# Как отучил я воровать цыганок

Сергей Владимирович Левичев

Всем девицам будь отрада, рви в саду для них плоды, Не показывай им зада без особенной нужды. (А. Толстой)

Цыганский табор единожды я подле нашего городка видел. Воочию.

Был ли тогда я женат. Не помню... или уже был, но, наверное, не совсем. Вот точно знаю - был глуп, ибо не отличал сырого яйца от варёного, а тем паче, от другого какого - классического.

Лето.

Полдень.

Искупавшись в озере, я отдыхал в зале родительского дома, увлёкшись любовным романом Оноре де Бальзака, что чуть было не заблудился с кокеткой в тени Булонского леса. И уже раздевая ту мадмуазель, я слышал шелест осенних листьев над нами, шорох её платья под нами, блузки, чулка...

Исподнего.

-Чу! - пролопотал я сам себе.

Мне послышался другой, вдруг, сторонний уже шум, да ещё, верно, и муха на крылах донесла до моего органа обоняния чуждый в доме запах женских духов. Туточки-то я, уважаемые, и взвился, будто гюрзой ужаленный. И на пяточках, на цыпочках... туда - на шум, на шорох, на запах, желая видеть нашкодившего блудливого своего кота.

Заглядываю я, граждане, в свою комнатку из-за косяка двери одним оком, а там и котярой не пахло, но зато вижу ползающее на коленях: чудо-чудное, в виде: аппетитного девичьего стана незнакомки, с кормы, в широченной по полу юбке. А ещё и подошвы лабутенов. Тут-то меня и торкнуло. Осенило.

- Кража!

- На дворе, ишь, социализм, а в доме, на те... воры! Виданное ли это, братцы, дело - в Расее-матушке. Да держите меня впятером, а то я за себя не отвечаю! Уж, думаю, не дурдом ли! В голове моей... садовой.

Стремительно сблизив свои габариты с ещё неопознанным и интересным мне объектом, я ни взад далее... ни вперед. И ноги отнялись.

Столбняк.

Стою, как очумелый - и не могу понять, что за неведомое мне Существо женского рода... племени, в завитушках, пятернёй гребёт, выгребает из тумбочки мою заначку - на прослучай. И тискает их в карманы своей юбки. Прячет.


- Ты что тут, стерва, мать твою, - кричу, - потеряла! Как тебя, сучье вымя, ко мне занесло!

Гляжу, и не понимаю, где у той воровки правосознание, совесть, а сам дверь на замок щёлк, и будьте-с... мол, любезны - держать предо мною ответ.

А пока вороватое то Создание осознавало и оборачивалось, я, молодец, рву застёгнутую на себе новую рубаху с петухами, от ворота и до самого низа - в клочья.

В лоскуты.

- Ха! - реву я громогласно. Горлом. Пуговицы снарядами летят в воровку, а я коршуном уже было над ней раскрылился... готовясь наложить на неё руки.

- Аминь!

Смотрю и дивлюсь.

- Ба... Японская мама! Цыганочка! Вот, таки... здравствуйте! - кричу я, с пеной у рта, дёргаясь от наглости таковой в конвульсиях, будто мозг у меня ветром выдуло. На озере. И дико таращусь на оное Чудо природы - на высоком каблуке... прекрасно владеющей техникой балерины - в движении. В волчке.

На носочках... каблуке.

- Нет, вы такое видели! В кои то века к русичу цыганка домой наведалась. Сама. Это равносильно Деву Марию видеть в своём ложе. Матерь Божья! Есения! Не иначе...

Другого то фильма о цыганках я до того прекрасного времечка и не видывал, но всегда мог отличить их от наших дев-обольстительниц, ибо в кольцах всегда они и чёрные уж... очень.

Просто смоль.

Сражён был я, граждане, красотой той незнакомки, что слова по переговорному с ней процессу долго подбирал. Выбирал. Да и какой из меня во времена правления молодого Брежнева, к чёрту, был переговорщик.

А плохому скрипачу, как говорится, и смычок мешает.

Чернобровая же матрёшка, таки... была и сама сражена пред нею явлением, изумлена и испугана гусарской моей лихостью, будто видела на обнажённом торсе или лохмотьях рваной рубашонки, лихорадочного комара с вирусом - "Зика"...


- Ты какого лешего, чёртова кукла, тут делаешь! - вопрошал я, налетая на неё ястребом. - Тебя каким таким степным ветром сюда задуло! Занесло... Ты что, не видела, что здесь русский дом... Не чуяла, что духом тут русским тянет!

Цыганка.

Эка, право, невидаль... Но я впервые видел оную смуглянку так близко. Гляжу, таки... будто позолоченная статуя жены Тутанхамона... то ли она в юбке, то ли в цветастом, повязанным на талии, платке. Колечки на ней, кольца. Цепочки, цепи. И таращится на меня, что тебе щука с открытой пастью из проруби, начав что-то бормотать и тараторить.

По-басурмански.

Тогда я к ней. Она от меня.

И вот, разбитная бестия, голубкой ринулась к выходу. Она порхнула к двери, но там - замок. Увы. Она дёргает ручку - закрыто. А видя остроту ситуации, давай выбивать её чем ни попадя. И ножкой. Ага... ногой. Туфлей. Ан... нет, хренушки - дверь то дубовая.

А то значица - западня.

Застыла... И неземная нимфа, испытывая шок, стала негодовать, что зубовный скрежет стоял по всему дому, аж... мой кот ощерился. Забавно бурлили и клокотали её иноземные непереводимые звуки. Конечно, было о чём волноваться этой необычной, грациозной и изящной амазонке, ибо я наседал на неё. Да... слов нет, спужалась цыганочка, взвизгнула даже. И приготовилась обороняться от оборотня, молча неся в мой адрес: несусветную ахинею, да немыслимую околесицу.

- Ты - беззвучно молвит, - куда это, парниша, дескать, прёшь!

- Нахалом.

А я стоял, как очумелый - и не понять, где и чья правда, будто это не она, зараза, ко мне в дом, а я к ней в палатку табора средь ночи ворвался. В ложе. Просто говорящая, скажи, карта, а не цыганочка. И тогда с воровайкой у нас возникла патовая ситуация, готовая сорваться - в пике.


- Божечки! Ах, козочка. Само обаяние!

Никто оную гитану, наверное, так не ждал, как я! Да и воровка, оказавшись в роли рыбы в трубе, которой и свернуть некуда, и задом выплыть никак. А я всё любовался ею, ибо, в отличии от привокзальных гадалок, это была поразительно красивая девица, будто сотканная: из лучей Солнца, запаха степи, фонтана чуждого мне красноречия, жара огня и красоты вольной лебёдушки.

Меж тем... ситуация могла развиваться по нескольким сценариям, но ожидать, что это Чудо заключит меня в свои объятия, как только что обнимала меня книжная мадмуазель Кормон, на диване, было несбыточным мечтанием. Ага. Разве... чтобы придушить.

Скорее... после её уличения в совершении преступления и отговорок, в виде: непонятного мне кудахтанья, я ожидал, что та уже дикой кошкой бросится рвать загорелое моё тело на куски и выцарапывать бесстыжие зенки, которые, конечно, были обращены не на карман, из которого та с перепугу извлекала и бросала на пол денежные купюры.

Они, видите ль, сфокусированы были на её удивительно высокой груди и пуповине - на изящном, гибком и стройном стане.

И цыганочка давай тогда напускать на меня туман, что-то бормоча.

Под нос.

- Она чего удумала, что я, находясь в великолепном возрасте, сдохну от магического её убийственного взгляда, сглаза, порчи или гипноза. На месте.


- Ага! Щаз! Не угадала! Я в форме... да и не такие уже видал - и дали!

И вот смотрим мы молча друг на друга - маски, как говорится, сброшены. Нервы оголены. Идея ещё не созрела, но врождённый инстинкт и импульс тела самца уже толкали и несли меня вперёд. Я чувствовал, я ощущал свежесть того летнего дня и запах духов, вкупе... с иными ароматами дикой природы пахучих бескрайних полей, исходящими от той кочующей особы.

Казалось, что эта дикарка только что выпорхнула с ванной с шампанским и шоколадом. Она просто благоухала виноградной лозой и полевыми цветами. Тут-то меня и посетили - пакостные мысли. Три раза! И началась симфония влечения, симпатии и страсти. Короче говоря - крутой лямур!

Ни больше ни меньше...

А потому, видя лишь исключительно оборонительный характер этой гюрзы, инициативу приходилось брать в свои руки. Не карты же с ней в колоде тасовать и играть в "дурака"...

Играй, не играй, один хрен у неё в колоде - пять тузов.

- И завёлся я с пол-оборота. Что, чёрт бери, творилось! Состояние то идеальное - сексуальное. Я готов был отдаться, но к оному повороту событий не готова была иноверка со взором - хищной птицы.

Я считал агрессию и противление шалуньи за некое притворство, актёрство и обычную девичью игру. Не каждый же день видишь пред собой цыганку. У меня и глаза разбежались... до косоглазия - вниз. А как тут хранить спокойствие, коль видишь ты из блузы вываливающуюся младую грудь. Надо же было этой занозе так приодеться и завязать платок, чтоб я ещё и бутон её пупа видел.

И ведь это всё не на танцульки, а на время набега - на чужую собственность.

Вид той гиены сзади, сбоку и спереди открылся для меня роскошный. А кого, простите, явная провокация той инопланетной рептилии оставит равнодушным. Средь моих приятелей, к примеру... никого. Так и я, дико извиняюсь, тоже не бешеной бабы ребёнок.


- Хмм-м! Измерив объём крутых бёдер смазливой дьяволицы и её красивое смуглое сексуальное молодое тело, я понял, что плацдарм для приключений в наличии. Готов. Оная бестия была из тех страстных и горячих птичек, которые, как мне казалось, всё больше смотрят в сторону таких же молодых кавалеров, каким тогда явился и я пред нею...

- Сколь ей было лет?

- Не знаю! Хотя мужики, вообще, животные любопытные. Однако, не зубы же у неё было смотреть, чтоб возраст определить... да оная, колючая ехидна, и не позволила бы того.

И помнится, что ту особь просто перекосило. И не от удовольствия, а от страха - быть раздавленной архетипическим для неё героем, а потому она стряпала постное для меня личико, чем лишь несколько портила свою наружность.


- А что, скажите, нужно было делать, чтобы смягчить положение красотки. Да мы же русские мужики со своим национальным характером. Духом. Что, что... Да выпить же, естественно, надо! Чем больше выпил, так становишься ты: более весёлым, смелым и раскрепощённым лицом, да и окружающий тебя женский мир сразу перевоплощается.

И я бегу за огненной водой. Хотя куда бежать, коль в каждом доме: в сервантах, буфетах и барах, на видном месте, находились коллекционные коньяки: от шкалика и четвертинки - до бутылочки. Ага, помните.

Только руку протяни.

И прямо на месте совершения преступления я плескаю по пиалам тот коньяк двадцатилетней, поди, выдержки и одну из них предлагаю смазливой залётке. Думал откажется. Так, нет же... взяла и молча выпила. Залпом. Точно... жажда мучила, ибо не комильфо, верно, было меня туфлей забивать - трезвой.

Когда же и я кирнул, то душа моя тут же развернулась.

Почувствуйте разряженную и, в то же время, волнительную атмосферу.

Прочувствуйте эту пугающую нас тишину...

Это была молодость... Это атаковали, на грех наводящие, мысли. И природа брала своё. Мои желания совсем не совпадали с её корыстным планом.

А что, скажите, пожалуйста, нужно было тогда почти холостому, охреневшему от близости дикарки юноше - для счастья. А потому, аки кашалот... я и вибрировал вокруг самки, ибо загорался спичкой от каждого её дуновения и прикосновения.

А вообще, граждане, трудно быть мужиком. Попробуйте-ка... уговорить и соблазнить цыганку. Это вам, поди, не финтифлюшка какая-то с нашего Интернационального... и не ветреница.

Вертячка.

Чёрт-те откуда в голове, вдруг, возникла поговорка учителя моего учителя: "Поскреби-де русского - найдешь татарина"...

- Дык... почему, думаю, не отыскать мне в этой Есении частицу русского мира, не разбудить, наконец, женскую в ней природу и страсть.

Похоть.

Ведомый безумной и горячечной страстью к оной прелестной персоне, я хотел бы иметь счастье быть в объятиях этой очаровательной девчушки: настоящего чуда свежести, красоты, молодости и здоровья.

И мне не стыдно.

Ни капли. Я же не слепой... Я же не без чувств.

- Сколько ей было лет?

- Не знаю, не зубы же у неё смотреть, чтоб определить возраст... да и не позволила бы, но она была из тех молоденьких птичек, которые всё больше смотрят в сторону таких же молодых кавалеров, каким явился я пред нею.


- И, да! Вот уже одна моя рука не ведает, что творит другая, а голова, вообще, ото всего действа - отдельно. Как бы говоря, что, мол, хотите, то и вытворяйте, но меня в безобразие оное не впрягайте! Не втягивайте-де... и сами, как хотите, так и хулиганьте.

Хотите, дескать, балуйте. Хотите - безобразничайте.

И я заговорил с незваной гостьей языком тела, словно желая обучить её азбуке любви, но та нелюдимка, чёрт бы её побрал, будто и не вырывалась, но готова была впиться когтями в красивую мою индивидуальность, в мой неповторимый греческий облик. Желала перехватить горло своими острыми резцами.

Но вот чудеса...

Несмотря на все безумные её телодвижения, она меня только забавляла... и ещё больше возбуждала. И видя неповиновение дитя степей, а порою и яростное её сопротивление, я тогда и сказываю.

- Нет, - заявляю, - милая девонька, коль явилась, так явилась и будьте, значит, любезны-с... исполнять мои капризы, причуды и прихоти. Вы, мол, своей горячей кровью, должны доставить мне радость, и не только песней, и страстным танцем - "Пасодобль"...


- Не дозволено, мол, было вам, черноокая гражданочка, - говорю, - совершать кражу в чужом доме, мне принадлежащем! А потому находясь, де-факто, на моей территории, мол, глупо оказывать непослушание. Ай, голуба моя - вай-вай-вай! Дрыгоножка ты моя, не смею, конечно, осуждать, хотя... как ваше деяние, так и дальнейшее поведение с моей стеснительной, но благородной персоной - очень некстати!

А грубиянка - просто огонь.

Эта горючая смесь водки с шампанским, молчала и была сурова, хотя глаза были добрые, добрые. Да и я был спокоен, и медлителен, как крокодил и на её выходки реагировал, реально ожидая любого с её стороны нападения.

- Помилуйте, но это оскорбительно для меня. Не прибьёшь же мошонку к полу, чтоб не проявлять своего внимания и любвеобилия к гостье. Мы же живые люди. Эдак, - думаю, - подрастеряем и своё мужское достоинство, прислушиваясь к морали и нравственности.

- Тьфу, простите, тирания какая-то. Не я же, наконец, в табор проник, а ко мне пожаловали. А потому я должен принять гостюющую особу - по-русски. По-христиански. Нельзя же по-ханжески к любовным вопросам относиться. А вдруг, да обижена она судьбой, а вдруг, да нелюбима. А это уже, уважаемые, косность.

Отсталость. Серость.

- Фи! Но мы, - сказываю, - можем достигнуть с вами определённого консенсуса, чтобы, скажем, не тревожить нашу доблестную милицию, где вы, уважаемая, будете приняты фуражками с кокардами - с бешеным удовольствием! Это-де... в лучшем случае.

А вот, при упоминании о наших правоохранителях, эта чертовка аж... вздрогнула и выразила лицом неподдельный испуг и протест, замахав ручонками. Тело девицы в одно мгновение обмякло и стало невиннее ягнёнка, лишь пропищав.

- Не надоть, - заявляет, - мол, без них обойдёмся!

- Ну, не поганка ль.


Не знаю, граждане, чем бы закончилась наша близость с оной чертовкой, не услышь мы с ней просьбы посторонних лиц войти в дом, которая заключалась в том, что кто-то вышибал входную дверь.

Сапогом.

Комизм заключался в том, что к нам на всех парах влетела с пышными формами ватага цыганок, с иными манерами и совсем другой парфюмерией, черти б... их драли, и давай лопотать, и ну, кулачками махать... пред моей носопыркой.

Освободили, называется, соплеменницу.

Расстроен, скажи, я тогда был их поведением. Сердит. А вот никакой радости в своём спасении в глазах Есении я не заметил, ибо видел только потухшие глаза и полную их опустошённость.

Нет-нет, братцы, какой бы горячей и темпераментной не была цыганка, но не для меня было завоевание воинственной той амазонки... что можно было, к примеру, достичь в отношениях с обрусевшей хохлушкой, или скажем, с раскосой буряткой.

Не приемлю, знаете ль, я насилие.

А может просто глуп был... и не только, различая яйца. Короткая, видимо, мысль была тогда у меня, а удлинить её не хватало опыта или практики.

А был бы я более настойчив, да кто знает, как могла жизнь дальше пойти, но всё в руках Господа. Никто не знает своей судьбы... Иллюзии могут быть лишь у артистов, которые отжигают каждый день, да оттягиваются на всех парах. Так бы хорошо могла сложиться и судьба Анны Карениной, не заговори она, например, с незнакомым ей мужчинкой.

В эполетах.

Главное же, многоуважаемые граждане, в том, что более на родительский дом цыганских набегов не было. За версту обходили и оббегали. Сам замечал. А буквально, на третий день, табор и вовсе снялся с места и покинул территорию городка. - Аллилуйя!