "неврологических симптомах". Но что касается физической формы, таким здоровым, как сейчас Кравцов не был, пожалуй, и в молодости. Впрочем, тогда он не был еще "командармом" и у него не было молодой жены.

Несмотря на быстрый шаг и крутые ступени, дыхание не сбилось, но сердце "пританцовывало" предательски, и с этим ничего не поделаешь. Кравцов отпер замок, не слишком заботясь, о сохранении бесшумности, и вошел в прихожую-коридор. Квартира, которую он получил через управделами РВСР, была по нынешним временам непозволительно роскошной - очевидный пример компромисса "правоверных" и "реалистов" в ЦК - большой и к тому же только что отремонтированной, приятно пахнущей не выветрившимися еще запахами свежей краски, побелкой, клейстером для обоев, древесной стружкой. Однако утром, точнее, в седьмом часу, когда Макс "убыл к месту прохождения службы", квартира эта была практически пуста, лишенная какой бы то ни было мебели и уж тем более всех тех вещей, что создают хотя бы минимальные комфорт и уют. Сейчас же справа от входной двери возвышался массивный дубовый шкаф, трехстворчатый, с ростовым зеркалом, врезанным как раз посередине. Паркетный пол устилала темно-зеленая ковровая дорожка с приятным неброским орнаментом. И все это великолепие, включая и оленьи рога, укрепленные на стене слева от входной двери - эдакая импровизированная вешалка для шляп и фуражек - и портрет хозяйки дома кисти Юрия Анненкова около двустворчатой двери в гостиную, освещалось отнюдь не "лампочкой Ильича", свисавшей еще утром с потолка на витом, матерчатом электрическом шнуре, а вполне симпатичной люстрой под шелковым абажуром, приемлемой и в "мирное", то есть довоенное еще, дореволюционное время. Рога были знакомые, обшученные во всех формах - от куртуазно-манерной в исполнении Петроградского имажиниста Эрлиха до матерно-скабрезной частушки, сочиненной как-то между делом Володей Маяковским - но правда заключалась в том, что оленя завалил на охоте в двадцать третьем сам Кравцов. Так что по всему выходило, что рога, и впрямь, его собственные, то есть, личные. А портрет... Его появлением Макс был обязан нынешней подруге Маяковского Лиле Брик. Впрочем, эта была совсем другая история, к нынешним событиям имевшая лишь исключительно косвенное отношение. Другое дело, что ничего этого - ни шкафа, ни портрета - утром здесь еще не было. Даже ящик, в котором были запакованы "Кравцовские рога" и Аненковская "Женщина в черной блузе", находился тогда на хранении в одном из пакгаузов Николаевского, то есть, теперь уже Октябрьского вокзала .

- Тэкс...

За белыми створками дверей явно обозначилось хаотическое и неразборчивое движение.

"Средства для сокрытия боевых приготовлений, - как не без улыбки отметил Макс, - предпринимаются отчаянные. Но избежать раскрытия своих намерений в виду неприятеля не представляется возможным".

Фразы сами собой складывались военно-казенные, но отнюдь не бессмысленные. По существу, так все там, за дверью, и происходило.

Кравцов пересек прихожую, толкнул створки двери и остановился на пороге. Гостиная, девятнадцать часов назад являвшаяся таковой лишь по названию, преобразилась. Незнакомая, но определенно со вкусом подобранная мебель красного дерева: величественный, словно готический замок, буфет, стол и стулья, оббитый гобеленовой тканью диван, пустая за не имением хрусталя и фарфора горка... Несколько хорошо известных Максу картин и рисунков, развешанных со смыслом, а не лишь бы как... Настенные часы с механизмом фирмы Павел Буре в резном темном футляре - подарок Тухачевского... Но центром композиции являлся, несомненно, круглый стол, накрытый на двоих. Покрытый темно-красной скатертью стол, освещенный теплым, чуть окрашенным в розовые тона светом, льющимся из-под шелкового - персиковый, абрикосовый, розовый? - абажура, пирамидальная бутылка шустовского коньяка, две рюмки, две тарелки, корзинка с нарезанным хлебом, какие-то посудинки с едой... И женщина в темном платье, подчеркивающем изумительную фигуру. Она встала ему навстречу, шерстяная шаль соскользнула с плеч...

- Не нравится? Осуждаешь? - взметнулись вверх золотистые брови. - Считаешь, разложенка?

Быстрые слова, прерывистое дыхание.

- Окстись, Реш! Что за глупости! - Макс стремительно преодолел разделяющее их пространство - жена даже стол обогнуть не успела - и, перехватив ее на полпути, заключил в объятия.

Обнял, прижал к груди, чувствуя, как убыстряется ритм сердца. Вдохнул, чуть наклонив голову, запах ее волос. Задохнулся и, резко отстранив, жадно поцеловал в губы, понимая, что если сейчас же этого не сделает, умрет на месте...

- Ну, и что это за метаморфоза? - спросил он через минуту, остановленный "на скаку" властной решительностью женщины.

- Ну, будет, будет! - сказала она, выскальзывая из его объятий, отступая от напора страсти, своей и Макса. - Не сейчас! Точно, точно тебе говорю: пока не поешь, сладкого не получишь!

Улыбка, а улыбки у Рашель выходили порой такие, что Кравцова только от них одних в жар бросало. Взгляд... Взгляды, впрочем, у нее получались ничуть не хуже. Вздох...

- Ох, господи! А еще красный командир и большевик!

- Командарм и член ЦК! - хохотнул он, начиная отходить от приступа страсти.

- Уже нет! - рассмеялась в ответ она. - Из ЦК тебя, мон шер, опять поперли, и с Округа сняли. Так что, максимум, бывший командарм и член ЦК.

- Ты такими вещами не шути, - усмехнулся в ответ Кравцов, оправляя рубаху под ремнем. - Люди, между прочим, в таких ситуациях самоубиваются выстрелом из нагана в висок... Или в рот, - добавил он, поразмыслив мгновение над технологией самоубийства и припомнив по ходу дела пару известных ему лично случаев.

- Ну, да! - всплеснула она руками. Запястья у нее были тонкие, ладони узкие, пальцы - длинные. - Член Реввоенсовета, начальник Управления...

- Вот видишь, - Макс покачал головой и сел на стул. - А говорила, турнули, вышибли... Сама себе противоречишь!

Рашель смутилась и, чтобы не отвечать, принялась накладывать в тарелку винегрет - и когда она все успела? - и холодное мясо, нарезанное ломтями.

- Горчица, вот... - сказала она, пододвигая к Максу горчичницу, которой у них еще сегодня утром не было и в помине.

Тогда Кравцов и задал свой вопрос.

- Ну, и что это за метаморфоза? - спросил он, беря в руки бутылку, на этикетке которой красовался легко узнаваемый Шустовский колокол.

"Финьшампань Отборный", - прочел он. - Однако!"

- Откуда все это великолепие? - уточил он, обводя свободной рукой стол и комнату.

- Это ты еще нашей спальни не видел... Карельская береза, вот!

- Сегодня с утра, - Макс постарался, чтобы голос звучал ровно и рука, разливающая коньяк по рюмкам не дрогнула ненароком. - У меня была партийная жена. Женщина красивая, можно сказать, фигуристая, но при том преданный идеалам революции боец. Кремень и сталь, одним словом. Краюха хлеба, селедка, самогон под махорочку, кожан и маузер... И вдруг! Я в недоумении, товарищ Кайдановская...

- Кравцова! - поправила его Рашель.

- Кравцова. - Согласился он не без удовольствия. - Это что-то меняет?

- Меняет. - Победно улыбнулась Рашель. - Сотруднику Орготдела ЦК Кайдановской, Макс, положена в лучшем случае комната в коммуналке или общежитии. А вот товарищу Кравцову, который числится номенклатурой ЦК...

- Вот оно как. - Кивнул Кравцов, начиная прикидывать, кто бы это мог быть такой шустрый и щедрый. - И кто же это совершил для нас с тобой такой великий подвиг предприимчивости?

- Заместитель Фрунзе. Григорий Иванович сказал, что вы старые друзья, разве нет?

"А разве, да?"

- Значит, Григорий Иванович?

- Да... Что-то не так? Я... - Она явно смутилась под его взглядом и задумалась, видно, над тем, все ли товарищи нам настоящие товарищи? - Ты прости меня, Макс, - сказала она через мгновение (краска выступила на щеках, так что зардели высокие скулы, затрепетали тонкие до прозрачности крылья носа, распахнулись во всю ширь огромные золотистые глаза). - Я дура! Вот же, дура! Бес попутал. Я думала это можно теперь. Вон все... И Молотовы, и Серебряковы, а здесь, в Москве, так и вовсе, кажется, все без исключения. И Котовский... Он же из Одессы, свой. Сказал...

- Да, нет! - Отмахнулся, спохватившийся, что "сказал лишнее", Кравцов. - Что ты! Что ты! Оставь это, Реш! Что за Каносса ! Все в порядке!

Но было ли на самом деле "все в порядке?" Трудный вопрос. Не для него, положим, хоть он и не слишком страдал без привычного комфорта, но для многих, очень многих в партии - это был совсем непростой вопрос. Обстоятельства были понятны и простительны. Революция делалась с благими целями. Ее лозунгами являлись Свобода, Равенство и Братство. И Равенство, в частности, подразумевало, что никто никаких привилегий иметь более не будет. Это так, разумеется. С этим и не спорил никто. Кого не спроси, все - за. "За что боролись?!", собственно. Но, с другой стороны, пока они, революционеры, "бодались" с самодержавием, годами живя в нищем и полуголодном подполье, умирая от чахотки в тюрьмах, ссылках, а то и на каторге, куда загремели не одни только Дзержинский с Махно, другие - жили не тужили. И это ведь не только обывателей касается. Тот же Красин или Луначарский - вполне свои, но тоже "по заграницам" не бедствовали, не вспоминая уже всуе вождей. А после Переворота ? Вокруг война, глад и мор. Товарищи буквально горят на работе, не спят по двое-трое суток, работают за десятерых, гибнут безвестно в мятежах и военной смуте, как те же Нахимсон, Володарский или Шаумян. Так неужели не положен им - немногим тем, кто не сдался, а довел-таки дело до революции - усиленный поек и хорошее медицинское обслуживание, чтобы не умирали как Свердлов на боевом посту? Неужели не выделит им Советская Власть квартиры с телефоном, если уж должны они работать день и ночь? Самое грустное, что встречались и настоящие аскеты-бессребреники. Такие, что ничего им кроме победы мировой революции, вроде бы, и не надо. Среди бывших каторжников как раз и встречались. Но человек человеку рознь, если взять для примера тех же Дзержинского и Махно или, скажем, Рудзутака. Сроки тянули похожие, но люди разные.

Льготы и послабления, спецпайки и привилегии начались - с оговорками, разумеется, и с педантичной записью этих оговорок в решения съездов, пленумов и собраний партактива - едва ли не сразу после Революции. Понемногу. Малыми дозами, почти гомеопатически, хотя о некоторых товарищах - о том же Зиновьеве покойном - ходили в партии весьма красноречивые слухи. Однако Гражданская Война властно напомнила правящей партии простую аксиому: генералов следует кормить досыта, иначе они начнут кормить себя сами или перестанут быть твоими генералами. На фронте, если честно, встречалось и то, и другое. И пайки усиленные с окладами содержания имели место быть, и пьянка, порой, не прекращалась неделями - лишь бы белые не мешали, да трофеев хватало. Тот же любимец Сталина Ворошилов такие кутежи с дружками закатывал, что до сих пор, как говорится, в голове гудит. Но война на то и война. Война многое способна списать, однако, и мирная жизнь - еще не гарантия возврата к прежним идеалам. Работы пропасть, а делать ее кому? Да и роль личности в Истории никто пока отменить так и не собрался.

В двадцать втором, двадцать третьем именно Сталин, чутко уловив умонастроения быстро множащейся партийной и государственной бюрократии, начал почти открыто манипулировать "распределением ресурсов". Если честно, он был прав. Человеческую природу не исправить, вернее, ее не следует и пытаться изменять столь коренным образом, коли мы еще не в Коммуне живем. Сам Кравцов знал не понаслышке, что такое жить в комфорте. И в детстве так жил, да и в эмиграции, в Падуе, не бедствовал. Родня помогала, и он, хоть и делал щедрые отчисления в пользу партии, тоже не голодал. Однако ради Коммуны, ради великого будущего Макс, тот Кравцов, каким он был до "гибели" в двадцатом, да и теперь еще оставался "большей своей частью", мог отказаться от многого. И отказывался без сожаления, не позволяя себе ничего такого, что выходило бы за рамки общепринятых в армии и партии норм. И, тем не менее, он был достаточно образован и опытен в жизни, чтобы понимать, материальные стимулы были, есть, и еще на долго останутся наиболее действенными рычагами, позволяющими управлять обществом, армией и экономикой. Идеология важна, спору нет. Роль агитации и пропаганды иногда может стать критической. И однако, без материальных стимулов долго они не протянут. Тогда уж останется один единственный деятельный инструмент власти - террор. Но ведь и террор должны осуществлять люди, имеющие в нем пусть и очень небольшой, но свой собственный - частный - интерес.

Это были прописные истины, если честно, и такие люди как Ленин и Троцкий все это прекрасно знали и понимали не хуже других. Разумеется, им непросто было расстаться с некоторыми "теоретическими" иллюзиями. Прощание с Мечтой никогда не бывает легким. Но оба они являлись реалистами, людьми дела, прагматиками, и никогда не путали благие намерения с железной необходимостью, диктуемой обстоятельствами политическими или экономическими. Такова природа власти: иллюзии на той горней высоте исчезают, как ни было. Так что, даже если до сих пор чета Кравцовых и не слишком пользовалась благами, даруемыми высоким положением Макса, то и анахоретами они отнюдь не являлись. И пайки, разрешенные пленумом ЦК, и материальное обеспечение высшего командного состава РККА (согласно решениям Двенадцатого Съезда ВКП(б)), и служебные квартиры, не говоря уже о положенном по должности авто... Все это уже было. Так что и сегодняшняя "фата-моргана" вырастала из прошлых льгот вполне естественным, пусть и несколько драматическим образом. И в этом смысле, переход на новый уровень обеспечения не вызвал бы у Кравцова особого душевного протеста. Он, как и все вокруг, начал к подобным вещам понемногу привыкать. Другое дело, где именно - или, вернее, при содействии кого - открылся вдруг этот рог изобилия. Собственное имущество Кравцовых исчерпывалось лишь быстро растущей библиотекой и небольшим, но приятным собранием картин и рисунков, многие из которых к тому же были получены от авторов в подарок. Но Кравцов мог предположить - хоть и не занимал этим голову - что когда-нибудь это положение изменится. Мелькали даже мысли о ребенке... детях... Что само собой подразумевало некоторый уровень комфорта, пусть эта идея никогда еще отчетливо не формулировалась.

- Ерунда! - успокоил Кравцов не на шутку расстроившуюся жену. Ее, и впрямь, не в чем было упрекнуть. Кто-кто, а она свою миску дерьма еще в Гражданскую съела и ни разу даже не пожаловалась. И с Максом жила все эти годы просто и естественно, словно дышала, обходясь без кола и без двора, и никогда ничего не попросив для себя лично, ничего не требуя и не желая, кроме Революции, Макса и книг, может быть. Но и с книгами - единственным материальным достоянием их маленькой семьи - расставалась без печали, разве что чуть труднее, чем с деньгами, которые могла раздать нуждающимся друзьям и товарищам по работе в один день, оставшись на все следующие - с куском черствого хлеба и луковицей. До такого безобразия, впрочем, Кравцов доводить дела не позволял, но намерение в данном случае важнее результата. А сегодня... что ж! Действительно, черт попутал. Эти бесы и не таким, как Рашель, мозги набекрень выворачивали. А товарищ Котовский умел быть и обходительным, и убедительным. Особенно, когда имел для этого стимул.

"Значит, Григорий Иванович... - Покачал мысленно головой Кравцов. - Товарищ Котовский собственной персоной... Ну, не задумал же он, в самом деле, обворожить Рашель? Или грехи замаливает?"

Но ни первое, ни второе не казалось Максу правдоподобным.

"Ему что-то нужно от меня. - Решил он, мгновение поразмыслив. - Любопытно, что?"

- Все! Все! - потребовал Макс, протягивая жене рюмку коньяка. - Ты так убиваешься, точно военную тайну врагу выдала. Все нормально! Давай вот, выпьем и пойдем, покажешь мне наши роскоши!

Наверняка, ничего противозаконного в этом аттракционе невиданной щедрости не было. Или было, но настолько ерундовое, глядючи из кресла замнаркома по военным и морским делам Республики, что и обсуждать, собственно, нечего. Так что и должником Кравцов себя из-за эдакой мелочи считать не собирался. Сделал Котовский жест? Сделал. Примем - ну, не устраивать же истерики с вышвыриванием из окон шелковых абажуров и буржуйских мебелей! - примем, учтем и посмотрим, куда эта тропинка ведет.

- Ле хаим! - сказал он, чокаясь с Рашель.

Ну, кто же на Украине не знал, как чокаются евреи?

- За жизнь! - он опрокинул рюмку в рот и разом проглотил восемьдесят граммов живого благоухающего огня.

"А ведь Котовский и по-еврейски шпрехает свободно, не даром среди одесских бандитов кантовался!"

- Ну, пошли! - встал он из-за стола.

- Куда? - удивилась успокоившаяся было Рашель.

- Смотреть роскоши! - Улыбнулся Кравцов.

- А доесть?

- Вернемся, доедим. - Успокоил жену Макс. - И даже допьем. Эта бутылка, Марксом клянусь, до утра не доживет!


## Глава 7. Билльярд в половине восьмого


1.

В Управление он приехал в 7.20 утра, а в половине восьмого у него уже сидел Семенов. Вообще-то в такую рань на боевом посту можно было застать только дежурных, да "ходивших в ночное". Но Георгий - на удачу - оказался ранней пташкой, и это хорошо, поскольку у Кравцова к заместителю начальника Оперативного отдела имелось сразу несколько дел самого неотложного характера.

- Понимаешь, Жора, - один на один они продолжали называть друг друга так, как привыкли в прошлой жизни, но на людях, для официоза, переходили на имена-отчества. - Не верю я в такую душевную щедрость. То есть, к кому-нибудь другому - вполне. Он такой, он может. Но не ко мне. У нас с ним как в восемнадцатом не заладилось, так и не шло никогда. Я уж про девятнадцатый молчу. И вдруг объявляется чуть ли не на третий день после моего возвращения, очаровывает Рашель и готовит мне вместе с ней сюрприз. Это с чего бы? Я ему кто?

- Может, в друзья набивается?

- В друзья? Это вряд ли. Я его, понимаешь ли, в девятнадцатом, правда, заочно, так сказать, за глаза под расстрел определил за бегство с фронта. И он, Жора, не знать этого не может. Я приказа ни от кого не скрывал, да и сявки его поганые, которые из блатных или интеллигентов, наверняка давно уже донесли.

- Ну, смотри, - пожал плечами Семенов. - Тебе виднее, но только учти, времена меняются, люди - тоже.

- Горбатого могила исправит! - раздраженно бросил Кравцов, вспоминая тяжелый взгляд карих, казавшихся темными глаз и черные точки наколок на нижних веках. Знающие люди подсказали еще тогда в январе восемнадцатого, после первой встречи у Одесской Оперы, что наколки эти не простые, а очень даже особенные. Воры-законники так себя метили, и анархист Котовский - командир городского партизанского отряда, выходит, из той же породы происходил. Но не в этом суть! Японец тоже был бандит, налетчик и аферист, но вот Винницкий свой, а этот - нет.

- Зря раздражаешься. - Жорж достал папиросы, вял одну и вопросительно взглянул на Макса, предлагая "это дело перекурить". - Это по сути люди не меняются, а по форме очень даже склонны гибкость проявлять. Тот же Котовский, ну, кто он был в девятнадцатом? Никто. И в двадцатом - с трудом комбриг. А сейчас его Фрунзе вон как вознес. Может ему страшно там, на этакой-то высотище! Вот и ищет союзников...

- Нет, - покачал головой Кравцов, прикуривая от зажженной Семеновым спички. - Не вытанцовывается.

Он уже думал над этим, но ничего путного пока не придумал. То есть, кое-какие мысли имелись, разумеется, но, во-первых, этими предположениями он даже с Жорой поделиться не мог, а, во-вторых, все там было очень неопределенно с этими догадками, словно болото ночью да еще и в тумане.

- А что у вас в девятнадцатом произошло? - поинтересовался Семенов, знавший, что на большинство вопросов он всегда получит от Кравцова исчерпывающие ответы.

- Я в конце мая девятнадцатого года состоял при Реввоенсовете Двенадцатой армии. - Макс вспомнил то время и искренне удивился, как они его тогда пережили. Теперь, по прошествии всего лишь пяти-шести лет Гражданская война на Украине представлялась Кравцову кровавым хаосом, в котором тяжело ворочались или стремительно перемещались армии размером с полк и банды численностью в дивизию военного времени. Странное, страшное, но по-своему удивительно притягательное - словно доза кокаина - время. Время авантюристов и подвижников, героев и трусов, стяжателей и бессребреников... И степь... Почему-то ему часто вспоминалась горящая степь. Черное солнце, взмыленные, сходящие с ума кони, и шашки в вытянутых вперед руках верховых... И еще гул артиллерии, и дымные разрывы, и земля, дрожащая под слитными ударами копыт...

- Вместо Жданова на армию пришел Эйдеман, - продолжал он между тем свой рассказ. - Но не на долго. Двенадцатую уже летом расформировали, однако в конце мая Роберт Иванович направил меня начальником во вновь создаваемую Сорок Пятую дивизию . На ее формирование пошли части Третьей Украинской армии. Помнишь такую? Ну, какие там были части я тебе рассказывать не буду, сам можешь себе представить. Якир сменил меня в конце июля, и я ушел в Восьмую армию на корпус. Но в июне как раз мне и пришлось командовать всем этим конным цирком. И заметь, положение у нас было аховое: петлюровцы наступали, в тылу крестьянские мятежи, и банды... Банд там, Жора, было столько, что мама не горюй!

- Я помню.

- Ну, да. А Григорий Иванович, стало быть, принял Вторую пехотную бригаду. Очень он этим фактом гордился. Оркестр собрал... А через неделю Юрко Тютюник опрокинул его бригаду ночной атакой и раскатал в блин. Мы потом этих самых котовцев по степи отлавливали и чуть ли не децимацию им учинили. А комбриг исчез...и по слухам, путь держал аж на Прут. Ну, случай, как мне доложили, не первый и даже не второй. В январе девятнадцатого он аж до Киева добежал, и в восемнадцатом, говорили, пару раз срывался. Вот я своей властью его и приговорил.

- Вот оно как! - Покрутил головой Семенов, словно воду стряхивал. - Кучеряво! Но только учти, Макс, эта история произошла давно, а потом - то есть, буквально через месяц - он под Якиром и, значит, снова же под тобой, больше года ходил. И ты его с бригады не снял, хотя власти начальника корпуса, тем более, командарма с лихвой хватало. То есть, ты пойми меня правильно, Макс. Я тебя ни в чем не упрекаю, сам под расстрельной статьей несколько раз ходил. Время было такое, война, и других людей у нас для той войны не было. Но посмотри на вещи его глазами. Он вполне может думать, что ты эту историю сто раз забыл. Тем более теперь, после "геройств его немереных", с тремя орденами Красного Знамени и должностью замнаркома. А в наркомах ходит, можно сказать, твой собственный благодетель, Макс. Он тебя из дерьма вытащил и в Москву послал, и он же негласно протежировал. Ты это знаешь, Григорий это тоже знает. Он с Фрунзе в друзьях нынче.

- Фрунзе реалист. - Пыхнул папироской Макс. - И свою фракцию в РККА выстраивает грамотно и без спешки. Вот и Якир уже округом командует и каким! И Белов в гору пошел...

- И ты.

- И я. - Согласился Кравцов. - Только я... Я как бы свой только наполовину. Тут же интерес Троцкого сложно не заметить. Особенно в последнее время. Но ты на счет Фрунзе не заблуждайся. Он хоть Троцкого в нужный момент и поддержал, всегда себе на уме. И ни в чьи сторонники записываться не спешит. Он и Феликс, таких других двух в партии и не найдешь больше. Силы у них куда больше, чем у некоторых членов Политбюро, но они здесь, а не там.

- А вот это как раз и может быть ответом на твой вопрос. - Жора затушил окурок, посмотрел с сомнением на пачку, но по новой закуривать не стал. День только начинался, еще успеет накуриться. - Не знаю, что там, у Котовского с Фрунзе за интерес такой обоюдный, но Дзержинский Гришку в замнаркомы пускать не хотел. Это я точно знаю. Ты в Питере тогда был, а здесь такое творилось, только что не стреляли! Впрочем, и стреляли тоже. Два покушения на Котовского было. Одно еще на Украине, как я краем уха слышал, второе - здесь, в Москве. И это второе, судя по почерку, Феликс устроил. Больше некому! Гришка чудом уцелел, пуля легкое пробила. А стрелял, знаешь, кто?

- Ну?

Этой истории Макс, к сожалению, не знал. Слухи ходили, разумеется. Как без них. Но до Ленинграда никаких особых подробностей не дошло.

- Ты такого менша по имени Мейер Зайдер в Одессе не встречал, случаем?

- Майорчик что ли? - в голове Кравцова словно реле щелкнуло. - Зайдер стрелял в Котовского?

- Да. - Кивнул Семенов и все-таки взял папиросу. Взял и Кравцов.

- И чем дело кончилось? - спросил он, закуривая.

- Осудили на пять лет.

- Что?!

- Ну, он же, вроде бы, жену приревновал, а у Гришки репутация...

- Жена Зайдера бывшая проститутка.

- Ну и что? Была проститутка, а стала жена красного командира. Зайдер батальоном командовал... Боевое прошлое, то да се... Дали пять лет. Через год-два, как пить дать, выйдет по амнистии. Он же член партии был с девятнадцатого года... Только странно это, ты прав. Он за Котовского держался как за отца родного, и вдруг стрелять. Скверно пахнет.

- Скверно. - Согласился Кравцов. - Вот ты и подними все это дерьмо. И про Зайдера, и про покушение, и что там имеет против Григория Ивановича Феликс Эдмундович. Дело Зайдера нам, разумеется, не покажут, но, чем черт не шутит! Может, у них где течет ... Или в суде? И вообще люди деньги любят... Клад наш как?

- А чего ему сделается? - усмехнулся Семенов. - Золото в цене не падает, только растет.

- Тогда, давай! Возьми в помощь Константина Павловича и вперед. Расследование пусть Саука ведет, но главный ты.

- Принято.

- И учти я хочу про это дело знать все, что возможно и даже больше!

- Сказал же!

- И так быстро, как только возможно.

- Понял уже!

- Я знаю, что понял, но должен же я показать тебе всю меру своей заинтересованности и обеспокоенности?

- Кстати об обеспокоенности... Слушай, Макс, а это правда, что Лонгва наверху бильярд поставил?

- Правда. Хочешь сыграть?

На самом деле, когда в двадцать втором обустраивали кабинет начальника управления, выяснилось, что прямо над ним - но уже под самой крышей - осталось изолированное после общей перестройки помещение бывшей мансарды. И лестница вдоль стены кабинета вела к потолочному люку, то есть именно туда, наверх. Вот кто-то из сотрудников - кажется, это был Малкин - и предложил оборудовать там комнату отдыха для начальника управления, пробив заодно выход на черную лестницу, что обеспечит начальству большую мобильность и секретность перемещений. Вообще-то такая роскошь, как личные апартаменты при начальственном кабинете, была в те времена еще не в ходу, хотя у некоторых вождей комнаты отдыха уже имелись. Зато другие, тот же Феликс Эдмундович, ставили себе койку без всяких буржуазных вычурностей прямо в кабинете. За ширмочкой, так сказать, а то без нее. Но в случае Кравцова такое решение подсказывала сама жизнь. Верхнее помещение было, что называется, не пришей кобыле хвост. Его трудно было использовать с любой другой целью, да и перекрытия над кабинетом начальника управления оказались тонковаты: нельзя было исключить факт подслушивания. И хотя перекрытия вполне можно было укрепить, лестницу сломать, а потолочный люк заделать, и отдать комнату под какую-нибудь второстепенную надобность, решено было "не плодить сущностей", и обеспечить начальника Управления Военконтроля нормальными условиями для отдыха, раз уж он, бедолага, горит на работе. Так возникла пресловутая комната отдыха, в которой если и было что ценное, так это старый кожаный диван, на котором можно было вздремнуть при случае минуток сто двадцать для поправки общего расстройства организма. Но в бытность свою начальником Управления Роман Войцехович поместил там изъятый у одного проворовавшегося красного командира бильярдный стол.

- Правда. - Подтвердил Макс бытовавшие в Управлении слухи. - Хочешь сыграть?

- Ну, если у тебя есть время...

- Времени нет. - Усмехнулся Макс. - Но у меня к тебе еще, как минимум, два поручения, и ты мне не рассказал, кстати, что там у тебя возникло вдруг в связи со словом "озабоченность".

- Не озабоченность, а обеспокоенность. - Поправил Семенов, поднимаясь вслед за Максом по крутой деревянной лестнице. - Охрану, как я понимаю, ты не возьмешь?

- Правильно понимаешь. Мне одного Гудкова за глаза и за уши хватает.

- Я бы наружку за тобой пустил... временно.

- Таптунов, что ли? - удивился Макс. - А их-то на кой хер?

- А чтоб посмотреть, не пасет ли тебя или Рашель кто-нибудь другой.

- А знаешь что... есть в этом что-то. - Макс задумался, представляя, как сам стал бы устраивать "охоту на крупного зверя". Выходило, что если нет принципиального решения на устранение, вполне могли повесить хвост. - Ладно, валяй.

Он выставил шары пирамидкой и убрал рамку.

- Двойку. - Сказал Семенов, примериваясь к столу.

- Заказные удары по пирамиде редко когда удаются. - Макс тоже взял кий и взвесил его в руке.

- Не учи, ученого! - Жорж выставил биток справа между ближней и средней лузами, прицелился, ударил. Биток пролетел поле справа от пирамиды, отскочил от заднего бортика и аккуратно послал крайний правый шар в основании пирамиды - двойку - прямехонько в лузу, под правый локоть Семенова.

- Браво! - Сказал Макс, по достоинству оценив скромность Жоржа. Сам бы он попробовал забить единичку в среднюю лузу, но хозяин, как говорится, барин. - Помнишь наши планы по поводу спецчастей?

- Не забыл.

- Надо к этой теме вернуться. Я тут обмозговал это дело на досуге, - откровенно усмехнулся Кравцов, вспоминая свои досуги в округах. - Нам нужны городские боевики, уж не знаю, как их назвать. Группы захвата? Группы силовой поддержки? Надо еще подумать, но смысл ясен: это должны быть бойцы, способные организовать задержание вооруженного преступника, устроить засаду, ворваться на защищенный объект... Квартира, там, или еще что...

Что это может быть еще, Семенов, надо полагать, и сам догадается. Не маленький.

- Это раз. А два, соответственно - настоящее воинское формирование. Для начала две-три роты... или сотни. Максимум полк. Больше не потянем, да и товарищи из Наркомата не позволят. Но полк - вполне. Люди, способные взять вооруженных бандитов, диверсантов или шпиЁнов на местности. В лесу, в поле, в горах. Выследить, приблизиться, взять, по-возможности, бессшумно. Догнать, если потребуется. В конце концов, устроить засаду и всех в ней положить.

- Ну, это не проблема. - Ответил Жорж, резко отправляя в путь очередной шар. - В Туркестане сейчас таких хватает, да и на Украине, в Белоруссии. В Чоне поискать еще можно. Они с бандами все время воюют, опыта накопили выше головы! Есть там рукастые мужики, которым на гражданке голодно и скучно.

Еще один шар в лузе.

- Дуплет... А вот городские... Лучшие уже давно в ОГПУслужат.

- А у нас? - Макс достал из кармана трубку и стал ее неторопливо набивать. - У нас что, таких нет?

- Таких нет. - Про группу Колядного Жора, разумеется, не знал, это были тайны другого уровня. - Пятерка!

- Нет, значит, надо учить.

- Научим. - Пожал плечами Степанов.

- Найди приличных людей. - Предложил Макс, провожая взглядом очередной шар, отправившийся в замысловатое путешествие меж трех бортов. - Сам все не делай и Павлуновскому скажи, что это не в обход субординации, а из уважения к нему. Впрочем, не надо, я сам с Иваном Петровичем поговорю. На нем Оперативный отдел, а тебе, мне кажется, эта тема будет куда интересней.

- Допустим. - Согласился Семенов и, отложив кий, вопросительно посмотрел на Макса.

- Пока пусть будет в качестве силового отделения Оперативного отдела...

- "Силовой" - звучит нехорошо.

- Вот и придумай название. В переспективе это твой собственный отдел. Что-нибудь вроде активных операций... ну, не знаю! Думай!

- Принято. Что-то еще?

- Я хочу создать отдел разведки... ну, не разведки, разумеется. Активная контрразведка. Собственная разведка Военконтроля... Не знаю, но смысл понятен, или нет?

- Понятен. - Кивнул Семенов. - А я тут при чем?

- Подумай о кандидатуре. - Сказал тогда Кравцов и улыбнулся. - Это я по дружбе прошу, а не как начальник. Мне на эту должность волк нужен с лисьим умом, никак не меньше...


2.

До полудня колесо вертелось так, что, как говорят на Руси, не дыхнуть, не пернуть. Дел накопилось множество, тем более, что Макс не только восстанавливал разрушенное, он и новое строил, предполагая ввести в практику контрразведки такие приемы и методы, до которых не додумались еще и признанные мастера этого дела - немцы да англичане.

"Ну, ничего! - думал Кравцов в азарте. - Дайте срок! Такого монстра вырастим, ЧК от зависти удавится!"

Были у него и другие - вполне наполеоновские - планы. Теперь были, чай, не двадцать первый год на дворе. Макс только не знал пока как подступиться к главному, как не решил пока и того, каким должен быть, пусть не идеальный, но приемлемый - с точки зрения соотношения "цена-качество" - искомый локомотив истории. Он твердо решил, чего не хочет допустить на пути в Комуну, оставалось понять, что из оставшегося - люди и обстоятельства - возможно и достаточно, чтобы в конце концов сделать там остановку.

- Март восемнадцатого. - Сказал Кравцов. - Ты встречала Котовского в марте в Елизаветграде?

- В Екатеринославе. - Кивнула Маруся. Ну, что хочешь с ним делай, а назвать Никифорову Марией Григорьевной он не мог. Даже мысленно. Только мысленно, поскольку "бандитка" Маруся Никифорова была казнена белыми в сентябре 1919 года.

- В Екатиринославе... Что он там делал?

- Бежал с фронта. Ты же помнишь, немцы начали наступление, взяли Киев...

- Я был в Одессе с Муравьевым. - Макс пыхнул трубкой, прищурился, вспоминая Котовского. Григорий Иванович командовал сотней, входившей в Тираспольский отряд. Среднего роста - ниже Кравцова на голову или даже больше - но крепкий, жилистый, из тех, про кого говорят силач, едок. Ел много. Макс как-то раз видел, как Катовский умял яичницу с салом из двух дюжен яиц. Еда в нем сгорала, видно, иначе давно должно было разнести, но полнеть Григорий начал, как рассказывали Кравцову, значительно позже, после тяжелых ранений, то есть уже году в двадцатом. А тогда, зимой восемнадцатого, о "дородности" не могло быть и речи. Был быстрым, решительным, но при том нервным, дерганным. Иногда начинал вдруг заикаться, да и в глазах у него было нечто...

"Ну, да! - Вспомнил Кравцов. - Он же эпилептик!"

Макс сам был свидетелем одного такого приступа, летом девятнадцатого, уже после того, как Якир уговорил его отменить расстрельный приказ. Вернее, уговорил не обижаться на то, что приказа не выполнил.

"Эпилептик... значит, может быть коварен и скрытен, что при его уме несложно. И злопамятен... Определенно, кто-то об этом писал, но кто? Ламброзо? Шарко? Жане? "

- Нестор предложил ему присоединится и прорываться вместе в Гуляйполе. Я тоже хотела тогда идти по тылам немцев. А Гришка струсил, распустил отряд и ушел в бега...

- Понятно.

- А мне нет. - Вскинула взгляд Маруся. - Ты под Котовского копаешь?

- Скорее, он под меня.

- Не связывайся. - Спокойным голосом предложила она.

- Это ты мне говоришь? - удивился Кравцов.

- Я. - Кивнула Никифорова, играя коробком спичек. Обычно руки выдают истинный возраст женщин, не так было с Марусей. Судя по рукам, ей все еще было двадцать...

- Сейчас не восемнадцатый год, Макс, и ты не командир красногвардейцев. Твой командир Муравьев растрелян, и половина твоих друзей лежит в земле.

- Звучит мелодраматично.

- Но по существу верно. Скажешь, нет?

- Наверное, да. - Согласился Кравцов. - Собирайся... товарищ Ольга. За границу поедешь, в командировку.

- Куда это?

- В Марсель... В Париж бы тоже неплохо, но, боюсь, там тебя могут узнать...

- Меня теперь только ты один узнаешь.

- Не скажи! У художников взгляд наметанный... Впрочем, думаю, можно попробовать, но только осторожно. Ты мне обещаешь?

- Я смерти не ищу. - Усмехнулась в ответ Никифорова. Хорошо усмехнулась, по-дружески, как в прежние годы.

- Ладно, значит, Париж. Потом съездишь в Стамбул и пароходом - через Одессу - домой. На все про все месяц, самое большее - два...


3.

Было около пяти, когда референт доложил, что звонят из Наркомата: замнаркома Котовский хотел бы переговорить с начальником Управления Кравцовым.

"Терпеливый, однако, а еще говорят, что эпилептики - нервически не сдержаны!"

Но следует отметить, телефонировал Григорий Иванович исключительно вовремя. Макс не только успел с утра переделать множество неотложных и первоочередных дел, их набралось неожиданно куда больше, чем он мог заранее предположить. Перед самым звонком из Наркомата, он закончил разговор с молодым лингвистом из университета, Александром Ивановичем Смирницким , договорившись с ним о переводе на русский язык крайне поучительной книги английского контрразведчика Фердинанда Тохая "Секретная служба". Книжку эту привез Кравцову из-за границы один из питерских морских инженеров, и она Максу весьма понравилась. Разговаривая же теперь со Смирницким, он подумал, что, в принципе, особую группу перевода - хотя бы с основных европейских языков - следовало бы завести и в Управлении, точно так же как и свое, пусть и маленькое, издательство. Обговорили гонорар, стали прощаться, тут и образовался звонок из Наркомата.

- Здравствуй, Макс Давыдович! - Пробасил в трубку Котовский. - Как живешь, не спрашиваю, знаю, видел. Жена красавица, и сам не дурак. То есть, все путем.

- Здравствуй, Григорий Иванович. - Кравцов не помнил, чтобы они с Котовским переходили на "ты", но устраивать истерику из-за такой малости не собирался. - Если ждешь "спасибо", не скажу.

- Зачем обижаешь? Я от всей души! Узнал, что мой любимый комдив живет в пустой квартире, ну и посодействовал. Тем более, я же твоей жены еще ни разу не видел.

"Вот ведь козел! В одной фразе два намека, но ничего, вроде бы, и не сказано".

- Увидел.

- Да, упаси господи! - Рассмеялся на другом конце провода Котовский, поспешивший свернуть все на шутку. - Других баб, что ли, нет?! Меня уже один ревнивец чуть до смерти не застрелил, оно мне надо?!

- Ты, что действительно спутался с женой Майорчика?

- Давай, Макс Давыдович, встретимся тет-а-тет, как говорят у нас в Одессе, и за все поговорим. На этом проводе ушей больше, чем надо. Так мне кажется. А тебе?

- Приезжай, если хочешь. - Предложил Макс.

- Так у тебя, небось, кроме чая ничего и нет! Давай, ты ко мне! Я тебя таким дивином днестровским напою, пальчики оближешь!

- В Наркомат? - уточнил Кравцов.

- А куда же еще! Только ты ничего такого не думай, Макс Давыдович! Я человек не гордый, не на поклон едешь. В гости. Посидим, выпьем, поговорим за жизнь...


4.

- Вот скажи, Макс Давыдович, сколько надсмотрщиков нужно, чтобы народ не баловал?

- А что вдруг? - Макс сидел у Котовского уже больше часа, и первые пол-литра дивина под прошлогодние украинские яблоки и туркестанские урюк и кишмиш ушли легко и просто, словно чай. За разговором ушли. За непринужденной по виду беседой. За воспоминаниями о безобидных пустяках. Кравцов, однако, не заблуждался: Котовский его не потрепаться зазвал.

- Да, понимаешь, мало, что ГПУ бдит, так теперь и твои хлопцы жизни не дают.

- Я на Управлении пятый день, а до того, как и ты, строевым командиром был. Рассказать тебе, Григорий Иванович, о Морских Силах Балтийского моря? Это я запросто, только скажи! А если случились непонятки с Управлением, будь добр, товарищ замнаркома, разъясни, в чем проблема. Будем думать.

- Эк загнул! Выпьем! - Котовский откупорил вторую бутылку и разлил золотистый пахучий напиток по стаканам. - Ну, за Коммунизм! Что б нам, в том Коммунизме, жить довелось!

- За Коммуну!

Вспомнился отчего-то еще не снятый в этом мире - да, и снимут ли когда-нибудь? - "Подвиг разведчика".

"За нашу победу! - Кивнул мысленно Кравцов, опрокидывая коньяк в рот. - За Коммуну!"

- Украинское ЧК, - Котовский вытер губы тыльной стороной ладони и потянулся за папиросами, отчего и Макс вдруг остро захотел курить. - Поставило уполномоченным по Молдавии Леню Заковского . Помнишь Леню?

- Григорий Иванович, ну, что ты несешь, прости господи! - Кравцов выбил над бронзовой пепельницей свою видавшую виды английскую трубку и сунул щепоть в кисет за табаком. - Откуда мне знать твоего Заковского? Я же не чекист, да и на Украине давно не был.

Он аккуратно - даже несколько излишне методично - начал набивать трубку. Алкоголь брал свое, следовало усилить контроль.

- А, ну да! - Котовский закурил, выдохнул дым, раздраженно махнул рукой, разгоняя сизое облако, возникшее перед лицом. - Нормальный мужик. Был раньше председателем Одесского Губотдела... В общем, знаю я его давно... еще в Гражданскую встречались. Он на Южном фронте командовал отрядом особого назначения.

- Так это Штубис, что ли? - "вспомнил" Макс. - Латыш? Я его по Питеру помню. Семнадцатый...

Кравцов закурил наконец и вопросительно посмотрел на Котовского.

- Точно! - Кивнул тот. - Штубис. Но я его, уж прости, как Леню Заковского знаю.

- Бог с ним, - отмахнулся Кравцов. - Он все равно не в моей компетенции.

- Это точно, - подтвердил Котовский, разливая по новой. - Но вот Левка Задов, махновская сука, твой человек.

- Ты Зиньковского имеешь в виду? - спросил Кравцов, попыхивая трубкой. - Начальника махновской контрразведки?

- Он теперь на отделении Военконтроля по Приднестровью сидит.

"Опаньки! Так просто? Он, что совсем сдурел, так запросто козыри сдавать?"

- Извини, Григорий Иванович, но я до сего часа не знал, что Лев Зиньковский служит в Военконтроле. Честное большевистское!

- А что, - спросил он через мгновение. - Не срослось что ли?

- Есть мнение, что копает, сука, под меня по заданию Троцкого!

- Ты не обижайся, Григорий Иванович, но Льву Давыдовичу только под тебя копать! Больше дел у него нет! Но если даже допустить, Задов-то здесь причем?

- Не скажи! - Котовский опять взялся за бутылку. - Ты вот не троцкист, это я доподлинно знаю. Симпатизируешь, может быть, но не шестеришь! А Левка Задов, как есть, в Одесский актив троцкистской платформы входил. Лева с Левой всегда общий язык найдут!

- На что намекаешь?! - вскинулся Макс.

Вообще-то, он знал, что Котовский не антисемит, но уж больно карта была козырная. Вторая по счету.

- Да, ни на что! - Огрызнулся Котовский. - Окстись! Меня самого легче в жиды записать, чем в антисемиты. У меня, считай, вся жизнь между евреями прошла. Я с самим Японцем дружил!

- Выскажись уже! - Предложил, тогда, Кравцов, понимая, что пришло время для некоторой степени откровенности.

- О чем? - глаза Котовского смотрели трезво, оценивающе, он словно выглядывал изнутри чужого несколько одутловатого нездорового лица.

- О том. - Кравцов не собирался попадаться на эту незамысловатую уловку. Если знает, пусть сам скажет, тогда и разговор состоится.

- Они же похожи, хоть и не близнята! - сказал Котовский.

"Значит, знает".

- Это ты кому другому расскажи, - предложил Макс, пыхнув трубкой, - может быть и поверят.

- Знаю я. Неважно откуда, а знаю. - Сдал назад Котовский. - Просто знаю, понимаешь? Знаю, что она Лизкина младшая сестра.

"Ну, вот ты и сказал!"

- И что с того? - Кравцов даже улыбнулся в душе.

Теперь хотя бы один из "козырей" Котовского становился ему ясен, хоть и не до конца. Отнюдь, нет. Наверняка, что-то было припасено Григорием Ивановичем на "не сразу".

- Та, ничего! - Вполне естественно улыбнулся Котовский, снова разливая коньяк по стаканам. - А только бриллианты Ржевского-Раевского так и не нашлись. Это я так, в качестве гипотезы излагаю. В Одессе говорили, что Ржевского убили бандиты Япончика, а брюлики, будто бы, в Турцию утекли тогда же в феврале девятнадцатого.

"Значит, все-таки клад Японца. Ну-ну..."

- Ну, и в чем здесь цимес?

- В том, что Лиза...

- Лизу убили вместе с Мишей твои люди, - спокойно уточнил Кравцов. - Урсулов там был, еще кое-кто. И не спорь, Григорий Иванович! Я это точно знаю. Мне Тибор Самуэли в мае девятнадцатого все в подробностях рассказал. И про тебя, и про Подвойского, и про Мишу с Лизой.

Теперь, когда Тибор - один из создателей и руководителей компартии Венгрии - был давно мертв (его расстреляли австрийцы все в том же проклятом девятнадцатом году), Макс мог валить на покойника все, что угодно. Тибор ведь, и в самом деле, был политработником в Пятьдесят Четвертом имени Ленина Советском стрелковом полку Третьей Украинской армии. А Миша Японец был командиром этого полка, и его убийство прикрыли липой о "мародерстве и трусости" бойцов полка, которые на самом деле трижды опрокидывали петлюровцев, а не бежали от них, как братва Котовского. Обвинили и убили без суда и следствия, расстреляв выстрелами в спину и Мишу Винницкого, и его жену Лизу, и еще несколько близких к нему людей из штаба полка. И то, что Лиза выжила и рассказала, что и как произошло тогда на станции Вознесенск, знали только Кравцов и еще несколько людей, которые болтать о таком не станут. Кравцов даже Рашель ничего об этом не рассказал, не к чему ей это все знать. Одна головная боль, и только. Да и свидетельство Лизы, увы, к делу не пришьешь, а ответный огонь вызвать - легче легкого. Но теперь обстоятельства изменились: Котовский предполагал использовать эту подлую историю в своих целях, а значит и Максу таиться больше нечего. Однако и раскрывать все свои карты до времени он не собирался.

"Поживем, увидим".

К сожалению, Лиза не знала, за что убили Мишу, как, впрочем, и Котовский, к счастью, не знал, что есть живой свидетель тех событий, и это отнюдь не Урсулов и не Синкжов . И не покойный товарищ Самуэли...


5.

Посидели еще с полчаса, выпили вторую поллитровку, попугали друг друга мелкими ужасами из прошлого и настоящего, и вдруг - как-то мягко и даже ненавязчиво - перешли к делу. И получалось, что все остальное - лишь игра и "уханье" в тумане, а дело... Дело заключается совсем в другом. И не для того, чтобы "ворошить прошлое" пригласил Котовский Кравцова к себе в Наркомат...

- Это ненормальное положение. - Сказал Котовский, в очередной раз, разливая коньяк. - Ты, Макс Давыдович, военный человек - должен понимать такие вещи лучше меня.

Два раза за вечер поступало предложение перейти на имена без отчеств, но Кравцов не соглашался. Ему некоторая дистанция, обозначенная поминанием отца, не мешала, а напротив помогала вести трудный разговор. Тем более под алкоголь. Вообще-то, Кравцов любил выпить и умел, но никогда не путал божий дар с яичницей. Серьезные разговоры он предпочитал вести на трезвую голову, точно так же как никогда не пил во время боев. Командовать во хмелю - дурная идея. А ну как прикажешь чего сгоряча? Нет, не годится. Была б его воля, пьяных командиров расстреливал бы на месте. И этот разговор не стал бы вести "под коньячок". На самом деле вообще бы не начал, но выбора ему не оставили. Начал Котовский, и останавливать замнаркома, да еще такого, как Григорий Иванович, на полуслове, могло оказаться хуже, чем продолжать.

- Давай без обид и личностей! - предложил Котовский. - Просто посмотри на вещи объективно. Реввоенсовет - это же коллегия Наркомата по Военным и Морским Делам. Не веришь, проверь в решениях СНК и ВЦИК . Там все так и записано. Коллегия Наркомата, потому и Нарком естественным образом являлся председателем РВСР. Так во всех наркоматах, ты же знаешь! Вот есть у нас Народный Комиссариат Финансов, а в нем коллегия, и председательствует в этой коллегии их нарком - Григорий Яковлевич Сокольников. Понимаешь?

- Понимаю. - Кивнул Макс. - Только, тогда, позволь и мне пример привести. Есть у нас Совет Народных Комиссаров, так?

- Так, - согласился Котовский, не сообразивший, видно, куда клонит Макс.

- Так. - Кивнул Кравцов и хотел было пыхнуть трубкой, но табак прогорел, и трубка погасла. - И, стало быть, товарищ Сталин должен председательствовать, по идее, во всех коллегиях, какие при СНК состоят. Но ведь не председательствует. Впрочем, я тебе, Григорий Иванович, и лучше пример дать могу. Формально ОГПУ - управление при СНК, а реально ты себе разграничения полномочий между Дзержинским и Белобородовым хорошо представляешь? И что получается? У Феликса в ОГПУ своя коллегия, а у Белобородова в Наркомате - своя. У Михаила Васильевича коллегия наркомата уже больше года работает, и ничего - справляется. И у Льва Давыдовича в РВС теперь 11 членов состоит - вполне себе коллегия. Разделились. Каждый теперь сам по себе живет. Не вижу причин, чтобы что-нибудь менять. От добра добра не ищут.

- Ну, это все отговорки, положим. - Котовский разливать не забывал, но пить не торопился, тоже, видно, чувствовал, как нарастает напряжение. - РККА не может себе позволить два органа управления.

- Три, - коротко поправил собеседника Кравцов и снова выбил трубку. Большая бронзовая пепельница на огромном дубовом столе замнаркома уже полнилась окурками и кучками прогоревшего в шлак табака.

- Три, - сказал Макс. - Или даже четыре.

- Почему это три? Откуда? - Котовский или, в самом деле, не понял или придуривался.

- Есть еще Политуправление, а оно формально в подчинении ЦК партии, что, разумеется, непорядок. Должно быть в составе РВС. Ну, посуди сам, Григорий Иванович, не может же Нарком командовать еще и Главным Политическим Управлением Красной Армии? Это сейчас у нас нарком - член ЦК Фрунзе. А если завтра Главкомом, а нарком и есть по новому статусу главком, назначат Вацетиса или Каменева? Как же они секретарем ЦК Бубновым будут руководить? Так что на данный момент, выходит, три центра управления, не считая секретаря ЦК по военным вопросам.

Говоря это, Макс набивал трубку, отметив краем сознания, что держится молодцом - даже пальцы не дрожат. Теперь же он замолчал, прикуривая от зажженной спички, и Котовский тут же перешел в контрнаступление.

- Дела политические - они и завсегда будут сами по себе. В Гражданскую комиссары командирам не подчинялись... - и осекся, сообразив, какую сморозил глупость.

- Так точно. - Кивнул Кравцов, пыхнув трубкой. - Командиры подчинялись комиссарам, а те в свою очередь Политуправлению, которое находилось в прямом подчинении РВС, или напрямую Реввоенсовету армии или фронта. Ну, а те, соответственно, РВСР.

- Ну, то дело прошлое! - Котовский жестко, впрочем, без хлопанья, положил пухлую ладонь на стол. - А нынче вопрос по-другому стоит. Михаил Васильевич тебе не чужой. В двадцать первом, если бы не он, да Иона, был бы ты сейчас, Макс Давыдович, в лучшем случае пенсионером. И никаких тебе Рашелей и округов. Окурок. - Кивнул он на пепельницу.

- Оскорбляешь? - прямо спросил Кравцов.

- Та, ни в жизнь! - осклабился, переходя на одесский выговор замнаркома. - Я тебе, товарищ Кравцов, жестокую правду жизни излагаю, а ты слухать не желаешь. Ну что ты, в самом деле, кочевряжишься, Макс Давыдович! Фрунзе же тебя все время опекает. Где бы ты был, если бы не он! И смотри! Михаил Васильевич своих людей не бросает, на меня взгляни. На Иону , на Ивана ! На Лебедева ! На себя, в конце концов, посмотри! На Питер кто тебя поддержал? Думаешь, само с неба упало? А на Управление? Полагаешь, Троцкий такой вопрос без наркома утрясти может? Твою кандидатуру, между прочим, в ЦК и на Политбюро обсуждали. А сольются органы управления, объединишь Региступр и Военконтроль, Феликс с жадности удавится! Дело говорю!

- А Льва куда?

- Так у Льва ВСНХ, разве мало? Можно и наркомат или еще что, а РККА пусть будет в одних руках, и потом Фрунзе Троцкому не враг, ты же знаешь!

- А я вам, зачем понадобился? - вопрос напрашивался.

- Так, говорят, на Пленуме тебя в ЦК кооптировать собираются.

"Собираются, значит... Ну-ну..."

Выходило, что Котовский "умный, умный, а дурак". Одним словом, переоценил его Макс. Не так и умен, и хитрости его не такие уж и "хитрые".

- Я должен подумать. - Кравцов, выцедил очередную порцию дивина, по правде сказать, даже не ощутив его вкуса, улыбнулся "осоловело" и мигнул, как если бы боролся со сном. На этом, собственно, разговор и закончился.


6.

- Ну, ты и набрался! - Рашель смотрела на него без осуждения, скорее с интересом, но все-таки сочла нужным подпустить в голос язвительного холодка и укоризненно покачать головой. - С кем пил-то?

- С одним человеком... Как думаешь, горячая ванна в половине двенадцатого - это буржуйство, или все-таки можно себе позволить?

- Тебя еще сильнее развезет...

- Нет, не думаю. - Макс прислушался к ощущениям. Получалось, что не так он и стар. Вполне. И горячая ванна ему не помешает, скорее наоборот.

- Ладно, - пожала плечами Рашель. - Уголь есть, сейчас горелку разожгу.

Горелка эта была предметом гордости хозяйственного управления.

"Ну, хоть за это я Котовскому ничего не должен!" - Макс снял поясной ремень, положил кобуру с "люгером" на тумбочку со своей стороны огромной и, честно говоря, излишне роскошной кровати, являвшейся центральным компонентом спального гарнитура, стянул через голову летнюю рубаху, оставшись в исподнем.

"Вот же, сука!" - подумал он, усаживаясь на пуфик, чтобы стащить с ног сапоги.

Разговор не шел из головы, не покидали тревожные мысли. Алкоголь не сглаживал эмоции, не смягчал гнев, но верить ему было опасно. "Под водочку", порой, принимались такие решения, что мама не горюй! Следовало обождать, и обдумать все на свежую голову, "отмучившись".

"Ну, все-все! - осадил он себя, стаскивая второй сапог.

- Это ничего, что я в исподнем пробегусь? - спросил он через открытую дверь.

- Вы что, керосин пили? - откликнулась откуда-то издали Рашель. - Ты бы еще чего спросил!

Вопрос действительно был так себе. Глупый, одним словом, вопрос.

Кравцов размотал портянки, снял шаровары, бросил на себя взгляд в напольное зеркало и покрутил головой.

- Бывает и хуже.

- Ты что-то сказал? - тут же откликнулась Рашель.

Он и не слышал, как она появилась в дверях.

- У тебя папиросы есть?

- Есть. - Она вошла в спальню, обошла кровать и, достав из своей тумбочки коробку дукатовской "Герцеговины Флор" бросила на его сторону плотного шелкового покрывала, темно зеленого, расшитого как бы потускневшим золотом. Нечто похожее, помнилось, было в спальне родителей... давно и неправда.

- Спасибо. - Макс взял папиросу и пошел в ванную.

Облицованная белым и голубым кафелем, ванная комната была просторна и пуста, лишь в центре помещения высилась солидных размеров чугунная ванна на львиных ножках. Судя по всему, монстр был еще дореволюционный, но на удивление, хорошо сохранился. Во всяком случае, эмаль нигде не оббилась, и шестигранные гайки-муфты из бронзы и латуни маслянно отсвечивали на темных железных трубах. В колонке гудел огонь, и из крана лилась мощной струей парившая в прохладном - остывшем к вечеру - воздухе вода.

Макс постоял немного, дожидаясь, пока наберется побольше горячей воды, потом разделся, бросив пропотевшее исподнее в угол, подошел к колонке, прикурил от огня, почувствовав на лице его жаркое дыхание, и, забравшись в ванную, с облегчением вытянул ноги. Вода была, пожалуй, излишне горячей, но так даже лучше. Она не просто согревала, жгла, приводя в равновесие напряженные нервы и уставшее тело.

- Не помешаю?

- Ты мне никогда не мешаешь.

Рашель явилась с табуреткой в руках и зажженной папиросой в губах. Посмотрела на Кравцова внимательно, пыхнула папироской, поставила табурет неподалеку от ванны, села.

- Рассказывай.

- Не надо тебе этого.

- Много ты знаешь, чего надо, а чего нет! Рассказывай!

- Иди ко мне, - предложил он тогда.

- Ты пьяный. - Ответила она, но он не услышал в ее голосе слова "нет".

- Не заставляй себя упрашивать! - Улыбнулся Кравцов. - А рассказывать не о чем. Был у одного большого человека. Говорили о разном, в том числе и о таком, что идет под грифом "совершенно секретно". Вот, собственно, и все. Иди ко мне!

- Надо бы хоть свет выключить...

- Выключи. - Не стал спорить Макс.

Рашель встала. Высокая, стройная в простом домашнем платье, которое и не должно было, по идее, "ничего показывать", но все равно не могло ничего скрыть.

- Безумие какое-то... - Но она подошла к стене, опустила эбонитовый рычажок, выключая лампочку под потолком.

Стало темно, но не надолго. Как только глаза привыкли, мерцающего красно-желтого света пламени, игравшего в угольной горелке, оказалось вполне достаточно, чтобы увидеть как, заведя руки за спину, расстегивает женщина пуговицы на платье, как опускается темная, теряющая форму ткань вниз к щиколоткам, как переступает Рашель, выходя из "тряпичной кучи", освобождается от светлой, неразличимого в полумгле цвета сорочки, и нагая идет к нему.

"Вот так и выглядит счастье..."

Воды набралось уже вполне достаточно даже и на двоих, и Макс, не отводя жадного взгляда от идущей к нему жены, закрыл кран. Настала тишина. Он услышал гул пламени в горелке, плеск воды, когда Рашель перенесла длинную изумительной красоты ногу через край ванны, почувствовал ее ладони на своих плечах... Он думал, она сядет к нему на колени, так чтобы он мог обнять ее, лаская полные груди, но Рашель решила по-своему, как поступала и во многих иных ситуациях. Она села на него верхом, оказавшись лицом к лицу, и сказала голосом, упавшим на целую октаву и опустившимся еще глубже в грудь:

- Ну, и на какое безумство ты подписался на этот раз?

- Ты же знаешь, в какие игры играют люди, и каковы могут быть ставки?

- Не скажешь?

- Не надо тебе. - Помотал он головой и положил свои сильные ладони на ее тонкие плечи. - Пока живы, мы вместе, а помирать я пока не собираюсь, и тебе не позволю...


## Глава 8. Дела давно минувших дней...


1.

Приснилась горящая степь, и черные тени несущихся сквозь белое пламя коней...

Проснулся рывком, словно вынырнул из омута. Сердце бешено колотилось, металось там, за решеткой ребер, словно пойманный зверь в клетке, а в голове крутились обрывки фраз, бессмысленные и ни к чему конкретно не относящиеся, словно только что где-то там - за темной стеной сна - орал во все горло:

"В штыки...! В шашки...!"

Кто? Где? Когда?

Кравцов глянул искоса на Рашель. Жена спала, тихонько посапывая во сне тонким чуть вздернутым носом. Волосы рассыпались по подушке широкой волной. В полумраке спальни - начинался рассвет - они казались темными, возможно, даже черными, но на самом деле были рыжевато-каштановыми, того цвета, что пробуждал у Кравцова воспоминания об осени. Лиственный лес под солнцем, "Летний сад" в Петербурге, когда все краски осени смешиваются вместе, рождая настроение...

Он осторожно вылез из-под одеяла и, как был голый, пошел на кухню. Кухню им Котовский тоже обставил, что называется, на зависть, но она выглядела пустой и необжитой, что, в принципе, немудрено. Чугунная угольная плита оказалась холодной. Вряд ли Рашель растапливала ее хотя бы раз. Но зато на готовочном столе - у стены - стояла керосинка. Макс взял с полки коробок спичек, подкрутил колесико регулятора и зажег плоский фитиль. Вспыхнул фиолетово-желтый огонек. Кравцов наклонился, прикурил и только после этого поставил на конфорку полупустой чайник.

"Итак..."

Итак, не успел Кравцов вернуться в Москву, а охотники уже трубят в рожки, и охота эта опаснее войны, беспощаднее тифа.

"На горних высотах дуют смертельные ветры..."

Макс прогулялся по кухне, чувствуя под босыми ногами бодрящую прохладу крашенных досок, пыхнул папироской, вспомнил с сожалением о своей трубке - он к ней успел привыкнуть - и понял наконец, что спать больше не будет. Тогда он вздохнул коротко, глянул в окно, за которым занимался рассвет и пошел искать чистые подштанники, тапки - ну, не ходить же все время босиком - и трубку с кисетом. Когда, спустя десять минут, он вернулся на кухню, чайник с энтузиазмом попыхивал паром из круто вздернутого носика и посвистывал хрипло и с натугой, пытаясь справиться с нарастающим внутренним напряжением.

"В самый раз!"

Кравцов заварил чай прямо в граненом стакане. Сахар искать не стал, но зато плеснул себе в другой стакан немного оставшегося "с праздника" "шустовского" и, не торопясь, набил трубку.

"Итак, Григорий знает про Рашель..." - Ну, не бином Ньютона! Одесса - город маленький, секреты в нем плохо хранятся.

"Во всяком случае, некоторые..."

Кравцову понадобилось больше года, чтобы уже в Москве - от Блюмкина - узнать, что Рашель - младшая сестра Лизы Винницкой.

Встретились в приемной Троцкого. Кажется, Яков искренне обрадовался, но сказать определенно трудно. Себе на уме человек, непростой, незаурядный.

- Я тебя вчера видел в Политехническом, - сказал, поздоровавшись. - Я ошибаюсь или с тобой была Рахель Кайдановская?

- Рашель, - автоматически поправил Макс.

- Можно подумать! - хохотнул Блюмкин.

- Ты с ней давно? - спросил, явно заинтересовавшись, через мгновение.

- А тебе какое дело? - Максу вопрос не понравился.

- Я сестру ее, покойную, знал. - Вздохнул Яков. Кажется, искренне вздохнул.

- Сестру? - они жили вместе уже больше полугода, но о сестре Рашель Кравцов слышал впервые. Она вообще не распространялась о своей семье, что, учитывая обстоятельства Гражданской войны на Украине, вполне могло быть обосновано. Макс и не спрашивал.

- Циля Кайдановская. - Сказал Блюмкин, и в мозгу Кравцова "замкнуло цепь".

Они не были похожи, вот в чем дело. Старшая сестра, Циля или Лиза, как ее называли на русский лад, была черноволоса и черты лица другие, и цвет глаз, и манера говорить...

- Лизу убили в девятнадцатом. - Сказал Макс на всякий случай.

- Я знаю. - Кивнул Яков. - Очень красивая женщина была. Не такая, возможно, как твоя Рашель, - он выделил имя женщины интонацией, - но взгляды притягивала. Король в нее недаром влюбился, было в ней что-то такое...

- То есть, ты тоже...?

- Упаси боже! - Всплеснул руками Блюмкин. - Где Япончик ходил, нам простым социалистам-революционерам ходу не было!

Старая ревность проступила в голосе, как плесень на хлебе. Стало неловко, и за себя, и за Якова.

- Ты знаешь, кто положил Винницкого? - спросил через пару ударов сердца.

- Нет, откуда? - пожал плечами Кравцов.

- Жаль. - Глаза Блюмкина сузились, налились мглой. - Я бы этого доброго человека враз активировал бы. И за Мишу, и за Лизу.

"Но, прежде всего, за Лизу".

Ну, что ж! Знал Блюмкин, мог узнать и Котовский, но вот история с бриллиантами выглядела полным фарсом. То есть, не то, чтобы из этого нельзя было "сшить кафтан". Дело - особенно имея в колоде пару сявок, готовых свидетельствовать перед революционным трибуналом, о чем угодно - дело сверстать не так уж и сложно. Было бы желание, воля и средства. Средства у Котовского имелись, воля или страсть, что более типично для эпилептиков, прилагалась, желание, как не упустил случая намекнуть замнаркома, могло появиться.

"Сука!" - Кравцов сделал глоток коньяка и начал раскуривать трубку.

"Не кипятись! - сказал он себе. - С холодной головой ты опасный соперник, на нерве - сам себе враг!"

Все верно, но взять себя в руки оказалось отнюдь не просто. Ненависть, зажегшая сердце, была столь сильна, что на мгновение показалось, синим электрическим огнем полыхнул даже прохладный рассветный воздух.

"Итак..."

Проговаривая сейчас тот разговор слово за словом, Кравцов начинал понимать, что если за всем этим "безобразием" и угадывалась фигура наркома, то только в самом общем плане. Это не было похоже на "операцию" Фрунзе. Типичный бандитский фарт, вот что это такое. Разумеется, сложись так обстоятельства, Фрунзе, скорее всего, был бы совсем не против, объединить наркомат и РВС в одних руках. В своих, разумеется, руках. Но он вряд ли начал бы действовать именно сейчас и настолько прямолинейно. И потом, Михаил Васильевич послал бы разговаривать с Кравцовым Якира, а не Котовского. И это было раз. Однако и в то, что это всего лишь личная инициатива не по разуму преданного клеврета, не верилось тоже. Григорий Иванович отнюдь не дурак, не стал бы просто так, без причины, торопить события. А причина, к слову, в разговоре, была озвучена - спешно подготавливаемая и ожидаемая многими со смешанными чувствами конференция ВКП(б) .

"Нет, не так. Котовский упомянул пленум ЦК, ожидаемый в мае, но думал-то он о конференции, это как пить дать!".

Разговоры о конференции шли повсеместно. Более того, в партии развернулась открытая дискуссия, которую поддерживали и Троцкий с Серебряковым, с одной стороны, и Сталин с Каменевым, с другой. У каждого был свой резон: Троцкий защищал свободу дискуссий в принципе , не решаясь или не будучи способен отказаться от своих идей даже тогда, когда гласное обсуждение тревоживших партию проблем могло ему только навредить. Сталину же, утратившему часть с таким трудом завоеванного влияния, широкая дискуссия в партии открывала возможность интриговать и сколачивать новую коалицию, тем более, что его позиция была заведомо выигрышная. Сталин предлагал свернуть НЭП. Возможно, что он верил в правильность этого решения, но, несомненно, и то, что ненависть к НЭПу владела душами многих рядовых - и не только рядовых - партийцев. Новая Экономическая Политика представлялась, и не зря, отступлением от идеалов Октября. Так все на самом деле и обстояло. "Купите бублики для всей Республики" вместо "Вставай проклятьем заклейменный!" Вот только никто не хотел задуматься над вопросом, а что это, собственно, такое "Идеалы Октября"?

Кто бы что теперь не утверждал, все способные здраво мыслить люди, тем более, люди, владевшие информацией по данному вопросу, знали, революция произошла в значительной мере неожиданно. Во всяком случае, никто - кроме сумасшедших пророков - ее так скоро не ожидал. Другое дело, что кое-кто - Ленин, Троцкий, Свердлов - оказались к рухнувшим на них событиям готовы, а другие - Зиновьев и Каменев, например - нет. Однако, готовы организационно, не означает готовы - концептуально. Проблемы социальной революции и строительства социалистического общества в бедной малограмотной стране, окруженной к тому же многочисленными и гораздо более развитыми в техническом и экономическом смысле странами, были изучены слабо, если рассматривались в теории вообще. Потому и выступили против этой революции и социал-демократы (меньшевики, бундовцы и многие другие), и социалисты других направлений, те же эсеры, например. Классический марксизм - Маркс, Каутский , Плеханов - не оставлял России никаких шансов, но и теоретические выкладки Ульянова серьезным людям убедительными не казались.

В этих условиях Октябрь Семнадцатого представлялся безумием и воплотившейся в жизнь утопией. Никто не знал толком, куда ведет эта дорога. Потому так долго - почти до конца двадцатого - и шли все вместе, большевики и другие ультралевые: эсеры-максималисты, анархисты-коммунисты, коммунисты-сионисты .. Каких только лозунгов не привелось слышать в то странное, безумное время. Однако жизнь брала свое и, в конце концов, Ленин вынужден был признать: военный коммунизм, показавший себя невероятно эффективным в условиях прямого военного столкновения, не способен обеспечить победы в долговременной перспективе. Так, если излагать смысл событий предельно упрощенно, и возник НЭП. И следует отдать должное Троцкому, наряду с левой фразой, вполне адекватно отражавшей стиль его мышления, была у него так же удивительная способность видеть несколько дальше произнесенных слов и видеть там суть проблемы. Когда в 1918 стране грозил транспортный коллапс он, не задумываясь, предложил милитаризовать тыл в той же мере, в какой был ""милитаризован" фронт. Создание трудовых армий ведь преследовало именно эту цель - восстановить транспортное сообщение. Но уже в девятнадцатом году именно Троцкий, едва ли не раньше Ленина - а может быть, и раньше - заговорил о финансовых рычагах управления экономикой. Он поддержал Ленинский план и не видел пока реальной причины к свертыванию НЭПа. И Кравцов склонен был поддержать мнение тех в ЦК, кто сплотился вокруг "платформы Троцкого". Впрочем, Макс не тешил себя иллюзиями. Среди тех, кто поддержал Льва Давыдовича, было много таких, кто делал это из одной лишь политической необходимости, как они ее понимали, а не потому, что принимал экономические выкладки вождя. Смирнов и Крестинский, Серебряков, Бубнов и многие другие, всем им единство "правящего блока" казалось - на данный момент - важнее их собственного видения путей и средств социалистического строительства. Тем проще было аргументировать свою позицию Сталину. Рядовые партийцы ведь не представляли, не могли себе представить даже ближайших результатов перехода к внеэкономическим методам управления хозяйством. Товарный голод - увы - не исчезнет сам собой, а напротив, усилится. И социалистическая экономика, строить которую, разумеется, нужно так быстро, как только возможно, не построится быстрее, если отменим уже сейчас концессии, разгоним старых специалистов - какими бы ретроградами, бюрократами и контрреволюционерами - они не были, и закроем, начавшуюся было складываться тенденцию к возвращению эмигрантов. О, да, они все там "бывшие", это так. Вот только процент закончивших гимназию или, бери выше, университет среди них гораздо выше, чем среди нынешних командиров промышленности и торговли. Однако и принять такой взгляд на вещи отнюдь не просто. Образование требуется, которого нет, самостоятельное мышление, на которое многие товарищи, к сожалению, не способны или не приучены.

Кравцов и не заметил, как допил чай. Оказалось, что он уже какое-то время сидит с незажженной трубкой в одной руке и пустым стаканом - в другой. За окном набирал силы рассвет, а в голове складывалась окончательно мозаика политических раскладов, приведших к нынешней острой ситуации.

Макс раскурил трубку и вновь поставил чайник на огонь.

"Итак..."

Он прогулялся по кухне и вспомнил вдруг еще одно "кино" из прошлой жизни. Как ни странно, подробности то его жизни в будущем по-прежнему были Кравцову практически не известны. Зато время от времени "всплывали" в памяти разные разности, связанные с политикой или экономикой, персоналиями или войной. Сюда же следовало отнести и воспоминания о не написанных еще книгах, не спетых песнях, не снятых фильмах. Так вот, в одном из них некий чекист по фамилии Исаев, внедренный в немецкую секретную службу, рисует на листках бумаги шаржи на тогдашних руководителей Германии и раскладывает из этих "портретов" пасьянс, пытаясь понять расклад сил в верхах. Чем-то подобным был занят сейчас и Кравцов, с той разницей, однако, что ему этот киношный прием был ни к чему. Он знал их всех лично... И левых, и правых, и не определившихся или определяться по тем или иным причинам не желавших.

После "реконструкции" двадцать второго - двадцать третьего годов, предпринятой Лениным "со товарищи" - даже если не все товарищи этого желали - и "реконкисты" Двенадцатого съезда, в Политбюро возникло шаткое равновесие. Троцкий, Серебряков и примкнувшие к ним Крестинский и Сокольников образовали достаточно сильный блок, имевший к тому же серьезную поддержку в Партии и Советах. Им противостояли Каменев, Сталин и Куйбышев. Но между теми и другими, или, возможно, не между, а где-то в стороне держались как минимум два крайне сильных, хотя и условных объединения - максимум тактический союз, а на самом деле всего лишь сплетни и домыслы товарищей по партии, - и поддержка, полученная от них "империалистами", как с легкой руки Бухарина начали называть сторонников НЭПа, или "иконоборцами", как не без ехидства назвал левых Карл Радек , могла резко нарушить сложившееся в ЦК равновесие сил. "Правые" - Рыков и Бухарин - не разделяли оптимизма борцов с НЭПом, но при том не слишком симпатизировали Троцкому, а Томский, и вовсе был себе на уме, но мнение профсоюзных активистов тянуло его влево. Однако еще важнее было то, что никакой отчетливо выраженной позиции до сих пор не заняли два настоящих тяжеловеса, не носивших, как ни странно, "звания" вождей: Фрунзе и Дзержинский. Фрунзе исторически тяготел к Троцкому, с которым его разделяли лишь претензии на власть в РККА. Что же касается Дзержинского, то тут все обстояло еще сложнее. У него были старые противоречия, как с Каменевы, так - и даже в особенности - со Сталиным. Но по своим убеждениям он все-таки был ближе к левым, чем к Троцкому, которого, впрочем, лично уважал и ценил. В этих непростых обстоятельствах крайне важным становилось то, кого поддержат сильные люди ЦК, имея в виду не только Оргбюро ЦК, но Центральный Комитет в целом. И вот тут-то и возникал особый интерес к личности начальника Военконтроля. Управление и само по себе являлось весьма ценным приобретением, ведь речь шла о "втором ГПУ". Но "командарм" Кравцов являлся к тому же популярным среди высшего комсостава РККА человеком. Герой Гражданской войны, приятель, если не друг, доброй половины "красных генералов", член РВСР и, если и этого мало, потенциальный член ЦК, вопрос о кооптации которого считался решенным.

"Сталин," - решил Макс, допивая второй стакан чая. - Больше некому".

То есть, разумеется, было, кому и без Иосифа - и таких не трудно было найти и в Оргбюро ЦК и среди крупной государственной и партийной номенклатуры - но и в этом случае, за спиной фигуранта должен находиться один из членов Политбюро. Котовский не полез бы доставать каштаны из огня ни для Молотова, ни для секретаря ЦК Андреева , ни для кого-нибудь вроде "вождя" украинских коммунистов Кагановича . Нет, шестерить, подставляя, в сущности, своего благодетеля, имело смысл только для очень "большого человека". И Каменев в роли такого человека, Кравцову отчего-то представлялся с трудом...


2.

- У нас в отряде морячек был с Балтики. Врал, что с Авроры, но это неважно. Не спал почти, курил самосад, пил чифирь, нюхал кокаин. - Рашель рассказывала ровным повествовательным тоном, собирая завтрак на скорую руку и "в упор не видя" сидящего за столом Кравцова. - Однажды упал с лошади и больше не встал.

- Шею сломал? - Макс есть не хотел, но и выглядеть идиотом было стыдно, и он старательно пережевывал горячую перловку.

- Нет. - Покачала головой Реш и села напротив него. - Сердце остановилось.

- Я понял твой машаль . - Улыбнулся Макс и засунул в рот еще одну ложку каши.

"За папу..."

- Что ты сказал? - удивилась Рашель.

- Я сказал, - выдавил сквозь кашу Кравцов, - что понял твою притчу, ребе .

- Откуда ты знаешь это слово?

- Я и другие слова знаю. - Усмехнулся Макс, припомнив свои университеты. - Наверное, Фишман научил, а может быть, и еще кто до него.

- Фишман это кто? - поинтересовалась Рашель, забыв уже, что сердится на мужа за очередную бессонную ночь, проведенную, наедине с чаем и табаком.

"А кто нам мешает купить кофе? - подумал мимоходом Кравцов. - Кофе нынче свободно продается, да и стоит, наверное, не дороже денег. Вполне можно себе позволить..."

- Яков Фишман мой старый друг. Мы были вместе в эмиграции. А теперь он служит в моем управлении. - Объяснил Макс, прожевав наконец пересушенную перловку и стоически зачерпывая следующую ложку. - Ах, да! Это тот тип, что изготовил для Якова Григорьевича Блюмкина бомбу, чтобы грохнуть посла Мирбаха.

- Ох!

- Да, нет. - Покачал головой Кравцов. - Нормальный мужик. Не дерется, не кусается.

"За маму..." - и он снова набил рот кашей.

- Ой, а знаешь, кого я вчера видела?

- Господи, Реш! Ты же в ЦК работаешь, там все бывают!

- Не угадал, он - не все!

- Ну, не знаю! - с усилием проглотив кашу, возразил Кравцов. - Я вот позавчера заезжал к Бубнову, так, представь себе, встретил Николая Александровича Морозова , а старик, между прочим, еще в организации "чайковцев" состоял!

- А у нас, в Отделе Культуры был Ромка Якобсон ! Вот!

- Вах!

Ну, что ж, сюрприз, так сюрприз. Романа Осиповича знал и тот, другой, Кравцов из далекого завтра. Зачем-то ему были интересны лингвистические работы будущего профессора и лауреата. А вот нынешний Кравцов помнил Рому Якобсона еще по двадцать первому году, когда агент "Умник" доставил в Региступр из Праги, где работал в миссии Красного Креста, крайне важную информацию о военных приготовлениях Чешской республики.

- По делам или как? - спросил он, неудержимо "проваливаясь" в не такое уж далекое прошлое, потому что где Якобсон, там и Маяковский. А где Володя, там и Лиля. И двадцать третий год, разумеется и... да, это было интересное время.


Ретроспекция. 1923 год: На крутых поворотах (1)

С Маяковским его познакомил Якобсон. Представил мимолетно в какой-то нэпманской рюмочной и уехал в Прагу. Но тогда не срослось. Возможно, потому что Маяковского мало интересовали военные мужчины, которых в Москве двадцать второго - в определенных кругах, разумеется, - было более чем достаточно. Но в январе двадцать третьего, когда в кафе "Эксельсиор"- они зашли туда отметить какой-то пустяк, кажется, брошюру, написанную Реш, - Генрих Эйхе окликнул знакомых по Чите поэтов, все случилось по-другому. Там были, если память не изменяет, Николай Асеев и еще один Николай - Чужак , - с которым, как тут же выяснилось, Кравцов встречался в одиннадцатом или двенадцатом году в Женеве. И еще с ними выпивал Маяковский... Он показался тогда Максу уставшим и каким-то пришибленным. В общем, "не таким". Не громким, без блеска в глазах. И даже размерами, вроде бы, убыл. Они ведь с Максом были практически одного роста, но все равно, при прошлых встречах - за прошедшее время их странным образом набралось уже несколько - поэт производил впечатление "огромного мужика". Ну, так вот, в этот раз он таким большим уже не казался.

А потом Маяковский поднялся нехотя из-за стола, почти по-хамски демонстрируя нежелание знакомиться, здороваться, вообще что-нибудь делать для окружающих неблагодарных сапиенсов. Встал, оглянулся, поднял руку для вялого - через "не могу" - приветствия, увидел Рашель, и... Он буквально расцвел вдруг, наполнился жизнью, засверкал, увеличился в размерах.

"Убью". - Решил Кравцов, наблюдая происходившую прямо на его глазах метаморфозу.

"Нет, - подумал он через мгновенье. - Нет, зачем? Если она предпочтет такое... э... не мне ее судить. Но сломать "красавцу" ноги, одну или две, а заодно и руки, обе, будет вполне по-мужски, ведь так?"

Однако, к счастью, никакого ущерба русской литературе не случилось. Владимир Владимирович, видит бог, испортил Кравцову настроение на добрых две недели и крови выпил пуд. Он все время шатался рядом, объявляясь в самое неподходящее время в самых неожиданных местах. Он атаковал. Давил. Пытался "сломать" Реш, подавив ее своим буйволиным напором, своим маниакальным упорством, своей - с истериками и пьяным бредом - любовью, похожей на отравление опиатами. Временами, Максу становилось неловко и стыдно за великого - без дураков - поэта, а в другие моменты хотелось применить к футуристу что-нибудь эдакое, "кубистическое" и чтобы побольнее. Но однажды - дело происходило на их квартире в меблированных комнатах "Петергоф" , что на углу Воздвиженки и Моховой - он услышал разговор Маяковского с Рашель в соседней комнате и успокоился.

- Убери руки! - это был голос Реш, холодный, словно сталь казачьей шашки. И звучал ее злой шепот, как шелест клинка, рассекающего воздух. - Руки убери! Я тебе кто? Потаскушка твоя, Лилька?

В ответ какое-то бульканье горловое, то ли рыдания, то ли придушенные вопли. Кравцов даже испугался, не натворил бы гений беды, но в следующее мгновение снова услышал голос Рашель.

- Это наган. - Сказала она. - И он у меня не для красоты, а для дела. Меня сам товарищ командарм Кравцов стрелять учил! Еще раз подойдешь ближе, чем на три метра, отстрелю яйца. Дотронешься, вообще, на х-й, убью! Все понял? Пшел вон! И чтобы о любви больше не слышала, я женщина замужняя - мне нельзя!

Кравцов, услышав эту тираду, улыбнулся и ощутил, как тяжесть уходит из сердца. Ведь, как ни крути, а он был всего лишь какой-то Кравцов, а Володя - великий поэт, и женщины буквально сходили от него с ума. Впрочем, не все.

Генрих тогда же рассказал Максу кое-что об отношениях Маяковского с необычайно витальной и полной откровенного полового вызова женой довольно известного литературного критика Осипа Брика. То есть, известным тот был, разумеется, в определенных кругах, но так сказал Эйхе, да и Кравцов что-то такое вроде бы помнил из своего будущего-прошлого. Дамочка эта крутила Владимиром, как хотела, притом, что он ей тоже то и дело изменял. Но, отгуляв очередной скоропалительный роман, поэт, как привороженный возвращался к своей Лилечке, у которой, и кроме Оси - а своего мужа она, что характерно, продолжала все это время любить или, во всяком случае, желать, - случались разнообразные увлечения. И вот когда она бывала влюблена, для Маяковского начинались совсем уже тяжелые времена. Ему и так было совсем непросто делить любимую женщину с кем-то еще. Но Осип был хотя бы ее официальным мужем. А если появлялся кто-то на стороне? Это, к слову, тоже сильно озадачило Кравцова. Нет, гулящих баб он на своем веку повстречал немало, и не склонен был их даже осуждать. В этом смысле, он, как революционер, выступал за полное равенство полов. Но обычно женщины такого сорта бывали красавицами, или уж дело происходило в какой-нибудь совсем дальней, богом и людьми забытой деревне, где всех нормальных мужиков на войне поубивало. Однако Кравцову Лиля Брик красавицей не показалась. Ни с первого взгляда, ни со второго, ни после долгого знакомства. Внешность вполне заурядная, но Эйхе прав: она буквально излучала желание. Сила пола, как выражались в эту эпоху, развита была в ней неимоверно, и Макс согласился, увидев ее в первый же раз, что немного найдется подходящего возраста мужиков, что способны устоять против эдаких чар. Ее колдовство было природное, безошибочное, и действовало наверняка.

Очередной жертвой Лили - или, лучше сказать, очередным избранником - оказался ни кто иной, как сам товарищ Краснощеков . Александра Михайловича Кравцов знал лично. Познакомились в двадцать втором, весной, когда бывший глава ДВР еще работал заместителем наркома финансов. И надо сказать, что даже на фоне, весьма нерядовых людей, из которых состояла московская элита той поры, Краснощеков выделялся своим недюжинным интеллектом и невероятной биографией. Анархист, выпускник факультета права и экономики Чикагского университета, автор научных трудов по экономике и борец за права американских трудящихся, он пережил годы Революции и Гражданской войны на Дальнем Востоке, то, митингуя и заседая во всевозможных "советах" и "Дальбюро ЦК", то, уходя в подполье, воюя с интервентами и белогвардейцами, балансируя в прямом смысле этого слова на лезвии ножа и несколько раз избежав расстрела, исключительно благодаря счастливой случайности. В ДВР его обожали и боялись. Сволочи строчили на него доносы в Москву, но, судя по всему, было за что. Он работал с эсерами и меньшевиками. У него в Чите и анархисты заседали в правительстве даже после того, как их "почикали" в России. Футуристы издавали журнал, вокруг которого собирались такие люди как Давид Бурлюк и Николай Асеев, а военным министром ДВР служил Генрих Эйхе, поддерживавший Краснощекова до самого конца, пока его самого не сократили.

Первым убрали с Дальнего Востока Эйхе. Сменили командные кадры армии, лишили "диктатора" поддержки вооруженной силы. Потом вызвали в Москву самого. Александр Михайлович уже приезжал в двадцатом, приехал и в двадцать первом. Тут его с должности и попросили, объяснив, что так будет лучше для партии. А Краснощеков с лета семнадцатого года являлся большевиком - если и не по убеждениям, то хотя бы формально, - ему отказываться было нельзя. Да и как тут откажешься, если ты один и за тридевять земель от своей столицы. Но и разбрасываться такими кадрами не резон. Ленин так тогда и сказал, да и Троцкий знал и ценил Александра Михайловича еще по работе в Америке. Так Краснощеков стал замнаркома, но долго в Совнаркоме не продержался. И там нашли . Пришлось уходить в Промбанк СССР, который он сам и создал, и возглавил.

Высокий, сильный и яркий, зрелый, состоявшийся мужик, свободно говоривший и писавший на пяти или шести языках, он легко очаровывал женщин, тем более, что был хорош собой и умел галантно ухаживать. Так что влюбленность Лили объяснить было не сложно - она называла его "Второй большой" - труднее было понять, что нашел в ней он. Но роман получился знатный, о нем, как позже поведала Кравцову жена, судачила вся Москва. И становилось понятно, отчего Маяковский выглядел тогда, при их встрече в кафе, таким несчастным.

"Я теперь свободен от любви и от плакатов, шкурой ревности медведь лежит когтист" .

Загорюешь тут, когда любимая женщина спит и с тем, и с другим, но не с тобой. Илий с тобой тоже, но редко и мало, а у тебя гордость, любовь и страсть, и половой аппетит, как у голодного волка. На диете долго не просидишь, странно, что вообще не застрелился.


Ретроспекция. 1923 год: На крутых поворотах (2)

- Ко мне вчера приходила Лили. - Тон у Реш был озабоченный, она хмурилась.

- Какая Лили? - Кравцов в очередной раз вернулся со службы ночью, когда жена уже спала, поэтому разговаривали - "сразу обо всем" - за завтраком. Следующая оказия могла случиться и завтра, или даже послезавтра.

- Брик... Ну, эта...

- Да, помню. - Макс понял, о ком речь. - Сюда приходила?

- Нет, - мотнула головой Рашель. - В ЦК.

- Она разве член партии? - Макс еще не разобрал интригу и пытался, как он в таких случаях выражался, "нащупать гать".

- Нет, она беспартийная. - Объяснила Рашель. - Маяковский, кстати, тоже. Она приходила ко мне. Просила помочь.

- А что Луначарский уже не помогает? Их же Анатолий Васильевич лично опекает...

- Здесь он ей помочь не сможет.

- Где это "здесь"?

- Ты что же не слышал разговоров про Краснощекова? - удивилась Рашель.

- Не слышал.

Он действительно был последнее время настолько занят, что ему было не "светской хроники", но тон жены настораживал.

- Рассказывай! - Предложил он.

- Ну, ходят слухи о растратах, о кутежах...

- А на самом деле?

- Лиля говорит, кто-то специально распускает слухи, чтобы был повод для ареста. Но, Макс, он действительно многим, словно бельмо на глазу. Я и раньше слышала. Каганович его как-то назвал "американцем", а Андреева, мне рассказывали, чуть удар не схватил, когда Александр Михайлович написал в анкете, что он в социалистическом движении с 1897 года.

- Ну, так он, и в самом деле, один из старейших революционеров. - Пожал плечами Кравцов.

- Но Андреев-то в партии с четырнадцатого года и всем уши прожужжал, какой он заслуженный товарищ.

- Ну, и что? У меня у самого партстаж с девятьсот пятого.

- Вот тебя за это и любят некоторые товарищи.

- А сам он что? - Кравцов доел бутерброд, допил чай, но вставать из-за стола не торопился. "Дело" Краснощекова хорошо укладывалось в общую атмосферу, сложившуюся в Москве в мае 1923 года. Это стоило обдумать, да и человека жаль было. Хороший, умный мужик, не фанатик, не начетчик. Грамотный, разумный экономист, великолепно разбирающийся в финансах, но да... "не свой". Не пролетарий, одним словом. И претворяться не хочет.

"Жил бы в своей Америке, беды бы не знал. Практикующий успешный адвокат, ректор Рабочего университета... А сам-то ты, Кравцов, чем занят? Тебе кто мешает?"

Любопытный, между прочим, вопрос: откуда вдруг такая пламенная страсть к Революции? Откуда это "горение" и служение? Кажется, в прошлой жизни он не разделял идеалов коммунизма, и к социалистической идеологии относился скептически. Ан, вот как вышло! В этом самом ЦК и состоит.

- А сам он что? - спросил он, закуривая. - Ну, Владимир Ильич, допустим, сейчас болен, не принимает. Но Троцкий Краснощекова давно знает. Почему сам к Троцкому не пошел?

- Не знаю. - Покачала головой Рашель и тоже закурила. - К Льву Давидовичу, поди, и не попадешь так просто.

- Краснощеков - "не так просто". - Возразил Макс. - Впрочем, неважно. Я наведу справки, только ты не обнадеживай, пожалуйста. Кто его знает, что там на самом деле произошло.


Ретроспекция. 1923 год: На крутых поворотах (3)

- Докладывайте! - Голова была тяжелая, и уже третий день приступами схватывало виски.

Надо было бы отдохнуть, отлежаться, но куда там! Управление итак уже едва ли не перешло на казарменное положение - заговоры, шпионаж, диверсии, бандитизм - так еще и свои мутили воду. ГПУ словно с цепи сорвалось. Врагов искали везде, где и не надо. Но, судя по всему, кое-кто решил, что пришло время окончательно освобождаться от чуждых элементов. За один только июнь пришлось "освобождать из узилища" двадцать семь бывших офицеров царской армии, работавших в штабах и учреждениях РККА, и четырех инженеров, связанных с Артиллерийским управлением. И что обидно, доносы писали свои же красные командиры, не говоря уже о товарищах комиссарах, те самые, что победили в Гражданскую отнюдь не без помощи этих самых "спецов". Кто воевал, занимая мало-мальски значимые должности, не знать этого не мог. Но знать, понимать и делать из понятого выводы способны не все. Писать начали еще во время войны, заваливая кляузами и доносами и особые отделы, и политуправление, и реввоенсовет. Заблуждались или сводили счеты не суть важно: наушничество среди русских офицеров было не в чести. Но и бывшие, успевшие вскочить на подножку локомотива Революции, писали тоже. А чекисты... что ж, им такой оборот только в прибыль - они же и поставлены затем, чтобы бдить. Вот и хватают всех подряд.

"Энтузиасты, твою мать! "

- Докладывай! - Кравцов взял было папиросу, но сразу же понял, что курить не сможет: тошнить начинало от одного запаха табака.

- Следствие выдвигает обвинение по следующим пунктам, - Веня Агас, несмотря на молодость, был человеком опытным и образованным. Гимназию успел закончить до Революции, пожил в Америке, поучаствовал в боях, закончил 3-и Командные курсы РККА. - Первое, растрата. В деле фигурируют семь эпизодов. Однако все случаи, так называемой, растраты относятся к кредитованию строительства или экспортно-импортных операций, осуществляемых Советско-Американскими предприятиями, например "Русско-Американской Индустриальной Корпорацией", во главе которой стоит сам Краснощеков, и "Американо-Российскому Конструктору", директором которого является брат Александра Михайловича Яков Михайлович. Финансово-экономическая экспертиза, проведенная нашим экономическим отделом, фактов нарушения финансовой дисциплины, приказов и директив вышестоящих финансовых и плановых органов Союза ССР не выявила. Как директор банка Краснощеков имеет право определять процент ссуды в зависимости от конкретной сделки. Тем не менее, границы разумного перейдены не были ни разу, и банк убытков не понес. Напротив, активы Промбанка, стараниями его директора, увеличились за восемь месяцев в десять раз. Восьмой эпизод - конкретно кредитование строительных работ, осуществляемых "Американо-Русским Конструктором" на Тверской улице - выделен в отдельный пункт обвинения, так как в нем фигурирует родной брат Краснощекова. Сюда же отнесены факты перевода заработной платы, получаемой Александром Михайловичем от "Русско-Американской Индустриальной Корпорации" - 200 долларов САСШ в месяц - в Америку. Деньги пересылаются жене Краснощекова Гертруде и сыну Евгению. Справка: Гертруда Тобинсон (фамилия Краснощекова в САСШ) является гражданкой САСШ и в отличие от своего мужа (они развелись в январе 1923) от американского гражданства никогда не отказывалась...

Ну, что ж, ребята справились с заданием даже лучше, чем Кравцов мог надеяться. И излагал Веня грамотно, четко и ясно, отмечая существенные моменты, комментируя непонятные для "стороннего" человека факты, термины, события. Краткая биографическая справка не содержала, впрочем, ничего нового. Сам Кравцов знал много больше: ему "позволили" посмотреть личное дело Краснощекова в ЦК, да еще и Эйхе интересные вещи о председателе ДВР рассказал. После рассказов Генриха, Макс зауважал "обвиняемого" еще больше. Это был их кадр! Человек, который понимал в экономике и финансах, как мало кто еще в СССР. И мужик нормальный, в Гражданскую за чужими спинами не прятался и труса не праздновал. Работал, рисковал, сражался и снова работал. А дело... дело было не просто сшитое "по желанию заказчика", оно было шито белыми нитками. Сделано грубо, сметано небрежно. Оно содержало множество фактических ошибок и явных противоречий, не говоря уже о таких пустяках, как надуманные огульные обвинения во всем подряд. Расчет, по-видимому, был на то, что "относительно Краснощекова все равно есть решение".

- ... любовница... Лилия Юрьевна Брик... кутежи...

- Я участвовал в "кутеже" от 19 февраля. - Устало сказал Макс.

- Я знаю. - Сухо кивнул Агас. - Сведения о кутежах и дорогих подарках не подтверждаются. Все в рамках финансовых возможностей товарища Краснощекова. Оклад директора банка, премиальные от сделок... Оклад члена коллегии ВСНХ Краснощеков передает в фонд "Восстановления промышленности".

- Кто ведет дело?

- Следователь Чарыжный из Верховного трибунала ВЦИК .

- Постой! - Кравцов этим сообщением был не просто удивлен, ошеломлен. - А ВЦИК здесь причем, и почему не ЭКО ? Это ведь их профиль?

- Не знаю. - Растерялся Агас. - Мы их с самого начала обнаружили и взяли под наблюдение. А ОГПУ вроде бы никакого внимания к Краснощекову не проявляет, прокуратура тоже.

- Значит, Крыленко ... интересно, - почесал висок Кравцов. - Очень интересно...

"А Крыленко-то здесь, каким боком?"


***

- Тут, Макс Давыдович, вырисовывается, между прочим, крайне любопытная картина. - Константин Павлович Саука не тушевался, но и не "выпендривался". Цену себе знал, имел самоуважение, однако понимал и то, как устроены иерархические по своей сути военные организации. - Я бы сказал, групповой портрет. Вам в ваших заграничных странствиях, не приходилось ли, случаем, видеть картины "Выступление стрелковой роты капитана Франса Баннинга Кока и лейтенанта Виллема ван Рёйтенбюрга"?

- Что, так и называется? - Не поверил своим ушам Кравцов.

- Именно так. - Кивнул бывший товарищ Будрайтис. - Но люди ленивы и перекрестили полотно в "Ночной дозор".

- Ага. - Макс покрутил головой и прикурил от остро пахнущей бензином зажигалки. Папиросы - а это были привезенные кем-то из Питера папиросы "Самолет" - ему решительно не нравились, но набивать трубку показалось делом долгим и утомительным. - Я видел эту картину в Амстердаме. А какое отношение...?

- Самое прямое. - Саука тоже закурил и посмотрел куда-то мимо Кравцова, словно вспоминал знаменитое полотно Рембрандта. - Выражение лиц. У них все написано на лицах, в глазах, в позах. Можно целые истории о каждом рассказать.

- Понимаю. - Кивнул Макс, хотя сложный художественный образ, выстроенный Константином Павловичем, оставался для него пока всего лишь литературным приемом, никак не более.

- Валериан Владимирович написал о деле Краснощекова две статьи, одну для "Известий", другую - для "Правды", но в редакции газет пока не передал. Продолжает, видимо, работать над формой и содержанием. Весьма скрупулезный человек, и ответственный. Н-дас... Однако известно, что известинскую статью читали уже Андреев, Молотов, Евдокимов... и Дзержинский. Крыленко тоже читал.

"Значит, интерес в самых верхах. - Решил Макс, слушая своего главного "секретчика". - Куйбышев это ведь не рядовой товарищ. Начинают компанию? Краснощеков взят для затравки и острастки? Возможно..."

Это казалось возможным, но требовались доказательства, и он надеялся получить их так скоро, как получиться. Но, в любом случае, тянуть с этим делом было нельзя: можно ведь не только хорошего человека погубить, но и удар "под дых" пропустить - потом не встанешь.

- Почему не ЭКО? - спросил Кравцов.

- Судя по всему, решили не втягивать в конфликт ОГПУ. Верховный трибунал - это ведь советская власть, коннотация другая.

- Кто решил?

- Ходят слухи, что идея возникла во время встречи Предсовнаркома и наркома РКИ.

- Слухи к делу не пришьешь.

- Скоро будет свидетель.

Допустим. - Пыхнул папироской Кравцов. - А кто этот, Чарыжный?

- Никто. - Отмахнулся папиросой Саука. - Случайный ферт. И по этому случаю, имею предложить следующее. Если Чарыжный поскользнется ненароком, возвращаясь в общежитие с работы, или гопники, скажем, побьют... Не до смерти, разумеется... Дело практически наверняка передадут Льву Лазаревичу Никольскому - следователю по особо важным делам Верховного трибунала...

- А наш интерес в чем?

- Никольский, в то время Фельдбин, служил заместителем начальника Особого отдела 12-й армии, и я его тогда на Польском фронте встречал. Человек неглупый и не подлый. И он сейчас как бы в воздухе подвешен. Служил в ЧК, но не в самой черезвычайке, а на фронте, в Особом отделе, потом - в погранцах на Архангельске. Сейчас заканчивает школу Правоведения при университете и служит у Крыленко, а потом что? А у него жена молодая - студентка медицинского факультета...

- Предлагаете, пригласить? - поинтересовался Макс, обдумывая предложение Сауки. Чем дальше, тем больше оно казалось ему не лишенным интереса. - Обогреть и раскрыть перспективы?

- Почему бы и нет? - пожал плечами Константин Павлович. - Никольский член партии, опытный следователь, образованный, и к тому же из военной контрразведки. Наш кадр, как ни посмотри.

- Ну, что ж, - кивнул Кравцов. - Если так, пусть Чарыжный поскользнется...


***

- Здравствуйте, Лев Лазаревич! - Кравцов обошел стол и протянул руку несколько удивившемуся его демократизму Никольскому.

В этот момент Макс как бы увидел себя глазами посетителя. Ну, он вполне осознавал размеры "своего величия", но временами об этом забывал.

- Добро пожаловать домой!

- Домой? - переспросил Фельдбин, но тут же взял себя в руки.

"Второй раз не поймается, - решил Кравцов, - но и к лучшему..."

- Ну, вы же, кажется, и начинали как контрразведчик?

- Я начинал как чекист.

- А сейчас вы кто?

- Сейчас я следователь Верховного трибунала.

- Вот и славно. - Улыбнулся Кравцов. - Садитесь, Лев Лазаревич. Курите.

Он вернулся на свое место за столом и неторопливо раскурил трубку.

- Вот и скажите, как следователь Верховного трибунала, что вы думаете о деле Краснощекова?

- Часть утверждений, содержащихся в деле, проверки не выдержали. - Осторожно сформулировал Никольский.

- Какие, например?

- А как же тайна следствия? - возразил молодой следователь. - Я не имею права обсуждать с посторонними детали порученного мне дела.

- Ну, тут вам придется решить прямо сейчас, посторонний я или нет. - Макс пыхнул трубкой и не без раздражения отметил, с какой легкостью перенимает "подлые" приемы. - Но когда будете решать, примите во внимание вот что. Дело это будет докладываться на специальном заседании Политбюро. Вы же понимаете, что речь идет не о рядовом партийце, да и вообще не о нем, собственно?

- Мне никто не говорил, что дело на контроле в ЦК. - Никольский был не из тех, кто легко ломается. Умен, соображает быстро, и чувством собственного достоинства не обделен. Поэтому и ломать его Кравцов не собирался. Хотел лишь найти "консенсус".

- Дело на контроле в ЦКК, а Политбюро - это моя инициатива.

- То есть, вы тоже считаете, что Краснощеков растратчик?

- Между прочим, - усмехнулся в ответ Кравцов, - я бы тоже мог сказать, что не обсуждаю профессиональные вопросы с посторонними, тем более, что у меня и позиция повесомие, нет?

- Да.

- Так вот, - Макс убрал с губ улыбку и посмотрел на молодого следователя тем взглядом, который появился у него, по словам знакомых, еще в Гражданскую. Многие под этим взглядом чувствовали себя неуютно. Ежились, начинали потеть. Говорили, что взгляд "тяжелый", давящий, неприятный. - Я вас не для того пригласил, чтобы изображать "фигуру умолчания". Я Краснощекова знаю лично. Знаком и с его "любовницей". Никаких мехов он ей не дарил, вернее, подарок был, но один и вполне директору банка по средствам. Он ей муфту из чернобурки зимой подарил. Это все. Дачу в Пушкино снимает, это правда. Она ему служит и для представительских нужд. Кутежей там не было, хотя выпивки, в том числе с моим участием, были. Люди мы взрослые, водку пьем. Иногда много. Мои люди... наши люди из Военконтроля провели собственное расследование: факты растрат, коррупции и использования положения в корыстных целях не подтверждаются.

- Вы не имели права проводить расследование. - Твердо сказал Никольский.

- Вообще-то имел. - Кравцов пыхнул трубкой и нажал на кнопку электрического звонка. - По делу проходит краском Генрих Христофорович Эйхе. Он обратился с жалобой по инстанции. Военконтроль принял вопрос к рассмотрению. Вот и все.

- Просто это у вас...

- У нас просто! Дмитрий Николаевич! - Обратился он к вошедшему в кабинет референту. - Организуйте, пожалуйста, нам с Львом Лазаревичем чаек!

- Revenons a nos moutons , - сказал Кравцов, когда за референтом закрылась дверь. - Вы ведь знаете французский?

- Да.

- Вот и хорошо. В уничтожении товарища Краснощекова, - Макс специально выделил слово "товарищ", - заинтересованы некоторые видные деятели партии. Например, Валериан Владимирович Куйбышев. И я могу объяснить вам, почему. Во-первых, он "не наш". Социал-демократ? Несомненно. Но вот настоящий ли он большевик, многие сомневаются. Его биография раздражает: ведь он в социал-демократическом движении не меньше чем Сталин или Бухарин, хотя в ВКП(б) вступил только в семнадцатом. Он бывший глава государства, да и теперь, по умному, должен был бы быть среди вождей. Но главное то, во что Краснощеков верит. Он ведь и в ДВР пытался внедрить - и небезуспешно - американскую экономическую модель, и сейчас он выступает за НЭП. В контексте борьбы левой оппозиции против Новой Экономической Политики, уничтожение Краснощекова, как знаковой фигуры приобретает особое значение. Вы следите за ходом моей мысли?

- Да. - Кивнул Никольский.

- Если вы доложите на Политбюро, что Краснощеков не виновен, ни Сталин, ни Каменев довольны не будут, а Крыленко вас не поддержит. Поддержу я. Если же вы сломаетесь и пойдете на поводу у "некоторых заинтересованных лиц", я положу на стол Политбюро свое собственное "дело Краснощекова" и в качестве превентивной меры размажу вас так, что, если даже Краснощекова посадят, сидеть будете вместе с ним. За фальсификацию следственных материалов. Dixi ! Слушаю вас.


***

- Таким образом, - Кравцов мысленно перекрестился, но лицом не дрогнул. - Дело Краснощекова следует считать грубо сфабрикованной провокацией, имеющей целью компрометацию видного революционера и одного из крупнейших наших деятелей на ниве экономики. Мне, как члену Центрального Комитета, представляется, что вопрос этот можно и должно вынести на рассмотрение партийного съезда. Нет сомнения, что Новая Экономическая Политика принесла стране не только благо, разрешив сложившийся и грозящий самому продолжению Революции кризис, но и создала условия, в которых нестойкие, идейно не выдержанные товарищи идут и будут идти на корыстные преступления. Эту правду мы от членов партии скрывать не можем и не должны. Но у нас есть ОГПУ, Органы юстиции, Военконтроль, наконец, если речь идет о Красной Армии, чтобы бороться с взяточничеством, растратами и иными экономическими преступлениями. Эту борьбу, однако, не следует превращать в компанию, и тем более, не должны пострадать в ней невинные...

"Ну, вот я и заработал себе врага... и не одного".

Ни Сталин, ни Куйбышев, ни Дзержинский содержанием его речи довольны, по-видимому, не были. Но против связки Ленин - Троцкий выступить побоялись. Впрочем, прошло совсем немного времени, и они припомнили Кравцову его активизм. Он об этом, однако, отнюдь не жалел. Сделал доброе дело, - спас хорошего человека - и политику, которую считал верной, спас от одной из первых попыток ее дезавуировать...


## Глава 9. Жаркое лето двадцать пятого


1.

Автомобиль пропылил по избитому телегами проселку, свернул на совсем уже ничтожную дорожку, поросшую клочьями травы, бурьяном да крапивой и отчаянно петляющую среди встающих все плотнее деревьев, и въехал в лес. Впрочем, не чащоба, какая-нибудь! Две минуты тарахтения среди зеленоватого полусвета, пронизанного тут и там золотыми лучами, и они выбрались на берег реки.

- Нравится? - Бубнов вылез из машины, оправил рубаху под ремнем, повел плечами. - Хорошо!

- Неплохо. - Хмыкнул в ответ Кравцов.

Он не относился к числу тех русских интеллигентов, кто впадает в раж, едва попав на лоно природы. Более того, он ее - природу эту во всех ее видах и проявления - после восьми лет войны на дух не переносил. Он родился в городе, вырос в Петербурге среди гранита и мостового камня, и если что и предпочитал суровой строгости Северной Столицы, так это милую бестолковицу итальянских городов, проникнутую токами истории и отмеченную аурой любви, тайны и красоты.

Макс оглядел берег, небыструю воду, струившуюся из неоткуда в никуда, и, вытащив из кармана кисет, стал набивать трубку.

- Вопрос о кооптации тебя в ЦК практически решен. На следующем пленуме и проголосуем. - Бубнов неодобрительно глянул на трубку - мол, стоит ли пакостить табачным дымом эдакую-то благодать? - но промолчал.

- Проголосуете, буду. - Пожал плечами Кравцов.

- Да, ты, братец, никак не доволен? - Улыбнулся начальник Политуправления РККА.

- Окстись, Андрей! - По-сталински взмахнул трубкой Макс. - Я что карьерист, какой, чтобы такому делу радоваться? Работы больше станет, ответственности...

- Прав.

- Намекаешь?

- Интересуюсь.

- Спрашивай. - Предложил Макс, закуривая.

С Андреем Бубновым они совершенно неожиданно сошлись и подружились на Украине. И встречались, вроде бы, нечасто, и общались не подолгу, а все равно взаимная симпатия была очевидна. На "ты" перешли сразу, и с тех пор никогда в разговорах не ходили вокруг да около. Спрашивали один другого напрямую, и отвечали друг другу точно так же.

- Твоя позиция в дискуссии о централизации экономики?

- Андрей, нам пока нечего особенно централизовывать. - Макс пыхнул трубкой, еще раз поглядел на воду и перевел взгляд на Бубнова. - Да и эффективность наших - советских - "предпринимателей" оставляет желать лучшего. Ты знаешь, за что меня в двадцать третьем поперли?

- За то, что товарищ Троцкий тебя поддерживал, ты слишком близко к оппозиции стоял.

- Ну, если так, то скорее уж Ленин меня тогда поддерживал. Как Владимир Ильич слег окончательно, так и поехало... - Вздохнул Макс, вспоминая то время. - Но конкретно, мне Куйбышев дело Краснощекова простить не мог. И понимаешь, я все удивлялся, никак не мог понять, что же он так взъелся на Краснощекова, а заодно и на меня? Ну, лопнуло дело. Ну, оказался человек невиновен. Ну, пусть даже ослабило это компанию против "стяжателей", что с того? А потом разобрался. Это же целая философия, и не на пустом месте, заметь, выросшая. Обвинения против Краснощекова инициировались теми же самыми людьми из наркомфина, что "ушли" его в свое время с должности замнаркома. Они да Госбанк, вот откуда там ножки росли. А дело-то простое, как кавун! Промбанк Александра Михайловича за счет гибкости кредитования привлекал огромные капиталы. Из Америки доллары рекой текли. Эффективность налицо! Внутренние затраты минимальные, нахлебников, почитай, что нет. А в Госбанке? Это, Андрей, называется плохим капиталистическим словом "конкуренция". Только наши товарищи решили соревнований не устраивать, а просто убрать конкурента с дороги, и все. Так проще, но, с другой стороны, они исключительно искренние люди. Они так видят ситуацию. И Куйбышев видит то, что видит: успешная работа Краснощекова - это реклама капиталистических методов хозяйствования, американской модели, и нож острый для противников НЭПа. Просто удар в спину Революции и ее идеалам, понимаешь!

- Допустим. - Спокойно кивнул Бубнов. - Пусть так. Но индустриализацию нам руками нэпманов не провести, это тоже факт, или я чего-то не понимаю?

- Да все ты правильно понимаешь. - Усмехнулся Кравцов. - И я, заметь, с тобой не спорю. Не будут нэпманы проводить нам индустриализацию, сами не будут. Но заметь и другое. За сохранение НЭПа - пусть и в урезанном виде - выступает не только Троцкий, которому сейчас - по уму - следовало бы о судьбах мировой революции радеть, а не о выпечке калачей в Пензе, но и Рыков! Рыков тоже за, потому что одно другому не помеха, если в крайности не впадать. На самом деле мы с помощью НЭПа решили проблему товарного голода. Концессионеры вместе с нэпманами, худо бедно, поднимают из могилы местную промышленность, крестьяне сдают хлеб по государственным закупочным ценам, имея возможность продавать излишки на рынке. Развивается внутренний рынок, почти восстановилась обескровленная войной и Революцией деревня. Кооперация опять же...

- Ликбез только проводить со мной не надо! - улыбнулся Бубнов, являвшийся по совместительству еще и ответственным редактором "Красной звезды". - Я сам это умею.

- А я и не провожу. Я отвечаю на твой вопрос.

- Извини.

- Извиняю. И вот тебе, Андрей, еще один пример. В Северо-западном крае, как и везде, впрочем, года до двадцать третьего через границу только ленивый не ходил. Погранцы с ног сбились, но рельеф местности там - леса и болота - таков, что попытки полностью перекрыть границу - мартышкин труд. Ходили и через Финскую, и через Эстонскую, а там, между прочим, у Пскова и Латышская. И к слову, не одни только контрабандисты. Нелегалы савинковские и кутеповские тоже туда сюда шастали, но это совсем другая история. На Совнаркоме Северной Коммуны сидит Молотов. Ты его по ЦК должен знать.

- Знаю. - Надышавшийся свежим воздухом Бубнов закурил наконец папиросу, и Макс перестал испытывать неловкость, попыхивая своей трубочкой. - Мужик неглупый, въедливый, несколько тяжеловесный, правда, и состоит в близких друзьях Кобы.

- Тем более! - Макс с такой оценкой Молотова согласился. Он уже слышал - и не раз - как за глаза того называют "Чугунной задницей". И сам в Питере насмотрелся, но увидел и другое: Вячеслав не тупой фанатик. Он прагматик, хотя у него и существуют жесткие границы для этого самого прагматизма.

- Тем более! - сказал он Бубнову. - Но именно они, Серебряков и Молотов, пробили в СНК разрешение на "гибкую политику в области приграничной торговли". Считай, монополию внешней торговли отменили для одной отдельно взятой губернии...

- Именно это они и сделали. - Спокойным голосом констатировал Бубнов. - В результате пришлось принимать поправки к декрету.

- Так и я о том же! - Макс любил разговаривать с Бубновым, Андрей всегда быстро схватывал и четко формулировал главные тезисы. - А по сути, что у них получилось, почему пришлось декрет, столь полюбившийся ... - он хотел сказать, Сталину, но решил не обострять, - некоторым товарищам, по живому резать? А все дело в выгоде! Товары пошли через границу...

- И мы перестали получать за них деньги в госбюджет.

- Не так. Мы перестали их терять на контрабанде и липовых поставках, а стали взимать налогами, акцизами, процентами на кредитование, таможенными сборами. Ты этого не знаешь, может быть, но сборы возросли на порядок в первый же год. Городской бюджет подскочил аж в три раза, отчисления в бюджет СССР в два с половиной. Чуешь, о чем идет речь? На эти деньги, между прочим, "Парижскую Коммуну" и "Марат" ремонтировали и тракторно-танковый цех на Ижорском заводе построили. Вот тебе и прямая польза РККА и Индустриализации от простого советского нэпмана. Подожди! - Остановил Макс готового возразить Бубнова. - Погоди, Андрей. Я тебе еще кое-что расскажу. Из Риги пошло в Питер женское белье, среди прочего. В том числе, и польское, хорошего качества и красивое. И вот в Ленинграде один портной... Капилевич его фамилия или Копельман... Не суть важно, он увидел, как "брали" это недешевое белье и наладил свое производство. Мало того, что две сотни работниц с биржи труда на работу принял, так и товар предложил не хуже польского, но дешевле. Рашель с Полиной Молотовой в его магазин на Литейном проспекте ходили... Ну, я тебе как мужик мужику скажу, красивое белье!

- Все так. - Кивнул, улыбнувшись, Бубнов. - Но он выступил конкурентом нашей собственной швейной промышленности!

- Все так. - Не стал спорить Кравцов, повторив к тому же "формулу" Бубнова. - Но, во-первых, он платит налоги, которые много выше, чем те, что платят госпредприятия. Во-вторых, он реально работает против утечки капитала заграницу, предотвращая к тому же контрабанду и облегчая жизнь ОГПУ и Военконтролю. И наконец, в-третьих, нашим швейникам учиться еще и учиться. Вот пусть и учатся, соревнуясь, а продукцию их все равно покупают. У Копельмана белье сравнительно дорогое, да и до Литейного проспекта не каждый доберется...

- Резонно. А криминал как? Разложение , усиление буржуазного элемента?

- Так, Андрей! А мы на что? На то и щука в море, чтобы карась не дремал! Военконтроль, ОГПУ, Политуправление РККА, Милиция, Прокуратура, Революционные трибуналы... Работать надо, а не липовые дела строчить.

- И Военконтроль самый важный...

- Андрей, так и ты, вроде как, военный. Политуправление - это же военный отдел ЦК, нет?

- Да, Макс. Хорошо, я подумаю над твоими словами. В них определенно есть резон, но я должен все это еще раз обмозговать.

- Думай. - Согласился Кравцов, хотя и догадывался, что и сам этот разговор не состоялся бы, если бы Бубнов не пришел уже к каким-то предварительным выводам.

- Надо бы на партконференции поднять вопрос о разграничениях полномочий между Наркоматом и РВСР...

"Значит, у меня есть еще один союзник в ЦК, и не самый слабый к тому же..."

- Я не против. - Сказал он вслух. - Если хочешь, могу подкинуть тебе пару тезисов.

- Давай.

- Договорились!


2.

- Ты знаешь, что о тебе говорят в ЦК?

- Расскажи. - Предложил Макс.

- Говорят, ты снова копаешь под Дзержинского. - Глаза Реш светились неподдельной тревогой, и неспроста: "копать" под председателя ГПУ взялся бы лишь полный отморозок, самоубийца и дурак.

"И еще Макс Кравцов собственной персоной... Идиот!"

- Глупости! - сказал он и зачерпнул ложкой суп.

В кои-то веки Рашель приготовила обед. Отстранила тонкой рукой нанятую по рекомендации Саблина "экономку", затопила кухню золотым сиянием своих глаз и сварила совершенно не типичный для евреев гороховый суп на свиных копченых ребрах, и говядину стушила с картофелем и морковью, и спекла пирог с капустой... Просто ужас какой-то, учитывая, что готовила зав сектором отдела ЦК.

"Съевшего полный обед расстреливают перед строем в назидание другим несознательным элементам..."

- Ну, не знаю. Так говорят.

- Хотят стравить меня с Феликсом. - Отмахнулся Макс. - Вкусно!

- Я рада. Тебе действительно нравится? Сто лет не готовила...

- Я знаю.

- Я люблю тебя, Макс.

"Значит, дело серьезное..."

- Я тоже люблю тебя. - Он проглотил горячий суп и посмотрел Реш в глаза. - Что тебя тревожит?

- Они убьют тебя, - сказала она, не опуская взгляда.

- Меня не так просто убить, - возразил он с той интонацией, тем голосом, каким обычно объяснялся ей в любви.

- Сиди! - потребовала она, увидев, что он собирается встать. - Кушай! Потом выпьем, потом я стану отдаваться тебе, как дура и кокотка, а ты будешь брутальным командармом Кравцовым! - Она улыбнулась, предвосхищая, как оно там все у них получится. Потом, не сейчас. - Я коньяк купила и пирожные, и чай китайский.

- А бы выпил кофе. - Улыбнулся в ответ Макс.

- Вот сам и сваришь... к пирогу.

- К пирожным. Купила птифуры?

- Как ты узнал?

- Военконтроль знает все!

- Тебе не свернуть Феликса!

- Что за глупости! Мы с Феликсом Эдмундовичем старые знакомые, члены ЦК, наконец...

- Во всем этом есть хотя бы смысл? - спросила она строго".

- В чем?

- В твоих играх?

- Я не играю, Реш, - покачал Кравцов головой. - Ты же знаешь, я революционер. Я торю дорогу в Коммуну!

- Вот я, дура, и люблю тебя за это. - Вздохнула она, обливая его золотым потоком любви и заботы. - Кушай, Макс, а то суп остынет!


***

- Я хочу родить ребенка. - Голос Реш прозвучал в ночной тишине, как шелест ветра в траве, невесомый, нежный, едва ли материальный.

- Решено. - Сразу же ответил Кравцов.

- Что решено?

- Я буду трудиться, не покладая... ну, в общем, ты поняла.

- Ты серьезно?

- Более чем. - Он повернулся на бок, приподнялся на локте и посмотрел на жену. Лунный свет, втекая в раскрытое окно, серебрил ее кожу. Вокруг Реш разливалось вполне волшебное жемчужное сияние, и она была похожа сейчас на одну из тех удивительных красавиц, каких писали Климт и Муха . Макс видел картины этих замечательных художников еще до войны в Вене и Праге. Но дело не в них, а в ней. Он любил эту женщину и готов был ради нее даже построить социализм в одной отдельно взятой стране...

- Мне, наверное, тоже пора уже стать отцом. - Сказал он ей. - И я очень хочу, чтобы матерью моих детей была ты. Я, такое дело, влюблен, как в первый день нашего знакомства, и даже хуже.

- Ах, командарм, умеете вы сводить женщин с ума. Что есть, то есть! - Улыбнулась она и потянулась к нему.

Их губы встретились, и последней здравой мыслью Кравцова было предположение, что от такой страсти и должны рождаться дети. Во всяком случае, обязаны.


3.

- Ну, что, Дима, с чего начнем? - Макс прибыл в Управление в 7.10, но Дима Никитенко, один из двух его секретарей-референтов был уже на месте, сосредоточенно шурша бумагами за широким секретарским столом. Поздоровались, обменялись впечатлениями на тему московской жары и пыли и перешли к делу.

- Здесь срочные бумаги из ЦК. - Дима проследовал за Кравцовым в кабинет и раскладывал теперь перед ним дела в порядке срочности или важности, как понимал их - согласно инструкции - сам Никитенко. - Те, что прибыли вчера после пяти. - На стол перед Максом легла первая папка.

- Отчет Следственного отдела. - Вторая папка скользнула под первую. - Ничего срочного, насколько я знаю, но есть несколько вопросов, требующих вашей визы.

- Хорошо. Что дальше?

- Сводка по Округам, вечерние и ночные телеграммы, запросы Хозяйственного отдела, запрос из Наркомата...

В конце списка первоочередных дел значились так же требующие срочной встречи Семенов и Саука.

- Пригласи их на десять и обеспечь нам час времени без помех.

- Будет исполнено. - Подтянулся Дима, которого, несмотря на молодость и самое что ни на есть пролетарское происхождение, все время пробивало на какой-то старорежимный стиль поведения.

- Что-то еще? - спросил Макс, почувствовав мимолетную заминку.

- Да. То есть, нет. - Смутился Никитенко. - Я хотел только сказать, что Ольга Викентьевна, заведующая нашей библиотеки, она из поездки вернулась...

- Ее пригласи, как только появится.

- Так, она уже здесь... с утра...

- С какого утра, Дима? - удивился Кравцов. - Сейчас семь часов утра!

- А она в шесть пришла...

- Тогда, давай бегом! - Приказал Макс. - Товарища Гаврилову сюда, и устрой нам чай с баранками, лады?

- Так точно!

"Вот же, вахмистр, будь оно не ладно!"


***

- Здравствуйте, Ольга Викентьевна! - Макс старался сохранять "режим секретности" даже тогда, когда они оказывались одни. Маруся Никифорова по-прежнему оставалась опасным спутником даже для себя сомой. Ее имя не шельмовал только ленивый, так что...

"Умерла, так умерла..."

- Здравствуй, товарищ Кравцов! Вижу - живой, уже хорошо!

- Вашими устами! - улыбнулся Макс. - Садись, пей чай и рассказывай. Как съездила, кого видела, что узнала?

- Нашла обоих. - Маруся отпила из стакана и подвинула к себе пачку папирос. Как обычно она курила московский "Дюбек". - Лиза сменила имя, вышла замуж и уезжает с мужем в Аргентину. Новое имя назвать?

- А она, что сказала?

- Она сказала, что на постоянной основе работать, не готова, но если потребуется помощь лично тебе...

- Не называй. Кто муж?

- Один из Мишиных людей. Сохранил его счета, себе ничего не взял, все отдал Лизе. Ходил за ней все эти годы.

- Он знает, кто ты? - Макс тоже закурил, пытаясь представить, как сейчас выглядит свояченица.

- Нет.

- Хорошо. - Он затянулся, обдумал все еще раз. - Ладно, только мне.

- Надин Лоранс Вернье, обрусевшая француженка, натурализованная. Муж аргентинец Хайме Кон. Искать следует в Буэнос Айресе.

- Спасибо. И забыли.

- Как не было. - Серьезно кивнула Маруся. - Я сказала ей, что вы с Рашель поженились. Она передала вам свои поздравления и лучшие пожелания. Она... я думаю, она искренне рада. Подарок хотела передать, но я отказала.

- А что по существу дела? - спросил Кравцов, решительно меняя тему.

- Ржевского-Раевского убили люди из белой контрразведки. Это Винницкий доподлинно раскопал. Дело позже обсуждалось в ЧК... Лиза помнит, что Миша встречался с самим Калиниченко , и тот подтвердил: белые и убили. Речь о ком-то из штаба Гришина-Алмазова и из белой контрразведки. Имена неизвестны, но причины понятны. Они боялись, что их накажут, когда станет известно, что он чекист. Все-таки Борис крутил свои дела почти в открытую, работая в их же полиции. А теперь выходило, что он агент Дзержинского. Вот и решили, убрать от греха, а у мертвого не спросишь. Но сделали грязно, так как хотели свалить на бандитов. Застрелили его около артистического кафе. Пятнадцать пуль. Просто расстреляли, хотя бандиты так делать не стали бы. Вон Сашу Фельдмана как аккуратно убрали. Пуля в лоб, и назначайте похороны. А тут кровищи... чуть не вся улица залита. А когда нашли при обыске в квартире Бориса пистолет с монограммой Винницкого, так на Японца дело и повесили. И того не знали, бестолочи, что Миша мог грохнуть погромщика, да и то обычно не марался, но чтобы за деньги, да еще своего же друга - даже если допустить, что бывшего - никогда не стал бы. Там, вероятно, должен был находиться предатель, но это опять-таки не Михаил, и не Лиза. Ни бриллиантов, ни золота, которые у Ржевского были, белые не нашли, потому что их тогда же - сразу после гибели Бориса - передали начальнику контрразведки подпольного ревкома Северному . Сам же Михаил Винницкий и передал. Позже, уже весной девятнадцатого факт передачи косвенно подтвердил Поляк , и еще Лиза уверена, что свидетелями встречи с Северным и передачи ценностей были адъютант Миши Мейер Зайдер по кличке Майорчик и телохранитель Коля Большой, настоящей фамилии Лиза не знает. Вот, собственно, и все. Да, и еще, в артистическом кафе находилась явка подпольного ревкома, туда Ржевский-Раевский, по-видимому, в тот вечер и шел, но и этого белые не знали. И, похоже, балабол наш, Гриша, тонкостей этих не знает тоже. Слышал звон...

- Все?

- По первому пункту все. - Кивнула Маруся и, затушив окурок, взялась за чай. - Но есть и второй. И он не менее интересен.

- С нетерпением жду подробностей. - Макс тоже отхлебнул чай, думая о том, что всех троих - и Саджая, и Северного, и Поляка - следует срочно найти. Кто-нибудь из них наверняка уцелел. Саджая-Калиниченко - это Кравцов точно помнил - в двадцать первом работал еще в Одессе. Ну, и Зайдера в тюрьме или колонии - где уж он там сейчас - придется найти и тишком допросить. Так что свидетели будут, и это хорошо.

- Я нашла Энякова, но не в Марселе, и не в Париже, как ожидалось. - Маруся сделала еще один глоток и потянулась за папиросами. - Исаак Ильич с 1919 проживает в Стамбуле и никуда с тех пор, оказывается, не переезжал. Имеет торговое дело - галантерея, в основном - но я полагаю, все эти магазины - только прикрытие. На самом деле это или деньги под высокий процент, или гашиш, или и то и другое.

Имя Исаака Энякова мелькнуло когда-то в деле Бирзе и повторилось - без каких-либо, впрочем, подробностей - в расследовании о "пропавших миллионах", оказавшихся, на поверку, "общаком" левых партий на Украине.

- И он стал с тобой разговаривать? - удивился Макс.

- Да, - грустно усмехнулась библиотекарь Гаврилова. - Не было бы счастья, да несчастье помогло. Лиза рассказала мне, что видела в составе какой-то советской делегации - она не сказала мне, правда, где и когда, но я и не спрашивала - так вот, она видела Илью Борисовича Златопольского, которого помнит по Одессе восемнадцатого и девятнадцатого годов. И вот, представь себе, в этой связи она и упомянула Исаака Ильича Энякова. Она сказала, что точно не знает, но, по ее мнению, они работали вместе, и что это как-то было связано с деятельностью подпольного ревкома. Во всяком случае, Мишу предупредили, чтобы он их не трогал.

"Златопольский и Эняков... Один в Стамбуле, а второй в делегации. Крайне любопытно".

- Ну, я на этом и построила разговор. - Выдохнула папиросный дым Маруся. - Предположила, что было там нечто. Так и оказалось. Эняков в начале революции вроде бы примыкал к анархистам. Ну, это он так говорит. Я по разговору поняла, что был он бандитом. Грабил крымские имения. Потом работал в советах, был каким-то даже комиссаром... Потом - следует предположить, что после того, как взяло в оборот ЧК - его послали вместе с Златопольским в Одессу. Задача была - организовать финансовую диверсию в тылу белых. Они скупали в одесских банках валюту на сотни миллионов рублей, вызвав этим сильнейшую инфляцию, но и деньги - реальные, а не "бумажные", если вообще не фальшивые - деньги эти являлись реальной ценностью и были позже переданы в Москву. Но не все.

- Ну, естественно. - Кивнул Кравцов. - "Галантерея" Энякова тоже ведь не на пустом месте построилась.

- Справедливо. - Маруся отодвинула стакан и посмотрела Максу в глаза. - Найди, Макс, Златопольского. Эняков утверждает, что "второй транш" переводился через Котовского.

- То есть, как? - встрепенулся Кравцов. - Почему Котовский?

- Вот и мне это странным показалось... А вдруг?


4.

Лето двадцать пятого года выдалось жарким. Дышали зноем блекло-синие, выцветшие от беспощадного солнечного сияния небеса. Душная пыль сизыми облаками стояла над не мощеными дорогами, оседая на пожухлой зелени деревьев. Но горячим был не только воздух - хотя ртутный столбик термометра даже ночью не опускался ниже двадцати пяти градусов, - положение внутри страны и вокруг нее оставалось тревожным, и такие организации, как ОГПУ и Военконтроль, работали в невероятном напряжении. Многие отделы буквально перешли на казарменное положение, но легче не становилось. Работы было столько, что, как говорят на востоке, еще и после смерти на три дня останется. Однако не одними шпионами и диверсантами, саботажниками, бандитами и вредителями приходилось заниматься в эти дни Кравцову. Не только жулье всех мастей, взяточники и растратчики вызывали головную боль и бессонницу. На носу - едва ли не в буквальном смысле этого слова, имея в виду даты - была надвигающаяся, как девятый вал на знаменитом полотне Ивана Айвазовского, партконференция, и дискуссия по злободневным вопросам внутренней политики приобретала порой все черты потасовки с поножовщиной, если и не формальной войны. Впрочем, кому-кому, а Максу было очевидно: не случившееся в двадцать втором вполне может произойти в двадцать пятом, и тогда... Думать о расстрельных списках было крайне неприятно, еще меньше хотелось оказаться в них самому, с теми же Якиром или Лонгвой, к примеру. Поэтому - имелось у него для этого время или нет - Кравцов ловчил и изворачивался, но выкраивал время и на свои собственные многоходовки, которые чем дальше, тем больше казались ему полным безумием. Но и отступить он теперь не мог: на карту была поставлена не только его собственная жизнь, и даже не жизнь Реш, за которую он мог голыми руками порвать любого. На повестке дня стояли судьбы России и Революции, и, значит, отступить он просто не мог. И умереть не имел права... Даже умереть...


***

Бывает же такое! Судьба играет, или удача ложится в руку! Ты даже не знаешь еще, где и в чем твой выигрыш, а интуиция подсказывает: иди! И ты следуешь за "тенью отца Гамлета", и оказывается, что так и надо, даже если сначала было страшно или попросту неинтересно.

В половине третьего неожиданно позвонил Краснощеков. В последнее время виделись они редко. Оба люди занятые, да и круг знакомств Александра Михайловича был нынче таков, что Кравцов среди всех этих поэтов, художников и артистов начинал чувствовать себя неловко и неуверенно, что было для него, в принципе, нехарактерно. Рашель тоже стеснялась. Она, разумеется, позволяла себе теперь несколько больше, чем раньше, - "Как думаешь, не развращают ли нас все эти белые булки?" - да и возможности некоторые появились, ведь не последние люди в Республике. Но все равно, рядом с кем-нибудь вроде Зинаиды Райх или Тимоши Пешковой она чувствовала себя золушкой, хотя на взгляд Кравцова ни в чем не уступала ни одной из "писанных" московских красавиц. И, тем не менее, - и неважно, как часто удавалось увидеться, - дружба не прерывалась и тогда, когда Краснощеков уезжал ненадолго торговым представителем в Берлин, и тогда, когда Макс отправился "маршировать" в треугольнике между Минском, Смоленском и Ленинградом. Взаимная симпатия не исчезла, просто у каждого из них была своя, на особицу, жизнь - и у замнаркома иностранных дел Краснощекова, и у начальника Военконтроля Кравцова.

- Макс Давыдович! - сунулся в кабинет референт. - Вам из Госбанка звонят, из Правления.

- Ну, соедини, что ли. - Пожал плечами Кравцов.

Что могло понадобиться от него совбанкирам, он не мог даже предположить. Впрочем, был бы человек, а дело для него всегда найдется.

- Кравцов слушает. - Гаркнул он в трубку. Качество телефонной связи по-прежнему оставляло желать лучшего, и привычка орать в мембрану становилась неискоренимой.

- Макс Давыдович, дорогой! Ты там как, всех шпионов поймал или чекистам кого-нибудь на развод оставил?

Ну, естественно! Краснощеков ведь с легкой руки Кравцова и при полной поддержке Троцкого, знавшего Александра Михайловича еще по совместной работе в САСШ, стал теперь, что называется, незаменимым человеком. Или другими словами, в каждой бочке затычка. Он состоял и в правлении Госбанка, и в коллегиях ВСНХ и Наркомата внешней торговли, и заместителем Чичерина являлся, и входил в совет директоров созданного когда-то им же самим Промбанка.

- Здравствуй, товарищ Краснощеков! - обрадовался Макс возможности отвлечься от работы, хотя бы и на пару минут. - Как жив? Здоров? Или опять, не дай бог, посадили?

- Нет, мне и одного раза за глаза хватит! - откликнулся Краснощеков. - Слушай! Дел невпроворот! Так что, я коротенько. Сегодня в восемь, на Грановского!

"Ах, да! - усмехнулся про себя Кравцов. - Саша, ведь, еще и профессор Московского университета" .

- И без возражений! - Продолжал наседать Александр Михайлович. - Лизка приехала, когда еще такой случай будет!

- Какая Лизка? - не понял занятый своими мыслями Кравцов.

- Лилина сестра из Парижа приехала.

- Ага! И... А кто будет-то? Может быть...

- Не может! - отрезал Краснощеков. - Народу будет немного. В основном, Володины и Лилины друзья, да вот еще Яша Блюмкин обещал зайти.

- А мы-то тебе зачем? - Прямо спросил Макс.

- Володя попросил. - Объяснил Краснощеков, знавший об общей нелюбви четы Кравцовых к московской богеме. - Уважает он тебя, Макс. Серьезно! А в Рашель по-прежнему влюблен. Платонически! - поспешил он развеять возможные недоразумения. - Хотя, сказать по правде, уж и не знаю, как ей это удалось! Он, по-моему, из тех, кому легче отдаться, чем объяснять, что не хочешь.

- Я знаю. - Усмехнулся Кравцов. - Но Рашель умеет быть убедительна, когда хочет. А как у нее вышло с Владимиром Владимировичем, я тебе не скажу. Тайна личности. Ты же юрист, Александр Михайлович, должен знать. Pro domo sua , так сказать.

- Придете?

- А что с тобой делать?


***

Так и случилось, что, совершенно не планируя этого заранее, Кравцов оказался тем вечером в гостях у Краснощекова. Народу, и в самом деле, собралось немного: поэт Пастернак, Ольга Третьякова , Эйзенштейн , которых Макс едва знал - шапочное знакомство, никак не более - Маяковский с вечной папиросиной в углу рта, высокий, мощный, несколько отяжелевший с их последней встречи. Муж Лили Осип... Вот этого человека Кравцов не просто не понимал - ни как интеллигента, ни как мужика - ему был незнаком и чужд тот мир, каким представлялось внутреннее пространство этого неглупого и, кажется, вполне самодостаточного мужчины. Женя Соколова ... Крепкая, белокожая, русоволосая и светлоглазая... Еще какие-то мужчины и женщины, болтавшие, покуривая и выпивая, о танцах, о фокстроте, о Кранахе - "А он-то здесь причем?" - и Тициане... Лиза Триоле, несмотря на разницу в возрасте необычайно похожая на сестру, еще одна женщина - юная красавица Анель Садукевич , про которую Макс так и не понял, чья она любовница: то ли Маяковского, то ли Брика. Не исключалось, впрочем, что девушка живет и вовсе с самим Краснощековым.

- Как думаешь, с кем она спит? - шепнула в ухо Рашель.

- Сложно сказать! - вздохнул в ответ Кравцов.

Сложность любовных многоугольников, постоянно возникавших в среде этих незаурядных людей, по-прежнему, - несмотря на многолетнее знакомство - приводила Макса в растерянность. Фантазии не хватало, творческой раскрепощенности или чего еще, но временами он даже испытывал в их присутствии чувство неловкости.

- Здравствуй, Макс! - Луэлла Краснощекова - высокая и красивая девочка не уехала с матерью в Америку, но, не ошиблась ли она, оставшись в революционной России с отцом? Ответить на этот вопрос со всей определенностью Кравцов не мог. Но, кажется, Лиля - при всей своей невероятной "раскованности" - относилась к девочке как к родной дочери. Так что, хотя бы заботой и вниманием Лу не обделили, а жизнь в Москве, да еще в кругу первого поэта эпохи, скучной не назовешь.

- Здравствуй, ребенок. - Серьезно протянул девочке руку Макс. - Как в школе?

- У меня платье новое. - Ответила Лу.

- Ну, и что? - поднял бровь Кравцов.

- Из Парижа! - выпалила Луэлла, испытывавшая, по-видимому, чувство неподдельного восторга.

- Это далеко от Жмеринки? - откровенно усмехнулся Макс, но девочка его, естественно, не поняла.

- Лили говорит, - она всех называла по имени и на "ты", даже отца, - что настоящую женщину отличают взгляд, - она "сделала глаза", - красивое белье и дорогие туфли!

- Следовательно, тетя Лиза привезла тебе не только платье и туфли, но и бюстгальтер? - спросила Рашель.

- А как ты узнала? - растерялась девочка.

- А где Блюмкин? - поспешил сменить тему Кравцов, неожиданно подумавший о возможности использовать в своих целях связи Якова в Коминтерне, куда тот недавно перешел для налаживания там службы безопасности.

Однако Блюмкин в гости так и не заявился, зато вскоре в гостиной появился человек, которого Кравцов ожидал встретить в этой компании меньше всего. Раздвинулись портьеры, скрывавшие двустворчатую дверь, и в комнату вошел статный молодой военный с двумя орденами "Красного знамени" на груди.

- Витя?! - удивленно воскликнул Макс и шагнул навстречу старому другу.

- Сюрприз! - Улыбнулся Примаков и, энергично шагнув вперед, крепко обнял Кравцова.

С Виталием Примаковым , тогда еще командиром отряда красногвардейцев, Макс познакомился в Питере летом семнадцатого. Позже, судьба не раз и не два сводила их на Украине, где Виталий сформировал кавалерийский полк, выросший, в конце концов, в знаменитый кавкорпус . Ну, а в недавние уже времена, они снова встретились в Питере. Кравцов прибыл в город принимать округ и не без удовольствия увидел, среди встречавших его на перроне Октябрьского вокзала военных, Примакова. Как выяснилось, Виталий командовал в Ленинграде Высшей Кавалерийской школой.

- Какими судьбами?

- В Китай еду. - Понизив голос, объяснил Виталий. - Советником в 1-ю армию.

- Слушай, - оживился Кравцов. - А в Коминтерне у тебя знакомые есть?

- У меня есть. - Подошел к ним Краснощеков. - Я с Войтинским по Дальнему Востоку хорошо знаком, а он сейчас как раз в Исполкоме Коминтерна работает. Так какая требуется помощь?

- Я ищу человека по фамилии Златопольский. - Тихо ответил Макс.

- Илья Борисович? - Удивленно поднял брови Краснощеков. - Ты говоришь об Илье Златопольском?

- Ты его знаешь?

- Он специалист по валютно-финансовым вопросам... Работает в Коминтерне и в Госбанке.

- Сходится!

- Тогда тебе никто больше не нужен. Я передам ему, что ты его ищешь. А зачем, кстати?

- Зачем - секрет. - Серьезно ответил Макс. - Ищу я его по приватному делу. Так что просто помоги встретиться, и все.