# Бумеранг

Елена Ляпота

Бумеранг


-1-

Мяч с привычным стуком врезается в мягкую траву.

Один. Два. Три.

Ладонь на секунду сжимает ворсистую поверхность цвета спелого лимона и рывком посылает обратно.

Есть!

Мяч летит вверх. Навстречу взмывает ракетка. Легко, словно крыло бабочки. Стыковка!

Мяч летит на противоположный бок - высоко над сеткой. Противник резво подпрыгивает, чтобы не пропустить. Отбить. Вернуть обратно.

И я ловлю. Будто бумеранг. И посылаю вновь.

Противник уже вспотел, щеголяя мокрыми подмышками. Рано. Мои пока ещё сухи.

Значит, боится. Значит, почти проиграл.

Чувствую себя победителем. Это придаёт силы. Я знаю, что сделаю его в этот раз. Так же, как и в прошлый. Так же, как и всегда.

Стыковка! Бумеранг.

Стыковка! И мяч пролетает над головой противника, падает за чертой.

Он смотрит на меня. Даже отсюда я слышу запах его пота. Оттенок страха. Вижу взгляд. Взгляд лузера.

Я победил.


Небольшой перерыв. Я набросил полотенце на плечи и откупорил бутылку минеральной воды. Сделал глоток. Вода холодная и колючая. Хотелось без газа. Я вроде бы говорил Пэм. Хотя, всё равно без толку.

Взгляд медленно скользнул по трибунам. Повсюду лица - знакомые и незнакомые, разморенные от жары. Глаза прикрыты солнечными очками. Люди-манекены.

Впрочем, одно лицо без очков. Пэм. Незаметная и тихая, как мышь. Даже со своего места на самом краю трибуны смотрит, будто выглядывает из норы. Вся её поза навевает тоску.


Мама. Я почувствовал, как губы невольно расплываются в улыбке. Вон её бело-голубая шляпка. Она что-то машет, почти не глядя на корт. Знает, что нельзя отвлекать.

Я поискал глазами Джессику. Той не было. Может, опять забыла. Может, заскочила в косметический салон и решила сменить причёску. Нельзя на неё полагаться. У Джесси одно лишь достоинство - красота. Самая красивая из всех девушек в нашем районе. Да что там - во всём городе. Моя девушка.

Я снова посмотрел на мать. Она сложила ладони в замок и трясла ими - "ты - лучший" - и улыбалась.

"Я люблю тебя" - мне захотелось крикнуть. Но не стал. Я уже давно не ребёнок.


Сигнал. Мяч снова стучит о корт.

Раз. Два. Три.

Летит вверх. Следом - моя рука с ракеткой.

И вдруг падает...

Не мяч. Не рука.

Я. Падаю на землю...

Нос сжимается от пыли, вдруг набившейся в ноздри. Чихаю. Капельки слюны падают на пол.

Пол. Откуда пол? Коричневая однотонная плитка с разводами - наверное, мыли грязной тряпкой. Если вообще мыли. Запах такой, будто здесь неделю не проветривали. Или держали команду потных футболистов. Меня уже почти тошнит.

Чёрт! Что с моими руками?! Запястья нестерпимо болят. И почему-то не могут двигаться. Словно их кто-то перевязал. Но когда? Зачем?

Как я здесь очутился?

- Лерой! - омерзительно хриплый голос, - хватит валяться. Вставай.

Слава Богу, меня здесь знают. Но откуда? Только что был корт, а теперь...

Внушительный пинок под рёбра заставил съёжиться от боли. Я приподнялся на коленях, однако руки по-прежнему не слушались. Они были сведены за спиной и...

И тут я понял. Наручники. Я был в наручниках!

По телу пробежал озноб. Я почувствовал под мышками противную влагу, ощутил, как она собралась и течёт по бокам холодными липкими потоками. Мерзко. Гадко. Страшно.

Две пары рук довольно грубо подняли меня за локти. Их ладони больно впечатались в кожу. Наверное, будут синяки.

- Эй, мля! Какого хрена?

Голос за спиной дрожал от удивления. Меня опять дёрнули. На этот раз повернули к себе лицом. Две простецкие неопрятные физиономии: одна - с мутно-стеклянными глазами смотрела с равнодушием, вторая неприятно таращилась на меня, очевидно, пытаясь прожечь насквозь.

- Ты чего, Дрю?

Это был тот, с мутными глазами, жевавший какую-то дрянь. Я посмотрел на его грудь и заметил значок. Полицейские. Конечно: у обоих тёмно-синяя рубашка, чёрные брюки. Похоже, у меня неприятности.

- Он тяжёлый, - пробормотал Дрю.

- И что? - напарник скорчил презрительную мину.

- У него мускулы.

- У меня тоже.

- Погодите, - вмешался я, - куда вы меня ведёте?

- Уже пришли, падла, - хмыкнул напарник Дрю.

Я не успел ответить, как меня втолкнули в распахнутые двери, и я очутился в зале, полном людей. В центре стояла огромная трибуна, за которой восседала темнокожая женщина в судейской мантии. По бокам - столы. И ряды человеческих лиц с одинаково кислыми минами.

Я в суде! Я раньше никогда не был в суде. Разве что видел по телеку. В реальной жизни всё выглядело мрачно и убого. Тем более, когда тебя заталкивают на место подсудимого, и забрасывают странными вопросами.

- Вам есть что сказать, мистер Лерой?

- Вы признаёте себя виновным, мистер Лерой?

- Вы понимаете, что совершили убийство?

Я...я ничего не понимал. Какое убийство? В чём я должен признаваться? Я отчаянно мотал головой и не мог выдавить из себя ни слова.

Сон... всего лишь сон. Дурной кошмар. Я перегрелся на солнце - у меня солнечный удар.

- Нет, - закричал я и вскочил на ноги, - оставьте меня в покое. Я ничего не делал!

- Сэм, - прямо над ухом раздался женский голос, - замолчи, Сэм. Сядь.

Я послушно плюхнулся на жёсткий деревянный стул и повернул голову вправо.

- Пэм?

По телу разлилась приятная теплота. Хоть одно знакомое лицо. Пэм здесь. Значит, и мама рядом. Но что мы тут делаем? И почему она так странно выглядит?

Я всматривался в Пэм и не узнавал. Она казалась совсем чужой в этом строгом облегающем костюме бежевого цвета. С высокой причёской. И, Бог мой! Пэм знает, как пользоваться косметикой!

- Мистер Лерой, встаньте.

Я вздрогнул. Темнокожая фурия в мантии обращалась ко мне каким-то особым тоном. Я медленно встал и кое-как умудрялся держаться ровно. Колени ослабли и подкашивались.

- Самуэль Лерой, - она тоже встала и теперь торжественно читала что-то с листка бумаги, который держала в руках, - суд присяжных признал вас виновным в совершении убийства...

Убийства? Какого убийства? Я почувствовал, как пот побежал сильнее. Ощутил запах - отвратительный запах ужаса. Собственный запах. Я вонял, как бык на бойне.

- Согласно законодательству штата... вас приговаривают к смертной казни путём введения смертельной инъекции.

- Нет!

Я дёрнулся и едва не вывалился за ограждение. Кто-то схватил меня за руки и потянул обратно. Я кричал, мотал головой - так, что перед глазами замелькали крошечные разноцветные пятна. Что именно кричал - не помню. Помню только, что все смотрели на меня с отвращением. И жалостью.

Прямо передо мной возникла Пэм. Глаза её были грустны, а губы сжаты в тонкую полоску.

- Всё кончено, Сэм. Извини...

- Что кончено? - закричал я, - что? Я никого не убивал.

- Сэм, послушай, - начала она, однако я не дал ей закончить.

- Где мама?

- Сэм, - моя помощница вытаращила глаза, ставшие похожими на теннисные шарики, - Сэм, ты не в себе...

- Где мама, безмозглая дура!

Мама, где мама? Она не должна видеть этот гнусный фарс. Это её убъёт. Но в то же время она мне нужна - очень нужна. Я жутко хочу проснуться. Но не получается. Кусаю губы. Больно. Кровь наполняет рот тошнотворным металлическим привкусом. Горло сжимается, а желудок будто лопается на части. Секунда - и чёрные лодочки Пэм утонули в моей блевотине по самый каблук. Она морщится и отскакивает обратно. Я понимаю.

Мне и самому гадко: жаль, что не могу выскочить из собственного тела куда подальше.

- Эй, придурок! Ты чё творишь? - это один из моих охранников. Дрю, кажется.

Я сжимаю зубы, готовый броситься на него и пробить его тупую башку. Вместо этого я делаю шаг назад и вытираю подбородок о плечо. Целый коктейль запахов. И самый сильный - дерьма, в котором я по уши.

- Оставьте его, - снова Пэм. Похоже, она совсем не злится за испорченные туфли. Насколько я помню, она вообще никогда не злится. Только плачет. Но на этот раз глаза её сухи и полны уверенности в себе. Как ты не похожа на себя, Пэм. Как ты похожа сейчас на ту, в которую я думал, что был влюблён. Когда-то очень давно. В каком-то далёком и напрочь забытом сне. И почему я вдруг об этом вспомнил?

- Это вполне естественная реакция. Уборщик всё вытрет. А вам лучше позволить ему переодеться.

- Хорошо, мэм.

Дрю брезгливо хватает меня за один локоть, его мутноглазый напарник - за другой, и вот меня тащат по коридору непонятно куда. Я закрываю глаза и стараюсь не думать ни о чём. Только бы проснуться. Только бы...

- Слышь, Кен, - тихий голос моего конвоира врывается в сознание назойливой мухой, - а у него все зубы целы.

- Дрю, ты всё не угомонишься, - обрывает его Кен, - не нужно пить на ночь бренди.

"Я сплю", - повторяю себе, словно "Отче наш", - "Я сплю".

"Я сплю..."


-2-

Следующие три дня пролетели, как один миг. Невыносимо долгий - практически бесконечный. Отвратительный миг, который хочется вычеркнуть из памяти навсегда.

Меня привели в тюрьму - а куда ещё приводят осуждённых за убийство? И предоставили номер-люкс - камеру для смертников, где мне предстояло выть от одиночества в ожидании, когда же наступит тот самый день икс.

Первый день я сидел на полу, прижавшись к стенке, и задыхался от собственного запаха. К вечеру меня соизволили отвести в душ.

Зрелище, которое не скоро забуду.

Десятки голых парней с телами, до шеи разукрашенными татуировками. Все пялились на меня, словно я был последним отребьем. Я и чувствовал себя таким. На тот момент. Потому как думал, что сплю. И мне было плевать. Всё, чего хотелось - это тёплого душа. Смыть с себя грязь. Пот. Стыд. И отвращение.

Но не успел я открутить кран, как под ноги мне плюхнулся кусок мыла. Я посмотрел на него. Потом поднял взгляд и увидел перед собой троицу с презрительно ухмыляющимися физиономиями. Все трое смотрели на меня с каким-то странным выражением. С ожиданием чего-то - чего, я сразу и не успел понять.

- Ну давай, вонючий гомик.

Я непроизвольно опустил глаза на мыло, лежавшее на мокром кафеле, потом медленно перевёл взгляд на три пары голых ляжек и выше. Немного выше. И, наконец, понял, зачем они пришли.

Кровь мгновенно прилила к лицу. Я ощутил, как на скулах заходили желваки, а ноги сами собой приняли боевую стойку.

- Что ты сказал, гнида?

- Ты чё, пидарр!!!

Кто это выкрикнул - я не успел сообразить. В следующий момент все трое набросились на меня и прижали к склизкой кафельной стенке. Один из них - лысый, с татуировкой скорпиона на затылке, стал молотить меня в живот, словно боксёрскую грушу. Пресс, тренированный годами, не спасал от боли. Я взревел и с размаху саданул лысого коленом в пах. И пока тот корчился, съездил одному из державших меня ребром ладони в кадык, другому - со всей силы крутанул ухо. Хрящи противно скрипнули, и он заорал, разбрызгивая вокруг слюну и сопли.

Вокруг нас собралась толпа. Стадо вопящих орангутангов - как на боксёрском ринге. Все сбежались посмотреть, как эта троица разделается со мной. В том, что мне не выжить, в тот момент я не сомневался. Кто они - тюремная братва с уличным стажем размером с мою короткую жизнь. Кто я - спортсмен-теннисист, заблудившийся в непонятном кошмаре, мечтавший лишь об одном - умереть здесь и проснуться дома. Живым.

Но ни здесь, ни там - ни одна падаль не смела покушаться на мой зад. Я лучше вырву их вонючие члены и захлебнусь собственной кровью. И здесь, и там.

Лысый между тем пришёл в себя и резко схватил меня руками за горло. Я захрипел, задыхаясь, и вцепился в его запястья. Сильный. Мои руки тоже не были слабыми. Он почувствовал это. И вдруг отпустил. Глаза его расширились, а тело забилось в конвульсиях. Неужели эпилептик?

И только тут я обратил внимание на воцарившуюся тишину. Толпа расступилась, прижавшись к стенкам душа, а на середину выбежала группа охранников, вооружённых дубинками и ещё какими-то приборами. По тому, как задёргались и побледнели мои несостоявшиеся насильники, я догадался, что лысый первым отведал электрошокера.

Сам я никогда прежде не пробовал ничего подобного и, глядя на реакцию бывалых зеков, не спешил приобретать сей несладкий опыт. Поэтому замер и, подобно остальным, прижался к стене.

- Лерой! - один из охранников грубо схватил меня за локоть и толкнул к выходу из душевой. Я послушно поплёлся вперёд, с трудом переставляя ноги.

На выходе кое-как оделся и едва сдержал рвоту от запаха собственной одежды. Казалось, я весь провонялся страхом. И помыться толком не удалось. Значит, придётся париться в собственном теле до следующего раза. Каким только он будет - следующий раз?

Мы вышли в коридор, и тут охранник развернул меня лицом к себе и приподнял дубинкой мой подбородок.

- Послушай, Лерой! Ты, гнилой пидар! Ещё позавчера тебя имели все, кому не лень, в этой тюряге. А сегодня...

- Сам ты пидар, ублюдок!

Слова сами сорвались с губ. Никогда не терпел наездов и всегда предпочитал отвечать. Даже если потом будет больно. Очень больно. Я ведь тоже могу ударить. А здесь мне терять уже нечего.

Охранник занёс руку с дубинкой над моей головой. Я молниеносно перехватил. В наручниках. Он вытянулся в лице и позеленел. Затем опустил руку и, наконец, взглянул на меня каким-то с каким-то новым выражением.

- Откуда это у тебя, Лерой?

Я мотнул головой, но ничего не сказал. Понятия не имею, что он имел в виду. У меня ничего с собой не было - только тюремная роба на голое тело. И наручники.

- Ты не боишься?

Я ухмыльнулся, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Ещё бы не боялся. Я едва не писался от страха. Только чёрта с два он узнает об этом.

- Та стал таким смелым, Лерой, - вкрадчиво прошептал охранник. И внезапно в глазах его заплясали огоньки. - Когда знаешь, что умрешь, чего бояться, верно?

Я продолжал улыбаться. Даже по пути в камеру я чувствовал, как мышцы сковало судорогой, и не мог сомкнуть губ. Чёртов клоун, Гуинплен.

Сон затягивался. И в какой-то момент - я даже не помню в какой - до меня начало доходить, что это не сон.


-3-


Каморка для встреч напоминала сортир в придорожном кафе: окно под потолком, грязно-зелёные стены, запах порошка для чистки унитазов и стойкое ощущение, что если б не нужда, я б в жизни не переступил этот порог.

Гладкий полированный стол. Жёсткий холодный стул. И напротив - довольно симпатичная женщина в синем блейзере со спицами в волосах. Взгляд прямой, даже немного суровый. Внутри что-то зашевелилось.

Я вдруг вспомнил ТУ Пэм, с которой занимался любовью на точно таком же столе в библиотеке, когда мы решили сбежать из дому и спрятались там, чтобы переночевать. Нам обоим, кажется, было по тринадцать. А на следующий день оба вернулись домой.

Пэм тогда ещё жутко переживала, что забеременеет. И я переживал вместе с ней. Тогда мы ещё не понимали, что оттого что мы делали, детей не бывает.

Сейчас это выглядит смешно.

Но тогда... мне казалось, что я любил её.

Казалось...

Потом она стала глупой серой мышью. И никогда не вспоминала о той ночи в библиотеке. А когда я пытался заговорить об этом, делала круглые глаза и убегала. Дура...

Наверное, она до сих пор девственница. И поделом.

Я вдруг начал раздражаться её присутствием. Зачем она пришла и молчит? Почему она, а не мама? Или Джесс?

- Где Джесс? - спросил я.

Пэм искоса посмотрела на меня.

- Что ещё за Джесс?

- Джессика Рубен, моя девушка. Если помнишь.

Пэм удивлённо покачала головой, а потом вдруг рассмеялась. Хрипло. С осознанием собственного достоинства. В этот момент мне казалось, что я вижу перед собой совершенно другого человека, не того, к которому привык.

- Эта куколка из стриптиз-бара?

- Эй, полегче.

- Помнится, ты сам говорил, что она похлеще выгребной ямы.

- Я? Пэм, ты себя хорошо чувствуешь?

- Вполне.

Я чувствовал, как ладони сжимаются от желания придушить её. На этом самом месте. Мелкую, завистливую сучку. Я посмотрел на свои пальцы, представляя, как они сдавливают её горло. А потом опускаются ниже...

Стоп! Да что со мной творится? Я думаю о Пэм, как о...

- Где мама? - я решил сменить тему на нейтральную, тем более что этот вопрос волновал меня куда сильнее, чем всё прочее, - почему она ни разу не пришла?

Девушка напротив меня вдруг изменилась в лице. Побледнела. Потом приподнялась и наклонилась вперёд.

- Сэмми, ты издеваешься? Или ты серьёзно...

Я смотрел на неё, как на идиотку. И улыбался. Я никак не мог взять в толк, почему Пэм себя так ведёт. Если только...

Если только с мамой что-нибудь не случилось!

Если только!

- Пэм, - я подскочил и вцепился в её плечи, приблизив её лицо к своему, - что с мамой, Пэм?!

Она покачала головой и стала пытаться сбросить мои руки. Но не тут-то было. От меня так просто не отделаться.

В комнату вскочили охранники. Не стали тратить впустую силы и огрели меня шокером по затылку. Тело затряслось мелкой дрожью, а всё моё существо охватила вяжущая тупая боль. Я почувствовал себя карандашом, втиснутым в точилку. Медленно и равномерно с меня будто срезали кожу - миллиметр за миллиметром. Сквозь шум в ушах до меня доносились крики Пэм.

- Оставьте...

- Не имеете права...

- Не в себе...


-4-

Прошло ещё несколько дней. За этот период я успел успокоиться, хотя ответов на вопросы так и не получил.

Что случилось с мамой? А главное - когда?

И - кого же я всё-таки "убил"? Раньше это не имело значения. Но по мере того, как я начинал верить в реальность происходящего, мне захотелось узнать, кто, чёрт побери, пытается загнать меня в могилу.

Из камеры меня не выводили. Охрана отворачивалась, тупо делая вид, что не слышат, когда я к ним обращаюсь. Отбросы из соседних камер не знали других слов, кроме "пидор" и "заткнись".

Я начал потихоньку сходить с ума...

Мысли переполняли голову, лезли через глаза наружу, разрывая череп. Я бился головой об стенку - до крови - чтоб хоть как-то заглушить эти мысли...

И за мной, наконец-то, пришли.

- Лерой!

Охранник не позвал - выплюнул фамилию мне в лицо. Я закусил губу, чтобы не ляпнуть то, о чём жалела бы потом моя спина. Шокер явно не приходился ей по вкусу.

- Шевели задницей.

Я подошёл к двери и просунул ладони в отверстие для наручников. Стальные браслеты нахально щёлкнули вокруг запястий. В груди заликовало: движение. Целый марафон по коридорам тюрьмы вместо жалких четырёх шагов вдоль и поперёк камеры.

На этот раз мы пришли в приличную - по тюремным меркам - комнату, где помимо стола и стульев стояла кадка с пальмой, разросшейся почти до потолка.

Меня усадили за стол и, о чудо, сняли наручники. На секунду даже промелькнула шальная мысль: отпускают! К счастью, я не успел обрадоваться...

В комнату вошли - нет, проскользнули с потоком воздуха, два высоченных субъекта. Оба тощие, с какими-то смазанными чертами лица, губы высокомерно поджаты. Один чуть постарше - примерно, под шестьдесят. Другой моложе и вроде как поприветливей, но я нутром почуял - редкая сволочь.

- Сэмуэль Лерой? - спросил "молодой", усаживаясь напротив.

Я не счёл нужным отвечать, только кивнул.

Через минуту на столе возник ноут, веером разлеглась охапка бумаг. Тот, что постарше, задумчиво уставился на меня. Появилось ощущение, будто он решил покопаться в самом нутре, норовя вытащить наружу непотребный хлам. Руки чесались съездить ему - благо наручники не мешали. Но я вовремя вспомнил об электрошокере.

- Что молчишь? - теперь они оба буравили меня взглядами. Я снова не ответил.

- Ну ладно, Сэмми.

Я скривился. Не терплю, когда меня зовут этим щенячьим именем. Сразу хочется зарядить в глаз. Но этим, похоже, понравилась моя реакция. Они довольно переглянулись, а молодой начал строчить что-то на ноуте.

- Стало быть, ты - Сэмуэль Лерой, уроженец Бостона, 95 года рождения.

- Восемьдесят пятого, - поправил я.

Что за мудаки - неужели похоже, что мне восемнадцать?

"Мудаки" тем временем заметно разволновались. "Старый" похлопал по плечу "молодого". Тот улыбнулся и снова уткнулся в ноут с выражением полного счастья на лице. Интересно, они тоже свихнулись или только я?

- Разбег - десять лет, - пробормотал "молодой", набивая клавиши.

"Что за разбег?" - хотелось спросить. Но промолчал.

- Расскажите о себе, Сэм, - попросил "старый".

- Зачем? - спросил я.

- Ну... нам интересно узнать про вас... побольше.

- И что это вам даст?

"Молодой" оторвался от писанины и внимательно следил за разговором. "Старый" усмехнулся и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.

- Допустим, мы здесь, чтобы вам помочь.

- Мне? - я искренне рассмеялся, - вы говорите, как психиатр.

- В некотором роде, я психиатр.

- Да? - я приподнялся и заглянул ему в глаза. Надеюсь, я выглядел достаточно серьёзным, потому что внутри всё кипело от ярости. Происходящее начинало меня доставать.

- Я тоже психиатр... в некотором роде. И я говорю тебе, что ты - тупой ублюдок. И мне на хрен не нужны такие "помощники". Я требую своего адвоката. Я ни слова не скажу...

- Позволь мне объяснить кое-что, Сэм.

"Старый" неторопливо поднялся со своего стула и, обойдя вокруг стола, встал за моей спиной. По коже поползли мурашки. Я изо всех сил держался, чтобы не оглянуться. Не дождётся!

- Видишь ли... мы с Эндрю, - он кивнул напарнику. Тот кисло улыбнулся в ответ, - наблюдаем за тобой уже четырнадцать лет.

- Какого хрена?

- Ты - очень ценный для науки человек, Сэм, - осторожно начал "старый".

Я стукнул кулаком по столу. Ноут подпрыгнул, а бумажки разлетелись в разные стороны. Но Эндрю, вопреки моим ожиданиям, не кинулся их собирать. Он продолжал смотреть на меня, только теперь в его глазах горела злоба. И насмешка. Я был прав, возненавидев его с первого взгляда.

- Хватит молоть ерунду! - рявкнул я. На подбородок брызнула слюна, и я вытер её пальцами. Надо держать себя в руках. Надо...

- Это не ерунда, Сэм. И ты знаешь это, не так ли?

Я понятия не имел, что он имел в виду. Ни единой светлой мысли по этому поводу в голове не мелькнуло.

- Ладно.

"Старый" уселся на краешек стола и задумчиво потёр ладонью подбородок.

- Я расскажу тебе, Сэм, что происходило с тобой последние четырнадцать лет.

- Я весь - внимание.

- Ты в курсе, что приговорён к смертной казни?

Я мрачно улыбнулся.

- Спасибо, мне уже сказали. Только я никого не убивал.

- Мы верим тебе, Сэм. Верим, что ты никого не убивал в городе Бостоне 19 ноября 2012 года от рождества Христова. Верим...

- Вы снова говорите, как...

- Но здесь, у нас - 25 мая 2023 года. И Сэм Лерой совершил убийство, за что приговорён к смертной казни.

С минуту я сидел с разинутым ртом. А после презрительно бросил:

- Вы - психи.

- Не более чем ты, Сэм. Ведь нам тоже известно кое-что... Твой маленький секрет.

- Какой секрет? - я нервно рассмеялся, - у меня масса маленьких секретов. Например, я иногда изменяю своей подружке. А она - мне. Я каждый день звоню матери, чтобы пожелать спокойной ночи... Я мог бы стать первой ракеткой Штатов в 2010, если бы не нажрался накануне, как свинья... Хотя, на самом деле, это была марихуана... Я...

- Очень интересно, Сэм, - подал голос Эндрю, - у тебя есть подружка?

- А что такого в том, что у меня есть подружка?

- Сэмми Лерой голубой. Стал им, когда первый раз попал за решётку.

- Я сильно разочарую Вас, если скажу, что никогда раньше не был за решёткой.

- За торговлю наркотиками в местном колледже. Правда, тогда были смягчающие обстоятельства. Детдом, прессинг, дурная компания, которой ты задолжал денег...

- Я?!

- Ты... Ты, Сэм Лерой! Неужели ты не помнишь, как попал в детский дом?

- Этого не было!

- Было! Было, Сэмми!

- Не называйте меня Сэмми. Я это ненавижу!

- Ты - слабак. Маменькин сыночек. Никогда не мог постоять за себя. За это тебя избивали в детском доме. Били все - и мальчишки, и девчонки. Ведь ты рассказывал всем, будто пришёл из чудесной страны, где всё наоборот. Где тебя любят. Где у тебя замечательная мать... И куда ты обязательно вернёшься... А, Сэм? У меня есть записи психолога. Твои школьные сочинения...Хочешь взглянуть?

Я перестал его слушать и закрыл уши руками. Бред! Какой бред! Это всё бред!

Я мотал головой из стороны в сторону, а он всё продолжал говорить. Я мечтал, чтобы он заткнулся. А он всё говорил и говорил...

О каком-то дружке, которого якобы подцепил в тюрьме. О том, что он заставлял меня проворачивать разные тёмные делишки. А потом его посадили. Опять.

- Ты любил его, Сэм. Сильно любил... Гомики - они тоже люди. И когда тебе предложили заплатить, чтобы его выпустили, ты пошёл на всё... Помнишь?

- Да не было этого ничего! Не было! Не бы-ло! Это был не я. Другой Сэм Лерой. Другой.

- Наконец-то, - улыбнулся "старый", - значит, ты признаёшься, что ты - не Сэмми?

- Я - не Сэмми. И никогда им не был. Отпустите меня.

- К сожалению, мы не можем.

- Но почему? - удивился я. Зачем весь этот фарс? Я никак не мог взять в толк.

- Здесь ты - убийца, Сэм.

- Но вы же только что...

- Я хотел обрисовать ситуацию, в которую попал тот мальчик, которого ты толкнул вместо себя.

- К-какой мальчик?

- Уже не помнишь, Сэм?

"Старый" навис надо мною, будто скала. Мне вдруг стало по-настоящему страшно. Откуда они знают? Откуда?!..

Я не мог заставить себя сказать хотя бы слово. Тело словно заледенело. Кончики пальцев стали покалывать, и я вновь услышал запах страха...

Пот струйками стекал по вискам. В это мгновение я себя ненавидел. Я не привык быть лузером. Но я ведь не проиграл. Пока ещё... не проиграл...

- Ты далеко не первый, Сэм. Активность мы наблюдали и раньше. Но ты единственный, кто смог пояснить нам причину. Вернее, вы оба. Ты и Сэмми. Хотя, какая разница. Он - это ты.

- Н-не понимаю... Ничего не понимаю...

- Скоро поймешь, - пообещал Эндрю, щёлкая дурацкими клавишами, - ведь ты хочешь вернуться обратно?

Я почувствовал себя обезьянкой, скорчившейся на арене цирка под светом прожекторов. Маленькой беспомощной обезьянкой. Мне хотелось бежать. Со всех ног. Вернуться. Туда, откуда мне не хотелось возвращаться сюда. В этот мир.

Я посмотрел на "старого". И, клянусь, в этот момент в глазах моих дрожали слёзы...


-5-

Много лет назад, когда я был ещё подростком, в нашем школьном театре ставили пьесу по мотивам Твеновского "Принц и нищий". Вместо принца был избалованный мальчонка из богатой, но проблемной семьи, а "нищего" изображал его кузен. Кончалась пьеса тем, что бедного родственника усыновили подобревшие вдруг богатеи, и всё пошло пучком.

Правда, мистеру Троклеби, учителю английской литературы, такой поворот сюжета не пришёлся по вкусу.

- Так не бывает, - ворчал он, - дети должны уяснить, что так не бывает. Если ты занимаешь чужое место, хорошо не будет никогда.

Но остальные, включая нашего театрального постановщика, не воспринимали его ворчания всерьёз. Счастливый конец куда интереснее занудного драматического финала, от которого портится настроение, а в голову лезет всякий ненужный бред.

Почему-то именно сейчас лицо Троклеби стояло у меня перед глазами. Кривоватые губы что-то шептали, лоб морщился, отчего кожа на носу натягивалась, как высохшая резина и, казалось, вот-вот лопнет.

Он был прав, Троклеби. Чертовски прав. Но запах от этой правды был похлеще, чем от ведра дерьма.


В этой пьесе у меня была очень скромная роль - всего пару слов. Я даже не особо старался. Кто бы меня оценил, кроме Пэм? Пьеса очень скоро забылась, и постановщик стал искать новую. Не знаю, дали бы мне и в этой роль...

Может быть, и дали. Только пару месяцев спустя, умерла моя бабка, с которой я прожил все тринадцать лет, с самого рождения. И меня отправили в приют...


Я хорошо помню этот день, хотя изо всех сил пытался забыть.

17 марта, суббота. Похороны бабки. Неприлично мало людей: всего пару соседей, Пэм и мать. Ну, и я, разумеется. В этот день я впервые увидел мать за последние десять лет. А может, и больше. Не помню. Ирэн Каттлер Лерой была для меня чужой женщиной, прекрасной и далёкой незнакомкой. Язык не поворачивался сказать ей "мама", поэтому я молчал.

После похорон мы отправились домой. Я и Ирэн. Помню, как я мялся, не зная, что сказать. Прятал взгляд, то опуская вниз, то отводя в сторону.

Ирэн смотрела прямо. И смело. Наверное, потому что ей нечего было терять.


Я знал, что она родила меня в двадцать и что отцом моим был какой-то заезжий теннисист. Канадец или француз. Бабушка любила говорить, что он погиб, однако глаза её при этом странно поблёскивали. Не так давно я начал понимать, что всё это - чистой воды трёп.

Итак, я родился без отца. Рос без матери, которая, возомнив себя талантливой актрисой, отправилась покорять вершины Голливуда. Я слышал, что ей досталось несколько мелких ролей в ситкомах, а на жизнь она зарабатывала тем, что пела в захолустных барах. В общем, не самая завидная мать. Но другой у меня не было.

Я рад был бы любить и такую. Но оказалось, что это не нужно ей.

Ровным счётом никаких чувств и планов, где фигурировал бы собственный сын.


Тогда, 17 марта, в субботу, в нашу дверь позвонили сразу двое: риелтор и сотрудник социальной службы.

Дом продавался. Я отправлялся в приют.

Последнее, что я помню из ЭТОЙ жизни, были ворота приюта. Помню, как не хотел идти туда. Помню, как глубоко внутри всё моё существо кричало "не хочу, не буду, не могу!"

А потом я упал. И очнулся в совершенно иной реальности. Рядом была другая Ирэн, которая меня любила. Губы сами собой сложились, выдавив слово "мама". Казалось, я провалился в глубокий сон...


Четырнадцать лет. Сон не может длиться четырнадцать лет. Жаль, что я только сейчас начал это понимать.


-6-

- Видишь ли, Сэм, - сказал "старик" в один из своих визитов, - нам есть, что тебе предложить. Если, конечно, ты готов слушать.

- Готов, - буркнул я, не отрываясь от созерцания собственных запястий в наручниках.

После того, что теперь знал, я был готов к чему угодно. И когда угодно. Даже отправиться в прошлое на обед к австралийским аборигенам. Тем самым, что съели Кука.

Хотя в этом мире они вполне могли его не есть. Утопить, посадить на кол, содрать живьём кожу. А, быть может, Австралию в этом мире открыл вовсе не Кук.

- Я бы хотел, чтобы в твоих глазах было побольше злости, - он стоял, прижав локти к бокам и скрючив ладони, как трупоед над дохлой коровой, - побольше паники.

- Может, мне ещё обделаться? - предложил я.

- Было бы неплохо, - "старик" скривил свои потрескавшиеся губы в усмешке, - но учти: всё своё ты возьмёшь с собой. И дерьмо - тоже.

- То есть?

- Ты перемещаешься не только сознанием, но и телом. Поэтому, рекомендую собраться до того, как тебе вкатают смертельную дозу, иначе двинешься в свою прошлую реальность хладным трупом.

- Вы хотите сказать, что...

- Через пару месяцев тебя казнят, - спокойным, будничным тоном произнёс "старый", поднялся, подошёл к пальме и провёл пальцем по запыленному листку. Ему б ещё сюда сигару - для полной картины абсолютного пофигизма.

Руки мимовольно сжались в кулаки. Дайте мне сюда его рыло, я нарисую пятак.

- Мы несколько поспособствовали ускорению процесса...

Грудь неожиданно плотно сдавило, стало трудно дышать. Я опустил глаза на стол и стал считать царапины. Только бы не сорваться, только бы...

Понятно было, что им совершенно плевать на меня и того бедолагу, которого приговорили к смерти. Им важно было, чтобы я совершил скачок.

- На хрена вам этот цирк? - спросил я, - вы и так занете, что я могу перемещаться в параллельных мирах...

- Не совсем, - перебил меня "старый", - у нас большие сомнения, что эти миры можно назвать параллельными. Скорее, альтернативными.

- Почему? - мне неожиданно стало интересно.

"Старому", очевидно, понравился мой вопрос. Либо же он жаждал излить свои мыслишки в благодарные уши. Лицо его просветлело, он уселся на краешек стола и, важно задрав подбородок, приготовился парить мне мозги.

- Возьмём этот мир, Сэм, и твой. Тот самый, в котором ты добился успеха. Этот мир агрессивен, жесток и твёрд. Ты родился именно таким и здесь ты такой, как все. Никто, одна составляющая часть. А Сэмми - изнеженный ласковый ребёнок. Попросту чужой в этом мире. Не удивительно, что он не смог сопротивляться...

- Чушь! - я стукнул кулаками по столу, - вы не знаете тот, другой мир! Вас там не было.

- Он хороший? - спросил "старый", буравя меня взглядом, - он ведь лучше? Ты хоть понимаешь свои перспективы, Сэм?

Я не ответил. Этот жалкий, высыхающий слизняк посягался на святое - жизнь, в которой я был счастлив. Да, он прав - тот, другой мир - немного чище, мягче, добрее. Мне легко было стать лидером в таком мире, где всё крутилось вокруг меня. Здесь я никто - не любим, не нужен и приговорён к смертной казни. Ненавижу этот мир!

- Правильно, - заявил "старый" и провёл ладонью по моим волосам, - злись. Злость - это то, что сейчас необходимо.

Я дёрнулся от отвращения, будто по мне прополз гигантский слизняк. Захотелось в душ. Вместе с этим хлыщом. Чтоб его поставили к стенке и отодрали до визга. Я бы наблюдал и радовался - точно также как остальные зеки. Впервые за полгода я начал их понимать...


-7-

Два месяца. Шестьдесят один день. Для кого-то вечность, для кого-то миг. Что бы вы сделали, зная, что вам осталось два месяца? Извечный вопрос. И ответ всегда один и тот же: друзья, пиво, девочки, Гавайи. Хотя найдутся такие, кто скажет - буду молиться или делать добрые дела, чтоб черти в аду подбрасывали поменьше дров. Чушь всё это.

Единственный верный ответ: "не верю". Я не верю, что умру. Ведь я пока живой - руки-ноги целы, котелок на месте и даже варит какие-то мысли. Пальцы изголодались по ракетке - всё время кажется, что чего-то не хватает, и я сжимаю боковину кровати, воображая, что это резиновый мяч.

Почему я должен умереть? Я ведь ничего не делал!

Разве что занял чужое место. Но я ведь не знал...

Представьте себе званый ужин, где неожиданно накрывают стол только для вас, заваливают его вкусностями, дают затянуться травкой, а потом, когда не остаётся ни единой крошки, сообщают, вы сожрали месячный бюджет африканского приюта. Дети пухнут от голода, а у вас нет даже цента, чтобы купить им еду.

Примерно так я чувствовал себя все эти дни.

Даже если я сейчас проснусь, или вернусь обратно, ничего уже не будет прежним. Зеркало, отражающее мою счастливую физиономию, лопнуло и пошло трещинами. Жалкие карикатурки моего "я" разбежались по десяткам осколков.

Интересно, как там Сэмми? Как мама? Как она вопримет своего нового сына, далёкого от спорта, да к тому же ещё и сраного гомика?

Будет ли она гордиться им в память обо мне? Или снова полюбит - такого, какой он есть?

Будет ли ей больно так, как больно сейчас мне?

В этих мыслях было немало эгоизма - гораздо больше, чем заботы. И я почувствовал себя законченным циником, ублюдком и недоноском. "Старый" был прав - моё место в этом мире. Он пахнет также, как моё нутро.


-8-

В последние дни у меня была только одна радость - Пэм. Она стала приходить едва ли не каждый день. Охрана шушукалась, уже не пряча сальных улыбочек, а кое-кто даже проехался насчёт "а ты, наверное, не против", за что получил локтём в кадык, а я - пару дней карцера.

Но это пустяки по сравнению с тем, что я открыл в Пэм.

Сначала она куксилась, как морской ёж. Однако спустя неделю её ладонь сама лягла на мою и леконько сжала. Видит Бог или Дьявол, мне никогда не хотелось женщину сильнее, чем сейчас Пэм. Но всё, что я мог - это целовать её пальцы и раздевать взглядом.

В этом мире Пэм стоила того, чтобы её любить. В этом мире я любил её. А она меня. Красота Джесси меркла, а память о ней притрушивалась пеплом, когда эта Пэм смотрела на меня вот так.

Как сейчас...


Наверное, потому самой первой мыслью в тот день была "а как же Пэм?".

Воздух был наполнен тишиной. Она стояла плотная и густая, как масло - будто мне заткнули уши, избавив от всех сторонних звуков.

Охранник подошёл незаметно, неосторожно звякнул ключами, открывая камеру. На физиономии его было приклеено то самое деланно-равнодушное выражение, которое выдаёт с головой. Я вспомнил - это тот самый охранник, что вытащил меня из душа в день так называемого "знакомства". Он смотрел на меня как-то странно. Нет, я понимал, что на людей, которых ведут на казнь, смотрят не так, как обычно. Но всё же, это был совершенно другой взгляд. И что он означал - я понятия не имел.


Дурацкое чувство - предвкушение смерти. Жарко. Холодно. Снова жарко. Вонючий пот стекает по спине и кажется, что смердит каждая клеточка тела. Я дёрнулся и увидел, как от меня отлетают капли. Ненавижу свой страх. Ненавижу себя за то, что ничего не могу поделать.

Я плёлся по коридору, хотя давал себе твёрдое слово вести себя, как мужчина. Киборг, мачо, супермен, решительно движущийся навстречу смерти. Всё это хрень. Потому что в жилах моих течёт кровь, а сердце бьётся, разрывается от страха умереть. Ему плевать на разум. Это животный, низменный инстинкт.

Хочется оказаться подальше отсюда. На другой планете. Только бы жить, только бы выжить...


Наконец, охранник замер, остановившись у какой-то двери. И я понял: пришли. Колени затряслись, а кончики пальцев стали ледяными. Страшно.

- Знаешь, а ты мне нравишься, Сэм Лерой, - неожиданно сказал охранник.

На долю секунды я вновь обрёл способность удивляться. Этот парень казался искренним, да ему и незачем было притворяться. Не думаю, что у многих хватит совести издеваться над смертником, когда тому осталось всего лишь... Минуты?

- Тебя каждый раз бьют, но ты не позволяешь себя иметь. Как раньше, - охранник скривил губы в усмешке, отчего на щеках его появились ямочки, - насколько я знаю этих ребят, они начали тебя уважать.

После этого он хлопнул меня по плечу - несильно, но крепко, по-мужски, и открыл дверь.

Добро пожаловать в вечность. Алилуйя, я уже на пороге.


-9-


Стены камеры казались белыми, как в больничном морге. И пусть на самом деле они были серыми, не суть важно. Покойнику начхать, как выглядит его последний отправной пункт. В лобом случае, он предпочёл бы оказаться подальше.

Если б мне предложили выбирать, я бы оклеил стены фотообоями с гавайским пейзажем, чтобы не травить последние минуты жизни мыслями о казни.


Эта парочка учёных-недоносков была уже там. Эндрю - со своим ноут-буком. "Старый" молча покуривал сигарету, а глаза его лихорадочно бегали туда-сюда. Он явно нуждался в "травке". Или в доброй порции виски. А приходилось курить.

Тут же суетился мужичок в снежно-белом халатике, на вид обманчиво-хлипкий, однако кулачищи у него - будь здоров. Такой схватит - мало не покажется. На лбу написано "палач".

Неужели он будет последним, кого я увижу в этом мире? Пожалуй, если мне предложат желание, я попрошу завязать глаза.

Или положить на лицо открытый "Плейбой". Умереть между сисек Памелы Андерсон было бы забавно. А вдруг здесь не знают Памелу Андерсон, и журнал этот называется не "Плейбой", а "Плейкоп"?

- Сэм, - тихо позвал меня женский голос.

Я вздрогнул. Не ожидал, что они пустят сюда Пэм. Что она тут делает? Пришла полюбоваться, как я буду ходить под себя, корчась в конвульсиях? Полный бред! Это ещё хуже, чем умирать в наручниках.

- Уберите её отсюда! - крикнул я.

- Нет, Сэм, - попросила она и подскочила ближе. Ладонь её скользнула по моей щеке. Восхитительное ощущение. Вот если б все ушли отсюда, а Пэм сбросила с себя шмотки, я был бы счастлив. А так...

- Пожалуйста, уберите её, - голос мой звучал тише, но настойчивей.

Охранник шагнул к Пэм и аккуратно взял под локоть. Она вырвалась и коснулась губами моих губ. Я не смог сдержаться и запустил свой язык в её рот.

Это был самый долгий, самый сладкий поцелуй в моей жизни. Колени дрожали от возбуждения, а воздух вокруг буквально взрывался фейерверками флюидов похоти. Никогда не забуду этот момент. Ради этого можно было и умереть.


Охранник на пару со "старым" растащили нас в разные стороны. Пэм тяжело дышала и пыталась сопротивляться. Глаза её блестели, как медузы в августовском приливе. Наверное, я выглядел также, и от этого мне было хорошо.

Я чувствовал себя почти счастливым. Одно "но": через несколько минут мне предстояло путешествие в один конец. Там не будет Пэм. Буду только я и дьявол. Его-то уж точно не стану целовать.

- Ну что, Самуэль Лерой, - важно сказал Эндрю, сунув ноут-бук в подмышку, - ты готов?

Я красноречиво сплюнул на пол. Пусть слизывает и давится. Я с удовольствием посмотрю.

- У вас есть последнее желание? - любезно поинтересовался мужичок в белом халате, мой будущий палач.

- Есть, - ответил я, - пусть эта гнида разобьёт свой ноут о свою тупую башку.

- Э-э-э... Без оскорблений, - нашёлся охранник, пряча в уголках глаз усмешку.

- Больше мне ничего не надо.


Нужно сказать, Эндрю не оценил мой выпад по-должному. Он хмыкнул и отошёл к стене. "Старый" открыто улыбался. Держу пари, если б Эндрю повернулся к нам спиной, он показал бы мне большой палец. На какое-то мгновение я почувствовал себя в своей команде. Это было хорошее чувство.

Меленькая победа. Моя победа. И этот кубок я унесу с собой.

- Если вам нечего больше сказать?... - спросил охранник.

Мне нечего было сказать. Я и так сказал слишком много для человека, который собирался уходить молча.

Пэм тихонько вскрикнула, и я понял: момент настал. Что-то острое и колючее прошило моё тело насквозь. Ноги стали заплетаться, и только славные ручищи моего "палача" не дали позорно упасть.

Я снова учуял запах страха. Почувствовал в своём сердце его липкую зловонную ладонь.

- Выведите её, пожалуйста, - прошептал я на ухо "палачу". Тот понимающе кивнул и сделал охраннику какой-то знак. Через минуту вопящую и упирающуюся Пэм выволокли за двери.

- Ну, Сэм, - услышал я над головой, когда мои руки и ноги привязывали к креслу, - всё в твоих руках. Ты должен сделать прыжок. Если хочешь остаться в живых.

- Да пошёл ты, - я зло рассмеялся и закрыл глаза.


Меньше всего меня интересовали дурацике эксперименты этих тупых ублюдков. Пускай катятся ко всем чертям! Они знают, что я невиновен, но им плевать.

Виновен ли тот парень, в чью шкуру я так "удачно" влез? Только Бог знает. Но молчит.

Как бы то ни было, один раз я взял у него жизнь взаймы. Теперь возвращаю долг.

Я сжал кулаки и представил себе обнажённую Джесс, танцующую вокруг шеста. Славное зрелище. Оно увлекло меня, отгоняя прочь мысли о Пэм. Я бы не смог думать о ней без тоски. Раз уж нам не суждено быть вместе, то пусть хотя бы наши кости покоятся в одной земле. В дном мире...


-10-

Я почувствовал, как падаю. Тело пронзила боль. Одежда дымилась, кожа на руках пошла волдырями. Я с трудом поднялся на четвереньки и сбросил с себя нечто тяжёлое, давившее на спину. Глаза упёрлись во что-то смутно напоминающее жареную свинью. По запаху ух точно. Таких "свиней" оказалось много. Все они лежали в разных позах под пылающим хламом. В голове помутилось, когда до мнея неожиданно стало доходить, что это не совсем свиньи...

Я раньше никогда не видел обгоревших людей. Дай бог, больше никогда не видеть и не слышать, как лопается вздувшаяся кожа.

Дышать было практически нечем. Воздух, пропитанный какой-то химической гарью, разрывал лёгкие. Так вот он каков, ад!

Я поднялся во весь рост и выпрямился. Что ж, пускай черти попробуют меня достать. Пару штук я точно уложу. Только бы не задохнуться раньше...


"Черти" явились мне в робах пожарников, когда от жары в глазах у меня стало двоиться. Они подхватили меня под руки и потащили на улицу.


Воздух! Свежий воздух! В жизни не вдыхал ничего вкуснее. Я рассмеялся и стал хватать его губами. Жаль, что воздух невозможно было откусить. Я бы точно отдал этому блюду первое место на параде всех вкусностей мира. По сравнению с адом в эти минуты для меня развернулся рай...

А в следующие началась катастрофа. Меня окружили люди в зелёных одеждах, потом ещё какие-то. Наглые, шустрые, тыкавшие палками прямо в лицо.

- Как вас зовут? Назовите имя.

- Как вам удалось выжить?

- Вы единственный, кому удалось уцелеть?

Как мне это удалось? Спустя некоторое время, на пути в больницу, я начал медленно соображать.

- Какое сегодня число? - спросил я медбрата.

- 29 ноября, - парень с жидкой бородёнкой и серьгой в оттопыренных ушах насмешливо посмотрел на меня сквозь стёкла очков, - 2002 года. Ты в Нью-Йорке, брат. На случай, если забыл. Вот имени твоего не знаю. Сам-то хоть помнишь?

- Самуэль Лерой, - прошептал я, - можно просто Сэм.

- А я Пит, - представился парень, - не забудь передать привет, когда будешь рассказывать на шоу Опры, как тебе удалсь выжить.

- Непременно передам, - пообещал я и закрыл глаза.


Эпилог

Я не чувствовал ничего - ни злости, ни ярости, ни желания оказаться где подальше от этого места. Я просто... поменялся местами с тем парнем, который тогда погиб. Это он, а не я, - совершил скачок.

Из огня да в полымя, как сказал бы сейчас мудрец.

Он наверняка умер. В том разбившемся самолёте просто невозможно было уцелеть. И мысль убраться отсюда было последним, о чём подумал его плавящийся мозг. Я мог представить себе лица учёных, "палача" и охранников, когда вместо моего тела, в которое, к слову, так и не успели вогнать иглу, оказался кусок обгоревшего мяса. Жаль, что это нельзя было снять на плёнку. Остаётся пожелать им отдельной палаты в психушке - это уж от чистого сердца.

Надеюсь только, этого не видела Пэм.


Я осторожно ступил в новую жизнь. Кем здесь являюсь я, Сэм Лерой, ещё предстоит узнать. Это будет не так уж сложно, ибо я стал ходячей сенсацией. Персонал больницы палками отбивался от журналистов, которые норовили пролезть даже по водосточной трубе.

Но мне на них плевать. Если хоть один сунется, я отвечу ему кулаком и матом.

Сейчас главное для меня - это Пэм.

Жутко хочется знать, какая она здесь? Любит ли меня? Знает ли вообще?

Может, мне не придётся её искать, и она придёт сама? Может...


Перед глазами возникло сухощавое лицо Троклеби. На этот раз на нём был больничный халат.

- Упасть с высоты полторы тыщи метров в горящем самолёте и выжить- это не просто удача. Это нонсенс! - глаза его мелкие и слезящиеся глядели на меня с недоверием, - вы хоть сами-то можете объяснить?

Я не ответил, и он ушёл, оставив ощущение ледяного душа. Он не сказал мне многих вещей, которые мог бы, но почему-то теперь я ясно представлял их сам.


Может, мне вовсе не стоит ждать Пэм. Ведь я не знаю, сколько мне отпущено в этом мире. Сколько ещё таких, как я, Сэмов Лероев, ударятся в бегство, сбрасываясвои проблемы друг на дружку, подобно взрыву бомбы на вечеринке добрых и славных парней.

Не таких уж добрых. Не таких уж славных.

Всё возвращается. Но улетает вновь...