# В царстве зверей (Dies Irae, #2)

Брайан Майкл Стэблфорд

В царстве зверей (Dies Irae, #2)


Оглавление

1. ТЕМА

2. МАРК ХАОС

3. В ПУТИ

4. ВИДЕНИЯ ИВЕЙН

5. ХАОС И ИВЕЙН

6. ЗВЕРЬ ВОЙНА

7. ИВАЙН

8. ДОМ ЗВЕЗД

9. ГЛУБИНА

10. КОНЕЦ ВОЙНЫ

11. ХАОС И ИВЕЙН

12. ШТОРМ В КОСМОСЕ

13. РАЗРЫВ ВРЕМЕНИ

14. ВО ВРЕМЕННОМ РАЗРЫВЕ

15. КРОССЫ ДЬЯВОЛА

16. ЧЕРНАЯ ЗВЕЗДА

17. ХАОС И ИВЕЙН

18. ЛЮДИ ЧЕРНОЙ ЗВЕЗДЫ

19. НЕЗНАКОМЕЦ

20. АНАХРОНИЗМ

21. ХАОС И ИВЕЙН

22. ПЕЩЕРА

23. ВЕТЕР

24. МИР СНЕГА

25. ХАОС И ИВЕЙН

26. МАТЬ ПОДМИРА

27. ВНУТРЕННИЙ МИР

28. КРИВОЕ КОЛЕСО

29. ХАОС И ИВЕЙН

30. ЧЕЛОВЕК ОТ ОТЧАЯНИЯ

31. ТЕМНЫЙ ШРАМ

32. ХАОС В ОТЧАЯНИИ

33. КОЛЛЕКТОР

34. ОТЧАЯНИЕ

35. ПЕЙЗАЖ ОТЧАЯНИЯ

36. ХАОС И ИВЕЙН

37. КОЛЛЕКЦИЯ ТЕМНОГО ШРАМА

38. ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ РЕАКЦИЯ

39. ПОСЛЕДНИЙ ИЗ МЕРТВЕЦОВ

40. ХАОС И ИВЕЙН

41. УХОД ОТ ОТЧАЯНИЯ

42. ХЕЛЬЯНИТА

43. ДУЭЛЬ В КОСМОСЕ

44. ЗОВ ГИПЕРПРОСТРАНСТВА

45. ХАОС И ИВЕЙН

46. ПУТЕШЕСТВИЕ В ГИПЕРПРОСТРАНСТВЕ

47. ТУМАН

48. ХАОС И ИВЕЙН

49. КАЛИПСО

50. КОНЕЦ ИСТОРИИ

51. ХАОС И ИВЕЙН

52. АКИЛА

53. ЗАКЛЮЧЕНИЕ


1. Крышка


Марк Хаос не мог найти выхода. Он всегда оказывался в новом коридоре из искривленного стекла, с новым ракурсом на бесчисленные зеркала. Он мог поклясться, что они были идентичны тем, которые он видел несколько минут назад, но изображения были другими.


Он приоткрыл рот и позволил хихиканью вырваться наружу — и наблюдал, как оно пробегает по огромной дуге ухмыляющихся ртов. Он вдруг убедился, что некоторые образы не посмеялись вместе с ним. Как будто некоторым из них надоело подражать Марку Хаосу с его сморщенными конечностями, горбатыми спинами и воздушными лицами. Они создавали свою собственную индивидуальность. Они от него отстранились…

БРАЙАН М. СТЭББЛФОРД также написал:


КОЛЫБЕЛЬ СОЛНЦА

Слепой червь

ДНИ СЛАВЫ (Dies Irae I)


БРАЙАН М. СТЭББЛФОРД

ДИС ИРАЭ II


ЭЙС КНИГИ

Подразделение Charter Communications Inc.

1120 Авеню Америки

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк 10036


В ЦАРСТВЕ ЗВЕРЕЙ


Авторские права No, 1971, Брайан М. Стейблфорд. Все права защищены.


Обложка Келли Фрис.


Для Марка Уильямсона


Напечатано в США


ТЕМА

В этой книге рассказывается история о том, как Марк Хаос вернулся в свой дом после войны со Зверями, причем большая часть истории рассказана самим Хаосом.


МАРК ХАОС

Марк Хаос находится в мире Калипсо.

Прошло десять лет с тех пор, как Хаос покинул свой дом на Аквиле, чтобы помочь Ральфу Иглхарту в войне против Дома Звезд. Семь из этих лет Повелитель Зверей провел в мире Калипсо.

Мир Калипсо мрачный и серый, мир, поверхность которого навсегда скрыта облаками и туманом. Его солнце за облаками тускло-желтое и угрюмое. На его небе никогда не видно звезд. Никакие корабли никогда не приходили. Если миру когда-либо было дано имя, то это имя было забыто или никогда не использовалось.

Только Калипсо поселилась в мире Калипсо, хотя Марк Хаос был ее невольным гостем в течение семи лет. Ее дом стоит одиноко и в стороне, с отвесными горами и глубокими пропастями, невидимыми со всех сторон. Что касается Калипсо и Марка Хаоса, мир представляет собой одинокую вершину с плоской вершиной и отвесным обрывом со всех четырех сторон квадратного плато. На вершине находится серый каменный дом и сад. Дом построен машиной. Сад был создан Калипсо, чья непрекращающаяся любовь и нежность сделала нежные цветы жизнеспособными даже в такой враждебной среде, как эта.

Калипсо любит свой сад, потому что он принадлежит ей и только ей. Семена, из которых выросли цветы, давшие еще больше семян, были единственными живыми существами, которые она взяла с собой из цивилизованных миров. Семена и цветы зависят от нее на всю жизнь, и они не так неблагодарны, как Марк Хаос. Цветы отвечают на ее доброту красотой и нежностью. Марк Хаос даже не признает ее доброты, но она поддерживает его жизнь с той же преданностью, которую она отдает своим цветам.

«Цветы, растущие в саду, сильно отличаются от местной жизни. Растения, произрастающие в мире Калипсо, представляют собой подвижные мешочки ферментов с листьями, которые получают энергию от тумана, а не от солнца, потому что слишком мало солнечного света достигает глубин ущелий, где они живут. Сюда принадлежат местные растения, такие как Калипсо. Цветы и Знак Хаоса — нет.

Хаос ненавидит сады. Он бродит по ним день за днём, ненавидя их бездушное совершенство. Он знает каждый дюйм их лужаек, каждый растущий цветок. Он ненавидит большие красные цветы, вырастающие в человеческий рост и стыдливо склоняющие головы перед слабым солнечным светом. Он ненавидит шары с крошечными голубыми цветочками, похожими на скопления тусклых звезд. Больше всего он ненавидит белые цветы, которые Калипсо называет «глазками», потому что они напоминают ему глаза своими белыми лепестками, окружающими нежные голубые ирисы, и угольно-черными острыми зрачками. Для него они самые близкие люди на свете. Калипсо не считается человеком. Калипсо высосала его волю и истощила его душу, так что даже он больше не считает себя человеком.

Пока Марк Хаос бродит по садам, у него иногда возникает искушение вспомнить; но перелистывать страницы его памяти уже нелегко. Слишком многое осталось в его памяти, и большая часть этого произошла очень давно. поэтому он многое забыл. Все это где-то здесь, в его голове, но он помнит людей только как лица, застывшие в одном выражении, характеры, слившиеся в простые идеи. В его памяти ничего не живет — все давно мертво.

Он больше не Марк Хаоса, отправившийся из Аквилы покорять вселенную. Он уже не понимает, что хотел найти, когда отправился в космос со своей горсткой кораблей и людей. Марк Хаос теперь в его памяти — всего лишь хитрое лицо в форме луны. Он даже забыл себя.

Изменение в человеке не только внутреннее, и не только время произвело перемену. Его лицо теперь другое. Он сохранил свою округлость, но линии теперь глубоко выгравированы на его поверхности; оно утратило свою молодость и вид оскорбленной невинности. Его глаза потускнели и спрятались глубже в череп. Его кожа потемнела и изменила текстуру.

Время оставило узнаваемый след, но главным фактором перемен было гиперпространство. Марку Хаосу пришлось заглянуть в измерение, которое должно было сводить людей с ума. Он пилотировал космический корабль без помощи компьютеров и защиты сенсорных экранов. В то время это было необходимо: он оказался в ловушке в космосе, и у него не было другого способа найти свой дом. Даже сейчас Марк Хаос отчаянно хочет вернуться домой. Тогда это была острая необходимость. Но он больше никогда не видел Аквилу. Вместо этого он находится в мире Калипсо, гниет свои годы в уродливом тумане, с тенями в тумане для своих товарищей.

Вся тонкость теперь ушла из Марка Хаоса — вовлеченный ум, изящество и деликатность мертвы. Их душили и уничтожали в течение долгих лет, пока он превращался из одного человека в другого, и в другого. Жизнь в мире Калипсо заставила его отказаться от большей части своей старой личности, а гиперпространство в любом случае обесценило эту личность. Он был вынужден все больше и больше концентрироваться на простых мыслях и простых целях. У него нет надежды когда-либо покинуть мир Калипсо – нет надежды, в которую он мог бы поверить. Но он пытается держать себя в руках, сохранять рассудок, на всякий случай. Он разработал простое утверждение, которое напоминает ему, кто он есть: выражение веры в себя. Но даже это стало бессмысленным — декламация чепухи.

Там написано: «Меня зовут Марк Хаос. Мой дом — мир Аквилы. Я покинул Аквилу, чтобы помочь Ральфу Иглхарту вести войну, которая нарушила власть людей в галактике и привела к падению Дома Звезд. Я сделал то, что намеревался сделать. Я пытался пойти домой, но заблудился. Я провел долгое время во Временном разрыве и еще дольше в мире Калипсо. Все, чего я хочу, — это пойти домой».

Однажды он повторял это каждое утро, прогуливаясь по садам, окружающим дом Калипсо. Теперь он повторяет это лишь изредка, произнося без всякой искренности и интенсивности. Его прогулки по саду просто приводят его к краю гигантского утеса, где он может сидеть и смотреть на заполненный туманом овраг, где его корабль лежит разбитым, а его аппарат с высоким содержанием омега-кислот полностью мертв. В овраг спускается огромная лестница, но он больше никогда не спускается. Он просто сидит на краю час или больше каждое утро. Привычка порождает точность и недостаток воображения. Марк Хаос больше не обладает богатым воображением. В его жизни слишком долго не было никаких изменений, и нет смысла менять его модели поведения. С годами он становился все более и более уверенным в своем пути. Он стал автоматом.

Однажды, когда он сидел и смотрел в бесконечность затененного тумана, ему было о чем подумать. Но все это с течением времени улетучилось. Теперь нет ничего, кроме догм и мертвых воспоминаний. Все его существование бессмысленно. Мрачный туман скрывает вселенную и поглощает все его надежды и страхи. Калипсо убила его внутри и снаружи.

Годы заключения в мире Калипсо, возможно, не причинили бы такого большого вреда другому человеку. Но они почти уничтожили Марка Хаоса. Он никогда не был сильным и приземлился после путешествия через гиперпространство без экранов. До гиперпространства он был очень болен, а до этого заглянул в кривое колесо Гелианиты и чуть не был уничтожен. Так что Хаос действительно был не в состоянии противостоять Калипсо и ее миру. Каким-то образом он выживает, слабый и часто больной, не полностью мертвый и не полностью потерянный, но он всего лишь призрак человека, которым он когда-то был, и если он когда-нибудь уйдет, ему придется потратить много времени, чтобы снова найти что-то свое. .

И наступит день, когда, сидя на краю утеса и наблюдая, как туман создает призрачные картины в пустой трещине, он услышит далекий звук двигателя космического двигателя. Он не будет вскакивать и плакать от радости. Поначалу для него это ничего не будет значить. Но в конце концов он встанет и пойдет обратно к дому, услышав и поняв.

Освобождение должно было наступить, и срок его заключения должен был закончиться. Есть люди, которые думают, что он все еще важен, люди, которые его ищут. Он снова увидит свой родной мир и в свое время вернется к звездам.


В ПУТИ

Марк Хаос слепо смотрел на экран управления корабля, который доставил его из мира Калипсо. Он был полон красной дымки, которая с каждой минутой становилась все яснее. Корабль перешел в обычный космос, и компьютер отчаянно пытался заставить двигатели космического двигателя остановить корабль и поднять его, когда он падал на планету.

Хаос так устал, что его это не волновало. Автопилот делал все, что мог, и ничем помочь не мог. Тонкая струйка крови потекла у него изо рта, и он почувствовал на языке теплый соленый привкус. Глубоко внутри живота ощущалась тупая боль, а все его конечности казались слишком тяжелыми, чтобы их можно было поднять. Глаза его не видели; его уши не слышали. Его мозг уплыл далеко. Он был очень устал и очень устал.

Где-то на экране, посреди набухающей массы тусклого красного цвета, находилось место, где вот-вот разобьется шинный корабль. Но ему было все равно.

Компьютер героически пытался арестовать корабль и вывести его из самоубийственного погружения; но был нанесен слишком большой ущерб — как самому компьютеру, так и системам, с которыми он не мог работать. Двигатели космического двигателя работали, но их мощности было недостаточно. Они кричали и заикались и не могли сделать то, что от них требовали компьютеры. Корабль шел все ниже и ниже.

Покраснение на экране стало более отчетливым. Черты лица постепенно впечатывались в пустоту. Округлость планеты теперь резко выделялась, хотя на каждом из шести экранов можно было увидеть лишь часть изогнутого горизонта. Там были континенты, океаны и облака — все размыто, но ясно видно.

Хаос равнодушно наблюдал, как другой мужчина в диспетчерской очнулся от липкого черного бессознательного состояния и тупо уставился сначала на экран, а затем на Хаоса.

"Помоги мне!" он прохрипел.

Ответа не последовало. Мужчина покачал головой, но это только ранило. Это был высокий угловатый мужчина с квадратным лицом и наглыми глазами. У него были желтые волосы. Хотя он был старше, чем в прошлый раз, когда Хаос встречал его, он выглядел почти так же, как и всегда. Он всегда производил впечатление на Хаоса аккуратным человеком. Как ни странно, хотя он дважды спас жизнь Хаосу, Хаос не знал его имени.

Опрятный мужчина начал мучительно ползти. Боль исходила главным образом от сломанной ноги, но его череп тоже был сильно поврежден, и он, казалось, откуда-то терял много очень красной крови. Каким-то образом он сохранял сознание, пока не смог протянуть одну руку и схватить одежду Хаоса.

Хаос пробормотал что-то неслышное и начал медленно двигаться. Их взгляды встретились: Хаос устал и блеклый, другой — острый и испуганный.

"Что случилось?" — мечтательно спросил Хаос.

Пострадавший не стал тратить время даром, отвечая на бессмысленный вопрос. Он направил свою энергию на более неотложные дела.

— Корабль, — сказал он гротескным, пропитанным кровью шепотом. «Управляйте кораблем».

«Мы собираемся разбиться», — глупо сказал Хаос.

«По крайней мере, попытайся. Ты можешь спасти нас».

— Нет, — сказал Хаос и медленно покачал головой. Это была правда. Хаос не смог спасти корабль. Он слишком устал. И действительно мало что можно было сделать. Двигатели космического двигателя устали так же, как и он.

Желтоволосый мужчина дважды сглотнул, чтобы прочистить горло. Он хотел сказать Хаосу, чтобы он перевел корабль в гиперпространство и попытался уйти. Но у него так и не было возможности снова поговорить. Он утонул в крови, которую пытался проглотить, и умер, все еще дергая Хаоса за рукав, чтобы побудить его к действию. Хаос все еще чувствовал давление, хотя человек был мертв.

Хаос смотрел на аккуратного мужчину, наблюдая за кровью, которая все еще пульсировала из бедренной артерии, и за небольшими утечками изо рта и носа. Он попытался сесть, но не смог. Он ограничился тем, что высвободил руку мертвеца и оттолкнул тело. Он подумывал попытаться заснуть, но когда его глаза были закрыты на несколько секунд, а он все еще не спал, он решил не беспокоиться. Он открыл глаза, чтобы увидеть аварию…

Спуск был очень медленным и становился все медленнее. Усилия компьютера были вознаграждены. Когда он боролся с темпераментными космическими двигателями, уговаривая их отдать все, что они могли, в оставшиеся минуты жизни, он добился умеренного успеха. Игольчатые струи пламени начали швырять космический корабль по небу. Но все же оно упало, мягко и неохотно, но уверенно. Хаос не мог понять, откуда исходит сила. Он был уверен, что если бы ему удалось заменить компьютер, он бы не справился так хорошо.

Он смотрел, как красные облака поглощают корабль, и внезапно испугался, так как вообще ничего не видел. Были долгие моменты, когда он задавался вопросом, спаслись ли они. А потом корабль упал с облаков, и весь экран управления был покрыт водой. Там не было ничего, кроме воды, и она была очень близко. Но двигатели космического двигателя уже начали выполнять свою задачу. Он видел, как вода шевелилась от струй струй.

Хаос собрал все свои силы. Он начал кропотливо ползать по полу диспетчерской. Он достиг вершины винтовой лестницы, ведущей в чрево корабля, зацепился за металлические перила и остановился, чтобы отдохнуть и поблевать.

При нанесении удара произошла краткая дрожь. Это было такое нежное воздействие. Компьютеры справились с задачей, и двигатели космического двигателя произвели мягкую посадку корабля. Если бы под кораблем была земля, он был бы в безопасности. Двигатели космического двигателя наконец прекратили неравную борьбу и выдохлись. Усталая смерть от их стонов оставила в каюте жуткую тишину. Но они и компьютеры одержали маленькую победу. Хаос жил, а корабль плыл.

Он обнаружил, что винтовая лестница теперь расширяется, а не спускается вниз. Он начал ползти по ней, крепко держась за каждую перекладину и удерживаясь верхом на краю покрышки, который был «верхним». Прогресс был крайне медленным, и он часто задавался вопросом, почему он тратит свое время». Не мужество помогало ему идти вперед. Он вообще не мог понять источник своего вдохновения. Ум его не работал должным образом — болезнь снова пожирала его, и ужасная усталость настигла его. Космическое путешествие и повреждение его корабля истощили все его силы и большую часть воли. Но где-то было что-то, что хотело, чтобы он жил. Что-то хотело, чтобы он продолжал. Это дало ему силу или заставило найти ее там, где, как он считал, ее не было. Это привело его к концу винтовой лестницы и позволило открыть люк.

Вода плеснула в корабль и ему в лицо; но их было очень мало. Люк находился вне ватерлинии. Вода немного оживила его, но ненамного. Он втянул немного этого в горло, и это заставило его закашляться. Это было плохо на вкус.

Он наклонился вперед и высунул голову и плечи из люка. Он лег на спину и запрокинул голову назад, позволяя солнцу светить ему в лицо.

Впервые за много лет он увидел солнце и позволил своим закрытым глазам и потемневшей коже впитать его сияние. Запахло гари, но это были всего лишь остывшие в карманах корпуса двигателей космического двигателя после колоссальной нагрузки.

Хаосу наконец удалось заснуть, рассол засасывал его свисающие волосы, а солнце светило на его перевернутое лицо. Судьба очень старалась спасти его, но, похоже, его это не волновало. Пока он спал, плавучий космический корабль благополучно доставили на берег и поставили на берег. Было бы слишком многого, чтобы требовать от совпадения, но Хаос только что отыграл свои семь лет неудач. Хоть раз он заслужил небольшую помощь.


ВИДЕНИЯ ИВЕЙН

Хаос спал все дальше и дальше. Его телу требовалось время — оно было очень больно. Его разум прятался, не желая снова возвращаться в мир. Сначала ему снились кошмары о ходьбе и боли. Просто простые вещи, которые могли принадлежать кому угодно. Это были простые, элементарные кошмары, которые наполняли его болью и тоской, но вскоре были забыты.

Однако через некоторое время его разум снова начал жить. То, что он забыл, начало возвращаться. Годы в мире Калипсо прошли, и он снова оказался под солнечным светом, в мирах людей. Его жизнь снова стала актуальной. Ему нужны были его воспоминания и его личность. Но выкапывать их было неприятно

Даже когда его глаза были открыты и его голос говорил вслух, он спал. Сон был милосерден, и бред от лихорадки не оставил после себя очень небольшого шрама. У него бывали вспышки жизни, когда все его мечты угасали и становились нереальными, и дарили ему минуты покоя. Но мир был недолгим. Так и должно быть. Марка Хаоса пришлось вернуть к жизни. Его нужно было заставить заново пережить свои переживания, вернуть воспоминания Айрис.

По мере того, как его тело и разум становились лучше, ему становилось все легче и легче, а разум даже иногда позволял ему просыпаться.

Когда он проснулся, он оказался в комнате с белыми стенами. Было тихо и чисто. У него были воспоминания о лице, которое ассоциировалось у него с белой комнатой — он видел и лицо, и комнату в своих кошмарах, а теперь увидел их снова. Это было лицо девушки со светлыми волосами и дружелюбными глазами. Но пока это еще не имело большого значения. Он был готов без вопросов принять простой факт его присутствия. Часто он какое-то время даже не замечал, что оно там, и вдруг понимал, что уже несколько минут смотрит на лицо. Лицо всегда двигалось по собственному желанию. Он никогда не мог вспомнить, чтобы на самом деле двигал глазами или головой, чтобы посмотреть на девушку или проследить за ее движениями. Долгое время она была почти ненастоящей, спутанная с тенями в его памяти.

Позже появилось еще одно лицо, отделившееся от прошлого и приписанное настоящему. Казалось, он часто путал его с другими лицами. Оно никогда не было таким отчетливым, как лицо девушки. Это был человек — Зверь. В лице Айрис не было ничего особенного, по чему можно было бы запомнить его и навесить на него ярлык.

Постепенно сознание начало возвращаться к нему. Время снова вошло в его жизнь, и он начал не только видеть вещи, но и смотреть на них. Он начал слушать и чувствовать. Он уловил имя девушки — Ивейн. Он понял, что она часто с ним разговаривала, и часто говорила. Должно быть, уже долгое время он не слышал ее и даже не знал, что она говорит. Как только он сделал открытие, он попытался сказать ей, что все понял. Речь утомляла его, но тот факт, что он пытался, казалось, ей очень нравился. Должно быть, это был первый признак того, что он начал восстанавливать рассудок и здоровье.

Она разговаривала с ним почти непрерывно, как только убедилась, что он слышит и понимает. Иногда он просто лежал, не слушая. Часто он прислушивался к каждому слову и понимал — но потом забывал и не мог представить, что она сказала. Но в конце концов она дозвонилась до него, и вскоре он смог даже поговорить с ней и заставить ее понять.

Другое лицо принадлежало ее отцу. Он был на мире под названием Сиона, в Доме Глубины — отец Ивейн. Он был очень болен (он уже знал это).

Он начал интересоваться не только собой, но и своим окружением. Поначалу он тоже был неуклюжим в этом. Раз или два ему потребовалось много времени, чтобы вспомнить свое имя. Все его прошлое было здесь, но ему было трудно привести его в какой-либо порядок. Не хватало частей. Большую часть своей ранней жизни на Аквиле он не мог вспомнить, а большую часть своих семи лет на мире Калипсо он отказывался вспоминать. Но большая часть всего этого была там — война, миры Дьявольских Кос, Темного Шрама и Хельяниты. Он был благодарен, что не забыл Акилу совсем. Он все еще знал, где находится дом, в который он так хотел вернуться. Он даже мог вспомнить, где находится его дом и как он выглядит. Были просто пропавшие инциденты — инциденты, которые, как он знал, должны были произойти и, казалось, были вне досягаемости. Он утомился их поисками, но они не вернулись. Казалось, что либо гиперпространство, либо мир Калипсо нанесли непоправимый ущерб.

Но постепенно он организовал большую часть своей жизни и поговорил с Ивейн. Разговор с Ивейн ему очень помог. Годы, которые он провел в мире Калипсо, были годами, которые она провела, взрослея. Она помнила войну, но не его имя. Даже война теперь для нее мало что значила. Последствия были краткими; был всего лишь момент, когда план всеобщего геноцида Орлиного Сердца выглядел осуществимым, а затем все заглохло. Орлиное Сердце было убито вскоре после того, как Марк Хаос исчез из галактики, и остальные Звери начали медленно собирать осколки. На самом деле все было не так уж и по-другому. Без лидеров Звери просто вернули всё в прежнее состояние. Было отсутствие координации, постоянный страх перед неизвестными последствиями и пустота там, где должно было быть лидерство. Но образ жизни изменился очень мало. Если Орлиное Сердце действительно боролось за то, чтобы снять ярмо Людей с шей Зверей, то ему это удалось, но ничего не изменило. Как ни странно, Звери все еще работали под несуществующим ярмом.

Глубина вспомнила. Хаос это обнаружил. Но он почти никогда не видел Глубину, и единственное, что имело значение в данный момент, была Ивейн. Глубина и усталость Звери, которые помнили его и ненавидели звук его имени, были несущественны. Не имело значения, что его имя – а также имена Орлиного Сердца и Штормграда – стали проклятиями.

И в любом случае, этого Марка Хаоса больше не существовало.


ХАОС И ИВЕЙН

Однажды, лежа и глядя на солнечный свет, падающий на подоконник, он обнаружил, что снова стал целым, что может ясно мыслить и сохранять полное сознание, не теряя внимания. Его разум и тело снова объединились в единое целое. Почему-то ему стало приятно.

«Тебе становится лучше», — сказала Ивейн. Она тоже улыбалась.

Он кивнул. "Как вы меня нашли?" — спросил Хаос. Он уже знал, где он и кто она. Это пришло во время долгого сна. Это только начало что-то значить, и он жаждал новых вопросов и новых ответов.

«Мы тебя не нашли», — ответила девушка. «Вы нашли нас. Вы долго шли по дороге. Вы остановились у ворот и попытались добраться до входной двери. Тебе это почти удалось, но не совсем. Я не знаю, как тебе удалось зайти так далеко. Ты был совершенно измотан, и я с трудом мог поверить, что твои ноги смогут тебя нести. Но каким-то образом они это сделали.

— Брошенный на пороге? — задумался Хаос. «Они нашли мой корабль? Он упал в море, но, полагаю, он должен был достичь суши, иначе меня бы здесь не было.

«Я ничего об этом не знаю».

— Вы, должно быть, задавались вопросом, — сказал Хаос. «Полумертвые люди стучатся в твою дверь. Как ты узнал, кто я? Вы знали, что произошло?

«Вы говорили нам свое имя снова и снова. Некоторое время мы не осознавали, что это имя. Вы говорили довольно много, но то, что вы сказали, не имело смысла. Это были просто слова, а не предложения, за исключением очень коротких. Но мы поняли, что вы космонавт, и постепенно поняли, кто вы. Но мы не могли уследить ни за чем, кроме нескольких имен. Нити твоих мыслей менялись, менялись и менялись. Это никогда не было последовательным».

«Нет», — сказал он. «Я не мог следовать за ними сам. Я помню сны, ту запутанную часть. Ваши изображения наложены на все. Но это не имело особого смысла».

«Теперь оно снова прямое? Все на месте?

Он покачал головой. "Не совсем. Я не думаю, что когда-либо все было гладко. Возможно, это произошло не сразу. Наверное, есть вещи, которые я просто не могу вспомнить. Предстояло семь долгих лет, которые нужно было забыть, — лет, которые, должно быть, изменили ситуацию. И гиперпространство. Гиперпространство изменило и меня». "Расскажи мне об этом."

Он посмеялся. «Это займет много времени. Но я хотел бы вам сказать. Все это — просто чтобы уяснить это в своем уме. Это трудно."

— Тогда скажи мне, — сказала она.


ЗВЕРЬ ВОЙНА

Война началась из-за такой мелочи. Это был простой случай, когда мужчина влюбился в женщину. Но этим человеком был Дэвид Старберд, верховный лорд Дома Звезд. И этой женщиной была Ангелина из Сулы — Зверь. Это была такая любовь, которая, как мне казалось, не существовала за пределами романтической фантастики и легенд. Полагаю, Дэвид Старберд был романтиком.

Но галактика не работает на романтику. Дэниел Скайвольф был повелителем зверей Сулы. Он был гордым человеком без чувства меры. Девушка была обещана ему в жены еще до того, как он вышел из колыбели, а она — из чрева. Он кричал об ущемлении его прав, когда Звездная Птица увела женщину. Он кричал громче, чем мог бы, и другие услышали. На самом деле это была всего лишь банальность – дело оскорбленного тщеславия. Большинство людей просто смеялись над Скайвольфом. Он хотел какой-то компенсации, но это никого не волновало. Во всей галактике это никого не волновало. Жизнь установилась, и так было уже десять тысяч лет. Казалось, никто не хотел нарушать статус-кво. Даже Скайволк, несмотря на все его бахвальство.

Я сделал. Я не знаю, почему. Полагаю, извращение. Мне всегда нравилось побеждать не ту сторону, пытаться шокировать людей. Мне нравилось играть в деструктивные игры; Мне нравилось говорить разрушительные вещи. Никто никогда не думал, что я имел в виду какой-то вред, и, возможно, я так и не думал. Но то, что меня никто не воспринимал всерьез, не смеялся надо мной, когда надо было обидеться, раздражало. Поэтому я старался больше. Иногда я имел это в виду, но это всегда обесценивалось, когда я не имел это в виду. Поэтому я перестал различать. Я действовал и думал так, как будто все время имел в виду именно это . Полагаю, можно сказать, что я был не очень честен с самим собой. Но это была забавная игра. Но это не имеет значения. Достаточно сказать, что мне — как никому другому — хотелось бы, чтобы статус-кво был нарушен, и Старберд выставила себя дураком вместо Скайволка, который был одним из них.

Крик Скайволка привлек Ральфа Иглхарта. Он был сильным человеком с яркими мечтами и голосом, который мог заставить поверить в них. Он был настоящим лидером среди людей, это было Орлиное Сердце. Он мне нравился и был очарован им. Я восхищался его способностью заставлять людей слушать и верить. Скайволк полностью попал под его чары, и Орлиное Сердце взял на себя его кампанию, превратил ее в крупный конфликт и каким-то образом убедил Зверей пойти на войну, чтобы уладить его. Мне это показалось забавным, и я захотел войти. Я покинул Аквилу с несколькими кораблями и несколькими лемуридами, которых собрал в космопортах, которым нечего было делать, и отправился присоединиться к флоту. Сотни и сотни кораблей хлынули из других миров, когда вокруг собрались друзья и кузены Скайволка. Дом Звезд запустил флот, чтобы соответствовать нам.

Год-два это была слава и героизм, но начало затягиваться. Все это начало терять блеск. На самом деле никто не хотел убивать или быть убитым, и новизна стала приходить в негодность. Скайволк ни на дюйм не приблизился к возвращению своей законной невесты, и, во всяком случае, претензии Старберд со временем только усилились. Мы упустили из виду нашу главную цель. Оно оказалось погребенным под нашими собственными интересами — тем, что мы думали и за что выступали. Скайволк постепенно исчез. Мы с Орлиным Сердцем разработали план, как превратить фиктивную войну в настоящее дело чести между Зверем и Человеком.

Мы были умны, строили интриги, но в некоторой степени нам повезло. Мы совершили внезапную атаку на людей, и Орлиное Сердце произнесло воодушевляющие речи при свете костра. Он был великолепен. Но для нас все было слишком медленно. Мы двигались слишком быстро. Мы думали, что Зверям нужен символ — немного крови, чтобы поднять их боевой дух. Мы судили человеческую девушку за убийство – выбрав себя судьей и присяжными – и казнили ее. Само по себе это было не так уж и много. Но это помогло Орлиному Сердцу донести нашу точку зрения и немного заинтересовало людей. Старберда это не волновало, но люди из его флота, должно быть, возражали против того, что мы сделали, хотя они не поднимали по этому поводу никакого шума. Однако это принесло больше хлопот, чем пользы, потому что из-за этого мы почти потеряли Штормград из Сабеллы.

Штормград был нашим самым могущественным союзником. Но когда мы убили девушку, он больше не стал драться. Мы были вынуждены капитулировать вместе с людьми и сражаться на дуэлях, чтобы уладить войну. Это было далеко от того, чего мы с Орлиным Сердцем действительно хотели. Но дуэли остались нерешенными, и произошла космическая битва, которая чуть не разбила нас. Танцор Смерти, Рэйшейд, Кейри и я попали в беду, а Орлиное Сердце попало в еще большую беду, когда попыталось нас вытащить. Но нас спасли корабли Штормграда, возглавляемые не самим сабелланом, а его другом Саулом Рабсдримом.

Славсдрим спас флот, но был убит на Карнаке после вынужденной посадки. Я нашел тело и сумел представить его как простое убийство, надеясь вернуть Штормград. Это сработало лучше, чем я имел право ожидать. Штормград вступил в бой как маньяк и убил Александра Блэкстара, настоящую силу человеческого флота. Звездная Птица тосковала по любви, а его братья — младшие — были просто слабаками. Только Блэкстар и Хокангел были достаточно сильны, чтобы остановить нас, но у Хокангела не было такой возможности; Правителем был Дом Звезд, а Хокангел был лишь второстепенным лордом.

Как только Черная Звезда была мертва, война действительно ожила и перешла в наши руки. После этого у Орлиного Сердца все было по-своему. Звездная Птица убила Штормград; Каин Рэйшейд убил Старберд. У нас чуть не были неприятности с Робертом Хорнвингом, но он покончил жизнь самоубийством. Дом Звезд был практически на ладони.

Наступила короткая тупиковая ситуация, пока Звездная вспышка отступила в Дом Звезд и угрожала нам всем своим грозным оружием. Но вся семья была гнилой. Звездный Замок не позволил ему использовать запрещенное оружие. Дождевая звезда вообще ушла и даже прислала мне сообщение, в котором рассказала, как мне попасть в Дом Звезд. Джадсон-Танцор Смерти и я заключили договор с Джоном Майнд-мифом, который продал нам Дом Звезд в обмен на свою личную безопасность. Мы снова скрылись, совершив диверсию, и в это время меня обнаружила Ангелина. Уговорить ее молчать было легко. Она не была в восторге от идеи Скайволка стать мужем, но после смерти Звездной Птицы она была практически пленницей, и Стар-Флер однажды изнасиловала ее. Ей хотелось увидеть, как Дом Звезд превратится в пыль.

Мы с Танцором Смерти благополучно скрылись и заранее спланировали нападение. Все прошло гладко благодаря помощи Разума-мифа и результатам нашего разумного саботажа. Мы поняли, что все разошлись по домам и сдались. Я не знаю, как даже такой дурак, как Звездная вспышка, оказался настолько глуп, чтобы поверить в это, но Майндмиту удалось убедить его, а затем впустить нас. Мы были среди них прежде, чем они это осознали. Купол силы опустился, и с неба обрушился весь флот.

Дом Звезд был нашим, но взять его было непросто.


ИВАЙН

Ивейн из Сионы — молодая девушка, несчастная и одинокая.

Ее несчастье возникает из-за ее одиночества и представляет собой смутную, туманную эмоцию, но, тем не менее, очень реальную. Ее мать умерла девять лет назад. Ее отец — щедрый, честный человек, но слишком эгоцентричный и самовлюбленный, чтобы уделять много внимания ее счастью. Она любит его, но не может достучаться до него. Когда они разговаривают, такое ощущение, будто он находится за полмира от нее. Это не просто вопрос возраста или послевоенного поколения. Просто как люди они не могут сблизиться друг с другом. Между ними очень реальная дистанция. Ивейн не знает, как пересечь его, а Глубина не знает никакой причины, почему ему следует попытаться.

Итак, когда ее отец — чужой, а ее дом — одинокий дом в одиноком мире, без друзей и с небольшим количеством знакомых, Ивейн чувствует себя полностью изолированной. Она заключенная внутри себя, без выхода для своих эмоций, без понимания, без сострадания.

И поэтому Марк Хаос для нее очень важен. Он — первое настоящее существо, вошедшее в ее жизнь с тех пор, как умерла ее мать. Он зависит от нее. Она приближается к нему и заставляет его приблизиться к ней. Он представляет собой возможность для Ивейн быть реальным человеком, иметь объективное существование. Это не ее вина, что ей позволено так близко цепляться за Хаос. Ее отец не знает, что происходит, и она больше ни перед кем не несет ответственности. Сам Хаос не в состоянии выносить суждения и решения. Он нуждается в ней. Ивейн неизбежно влюбится в Марка Хаоса по элементарным физиологическим и психологическим причинам. Бесполезно утверждать, что ее любовь «ложна», потому что она возникает в искусственных обстоятельствах. Ивейн реальна, и ее любовь реальна, так же, как реальны ее одиночество и несчастье.

Ивейн попала в ловушку трагедии, потому что обстоятельства навязали ей любовь, которая не может иметь завершения — и никакого результата. Марк Хаос не может ответить на это из-за того, кто он и кем он был. Ему придется уйти, чтобы продолжить свое тщетное паломничество на планету, которая является его домом, где находится его прошлое. Все, что происходит на этом пути, может оставить свой след, но в широком смысле не имеет отношения к его цели. Включая Темного Шрама, Отчаяния, Калипсо и Ивейн.

Ивейн — слегка жалкая фигура. Марк Хаос рассказывает свою собственную историю, но ее слушают уши Ивейн. Возможно, лучше идентифицировать себя с Ивейн, чем с Марком Хаосом.


ДОМ ЗВЕЗД

Мы заставили людей вернуться в последнее место, где они могли спрятаться. Им ничего не оставалось делать, кроме как сражаться и сражаться. Тактика, этика и честь больше не имели для них значения. Все это было кровопролитием. Они были как загнанные в угол крысы – возможно, даже хуже, потому что они боролись не только за свою жизнь. Они боролись за все, что им принадлежало, за все, что принадлежало им по наследству. Знак зверя был запечатлен на последнем оплоте человечества, самом священном святилище. Все, чем обладал каждый из них, оказалось под угрозой уничтожения. Они стали вдвое больше мужчин, чем были раньше. Это было похоже на борьбу с демонами.

Как только корабли приземлились, мы превосходили их численностью в четыре-пять раз. Майндмита и его родственников пометили как безопасные, и мы их не трогали. Но с нами они, конечно, не воевали. Миндмит спас свою шкуру — он не стал бы подвергать ее опасности, гуляя по улицам города. Он остался скрываться в подвале.

В ту минуту, когда купол рухнул и люди поняли, что они мертвы, я понял, что это будет самая трудная битва за всю войну. Космическая битва в системе Камак, вероятно, была более опасной — особенно для меня, за несколько мгновений до прибытия Орлиного Сердца, когда я был наедине с Танцором Смерти, Рэйшейдом и бедной Джейд Кейри. Но я нашел битву в Доме Звезд гораздо хуже. Это было бесконечно более непосредственным, более личным. Космическая война чиста, как игра. Даже когда я сражался с мечом и винтовкой на Мерионе и Каменном Луке, практически – врукопашную, это было лишь делом чести. Человек с другим мечом был способен убивать, но его сердце и душа не были полностью преданы этому. Это было похоже на бой на арене. Зрелищность была так же важна, как и результаты. Не имело значения, убили ли вы своего человека или нет, главное, чтобы это был хороший спорт. Большие герои были актерами: их интересовали не только убийства врагов, но и изысканное искусство фехтования. Я не хочу обесценивать их мужество: смерть есть смерть, и риск существовал; они были храбрыми людьми, но их сердца стремились к славной смерти для себя, а не к уничтожению своих врагов.

Все это было забыто в Доме Звезд. Славы не было нигде. Это была смерть или смерть. Мы все впервые поняли, что такое настоящая война, почему она должна быть такой ужасной. Это был не вопрос чести, а чистый и простой вопрос выживания. Потом говорили, что Орлиное Сердце превратило Зверей в животных во время разграбления Дома Звезд. Говорили, что он нам внутренности скрутил и свел с ума. Они почти правы. Он пытался; он действительно пытался. Он хотел того, что произошло, не заблуждайтесь на этот счет. Но что действительно превратило нас в животных, что действительно наполнило нас убийствами и резней, что мы продолжали и продолжали еще долго после окончания битвы, убивая женщин и детей, так это вид и запах этих людей, похожих на загнанных в угол крыс, защищающих свои жизни и надежды и сражались так, как мы даже не подозревали о существовании сражений. Вся ярость и сила, которые они могли собрать, каждое оружие, каждая уловка, брошенная с такой панической смертоносностью. Все, что им хотелось, — это убивать, убивать и убивать, потому что это все, что им оставалось делать. И это сделало нас такими же. Мы должны были быть такими же, чтобы противостоять им. Их маниакальная свирепость была заразительна. Нам пришлось отказаться от разума и полностью отдаться жажде крови, чтобы убить их и выиграть битву.

Они говорят, что жажда крови была ненастоящей, что она не была в нашей природе, что мы ненавидели ее, когда она закончилась, и поэтому Орлиное Сердце, должно быть, сделал это сам. Но это неправда. Лишь косвенно это было творение Орлиного Сердца. Орлиное Сердце тоже не знал. Он никогда не видел его раньше, никогда не знал, что он существует.

Жажда крови не в нашей природе. Когда Адам Декабрь планировал наше первородство, он намеренно оставил жажду крови в стороне. Этого нельзя было терпеть. Но это в первую очередь не генетический фактор, а социальный. Адам Декабрь никогда этого не осознавал, и именно поэтому Звери могли делать то, что им якобы было невозможно. Я полагаю, что это может передаваться из поколения в поколение так, как это визуализировал Адам Декабрь. Но оно также может возникнуть из ситуации, внезапно возникнуть в результате спонтанного зарождения. Вот что на самом деле произошло в Доме Звезд. Эта битва — последний бой людей — очень глубоко повлияла на нас. Тут же лихорадка крови выросла, как рак, и в волне ужаса и ликования разлилась по высшим омегам во все миры всех звезд. Когда Орлиное Сердце заговорило, лихорадка распространилась, как лесной пожар. Вся галактика слушала битву, отождествляя себя с той или иной стороной. За одну ночь были убиты миллионы людей. Но дело было не только в Орлином Сердце. Это был только его голос. Это были все мы, каждый из нас.

.Я не просто оправдываюсь. Я хотел увидеть, как Дом Звезд рухнет. Я хотел, чтобы человеческая раса была уничтожена. Я работал ради этого, лгал ради этого, обманывал ради этого и убивал ради этого. Может быть, где-то внутри меня я «на самом деле не это имел в виду», но эффект был все тот же. Я вложил себя телом и душой в осуществление мечты Орлиного Сердца. Я убил — я этого не отрицаю. Я лишь говорю, что нельзя всю вину возлагать на людей. Дело было не только в том, что один человек или группа мужчин были злодеями. Это была длинная цепочка событий. Это было особое стечение обстоятельств. Все вместе – вся Вселенная – сделала все это возможным.

Я виноват. Ральф Иглхарт был виновен. Дэниел Скайвульф был виновен. Как и Штормград, Старкасл, Звездная Птица, Анджелина — все просто за то, что были живы, были там, были частью всего этого. Вина не определяет вину. Я не тот монстр, о котором говорят. Я не тот, кем меня сделали слухи, точно так же, как Штормград не был полубогом, которого слухи – мои слухи – сделали его.

Но я убивал людей: мужчин, женщин и детей. Не мне давать оценку преступлению. Не мне говорить, был ли я в полной мере в своих силах, насколько я был в здравом уме, сколько можно было бы приписать к этому вины.

Кровь была повсюду вокруг меня. Кровь залила меня. Я был опьянен его вкусом. Каждый дюйм шин в этом аккуратном, чистом и строгом городе нам пришлось покупать кровью. На этих улицах уже тысячи лет не было ни пыли, ни грязи. Они были безупречны, красивы. Но когда мы проходили мимо, они запачкались кровью. Мой меч никогда не переставал петь в воздухе. Я держал винтовку в левой руке и стрелял и стрелял, пока не кончился заряд. Пламени почти не было. Ничего бы не сгорело. Все было из белого камня, металла и стекла. Только люди горели. Они растворились на улицах, превратившись в грязные дымящиеся обломки и черные хлопья крови.

Если бы вы увидели это сейчас, как фильм на экране, это ужаснуло бы вас и вызвало бы у вас тошноту. Это заставило бы вас отвернуться, даже убежать, потому что, как и предполагал Адам Декабрь, мы не такие. Но мы не отвернулись и не убежали. Конечно, это было ужасно, и нас тошнило. Но это были мы. Оно было в нас и вокруг нас. Мы были частью этого. Мы добивались этого. Многие из нас чувствовали, что это неправда. Они были ошеломлены, как роботы. Они бродили и барахтались в крови, привыкали к ней, были запрограммированы на то, чтобы делать ее еще больше, даже не видя ее на самом деле.

Я не могу сосчитать людей, которых я убил. Я посчитал женщин и детей. Я до сих пор могу их сосчитать. Только в мире Калипсо я мог забыть их. Только в мире Калипсо я смог забыть весь этот беспорядок и чудо, которое привело меня в сам дворец живым и невредимым.


ГЛУБИНА

Глубина Сионы - довольно богатый человек, решивший быть счастливым своим богатством. Юность заложила в нем представление о том, какой должна быть жизнь и как ее следует прожить. Его идеалы – мир и постоянство. Он ненавидит перемены и неопределенность любого рода. Ему не нравится близость других людей, он не любит различий, которые капризы привычек других людей накладывают на дни, которые должны быть абсолютно одинаковыми. Счастье, по его мнению, заключается в идеальном равновесии и личной дисциплине.

Но почему-то его счастье испортилось. Он помнит дни перед войной Зверей, когда он был на десять лет моложе и все было так, как должно быть. В те времена у него была жена и маленькая дочка. Цивилизации Адама Декабря было десять тысяч лет, и она будет существовать вечно. Он жил в большом доме на берегу моря, вдали от города и защищенный высокими стенами. Вселенная была приятным местом, где все было под контролем и ничто не могло угрожать его равновесию и совершенному существованию.

Внутри высоких стен его дома все еще сохраняется равновесие. Но облако опустилось на его мир. Его жена мертва. Война Зверей превратила галактику в место, где вещи уже никогда нельзя воспринимать как нечто само собой разумеющееся. Здесь нет явных и немедленных беспорядков, но богатство находится под угрозой, привилегированные положения находятся под угрозой, а образ жизни не так безопасен.

Глубина крепко цепляется за все, что может. Он копит элементы счастья, как скряга, храня их под охраной в своем доме; но они больше не вписываются в целое. Само счастье необъяснимым образом исчезло. Он ищет причину в себе и в дочери и не может ее найти. Но он обнаруживает, что его дочь — чужая. Он чужой всей вселенной.

И в жизнь Дипнесс приходит Марк Хаос, чтобы еще больше расстроить и изменить. Он ненавидит это. Он ненавидит то, что отстаивал Хаос во время войны со Зверями, и еще больше он ненавидит то, что Хаос символизирует сейчас. Он не недобрый человек. Он не может отогнать умирающего от двери. Но Глубина несчастна — он проблемный человек.

Сейчас в галактике слишком много проблемных людей. Людей с идеалами Deepness недостаточно. Галактическое общество Адама Декабря рассыпается в прах.


КОНЕЦ ВОЙНЫ

Битва во дворце была самой страшной. Старфлэр, Санпайпер и Ринграк вместе с остатками своих последователей оказали отчаянное сопротивление. Сам Старкасл присоединился к бою. Был один момент тупика, пока еще было пустое место, и мы несколько раз открыли огонь и проделали большие бреши в обороняющихся рядах. Их огонь, должно быть, сжег полсотни из нас. Потом уже почти нечем было дышать — все было в телах, кулаках, мечах и смятении.

Орлиное Сердце сражалось как маньяк. Он ни в коем случае не был величайшим бойцом ближнего боя. Ему не хватало силы и ресурсов Штормграда или Танцора Смерти. Но в этот раз он был вдохновлен. Он разрезал себе пространство и двигался с большей свободой, чем это было возможно. Он убивал, убивал и убивал, как ангел-мститель, шагающий по Дому Звезд. Он встретил самого Старкасла, когда люди поднимались по огромной лестнице. Битва, конечно, не утихла, но, тем не менее, я думаю, все пытались за ними наблюдать. Жена Старкасла, Миранда, и его дочери находились наверху лестницы, на балконе, полуприкрытые шторами. Миранда и Астарта побелели от страха, а младшая — Данстар — просто стояла, словно зная, что ей не причинят никакого вреда, не пытаясь укрыться и показывая страх только глазами. Казалось, что там были только ее глаза. Ее лицо и тело были совершенно неподвижны. Я помню, как она смотрела на меня.

В то время у меня не было особых затруднений, но даже в этом случае я мог видеть лишь мимолетные моменты боя. Смотреть было особо не на что. Старкасл не смог бы противостоять Орлиному Сердцу при обычных обстоятельствах, и в этот момент Орлиное Сердце победило бы самого Штормграда. Он прорвал защиту Старкасла. У старика не было шанса. Казалось, он даже не очень старался. Меч в его руке был всего лишь знаком сопротивления. Он парировал один или два удара, но, казалось, с каждым ударом становился все более и более уставшим. Орлиное Сердце убило бы его немедленно, если бы не люди с обеих сторон. Но в конце концов это было неизбежно. Старкасл потерял меч, и Орлиное Сердце срубило ему голову с плеч. Это был ненужный жест — единственный, который я видел в этой последней отчаянной бойне.

После этого я потерял интерес ни к кому другому. Каким-то образом я попал в другую комнату, где кучка Зверей теснила меня вперед против Санпайпера и некоторых его сторонников.

Люди сражались очень тугим узлом — каждый прикрывал спину другого. Санпайпер не очень хорошо владел мечом, но он был умен и решителен. Рядом с остальными он был замаскированным львом. Он хорошо держал своих людей вместе; Я вообще ничего не мог сделать со Зверями. Они выходили за рамки тактики и приказов. Я был вынужден отступить, поскольку другие были убиты. Меня толкали, и я остро осознавал, что никто не охраняет мою спину. Я ненавидел сражаться в этой толпе, с мечами со всех сторон, где тебя могли зарезать, даже не заметив этого ни твой убийца, ни ты сам. Мечи Зверя представляли почти такую же опасность, как и мечи врага. Никто не имел никакого контроля.

Мне хотелось, чтобы кто-то, в кого я мог бы верить, стоял рядом со мной — кто-то вроде Танцующего Смерти или даже Каина Рэяшейда. Но, насколько мне известно, ни Танцора Смерти, ни Рэйшейда во дворце не было. Конечно, снаружи все еще бушевала битва. Мне удалось на какое-то время приблизиться к Скайволку, но я не чувствовал себя в большей безопасности. Мне никогда не нравился Скайволк; его невежество и глупость ужаснули меня. Мне не нравилась идея доверять такому человеку.

Но Скайволк был хорош. Он всегда стремился уничтожить врага, его меч всегда был достаточно умен, чтобы справиться с двумя сразу, даже в рукопашной схватке. Его сердце тоже было предано делу резни. Полагаю, его возлюбленная Анджелина была где-то в здании. Владыка Сулы все еще питал все свои иллюзии. Я был рядом с ним, когда он убил Старфлер, хотя почти не заметил, как это произошло. Это было что-то вроде разочарования». Старфлер в тот момент смотрел в другую сторону и даже не увидел человека, который его сбил.

Враг погиб в большом изобилии; даже группа Санпайпера не смогла выдержать численную тяжесть. Но то дело во дворце – вся битва в Доме Звезд – не была похожа ни на одну другую битву, в которой я когда-либо участвовал. Обычно битва быстро заканчивается, как только она начинает угасать. Когда все знают, кто выиграл, а кто проиграл, интерес к дальнейшей бойне обычно угасает. Но здесь об этом не могло быть и речи. Оставаться в живых становилось все легче и легче. У меня было место, чтобы увидеть, что происходит, и возможность позаботиться о себе. Единственные мужчины, толпившие меня, были мертвыми. Но

Оставшиеся в живых люди все еще сражались с этой отвратительной, безумной яростью, а Звери, преследовавшие их и убивавшие, были подобны стаям волков. Бой был мучительно медленным в умирании. Люди сражались и умирали за каждый дюйм окровавленного ковра. Нам пришлось их убить и разрезать, чтобы убедиться, что они не смогут причинить нам никакого вреда, когда упадут. Это были машины, единственной целью которых было убийство Зверей. Мы были машинами для убийства людей. Это было бесполезно, безумие. Но мы победили. Мы купили каждую комнату и каждую лестницу. Мы истребляли воинов-мужчин, воинствующих женщин, воинственных детей Дома Звезд.

Затем наступили моменты безумия. Не знаю, сколько времени это заняло: одну ночь или всего час. Слова Орлиного Сердца разнеслись по большому залу дворца. Мы выиграли последнюю битву, но как мы боролись, чтобы ее выиграть! Смерть была повсюду вокруг нас, в наших умах не было ничего, кроме смерти и дикости. Они бы послушали Орлиное Сердце в любое время, утомив воинов-Зверей. Но в ту ночь они слушали бы кого угодно. Мы как будто были одурманены и погрузились в свои мысли. Нас было четверо на балконе большого зала дворца — Орлиное Сердце, я, Небесный Волк и Чернокнижник Андолы. В живых осталось всего около дюжины людей; большинство женщин и детей погибли в боях или каким-то образом были убиты во время боевых действий. Члены самого Дома были еще живы: Миранда, Астарта, Данстар, а также жена и ребенок Блэкстара. Возможно, потому, что они не привыкли делать что-то сами, и им это никогда не приходило в голову. им сражаться. Скорее всего, потому, что дворец пал последним, и к тому времени, как мы поднялись по лестнице, битва уже была окончена.

Было так много криков и аплодисментов, а также столько смеха, хотя это был не юмористический смех. Мы все были в ярости. Скайволк и Варлок пытались заставить себя быть услышанными; но на сцену, естественно, вышел Орлиное Сердце. Мы все его слышали. Столпотворение утихло, и мы прислушались. Вся галактика слушала его по открытым каналам с высоким содержанием омега во дворце. Он процитировал нам имена Ричарда Штормграда из Сабеллы и Ангелины из Сулы. Он рассказал нам о том, как Блэкстар убил Рабсдрима, Старфайлер изнасиловал Анджелину и о сотне других вещей. Я не знаю, как он это сделал. Я не могу вспомнить, что он сказал. Но его манипуляции с символами Штормграда и Ангелины, декламация человеческих преступлений и мертвых зверей — все это превратилось в одну большую бурю. Мы уже были помешаны на убийствах.

Сын Блэкстара был последним мужчиной-членом Дома Звезд. Я убил его — мальчика, которому едва исполнился год, — пронзил его мечом, содрал с него лезвие и выбросил с балкона. Это был жест, точно такой же, как казнь девушки из Мериона, точно такой же, как убийство Звездной Птицей Штормграда, когда сабелла умирал в шахте. В то время это не было убийством. Я убивал не потому, что мне это нравилось, или просто из любви к убийству. Это была часть всего безумия — тема битвы и ее последствий. Это поставило печать на то, что сказал нам Орлиное Сердце, — ложь, в которую он заставил нас поверить. Это был последний шаг в снятии бремени Человечества с наций Зверей. Или так казалось в то время. Хуже всего то, что мы были настолько поглощены Домом Звезд, настолько связаны с событиями той ночи, близостью людей на балконе, что забыли Рейнстар. Это кажется невероятным, просто сказать это так. Но мы действительно совершенно и полностью забыли Кристофера Рейнстара. Это, несомненно, доказывает, что безумие было сиюминутным явлением, взращенным в Доме Звезд. Теперь я знаю, что все это было глупое, бессмысленное убийство-зло во имя чести и свободы. Но тогда я не знал. 7 не знал!

Сеара, мать мальчика, была в полном шоке. Она была без сознания, и мы ее проигнорировали. Она была бы уже мертва, если бы все еще стояла там. Но Миранда не была без сознания. Она смотрела, как я зарезал ребенка, и отреагировала. Это была маленькая, слабая женщина с маленьким умом и слабыми привычками. Вероятно, до того дня она никогда в жизни не делала ничего позитивного. Но когда я убил ее внука, она впервые ожила. Она стояла там, менее чем в пяти футах от меня, а все Звери смотрели на меня, и она бросала обвинения, оскорбления и угрозы.

Она затопила даже Орлиное Сердце своим потоком слов. Клянусь, она не позволила себе ни минуты молчания. На глазах у ошеломленных Зверей она ругалась на меня, кричала и пыталась меня ударить. Я сказал ей, чтобы она молчала. Я крикнул в ответ, но не смог поспорить с силой ее слов. Возможно, это потому, что правда была на ее стороне. Я боялся ее слов.

Я бы не стал их слушать. Я не мог позволить ей продолжать, а Звери стояли молча, как призраки, наблюдая и слушая. Я должен был остановить ее.

Я поднял свой меч, все еще пропитанный кровью ребенка, и разрубил ей череп пополам, а вместе с ним и язык. Сила удара, ярость, с которой он был нанесен, практически парализовали мою руку. Я обнаружил, что она все еще висит там, каким-то образом удерживаемая мечом, который покрутился где-то в области шеи. Я уронил его, как будто он горел, и она упала на пол с мечом, все еще застрявшим под половинками ее раздвоенной головы. Кровь лилась повсюду, словно гейзер. На ней было гладкое зеленое платье, и кровь заливала его, заполняя складки ткани с невероятной скоростью. В один ужасный момент мне захотелось убежать. Глаза Зверей все еще были прикованы ко мне. Были секунды ядовитой тишины. Но Орлиное Сердце выздоровело. Внезапно он снова закричал, возвращая себе всеобщее внимание. Я не услышала ни слова из его слов, но он меня успокоил, и я снова потерялась.

Не зная, что делаю, я развернулся и схватил Астарту. Тот факт, что я схватил ее, убил ее. Она теряла сознание у меня на руках, и если бы она упала, мы бы никогда больше о ней не подумали. Сеара была без сознания и выжила. Данстар была избита до потери сознания, и она, по крайней мере, пережила резню в Доме Звезд, хотя бедный ребенок прожил недолго после этого.

Орлиное Сердце кричало что-то о Штормграде и Астарте, но я этого не слышал. Я знал, что Штормград был зациклен на этой девушке — эта история в тот или иной момент вызывала у всех нас саркастический смех. Но теперь это уже не была жалкая шутка. Это внезапно стало очень реальным. Мы убили Астарту ради Штормграда. Кровь за кровь Штормграда, память о герое, жертвоприношение ложному богу.

Честно говоря, я не помню, как она умерла. Она никогда ничего об этом не знала. Когда она покинула мои руки, она была такой белой, холодной и вялой, что, возможно, уже была мертва. Но ее кровь была пролита по всему полу и рукам Зверей, и какая-то странная извращенная честь была удовлетворена. Первое человеческое жертвоприношение по крайней мере за десять тысячелетий.

Мы зарезали остальных, как скот. Я не думаю, что я убил кого-то еще. Я бы запомнил, если бы имел. Как я уже сказал, я все еще могу посчитать женщин, если не мужчин. Сеара и Утренняя Звезда были уже полутрупами, и мы ими не занимались. Мы, вероятно, даже не знали, что среди этого мусора убитых Людей были живые существа. Орлиное Сердце нашел Данстар намного позже и забрал ее. Сеара присоединилась к Rainstar. Я предполагаю, что были и другие, кто выжил, но я не знаю ни одного.

Дом Звезд превратился в пыль.

Наступила ночь, и постепенно наступила тишина. Кто-то успокоился и начал все это дело разбирать. Я думаю, это был Танец Смерти. Безумие сменилось изнурительным сном, и к утру мы снова стали другими людьми.

Мы оставили Дом Звезд Джону Миндмиту, который его заслужил, и начали забывать. Иглхарт продолжил свою программу. Он говорил на языке высоких омега, разглагольствуя и умоляя. Но все, что нужно было сделать, уже было сделано. Человеческая раса была разрушена, но настоящий геноцид был далек от завершения. Я сомневаюсь, что погибло больше трети или половины людей. Но числовое выражение не может передать масштаб преступления.

Реакция прошлой ночи сильно ударила по флоту. Мы не чувствовали вины или стыда. Я думаю, мы были слишком потрясены, чтобы почувствовать что-то столь простое. Звери — честные и благородные люди. Но они всего лишь мужчины. Они всегда будут делать то, что правильно, а не то, что неправильно. Превратите черное в белое, поместите их в ситуацию, когда ценности полностью искажены, дайте им человека, который может лгать, как Орлиное Сердце, и они начнут убивать, как животные. Они доверчивы и готовы верить, поэтому у Орлиного Сердца была сила. Они люди, и поэтому безумие тоже имело силу. Звери — хорошие люди, но в ту ночь они совершили невыразимое зло. Это звучит как парадокс, но если это так, то это часть мужской природы. Зло может возникнуть спонтанно. Семена повсюду.

Я бежал, как и все мы бежали. Мы боялись подсчитать стоимость. Единственное, чего каждый из нас хотел, — это вернуться домой, уйти подальше от Дома, от Дома Звезд, друг от друга. Никто из нас не мог вынести мысли о том, что мы натворили, во что превратили себя.

Флот распался, и мы пошли своей дорогой.

Война закончилась.


ХАОС И ИВЕЙН

Когда он поправлялся и мог ходить, он часто выходил на улицу посидеть на солнышке. Ивейн беспокоилась за него, но с ним было все в порядке. Ему нравилось сидеть в саду, хотя иногда он напоминал ему сад Калипсо и навевал болезненные воспоминания. Но рядом с Ивейн и солнцем в небе реальность всегда была достаточно близко, чтобы защитить его от боли. Ивейн сидела у его ног и смотрела вместе с ним, разделяя радость от ветра, тепла и покоя.

«Все это было очень давно», — сказал Хаос.

«Я знаю», сказала она. "Я был. всего лишь ребенком во время войны. Я не знал, что происходит».

— Никто этого не сделал, — горько сказал он.

«Тебе больше не следует пытаться причинить себе вред. Бессмысленно нести такие вещи на своей совести спустя столько лет. Ты теперь другой человек. Это другой мир».

«Это не на моей совести. Я сказал, что это не так просто, как вина или стыд. Это было что-то другое. То, чему нет названия. Вспоминая, пытаясь рассказать это так, чтобы вы могли понять, даже несмотря на бессвязность, все снова становится реальным. Это больно. Ты понимаешь ?"

"Не совсем. Это было так запутанно. Я так и не понял, что происходит и почему это произошло».

Хаос кивнул. "Это трудно. Как можно ожидать понимания, несмотря на всю эту бессвязность? Но так оно и было. Это произошло бессвязно. Не только мои рассказы запутаны. Этого не произошло, поэтому я мог просто рассказать и объяснить. Я могу только попытаться рассказать вам, что я чувствовал, как я думал. И я не могу найти слов. Невозможно сообщить что-то подобное»

— Все в порядке, — серьезно сказала она. «Это не имеет значения. Успокоиться."

"Мне жаль. Все это заставляет меня чувствовать себя тем человеком, которым я был восемь-девять лет назад».

«Это все так далеко отсюда. Я просто не могу понять. По моему опыту, нет ничего, что могло бы придавать этому какое-то значение. Но в долгосрочной перспективе это не убило ничего реального. Солнце все еще светит, лето все то же. Планеты по-прежнему вращаются вокруг звезд. Ты не сделал ничего, чтобы изменить вселенную».

— Ты пытаешься меня простить?

— Мне не нужно тебя прощать.

«Я не приму прощения. Это был другой человек, но это был все тот же я. Все, что он сделал, я сделал. Я не приму прощения за то, что я сделал. Я поддерживаю свои действия».

— Я знаю, — успокоила она, пытаясь успокоить его. «Я все это знаю. Ты Марк Хаос, а я всего лишь Ивейн. Я не могу поделиться тем, что ты знаешь, кем ты являешься. Я никогда не делил твой мир. Я не знаю, каково это. Но сейчас ты здесь, в моем мире – дом и море. Поживи в моем мире какое-то время ».

Он огляделся вокруг, все еще полный страха. Он выздоровел от физических кризисов своей болезни, но не от психологических. Еще была боль

«Я тоже не знаю вашего типа мира», сказал он. — Тебе придется меня научить.


ШТОРМ В КОСМОСЕ

Даже Орлиное Сердце было трезвым и отстраненным, когда я ушел. Для него это был конец — конец его мечты. В нем не осталось настоящей жизни. Его смерть должна была последовать вскоре. Я почти ожидал, что Данстар убьет его. Я не знаю, почему он взял ее с собой. Полагаю, ему повезло: он осуществил большую часть своей мечты и умер, находясь на пике своего успеха. Он получил от жизни больше, чем большинство из нас. В конечном итоге он был единственным, кто что-то получил от войны. 1

Скайволк пострадал меньше всех. У него была своя Анджелина, и он был слишком глуп, чтобы понять, что она о нем думает или что он сделал, чтобы получить что-то, что окажется бесполезным. Его воображению нечего было насмехаться над ним. Его совесть не могла причинить ему боли. Он пошел домой почти счастливый.

Я полетел с одной лишь мыслью в голове. Я хотел вернуться в Аквилу.

Мне отчаянно нужен был пункт назначения. Мне нужна была единственная цель, на которой можно было бы сосредоточиться и прогнать призраков из Дома Звезд. Мне нужна была одержимость.

Из моей горстки кораблей и людей остался только один корабль и шесть человек. Никто из них не был коренным аквиланцем — это были лемуриды, которые хотели вступить в войну, когда я искал людей, которых можно было бы взять с собой. Их звали Вандур, Силайт, Флайр, Лаво, Рифрен и Палмун. Меня никогда особо не волновали имена; только после того, как война закончилась и мы отправились в Аквилу, я удосужился выучить их.

Мы взлетели и выровнялись. Это путешествие должно было занять около двух дней — почти через всю галактику, от центра до самого дальнего края. Аквила — маленькая планета тусклого солнца, достаточно приятная, но не очень красивая и важная.

Что-то пошло не так. Компьютеры сделали неправильное выравнивание. Мы направлялись в никуда и не осознавали этого. Полагаю, нам повезло. При таком длинном выравнивании с двухдневным транзитным временем ошибка могла вывести нас далеко за пределы галактики. Но вместо этого компьютеры бросили нас, замигали сигнальные огни, и циферблаты ясно сообщили нам, что у нас проблемы. Я снизил скорость и попытался понять, в чем дело. Это было выше моего понимания, и даже Лаво, который должен был знать о компьютере больше, ничем не смог помочь.

Я пытался убедить управление работать нормально, только возился. Но они не сделали того, что должны были, и я начал волноваться. Я не имел ни малейшего представления, где мы находимся, и на экранах не было ни намека на красный или серебристый свет.

Я снова попытался выровняться, и вдруг все показалось правильно, и мы тронулись в путь, как ни в чем не бывало. Но никто из нас не был счастлив. Мы все знали, что что-то не так, и подозревали, что наш очевидный успех приведет нас к неприятностям. Я снизил скорость до максимума и бросил нас на траекторию выравнивания… Начался ад. Внезапно экраны заполнились белыми линиями и фигурами. Я никогда раньше не видел ничего подобного. Словно какая-то страшная и мощная сила била по экрану, пытаясь добраться до корабля внутри кокона омега-энергии. Ни одна сигнальная лампа не мигала. Гравитационная подушка была устойчивой, как скала. Но органы управления были абсолютно мертвы, и когда я снова опустил рычаг скорости до минимума, я почувствовал в животе, что корабль не реагирует. Я попытался переключиться в обычный космос и обнаружил, что управление заблокировано, как будто мы двигались слишком быстро, чтобы переключиться на двигатели космического двигателя. Казалось, мы мчались через галактику на тысячах градусов, не имея возможности остановиться. Но я не мог быть уверен. Я не мог доверять органам управления или своему собственному суждению.

Я переключил свое внимание с элементов управления на экраны. Все они демонстрировали одни и те же сумасшедшие абстрактные схемы движения черно-белого изображения. Углов не было, только круги, эллипсы, гиперболы, параболы и причудливые сечения ондулоидов, катеноидов и нодоидов. Они текли и, проносясь по экрану, менялись: из черного в белое и из белого в черное, с непрерывным вращением и отливом, уносясь в никуда. Не было вообще никакого смысла, никакой логики и никакого ритма.

Меня напугали не столько узоры на экранах, сколько эффект, который, казалось, оказывал на элементы управления то, что их вызывало. Лаво, стрелок-наводчик, был единственным из остальных, кто осознавал всю степень паралича управления. Остальные были слишком увлечены экранами, чтобы наблюдать за тем, что я делаю. Так что остальные мужчины, вероятно, не были так напуганы.

Никто не двинулся с места. Никто не осмеливался говорить. Мы просто смотрели на черно-белые волны, заливавшие нас повсюду. Я знал, что все это была иллюзия и что на самом деле ничто не могло потревожить экран. Если бы белые брызги на самом деле обозначали какое-то взаимодействие энергии, то мы бы почувствовали это через регулировку гравитации.

Я почувствовал желание что-нибудь сделать, чтобы спастись от гипнотического эффекта. Я не мог стоять там вечно. Поэтому я протянул руку через инкодер, мимо неподвижных рук Лаво, и открыл огонь из пистолета на экране управления. Это было все равно, что махать мечом каплям дождя: бесполезно. Но это заставило остальных обернуться и обратить на это внимание. Я остановился и посмотрел на них, стараясь выглядеть спокойным. Никто не засмеялся и ничего не сказал. Было ощущение общественной беспомощности. Что мы могли сделать? Мы сидели в коконе совершенного спокойствия, в то время как Вселенная вокруг нас сходила с ума. Ничего не оставалось, кроме как ждать и молиться, чтобы все это закончилось. Я расслабился и сел, а один или двое других намеренно изменили позу, чтобы подчеркнуть, что они по-прежнему владеют собой. Наш разум отказывался поддаться безумию ситуации.

Но белые кривые продолжали струиться по экрану, словно геометрическое изображение света, отраженного от масляной пленки на освещенной солнцем воде. Но никакого порядка, ничего узнаваемого никогда не было. Ничего не повторилось. Каждая кривая была уникальной во времени и пространстве. Вместе они увлекли взгляд, расширили поле зрения в безнадежном поиске чего-то значимого. Ничему не было конца. Все строки продолжались и продолжались вечно.

Я до сих пор не знаю, как этот шторм в космосе стал виден на наших экранах и отключил наши средства управления. С тех пор я видел другие подобные штормы, но, как и в формах, которые они отображали на наших экранах, в них не было ни логики, ни причины.

Внутри корабля до нас ничего не дошло. Ничто даже не угрожало нам навредить. Нас просто выбросили среди звезд. Даже это не должно было нас напугать. Если предположить, что шторм когда-нибудь прекратится, мы снова будем в безопасности в гиперпространстве. Заблудиться в галактике было невозможно. Космические путешествия были абсолютно безопасны. Даже несмотря на то, что компьютеры отказывались выравниваться, мы могли летать на корабле до тех пор, пока не нашли солнечную систему, не нашли обитаемую планету и не оказались в безопасности. Это может занять дни или даже недели. Но не было абсолютно никакой реальной опасности, кроме шанса оказаться за пределами галактики. Никогда не думаешь о том, что внутри галактики что-то идет не так. Он такой маленький, с точки зрения путешествия на омега-драйве. Все в пределах досягаемости. Каким-то образом то, что на самом деле произошло с нами, было тем, чего я не боялся, тем, чего не могло случиться. Как будто компьютеры не могут выйти из строя настолько неправильно, что не смогут управлять кораблем. Как будто мы не могли оказаться во Временном разрыве.


РАЗРЫВ ВРЕМЕНИ

•> Галактику легко представить как простое место. Когда всю линзу можно пересечь за сто часов, можно легко проникнуться презрением к галактике. Но это не простое место. Это не пыль звезд, подвешенная в вакууме. Это явление, сущность. Все это представляет собой сложную организацию, подвешенную в реактивной матрице. Он проникает в другие измерения – например, в гиперпространство – и обладает глубинами и возможностями, которые клеточно-коллоидный организм не мог себе представить или понять.

У галактики было начало и будет конец. Оно меняется с возрастом. Оно не живое, но то, что оно неживое, не означает, что оно не имеет организации, возбудимости, рождения, смерти, роста и даже метаморфозы. Временная шкала галактики такова, что люди считают ее неизменной. Но люди не могут ни оценить величину времени, ни воспринять его красоту и форму. Они видят время как совокупность импульсов и вращений. Они не могут воспринимать его настроения, фазы, хитросплетения. Но галактика больше связана со временем. Галактика существует в масштабе, который позволяет ей ощущать время и даже использовать время. Во время роста и метаморфозы галактики он вовремя вызывает изменения. Когда он раздражен, он искажает время, чтобы противостоять раздражению.

Однажды, когда галактика была очень молодой, все еще быстро росла и претерпевала огромные изменения в организации, в нее каким-то образом проникло что-то инопланетное. Можно провести аналогию песчинке, вторгшейся в растущую устрицу. Как и устрица, галактика отреагировала на захватчика: обернула его жемчужиной. Но жемчужина, которую создала галактика, была искажением времени, потому что рост галактики включал различия в потоках времени, а не только материальные изменения, подобные тем, которые происходят при росте устрицы.

Искажение времени, которым галактика окружила раздражитель, — это Временной Разрыв. Его даже невозможно различить в обычном пространстве, матричные качества которого мало связаны со временем. Но в гиперпространстве это весьма заметно и влияет на гиперпространственные путешествия.

Временной разрыв не очень велик по галактическим меркам. Вероятность случайного прыжка, который приведет космический корабль в Промежуток времени, настолько мала, что Марк Хаос вполне обоснованно игнорировал ее. Но ошибочное расположение Марка Хаоса не было случайным. Это была часть плана, о существовании которого Марк Хаос не мог подозревать.


ВО ВРЕМЕННОМ РАЗРЫВЕ

Наконец на экранах появилась чернота, и это было чудесно видеть. Было приятное отсутствие каких-либо намеков на что-то неблагоприятное. Мы были свободны. Я слегка коснулся клавиатуры, и инкодер сигнализировал о принятии инструкций. Компьютеры также были бесплатными. Я не стал благодарить. Я в третий раз попробовал получить расклад на Аквилу. На этот раз я не рисковал. Я попросил компьютер перепроверить его и сравнить с другими путями выравнивания методом триангуляции. Если только компьютеры не лгали намеренно, проверка обязательно обнаружит неисправность. Любая ошибка в схеме, любая ошибка в одном из датчиков будет обнаружена.

Выравнивание прошло идеально. Я перевел корабль на максимальную скорость и вывел нас на траекторию выравнивания.

Казалось, все в порядке. Вандур и Палмун начали не относящийся к делу разговор. Кто-то с облегчением рассмеялся. Лаво посмотрел на меня и улыбнулся идиотской, восторженной улыбкой, которая вызвала у меня ответную улыбку. Мы все были вполне успокоены.

Не было никаких сигнальных огней, никаких явных признаков того, что что-то не так. Но чем больше я сидел и пытался чувствовать себя в безопасности, тем больше у меня росло ощущение, что что-то не так. Я попросил у инкодера распечатку с информацией о пути выравнивания.

"В чем дело?" - спросил Лаво. Все в диспетчерской, казалось, замерло, когда разреженный воздух безопасности сменился трепетом. Палмун замолчал на середине предложения, и внезапно все посмотрели на меня.

— Не знаю, — сказал я немного глупо.

"Что ты делаешь?"

«Просим у компьютера распечатку, сообщающую нам, где мы находимся, куда направляемся и сколько времени нам понадобится, чтобы туда добраться».

Когда я предложил банальное объяснение, я почувствовал ощутимое расслабление. Но некоторая осторожность все же присутствовала. Лаво продолжал выглядеть сомневающимся; он видел, что мне было не по себе.

Компьютер щелкнул и развернул ленту. Я посмотрел на это. Цифры выглядели холодными и определенными. Они успокаивали, просто находясь рядом. Цифры не допускают ошибок. Затем я внимательнее присмотрелся к цифрам. Ни в одном наборе не было ничего плохого, но наборы были несовместимы. Компьютеры лгали. Вся батарея сенсорных аппаратов была введена в заблуждение.

Это казалось безумием. Компьютер был бы абсолютно неработоспособен, если бы все датчики были сломаны. Как будто все они подверглись одному и тому же искажению, как будто все они были сдвинуты по фазе в одинаковой степени. Я почувствовал холодный пот на лбу и под глазами.

«Мы находимся во Временном разрыве», — категорически сказал я.

Никто из них сразу не понял, что я сказал, и потребовалось время, чтобы эта идея осозналась. Когда последствия моего заявления были осознаны, они сильно уязвили.

"Откуда вы знаете?" — слабо спросил Флер.

Я помахал распечаткой. «Путь выравнивания слишком длинный для нашего нынешнего положения. Все промежуточные положения неверны. Я не знаю, куда мы идем , если куда-нибудь, но мы никогда не достигнем Аквилы по этому маршруту. Мы не можем пойти туда, куда, по мнению компьютеров, мы идем. На датчиках есть искажение времени. Компьютеры не могут управлять кораблем».

Наступило короткое молчание.

— Уменьшите скорость, — внезапно выдохнул Лаво.

Я почти не задумываясь дернул рычаг управления, а затем вытащил нас с траектории выравнивания.

"Что мы будем делать?" — спросил Палмун.

Я подумал несколько секунд. «Кажется, с управлением все в порядке», — сказал я. «Просто компьютеры сами ничего сделать не могут. Я могу управлять кораблем. Если мы пролетим достаточно далеко по прямой, в конце концов нам придется выйти из временного разрыва. Я не смею долго рисковать на максимальной скорости, потому что Временной Разрыв находится в опасной близости от края галактики. Но на коротких перелетах у нас все будет в порядке».

«Это неправда», — сказал Лаво. «Мы должны двигаться в правильном направлении. Есть части Временного Разрыва, которые простираются за пределы галактики. Если мы просто отправимся в любом направлении, мы можем уйти навсегда. Нам нужно выяснить, где находится центр галактики».

«И как мы можем это сделать?» – сардонически спросил Силайт. — Выйти и посмотреть?

— Земля, — просто сказал Лаво.

«Правильно», согласился Флейр. «Разрыв во времени практически не существует в космосе. Если мы приземлимся, мы сможем просто посмотреть на ночное небо и найти Млечный путь. Тогда мы сможем получить приблизительный указатель. Ошибка в несколько градусов не приведет нас в никуда. Ты ведь можешь вести корабль достаточно прямо, чтобы не отклониться далеко, не так ли?

Я кивнул. «Нам может потребоваться некоторое время, чтобы найти систему», — сказал я. «Я не хочу далеко ходить, учитывая риски».

«Между этим местом и краем должна быть сотня систем», — уверенно сказал Лаво.

«Не будет ли изображение на экране подвергаться тем же искажениям, которые обманывают сенсоры компьютера?» — возразил Морской Свет. «Мы не могли быть уверены, что спустимся, даже если бы заметили систему».

"Нет я сказала. «Компьютерные датчики — очень хрупкие устройства. Экран сырой. Оно не будет сильно лгать. Мы можем добраться до всего, что видим на экране».

И поэтому мы начали искать миры — печально известные миры Дьявольских Кос. Локоны Дьявола, звезды во Временном разрыве, ассоциируются со всеми землями легенд и сказок путешественников просто потому, что туда никто не ходит, и они не так доступны, как остальная часть галактики. Но на самом деле они не так уж и загадочны. Некоторые из них были опрошены; довольно многие из них использовались в первые дни звездных путешествий. Они просто не появляются в каталогах, потому что находятся во Временном разрыве и до них нельзя добраться путем выравнивания. Я не верил всем историям. Никто не делает. Но некоторые из них верны. Как нам не повезло это узнать. Но первого мира, который мы нашли – крошечного мира, вращающегося вокруг почти мертвого Солнца на феноменально близкой орбите – не было в рассказах. Возможно, оно того заслуживает.


КРОССЫ ДЬЯВОЛА

Дьявольские косы романтики назвали с целью романтики. В идеальном обществе Адама Декабря очень мало авантюристов, и очень немногие люди действительно побывали во Временном разрыве. Но всегда есть диванные искатели приключений, и Дьявольские Локоны — единственные звезды в галактике, которые достаточно недоступны, чтобы позволить себе романтические отношения.

Но на самом деле в мирах Дьявольских Локонов очень много романтики, которая вполне реальна. Поскольку они недоступны, бесполезны и нежелательны, они предлагают убежище неудачникам и преступникам. Они также представляли собой идеальное место для проведения опасных экспериментов — как социальных, так и научных, — последствия которых нельзя допустить, чтобы потревожить галактическую цивилизацию.

«Звери» Адама Декабря были не первыми попытками биоинженерии. Были люди с другими идеями, люди с планами рабов, адаптированными под конкретные задачи: крылатые люди, амфибии, гиганты. Тот факт, что схема Адама Декабря была фактически принята, не является свидетельством просвещенного мышления , поскольку другие эксперименты оказались неудачными. Было обнаружено, что без идеальной модели биоинженерия становится непредсказуемой и неконтролируемой. Хирурги-конструкторы могли создать человека, кошку или червя, но им не удалось перехитрить эволюцию. Им удалось создать несколько организмов, которые каким-то образом работали, но не смогли размножаться. Но никто не может сказать, что не пробовал. Они пытались терраформировать миры, которые не совсем были идентичны Дому, создавая целую фауну, чтобы эксплуатировать местную флору, играя в Бога. Но они потерпели неудачу и снова исчезли. Все, что им удалось оставить потомкам, — это несколько причудливых миров где-то в Дьявольских Локонах.

И, конечно же, беглецы всех мастей и всех времен тоже пробирались к Дьявольским Косам и оставляли свой след. Ральф Иглхарт был одним из самых выдающихся неудачников, но он ни в коем случае не был первым. Не только мутация делает людей разными. Простая рекомбинация генов может обеспечить достаточное разнообразие окружающей среды, чтобы из потенциально хороших галактических граждан сделаться неудачниками. Цивилизация Адама Декабря, с помощью лунного сияния Амии, воплотившей ее в жизнь, идеально подходит Зверям. Но оно не является абсолютно безупречным. Всегда есть несчастные люди и всегда есть бунтовщики.

Неудачник без силы Орлиного Сердца и помощи Хельяниты не мог надеяться изменить вселенную. Так что они либо живут несчастной жизнью в галактическом обществе, либо приходят в Дьявольские Локоны.

Вряд ли можно ожидать, что «Косы дьявола» оправдают истории, созданные воображением. Но в Локонах Дьявола есть вещи, которые никто в галактике не ожидал бы найти там. Такие вещи, как Черная звезда и планета под названием Отчаяние.


ЧЕРНАЯ ЗВЕЗДА

Нам потребовалось некоторое время, чтобы найти солнечную систему Черной звезды. Когда мы обнаружили его в виде двух крошечных точек, очень близко расположенных друг к другу на экране управления, было трудно поверить, что на нем может поддерживаться жизнь. Но мы подходили все ближе и ближе, чтобы убедиться, и наконец приземлились.

Пройдя сквозь тонкое облако, мы увидели города и дороги. Мы посадили корабль на окраине одного из городов, на площади, окруженной высокими зданиями.

Я открыл люк и вышел в черную пыль. Небо было темным, хотя гигантское солнце всходило и представляло собой огромную полусферу, балансирующую на восточном горизонте. Солнце было темно-золотистого цвета, очень красивое. Но оно было таким слабым и тусклым; Я мог смотреть ему в лицо без малейшего дискомфорта, а его теплота была легкой и отдаленной. Я мог видеть шрамы и черты лица, четко выгравированные на его поверхности. Солнца обычно представляют собой простые светящиеся шары, но у этого было лицо столь же поразительно ясное, как у планеты, наблюдаемой с низкой орбиты. Но Солнце не было планетой. На нем не было облаков, а его шрамы не были кратерами и горами. Призрачные формы двигались по поверхности Солнца с расчетливой медлительностью, что создавало впечатление, что линии намеренно и тщательно менялись, чтобы создать новый узор. Очертания фигур никогда не были размыты, за исключением клочков облаков, проходивших по лицу в атмосфере самой Черной звезды. Я не знаю, что создало эти формы. Как будто солнце меняло определенный и точный процесс, переходя из одного состояния в другое.

Я прервал зачарованный взгляд на солнце, чтобы рассмотреть землю поближе. Корабль улегся на ковер шелковистой черной пыли, которая покрывала дорогу, на которую мы приземлились, и прикасалась к стенам зданий. Сами здания – весь город – были безмолвны, как могила. И они, очевидно, больше не использовались. Они не столько разрушались, сколько угасали. Разрушенных зданий не было — все теряли крышу, части высоких стен. Они падали сверху вниз, постепенно. Не было почти никаких следов пропавшего материала, если не считать мелкой пыли, которая была повсюду. Это казалось невероятным, поскольку здания были построены из каменных блоков, которые принимали разные формы и цвета, но почти никогда не были черными. Только пыль, небо и открытая местность на холмах на юге были черными. То, что создала рука человека, твердо стояло на черном фоне, который был естественным покровом звезды.

Я называю ее звездой, а не планетой, потому что люди, жившие там, называли ее Черной звездой, и она не была похожа ни на одну другую планету, которую я когда-либо видел. Сначала мы были почти уверены, что людей нет. Остальные пришли с корабля и с удивлением огляделись вокруг.

— Оно мертво, — прошептал Лаво. Не знаю, почему он шептал, разве что из уважения к мертвецам, о которых он говорил.

«Должны быть люди», — сказал я без особой убежденности.

«Этот город был заброшен в течение сотен лет», — возразил Вандур. «Этот камень разлагается».

Он был абсолютно прав. Мы наблюдали распад. Мы наблюдали не просто гибель заброшенного города. Камень, принявший неестественные формы, растворялся. Сама Черная Звезда поглощала инопланетные формы, полностью рассеивая их.

«Я пойду дальше в город», — сказал я им. — Лаво и Флеру лучше пойти со мной. Остальные остаются на корабле.

— А как насчет того, ради чего мы сюда пришли? — спросил Силайт.

Я просмотрел небо, понимая, что не делал этого раньше. Звезды, сиявшие на небе, были очень тусклыми и далекими. Никаких признаков Млечного Пути не было. — Нам придется подождать, — сказал я. «Позже в тот же день мы увидим, светит солнце или нет. Это только вопрос времени».

Вандур и Палмун не хотели оставаться на корабле. Я не видел причин подозревать, что поблизости есть какие-то проблемы, поэтому сказал им, что они могут осмотреться самостоятельно, если захотят, при условии, что Рифрен и Силайт останутся на корабле.

Затем я ушел вместе с Лаво и Флейром. Чем глубже мы углублялись в этот странный город, тем глубже, казалось, становилась тишина. Я никогда в жизни не был в более одиноком месте. Во всяком случае, это не пугало. Полагаю, это было более впечатляюще. Огромное золотое солнце на черном небе, бледный город, медленно тонущий в черной пыли – казалось, это место населено привидениями.

Трудно было поверить, что такой мир может существовать. Планеты с кислородно-азотной атмосферой встречаются часто. Но почти всегда в одном и том же месте относительно Солнца; немного дальше, в случае более ярких солнц. Но такое тусклое солнце не должно было поддерживать такую планету. Черная Звезда была слишком легкой, слишком маленькой и слишком близкой. И где было огромное количество растений, которые были бы необходимы для поддержания кислорода в атмосфере? Почему вообще существовала атмосфера при такой низкой гравитации? «Черная звезда» бросила вызов всякой логике.

Я оглядел разваливающийся город, пока мы шли по его пыльным улицам. Очевидно, это была работа заботливых и артистичных людей. Здания представляли собой дома и залы, но все они были величественными, аккуратными и разными. Конечно, они, должно быть, были созданы машиной. Об этом свидетельствовали и само совершенство блоков, и нечеловеческая точность конструкции. Но люди, которые управляли машинами, заботились о том, что они строили. Они привнесли в город вкус и личный элемент. Каждый дом был индивидуальностью, весь город был большей индивидуальностью. Я видел много машиностроенных городов в нескольких мирах, и все они лишены характера. Слишком много зданий похожи, слишком много функционализма в планировке. В планировании нет ни воображения, ни артистизма. Города проектировали инженеры и механизаторы, а не люди с душой.

Но город Черной Звезды был другим. Должно быть, на его строительство ушли столетия, даже с использованием машин. Все это было блестящим творением. Но оно молчало, превращаясь в пыль.

Мы шли легкой, раскачивающейся походкой, которую привыкли использовать звездные путешественники на планетах с низкой гравитацией. Это было приятно и совсем не утомительно. Атмосфера была разреженной, но чистой, свежей и прохладной. Это было очень вкусно. Черная пыль кружилась и кружилась вокруг наших ног, и мы еще долго оставляли за собой чистый след, прежде чем жидкая пыль успела восстановить свою гладкость и стереть следы нашего прохождения. Мне понравилась эта прогулка.

Лаво наклонился вперед, чтобы схватить меня за локоть, и мы все трое резко остановились. К нам по переулку шла человеческая фигура. Вдалеке, за ним, мы могли видеть еще нескольких. Мы изменили путь и пошли к мужчине. Он был высоким и стройным, с пугающе бледной кожей и в белой одежде, ни в малейшей степени не испачканной огромным количеством пыли вокруг него. Подойдя ближе, мы увидели, что его губы были бледно-розовыми, глаза почти бесцветными, со странно выступающими маленькими зрачками.

Он посмотрел на нас, и мы почувствовали его взгляд. Но он прошел мимо нас, не проявляя никакого интереса. Его лицо не выражало вообще никаких эмоций. Флейр сделал вид, будто зовет его, проходя мимо, но звук застрял в его горле.

Мы переглянулись, пожали плечами и продолжили путь. Очевидно, мы уже приближались к центру города, потому что часто видели людей, гуляющих по улицам. Они нас видели, но никогда не приближались к нам, не проявляли никакого любопытства. Дело не в том, что они нас игнорировали, а скорее в вежливости. Я решил поговорить с одним из них, но остановился, пока думал, что сказать. Я едва мог остановить одного и спросить дорогу к Млечному пути, и я бы почувствовал себя глупо, спрашивая название их мира.

В конце концов мы пошли дальше. Самым странным в людях города было то, что они все куда-то собирались. Но куда было идти в этом умирающем городе? Никто не стоял на месте. Никто не колебался в своем шаге. Они не разговаривали друг с другом — они относились друг к другу точно так же, как относились к нам.

В конце концов мы развернулись и вернулись на корабль. Мы пошли, не поговорив ни с кем из жителей города. Пока мы шли, мне пришла в голову мысль: бледность, худощавость людей, их безмятежность и отсутствие любопытства — все это одно и то же. Жители города, как и сам город, угасали.


ХАОС И ИВЕЙН

Хаос исследовал дом Глубины. Это было почти как исследование человеческого разума. Он изучил привычки и вкусы. Он видел ненависть Глубины к переменам, в точности и нестареющем характере всего этого. Все имело постоянное место и всегда было надежным. Никогда ничего не терялось. Дом отражал Глубину во всех аспектах. Он был мертвым и бесхарактерным. Дом оказался неудачным. Хаос сформировал идею, что Deepness тоже провалилась, но, возможно, это зашло слишком далеко.

Из окна чердака он мог видеть океан, о котором говорила Ивейн. Оно было близко к дому, но не было видно из нижних окон и из сада.

«Это прекрасное место», — сказал Хаос, однажды выглянув из окна, глядя на бледную ленту моря. Ивейн не ответила сразу. Она думала.

«В чем дело?» он спросил.

"Ничего."

— Я не знаю, — сказал Хаос. — Я не могу сказать, пока ты мне не скажешь. Если я сделал что-то не так, сказал что-то не так, ты должен мне сказать. Бесполезно просто стоять там и выглядеть несчастным».

«Это не твоя вина», — сказала она.

"Вы уверены? Извините, если я слишком много говорю о себе. Я слишком много думаю о себе. Я тебя совсем не знаю »

«Я не знаю, что случилось. Я не могу объяснить, что происходит. Я просто чувствую себя неправильным и несчастным. Это я."

«Ты проводишь со мной слишком много времени. Ты слишком много слушаешь. Ты слишком стараешься. Забудь меня на некоторое время. Предоставьте мне позаботиться о себе. Иногда отправляйтесь в город и поговорите с кем-нибудь еще. Я не такой, как ты, мы не подходим друг другу. Я не приношу тебе много пользы, и тебе следует уйти от меня, когда сможешь.

«Нет, — возразила она, — это не имеет к тебе никакого отношения. Это моя жизнь здесь. Это однообразие и бесполезность. Я за всю свою жизнь вообще ничего не делал. Дело не в том, что я хочу сделать что-то конкретное для кого-то другого или даже для себя. Я не хочу быть полезным, совершать добрые дела или что-то в этом роде. Я просто хочу что-то сделать . С тем же успехом я мог бы вообще не родиться, несмотря на все, что таит в себе эта жизнь.

Хаос мягко рассмеялся и положил руку ей на плечо. Ее обеспокоенные глаза немного прояснились. «Вы здесь недостаточно долго, чтобы так думать», — сказал он. «У тебя еще не было возможности что-либо сделать. Дайте себе время. Некуда спешить. Не требуй от себя слишком многого».

Она уставилась на него.

— Ты сказал, что не понимаешь, — обвинила она.

"Я не."

— Тогда как ты можешь указывать мне, что делать?

Но он только снова рассмеялся.

ЛЮДИ ЧЕРНОЙ ЗВЕЗДЫ

Солнце на небе Черной Звезды двигалось очень медленно. Прошло много часов, прежде чем он оторвался от горизонта, и хотя его огромные размеры создавали ложное впечатление о его медлительности, было очевидно, что местный день очень длинный. Но нам ничего не оставалось, как ждать.

Мы ели, спали и гуляли по городу. Мы вернулись к тому месту, где Лаво, Флер и я видели жителей города. Когда мои спутники вернулись на корабль во второй раз, я остался среди них, решив установить с ними хоть какой-то контакт.

Я стоял и смотрел еще некоторое время, пока один из них не подошел ко мне и не шагнул вперед. Это была женщина – маленькая и хрупкая. Она была уже не молода, но кожа ее была гладкой и сохраняла некоторую красоту. Меня поразила внезапная мысль, что, возможно, она, в конце концов, не так уж и стара, что это может быть иллюзией, созданной седыми волосами. Но я почти уверен, что она была старой.

Я встал на ее пути, и она остановилась и улыбнулась. Это был первый признак эмоционального признания, который я видел у кого-либо из них.

— Могу я узнать ваше имя? Я сказал.

«У меня нет имени», — мягко ответила она слабым, пронзительным голосом, который был слишком тонким и призрачным, чтобы быть красивым.

— Мне очень жаль, — сказал я несколько глупо. «Я был вынужден приземлиться здесь, потому что мой корабль неисправен. Меня зовут Хаос».

Она снова начала выходить вперед, и я неосознанно уступил ей дорогу. Проходя мимо меня, она сказала: «Снимайте снова, как только сможете. Не оставайся здесь». Я смотрел, как она уходит, совершенно растерянный.

Позади меня послышался слабый звук, и я вздрогнула, обернувшись. Жители города двигались бесшумно, а сам город был тихим, как могила. Рядом со мной стоял мужчина — высокий, крепкого телосложения, с темной кожей и крючковатым носом. Волосы у него были черные, как смоль, а челюсть глубокая. На нем была одежда глубоких, насыщенных цветов, и он явно был не из города. Он не носил на шее знака Зверя. Он был Человеком. Мне пришло в голову, что я не видел родинки и у горожан, но они носили на шеях тканевые обручи, и, возможно, она была там, хотя я ее и не заметил.

"Кто ты?" Я спросил.

«Путешественник. Как ты. Я живу здесь уже довольно давно, живу с этими людьми». Он не сказал мне своего имени.

Я представился, и мы некоторое время разговаривали, стоя посреди города, окруженные черной пылью и ветшающими зданиями.

Он знал гораздо больше, чем я предполагал, о Черной Звезде и ее людях. То, что он мне рассказал, сложилось в картину. То, что он сказал, было окрашено его собственными эмоциями и мнениями, и я с ним не согласился. Город мне понравился, он меня впечатлил. Я думал, что люди великолепны, что их город — шедевр. Он не презирал людей. Он не мог понять.

Черная Звезда умирала. Его огромное золотое солнце меняло форму, метаморфизировалось. Что именно произойдет, когда на самом деле произойдет изменение, никто не знал. Но Черная Звезда, которая по спирали приближалась к Солнцу по мере того, как свет угасал, почти наверняка была обречена. Люди и их города умирали вместе с миром.

В городах число погибших намного превышало количество живых. Люди ходили среди молчаливых зданий, словно боясь поднять шум, чтобы не потревожить незабытых мертвецов. Незнакомец сказал мне это с насмешкой в голосе. Я говорю это вам без всякого искажения. Я верю в это.

Когда-то народ Черной Звезды был динамичным народом — новым народом, полным амбиций. Это были Люди, покинувшие Дом еще до того, как были построены Звери. Это были люди с идеями, которые не могли дождаться тщательного плана Адама Декабря. Они достаточно долго страдали от ограничений и невзгод Дома. Они были творческими людьми, и звезды им неожиданно достались. Они хотели построить Утопию. Им не понравился уравновешенный и осторожный подход Адама Декабря и планировщиков. Они были молоды и не хотели ждать.

Они построили города, которые настолько отличались от перенаселенных городов Дома, насколько это было возможно. Они использовали машины со всей возможной скоростью, но строили себе города, в которых гордились жить, города, о которых на Доме они могли только мечтать. Население росло очень и очень медленно, но росло. Эти люди каким-то образом сбросили оковы, которые сковывали людей галактики на протяжении десяти тысяч лет. Я думаю, что эти люди, должно быть, были сливками населения Хоума, людьми воображения. Люди, которых они оставили после себя, люди цивилизации Адама Декабря, были менее амбициозными: они построили общество, которое было хорошим и безопасным, но которое так и не избавилось от бесплодия человеческого общества Дома.

Эти люди Черной Звезды черпали энергию из центра своего мира для питания своих машин. Но вскоре машины пришлось отложить и перенаправить энергию. Эти молодые, амбициозные люди слишком спешили. Они пострадали из-за отсутствия заботы. С великолепным блеском они отплыли из Дома в никуда, чтобы построить новый мир. И они выбрали не тот мир. Солнце Черной Звезды в те времена выглядело как любое другое солнце. Сама планета была маленькой, но на ней было полно растений. Полагаю, это было что-то вроде Сапии, куда мы приземлились после — или, скорее, во время — космического сражения, завершившегося резней в системе Камак.

Но солнце было необычным. Это было больное солнце, солнце, которое менялось с невероятной быстротой и которое умрет через несколько тысяч лет. В галактике было множество других миров. Это был простой вопрос: отказаться от всего, что они построили, и начать все сначала. Но люди, построившие этот город и другие города, вложили в них очень много. Они построили свои мечты и не могли заставить себя отказаться от них. И они остались. Когда растения погибли, они использовали энергию, истощенную из ядра планеты, для поддержания атмосферы. Для этого они использовали вещество самой планеты, а остатки атмосферных растений представляли собой мелкую черную пыль. По мере того как солнце исчезало на их небе, они приближали планету все ближе и ближе к Солнцу.

Я не знаю, как им удалось сохранить планету жизнеспособной. Должно быть, это потребовало огромной изобретательности и невероятного объема работы. Но они защищали свои мечты. Они рассказывали своим детям об ограниченном, удушающем обществе Дома и учили их делать все, что в человеческих силах, чтобы защитить то, что им принадлежит на Черной Звезде.

Насколько я мог понять, отчасти это было причиной того, что незнакомец презирал жителей Черной Звезды. Он не мог понять, почему их творческий порыв угас, когда они сделали то, чего так сильно хотели. Он не мог понять, почему они так отчаянно цеплялись за свой новый дом, когда в галактике существовал миллион других миров. Он думал, что они слабы. Я вообще этому не верю.

Я не считаю слабостью защищать то, что ты построил, от Вселенной. Если бы я имел все, что хотел, построил бы это своими руками, я бы не бросил все это, потому что оно погибло бы через десять тысяч лет. Я не думаю, что кто-то это сделал бы, даже человек с крючковатым носом. Он думал, что народ выродился. Возможно, немного. Но это были гордые и достойные люди. У них было наследие, не похожее ни на что другое во вселенной.

Я понимаю, что даже через десять тысяч лет не может наступить момент, когда пришло время отказаться от этого наследия. Я могу посочувствовать людям, которые готовы умереть во имя своей мечты. Незнакомец не смог. Он считал, что предосудительно умереть вместо того, чтобы жить. Он считал злом не бороться за выживание. Он был странным человеком.

Я пытался идентифицировать себя с людьми, достичь с ними некоторой близости. Я искал сочувствия к людям, чьи лица были бледными, но никогда не осунувшимися или мрачными, — к людям, которые были потомками мечтателей и гордились этим. Они носили туманно-белые одежды, как будто уже считали себя призраками.

Я оставил незнакомца, узнав все, что он мог мне рассказать, и снова пошел по городу. Я ходил среди давно умерших, недавно умерших и живых мертвецов, в вечной тьме, под золотым извивающимся солнцем.

Конец приближался, и люди знали. Вот почему женщина уговорила меня уйти. Она не хотела, чтобы незнакомец разделял ее частную смерть. Я понял, что дома больше не были домами; все здания превратились в трупы, отражающие людей, которые их построили и которые все еще призрачно перемещались среди них. Я понял, почему люди всегда куда-то шли, а не туда. Негде было быть. «Черная звезда» угасала, и именно туда они направлялись.

Я помню, что наблюдал за женщинами больше, чем за мужчинами, потому что их было больше, и они относились к бесконечному скитанию с большей грацией и меньшими трудностями. Они шли по широким улицам, взбалтывая пыль, но всегда не тронутые ею, твердым шагом. Они всегда смотрели вперед, как будто точно знали, куда идут.

Они наблюдали за собственной смертью с холодной отстраненностью и принятием неизбежного, которое казалось невозможным. Для меня это было чудо. Для крючконосого незнакомца это было унижением.

Была девушка, не старше тебя, с которой я некоторое время общался. Я думаю, что она была самой молодой из всех, кого я видел, но в этом было трудно убедиться, потому что все они имели одинаковую осанку и схожую внешность.

Я сделал какой-то небольшой жест рукой, и она мгновенно остановилась.

"Куда ты идешь?" — спросил я, и она улыбнулась — спокойной черепичной улыбкой с бескровными губами и бесцветными глазами.

«Я не путешествую. Я жду."

"Как поживаешь?" Я спросил ее. Она засмеялась при этом, но я не мог определить, был ли ее смех весельем, горечью или простой вежливостью.

«Мы не живем», — сказала она, махнув тонкой, нежной рукой, указывая на другие фигуры на улице. «Мы только существуем. Прикоснись ко мне, и ты увидишь, что я нематериален, что я могу быть не более чем тенью. Мы не едим и не пьем, и наши глаза больше не закрываются во сне».

"Но как?" Я потребовал знать.

«Эта тьма наступила плавно и степенно. У нас были тысячи лет, чтобы принять его приход и привыкнуть к его поступкам. Мы сохранили себе жизнь благодаря силе, черпаемой из ядра звезды. Оно дает нам все, что нам нужно. Так и приходится, потому что здесь уже ничего не растет, нет ни еды, ни воды. Но это не будет иметь значения еще очень долго. Звезда почти на грани смерти, и нам придется умереть вместе с ней».

Я мог только восхищаться ее смелостью и великолепным фатализмом.

«Почему ваши предки не построили корабли, чтобы вернуться к звездам?» Я спросил. «Не было необходимости умирать».

«Мы слишком изменились. Мы стали слишком близки к нашему миру. Мы часть нашего мира. Атомы, из которых состоит мое тело, были построены силой, которую мы черпали из мира. Эта сила поддерживает нас. Это все, чем мы являемся, все, что у нас есть. Мы - это мир. Мы оставили человечество позади. Мы новый народ».

«У меня есть корабль», — сказал я. — Я заберу тебя.

«Это не имеет значения», — сказала она. «Когда придет момент, я умру, где бы я ни был. Я прекрасно настроен на пульс мира. Когда мир умрет, я умру. Мы ничем не отличаемся, мир и я. Наша раса покинула человечество».

Возможно, именно поэтому Человек презирал их. Потому что они отказались от всего, что он ценил, а не потому, что цеплялись за то, что ценили . Не могу сказать, что согласна с метафизической концепцией идентичности девушки со своим миром. Но это, наверное, потому, что я не понимаю. Я часто выношу суждения, когда не понимаю, даже если это ошибка. Но в данном случае я не пришел к эмоциональному выводу. Я все еще был в изумлении, когда снова добрался до корабля.

Я внезапно оказался лицом к лицу с Рефреном. Должно быть, он какое-то время стоял возле корабля и наблюдал за мной, а я даже не заметил этого. Я взглянул на него и прошел мимо него точно так же, как и горожане. Но это была лишь имитация. Я даже близко не приблизился к тому сочувствию, которое надеялся найти.

«Посмотри на восток», — сказал Рефрен позади меня, и я обернулся. Я посмотрел в небо впервые за несколько часов. Солнце еще не было в зените, но оно висело в небе огромным раздутым золотым волдырем, заставляя меня хотеть наклонить голову, потому что оно было так близко. Но это было не то, что указал Рефрен. Млечный путь, очень слабый, но безошибочно различимый на ясном небе, был виден лишь как серебряная россыпь на небе.

Я забрался обратно на корабль. Все остальные уже были там и ждали меня. Я никуда не торопился. Я тщательно запомнил направление к центру галактики и надеялся, что моего чувства ориентации будет достаточно, чтобы удержать направление и направить корабль в этом направлении.

Затем земля под кораблем начала дрожать. Я на минуту поднял глаза, чувствуя легкую дрожь. Я поймал взгляд Лаво и почувствовал, как его взгляд призывает меня немедленно взлететь. У него не было желания разделять смерть Шина Блэк Стара.

Я медленно поднялся и направил корабль на Млечный путь. Затем я оставил его лететь по прямой на космическом двигателе и повернулся, чтобы посмотреть на задние экраны, на которых с величественной четкостью можно было увидеть смерть Черной звезды.

Это не был ни взрыв, ни сильный пожар, ни даже распад — ничего столь впечатляющего. Это было похоже на то, как если бы Черная Звезда медленно падала в глубокую красную тень — тень забвения. Размытое красное солнце было таким огромным, а крошечный спутник, который так быстро удалялся, заметно уменьшался. Странные черты лица солнца все еще были видны, но смутно. Экран ни в коем случае не был таким умным, как человеческий глаз.

Потом солнце сменилось, и краснота начала сходить. Меньшее тело, наложенное на большее, по сравнению с ним становилось более отчетливым. Но Черная Звезда тоже менялась. Острые черты гор, казалось, утратили свои омега-тени, и целые хребты начали таять в полированную гладкость.

Черная Звезда упала в исчезающее солнце и начала исчезать вместе с ним, испаряться, так и не потеряв своей формы. Я не особо ощущал, хотя смотрел с полным увлечением. Мне совсем не было жаль людей «Черной звезды». Если и было что-то, то только восхищение.

Сливающиеся красные тени росли и росли, а затем снова начали сливаться. Блеклые очертания солнца начали сумасшедший танец, закручивая огромный шар горящего газа во всевозможные псевдокруглые формы. Он растянулся, распустился и снова успокоился. Затем почти мгновенно в центре остался только крошечный плотный красный шар, в то время как огромный ореол продолжал расширяться с невероятно быстрой скоростью. Несмотря на то, что волна преследовала нас, она исчезала в небытие, но когда она нас поймала, там еще что-то было.

И корабль закрутился.

Это была моя вина. Мне вообще не было никакого дела до космоса. Я должен был находиться в гиперпространстве и мчаться на максимальной скорости. Но вместо этого я задержался, чтобы посмотреть конец истории. Я остался на космическом двигателе, чтобы получить более четкое изображение на экране. И я потерял то направление, в котором мы так нуждались.

Мы снова потерялись во Временном разрыве.


НЕЗНАКОМЕЦ

В космосе находился еще один корабль, наблюдавший за концом Черной звезды; но его не заметили ни на одном из экранов Марка Хаоса, потому что его щит был отключен. Корабль был безоружным, и это было большой удачей для Марка Хаоса — ведь на корабле находилась Хельянита Изготовительница игрушек, незнакомец с крючковатым носом, и он как раз решал, что Марку Хаосу нельзя позволить вернуться домой.

Хельянита боялась Марка Хаоса.


АНАХРОНИЗМ

Мы прыгали в гиперпространстве во второй раз, проделывая всю работу заново. Среди экипажа не было недовольства. Все они были разочарованы, но никто из них не винил меня в том, что я задержался, наблюдая за смертью Черной Звезды. Они все были так же очарованы, как и я, хотя никто из них не знал всего, что я знал о призрачных людях планеты. Конечно, не чаще одного раза в жизни человеку выпадает возможность увидеть, как умирает мир. И никто не мог бы предсказать форму изменения, которое преодолело Солнце в процессе его метаморфизации.

Пока мы искали в гиперпространстве другой мир, наше разочарование постепенно угасло. То, что мы сделали однажды, мы могли сделать снова. И со временем мы нашли вторую солнечную систему. Эта система на первый взгляд казалась очень обычной, со средним типом Солнца и большим семейством планет. На ней была практически наверняка обитаемая планета, но нам пришлось прочесывать ее в течение нескольких часов короткими очередями средней скорости, прежде чем мы действительно обнаружили мир.

Мы приземлились на дневной стороне, потому что мы — или, по крайней мере, я — чувствовали потребность в успокаивающем солнечном свете. Мы пробыли в космосе долгое время после «Черной звезды».

Мир показался мне довольно приятным, хотя я посадил корабль немного ближе к тропикам, так что мы оказались в палящей жаре. Но мы находились недалеко от лесистой местности с высокими деревьями с огромными лопатообразными листьями. Листья давали очень комфортную тень, и мы все покинули корабль в поисках защиты в световой ловушке. Неподалёку были холмы, и на некоторых из них я мог видеть голые скалы — следы сравнительно недавней геологической активности. Я, конечно, имею в виду недавнее время с геологической точки зрения; эти скальные лица могли быть там, когда человеческая раса жила в пещерах.

Вокруг нас была длинная и пышная трава, множество цветов и кустов. Силайт и Вандур ушли, а Рифрен отошел на некоторое расстояние и заснул. Пальмун сел в тени, и я оставил его пойти посмотреть на один из кустов, покрытый большими цветами разного цвета от белого до розового. Лаволт и Флер аналогичным образом осматривали местную растительность. Ни у кого из нас не было оружия. Нам просто никогда не приходило в голову, что в этом может быть какая-то необходимость.

Я сорвал один из самых больших и белых цветков. Это было очень богато и очень красиво. Подобные цветы встречаются только в одном мире из десяти и почти всегда привозятся из Дома. Подобные цветы опыляются насекомыми, а единственные насекомые в галактике происходят из Дома. Мне не пришло в голову задаться вопросом, что этот конкретный цветок делает в мире во Временном разрыве, пока я внезапно не уловил его запах. Это вызвало цепочку мыслей, и я начал осматриваться повнимательнее. Я не сразу заметил ни одного крошечного крылатого существа, но нашел явные доказательства их существования. В кустах была аккуратная паутина, переливающаяся на солнце. Я обнаружил самого паука, притаившегося под одним из листьев, на котором была подвешена паутина.

«Здесь есть животные!» - сказал я громко.

Никто не проявил никаких непосредственных признаков интереса, кроме Рифрейна, который только что сделал то же открытие самостоятельно, подвергнувшись нападению во сне. Он вскочил и сильно затопал, затем решил не возвращаться ко сну. Он вылечил незначительный укус на руке.

«Я не видел никаких признаков проживания», — сказал Флейр.

— Должно быть, — сказал я. «Все пауки приходят из Дома. Должно быть, их принесли мужчины.

«Не обязательно», — сказал Палмун. «Это временной разрыв. Вполне возможно, что этот мир никогда не был исследован. Поэтому мы бы не узнали об этом, если бы у него появились собственные насекомые. То, что Дом мог бы сделать любой мир, должен быть способен сделать.

«Но ни один из них не сделал этого, — отметил Флейр. — Гораздо более вероятно, что это принесла исследовательская группа».

«Но пауки — хищники», — сказал я. «Чтобы появились хищники и жертвы , потребуется довольно сильное загрязнение ».

"Это могло случиться."

Я покачал головой. «Космические корабли обычно чище. На нашем корабле вы найдете немного драгоценных насекомых, а мы какое-то время были на Доме, и не так давно.

— Нет, — сказал Рифрен, — но в наши дни в Доме очень мало насекомых. Считалось, что в те дни, когда было многолюдно, здесь было полно людей. Десять тысяч лет назад корабли, возможно, не были такими чистыми.

Я все еще не был убежден.

«Нет никаких признаков колонии», — сказал Палмун, чей интерес рос. Он встал и присоединился к нам.

"Заброшенный?" — предложил Лаво. «Это может быть очень мало. Возможно, на дальней стороне.

«И пауки пересекли полмира? На пути есть океаны».

«Не по всему миру. На этой планете вообще мало океана. А паукам и мухам легко пересечь полмира, если у них на это есть десять тысяч лет».

— А кусты? Я сказал. «Опыляются насекомыми. Как они сюда попали?»

«Через десять тысяч лет…» — настаивал Лаво.

«Оно может быть местным», — сказал Палмун.

— Я до сих пор в это не верю, — сказал я. Но лучшего объяснения я предложить не мог, поэтому после этого промолчал. Я еще некоторое время ходил вокруг, размышляя, но никуда не мог прийти. Мне пришла в голову идея терраформации, но я ее отверг. Я пытался придумать какую-то причину, по которой Люди – или Звери – должны приходить сюда на какое-то время, достаточно часто, чтобы приносить семя и животную жизнь из Дома или откуда-то еще, откуда у Дома была отнята жизнь, а затем останавливаться и вообще уходить.

Мои мысли были внезапно прерваны появлением Вандура, который бежал к нам, крича о помощи и бессвязно крича о «Силайте».

Ни у кого из нас не хватило ума сразу бежать к кораблю. Мы стояли на месте или неуверенно шли вперед. Если бы я был благоразумен, я бы вошел в корабль при первом же звуке, но я шел слишком медленно. Это была непростительная беспечность.

Пока мы стояли там, разинув рты и гадая, что делать, появилось существо, которое преследовало Вандура. Потом мы переехали. По форме он напоминал человека и, вероятно, предназначался для мужчины . В его генетическом планировании, если не в фактическом происхождении его генов, было немало человеческого. Я почти уверен, что это была попытка биоконструкции гигантского

Его высота составляла почти сорок футов. Его ноги были пропорционально короткими и очень толстыми. С другой стороны, его руки были слишком длинными. Хирурги-конструкторы явно не смогли правильно оценить проблему аллометрического роста, и все было непропорционально. Несмотря на свои размеры, существо выглядело как гигантский карлик, если вы понимаете, о чем я. У него были пальцы размером с каждого из нас, но его колени находились всего в девяти футах от земли. Голова тоже была совершенно непропорциональна и, должно быть, весила невероятно много. Шея была широкой и чрезвычайно мускулистой, но даже при этом голова сильно наклонялась набок, как будто чудовище едва могло ее нести.

Лицо было худшей частью. Это было совершенно ужасно. У него были правильные черты в нужных количествах: два глаза, два уха, нос и рот. Но все они были расположены неправильно. Их расположение было правильным, но их точка зрения была совершенно неправильной. Нос был слишком близко ко рту; верхней губы почти не было. Сам рот был слишком глубоким и недостаточно широким. Ухо торчало и имело огромные хлопающие мочки. Они располагались слишком низко на голове — или казались таковыми из-за того, что глаза располагались очень высоко. Они также были нелепо близко друг к другу и намного выше длинного носа. Они были большими и круглыми и казались недостаточно большими для собственных глазниц. Плоть, несущая пестрые ресницы, свисала на нижней стороне и сморщилась в многочисленные складки на щеках и между глазами, создавая впечатление одного абсолютно массивного продолговатого пятна на черепе. Кости черепа тоже были большими не в тех местах. Вместо маленькой челюсти и большого черепа у него был гористый подбородок с ужасно выступающей вперед челюстью, подчеркивающей нелепый рот, и наклоненный назад лоб, опирающийся на массивные надбровные дуги. Его нижняя часть тела немного свисала, и, когда голова наклонилась набок, из угла рта потекла тонкая прерывистая струйка слюны.

Он представлял собой поистине устрашающее зрелище, и, конечно же, ему было десять тысяч лет, что еще больше усугубляло ситуацию. Его волосы были длинными и лохматыми. Он образовал огромный фонтан вокруг его плеч и стекал вниз по спине. Его руки, ноги и грудь были покрыты волосами, которые выросли до невероятной длины в паху, полностью скрывая все гениталии, и были покрыты грязью там, где касались земли.

Он шел, ковыляя, используя для поддержки свои могучие руки и ноги. Во время бега он был довольно прямым, но непропорциональность его конечностей позволяла ему использовать лучшее из обоих миров и использовать для бега все четыре конечности, высоко держа голову. Однако оно было сутуло в плечах, словно впало в неряшливую привычку. Это была такая чудовищная пародия на человека, что я даже сейчас, спустя семь с лишним лет, не решился, называть ее «он» или нет. Это было самое пугающее зрелище, которое я когда-либо видел.

Оно – или он – напало, как дикий зверь, с рычанием и жестокостью. Или так казалось в то время. На самом деле вся жестокость заключалась во внешности. Это была охота захватить, а не убить, хотя, полагаю, он уже убил Слайта.

Вандур не прекратил бежать и фактически опередил всех нас, пока мы стояли парализованные за несколько мгновений до появления монстра. Палмун, Лаво и Флер быстро отправились за ним. Рефрену хватило ума пойти другим путем, и я автоматически направился в третье направление.

Но почти сразу я увидел, что бежать нет смысла. Гигант покрыл землю с фантастической скоростью. Мы как будто были муравьями, пытавшимися убежать от человека. Он преследовал нас, и у нас не было шансов спастись. Поэтому я прекратил бежать и остановился — не из-за храбрости или страха, а просто для того, чтобы преодолеть панику.

Гигант закатил глаза, глядя прямо сквозь меня (вероятно, потому, что я был неподвижен) и схватил бегущих людей. Он проковылял мимо корабля, не обращая на него ни малейшего внимания, и с поразительной деликатностью взял Палмуна между большим и указательным пальцами. Палмун обмяк, как кукла. Он был без сознания, но дело было не в том, что животное причинило ему боль – он просто потерял сознание. Великан на самом деле был на удивление нежным. Его походка была неуклюжей, а лицо уродливым, но оно умело пользоваться своими непропорциональными руками так же, как мы с вами можем пользоваться своими.

Гигант бросил Палмуна на ладонь другой руки и наполовину закрыл ее. Затем он пошел за остальными. Рефрен спрятался в кустах, но и великан был не так уж и глуп. Колосс просто подергал куст пальцами, а затем аккуратно извлек Рефрен. Это дало остальным достаточно времени, чтобы начать борьбу с гигантом, но этого было недостаточно. Он без проблем схватил Вандура и Лаво. Однако при этом Флэр выиграл ровно столько, чтобы спрятаться, и гигант не понял, куда он пошел.

Я также воспользовался озабоченностью гиганта Вандуром и Лаво, которая увела его так далеко от корабля, что я оказался к нему ближе, чем он. Пока он был повернут спиной, я помчался к безопасному люку. Не успел я пройти и половины пути, как увидел, как великан заметил меня. Я пошел дальше, но он полуобернулся, и я понял, что не смогу. Монстр колебался, потому что он все еще гадал, куда пропал Флер, и если бы я продолжал идти на полной скорости, мне, возможно, удалось бы укрыться. Но мысль о том, что великан может сделать с кораблем, если я попаду внутрь, остановила меня. если бы он не смог меня поймать, он вполне мог бы попытаться вырвать меня. Корабль был намного больше, чем он сам, но с силой в этих феноменальных руках он мог бы позаботиться о том, чтобы корабль никогда больше не поднялся. Поэтому я изменил маршрут и побежал к деревьям. Существо наконец решилось, забыло Флера и погналось за мной.

Через несколько секунд я почувствовал, как тиски сжимают мою талию, и меня оторвали от земли. Я что-то кричал, но не помню что. Меня подхватило так быстро, что я почти потерял сознание. Но хватка не разбивала меня. Я был напуган до смерти, но мне хватило присутствия духа не отбиться. Я не хотел, чтобы хватка усилилась, иначе меня бы сломали пополам. Пальцы в тот момент не болели, но в их силе я не сомневался.

Гигант бросил меня на ладонь своей чудовищной левой руки. Я приземлился на бедного Вандура, и он вскрикнул. Палмун все еще отсутствовал, и Лаво тоже был без сознания. Но Вандур и Рифрен все еще сохраняли свои способности. Оба одновременно начали кричать на меня, и я не уловил, что они пытались сказать.

Я ожидал, что великан проведет поиски Флера, но он почему-то этого не сделал. Это был первый обнадеживающий признак интеллекта монстра, который я увидел. Либо он забыл Флэра, либо ему было все равно. В любом случае, Флейр мог нам помочь. Мой энтузиазм был недолгим. Я вернулся мыслями к возможностям, которые могли возникнуть, пока Флер все еще пытался организовать спасательную операцию.

Великан уносил нас в быстром темпе, поднимая высоко в воздух, чтобы его костяшки пальцев не царапали пол под нашим весом, и не давая нам вырваться на свободу. Он не держал нас крепко, но все равно это было очень неудобно, потому что, несмотря на большую руку, из нас пятеро составили трудную горсть.

Я предупредил остальных, чтобы они не сопротивлялись, и мы лежали в клубке, чувствуя тошноту и очень напуганные.

ХАОС И ИВЕЙН

Они медленно шли по вершине скалы. Дул сильный ветер, и Хаосу было холодно, но не некомфортно. Он обнаружил, что вид моря с близкого расстояния был волнующим. Опрятность и одиночество этой части Сионы были очень прекрасны после семи лет пребывания в окутанном туманом мире, где жила Калипсо. Он по-прежнему находил чистый воздух и открытые пространства удивительными.

Ивейн была не так счастлива. Она привыкла к этой сцене, и ей наскучили пустота и покой.

— Мой отец ненавидит тебя, — резко сказала она.

— Я так и думал, — сказал Хаос, — сначала. Но я не уверен. Я думаю, дело скорее в том, что он ненавидит то, что я сделал. Он не ненавидит меня лично — я просто больной человек».

«Он хочет отослать тебя. Ему не терпится избавиться от тебя.

"Это другое. Это не имеет ничего общего с ненавистью. Просто я не вписываюсь в его жизнь. Я злоумышленник. Он негодует на меня как на простое присутствие, как на объект, который оскорбляет своим существованием. Но это не имеет ничего общего с тем, кем я являюсь».

«Ты не слышишь, что он говорит», — возразила она, глядя на море, чтобы избежать его взгляда. «Он думает, что ты злой человек — человек, который разрушил мир и счастье вселенной».

«Он не понимает».

«Нет», — согласилась она. «Он никогда ничего не понимал. Кажется, он никогда не способен принять другую точку зрения. Он неразумен».

— Вы сами немного неразумны, чтобы судить его подобным образом.

«Я не осуждаю его. Он мой отец. Но мне бы хотелось, чтобы он был немного более понимающим — даже выглядел так, будто хочет понять. Он никогда не думает о других людях».

«Вы не можете ожидать, что он подумает обо мне. Мне здесь не место. Для меня неправильно оставаться здесь. Я должен быть где-то в другом месте — в городе или столице, в больнице — в чужих руках».

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — слабо сказала она, сглатывая смущение, которого Хаос даже не замечал.

«Я не хочу идти». он сказал. — Но мне скоро придется идти. Как только я снова смогу позаботиться о себе… Совсем скоро — всего лишь вопрос дней.

— Я не отпущу тебя, пока не буду уверена, — решительно заявила она.

Он улыбнулся ей.


ПЕЩЕРА

Хотя я был напуган, думаю, меня напугала странность ситуации, а не возможные последствия. Сам монстр был ужасен и огромен, но у меня как-то не было серьезных опасений по поводу того, что он на самом деле собирается с нами сделать. В конце концов, он позаботился о том, чтобы не нанести слишком большой ущерб во время нашего захвата, хотя сгоряча момент легко мог привести его к вредному чрезмерному энтузиазму. На самом деле, прежде чем мы достигли пункта назначения, я серьезно обдумывал возможности общения с гигантом.

Он понес нас за пределы засаженного деревьями бассейна, где мы приземлились, и вверх, в холмы, где было немного прохладнее, хотя высокая трава была вся высохшая и желтая. Он жил высоко в горах, откуда открывался вид на значительную территорию страны. Наш . корабль был хорошо виден. Мы не увидели никаких признаков артефактов, и когда мы остановились возле огромного входа в пещеру, я предположил, что это, должно быть, дом монстра. Я был вынужден снизить свою оценку его вероятного интеллекта еще на одну степень или около того.

Он бросил нас в глубокую яму, вырытую в земле возле входа в пещеру. Глубина ямы составляла тридцать футов, а площадь - восемь или десять футов, и нам приходилось опускаться на довольно большое расстояние, поскольку гигант не мог как следует разжать руку внутри ямы. Хотя никто из нас не пострадал. Должно быть, ему потребовалось много времени, чтобы выкопать яму, и это почти наверняка убедило, что у гиганта действительно были инструменты, и он был скорее Зверем, чем животным.

Он сидел на краю ямы и некоторое время наблюдал за нами. Под таким пристальным вниманием мы не осмелились даже попытаться взобраться на стены или сделать что-нибудь конструктивное. Я выкрикнул несколько бессмысленных вопросов типа «Кто ты?» Но уродливое лицо только пускало слюни и не подавало никаких признаков понимания или даже слуха. Как только он исчез, все бросились к стене, кроме Лаво, которого, видимо, во время захвата ударили по голове, и он все еще был вне холода, хотя, по-видимому, не сильно пострадал, я остановил их, хотя на случай, если гигант вернуться и заставил их ждать.

Но в течение десяти или пятнадцати минут монстра не было видно, и я позволил им начать карабкаться. Но борта представляли собой мягкую глинистую почву, очень влажную. Она поддавалась малейшему намеку на вес, и, хотя мы пытались почти час, нам так и не удалось оторваться от земли. Это скорее приводило в ярость, чем в уныние, потому что мы еще понятия не имели, что с нами произойдет, и, конечно же, Флер все еще был на свободе.

Мы сели ждать заката, и вокруг нас пахло влажной землей. Гигант снова появился без предупреждения и, прежде чем мы его заметили, протянул огромную руку и схватил Рефрейна за правое плечо. Рука исчезла вместе с ее кричащей ношей, и мы с трудом поднялись на ноги. Но никто ничего не сказал. Никто не удосужился предложить какие-либо обнадеживающие теории о том, что могло случиться с Рефреном.

Мы ждали Флайра, уверенные, что он придет. Даже там было небольшое сомнение. Сможет ли Флейр нас найти? Был ли он растоптан огромной ногой или искалечен каким-либо иным образом во время захвата? Разве не было возможности, что он просто поднимет корабль и улетит, не рискуя собственной шкурой, пытаясь спасти нашу? Но эти страхи были просто продуктом страха и неуверенности. Флейр был жив и здоров, и он пришел за нами.

Наступила ночь, и тишина внезапно стала глубокой. Мы не смели заснуть, внимательно прислушивались к малейшему звуку — и было немало шорохов и щелчков. Мы разговаривали странным, мелодраматичным шепотом, что в тот момент казалось совершенно уместным. Если бы Флер не был свободен, я уверен, что мы бы потратили время с гораздо большей пользой и не отказались бы от попыток взобраться на стены ямы. Но как бы то ни было, мы лелеяли надежду на побег и фактически ничего не делали для ее осуществления.

Наконец, на фоне дважды залитого луной неба внезапно появился силуэт головы Флера. Это был шок, и мое сердце атлетически подпрыгнуло, потому что мы не услышали ни звука, кроме обычных фоновых шумов. Он позвал нас и спросил, как нас вытащить. Я сказал ему, что без веревки это совершенно невозможно и вообще нет смысла что-либо предпринимать без нее. Естественно, он не предвидел подобных затруднений, а ближайший канат находился на корабле в нескольких милях от него. Поэтому он бросил нам одну из принесенных им винтовок и снова отправился в темноту. Теперь, когда мы точно знали, что помощь близка, мы должны были бы почувствовать облегчение, но преобладающим чувством было скорее раздражение от того, что нам предстоит ждать еще несколько часов.

Это ожидание было мучительно медленным. Мы сделали еще несколько страхов взамен старых — в частном порядке, конечно, потому что никто не хотел беспокоить остальных. Мы предположили, что великан поймал его. Мы предположили, что он заблудился в темноте или упал в яму, хотя лунный свет был ярким и достаточным, чтобы видеть. Мы предположили, что на деревьях прячутся всевозможные монстры. И мы потели долгие минуты, желая его возвращения и проклиная упущенную возможность.

Облегчение, которое я почувствовал, когда веревка наконец скользнула в яму, было самым благословенным, которое я когда-либо чувствовал. Один за другим мы медленно и с трудом поднимались по склону ямы и вылезали наружу. Это заняло много времени, потому что каждый раз, когда мы пытались балансировать ногами на пит-уолле, мы поскальзывались. Шум, который мы издавали, был слабым и приглушенным, но от каждого стука и скрипа у меня по спине пробегала дрожь. Как капитан, я был морально обязан замыкать шествие, и поэтому мне было хуже, чем кому-либо другому. Недальновидность также позволила мне нести винтовку, так что у нас были бы проблемы, если бы я уронил ее.

Мужчины молча ждали меня на краю ямы. Они были напуганы и хотели бежать, но в то же время знали, что им следует искать Рефрейна. Все они предоставили мне право решать, и у меня не было реальной альтернативы, кроме как попытаться спасти его. В конце концов, Флер сделал для нас не меньше. Коллективное мужество и две винтовки заставили нас дойти до входа в пещеру и на цыпочках войти внутрь.

Если бы в пещере была кромешная тьма, мы, возможно, были бы достаточно разумны, чтобы трусить и бежать, спасая свои жизни. Но был свет, через который можно было видеть, свет огня, горящего глубоко внутри пещеры, и поэтому каким-то образом нас подгоняло вперед какое-то массовое сознание, которое принимало наши решения, и никто не чувствовал себя счастливым по этому поводу. Мы молчали, как пауки, но стук моего сердца был слышен за несколько ярдов.

Мы двинулись вперед, все мы, не думая, что, если нам придется выбираться в спешке, мы обязательно встанем на пути друг друга у узкого перешейка где-то внутри входа.

Мы достигли главного помещения пещеры, где нашли мерцающий огонь, спящего великана и Рифрена. То есть, если бы можно было назвать почерневший скелет с большим количеством потрохов и небольшим количеством мяса, неохотно прилипающим к костям, «Рефреном». До тех пор возможность быть съеденным была отдаленным, туманным страхом, который мы все чувствовали, но находили слишком немыслимым и нелепым, чтобы признать это. Это вещь, с которой мы все знакомы как любимая привычка великанов и огров из сборников рассказов. Но вместо того, чтобы бояться этого, мы все подумали, что это смутно смешно, как дурная шутка. Это не могло быть реальной возможностью — мы все это знали.

Но там все это было. Гигант спит глубоким сном удовлетворенного, а останки Рефрейна медленно превращаются в уголь в угасающем огне. Это было жестокое и разрушительное потрясение. Мы стояли и смотрели в ужасе и недоверии. Пламя костра горело очень низко, и большая часть света, который мы видели, представляла собой угрюмое кроваво-красное сияние, не отбрасывающее теней и делавшее сцену еще более ужасной. Спящее чудовище было лишь смутно видно, скрытое по ту сторону костра ленивым дымом; но останки Рефрейна были подвергнуты жуткому освещению — жуткий скелет, насаженный на деревянный шип и висящий над огнем, с изжеванными и хрустящими ногами и обглоданными до костей, покрытыми сажей костями. Гигант, должно быть, поджарил тело шины на шесте, а затем съел его, используя вертел вместо вилки.

Тело было абсолютно черным, но не столько из-за горения, сколько из-за медленно поднимавшегося дыма, заполнявшего пещеру. Дымохода не было, но дым точно уносил поток воздуха, так что где-то явно был другой выход. Но вентиляция едва ли была идеальной, и было странно, что монстр мог ее терпеть, не задохнувшись. Мне было явно не по себе; глаза у меня слезились, раздражение в горле нарастало, и я задерживала дыхание. Это была такая простая вещь, которую я почти не заметил, но в моем испуганном сознании пронеслось, что, когда мне наконец пришлось выдохнуть воздух, я был вынужден закашляться, втягивая пропитанную дымом атмосферу пещеры. Я побежал и толкнул остальных, плотно сгруппировавшихся позади меня, ко входу в пещеру. Внезапное движение испугало их, и раздалось по меньшей мере три кашля, сдавленных в панике, но ужасно громких.

Кашель был слабым и приглушенным, почти вежливым, но казалось, что он звенел в пещере, как огромные колокола. Лежащий гигант ожил с угрюмым свиноподобным хрюканьем. Он раскрутился с фантастической быстротой и живостью и представил нам свое уродливое, освещенное огнем лицо.

"Убирайся!" Я закричал и упал на колени, стреляя с пояса, а затем поднимая винтовку на уровень глаз. Флайр, у которого все еще была вторая винтовка, тоже остался сражаться с арьергардом и выстрелил через мое плечо.

Гигант неуверенно поднялся на ноги, поддерживая застывшее во сне тело на костяшках пальцев. Когда он стоял, его голова гротескно покачивалась, потому что крыша была слишком низкой, чтобы позволить ему выдержать свои сорок футов. Он казался очень неуклюжим и неуклюжим, но чрезвычайно сильным.

Наши лучи охватили его тело, когда он поднялся, и огромная путаница волос на его груди и животе внезапно превратилась в массу дыма. Но пламени было мало. Я чувствовал, как отслаивается плоть, когда болты вонзались глубоко в брюшную полость, прямо под ребрами, хотя ничего не видел. Но это было совершенно бесполезно. Монстр проковылял вперед, казалось, почти не замечая винтовочного огня.

В панике я отступил назад, но продолжал стрелять так быстро, как только мог, хотя и не очень точно. Флейр тоже двинулся назад — очевидно, гораздо быстрее и дальше, потому что перестал стрелять. Возможно, он был мудрее, понимая, что лучше сражаться снаружи, где у нас будет пространство для маневра и время, необходимое для того, чтобы наши выстрелы произвели смертельный эффект. С другой стороны, возможно, он просто испугался.

Но меня охватило внезапное вдохновение, и я немедленно применил его на практике, вместо того, чтобы проявить благоразумие и убежать. Я придвинулся боком к стене и поднес винтовку к плечу, чтобы как следует прицелиться. Очень короткое время, необходимое для движения, позволило монстру подобраться так близко, что казалось, что он заполнил мое периферийное зрение. Я не мог промахнуться. Я целился в глаза и впрыскивал в них заряд за зарядом энергии. Когда морда монстра качнулась вперед, я нажал на спусковой крючок, как на поршень, и мне очень повезло: я успел бежать, а направленный в меня сокрушительный кулак промахнулся почти на шесть дюймов. Я споткнулся и оказался практически у него под ногами, когда он рванул ко входу в пещеру. Но он не мог видеть меня, и его безумный от боли танец увлек его ноги по беспорядочной тропе, которая дважды врезала его в стену пещеры, а мне дала возможность бежать, спасая свою жизнь.

Когда я вылетел из узкого горла в лунный свет, он завыл, и звук его крика доставил мне огромное удовлетворение. Я даже был достаточно глуп, чтобы оглянуться назад, чтобы увидеть глаза, которые, должно быть, уже превратились в угольные руины. Я пошатнулся, потеряв равновесие на склоне, и Флейру пришлось схватить меня и оттащить в сторону, а гигант последовал за мной в лунный свет потрясающим бегом. Мы прижались к скале, а монстр побежал вниз по склону, спотыкаясь повсюду. На мгновение показалось, что он вот-вот упадет в собственную яму, но эта надежда рухнула, когда мы снова открыли огонь, и он развернулся, чтобы последовать за нами. Я не могу понять, как даже такой колосс мог продолжать двигаться после того, чем мы его били и до сих пор бьем. Половина его кожи, должно быть, сошла, а большая часть его внутренностей превратилась в пепел.

Когда он повернулся, пытаясь отбить лучи винтовки, как если бы они были пучками паутины, я увидел черное пятно, которое я сделал из его близко расположенных глаз. В его голове была дыра, в которой я мог бы спрятаться. Там не было ничего, кроме пепла и шелушащейся плоти. Не было никаких следов крови, за исключением черной пыли, которая развевалась слабым ночным ветерком, когда он встряхнул головой.

Мы стреляли снова и снова, пока убегали, а он продолжал поворачиваться в огонь, преследуя нас под лучами наших винтовок. Он не мог быть в состоянии преследовать нас, но он был практически над нами и все еще шел. Он не упадет. Он отказался умирать, независимо от того, сколько его внешнего вида мы сожгли. Его жизненно важные органы, должно быть, располагались чрезвычайно глубоко. Неудивительно, что он прожил десять тысяч лет с такой силой.

Ничто не могло его остановить, и нам пришлось прекратить огонь ради собственной безопасности. Мы уклонились от его неуклюжей атаки и убежали.

Мы мчались за остальными до самого корабля, оставив монстра танцевать и кричать на одиноком склоне холма. Мы не смели задерживаться на случай, если великан найдет дорогу к кораблю. Мы взлетели со всей возможной скоростью, остановившись лишь на мгновение в отчаянных поисках Млечного пути. Его там не было. Должно быть, это было в дневном небе. Во второй раз нам не удалось добиться того, чего мы хотели, и на этот раз это стоило нам двух жизней. Мы были не ближе к выходу из Временного разрыва, чем когда-либо. Судьба просто не дала нам шанса.


ВЕТЕР

Однако на этот раз нам пришлось не так уж плохо. Мир все еще был там, и все, что нам нужно было сделать, это обойти полмира, снова приземлиться и дождаться наступления темноты. Я был полон решимости приземлиться на каждом участке суши на планете, чтобы увидеть Млечный путь. Это должно было быть где-то в небе.

Но даже когда я снова включил корабль на космические двигатели, я начал чувствовать новый вид страха. Это не было похоже на грубый, обнаженный страх перед битвой в Доме Звезд или конфронтацией с гигантом. Этот страх был положительным и вредным. Этот новый страх был негативным и тоскливым. Оно было отстраненным и проникновенным, ни на что не реагируя в непосредственной ситуации. Я слушал его, сидя в кресле пилота, совершенно обессиленный.

Этот новый страх был страхом оказаться полностью во власти какой-то неизвестной, злонамеренной силы. Это был страх, которым я был. когда меня играли, я был обречен никогда не выбраться из Временного разрыва, как бы сильно я ни старался. Я боялся, что никогда больше не увижу Аквилу. Возможно, это был странный страх обнаружить после пары неудач, когда на этот раз нас ничто, по-видимому, не остановило. Не было причин терять веру. Пока что страх был лишь слабым, глубоким эхом, но я чувствовал его без реальной причины и был готов в это поверить. Это был отчаянный страх, и еще не было причин чувствовать отчаяние.

Но этот страх был оправдан. В будущем было отчаяние. Возможно, это было эхо, отфильтрованное назад во времени. Я не знаю.

Мир гиганта представлял собой большую красную точку на экране управления, которая увеличивалась по мере того, как я снова переводил корабль на посадку.

Но у нас так и не было возможности завершить его. Этот красный круг, такой невероятно близкий, оказался за пределами нашей досягаемости, и мы начали дрейфовать. Органы управления сошли с ума. Они больше не будут управлять кораблем. Весь корпус компьютеров, очевидно, вышел из строя. В нашем движении не было ничего резкого. Это было так, как если бы ветер уносил нас с планеты в пустое пространство за пределами Солнечной системы. Я судорожно крутил рычаги управления, но усилий было недостаточно. Мои движения были совершенно бесполезны — я не мог управлять кораблем только силой воли. Я переключил корабль на омега-драйв, надеясь, что клавиатура инкодера еще работает, и вдруг на всех экранах появилась белизна. Временной Разрыв снова настиг нас, и нас унесло ветром гиперпространства.

Это не было похоже на жестокий шторм, через который мы прошли ранее и который, очевидно, стал причиной нашего прыжка во Временной Разрыв. Экран начал фиксировать присутствие омега-энергии, но она была бледной и непрозрачной. Не было никаких ярких белых пятен, только слабые призраки, которых было лишь наполовину. Белизна образовывалась волнами и полосами, видимыми, но хрупкими, как туман или дым».

Беспорядок и безумие прежнего явления также отсутствовали. На этот раз ветер имел направление. Белизна текла, а не танцевала, с легкой грацией, словно покачивание волн на море, овеваемом бризом. Оно было похоже на то, что никаких углов не было — все было кривым и плавным, — но на этот раз нас несло, а не швыряло. Тонкий туман на экранах переместился от экрана управления к заднему экрану. Это было похоже на путешествие по туннелю в космосе. На экране управления была единственная точка фокуса, в мертвой точке. Отсюда исходили слабые стримеры и исчезали в таком же фокусе на заднем стекле.

И тут за фокусом на экране управления, куда мы направлялись, появилось красное пятно, уже большое и все еще растущее. Я предположил, что это было солнце мира гиганта, но с равным успехом это могла быть и одна из внешних планет-газовых гигантов. Оно было немного смещено от центра, как будто фокус мог смещаться вокруг него во времени. Но точка либо не дрейфовала, либо дрейфовала так медленно, что мы не могли заметить ее движения. Мы направились к солнцу.

Я смотрел, как загипнотизированный, на то, как ветер влек нас вперед и вперед, а красный шар рос. Я почти рассеянно попробовал элементы управления, не ожидая никакой реакции; и, конечно, они не сработали. Я оглянулся. Вандур спал, а Палмун сидел с полузакрытыми глазами, отказываясь видеть или интересоваться происходящим.

Флер выглядел глубоко обеспокоенным — его глаза горели, а лицо было напряженным, — но ему ничего не оставалось, как смотреть и надеяться. Не было ничего, чего можно было бы достичь, будучи бдительным и обеспокоенным.

Лаво, сидевший позади меня, взглянул на меня, пока я оглядывался, но, похоже, не хотел говорить. Мои руки лежали на инкодере, но там не было ничего, кроме мертвого пластика. Корабль больше не был в моих руках. Эта идея наполнила меня апатией, которая, хоть и не достойна восхищения, нам ничего не стоила. Ничего не оставалось делать, как наблюдать, как мы падаем в красное пятно, что бы это ни было.

Моя беспомощность ужасала меня. Это был мой корабль. Я летал на нем, и все, что с ним происходило, было моей ответственностью. Остальные это знали, и я тоже это чувствовал. Я продолжал работать на клавиатуре в каком-то бессмысленном ритуале, призванном показать, что я все еще думаю, все еще пытаюсь. Но я не был. Я сдался.

Я почти без интереса заметил, что покраснение, теперь заполняющее экран управления и два боковых экрана, исчезло. Это был не конец. Как будто солнце умирало или менялось, и я вспомнил конец Черной Звезды. На мгновение я подумал, что именно здесь мы и должны быть. Но время пришло, и между нами и Черной звездой лежали световые годы пустого пространства и смерти Рифрейна и Морского света.

Что случилось с объектом, оказавшимся на нашем пути, я не могу сказать. Перенесён в другую вселенную; разрушен; во-первых, это всего лишь иллюзия. Мысли проносились у меня в голове, но я не оценивал их. Я никогда не мог узнать правду. Мы продолжали путь сквозь пустоту, сопровождаемый нашим призрачным эскортом, подобно бледной реке, несущей нас слабым течением в неизвестном направлении.

Оглядываясь назад и учитывая то, что я узнал о Временном разрыве, я думаю, что массивный объект на нашем экране действительно был там, и мы когда-то падали в него. Но я думаю, что кажущаяся прямолинейность туннеля вдоль длинной оси корабля была лишь иллюзией, и что на самом деле труба была мгновенно искажена какой-то болезнью, создавшей Временной Разрыв. Я думаю, что искажение было настолько велико, что мы переходили из одного места в другое, не пересекая промежуточное пространство или гиперпространство, а солнце или что-то еще оставалось далеко позади.

"Что происходит?" — тихо спросил Лаво, когда увидел, что мы уже не идем на встречный курс. Это было выражение недоверия — способ сказать, что он больше не хочет понимать.

— Не знаю, — ответил я ему — ответ, который мне приходилось давать много раз, на множество разных вопросов. Это был ожидаемый ответ, формула. В каком-то смысле это послужило лишь подтверждением того, что мы все еще живы и в здравом уме. Это был ритуал – вопрос и ответ – который придавал нам некоторый смысл во всем, что Вселенная с нами делала. Оно заверило нас, что, хотя Вселенная нас обманывала, мы все еще были там, посреди нее и продолжали жить.

Флейр присоединился к разговору, сказав: «Ветры нас куда-то несут. Это не шторм. Это преднамеренное и рассчитанное влечение, влекущее нас к определенному месту назначения».

Тогда я ему не поверил, хотя последующие события показали, что он был совершенно прав. Хотя я так и не узнал этого наверняка.


МИР СНЕГА

Ветер утих и оставил нас в пределах видимости Солнечной системы. Флейр утверждал, что именно это и было задумано с самого начала и что нас привели сюда неизвестные лица и силы. На первый взгляд это казалось смешным, но мы некоторое время спорили, прежде чем решили исследовать систему шин. Мы обнаружили, что система содержит две планеты в обитаемой зоне, а не более обычную. Внешний мир был маленьким и, несомненно, холоднее. Мы предположили, что никто не отправится на внешнюю планету при наличии внутренней, и поэтому мы должны быть в безопасности от тех неприятностей, с которыми мы столкнулись при последней посадке, если приземлимся там.

Это была гениальная логика, но она упускала из виду одну или две более очевидные проблемы, главная из которых заключалась в том, что у нас было бы гораздо больше шансов увидеть звезды во внутреннем мире, чем в облачном внешнем мире.

Однако мы посадили корабль в тропиках на ночной стороне, где, насколько мы могли видеть, не было слишком много облаков. Мир, конечно, был пригоден для жизни, но далеко не гостеприимный. Солнце, должно быть, было всего лишь большой звездой в течение дня, потому что почти ничего не выросло. По небу висели зловещие черные тучи, но они двигались очень быстро, и в разных местах было видно чистое небо.

Осторожность казалась целесообразным, принимая во внимание наш недавний неудачный опыт, хотя здесь, если вообще где-либо, она должна была оказаться излишней. Мы открыли люк и выглянули наружу, наблюдая за тонким падающим снегом и несколькими разбросанными растениями, которые добывали себе жизнь из мокрых камней и грубой почвы. Мы решили, что в любом шансе нет необходимости, и осторожно спустились, неся с собой винтовки.

Кое-где виднелись звезды, но быстрая метель закрыла слишком большую часть неба.

«Скоро все закончится», — сказал я. «И даже если это не так, мы сможем определить, находится ли Млечный путь на небе или нет». Лаво и Флер принялись внимательно всматриваться в небо. У каждого в руках была винтовка, а мы с Вандуром стояли по обе стороны. Должно быть, мы выглядели нелепо: двое из нас смотрели в небо, а остальные наблюдали за наблюдателями. А Палмун все еще был на корабле и наблюдал за всеми.

Мы наблюдали и ждали возможности увидеть серебряную полосу галактики. Пока мы стояли, обильный белый снег, черное небо и серая скала начали играть с нашим зрением. Мы вообще не могли видеть цвета, и это крайне сбивало с толку наши напряженные часы. Снег кружился в стороны и кружился под сильным ветром, высмеивая нашу перспективу. Любой человек, который смотрит так пристально, как мы, обязательно увидит вещи, которых на самом деле нет; и в этом тусклом свете и снеге мы могли видеть десятки теней, каждая из которых представляла угрозу, и ни одна не была ничем иным, как иллюзией.

Время тянулось, и я уже был готов сдаться и попробовать внутренний мир. Мои глаза и, без сомнения, глаза других мужчин отводились от глупых, угрожающих теней. Было очевидно, что здесь и так ничего не живет. Я начал думать о других вещах, перемещаясь по воспоминаниям и прыгая с места на место и время от времени посредством словесных и идейных ассоциаций. Холод проник внутрь меня.

И нас прыгнули. Мы никогда их не видели. Мы были наблюдателями, вооруженными и особенно бдительными из-за ужасного события, произошедшего всего несколько часов назад. Однако в фантасмагории теней и иллюзий мы не увидели ничего твердого. Должно быть, они подползали все ближе и ближе, притворяясь пятнами тьмы. Палмун мог и должен был увидеть их на экранах, где все было искусственно красным и фантомы легко отличить от реальных объектов. Но Палмун находился внутри корабля, где было тепло, и он знал, что здесь никто не может жить. И Палмун пошел спать.

Меня внезапно схватили за руки, и мой пистолет выпал из моих онемевших пальцев, совершенно бесполезный. Я открыл рот, чтобы выкрикнуть предупреждение, но внезапно обнаружил, что он полон ледяной плоти, когда рука, призванная прикрыть его, закончилась кончиком внутри него и заставил меня задохнуться. Я сильно прикусил и почувствовал приятный вкус теплой крови. Но меня быстро поставили на колени и сильно ударили по голове. Я расслабил челюсть, и рука высвободилась. Но сейчас кричать было бесполезно.

Меня не нокаутировали, хотя удар, очевидно, был намеренным; Я видел, как Вандура задушили и поставили на колени точно таким же образом. Лаво и Флер бросились к своим ружьям, и Лаво был достаточно быстр, чтобы выстрелить дважды. Но вокруг них были тени, и каждая тень, казалось, имела руки и ноги, кроме тех, через которые проходили лучи Лаво.

Второй удар толкнул мой разум глубоко в тело, подальше от всех моих чувств, и я быстро погрузился в липкую тьму на долгое время.


ХАОС И ИВЕЙН

Их долгие прогулки отвлекли их от клаустрофобной атмосферы дома и освободили их обоих от напряжения, которое медленно нарастало между Хаосом и Глубиной. Они часто приходили на пляж, чтобы посидеть и посмотреть или даже поспать. Они больше не утруждали себя разговорами. Им было мало что сказать, кроме истории, которую Хаос рассказывал мало-помалу, день за днем. Ивейн всегда внимательно слушала, слушая ее гораздо лучше, чем говоря. Такой девушке, как Ивейн, было трудно разговаривать с таким мужчиной, как Марк Хаос.

Однажды она спросила его: «Какая Аквила?» Это было просто ради разговора.

Он пожал плечами. «Мир, похожий на любой другой мир. Здесь есть свои хорошие моменты и плохие. Холодно и жарко, идет дождь и светит солнце. Что я могу сказать?"

"Я не знаю. Вы вообще об этом не говорите. Вы начали свою историю в тот момент, когда ушли. Ты говоришь об этом так, как будто твоя история закончится в тот момент, когда ты вернешься».

Хаос нахмурился. — Странно, — сказал он задумчиво. «Я говорил вам, что в моей памяти есть недостатки, изменения и стирания. Один из них — Аквила. Я помню только обрывки, образы. Есть определенные неопровержимые факты, вещи, которые я знаю. Но в моей памяти нет никаких фактических доказательств, подтверждающих это знание. Есть и другие вещи, которые я знаю, но не могу достичь. Я потерял их. Я уверен, что стоит мне увидеть всего одну мелочь, и все может вернуться. Все, что мне нужно сделать, это взять одну маленькую хватку, и я легко смогу вытащить остальное. Это все здесь, моя молодость. Все в безопасности — я не чувствую зияющей щели или чего-то в этом роде. Я знаю все важные вещи. Но мой разум продолжает ускользать от этого. Если я концентрируюсь, я отвлекаюсь, или мой разум начинает компульсивно блуждать. У меня не болит голова или что-то драматичное. Это не беспокоит».

"Но почему? Почему ты не можешь вспомнить, когда после этого произошли все ужасные, пугающие и разрушительные вещи. Вы помните все ужасы войны, миров во Временном Разрыве. Почему ты не можешь вспомнить совершенно простые вещи о своем родном мире?»

«Я не знаю», — повторил он. "Это имеет значение?"

— Я всего лишь пытаюсь помочь тебе, — сказала она, защищаясь.

«Вы мне очень помогли. Ты все еще помогаешь мне, просто находясь со мной и слушая меня. Ты очень много сделал для меня».

Она тогда молчала, но довольная и удовлетворенная. Все было прекрасно, когда она была вдали от отца.

МАТЬ ПОДМИРА

Первое, что я заметил, когда проснулся, — это жара. Я сильно вспотел, и от пота моя одежда стала неудобной. Голова у меня не болела нестерпимо, но прошло некоторое время, прежде чем я достаточно собрал свой рассеянный ум, чтобы осмотреться и изучить окрестности.

Вандур и Лаво были в сознании и подошли, чтобы помочь мне. У Флэра был ужасный синяк на виске, и он выглядел совершенно мертвым. Но меня уверили, что его сердце все еще бьется.

"Где мы?" Я спросил Лаво. Вокруг нас были вогнутые стены, из-за которых казалось, будто мы находимся в изолированной части цилиндра или сферы, растянутой так, что образовалось примерно восемь углов. Там был дверной проем, но на двери не было ни ручки, ни каких-либо признаков запорного механизма. Дверь тоже имела вогнутую форму с закругленными углами.

— Пленники, — сказал Лаво в ответ на мой вопрос, пока я оглядывался.

— Ты видел, кто взял нас в плен? Я спросил.

«Краткий обзор. Я стрелял в них, но ни во что не попал. Я не мог быть абсолютно уверен, но они выглядели как совершенно нормальные люди. Звери, я полагаю. Чего они хотят от нас и почему они в этом мире, когда по соседству есть гораздо лучший мир, я не знаю».

Я пожал плечами и подошел к Флейру. Я попытался разбудить его, ударив его по лицу, но не было никаких признаков того, что он пришел в себя, поэтому я позволил его голове упасть обратно на пол. При этом я коснулся пола покрышки и обнаружил, что это гладкий восковой пластик и довольно теплый на ощупь.

«Палмун все еще свободен», — сказал я.

«Мы не знаем этого наверняка. Они могли бы схватить его первыми. В конце концов, он не предупредил нас, и он должен был их увидеть, даже если мы не смогли.

— Тогда как они его взяли? — усмехнулся Вандур. «Он спал».

«Они все равно обыщут корабль», — сказал Лаво.

— Возможно, нет, — сказал я. «Все зависит от того, чего они от нас хотели».

«Не есть», — сказал Вандур. «На этот раз это были пленники настоящих мужчин. Вероятно, они просто подозрительны. Как бы вы себя почувствовали, если бы космический корабль приземлился в вашем саду за домом и извергнул четырех мужчин, которые просто стояли там и смотрели в небо?»

«Если бы я был цивилизованным, — сказал Лаво, — такой мир не был бы моим садом за домом. Я бы нашел что-нибудь приятное.

Дверь открылась, и вошел мужчина. Он был довольно высоким — больше меня — с большим животом и одутловатым лицом, мускулы которого, казалось, возмущались усилиями, которые требовались, чтобы что-то выразить на нем. Казалось, он сильно обвис, хотя на самом деле он «не был таким грубым, как это подразумевало». Как будто он ни дня в жизни не работал и не ожидал, что ему когда-нибудь это понадобится. На его шее отчетливо отпечатался знак зверя.

"Кто ты?" он потребовал.

«Я — Марк Хаос», — ответил я. «Мы отправляемся домой после войны с Домом Звезд. Нас выбросило во Временной Разрыв, и теперь мы пытаемся найти выход, определяя направление на галактический центр. Мы не смеем рисковать и отправиться в произвольном направлении, иначе окажемся за пределами галактики».

«Это неправильный мир», — сказал толстяк.

«Любой мир, где мы можем видеть звезды, — это правильный мир», — ответил я. «Мы всего лишь хотим узнать, в какой стороне находится центр галактики, путем наблюдения за Млечным путем. Это такая простая вещь, хотя кажется, что она вызывает у нас немало трудностей. Мы бы ушли за считанные часы, даже не подозревая о вашем существовании.

«Мы не любим чужаков».

"Очевидно нет. Я не понимаю, почему. Почему кто-то должен хотеть прийти в такой мир? Вы не увидите много незнакомцев.

«В мире есть чужаки, и есть чужаки, пришедшие из космоса». >

— С того света? Я полагал.

— Я не знаю, — сказал он. "Пойдем со мной."

Снаружи не было никакой охраны. Никто нам не угрожал оружием. Толстяк казался совершенно расслабленным, совершенно не беспокоясь о том, что мы можем с ним сделать. Во многом из-за этого мы ничего не сделали. Мы с Лаво подхватили Флера, который, наконец, начал приходить в сознание, и последовали за мужчиной. За пределами камеры было немного прохладнее, и это движение помогло Флайру прийти в себя. Я оставил его Лаво, который поддерживал его в вертикальном положении и в движении. Мы оказались в длинном коридоре, примерно цилиндрическом туннеле с закругленными углами сверху и снизу. Я догадался, что это некачественный материал, поскольку оборудование, которое было у этих людей, было либо примитивным, либо некачественным. Очевидно, мы находились в каком-то подземном помещении — и довольно обширном, если судить по количеству боковых ответвлений и протяженности коридоров. Но в туннелях не было ни малейшего понятия, какие Звери держат нас в плену.

Толстяк повел нас по извилистой сети коридоров, которые извивались и опускались так сильно, что я совершенно потерял чувство направления. Больше мы никого не видели, несмотря на множество перекрестков, каждый из которых открывал нам вид на другой коридор.

Наконец мы добрались до места, куда направлялись, прошли через одну дверь в короткий туннель, а затем в большую комнату. Оно было примерно круглым, с высокой крышей. Стены были полностью покрыты изоляционным пластиком. Ступеньки спускались на вогнутый пол комнаты, а затем снова поднимались на платформу, которая, судя по всему, была полностью изготовлена из того же белого пластика, что и везде. На платформе стояла богато украшенная конструкция, похожая на воображаемую клетку.

Внутри клетки находилась женщина. Она лежала на диване, покрытом губчатым белым материалом. Я уверен, что она не могла бы встать и что ее лежачее положение было ей вынуждено. Она была совершенно невероятной. Ее глаза и рот были почти скрыты раздутым комком плоти. Ее груди были обнажены, лишены поддержки и свисали свободно, разбросанные, как подушки на губчатом диване. Если бы она могла сидеть прямо, они бы свисали до пупка. Ее живот раздулся до восьми футов и более в обхвате. Ее ноги представляли собой просто куски обтянутого жиром мяса. Они никогда не смогли бы поддержать ее. От талии до лодыжек она была покрыта полупрозрачной одеждой, но ноги ее были обнажены, а розовая мягкая кожа на подошвах свидетельствовала о том, что она никогда в жизни не ходила.

«Это Мать», — сказал толстяк и отступил назад, оставив нас с ней. Я с сомнением шагнул вперед и подавил желание насмешливо поклониться и похвалить женщину за ее красоту. Вместо этого я выглядел намеренно равнодушным.

«Меня зовут Марк Хаос», — сказал я.

Мать улыбнулась — выражение лица, которое, должно быть, потребовало мобилизации нескольких фунтов лишней плоти.

«Я слышала о тебе», сказала она. «У нас нет контакта с внешней галактикой, но мне нравится слушать. Мне нравится знать вещи. В конце концов, я Мать». Голос ее был глубоким и звонким.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал я, когда она остановилась, чтобы перевести дух, который продолжался и продолжался.

«Вы хотите объяснений», — сказала она. Я ничего не ответил, но ждал, пока она продолжит.

— Что ж, — сказала она, — я не должна тебе извиняться. С вами обращались так же, как и с любыми другими мужчинами в моей собственности, и, возможно, немного более снисходительно. Если бы не тот факт, что вы управляете кораблем, хоть и не похожи на настоящих незнакомцев, вас могли бы убить. Но они не совсем бессмысленны. Мы очень стараемся, но им нужно немного ума, чтобы работать правильно».

Если бы это было объяснением, я бы понял, что в течение некоторого времени мы не уйдем далеко.

«С вашим кораблем все в порядке, — продолжала она, — и с другим вашим человеком. Он нам был не нужен, поэтому на корабль поставили охрану. Я бы хотел увидеть его лицо, когда он проснется». Она хихикнула, и звук был странно знакомым — почти девичьим.

«Я — Мать, и этот мир называется Землей. Когда-то так назывался Дом, но Люди этого не хотели, поэтому я взял его. Я не могу вспомнить, как люди называли этот мир, если они вообще удосужились его назвать. Мы пришли сюда 7517 лет назад, плюс-минус несколько месяцев. Никто, кроме меня, не знает нашей истории, и я стараюсь не транслировать ее слишком громко.

«Тогда все было по-другому, и потребовалось много времени, чтобы успокоиться. Во внутреннем мире было бы проще, но он уже был заселен и не особо подходил. Здесь мы рассчитывали остаться в полном одиночестве и безмятежности, но, как оказалось, мира нам досталось всего пару тысяч лет, а в последнее время дела пошли еще хуже.

«Общество не строится за один день, и даже Мунглоу из Амии состарилась, строя его. Но мы сделали это. Мы создали свою собственную жизнь в своем собственном мире. Мы Звери, но не такие, как ты. Нам пришлось построить свое собственное общество, потому что его основали всего двенадцать человек, и только одна из них была женщина. Говорят, что инбридинг губителен для расы, но это неправда. Это просто отличает нас. Это делает нас немного отличающимися от галактики. Не существует смертельных наследственных болезней, которые ослабляют наших детей, нет стигматизации, которая заставляет нас жить отдельно. Это просто вопрос выбора. Понимать?"

Я кивнул. Она не была похожа ни на одно человечество, которого я когда-либо видел, но она не была невозможной. Я не хотел перебивать, потому что хотел услышать больше об этом «другом» обществе.

«Тебе интересно, о чем я говорю, не так ли?» — спросила она, снова хихикая. «Вы хотите знать, кто я и что мы. Я Мать. Я мать своей расы. Есть только один я. Всегда есть только одна Мать, которая рожает всех детей. Все остальные самки бесплодны. Это женщины поймали вас на хребте, а затем привели сюда умирать, мужчины.

«Понимаете, мы живем в очень упорядоченном обществе. Осложнения сведены к минимуму. Есть одна Мать, которая несет всю тяжесть воспроизводства общества и его поддержания. Только Мать может умереть в первом случае, и, следовательно, Мать имеет неоспоримое право на второе. Невозможно, чтобы когда-либо был бунт или раздор — все совершенно стабильно и самовоспроизводится. Можно почти сказать, что мы пошли на шаг дальше, чем Адам Декабрь, и создали общество, которое стабильно не только по социологическим, но и по физиологическим причинам. Наше общество похоже на организм. Она действительно объединена настолько, насколько никогда не могла быть цивилизация Адама Декабря. Мы довели философию Адама Декабря до совершенства. Как вы и ваш флот доказали, стабильность галактической цивилизации Адама Декабря была лишь тонкой нитью, которую можно было перерезать. Стоит десять тысяч лет и ни днем больше. Вернись ко мне через две с половиной тысячи лет, когда наши десять тысяч закончатся, и войны ты здесь не найдешь. Вернитесь через десять тысяч лет, и все будет по-прежнему. Мы – истинное воплощение мечты о мире и согласии. Первая Мать – единственная женщина из двенадцати сильных потомков – была великой женщиной. Она величайшая из Зверей, потому что претензии Лунного Света Амии на это звание умерли вместе с войной Зверей. Стабильность, которой он посвятил свою жизнь, оказалась временной.

«Прошу прощения за доктринальную лекцию. Вас, вероятно, нисколько не интересует эта сторона нашего образа жизни.

Вы хотите знать глупые, тривиальные детали, не так ли? Вы хотите знать, как я самостоятельно поддерживаю популяцию. Что-то в этом роде. Ну, у меня много детей. Я не генетический урод. По наследственности я такая же, как и любая женщина-Чудовище. Все мои дочери — бесплодные — совершенно нормальны. Но меня слегка изменили химия и небольшая операция. Я рожаю преждевременно, и меня накачивают лекарствами, чтобы обеспечить феноменальные многоплодные роды. Я должен быть таким, чтобы нести их всех, кормить их всех, рожать их всех. На поздних стадиях пятнадцати- или шестнадцатилетней беременности я уменьшаюсь почти с каждым днем. Но ненадолго — весь период беременности составляет всего четыре месяца, максимум за год до этого я произвела пять пометов. Даже тогда у меня дела идут не так хорошо, как у моей матери, которая когда-то произвела на свет семь детей.

«Так каждый год рождается пятьдесят-семьдесят детей. Менее полдюжины умирают от старости. Из остальных, родившихся в том же году поколение назад, некоторые умирают случайно, некоторые убиты незнакомцами. Население увеличивается медленно. Когда он достигает критической массы, он делится путем бинарного деления, как организм. Все аккуратно и регламентировано, ничего не происходит. Сейчас на этой планете тридцать семь наших колоний — некоторые делятся быстрее других, поэтому мы немного не в фазе.

«У нас прекрасное общество. Это настоящая Утопия, о которой Адам Декабрь только догадывался. Все интегрировано, как органы человека. Клетки вашей печени никогда не спорят между собой, ваше сердце и селезенка никогда не воюют. Все интегрировано. Вот что мы имеем здесь: настоящую органическую гармонию».

У меня возникло искушение указать, что организмы болеют, и что бывали времена, когда я думал, что моя селезенка и мое сердце никогда больше не примирятся. Но дипломатия казалась разумной. Ей нравилось разговаривать, поэтому я поощрял ее говорить. Я выглядел должным образом уважительным и сделал несколько замечаний о том, что не понимаю, как такое общество может развиваться.

«Мы не развивались простыми этапами», — сказала она. «В те дни не было легких этапов. Все это была тяжелая работа. Мы не произошли от галактического общества, мы были созданы из него. Если вы посмотрите на наше общество как на организм, то мы представляем собой биосозданный организм, а не созданный медленными методами эволюции. Мы сделали себя лучше, мы не ждали, пока время принесет нам мудрость».

«А кто его построил?» Я спросил. «Все это похоже на безумный сон. Мать Вселенной. Абсолютный матриархат». Возможно, мне не следовало этого говорить. Это несколько вышло за рамки дипломатии. Я всегда сначала говорю, а потом думаю. Если я вообще подумаю.

Но она только хихикнула над тем, что я сказал. «Я не злюсь», — промурлыкала она, увидев выражение напряженности и сожаления, которое, должно быть, промелькнуло на моем лице. «Я знаю, что ты не можешь понять. Вы не смогли бы даже принять фиктивную стабильность галактики. От вас нельзя ожидать понимания истинного порядка. Наше общество никогда не смогло бы воспитать такую гадюку, как ты.

Я тоже не злился. Она всего лишь добилась своего. Я улыбнулась, и выпуклые контуры ее лица снова вздрогнули, когда она рассмеялась по-настоящему, а не просто пронзительным смешком в гортани.

«Я не дура», сказала она. «Я, должно быть, кажусь тебе странным. Но я Зверь, и я не невежественный или нетерпимый».

— Зачем вы нас сюда привели? — спросил я, чувствуя, что пришло время вернуться к теме, которая меня больше всего волновала.

Она переместила массивную руку на несколько дюймов от поддерживающей подушки, изображая нелепую пародию на небрежный взмах руки. «Ничего, — сказала она, — с тобой не случится. Вы не настоящие незнакомцы, и даже охранники были достаточно умны, чтобы это понять. Я не хочу, чтобы тебе причинили вред. На самом деле, Марк Хаос, ты мне нравишься.

«Кто эти незнакомцы?» Я спросил. «Люди из внутреннего мира?»

«Во внутреннем мире есть только острова», — сказала она. «Нет континентов. Это приятно, но не то, что мы хотели. Люди там приятные, дружелюбные, которые не умеют совать свой нос в чужие дела. Мы не смогли бы получить желаемое уединение во внутреннем мире. Итак, мы поселились здесь. Мы не знали о незнакомцах — они, должно быть, разбились здесь или были брошены здесь. В самые первые дни к ним присоединились некоторые из наших людей, особенно женщины во втором поколении, еще до того, как мы установили необходимый порядок и гармонию. Некоторые из них были плодородными. Некоторое время дела не ладились. Как я уже сказал, общества не строятся за один день. В первые века нас было слишком мало, чтобы делать что-либо, кроме как прятаться от чужаков. Они жили в ветхих городках без надлежащего отопления. Нам удалось защитить то, что у нас было, и наша преданность делу, наконец, сделала нас сильнее. Было абсолютно неизбежно, что наше общество в конечном итоге выставит их на посмешище. Спустя десять тысяч лет они стали не более чем дикарями.

— Человек, который привез нас сюда, упомянул пришельцев из космоса, — сказал я.

На ее лице появилось какое-то непонятное эмоциональное выражение. «Они приехали всего несколько лет назад», — сказала она. «У них есть корабли. Мы только хотим, чтобы нас оставили в покое, как и они. Я думаю, у них, должно быть, проблемы с чужаками этого мира, но мы не видим никаких признаков этого. Мы видим только их корабли — и иногда их самих. Согласно отчетам, которые я получил от охранников, это высокие мужчины серебристого цвета. Знаете ли вы что-нибудь о таких людях?

"Нет."

Она слегка повернула голову и слегка пожала плечами. Ее плечи почти не дрожали. «Сведения, вероятно, преувеличены. Мне все равно. Если эти новые незнакомцы причинят нам какой-либо вред, мы будем сражаться с ними, как мы сражались с незнакомцами на протяжении тысячелетий. Если нет, то они могут управлять своими кораблями вечно. Знаешь, я на самом деле не хочу быть Матерью всей вселенной.

Я кивнул, признавая ее последний комментарий. Все это имело для меня мало смысла, но, как сказала Мать, она не была ни невежественной, ни нетерпимой. Я был готов признать, что то, во что она верила, имело под собой здравый смысл, и я мог посочувствовать ее защите своих идеалов. Не мне судить о ее образе жизни.

Она была приятным человеком. Мы еще немного поговорили — кто о ней, кто обо мне. В конце концов мы попрощались, к большому облегчению бедного Флэра, который был еще хуже изношен, и остальных, которым было скучно. Толстяк повёл нас через лабиринт туннелей и в конце концов передал двум женщинам, с тщательно переданными приказами Матери вывести нас и избавиться от нас, но не причинять нам вреда.

Самки были не маленькими, но худыми; и, судя по выражению их лиц, они не были так убеждены в идиллических условиях, которые обеспечивало это странное общество, как Мать. Но они не жаловались.

Они были молчаливы, поэтому я обменялся с ними всего несколькими словами, но они не выглядели слишком несчастными. Возможно, только холод и снег заставили их так выглядеть. Меня не сразу поразила их бесполость. В нем не было явных изменений формы, показной мужественности или чего-то в этом роде. Была лишь своего рода невинность, нечто, чего там не было, но вы бы не заметили, что этого не было, если бы вы уже не знали, что искать.

Мы пошли обратно сквозь метель, и холод вошел в нас, как нож после уютных коридоров туннельного города Матери. Но было одно очень приятное знание, которое я носил в своем уме – и которое теперь мог видеть сквозь облака – и это было местонахождение Млечного пути. Казалось, все было в порядке, и путь через многие мили бесцветной сельской местности и хрустящего снега не беспокоил нас так сильно, как мог бы. Даже Флер, который не полностью оправился от удара по голове, который какая-то перевозбужденная женщина использовала, чтобы усмирить его, казался вполне счастливым, несмотря на его шепотные жалобы Лаво, который шел рядом с ним, чтобы поймать его, если у него случится рецидив.

Через час или два я спросил одну из женщин, как далеко до корабля. С характерной экономией слов она просто указала пальцем. Я ничего не видел, но она, должно быть, знала, что делает, потому что мы были там через несколько минут.

«Спасибо», — сказал я женщине, с которой разговаривал раньше. Она не ответила, и я взял ее за руку.

«Обязательно поблагодарите Мать от нашего имени за ее гостеприимство», — сказал я без лишней иронии.

— Да, — сказала она и высвободила руку из моей хватки. У меня сложилось странное впечатление от разговора со статуей. Эти женщины казались гораздо меньшими, чем люди. Я разговаривал с этим человеком и знал, что он мужчина. Я разговаривал с Матерью и знал, что она тоже реальна. Она родила детей. Она была Зверем. Но ее дочери почти ничего не значили. Им нечего было делать, кроме как жить своей жизнью и работать на общее благо. Это было иррациональное чувство, потому что она, вероятно, получила от жизни не меньше, чем кто-либо другой. Несмотря на всю нашу прекрасную философскую и психологическую теорию, нас интересуют только мы сами. Нас не волнует расовая принадлежность и даже наши собственные дети. У каждого своя жизнь, и ничья больше. Эта худая, бесполезная женщина была не хуже тебя, но по какой-то странной причине я почувствовал, что она другая. Я думал, что, каким бы стабильным ни было ее общество, в нем есть какой-то дурацкий баланс.


ВНУТРЕННИЙ МИР

Я указал кораблю точно в правильном направлении, как только мы взлетели, но Палмун сказал: «Подожди».

"Что теперь?" — спросил я после кратковременного ощущения упадка сил.

— Сколько времени нам понадобится, чтобы выбраться? он спросил.

"Несколько часов. Вот и все, если только управление снова не пойдет не так. Потом немного времени на то, чтобы привести себя в порядок, и пару дней, чтобы вернуться домой».

«У нас нет еды и воды», — сказал он.

Ощущение погружения вернулось. Никто из нас уже давно не ел. Гостеприимство Матери не распространялось на еду.

«Мы можем вернуться домой и без него», — сказал Вандур.

«А если что-то снова пойдет не так?» — спросил Палмун. «Мы могли бы зависнуть между звездами без еды и воды. Это может быть неприятно».

«Нам лучше вернуться», — сказал Флейр.

«Если нам повезет, мы встретим незнакомцев. Как нам найти один из этих туннельных городов сверху? Откуда нам знать, что они все такие же понимающие, как Мать и ее банда? В следующей партии нас могли бы расстрелять на месте, потому что мы были чужими. Я думаю, нам повезло, что мы выбрались оттуда живыми». Эту ободряющую речь произнес Вандур.

— Смотри, — устало сказал Лаво. «Если мы собираемся быть крайне пессимистичными и предполагать, что что-то пойдет не так, почему бы нам не остановиться во внутреннем мире, чтобы собрать еду. Если вы помните, Мать описала это место как «хорошее» и заявила, что люди были дружелюбны. А если это все острова, мы можем найти необитаемый и собрать фрукты или что-нибудь в этом роде».

Я сомневался. Зло всех мастей поднимало головы со всех сторон. Мы наконец нашли направление, но это еще не конец. Мы все еще можем найти много неприятностей. Я хотел избавиться от ответственности — поставить это на голосование или что-то в этом роде. Но я был капитаном, и это был мой выбор. Иди, вернись, или внутренний мир? Я должен • признать, что в моем решении не было особой логики. Я просто крутанул мысленное колесо случайностей и определился с внутренним миром.

Итак, мы пошли вниз, стараясь не потерять направление, независимо от того, где мы приземлились и как быстро вращалась планета. Все пятеро из нас крепко держались этого направления. Никто из нас не хотел его потерять.

Гипотеза Флэра о том, что их занес в систему ветер, даже не упоминалась. Никто, даже среди нашего избытка пессимизма и сомнений, не указал на то, что если бы нас привлекла система, то мы должны были бы приземлиться именно во внутреннем мире. Думаю, мне следовало решить поголодать и попытаться вернуться домой. Не могу понять, почему я этого не сделал, но критиковать легко, если знаешь, в чем ты ошибся.

Как будто мне суждено было принять неправильное решение в любой момент. И нет никого хуже этого. - Но мы спустились в небо внутреннего мира и стали искать в море острова.

Острова, конечно, были, и их было немало. Но все они были крошечными и, казалось, не могли похвастаться никакой жизнью.

«Здесь пустынно», — сказал Лаво. «Мы теряем время».

Я проигнорировал его. Мы покрыли лишь очень небольшую часть поверхности.

«Приземлитесь на любом из них», — предложил Флейр.

— Бесполезно садиться там, где ничего не растет, — раздраженно сказал я. «Я хочу остров, где есть или было поселение. Это единственное место, где мы сможем найти фрукты или домашних животных. Еда не растет где попало». Мне эта идея стала нравиться немного меньше.

Мы наткнулись на группу островов, которые казались более вероятными, чем большинство других, и спустились, чтобы внимательно их рассмотреть. Центральный остров был большим и явно покрыт густой растительностью, которая казалась нехарактерной для мира в целом. Я воспринял это как свидетельство существования – прошлого или настоящего – людей. Я вспомнил, что информации Матери об их дружбе было 7500 лет.

— Похоже на то, — сказал Вандур прямо за моим правым ухом. Все они висели у меня на плечах, глядя на экран управления.

«Почему деревья здесь, а не больше нигде?» — спросил Пал-Мун, сравнивая большой центральный остров с окружающими его отрогами из камня и песка.

— Приливы, — проницательно сказал Лаво. Мне это не приходило в голову. Луна находилась очень низко в небе и вполне могла иметь эксцентричную орбиту. Остров, который мы осматривали, облетая медленную дугу, был больше большинства и выше всех из них. Над нынешней ватерлинией возвышался отвесный вертикальный утес длиной почти в полмили. Это были голые скалы, без прибрежной флоры. Это определенно предполагало впечатляющие приливы.

Над скалами росла пышная трава и полуджунгли, а еще выше — папоротники и папоротники-орляки. Деревья исчезли, и на самой вершине скальной горы образовался участок очень редкой растительности и скал, покрытых лишайником. Был еще дом.

Если бы это был город, мы могли бы забеспокоиться. Но один дом вселял надежду. Мы его вообще не видели, пока не спустились совсем низко, и даже тогда у нас не было полной уверенности, что это не руины и не естественное скальное образование. Изображение на экране было четким и четким, но покраснение было трудно рассмотреть. Всегда были некоторые искажения только из-за цвета.

Я нашел место для приземления на нижних склонах и посадил корабль. Когда мы вышли, мы потеряли большую часть нашего беспокойства. Мир был, как сказала Мать, прекрасен. Было позднее утро или ранний полдень, и небо было ослепительно чистым и голубым. Я начал сожалеть, что мы вообще высадились во внешнем мире.

Мы приземлились вдали от самого густого леса, и склоны над нами были относительно чистыми. Мы могли видеть дом высоко над нами, на вершине горы. Я внимательно осмотрел остров в поисках неприятностей и не увидел абсолютно ничего. Я снова посмотрел на белый дом на вершине горы, и мы все стояли и смотрели на него, как загипнотизированные.

Я приказал Лаво оставаться с кораблем, а остальные пошли вверх на холм, каждый из нас был вооружен пистолетом, но не ожидал, что придется его использовать. Мы все были несколько более расслаблены, чем могли бы. Подлесок, по которому мы шли, состоял из всевозможных растений, но в основном это были коричневые папоротники и ярко-зеленые поросли, похожие на мох. Там были поляны деревьев и странные одинокие особи, но они были невысокими и с крупными стволами, в отличие от более высоких и тонких лесных деревьев позади нас. Я все время оглядывался по сторонам, ища что-нибудь враждебное или необычное, но не было ничего, что могло бы насторожить мои страхи.

Дом казался обманчиво близким, и нам потребовалось два часа или больше, чтобы добраться до вершины крутого склона. Вокруг здания воцарилась тишина. Он царственно возвышался на самой высокой точке всего острова, на одном конце хребта, простиравшегося на несколько миль вдаль.

На верхнем этаже здания были ступеньки, ведущие на балкон, а на первом этаже не было видимого входа. Окон тоже не было, что наводило на мысль, что дом построен на гигантском квадратном блоке из белого камня. Мы подошли к дому со стороны со ступеньками, но прежде чем подняться по ним, обошли все здание вокруг, внимательно всматриваясь во все. Мы ничего не видели и не слышали, кроме очень далеких голосов моря и ветра.

Но когда мы завершили круг и вернулись на ступеньки, на балконе кто-то появился так внезапно, что мы все вздрогнули. Но мы пришли в себя с удивленным облегчением.

Это была женщина с длинными светлыми волосами, которые идеально ей подошли бы, будь она на несколько лет моложе. Дело не в том, что она была старой, но ее лицо достигло той зрелости, которая сочеталась с более строгим видом, чем предполагали длинные мягкие волосы. Глаза у нее были серые и осторожные, выражение лица тщательно контролировалось.

«Я пыталась поговорить с вашим кораблем по радио и радио, когда услышала, как он снижается», — сказала она. Ее голос был тихим и спокойным и мгновенно успокоил нас. Я все еще был настороже, но не ждал беды, а ее здесь вроде бы и не было. Она не смогла бы поднять наш корабль, потому что настройка все еще была на той частоте, которую мы использовали во время войны. Мы никогда не удосужились переключить шины с высоким содержанием омеги или радио на более нормальные каналы.

"Кто ты?" Я спросил.

«Мариана из Хилы», — ответила она.

«Этот мир — Хила?»

Она смеялась. "Конечно. Это мой мир. Я живу здесь." Я начал медленно подниматься по ступенькам, оглядываясь при этом вокруг себя и позади себя. Казалось, ее позабавила моя осторожность.

— Кто еще здесь живет? Я спросил.

«На острове Тиллс никто не живет, кроме меня. Есть и другие на других островах. Они сюда иногда приходят, но путь долгий, и их космические корабли уже не очень надежны. Они не могли выйти в гиперпространство или даже в другой мир».

— А как насчет парусных кораблей?

Она пожала плечами. «Это слишком далеко, чтобы без причины плыть на маленькой лодке».

Я вышел на балкон и посмотрел на ее дом. Он был аккуратным, чистым и хорошо построенным. Это была работа кропотливого архитектора, хотя и не очень изобретательного. Оно было слишком квадратным и геометрическим.

«Кто построил этот дом?» Я спросил.

«Вы задаете много вопросов», — сказала она. — Могу я спросить кое-что?

«Да», — ответил я.

«Виллу построил предыдущий владелец», — сказала она, отвечая или полуответив на мой первый вопрос. Потом она спросила меня, кто я.

«Меня зовут Марк Хаос», — объяснил я. «Эти люди со мной — Йоханнес Палмун, Мартин Флайр и Хосе Вандур. Мы сражались в войне Зверей и забрели в Промежуток времени, когда наши компьютеры отказали по пути домой в Аквилу. Мы снова пытаемся выбраться из этого».

«Это не должно быть слишком сложно».

"Это не легко. Как я уже сказал, наши компьютеры вышли из строя. Наши высадки оказались неприятными. Но мы думаем, что теперь знаем дорогу домой, и все, что нам нужно, это немного еды и воды, чтобы добраться туда».

Она улыбнулась нам. Это была непринужденная, вежливая улыбка, которая заставила меня задуматься о том, что она одна. Это была та улыбка, которой люди, живущие одни, никогда не научатся. Это была светская улыбка, предназначенная для официального приветствия незнакомцев. Это было неправильно.

«Надеюсь, что ваше приземление здесь будет более приятным», — сказала она.

— Я тоже на это надеюсь, — вмешался Палмун позади меня.

"Как давно ты живешь здесь?" Я спросил.

"Не очень долго. Вопрос нескольких месяцев». Меня успокоили. Но я не был полностью удовлетворен.

— И зачем ты сюда пришел?

Она пристально посмотрела на меня. Она жестом предлагала нам войти в ее дом через открытую дверь позади нее, но теперь остановилась и заколебалась. — Я думала, — сказала она, — что, задав этот вопрос, ты можешь потерять своих друзей в «Крессах Дьявола». Однако я пришел сюда из-за войны со Зверями. Я Зверь, но даже Звери пострадали от твоей войны. Есть люди, которым причинили неудобства, сделали бездомными. Все, что влияет на людей, влияет на зверей. Я был вынужден прийти сюда — меня доставил именно в это место человеческий корабль, человек, который знал об этом доме и хотел, чтобы я был в безопасности. Хотите знать каждую мелочь?»

Я пожал плечами, и мы вошли внутрь. Внутри дом был таким же чистым и красивым, как и снаружи. Там были удобные кресла и светильники, силовые кабели которых были со вкусом спрятаны внутри стен или под полом. Я предположил, что под домом стоит омега-генератор.

— Тебе нужна еда и вода? она сказала.

«Они нам очень нужны», — сказал я. «Мы были бы очень признательны, если бы вы нам помогли».

«На острове есть источник, — сказала она, — и у меня более чем достаточный запас еды. Вы можете иметь все, что вам нужно. У меня есть трансформер, а на острове много растительности, так что вы мне совсем не помешаете.

— Это очень любезно с вашей стороны, — сказал я. «Я думаю, что нам лучше взять это и уйти». Я не был неприятен ради этого. Я ничего не боялся. Я всего лишь был осторожен, стараясь избегать всего, независимо от того, выглядело это опасно или нет. Меня не особо волновало, была ли Мариана Хиланская беглецом от войны или убийцей, и я не обижался, потому что ей не понравилось, когда я спросил. Я просто хотел выйти и пойти домой. Больше меня ничего не интересовало.

Но Палмун, Флер и Вандур вовсе не горели желанием уйти. Да и Мариана не особо стремилась избавиться от нас. Они посоветовали мне не так торопиться и заявили о своем намерении остаться на некоторое время. Мариана помогла им спорить, и когда я обдумал этот вопрос, я не увидел ничего против. Я даже не чувствовал себя плохо по этому поводу. Меня легко убедить.

Итак, мы сели и поговорили о несущественном. Она дала нам еду, в которой мы так нуждались, и предложила вино. Мы даже дошли до мысли о бедном Лаво, который все еще находится на корабле и который, должно быть, задается вопросом, что с нами случилось. Каким-то образом прошел день и наступил вечер. Палмун спустился с горы за Лаволтом. Мы все были совершенно расслаблены — кажется, мы тянули жребий, чтобы решить, кто покинет группу и вернется на корабль. Я даже забыл, куда положил свою винтовку, хотя винтовка Вандура все еще была у него под рукой, а у Лаво все еще была своя. Предположительно, Палмун взял свой с собой, когда уходил, но я не уверен.

Вечер продолжился, и мне было очень приятно. Я впервые за много лет выпил хорошее вино. Мне стало стыдно за свою внешность впервые после битвы в Доме Звезд; на моей одежде все еще были следы прогулки по снегу по внешнему миру. Я услышал музыку впервые за несколько месяцев.

Музыка, я думаю, была лучше всего, и она, вероятно, принесла больше вреда, чем выпивка, хотя они оба действовали сообща. Я был расслаблен перед музыкой, но все еще был твердо привязан к настоящему и осознавал наше затруднительное положение. Но музыка унесла меня от всего этого. Это было мирно и вне времени. Это вернуло чувства, которые стали мне незнакомы, и снова расширило горизонт моих мыслей. Это было замечательно. Мой желудок был полон, и мои мысли блуждали. Я видел, как остальные слишком много пили и растворялись в музыке и присутствии женщины, и сам, не осознавая этого, делал то же самое.

Я не заметил, как наступила темнота, и не заметил, как изменилась музыка. Но оно изменилось, прежде чем полностью потерялось. Наверное, я бы и уснул, но тогда это было просто обычное пьяное опьянение. Я совершенно потерялся, не имея ни малейшего представления о том, что происходит или что произошло. Комната, Мариана и остальные растворились в чем-то другом. Ничто между ними не имело смысла, если вообще можно было сказать, что что-то во всей этой истории имело смысл.

Следующее, что я помню, это то, что я оказался под землей, где-то под виллой, возможно, внутри горы. Я был в комнате без стен. Я не знаю, насколько он был велик. Это могло продолжаться вечно — я так и не нашел никакой границы, хотя, если бы я был под землей, этому должен был быть конец. Повсюду были только зеркала. Зеркала были всех форм и размеров, плоские и изогнутые, искажающие в обоих измерениях. Зеркала образовывали лабиринты и туннели. Пол был каменный, но потолок был весь зеркальный. Повсюду были углы, но большинства из них не существовало, за исключением отражающих поверхностей. Каждый раз, когда я переезжал, все мое окружение менялось. Сначала я начал двигаться медленно. Я был в замешательстве и никуда не торопился. До меня сразу ничего не дошло, кроме странности. Не было ни страха, ни паники.

Я был очарован своими размышлениями. Большинство изображений моего лица были искажены и искажены, но на тех, где меня можно было узнать, я помню, что внимательно смотрел на себя. Раньше мне было бы стыдно за то, как я мог бы выглядеть после нескольких дней в космосе и на внешней планете, если бы не мылся и не брился. Но я не выглядел грязным и был побрит. Я просто выглядел странно. Я нашел зеркала, которые казались совершенно плоскими и должны были давать идеальное изображение, — зеркала обычные, без искажений. Но я в них выглядел по-другому. Все было немного не так, но не все одинаково. Это было все равно, что смотреть на другого мужчину, очень похожего на меня, который, возможно, был так называемым «двойником», но который просто не был мной. Я вообще не могу это объяснить. Высота была определенно неправильной, хотя я не мог понять, были ли изображения ниже или выше моего. Мое лицо было не таким круглым. Мои глаза были того же цвета, но они смотрели на меня по-другому. Как будто сквозь них смотрел другой человек.

Я начал искать выход. Я двигался по линиям и изгибам, поворачивая за углы и ища новые углы, надеясь найти дверь или проход, который выведет меня из зеркального лабиринта. Я никогда не поворачивал за угол, которого там не было — хотя большинство из тех, кого я мог видеть, не делали этого. Я был вполне способен и не казался ни капельки дезориентированным из-за обилия зеркал. Я мог отличить настоящее от отражения.

Но я не мог найти выхода. Я всегда оказывался в новом коридоре из искривленного посеребренного стекла, с новым ракурсом зеркал и новым расположением окружающих меня изображений. Я находил зеркала характерной формы снова и снова — зеркала, которые, я мог поклясться, были идентичны тем, которые я видел всего несколько мгновений назад, но изображения никогда не были одинаковыми, все всегда было разным, как узоры в калейдоскопе. Комната могла быть очень большой. Возможно, оно было гениально маленьким. Зеркала могли сдвинуться, когда я был повернут спиной. Я думал обо всем этом, но не мог сказать, что из них может быть правдой. Я не мог быть уверен ни в направлении, ни в скорости движения, ни в чем-то еще в море меняющихся отражений.

Я двинулся немного быстрее и наконец начал немного бояться. Я пыталась ползти по полу, приклеив глаза к камню, не позволяя зеркалам дезориентировать меня, но всегда оказывалась на холодной поверхности стекла. Я нащупывал желающих и обходил их, но все равно оставался в зеркальном зале.

Я нащупал кинжал, который должен был быть у меня за поясом, и нашел его. Я вынул его и подержал в руке, и мне стало немного легче. Но использовать его было не на чем. Там не было ничего, кроме стеклянных поверхностей, на которых были сотни и сотни изображений Марка Хаоса и изображений Марка Хаоса, все искаженные и несущие абсурдно большие или жалко маленькие волнистые кинжалы.

Я осмотрелся вокруг, сначала внимательно, пытаясь оценить и рассчитать, балансируя лезвие в дрожащей руке. Но я продолжал двигаться — слишком быстро, чтобы быть уверенным в своем направлении или положении. Как будто зеркала заставляли меня двигаться, влекли меня вперед. Как будто один из этих ужасно искаженных образов был настоящим Марком Хаосом, а я был всего лишь одним из его образов, проносимых за полированными серебряными поверхностями каждым его малейшим движением. Я остановил себя твердым усилием воли, сознательно доказывая, что я еще сам, что я все еще действую по своей воле. Я почувствовал острую необходимость разобраться в чем-то.

Я обшарил зеркала, в каждом из которых было бесчисленное множество образов — отражений и отражений отражений отражений… Я стоял совершенно неподвижно и просто двигал глазами, пытаясь заморозить весь искаженный Хаос до неподвижности. Я держал кинжал наготове и ждал, пока что-нибудь выдаст его присутствие, осмеливаясь пошевелиться. Я был уверен, что что-то произойдет, и был полон решимости быть уверенным, что мне будет жарко.

Краем глаза я, казалось, улавливал короткие движения, все соблазнявшие меня развернуться, последовать за ними и избавиться от паралича, охватившего миллионы лиц с кинжалами в сотнях кривых зеркал. Я начал потеть и болеть, поскольку все больше и больше убеждался в том, что есть движения , которые происходят не только в глазах.

Затем в зеркале справа от меня, определенно и позитивно, двинулось отражение, и я триумфально развернулся, чтобы поймать его в действии. Мгновенно все зашевелилось, и миллионы ртов раздались испуганным кудахтаньем и невероятно громким смехом. Несколько секунд это было ужасно пугающе, а затем абсурдно, когда я стиснул челюсти и увидел, как закрылись перекошенные рты. Леденящий душу смех внезапно стих.

Я приоткрыла рот и позволила легкому хихиканью вырваться наружу — и наблюдала, как оно скользило по огромной дуге ухмыляющихся ртов. Но я внезапно уверился, что были некоторые образы, которые не разделяли моего сомнительного выражения нереального веселья. Я был в этом уверен. Это были самые искаженные из них, те, которые делали меня похожим на биосозданного гиганта, или на Мать подземного мира, или на комического карлика. Эти со мной не смеялись. Я не мог сказать, что с ними произошло, но они отдалились от меня. Им надоело быть тем, кем я был, и подражать тому, что я делал, со своими сморщенными конечностями, горбатыми спинами и воздушными лицами. Они создавали свою собственную индивидуальность.

Я уже был напуган и дрожал. Теперь я был в полном ужасе. Я сделал короткую серию движений, размахивая руками и ногами, как бы сигнализируя. Поначалу почти все изображения копировали меня в отрывистой манере танца марионеток, но некоторые не повторялись, а затем все больше прекращалось, и все больше и больше. Я продолжал двигаться механически, надеясь подчинить их и заставить или подкупить их, чтобы они снова поделились моей личностью. Но они больше не хотели мне подражать. Они начали издеваться надо мной, вместо этого подавая свои идиотские, бессмысленные сигналы. И более половины изображений вообще не были Марком Хаосом.

Затем я вздохнул с холодным, леденящим пот дыханием облегчения, когда начал понимать, кто они такие. Я видел Пальмунов, Марианских островов, Вандуров, Лаво и Флейров, десятки и сотни из них — искаженных и отвратительных, но знакомых и утешительных.

Пальмуны бежали; Вандуры стояли неподвижно, подняв руки, чтобы от чего-то защититься. Лаво двигались по-кошачьи, глядя повсюду тысячами раздутых глаз. Марианцы смеялись. Все они были искажены, но всегда было понятно, что они делают. За исключением Флэрса. Хаосам, державшим в руках кинжалы, потребовалось много времени, чтобы понять, что делают Флейры. Я огляделся вокруг в поисках четкого изображения, но каждый раз, когда мои глаза двигались, все изображения перемещались, и я не мог найти четкого Флайра. Я снова начал двигаться, подбегая к Флэрам и пытаясь их поймать. Пальмунс побежал за мной, Лаво бежал рядом со мной. Марианские острова смеялись над нами, а Вандуры звали на помощь.

Я споткнулся и упал, и внезапно я нашел Флейра — Флейра . Он лежал на каменном полу, где я споткнулся о него, и был мертв как камень. Но он двигался. Клянусь, он был мертв, потому что лицо его было черным, а глаза твердыми, как мрамор. Его тело было ледяным, а сбоку на голове у него была дыра, в которую я мог бы засунуть кулак. Но он пошевелился, слегка дернулся и прошептал мне на ухо: «Болезнь. Не верьте этому».

Это напугало меня еще больше. К тому времени я, должно быть, превратился в трясущуюся развалину. Я не думаю, что меня так напугал не тот факт, что труп говорил, а то, что он говорил. Оно велело мне не верить в то, что зеркала могут отражать то, чего нет, не верить в то, что выхода нет, не верить в то, что мертвецы разговаривают. Это и слово «болезнь». Все, что это значило для меня, — это то, что я находился под воздействием вируса разума — что я находился в галлюцинациях и находился в серьезной опасности умереть от своего сна.

КРИВОЕ КОЛЕСО

В тот момент, когда я начал думать, в тот самый момент, когда слова Флера начали осознаваться, кто-то снова лишил меня чувств. Зеркала исчезли — утекли, как вода, унеся с собой своих странных, искаженных обитателей. Флер исчез под моими пальцами.

На мгновение наступила темнота, а затем я упал.

Я никогда не приземлялся. Я видел звезды вокруг себя. Я внимательно всматривался в них, пытался узнать, искал Млечный путь. Я вспомнил то, что однажды услышал от кого-то: «Слушай звезды». Я попытался. вспомнил, кто это сказал, и понял, что это был Ричард Штормград. Это было всего несколько месяцев назад, но оно казалось таким же далеким, как мое детство. Штормград давно умер, война закончилась, и я собирался домой.

Итак, я слушал звезды, и они говорили со мной. Они шептали мне на ухо сны. Я не понимал слов. В их словах был какой-то странный ритм. Я внимательно посмотрел на них и увидел, что они образуют узор. Это было похоже на гигантское кривое колесо в небе.

И звезды были убраны, и я посмотрел на море. Оно было далеко внизу, у подножия отвесной скалы чудовищных размеров. Волны глухо грохотали о сланцево-серые скалы. Безлунное небо было полно звезд, но не тех звезд, что составляли кривое колесо. Я пытался вспомнить странный узор звездного колеса, но не смог найти его нигде на небе. Но теперь я мог видеть Млечный Путь — такой же совершенно ясный и красивый, как тогда, когда я видел его в небе Черной звезды.

Я задумался, где я нахожусь, и огляделся. Позади меня были деревья и множество мясистых листьев. Шла запутанная борьба за высоту, не только за то, чтобы поймать солнечный свет для получения энергии, но и за то, чтобы поймать ветер, чьи пальцы могли выщипывать и уносить легкие крылатые споры, которые они несли. Джунгли казались густыми и очень обширными, когда они поднимались вверх по длинному склону, но над кроной леса я мог видеть более редкую область, уступающую место пустоте и камням, и белокаменный дом, где жила Мариана из Хилы.

В доме Марианы горел свет, и мне показалось, что я уловил далекие звуки музыки. Я внимательно слушал музыку и не совсем в нее верил. Ветер дул в мою сторону, но путь был очень долгий, и шум моря должен был заглушить любые слабые обрывки ритма, которые переносились ветром на все эти мили.

Но я автоматически начал следовать за музыкой, когда вошел в джунгли и потерял белый дом в путанице листьев. Я использовал воображаемую музыку как компас. В джунглях было холодно и сыро. Пробираясь мимо вялых, эластичных стеблей и губчатых листьев, я промок до нитки и снова начал дрожать. Я поранил руки о шипы. Я не знаю, как долго я был в джунглях. Между мной и чистой землей было несколько миль, и я, должно быть, двигался очень медленно, но вообще не мог отслеживать продолжительность. Пока я шел, не было ни рассвета, ни восхода луны.

Когда деревья начали редеть и позади меня остались свисающие занавеси из сырой плоти, мне стало гораздо легче двигаться. Я понял, насколько я устал, и огляделся в поисках корабля, думая, что сейчас нахожусь примерно на той же высоте, где приземлил его. У меня была идея отдохнуть в своей постели. Но корабля там не было. Я предположил, что он находится гораздо дальше от острова, чем я предполагал, а может быть, вообще на другой стороне дома. Итак, я пошел дальше.

Внезапно из темноты возникла фигура и произнесла мое имя кратким шепотом.

Это был Лаво.

"Где ты был?" — спросил он, и я вдруг подумал обо всех изображениях в зеркалах.

— Не знаю, — сказал я. «Я думал, что ты под землей, но потом оказался на скале. Я упал. — Ты видел звездное колесо? Я с трудом понимал, что говорю, но Лаво, видимо, понял, что я имел в виду.

«Вандуру нужна помощь», — сказал он. «Он позвонил нам. Ты его видел?"

«Нет», — ответил я.

«Мы должны найти его. Вернувшись в дом.

Он повернулся, и внезапно вспыхнул белый свет выстрела из винтовки. Он попал Лаво в грудь и отбросил его назад. Чья-то рука ударила меня в грудь, и я нырнул в укрытие. У меня не было винтовки, а нож я каким-то образом потерял по пути между зеркальным лабиринтом и скалой. Я был беззащитен перед неизвестным злоумышленником.

Тень побежала вперед, и я поднялся ей навстречу.

«Палмун!» Я ахнул.

«Уйди отсюда!» — слабо крикнул он и отчаянно потянул меня. Я споткнулся на несколько ярдов, прежде чем мое запястье наткнулось на что-то, что держал Палмун. Это была винтовка.

"Это был ты!" Я сказал. «Ты застрелил его. Но почему?"

"Смотреть!" — прошипел он, и я обернулся на своем шатающемся беге.

Лаво, мертвый, каким только мог быть человек, с обугленными ребрами и превращенными в пепел сердцем и печенью, поднимался из грязи и шел за нами.

«Беги», — сказал Палмун, и я побежал.

— А что насчет Вандура? Я сказал, когда мы бежали. «Лаво сказал, что ему нужна помощь».

— Он мертв, — сказал Палмун сквозь стиснутые зубы. "Я убил его."

Не останавливаясь в своем шатком беге, я ударил Палмуна по шее боковой стороной руки, как топор, и отобрал у него пистолет, когда он упал. Он застонал и попытался встать. Я остановился и прикрыл его.

"Как ты думаешь, что ты делаешь?" Я закричал. «Убийство людей. Кем ты себя возомнил? Они были моей командой, нашими друзьями. Разве ты не понимаешь? Что с тобой случилось?"

Палмун поднялся на ноги и бросился на меня в злобной атаке. Я видел его глаза, почти светящиеся в густой темноте, и видел пену, выступающую на его губах. Мне пришлось застрелить его, иначе он убил бы и меня. Другого способа остановить его у меня не было. Он был совершенно сумасшедшим. Я снес ему голову в упор, а затем он ударил меня, все еще на бегу. Я откинулся назад, запыхавшийся и весь в синяках, а он в длинном пике пролетел прямо надо мной.

Пай снова встал и пошел за мной. Когда он кончил, его голова разваливалась на куски. Он был полностью и абсолютно мертв. Но он все равно приходил.

Я развернулся и побежал так быстро и так далеко, как только мог, крепко сжимая винтовку в руке. Я не видел смысла бороться с мертвецами. Я бежал в гору, всю дорогу рыдая и тяжело дыша, не осмеливаясь оглянуться по сторонам, опасаясь того, что могу увидеть. Я достиг вершины холма и ступенек на балкон виллы Марианы. Я споткнулся и поскользнулся на полпути. Большую часть пути я падал вниз, повредив голени, ударившись о каменные ступени, и отчаянно хватаясь за опору, чтобы удержаться на ногах.

Я практически дополз до вершины, а затем наконец оглянулся назад и вниз. Ничего не было видно. На острове было тихо, и далекий шум моря приятно смешивался с более близкими и громкими звуками нежной музыки.

Я выдавила слезы из глаз и покачала головой. Прохладный ночной воздух снял с меня пот и вызвал головокружение. Внезапно, даже не осознавая, что иду, я оказался внутри и сел. Со мной разговаривала Мариана Гильская. У меня возникла страннейшая мысль, что мы уже давно сидим и разговариваем, хотя я знал, что всего минуту назад был на улице.

Я пытался прислушаться к тому, что она говорила, но хотя сами слова были в порядке, и все было вполне здраво, разумно и обыкновенно, я не мог понять. Ничто не казалось разумным, и я был в ужасном замешательстве. Она встала и подошла ко мне. Она опустилась на колени рядом со мной и посмотрела мне в глаза. Она перестала говорить и просто смотрела.

Я снова посмотрел на нее. Я не мог видеть ни ее длинных светлых волос, ни натренированной улыбки. Я мог видеть только ее глаза и звезды в ее глазах. Они двигались, и я внезапно почувствовал музыку, которая все еще тихо поднималась и опускалась на заднем плане, перекрывая слабый шум моря.

Звезды в ее глазах двигались, падали от добрых голубых радужных оболочек к глубоким, трагическим зрачкам, двигались и вращались, образуя безошибочные формы двух кривых колес. Я знал, почему звезды, которые я слушал, были не теми звездами, которые я видел на небе.

Позади меня послышался легкий звук, она посмотрела вверх и мимо меня, и кривые колеса развалились и потеряли свое волшебство. Она поднялась и начала двигаться с бешеной скоростью и точностью. Но она была недостаточно быстрой. Все, что она намеревалась сделать, осталось невыполненным.

Луч палящего света ударил ей в лицо. Я ожидал увидеть, как он сгорит и почернеет, но этого не произошло. Вместо этого оно текла и менялась. Бледно-белая кожа стала серебристой, а ее длинные светлые волосы растаяли под поверхностью серебряной кожи. Ее груди сморщились под контурами белого платья, а сама ткань стала такой дымчатой и блестящей. Она выросла в росте, а ее конечности удлинились.

Ее голубые глаза стали золотыми, а затем вишнево-красными. Губы у нее вообще исчезли, а во рту вместо жемчужных зубов была металлическая паутина.

А затем ее лицо расплылось и исказилось, как будто искаженное зеркало превратило его в насмешливое изображение. А затем она медленно и очень грациозно упала назад.

Я обернулся, пытаясь повернуть быстро, но безуспешно, чувствуя твердый металл пистолета, который держал между своими сверхчувствительными пальцами и поднимая его, чтобы выстрелить. Ствол был отброшен стволом аналогичного оружия. Я обнаружил, что смотрю в лицо человека, которого никогда раньше не видел.

Наступил момент очень глубокого молчания. Музыка исчезла. Затем он поймал меня, когда я упал, и весь мир остановился.


ХАОС И ИВЕЙН

Однажды ночью они вышли в сад, когда было уже очень поздно, и на безоблачном небе сияли все звезды.

«Теперь они так много для меня значат», — сказал Хаос. «Я с трудом могу больше смотреть на них».

«Где временной разрыв?» она спросила.

"Я не знаю. Я даже не могу назвать звезды. Я был близок к ним – почти слишком близко. Но они все еще для меня чужие. Сейчас они значат больше, чем когда-либо раньше, но они так же далеко, когда вы стоите на твердой земле и смотрите на них снизу вверх».

«Я пробовала их слушать», — сказала она. — Но я вообще ничего не слышал.

Он посмеялся. «Эта глупая фраза!» он сказал. «Не беспокойся об этом. Полагаю, им есть что сказать только в том случае, если есть что-то, что ты хочешь сказать самому себе. На самом деле это не звезды говорят. Это ты разговариваешь сам с собой».

— Значит, мне нечего себе сказать? В ее голосе была странная резкость.

Он посмотрел на нее с некоторым недоумением на лице. «Почему это важно? Странно это говорить. Ты слишком внимательно слушал то, что я хотел сказать. Я увлекаюсь, пока говорю, потому что ты так умело слушаешь. Я никогда раньше не разговаривал с таким сочувствующим ухом. Я высокомерный человек. Нехорошо меня так воодушевлять».

«Мне нравится слушать вашу историю».

«Это не очень хорошая история», — признал он. «У него нет морали, и он никуда не ведет, кроме как сюда. И где тут еще один шаг на пути к дому. Я не уверен, что мои приключения очень интересны. В них слишком много меня».

Она выглядела подавленной

— Тебе не обязательно идти, — сказала она тихо.

"Что ты имеешь в виду?"

«Тебе не обязательно уходить, если ты не хочешь».

«Не глупи. Я должен уйти. Не только из-за твоего отца — хотя это веская и достаточная причина. Конечно, не из-за тебя. Это из-за меня, того, кто я есть, того, что в конечном итоге должно со мной случиться. Я должен идти домой. Конечно, вы можете это видеть. По моему мнению , хотя бы для того, чтобы снова найти Аквилу, мне придется вернуться туда».

Она вошла внутрь и оставила его одного слушать звезды.


ЧЕЛОВЕК ОТ ОТЧАЯНИЯ

Я проснулся в крошечной комнате с металлическими стенами. Меня положили на узкую кровать, а рядом со мной сидел мужчина.

"Где я?" Я спросил.

«На борту космического корабля. Мне пришлось оставить твое позади. Это было бесполезно».

"Кто ты?" Я посмотрел на него, впервые сосредоточив взгляд. Мой первый вопрос был просто рефлекторным. Это был человек, которого я видел – или думал, что видел – на Хиле. Это был мужчина, который застрелил Мариану и превратил ее в металлическое существо, пока она умерла. Это был высокий мужчина с темной кожей и карими глазами. Его волосы, одежда и даже черты лица были аккуратными. Он сразу показался мне аккуратным человеком. Но самым важным в то время казалось то, что на нем не было знака Зверя. Он был человеком, по крайней мере, так казалось.

«Я посланник», — ответил он. — Меня послали помочь тебе.

"Как вы меня нашли?"

«Я не нашел тебя. Я нашел другого».

«Мариана?»

"Я не знаю. Игрушка. То, что я уничтожил».

«Это был робот?» Он кивнул. — Я не понимаю, — сказал я неуверенно.

«Нет», — сказал он. — Ты даже не подозревал. Он пытался уничтожить тебя. Каждый из вас, один за другим. Это заставило вас уничтожить себя. Оно убило Флера — сумело оторвать его от остальных, пока вы все были заняты. Остальные убивали друг друга, пока не остался только ты. Я прибыл туда как раз вовремя.

«Мне пришлось убить Палмуна», — сказал я ему. «Он убил Вандура и Лаво. Перед смертью Флейр рассказал мне о психическом вирусе. Я это почувствовал — должно быть, это свело Палмуна с ума.

«Не было никакого психического вируса. Игрушка сама подкинула эту идею, чтобы держать вас в замешательстве».

— Но Флер рассказал мне.

— Вероятно, он уже был мертв. Я вспомнил дыру размером с кулак в голове Флейра.

«Но, должно быть, это был разумный вирус», — возразил я. — Должно быть, она подбросила его нам с напитком.

— Ее не было.

Я внезапно сел, желая докопаться до сути этого дела, и моя голова перевернулась. Я зажмурился и медленно пришел в себя. «Наверное, там был вирус. Все это был бред, никакой связности. Там были зеркала, и звезды, и время продолжало прыгать. Как еще все это могло произойти?»

«Кривое колесо».

— Я не понимаю, — сказал я снова.

Он объяснил полностью: «Это была ложь. Всё целиком, от начала до конца. Была только игрушка и кривое колесо. Колесо — это вещь, которая позволяет вам видеть и чувствовать вещи, которые не являются правдой. Но только если вы готовы им верить – если вы хотите им верить или если это может обманом заставить вас их принять. Это не будет принуждать ваш ум, потому что, если вы будете сопротивляться, влияние будет нарушено. Он может только шептать ложь и позволять вам оценивать ее и принимать вместо правды. Это ловкий лжец, но если распознать ложь, его побьют.

«Но немногие мужчины признают правильную ложь. Ральф Орлиное Сердце заглянул в кривое колесо, и это помогло ему поверить в свои мечты. Он был сильным человеком, но, как и у всех, у него были свои слабости. Он всегда был слишком страстно увлечен своими мечтами. Кривое колесо Хельяниты дало ему дополнительный импульс, необходимый для того, чтобы воплотить их в жизнь.

«А Дэвид Старберд был готов влюбиться в Анжелину из Сулы. В обычных обстоятельствах он мог бы не прислушаться к этой любви. Он был романтиком по натуре; любовь была частью его жизни, с которой он был знаком. Он знал ее опасность и не стал бы ее переоценивать, если бы не поощрение кривого колеса. Оно заставило его слишком сильно поверить в свою любовь. Это убедило его, что, наконец, одна из иллюзий, которые он изо всех сил пытался навязать себе, стоила того. Все хотят влюбиться.

«И вот, вместе с Орлиным Сердцем и Звездной Птицей, кривое колесо устроило Зверю войну.

«Это тоже помогло войне. Кривое колесо заставило Хуана Кастансу вызвать человеческий флот на Каменный Лук. Ему удалось убить его с помощью мечты — у многих людей есть мечты, которые могут их убить. Невозможно узнать, что сказало ему кривое колесо — возможно, предательство Зверя, которого он наполовину ожидал после Мериона, стало реальностью. Я не знаю точно, как колесо попало в Кастанцу, но подозреваю, что он был трусом. Возможно, когда-нибудь он расскажет нам.

— Он мертв, — прервал я. Опрятный человек улыбнулся и вернулся к своей лекции. Я думаю, ему нравилось быть загадочным. Он мог бы многое мне рассказать, но не рассказал.

— Кривое колесо убило и Хорнвинга, — продолжил он. «Оно застало его в самой глубине депрессии, в самом худшем его характере. По истечении этого времени он вернулся бы как реальная сила, чтобы противостоять разграблению Дома Звезд. Он бы занял место Штормграда. Он действительно ненавидел тебя лично. Но кривое колесо шепнуло ему, чтобы он выбрал другую дорогу, покончил жизнь самоубийством. Хорнвинг никогда не любил прямых действий и решительных решений, особенно против течения мнений. И поэтому он послушался.

«И сам Штормград. Насколько сильно он действительно любил Саула Слейвсдрима и насколько это поощрялось? Штормград был один на Диадеме во время битвы в системе Камак. Возможно, он тоже заглянул в кривое колесо. Даже Штормград не узнает.

— Откуда ты все это знаешь? Я спросил его.

«У нас есть доступ к уникальному хранилищу информации. Все люди, о которых я упоминаю, мертвы.

Я проигнорировал его загадочный комментарий как неуместный и вернулся к своему собственному опыту. Я рассказал ему в мельчайших подробностях все, что происходило со мной во внутреннем мире.

— Да, — задумчиво сказал он, — Флайр, вероятно, был прав, и Хелджанита каким-то образом привела тебя в систему. Ваше приземление во внешний мир, вероятно, было неожиданным.

«Игрушка могла показать вам все кривое колесо в любой момент — возможно, когда вы добрались до виллы и посмотрели на фигуру на балконе. Вы все боялись того, что можете увидеть, устали от неприятностей и отчаянно хотели найти что-нибудь приятное. Вы хотите найти покой, музыку и красивую женщину. Вам нужна детская фантазия, и кривое колесо создает ее для вас. Он теряет тебя в наплыве музыки и алкоголя – все это воображаемое. Он мягко освобождает вас от самих себя и оставляет вас дрейфовать, а также ловит Лаво.

«Игрушка хочет тебя убить, но у нее возникают трудности. Влияние не столь эффективно, как могло бы быть. Одна и та же мечта никогда не подойдет пяти разным людям. Он немного изношен. Палмун обеспокоен, Лаво осторожен. Вандур все еще держит свой пистолет. Флейр — самое слабое место, потому что он самый изобретательный, самый восприимчивый к мечтам. Итак, он забирает Флера, выманивает его наружу и убивает. В то же время ваша мечта умирает, поэтому ее заменяют зеркала, чтобы дезориентировать и выиграть время. К тому времени, когда все рушится, Флейр мертв, и его можно использовать для внедрения идеи вируса разума.

«Это было умно, потому что это означает, что с этого момента ты примешь мечту. Ты даже видишь кривое колесо, но тебе всё равно. Вы принимаете это как часть галлюцинации. Вы не подвергаете это сомнению и не отрываетесь от этого. И тогда каждый из вас уязвим. Это настраивает друг против друга, все остальные безумны и опасны, поэтому вам придется убивать, чтобы защитить себя. Они все готовы признать необходимость убивать друг друга. Они были вместе слишком долго — и ты тоже. Вы все действуете друг другу на нервы.

— Итак, есть только ты. Остался только один, а дальше все легко. У вас есть пистолет, и вы можете им воспользоваться, но игрушка может заставить вас забыть о нем. Как красивая женщина, он может подобраться к вам достаточно близко, чтобы убить без малейшей опасности для себя. Красивая женщина берет тебя на руки.

— А игрушка Хельяниты сломает тебе шею.

Я посмотрел на него, впечатленный, но не до конца убежденный. Это было так полно, так авторитетно. Все вещи подошли по размеру и были аккуратно разложены. Но это был аккуратный человек, и я был уверен, что он мог бы найти любое объяснение, которое бы одинаково хорошо соответствовало всем фактам. Но в этом была доля правды, даже если я и сомневался.

— Значит, ты спас мне жизнь? Я сказал.

"Да."

"Почему?"

«Потому что Хельянита хотела тебя убить. Все, что служит делу Хельяниты, противоречит нашему. Мы стараемся остановить его, когда можем».

«Почему Хельянита хочет меня убить?»

Он не знал ответа на этот вопрос. Это отразилось на его лице, когда я спросил. Ему не нравилось оставаться без ответа. Это было бы нехорошо, если бы у него не были готовы все ответы.

«Он, должно быть, боится тебя. Вы должны быть в состоянии сделать то, чего он не хочет от вас. Вы один из наименее управляемых выживших в войне Зверей. Ни Каин Рэйшейд, ни Джадсон Танцор Смерти не могут представлять для него серьезной угрозы, но ты менее предсказуем.

«Я ничего не мог сделать, пока был заперт во Временном разрыве из-за неисправных компьютеров».

— В конце концов ты бы выбрался. Возможно, Хельянита не могла рискнуть, если вы уйдете. Возможно, он думал, что, пока вы еще находитесь во Временном разрыве, вы сможете найти дорогу к нам и объединить свои силы.

"Но почему? Кто такая Хельянита? Какие у него игрушки? Кто такие «мы», о которых вы постоянно говорите? Куда вы меня везете?" Если бы я задавал вопросы по одному, возможно, я получил бы разумные ответы, но они приходили все в спешке, и он давал лишь поверхностный ответ.

«Я отвезу тебя в Отчаяние», — сказал он. «Человеку по имени Даркшкар, которого иногда называют коллекционером. У него есть все остальные ответы. Я всего лишь посланник. Хельянита и его игрушки — враги как вашей галактической цивилизации, так и всего, во что мы верим».

Меня это не удовлетворило. Я хотел сразу же получить больше ответов, а не обещаний о том, что Даркшкар мог мне рассказать. Но когда я попытался уговорить его и разволновался, я обнаружил, что мне очень плохо. Моя голова как будто лопнула.

«Вы больны», сказал он. «Ты очень болен. Кривое колесо оставило свой след».

Я каким-то образом оторвался, впадая в бессознательное состояние. Кажется, с тех пор это вошло у меня в привычку. Он был прав: кривое колесо оставило неизгладимый шрам, когда управление им внезапно вырвалось. Я так и не оправился от этой болезни. Мне было очень больно, когда мечты, которые наступали, внезапно исчезли.


ТЕМНЫЙ ШРАМ

Темный Шрам Отчаяния — страстный верующий. Он верит в стабильность, постоянство, баланс и мир. Он верит в автоматизацию, механизацию, а также в закон и порядок. Он считает, что счастье заключается в спокойствии и свободе от тревог. Он считает, что злейшим врагом человечества является неопределенность. Он — увеличенная и лучшая версия Deepness of Ciona.

В мире Darkscar есть еще миллиарды тех, кто верит в то же самое. Их мир стабилен , постоянен, сбалансирован и миролюбив. Вся их вселенная автоматизирована и механизирована. И они счастливы . Так что, возможно, Darkscar абсолютно прав.

Но есть и те, кто не согласен. Всегда есть несколько человек, которые упорно отказываются быть счастливыми в своем идеальном окружении. Они утверждают, что любят нестабильность, непостоянство, дисбаланс и конфликты. Они извращенцы. Не существует никакой мыслимой причины, генетической или экологической, для существования этих людей — этих врагов разума. Они просто случаются — случайное попадание факторов в идеально упорядоченную систему. И их существование бросает тень на убеждения Темного Шрама – не очень большие сомнения, потому что горстки из многих миллиардов вряд ли достаточно, чтобы оправдать отказ от всей философии. Но они существуют, и на краю рая есть крошечная заноза неопределенности.

По мнению Даркшрама, рай не должен подвергаться опасности из-за горстки извращенцев. Они незначительны и не могут привлечь к ответственности всю философию порядка. Неправильная философия, а извращенцы не имеют права на существование.

Даркшкар в каком-то смысле храбрый человек. Он герой, защищающий свои убеждения. Его любовь к равновесию и его счастье — это вещи, которые стоит защищать, и чтобы защитить их, он готов безжалостно выслеживать и истреблять беспорядок. Он будет идти на риск, сталкиваться с неожиданностями, вести почти беспорядочную жизнь, чтобы сражаться в битве, в которую он верит. Он почти готов опуститься до уровня врага в своей безжалостной борьбе за защиту своего драгоценного общества от расстройство.

И это, следовательно, парадокс: Темный Шрам Отчаяния рад и счастлив бороться за свои убеждения. Он горд и счастлив вести беспорядочную жизнь, чтобы бороться с беспорядком. Он готов использовать беспорядок для великого дела разрушения беспорядка и искоренения непостоянства во вселенной.

Если Темный Шрам Отчаяния счастлив выполнять эту работу, разве он не такой же извращенец, как и люди, с которыми он сражается?

Действительно ли Темный Шрам Отчаяния оказался в ловушке обстоятельств в своем стремлении победить Хелджаниту, Создательницу игрушек? или он попал в ловушку собственного парадокса?


ХАОС В ОТЧАЯНИИ

Мы приземлились на планете Отчаяние. За весь полет я ни разу не выходил из своей крохотной каюты. Мне было очень плохо, и я мог только стоять, не говоря уже о том, чтобы ходить. Я думаю, что, должно быть, подхватил какой-то вирус в подземном мире внешней планеты, потому что на меня определенно повлияло физически то, от чего я страдал. Психическое расстройство, вызванное кривым рулем, не могло сделать со мной всего того, что утверждал порядочный человек.

Только когда мне помогли покинуть корабль, я узнал, какой это странный корабль. Он был приземистый и округлый, а двигатели космического двигателя были спрятаны в карманах, а не закреплены на талии корабля. В носовой части корабля находилась стеклянная полусфера, внутренняя часть которой была защищена металлом, так что сквозь них ничего не было видно. Но они явно были спроектированы так, чтобы пилот мог — при желании — заглянуть в гиперпространство.

«Это невозможно», — сказал я самозваному посланнику. Выяснив причину моего комментария, он признал мою правоту и пояснил, что корабль проектировался для пилота-робота, а не для человека. Он намекнул, что это обычное положение дел в его мире. Я вспомнил его «уникальный источник информации», который позволил ему рассказать мне историю кривого колеса.

"Откуда ты?" Я спросил.

Он пожал плечами.

"Будущее!" Я обвинил. «Вы пришли из будущего».

«Нет», — ответил он, возможно, немного грустно, но все же с легким превосходством, поскольку в его распоряжении были бы все ответы, если бы он только хотел быть коммуникативным. «Это очень умно с вашей стороны. Но это неправда. Моя вселенная вообще нигде. Его не существует».

Моя изобретательность не смогла дать альтернативного объяснения и не смогла найти никакого смысла в его словах.

— Отвези меня к своему Темному Шраму, — устало сказал я. «Я слишком болен, чтобы играть в угадайку».

— Мне очень жаль, — сказал он (думаю, так и было), — но я не знаю, как много он вам расскажет. Я только выполняю приказы».

«Надежное убежище от некомпетентности», — сказал я злобно. “Очень чисто и аккуратно.” Я был не очень справедлив, потому что он поддерживал меня в то время, пока вел меня через большое собрание, и без его помощи я бы рухнул на шагающие камни. Но он просто отказался снова говорить и, похоже, не особо обиделся.

Мы направились к большому впечатляющему зданию, которое казалось достаточно мрачным и неприступным, чтобы соответствовать названию планеты. Я не мог особо обращать внимание на свое окружение, потому что единственное, что я заметил в тот момент, было небо.

Когда мы вышли из корабля, я думал, что сейчас ночь, но небо было темно-бронзовым, а не черным. Солнце стояло в небе, хотя и появлялось лишь на краткие мгновения за быстро движущимися облаками. Облака были самых разных странных цветов: свинцово-синие, сернисто-желтые и все оттенки серого. Само солнце было сияющим имперским пурпуром. Когда я увидел, как оно скользило по синей подушке, освещая край облака сверкающим красным светом, я очень сильно вспомнил об обреченном солнце черной звезды. Однако сравнение было в основном обусловлено эффектом, а не каким-то большим сходством.

Это было очень красиво, звезды и небо, но это была холодная, удушающая красота смерти и тьмы. Я мог понять, почему они назвали мир Отчаянием. Это был самый отчаянный мир, который я видел во всей галактике. Другого мира, подобного этому, быть не могло. Это было чуждо.

Мы вошли в здание, и по слабоосвещенным коридорам, и вверх на мурлыкающем лифте. В конце концов мы достигли самой вершины, и я внезапно почувствовал себя сильным. Я стряхнул поддерживающую руку и, когда двери лифта открылись, вышел один. Мой сопровождающий, несколько удивлённый, задержался рядом, затем шагнул обратно в лифт и исчез.

Я вышел в комнату с окнами вместо стен и огромным стеклянным куполом вместо потолка, который позволял комнате купаться во всей красе великолепного неба.

Под моими ногами был ковер, белый и мягкий. В комнате тоже были диваны, и я с благодарностью сел, прежде чем увидел мужчину, который стоял и ждал меня.

Я не думаю, что когда-либо меня так впечатлил мужчина. Я думаю, он напоминал мне Ричарда Штормвинда, но разница была огромная. Штормград был великим человеком, но вселенная швыряла его, как морскую пробку. Он был пешкой обстоятельств, движимой внутренним смятением. Он был неадекватен для реализации своей личности — то, что он просил от себя, было больше, чем мог дать любой человек.

Но этот человек мог это сделать. Этот человек был в мире с самим собой. Его силы были ограничены, и он мог нести все свое бремя величия.

«Меня зовут, — сказал он, — Темный Шрам Отчаяния». Его голос был похож на голос Орлиного Сердца, но Орлиное Сердце, по сути, было фальшивкой — он всегда звучал немного высокомерно, когда представлялся в такой помпезной манере. Этот человек этого не сделал. Этот человек действительно мог бы справиться с этой задачей.

«Я Марк Хаос», — сказал я. Он кивнул, как будто узнал меня и хорошо знал. На самом деле он знал обо мне кое-что — почти столько же, сколько и я, хотя, похоже, это было не так уж и много.

«Я знаю о твоих подвигах во время войны со Зверями», — сказал он. «На самом деле, я знаю о них больше, чем кто-либо другой, кроме вас самих. Вы проделали большую работу для продвижения дела Хельяниты-Изготовительницы игрушек, хотя, конечно, вы об этом не знали. Но теперь он хочет убить тебя. Можете ли вы подумать, почему?»

Даркшкар, очевидно, верил, что нельзя терять времени даром. Неуместности его не интересовали. — Во-первых, — сказал я, чувствуя себя немного неловко, — я хочу знать, кто вы и кто такая Хельянита, Изготовительница игрушек, и что вы оба пытаетесь сделать. Я не могу ответить на ваш вопрос, пока не узнаю.

Он сразу ничего не сказал. Он посмотрел сквозь стеклянный купол на грозовое небо. Я тоже поднял глаза; мои глаза словно магнитом притягивались к тому, на что он смотрел. Солнце все еще было там, где я видел его в последний раз, окруженное облаками, но не затменное. Он лежал под своим разноцветным пальто, царственный и непринужденный.

«Это самое странное солнце, которое я когда-либо видел», — сказал я, потому что чувствовал себя обязанным сказать что-нибудь, чтобы заполнить тишину.

«Оно всегда здесь», — сказал Даркшкар. «Эта планета больше не вращается вокруг своей оси. Солнечный прилив замедлил его и в конечном итоге остановил; не совсем, конечно, но день у него такой же длины, как год, и лицо это всегда обращено к солнцу. Эта планета является самой старой во всей галактике. Должно быть, та звезда когда-то была большой и яркой. Он сиял, когда ядро галактики было заполнено дрейфующим газом и туманом звездного света. Эта звезда и ее планета на самом деле вообще не принадлежат галактике. Они продукт другой эпохи».

Он резко вернулся к этой теме. «Я тоже инопланетянин», — сказал он. — Мне здесь не место, и Хельяните, Создательнице игрушек, тоже.

"Откуда ты?" Я спросил.

«Это трудно объяснить», — сказал он. «По отношению к здесь это нигде. Его не существует и никогда не может существовать. Это мир, выросший из цивилизации Адама Декабря. У него во многом такое же прошлое, как и у этого. Можно сказать, что это было далекое будущее не такого уж и далекого прошлого. Я лучше расскажу тебе, как это было, пока я был там, а потом расскажу, что произошло. Тогда вы сможете понять.

«Мой мир представляет собой галактику, которая немного старше, но по сути мало чем отличается от той галактики, которая есть сейчас. Полагаю, звезды немного тусклее, но никто не заметил разницы. Десять тысяч лет — едва ли мгновение в космических масштабах времени.

«Наше общество обязано своим фундаментом человеку по имени Адам Декабрь. Прогрессу на пути к совершенному порядку и гармонии угрожал лишь однажды человек по имени Ральф Иглхарт, который ничего не смог добиться и умер, так и не осуществив свои мечты. Сразу после волнения, вызванного Орлиным Сердцем, человек по имени Пол Каденс, который в своем роде был таким же великим человеком, как Адам Декабрь, стер печать Зверя со всех людей и, таким образом, устранил единственную точку уязвимости, которая могла бы служил очагом недовольства. Вы не слышали о Поле Кейденсе. Вы убили его отца, когда он был еще ребенком. Его отец был сыном Александра Блэкстара и Сеары Хоум.

«На мой взгляд, мой мир был идеален. Оно было другим — сбалансированным и мирным. Все, кроме очень немногих, были счастливы. Все работало гладко. Я знаю, что ты не разделяешь моей уверенности в этих добродетелях. Возможно, вы правы, и слишком много регулирования было, слишком много плавности. Но если бы вы жили с таким спокойствием и счастьем, я думаю, вы были бы так же готовы защищать его, как и я. Или, возможно, будет.

«Идеальная гармония действовала как раздражитель для определенного типа людей. Без всякой причины появились повстанцы. Им нравилось трение. Им нужно было трение. Они не могли жить с остальными из нас, но идти им было некуда, потому что в моем мире даже Дьявольские Локоны были частью великой галактической машины. Психохирургия была единственным решением. Их пришлось превратить в разных людей.

«Но, конечно, они сами так не считали. Они были теми, кем были, и не хотели, чтобы их превратили в кого-то другого. Право было на их стороне, и справедливость. Я не фанатик, как и тысячи миллиардов людей вроде меня. Это был просто вопрос приоритета. Мы должны были защитить себя и свои убеждения. Мы не хотели, чтобы наше счастье было разрушено. Итак, мы преследовали повстанцев и превратили их в мирных людей.

«Не поймите меня неправильно. Мы не были полицейскими, наказывающими преступников. Мы не выносили моральных суждений — только логические. А поскольку все было гладко, автоматически и идеально, мятежников было легко найти, легко поймать и легко изменить. Их было очень мало. Те, кому удавалось какое-то время выжить, были злы и напуганы. Отсутствие возможности для самовыражения напоминало клетку. Сама их редкость делала каждого из них одиноким, а одиночество заставляло их ненавидеть других людей и хотеть причинить им вред. Они не могли с этим поделать, но мы не могли этого допустить.

«Затем, однажды, из того же ниоткуда, откуда они все пришли, появился особенный бунтовщик. Этот бунтарь был достаточно умен, чтобы видеть все это, видеть нашу точку зрения так же хорошо, как и свою собственную. Он мог скрыть свой бунт внутри себя и работать тайно. Он изгнал всю свою боль и разочарование, свою потребность расстраивать и разрушать глубоко в свою личность. Оно грызло жизнь Ида и увеличивалось, пока он был в тюрьме. Его жажда хаоса и раздора не могла оставаться неудовлетворенной вечно, но ее нельзя было раскрыть или потворствовать ей. Это было «уходи или сойди с ума».

«Возможно, он действительно сошел с ума. Возможно, само его бунтарство было психическим раком. Я не могу его судить. Его звали – есть – Хельянита Изготовительница игрушек. Он зарабатывал на жизнь изготовлением игрушек — умных, гениальных игрушек, которые радовали других людей, но только усугубляли его собственное недовольство. Он был настолько умен, что мог создавать игрушки, способные делать все. Он хотел создать игрушки, которые могли бы разрушить всю галактическую цивилизацию. Он хотел завоевать галактику, навязать ей свою версию разобщенности и Ада.

«Но выхода не было; у него не было ни малейшего шанса. Не было никаких разногласий, которые можно было бы разжигать, никакой ненависти, которую нужно было бы размножать, никакого семени сомнения, которое нужно было бы взращивать. Один человек со своими игрушками ничего не сможет сделать. Но Хельянита была блестящим человеком. Он пришел в единственное место, где мог делать то, что хотел. Он нашел дорогу в прошлое. Он построил машину времени, которая высосала всю энергию из целой планеты и отбросила Хельяниту, крошечный космический корабль, и некоторые из его игрушек на десять тысяч лет назад. Пока он не осушил планету власти, мы даже не знали, что он существует. Но как только мы это сделали, мы очень испугались. Его нужно было остановить. Он оставил после себя достаточно, чтобы мы могли скопировать его машину и послать человека обратно, чтобы остановить его – при необходимости, убить его – чтобы стереть его присутствие в прошлом. Но я опоздал. У нас не было такой силы. И нас было двое, а не один. Мы и наш космический корабль опоздали всего на несколько лет. У Хельяниты было время разработать свой план. Кривое колесо, одна из лучших игрушек Илла, уже сделало большую часть своей работы. У нас не было возможности остановить его. Всего через несколько дней после моего прибытия в это время история начала меняться. Семена Звериной войны были посеяны.

«У нас не было кривого колеса, и мы ничего не могли сделать. Мы терпели неудачу и неудачу, и в конце концов оставили попытки и начали строить себя, надеясь, что, пока Хельянита все еще реализует свой план, мы сможем получить достаточно оснований, чтобы противостоять его заключительным этапам.

«Мы ожидали помощи из будущего, но она так и не пришла. Потому что будущее больше не было будущим. В этот мир невозможно попасть из моего мира. Этот мир не имеет никакого значения по отношению к моему миру. Возможно. его больше нет вообще. Я не знаю. Единственное, в чем я уверен, это то, что Хельянита увела время в сторону. Он хочет построить свою вселенную, разрушить вашу цивилизацию и предать забвению всю мечту Адама Декабря. Он не смог внести беспорядок в мой мир, поэтому решил внести его в ваш.

«Моя работа, мой долг — остановить его. Я никогда не смогу вернуться домой, но я могу, по крайней мере, начать строительство своего дома здесь, чтобы начать галактику на пути к счастью и удовлетворению. Я хочу спасти этот мир от Хаоса, потому что я больше не могу спасти свой собственный. Я могу занять место Пола Кейденса, если только у меня будет время, если только я смогу убить Хельяниту.

«У него есть игрушки. Но у меня есть люди. Они делятся на Зверей и Людей, но все они люди, желающие того же, чего хотел мой народ: счастья и стабильности. Это счастье заключается в равновесии, но, не увидев сбалансированной вселенной, они этого не знают.

«Люди — мои союзники, но они этого не знают, а я не знаю, как им сказать. Я не могу их вести. Хельянита прячется от них. Даже от повстанцев, таких как он, он остается скрытым. Ральф Иглхарт не подозревал о его существовании, как и вы.

"Так что я могу сделать? Я жду и смотрю. То, что он пытается сделать, я пытаюсь отменить. Чего боится Хельянита, я защищаю. В том числе и вы, по причинам, которых я не понимаю.

«Теперь ты знаешь всё. Ты знаешь, кто я и кто такая Хельянита. Ты должен мне свою жизнь. Мне нужна ваша помощь, если вы хотите ее оказать. Но, по крайней мере, ты можешь сказать мне, если знаешь, почему Хельянита хотела тебя убить. Чего он в тебе боится?»

«Мне нужно время подумать», — сказал я ему.

Я выслушал его историю и поверил ей. Но это было очень много, чтобы поглотить все сразу. Это был честный и искренний человек. Он спас мне жизнь, и все мои первые порывы подсказывали мне посвятить себя его делу, помочь ему. Он был правдив и откровенен. Как я уже сказал, он произвел на меня глубокое впечатление. Но что удержало мое согласие и заставило меня попросить время, так это небольшое сомнение относительно того, разделяю ли я его ценности.

Я задавался вопросом, действительно ли его концепции «баланса» и «плавности» оправдывают все, что он из них делал. Неужели именно там можно было найти счастье? Был ли это единственный путь к счастью? Если бы здесь было все счастье, то почему были бы такие люди, как Хельянита, Изготовительница игрушек?


КОЛЛЕКТОР

Я вырос в галактике Адама Декабря. Я обнаружил, что Вселенная до времени, предшествовавшего войне Зверей, представляла собой накопление десяти тысяч лет истории баланса. Добродетелями, которым меня учили в детстве, были баланс и мир. Ваш отец абсолютно убежден, что нет других добродетелей, кроме равновесия и мира.

Но твой отец больше не счастлив. Я никогда не был счастлив. Я был готов отказаться от мира и равновесия и присоединиться к мечте Орлиного Сердца. Возможно, он ввел других в заблуждение разговорами о чести и славе, но я знал, что делаю.

Я могу только заключить, что я один из тех мятежников, которых, казалось, так боялся Темный Шрам Отчаяния. И в этом-то и заключался его долг, из этого родилось все его отношение к Хельяните. Чистый и простой страх. Он был впечатляющим человеком, но он был всего лишь человеком, а все люди подвержены страху. Он не ненавидел повстанцев. Он даже по-своему изо всех сил пытался их понять. Он старательно старался не выносить им несправедливого суждения. Но для его личного счастья и его идеалов они представляли угрозу, и он боялся.

Но я не полностью симпатизировал Даркшкару. Конечно, я не питал симпатии к Хельяните. Он не только пытался меня убить, но и простой суммой его намерений было завоевание галактики. Возможно, я не сторонник совершенной гармонии, но я не мог найти симпатии к завоевателю и разрушителю.

Итак, я стоял между ними двумя: один пытался меня убить, другой хотел заручиться моей помощью. Но я не верил ни в то, ни в другое. В этом одно из моих несчастий: я никогда ни во что не верил, даже в себя.

Даркшкар посоветовал мне хорошенько подумать. В последующие дни он часто был рядом со мной и разговаривал со мной. Большую часть времени я был прикован к постели, а Даркшкар всегда был полон понимания и сострадания. Но он не был лицемером. Он никогда не скрывал своих скрытых мотивов и не атаковал их косвенно. Он всегда был честен и открыт. Но в нем были глубины, которых я еще не осознавал.

Однажды я спросил его, почему другой человек, пришедший с ним из его идеального общества, назвал его «коллекционером».

«Потому что, — сказал Даркшрам, — там, где Хельянита делает игрушки, я коллекционирую людей. Я не знаю, как достучаться до живых людей, как им объяснить и повести за собой. Но есть люди, которые могут или могли бы, если бы они были еще живы. Я хочу построить новый мир, когда Хельянита будет побеждена, и я не настолько тщеславен, чтобы думать, что смогу сделать это в одиночку. Опять же, были люди, которые могли. Мертвец.

«Я коллекционирую мертвецов. Я собираю их мысли».

"Это чепуха!" Я сказал. Наконец он превзошел мое воображение. Путешественников во времени я был готов принять, но коллекционеры разумов мертвецов — совсем другое дело.

«Не совсем», — сказал он. «Вы должны признать, что жизнь и мысль — две разные вещи. Чтобы рассуждать, не обязательно быть живым — компьютер может сделать это очень легко. Точно так же нет необходимости быть живым, чтобы быть разумным и разумным. Роботы-игрушки Хельяниты почти настолько же продвинуты, хотя они полностью подчиняются его разуму и силе воли.

«Жизнь, видите ли, — это главным образом вопрос воспроизводства.

Недостаточно сказать, что живое существо рождается, растет, умирает, раздражимо, постоянно в пределах определенной границы, потребляет, выделяет и дышит. Огонь можно зажечь трением: рождение. Он может расширяться в размерах: рост. Его можно погасить: смерть. Он раздражителен: бросьте на него влажные ветки, и он зашипит и выпустит еще больше дыма. Его можно поддерживать постоянным в пределах негорючего материала. Он потребляет древесину и уголь и выделяет золу. Он поглощает кислород из атмосферы и выделяет углекислый газ. Но огонь не живой. Единственное, что может делать живое существо и чего не может огонь, — это воспроизводить себя. Пожар, конечно, может выбрасывать искры и вызывать новые пожары, но это всего лишь рост, и его нельзя назвать воспроизводством в каком-либо значимом смысле. Жизнь не имеет ничего общего с мыслью. Бактерии живы, но они не думают.

«Мысль, сознание и интеллект постоянно меняются. По сути, это вопрос коммуникации, групповой идентичности. В сознании живого существа, такого как человек, они достигаются путем химического обмена и строительства, а также протекания электрических токов. Они имеют молекулярную основу и коллоидную матрицу. Не существует эмпирической причины, по которой любая система молекул не может быть способна к саморегуляции и, следовательно, мыслить и осознавать. Такая система не обязательно должна иметь возможность воспроизводиться и, следовательно, не должна иметь ни малейшего подобия жизни. Простая металлическая пластина, если ее правильно механизировать, может обрести систему саморегуляции и стать разумным, мыслящим существом.

«Вы не могли бы сделать такое, но через десять тысяч лет люди, возможно, смогут. В моем мире они могли бы — с определенными ограничениями.

«В наши дни ваши хирурги-конструкторы могут создавать людей или животных — все, что они могут скопировать, — но не создают ничего нового. В мое время хирурги-конструкторы могут создать любое живое существо на основе углерода. Но в том, что касается принятия решений, мы находимся на той же стадии, что и ваши хирурги-конструкторы. Мы можем дублировать, но не можем создавать.

«Мы можем взять кусок сплава и наложить на молекулярную организацию и электронный поток аналог существующего разума. Мы можем хранить мертвых людей, но не можем достичь точности и объема знаний, необходимых для управления созданием нового, иного разума. И есть еще одно ограничение. Я не могу копировать живых людей. Живой разум никогда не меняется от одного момента к другому, он постоянно меняется, претерпевает постоянные изменения в организации по мере появления новых воспоминаний, и личность человека тонко меняется, чтобы включить новую информацию, встроить опыт в его модели поведения и среды-аналоги. Только когда разум перестает испытывать, он может «позировать» для воспроизведения. Однажды воспроизведенный, все начинается заново — настоящая жизнь после смерти. Полагаю, некоторые могли бы назвать это адом — быть металлическим листом площадью несколько квадратных дюймов. Но сами воссозданные люди, кажется, вполне довольны этим. Ведь их жизнь идеально упорядочена и сбалансирована.

«Я собрал прекрасную коллекцию мертвецов — на самом деле несколько сотен. Они являются «уникальным источником информации», о котором вы когда-то упомянули. Мне хотелось бы, чтобы вы увидели моих мертвецов и поговорили с ними. Я уверен, что разговор с Лунным сиянием Амии или Адамом Декабрем убедит вас в достоинстве того, что я надеюсь сделать. И, конечно же, ты можешь снова поговорить с Орлиным Сердцем или со Штормградом.

У меня были широко раскрытые глаза. Он изложил это так просто, так кратко, как будто это было просто будничное дело. Я придумал абсурдную крылатую фразу, объясняющую примитиву омега-двигатель. Но десять тысяч лет, прошедших со времени Адама Декабря, принесли очень мало результатов. Как получилось, что следующие десять тысяч породили подобные вещи? Пол Каденс, отца которого я убил, должно быть, заложил основу для удивительного прогресса.

Я был ужасно сбит с толку, и мне было очень трудно во все это поверить. Во время прерывистого сна мне снились кошмары об этом. Эхо кривого колеса Хельяниты не давало мне как следует отдохнуть и, несомненно, не давало мне выздороветь от болезни. Этот проблеск ужасов из будущего, которого больше не существовало, совершенно не помог. Поток мыслей постоянно лился в мою голову, пугая меня и снова убегая, прежде чем я успел рассмотреть или понять. Я лежал без сна в течение бесконечных мгновений и почти не спал день за днем.

Но Даркшкар накормил меня и сделал все, что мог, чтобы помочь. Подозреваю, что я был обязан ему жизнью не раз.


ОТЧАЯНИЕ

Планета Отчаяние старше галактики. Это посторонний, преступник. Оно окутано искажением, известным как Временной разрыв, спрятанным в кармане гиперпространства, чтобы реактивная, но неживая сущность, известная как галактика, была защищена от его влияния. Потому что, конечно, сама планета Отчаяние — реактивная, но неживая сущность. Он чужой, а галактика и планета Отчаяние не могут существовать в постоянном контакте друг с другом.

На поверхности это планета множества странных цветов и странных аспектов. Солнечные приливы замедлили ее осевое вращение до тех пор, пока ее год не стал ее днем, а ее солнце всегда все еще находится на небе своей светлой стороны.

Его поверхность представляет собой своего рода кожу и является реактивной. Но его рефлексы и его сознание действуют в реальном времени — космическом времени, а не в масштабе пульсации и вращения человеческого существования. Так что изменение Отчаяния находится за пределами человеческого восприятия. Люди совершенно не способны понять, что происходит на небе Отчаяния или на его светлой стороне. Это лицо может гореть энергией, производимой каким-то неизвестным, инопланетным процессом. Он изрыт и покрыт шрамами от ран, столь же старых, как конденсация звезд. В Отчаянии есть сила — сила, достаточная, чтобы искажать время, изменять и искажать дела людей. И даже эта сила мала по сравнению с силой гораздо большего существа, в которое вторглись планета-изгой и ее звезда.

Даркшкар пришел в Отчаяние, потому что восхищается планетой, очарован ее странностями. Даркшкар - умный человек, но он всего лишь мужчина и не может подозревать истинную глубину характера, которой обладает Отчаяние. Даркшкар даже настолько глуп, чтобы попытаться добавить к Отчаянию, навязать ему свои собственные творения и сделать его своим миром. Но он никогда не сможет этого сделать в каком-либо значимом смысле.

Как знает Даркшкар, существу не обязательно быть живым, чтобы быть разумным и разумным. Но он не достаточно изобретателен, чтобы подозревать существование таких разумных и разумных существ вокруг себя. Он не знает, что планета Отчаяние — одна из них, а вся галактика — другая. Но он работает в совершенно другом временном масштабе, поэтому такие сущности не могут иметь никакого отношения ни к нему, ни к какому-либо человеку. По крайней мере, это кажется логичным, потому что человечество совершенно не имеет отношения к космическому времени — или должно быть так.

Хельянита Изготовительница игрушек изменила историю, отвлекла время. На данный момент все, что он сделал, влияет только на историю человечества. Он не сделал ничего, чтобы изменить галактику, ничего, что можно было бы ощутить в масштабах реального времени. Но если ему когда-нибудь придется – если он зайдет хоть немного слишком далеко – тогда и галактика, и планета Отчаяние увидят это и отреагируют на это.

Машина времени Хельяниты может сделать больше, чем просто уничтожить цивилизации и обречь на забвение тысячи лет истории. Потенциально он способен заставить галактику чесаться.


ПЕЙЗАЖ ОТЧАЯНИЯ

Я провел долгое время на планете Отчаяние, выздоравливая от болезни. Как вы знаете, я так и не оправился от этого. Что бы ни сделало со мной кривое колесо Хельяниты, путешествие, которое мне предстояло вскоре предпринять, сделало это в гораздо большей степени. И лихорадка возвращалась снова и снова в течение тех семи лет, что я провел в мире Калипсо.

Я много видел планету Отчаяние. Даркшкар с большим удовольствием демонстрировал чудеса своего королевства. Можно было увидеть гораздо больше, чем это фантастическое небо.

На юге находился большой участок земли, который Даркшрам называл страной огня. Мы много раз проходили над ним на корабле «Ирис». Даркшрам любил свою странность так же, как он любил небо и старину этого места.

Подобно небу, это было многоцветное место, земля света. Но в то время как небо было глубоким, а его фонарь находился далеко, земля огня была мелкой, и ее свет был неизбежен и рассеян по всей ее поверхности.

Его феноменальное свечение на самом деле не было огнем — или, по крайней мере, не только огнем. Это было похоже на золотую ауру, пропитавшую скалы, реки и леса. Камни были собраны в самые странные формы. Они были скручены и вытянуты в статуеобразные выступы; Свечение было неравномерным; он светил в одних местах ярко, а в других тускло, вызывая всевозможные призрачные полутени.

Мы с Даркшкаром часто пролетали низко над обширными скалистыми полями, которые казались ничем иным, как гигантскими шахматными досками, со странными шахматными фигурами, застывшими в странных позициях, и странной игрой яркого и тусклого света, образующей под ними сумасшедшую шахматную доску. Когда мы проносились низко среди статуй, так низко, что кончики шин многих из них были на уровне наших глаз, шахматные фигуры, казалось, двигались, и игра протекала в бесконечном зрелище стратегии и ритуала.

Реки по неизвестной причине всегда сияли ярче, чем земля, по которой они текли. Они словно украли свет у скалы, по которой струились, и триумфально унесли его к своему оттоку. Насколько мне известно, ни одна из рек никогда не доходила до моря. Они впадали в обманчиво маленькое и глубокое озеро в самом сердце страны огня.

Я видел животных, живущих в озере — крупных животных, похожих на давно вымершие реликвии из прошлого Хоума. Я спросил Даркшрама, могут ли они быть местными. На Доме больше не было крупных животных, а те, кого перенесли к звездам, были в основном домашними и пищевыми животными. У меня всегда была какая-то тайная надежда, что где-нибудь в моих путешествиях я смогу встретить то мифическое Эльдорадо космического пространства, породившее свою экзотическую фауну.

Но Darkscar развеял мои надежды. Кажется, даже в «Косах Дьявола» я не мог рассчитывать найти такое место. Животные, как с гордостью сообщил мне Даркшрам, были его собственным творением. Он уже упомянул о достижениях своего мира в области генной инженерии. Судя по всему, Даркшкар увлекался этой наукой, а также сбором разумов мертвецов, созданием машин времени и преследованием врагов цивилизации. Это хорошо вписывалось в слегка измененную картину Темного Шрама, которая медленно формировалась в моем сознании. Ему нравился баланс в ущерб естественному порядку. Он считал своим долгом внести свои небольшие штрихи в работу, которую природа оставила незавершенной. Во всем, что делал Даркшрам, в каждом предмете, который он создавал, в каждом месте, куда он ходил, всегда был намек на эрзац. Он был хорошим человеком — самым умным человеком, которого я когда-либо встречал — и последним человеком, которого я мог обвинить в одержимости. Но у него всегда было явно непреодолимое желание вмешаться. Он всегда старался добавить свои последние штрихи, как будто никто другой не обладал эстетическими способностями сделать что-то завершенным, как будто только его чувства были достаточно острыми, чтобы обнаружить последний незначительный недостаток баланса и исправить его. Но я не думаю, что когда-либо видел какие-либо достойные улучшения. Если то, что он сделал, создало баланс там, где его не было, то я боюсь, что мне не хватает симпатии к балансу. Я не видел ничего красивого в симметрии как таковой.

Но тем не менее я разделял его любовь к стране огней. Думаю, мне больше всего понравились леса, где свет сиял от деревьев, как будто каждая ветка имела свой ореол, и каждая ветка несла золотое сияние. В то время как каменные поля выглядели наиболее впечатляюще с близкого расстояния, леса были лучше всего, если смотреть с высоты неба, где можно было увидеть только золотую звездную пыль.

К югу от страны огня было еще одно место, куда Даркшкар часто ходил. Это был, по-видимому, безграничный континент с огромными пропастями, высеченными в мрачной черной скале. Мы могли приземлиться здесь, и часто так и делали — либо высоко на холодных, гладких вершинах скал с лабиринтом трещин и расщелин вокруг нас, либо гораздо глубже, на уступах или на дне самих пропастей. Многие из них были достаточно широкими, чтобы вместить большую часть корабля, но мне всегда было страшно, когда Даркшкар вел корабль в расщелины тьмы, его рука была абсолютно твердой.

На первый взгляд это место не показалось привлекательным. Это было жутковато, но этого было мало, и странность вскоре прошла. Внутри пропасти ничего не было видно, кроме выцветшей полоски неба далеко вверху, а сверху вся местность выглядела болезненной, как вялое, морщинистое лицо.

Но психологически эти пропасти оказали мощное воздействие.

В бездонных глубинах было так много тьмы. Это было страшно, но в то же время унизительно. В первый раз, когда я пошел, я просто боялся и несколько раз после этого оставался без вдохновения. Но после нескольких посещений я стал достаточно знакомым, чтобы преодолеть свой страх, и вместо этого обнаружил чудесное чувство потерянности или малости. Я чувствовал себя так, как, по моему мнению, могло бы чувствовать крошечное насекомое, если бы оно было спрятано глубоко в трещине, которую человеческий глаз едва мог видеть, и все же могло оценить настоящую необъятность Вселенной.

Я путешествовал в космосе, участвовал в космических битвах, терялся в космосе и был брошен космическими штормами. Но до того времени на планете Отчаяние я никогда не ощущал настоящего ощущения необъятности. Расстояние непередаваемо, за исключением времени. Поскольку до всей галактики осталось менее пяти дней, где бы вы ни находились, предполагаемая величина межзвездных расстояний становится смехотворной. Чтобы научиться смирению и понять, насколько велика Вселенная, нужно изменить точку зрения. Мне нужны были пропасти, которые превратили небо в осколок цветного света, чтобы научить меня тому, как далеко на самом деле находится небо и насколько крошечным и хрупким является человек.

Через день после того, как мы побывали в пропасти, я спросил Даркшрама о его коллекции мертвецов, но он не торопился. Он был воодушевлен тем, что показал мне мир, который считал своим, и ему хотелось совершить несколько более длительные поездки, чтобы увидеть настоящую гордость и радость Айрис. Он утверждал, что хотел научить меня перспективе, прежде чем предлагать философию, но это была полная чушь. Он хотел похвастаться.

Он, конечно, пришел из моего будущего, которое фактически находилось на десять тысяч лет позже. Из-за этого он не покровительствовал мне и не считал меня дикарем. Но ему доставило некоторое удовольствие пробудить во мне чувство удивления, показав мне, что он мог сделать и что сделал за несколько коротких лет. Он гордился своим гигантским зданием и своей коллекцией. Но он также гордился тем, что считал более эстетическими вещами, незначительными достижениями в его возрасте, но намного превосходящими мои. Большинство этих мелочей были либо поверхностными, либо излишними, но один аспект, который всегда привлекал мой интерес, — это его навыки генного инженера. Наши хирурги-конструкторы могут создавать мужчин, но любая попытка проявить творческий подход, а не подражать, закончилась неудачей – некоторые из них, как мне было известно, драматичной.

Но Даркшкар мог спроектировать что угодно, построить и заставить это работать. Он был не просто генным инженером — он был генетическим архитектором, генетическим мечтателем. Он мог создавать существ, которые были плодом чистейшего воображения. Он создал существ в огненном озере, чтобы они жили в месте, где жизнь в том виде, в каком мы ее знаем, была бы практически невозможна.

И он сделал лягушек людьми. Они были его гордостью и радостью. Они были его детьми. Прежде чем оставить меня в своей коллекции, он хотел показать мне людей-лягушек. Он не мог ждать, пока я буду проводить дни с мертвецами. Он хотел показать мне как можно скорее.

Причины, по которым он создал людей-лягушек, были немного туманны. Отчасти это было вмешательство, о котором я упоминал ранее, но это было так. отчасти это также явный энтузиазм от осознания масштабов своих способностей и желания их использовать. Это была реакция на свободу: люди-лягушки никогда не были бы допущены в идеальную вселенную Darkscar. Но здесь, как он утверждал, они способствуют балансу, а не отвлекают.

На Отчаянии была великая река. Это было почти в полмира от страны огня и пропастей. Это было совсем в другой стране, в сумеречной зоне, где солнце висело наполовину за горизонтом, а то и вовсе за ним, и лишь преломленный и отраженный свет достигал поверхности.

Это была более темная часть Отчаяния, хотя тьма была больше на поверхности, чем в небе. Высоко над головой кружились такие же разноцветные облака, и та часть неба, которая наиболее отличалась от солнца, была ненамного тусклее остальной части. Но сама страна была мрачной, одетой в темно-синие и серые цвета. Его деревья были черными и покрыты длинными, свисающими полосами, похожими на куски морских водорослей. Его горы были увенчаны темными тенями, а нижние склоны были покрыты грибными полями сине-зеленого или медно-красного цвета.

С темной стороны планеты в эту сумеречную зону и, изгибаясь к южному морю, так и не увидев полного лика солнца за горизонтом, текла река, которую Тьма назвала несколько мелодраматически — Река Слез.

Он сказал, что ему всегда казалось, что это одинокая река, несущая огромное количество грибковых спор через многие мили пустой, неплодородной земли, чтобы засеять почву долин, которые поднимались из бассейна реки и превращались в горные склоны. И поэтому Даркшрам создал людей, которые жили у реки и собирали пищу из обломков, которые она переносила. Он создал расу инопланетных существ на основе идей, которые носил в своем уме.

У них была гладкая синяя кожа и четыре конечности, заканчивающиеся огромными перепончатыми ступнями. Они могли балансировать на задних лапах в положении сидя на корточках и держать передние лапы в воздухе, как руки. Они делали знаки и жесты передними лапами, но перепончатые пальцы не могли схватиться. Они не сочленялись, и большие пальцы не противостояли друг другу. Их лица представляли собой странное искажение батрахийских черт в псевдочеловеческий облик. Рты у них были широкие, а нижняя челюсть отвислая и глубокая. Но носы у них были большие, с хрящевым отростком, похожим на хобот морских слонов, но меньшего размера. Глаза у них были круглые и выпуклые, но направленные вперед, что давало им бинокулярное зрение. Их уши были нелепо украшены и высоки, как уши гоблинов.

Я не могу поверить, что Даркшкар пытался сделать их чем-то иным, как монстрами, отталкивающими глаз. Но он утверждал, что не считает их уродливыми, что в них есть определенное очарование и элегантность. Я считаю, что он был влюблен в собственное творчество. Они были его детьми.

Возможно, самым утомительным в людях-лягушках мне показался их интеллект. Даркшкар не хотел просто дать какую-то форму жизни своей любимой Реке. Слезы. Он хотел заставить людей жить на его берегах. И поэтому он создал новую расу людей, которые могли говорить и мечтать, но не умели строить. Лишив руки своему народу, он лишил его самого драгоценного дара, который мог предложить. Он держался в стороне — существо высшее. Этот Темный Шрам ужаснул меня еще немного. Мое мнение об этом человеке падало все ниже и ниже.

Он открыто сказал мне, что в его эпоху создание разумных существ было таким же немыслимым и незаконным, как любая экспериментальная операция по созданию конструкций в нашу. Но он воображал, что его мир теперь мертв и обречен никогда не существовать. И хотя он все еще страстно верил в этику своего прежнего существования, он не был настолько верен своим убеждениям, насколько мог бы быть. Точно так же, как Звери, сражавшиеся за Орлиное Сердце, совершали преступления во имя честь, поэтому Даркшрам подумал, что просто применив слово «баланс» к его мотивам, все, что он сделал, было оправдано.

Кажется парадоксом, что я нахожу так много поводов для критики в человеке, которым я так восхищаюсь и уважаю. Возможно, я был несправедлив и лишь придумывал себе оправдания, чтобы освободиться от полуощущаемого обязательства посвятить себя его делу. Потому что к этому времени я решил, что не собираюсь оказывать ему ту помощь, которую он хотел. Я не собирался вести за него Зверей, как Орлиное Сердце вёл их ради Хельяниты и его мечтаний. Он был моим другом и моим спасителем, но жизнь, которую он спас, все еще оставалась моей.


ХАОС И ИВЕЙН

Они сидели на вершине утеса, в сухой траве. Было пасмурно и не так приятно, как в большинство дней, которые они провели здесь, но Хаосу все равно понравилось.

Но постепенно все менялось. Он все еще был слаб, но очень быстро становился сильнее. Он больше не боялся рецидива. Старая тоска по дому переросла в невыносимое давление, которое вскоре потребовало освобождения. Единственное, что удерживало его на Сионе, — это преследующий страх, что, если он снова отправится в космос, что-то будет ждать, что-то пойдет не так, что-то удержит его от неуловимых нитей его памяти.

— Ты спишь, — обвинила Ивейн.

"Мне жаль. Вы что-то сказали?"

«Ничего существенного. Просто слова, чтобы скоротать время, занять минуты».

«Хочешь, чтобы я поговорил? Вступить в вежливую беседу?

— Нет, если это так уж неприятно. Твое сердце больше не в этом. Когда-то мы могли поговорить. Когда-то мы могли говорить часами и при этом были счастливы. Теперь нужно приложить усилия, чтобы поговорить. Вы должны вернуть себя от своих проблем. Я думал, что рассказ своей истории должен был помочь вам, что его рассказ организовывал ваши мысли и воспоминания без необходимости медитировать».

"Это. Просто… Он не мог придумать, что сказать.

«Ты снова почти здоров. Пришло время снова стать Марком Хаосом. Вы построили его, и теперь вы снова живете им. Ты больше не заблудшая душа, цепляющаяся за мои юбки.

— Что-то в этом роде, — пробормотал он, недовольный тем, как она решила это выразить.

«Полагаю, это должно было случиться».

Он неловко пожал плечами.

«Я хочу кое-что сказать», — сказала она.

Он посмотрел на нее.

"Я тебя люблю."

"Просто так?" — спросил он, не понимая, что она имеет в виду.

«Я не мог придумать другого способа сказать это. Это не та вещь, о которой можно говорить. Я даже не знал, как это сказать»

— Я не думаю… — начал он, а затем остановился, задаваясь вопросом, что он мог бы сказать, что он мог бы сделать. Он хранил молчание, и это было одним из худших поступков, потому что Ивейн отвернулась, как будто удовлетворенная, чувствуя, что ее любовь каким-то образом была принята.


КОЛЛЕКЦИЯ ТЕМНОГО ШРАМА

Встреча с мертвецами Даркшрама была самым невероятным из всех моих переживаний. Идею воспроизведения человеческого сознания на металлических пластинах было вполне возможно принять: я всю жизнь прожил с машинами и знаю, как много общего они имеют с людьми. Я не мистик, чтобы верить, что мужественность — это нечто особенное, нечто, что ничто другое во всей вселенной — в бесконечности галактик — не может повторить. Я не верю, что человечество божественно. Я не верю, что машина — это низший порядок бытия. Я не верю, что человек не может создать что-то равное мужчине или превосходящее его. Но к мысли, что простые металлические пластины — это люди, которых я знал, такие как Орлиное Сердце и Штормград, или люди, умершие десять тысяч лет назад, такие как Лунное сияние из Амии и Адам Декабрь, было трудно привыкнуть, особенно во время разговора. им.

Когда Даркшкар взял металлический лист из картотеки и подключил его к расположению электродов в компьютере, оснащенном голосовым и слуховым аппаратом, казалось совершенно невероятным, что я разговариваю с настоящим мужчиной.

Даркшкар выбрал первую пластину, которую нужно было вставить в компьютер. Я сидел в кресле перед маленьким экраном, чувствуя себя неловко и немного глупо. Я смотрел на мертвый экран, едва желая поверить, что там действительно появится изображение — изображение человека, который теперь существовал только как кусок металла шесть на восемь дюймов и толщиной менее полдюйма — изображение мертвого лицо.

Но изображение появилось в идеальном фокусе.

Это было лицо старого седовласого мужчины с фиолетовыми глазами. Это было доброе лицо, и меня это расстроило. Но самое тревожное было то, что этот человек умел смеяться, а смеялся он легко и непринужденно. Во сне я представлял себе мертвецов, ужасно улыбающихся, но никогда — приятно смеющихся.

"Кто ты?" — спросил я о лице на экране — несколько резко.

«Я — Лунное сияние из Амии», — ответил старик, и я молчал, пока это отражалось в моем сознании.

«Ты мертв десять тысяч лет назад», — сказал я.

«Так мне сказали. Мне это так же трудно понять, как и вам».

— Я не могу в тебя вполне поверить, — сказал я, немного расслабившись.

Тогда он засмеялся, и мне пришлось улыбнуться вместе с ним. У него был поистине восхитительный способ смеяться. «Трудно приспособиться к тому, чтобы быть металлическим блоком. По крайней мере, я знаю, что такое мужчина на самом деле и что он чувствует. Я могу поставить себя на ваше место, а вы не можете поставить себя на мое. Вы не можете знать, что значит быть металлической пластиной. Даже я не могу этого сделать, потому что это симуляция того, кем я был. Я не чувствую себя металлической пластиной.

«Ум, видите ли, тот же самый. Вы можете подумать. Но это все равно, что быть слепым, глухим и неспособным чувствовать. Такое состояние, подумал я однажды, сведет меня с ума. Возможно, так и было бы, если бы я не находился в постоянном общении с другими разумами. Вам понадобится вмешательство компьютера, чтобы преобразовать вихревые токи в металле в узоры света и звука, которые вы сможете понять. Но все, что мне нужно, чтобы поговорить с такими же, как я, — это простой контакт. Металлические пластины, сложенные стопками, постоянно «на связи», засмеялся он, «и мы не просто заперты внутри себя, хотя мы можем иметь всю желаемую конфиденциальность, тщательно контролируя электронную активность внутри наших собственных идентификационных пластин».

«Я постараюсь понять», — пообещал я, чувствуя, что было бы недостаточно просто сказать этому человеку, что я не могу.

«Подожди, пока ты не умрешь. Ты тоже будешь здесь. Даркшкар — рассудительный коллекционер. Он не позволяет никому из важных людей умирать навсегда, и вы должны чего-то стоить, чтобы сделать достаточно, чтобы получить разрешение поговорить с мертвецом. Кстати, могу я спросить, с кем я говорю?

«Марк Хаос из Аквилы».

"Я знаю тебя. Мне не понравилось то, что я услышал, но не мне судить. Я не знаю, почему вы сделали то, что сделали, и несправедливо судить о поступке, а не о мотиве. Но вы поймете, что я очень любил свой народ — Зверей. Вы пытались разрушить то, что я помог построить. Вы пытались подорвать общество, в которое я верил, нападали на философию, которую я основал. Вы превратили всю мою работу в руины».

«Мне очень жаль», — сказал я, и это прозвучало очень глупо. Человек, разрушающий цивилизацию, не ожидает противостояния с человеком, который ее построил. Как я мог оправдаться перед Мунглоу из Амии?

"Зачем ты это сделал?" — тихо спросил он.

Как я мог сказать ему, что даже не знаю? Как я мог сказать этому человеку, отдавшему свою жизнь строительству цивилизации, что у меня не было реальной причины ее разрушать? Что это был акт извращенности, детской порывистости?

— Это казалось таким бесплодным, — медленно произнес я, импровизируя. «Казалось, это не сулило мне никакой надежды на ту жизнь, которую я хотел бы вести. Я был недоволен».

— Вы были несчастны, — повторил он с мягким сарказмом и горечью. «Вы убивали счастливых людей, потому что были несчастны; почти уничтожили человеческую расу, потому что вы были несчастны. Такими людьми, как вы, творится история. Строители уходят в небытие, потому что строительство требует времени и не впечатляет. Но вас помнят — людей, которые не знают и которым все равно». Он не злился. Он не был огорчен тем, что я сделал лично. Он оплакивал природу человечества.

Меня не снедал стыд. Полагаю, мне следовало сидеть и плакать, сожалея обо всем, что я сделал. Мне следовало признать свою вину и попросить прощения. Но я не сделал этого. Я не чувствовал никакого стыда. Я чувствовал только жалость к старику, который слишком легко смеялся. Возможно, я злой человек. Возможно, я глупый человек. Я не знаю. Но меня это волнует.

«Я сделал то, что считал правильным», — сказал я Мунглоу с небольшой нерешительностью в словах. «Я не думал, что ваша галактическая цивилизация так ценна, как вы ее считаете. Я остаюсь верен тому, что сделал, и ты можешь винить меня во всем, если хочешь».

Он не смеялся сейчас и не смеялся больше, пока я с ним разговаривал. Он сказал: «Я не виню. Всегда найдутся невежественные люди, желающие это сделать. Ты такой, какой ты есть. Если мир реагирует на тебя так, как ты подразумевал, то ты не смог бы жить в моем сне. Мне бы хотелось, чтобы ты не уничтожал галактику, потому что это тебя обидело, но я тебя не виню. Если бы общество было действительно совершенным, то вы бы не смогли этого сделать. В таком мире, как Темный Шрам, ты был бы совершенно импотентом. Мне никогда не было стыдно за то, что я Зверь. Я никогда не думал, что знак Зверя может быть клеймом. Я думаю, что если и была ошибка, то это была скорее Адам Декабрь, чем моя. Я сожалею только о том, что произошла ошибка».

— Значит, ты веришь в идеи Темного Шрама о стабильном обществе?

Я подсказал.

"Конечно. Я всегда верил, что счастье заключается в удовлетворенность. Нужно быть в безопасности и быть уверенным в реакции мира. Если человек не знает, куда приведут его действия, ему всегда нужно бояться. Нет мира без стабильности, и нет счастья без мира».

«Я подумаю об этом», — сказал я.

— Не думаю, что смогу убедить тебя, — сказал Мунглоу. «Повстанцев невозможно вылечить. Их необходимо изменить».

Я выразительно пожал плечами.

«Спасибо, что поговорили со мной», — сказал он, и он имел это в виду.

Мне понравился Moonglow of Amia.

Даркшкар сменил пластину. Следующее изображение, появившееся на экране, было изображением женщины. Она была средних лет, не очень красивая, с темными, растрепанными волосами и круглым лицом. Я не узнал ее.

«Привет», сказала она. Просто так. Это было нелепо.

«Я Марк Хаос», — сказал я, все еще немного подавленный после разговора с Мунглоу из Амии.

«Я знаю», сказала она. Она звучала несколько недовольной этим

"Кто ты?" Я спросил.

Она на мгновение остановилась, и странное выражение появилось на лице на экране. Это выражение, конечно, было всего лишь остановкой электронов в металлической матрице, но на экране оно выглядело реальным и осмысленным. Когда я увидел это выражение, я догадался. «Я твоя мать», сказала она.

Затем последовала долгая пауза. Я был в полной растерянности. Как встретить мать спустя тридцать лет? Как приветствовать металлическую пластину, называющую себя твоей матерью? Должен ли я быть эмоциональным, плакать слезами счастья или быть формальным? Ведь я ее вообще никогда не знал. Чего она ожидает от меня?

Я ее вообще не помнил. Она ушла, когда я был очень маленьким. Она могла умереть или бросить меня.

Я никогда не питал к ней никакой привязанности. Не то чтобы я ненавидел ее за то, что ее не было рядом, или каким-то образом обижался на нее. Просто я никогда о ней не думал. Как будто у меня вообще никогда не было матери — я родился прямо из чанов с тканями и генных банков, как первые Звери. Было безликое существо, в чреве которого я провел девять месяцев, как колыбель или кровать – ничего важнее этого.

Мне нечего было ей сказать.

— Хочешь, чтобы я объяснил? она спросила.

«Это не имеет значения», — ответил я совершенно правдиво.

"Это важно для меня."

Я не хотел причинять ей боль. Я не хотел, чтобы она думала, что я ее ненавижу. Я даже хотел защитить ее от правды.

— Ответьте мне на один-два вопроса, — предложил я.

На этом она почувствовала облегчение. Мы как будто преодолели барьер и установили контакт. Она казалась удовлетворенной. «Да», сказала она. "Это было бы лучше."

Я сглотнул и задумался, как не проявить деликатность. Я решил, что личных вопросов вряд ли стоит избегать. Это был очень личный вопрос, и я вряд ли мог начать с вопроса, как она себя чувствует. Подумав об этом, я мягко проклял себя за такую безличность. Но это было так бессмысленно.

«Кем был мой отец?» Я выпалил, чтобы скрыть свое замешательство.

«Человек по имени Периме».

«Как я стал повелителем зверей Аквилы?» Я спросил. Это был гораздо более уместный вопрос. Только что до меня дошло, что я больше ничего не знаю. Я потерял часть памяти из-за лихорадки или кривого колеса. Когда я задал этот вопрос, мне впервые пришло в голову, что большая часть моей ранней жизни просто ушла. Я был не только человеком без родителей, я был человеком без детства. Все, что я знал, это определенные факты: я был повелителем зверей Аквилы; Я жил в определенной точке планеты, в определенном доме. Я вспомнил странные вспышки, сцены и предложения. Я внезапно обнаружил, что у меня есть вопросы, которые я могу задать после. все.

Но ее первый ответ был: «Я не знаю». Это потрясло меня.

"Почему нет?"

«Я умерла», — сказала она, как будто это было очевидно. — Я не знаю, что с тобой случилось после этого.

«Кто был этот Периме, кто был моим отцом?» Я спросил: «А ты кто?»

— Я никто, — поспешно сказала она. Я напугал ее своей переменой в поведении. — Как и твой отец, за исключением того, что он был человеком.

Мои пальцы непроизвольно потянулись к родинке на шее, и я взглянул на crux ansata на ладони. «Но я Зверь!»

"Я тоже."

«Вы имеете в виду, что я гибрид. Полукровка.

«В этом нет ничего противоестественного», — сказала она, защищаясь. «Это даже не аморально».

Я закрыл глаза, пытаясь предотвратить последствия, которые, казалось, вытекали из этого открытия, и возможные объяснения, которые оно дало определенным частям моей жизни. Я был… являюсь… наполовину человеком!

Экран внезапно потемнел, и я почувствовал руку Даркшрама на своей шее, поддерживающую меня. Я обнаружил, что меня шатает, я почти теряю сознание в кресле.

"Достаточно?" он спросил.

«На данный момент более чем достаточно», — ответил я, и мой голос звучал довольно хрипло.

ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ РЕАКЦИЯ

Конечно, был следующий раз. Было еще много мертвецов, которых мне еще предстояло встретить. Даркшкар воодушевил меня, и у меня появилось болезненное увлечение этой темой. Я боялся того, что я мог узнать, что я мог найти в умах людей, которые считались мертвыми и исчезнувшими с дороги; но мне все равно пришлось это выяснить. Я все еще болел, и отчасти это приняло вид кошмара. Я почти подозревал, что у Даркшрама есть собственное кривое колесо, и он внушил мне все это.

Но мне пришлось идти дальше, была ли это галлюцинация или нет. Мне пришлось увидеть и услышать больше.

Я разговаривал с самим Адамом Декабрем — архитектором великого плана, человеком, который построил Зверей.

Он не оправдал ожиданий легенды. Он не отличался героическим ростом ни по характеру, ни по размерам. Он был невысоким человеком с внутренним стремлением, которое было неотразимым, но не привлекательным. Звери в основном крупные мужчины; такие люди, как Джейд Кейри и я, нетипичны, хотя и среднего человеческого роста. Я представлял их создателя больше похожим на Зверя, чем на Человека, но он был одним из самых очевидных людей, которых я когда-либо видел. Создатель Зверей желал только , чтобы он был большим и сильным героем. Он был почти хилым — блестящий мыслитель, несомненно, гений, — но не сильный. Как творец он имел успех, но как человек, физическое, механическое существо, он мог быть только неудачником.

Он остро ощущал свои недостатки. Я чувствовал это, разговаривая с ним, даже через десять тысяч лет после его смерти. В некотором смысле он напоминал мне Каина Рэйшейда. Но Рейшейд не был ни гением, ни даже очень умным. Однако я не могу отделаться от мысли, что личное достижение Рэйшейда — завоевание самоуважения — могло быть более значительным.

Адам Декабрь мне не понравился. На самом деле он ненавидел и презирал меня. Независимо от того, как долго его металлический корпус оставался незапятнанным, он никогда не простит мне того, что я сделал. Он воспринял уничтожение своей работы гораздо более лично, чем Мунглоу.

Он был легендой — живой легендой, насколько я мог судить. Но он был всего лишь человеком. У него были человеческие эмоции, мужские слабости. Он ненавидел меня за то, что я разрушил то, что он задумал. Он ненавидел меня за то, что я разрушил его видение. Он не считал десять тысяч лет хорошей наградой за свои мысли и планы. Он хотел вечности, а я забрал ее. Основное различие между Адамом Декабрем и Мунглоу из Амии заключалось в том, что, хотя Мунглоу делал то, что он делал для Зверей и людей, Адам Декабрь делал все это ради самопрославления.

Лунное сияние Амии было нежным и понимающим. Он мне нравился как человек. Но Адам Декабрь был раздражительным, гневным и обвиняющим. Он мне не нравился, но это еще не все. Я разочаровался в нем. Я был разочарован тем, что по-настоящему великий человек имел такие очевидные недостатки и так ясно их демонстрировал. Я был поражен тем, что такой человек настолько хорошо понимал своих собратьев, что мог спланировать для них будущее на десять тысяч лет. Как мог такой человек быть плохим представителем своей расы?

Возможно, я получил справедливую критику со стороны Адама Декабря и неоправданную снисходительность со стороны Мунглоу из Амии. Возможно, Адам Декабрь был прав, и я был презренным человеком, не подходящим для жизни в галактике, где живут хорошие и счастливые люди. Я допускаю, что существует вероятность того, что он был прав, и это гораздо больше, чем он был готов мне признать. Возможно, у меня раздутое чувство ложной добродетели, потому что я сказал ему, что готов проявить великодушие; но это привело его в еще более оскорбительный характер. Все это так бессмысленно — взаимные обвинения со стороны человека, умершего десять тысяч лет назад. Какое значение он имел для меня?

Достаточно сказать, что я нашел Адама Декабря не таким, каким его помнила легенда. Он мне не понравился. Но я осознаю, чего он достиг. Он был великим человеком, несмотря на все свои недостатки.

Я разговаривал рядом с Александром Блэкстаром. Это могло быть болезненно, но я хотел именно этого, а не какого-то трюка, который проделал со мной Темный Шрам.

Он меня не узнал, и мне пришлось ему представиться. Он был таким мягким и нетребовательным, совершенно противоположным Адаму Декабрю как по характеру, так и по внешности. Я почти поймал себя на том, что обвиняю меня, потому что он этого не сделал.

«Я помог разрушить Дом Звезд», — сказал я ему. — Я во многом способствовал твоей собственной смерти.

«Мы все помогли разрушить Дом звезд», — сказал он. «Все это было результатом неразберихи обстоятельств и отсутствия контроля. Любой из двадцати человек мог остановить это, но никто не смог. Нас всех крепко держала цепь событий. Звери могут обвинить тебя, Орлиное Сердце или Штормград, а Темный Шрам обвинит Хельяниту. Но все это сформировало закономерность. Я не верю, что кто-то один или группа людей должны брать на себя вину».

«Даже зная о версии Темного Шрама прошлого?»

Он пожал плечами. "Фантазия. Его не существует. Этого никогда не произойдет. Нет необходимости принимать это во внимание».

«Он бы существовал, если бы не Хельянита», — заметил я.

«Но Хельянита существовала. То же самое сделали Орлиное Сердце, Штормград, мой отец и мои братья. Бесполезно говорить о том, что могло бы быть».

«Мне кажется, это очень актуально», — настаивал я. — Это вопрос жизни и смерти для тебя и многих других.

«Я умер не потому, что ты рассказал ему, или потому, что Хелджанита остановила дуэль на Каменном Луке, или потому, что Штормовой Ветер любил своего друга. Я умер, потому что так сложились обстоятельства. В этом не было ничьей вины, даже моей.

Я вообще не мог понять его вялый фатализм. Он казался странным человеком, будучи сильным, динамичным героем — главным защитником «дела Человечества». Я думаю, что смерть, должно быть, слишком сильно повлияла на него.

«Говорят, ты убил мою мать», — сказал он.

"Это правда."

"Почему?"

— Не знаю, — сказал я. «Я действительно не знаю, что произошло во дворце после битвы в Доме Звезд».

— Вы знаете, что случилось с моим сыном? он спросил. Мое сердце упало в живот, и мой разум на мгновение закружился. Он не знал! Я долго не мог понять. Я до сих пор не могу понять, почему его мать не сказала ему об этом, хотя то, что я узнал позже, подразумевало, что даже после его смерти она продолжала защищать его от жестокости мира. Она всегда так делала; вот почему потенциально сильный человек всегда был таким неэффективным. Возможно, этим даже объяснялось его своеобразное отношение к событиям, предшествовавшим его смерти. Я не могу догадаться, почему Даркшрам тоже не сказал ему; Возможно, он не знал. Я вполне понимаю, почему Орлиное Сердце избегало темы битвы в Доме Звезд.

«Он умер», — сказал я. "Мне очень жаль." Мой голос был толстым. Я не осмелился сказать ему, что это я убил его сына, и очень боялся, что он догадается об этом по срыву моего голоса. Я не особо смелый человек, и сделать это признание было выше моих сил воли. Я столкнулся с разочарованием Лунного Света, ненавистью Адама Декабря, но я не мог встретиться с Александром Блэкстаром и сказать ему, что я убил его сына. Я не скрывал этого. Я поддержу действия, но в то время я не мог этого признать.

Хуже всего было то, что не было гнева. Черная Звезда не считал меня монстром. Он не знал. Было бы жестоко рассказать Блэкстару, как его ребенок умер. Не сделать этого было трусостью. Но я придержал язык и прервал разговор, как только смог.

Был еще один человек, который наверняка знал, что я сделал, и не рассказал Черной Звезде, и я хотел знать, почему. Поэтому я спросил Даркшрама, могу ли я поговорить с Мирандой. Он молча поменял тарелки. Его не было рядом, когда я разговаривал с Блэкстаром, но он, должно быть, догадался, что я узнал об этом; это было практически неизбежно. Он не дал никаких объяснений – ни тогда, ни позже, когда я спросил его – о том, что не рассказал Черной Звезде всей правды. Он намекнул, что это просто потому, что Блэкстар не спросил, но я знал, что этот ответ неадекватен, и он тоже. Я подозреваю, что это могло произойти потому, что он надеялся использовать Черную Звезду, чтобы убедить меня присоединиться к его делу, и поэтому не хотел настроить верховного лорда против меня. Но даже это объяснение казалось слабым.

Разговор с Мирандой в каком-то смысле был возвращением к тому, что я когда-то сделал. Он намеренно возвращал к жизни одну из моих жертв. Я убил Миранду, чтобы закрыть ей рот, а теперь намеренно открывал его снова. Это было молчаливое признание того, что я поступил неправильно, что есть долг, который нужно выплатить.

Коллекция Darkscar меня обучала: она показывала меня самому себе с невозможных точек зрения. Это дало мне возможность взглянуть на худшие стороны моей жизни.

Я убил Миранду, а она истерически проклинала меня как убийцу, зверя во многих смыслах этого слова. Я прервал ее поток обвинений и оскорблений мечом. Теперь я дал ей шанс продолжить с того места, на котором она остановилась, и она им воспользовалась. Как будто те месяцы, что я прожил за это время, были ничем. Поток продолжался именно там, где он закончился, когда ее жизнь растворилась в моем клинке. Мне кажется, она сильно разозлилась, но я могу ошибаться. Меня отнесли обратно в Дом Звезд, чтобы я снова вынес на себе ярость ее ненависти. Я вновь пережил момент жажды крови, которая внезапно показалась мне отвратительной и ядовитой.

Я пытался ее успокоить. Я попыталась остановить ее, чтобы получить ответ на свой вопрос. Возможно, тот факт, что ее невозможно остановить, сам по себе был ответом. Я не получил от нее ничего вразумительного. Она никогда не была сильной в жизни, она жила по установленному, безопасному образцу. Ее радовали не столько стабильность и постоянство, сколько то, что она не могла без них жить. Я боялся, что отнял не только ее жизнь, но и ее загробную жизнь.

Это было бесполезно. Я выключил ее и вообще вышел из комнаты. У меня не было времени поговорить с мертвецами. Я решил больше не разговаривать ни с Мирандой, ни с Адамом Декабрсом. Я достаточно наказал себя.

Я был потерян. Всю свою жизнь мне не хватало ценностей, на которые можно было бы опереться. Я никогда не считал какую-либо истину абсолютной. Я всегда жил в запутанном мире с произвольными и бессмысленными правилами. Раньше я никогда не ставил под сомнение свой образ жизни. Теперь, на планете Отчаяние, это постоянно ставилось под сомнение. Каждый мертвец, как бы он ни относился к этому, задавался вопросом: «Почему?»

Я хотел знать ответ, но ответа не было. Я был потерян. Я не знал, я не мог судить. Я только усугубил свой мир замешательства. На «Отчаянии» я ничего не добился. Мне некуда было идти, кроме как домой, в Аквилу. Моя навязчивая потребность вернуться в мир моего происхождения росла.


ПОСЛЕДНИЙ ИЗ МЕРТВЕЦОВ

Я также разговаривал с Орлиным Сердцем. Я не ожидал от него какого-либо совета или даже поддержки. Он был лишь одним из многих людей, с которыми, как я думал, мне следует поговорить, пока у меня есть такая возможность. У меня сложилось довольно небрежное отношение к коллекции Darkscar.

Самым примечательным в Иглхарте было то, что у него изменился голос. У него было много тех же характеристик, но его притягательного, харизматического качества больше не было. Это звучало пусто и пусто.

Орлиное Сердце без голоса было лишь наполовину человеком. Если когда-нибудь настанет время, когда коллекция Темного Шрама станет библиотекой для обучения и назидания людей будущего, тогда будет очень много людей, которые не смогут понять, как вообще возникла война Зверей. Они смогут говорить. для большинства людей, которые жили на войне и погибли в ней, и это практически ничего не будет значить, потому что они не смогут услышать голос Орлиного Сердца или понять, как он мог увлечь Зверей и превратить их в убийц и разрушителей.

Я думаю, что это изменение было просто механическим переходом от электронного тока к магнитной ленте и голосовому аппарату компьютера. Эмоциональной глубины просто не было. Металлическая пластина могла быть копией разума Орлиного Сердца, но это не была личность Орлиного Сердца.

Сейчас было трудно разговаривать с Орлиным Сердцем. Без своей жизни он вряд ли был кем-то. Мертвый, он больше не мог мечтать; и, когда его мечты исчезли, ему не хватало всего, чем я восхищался в нем. Мы говорили о несущественных вещах, о людях и о том, что они сделали, а также о странных моментах нашего общего прошлого, которые не имели большого значения.

Он не то чтобы раскаивался, но, похоже, ему не хотелось хвастаться своими достижениями. Я полагаю, что пребывание взаперти с Блэкстаром и всей семьей Блэкстара, за исключением двух его сестер, которых Темный Шрам не забрал, и Рейнстара, который не был мертв, оказало свое влияние даже на Орлиное Сердце. Штормград и Хорнвинг вряд ли могли быть дружелюбными — Хорнвинг отказался со мной разговаривать — и я вряд ли думаю, что мнение Адама Декабря об Орлином Сердце будет отличаться от его мнения обо мне.

Так что коллекция Darkscar вряд ли могла что-то сделать для Ральфа Иглхарта. За ним следовали тысячи, его обожали миллионы, но теперь не осталось никого, кто хотя бы хотел его узнать. Когда он довел Зверей до конца дороги, по которой решил идти, им не понравилось место назначения, и они обвинили Орлиное Сердце и людей, которых он использовал. Мученику-Зверю, Ричарду Штормграду, решительно отказали, а его первосвященнику тем более. Символы достойны как минимум уважения. Первосвященники достойны только презрения

Орлиное Сердце никогда этого не говорил, но у меня возникла мысль, что он предпочел бы, чтобы я был с ним в коллекции Темного Шрама, чем мне пришлось бы столкнуться с осуждением галактики, пока я еще жив.

Он рассказал мне, что произошло после того, как я покинул его, о его возвращении в Хрисоцион с Данстар и о почти мгновенном убийстве Глорианы. Похоже, он счел это крайней несправедливостью, но я в этом не уверен. Орлиное Сердце умер, когда он был еще на пике своего успеха, когда он был еще героем. Он умер, так и не увидев последствий того, что сделал. Ад он нашел только после своей смерти — некоторым из нас тоже не разрешили наслаждаться жизнью.

Каким-то образом за очень короткое время мы с Ральфом Иглхартом полностью разошлись. Долгое время я следовал за ним, вкладывая свое остроумие в его мечты. Но теперь все это прошло. Ему больше нечего было предложить, и он мне был бесполезен.

После Орлиного Сердца я говорил со Штормградом. После Миранды и Адама Декабря я не ожидал получить от разговора никакого удовольствия. Мы со Штормградом сражались на одной стороне, но он мне никогда не нравился, и я использовал его безжалостно. Он был не из тех людей, которые умеют прощать и забывать, и я ожидала, что он меня возненавидит.

Но он был странно тихим и не казался открыто враждебным. Он был ожесточен, но не был ни злым, ни злобным. Я никогда не верил в то величие Штормграда, на которое он претендовал, но должен признать, что в этом человеке было что-то особенное. Он всегда был умным человеком, хотя невежество иногда искажало его мудрость, и он был слишком эмоционален, чтобы рассчитывать. Но я бы не подумал, что он сможет так быстро приспособиться к новой ситуации. Мало кто из недавно умерших, похоже, сделал это, и я думаю, что могу сказать, что единственным человеком, который, казалось, был доволен загробной жизнью Темного Шрама, был Мунглоу из Амии.

Но Штормград всегда был человеком, который многое брал на себя. Он всегда слишком сильно винил себя; он был совершенно беспощаден. Я думаю, он всегда пытался быть сверхчеловеком, требуя сверхчеловеческих стандартов. Возможно, смерть стала для него своего рода освобождением, и именно поэтому она не имела такого резкого негативного эффекта.

Он подробно расспросил меня о том, что произошло после его смерти, хотя многое из этого он, должно быть, уже знал. Я думаю, он пытался понять мою точку зрения, сбалансировать некоторые из тех, которые он уже слышал. Без тщеславия я бы претендовал на звание наименее предвзятого наблюдателя за кампаниями, которые привели к битве в Доме Звезд, хотя я не решаюсь делать какие-либо заявления о самой битве.

Думаю, тот разговор со Штормградом был единственным разом, когда я смог поговорить с этим человеком без какой-либо резкости. Казалось, его манеры больше не раздражали меня, но было ли это потому, что я был более терпимым, или потому, что манеры были более терпимыми. не так очевидно на экранном изображении и записанном на пленку голосе, я не знаю.

Но какова бы ни была причина, мне стало гораздо легче говорить. Я рассказал ему гораздо больше и более подробно, чем рассказал Орлиному Сердцу, о своих приключениях после отъезда из Дома, и признался во многих своих чувствах по поводу этих инцидентов. Но, возможно, это произошло потому, что мне нужно было кому-то рассказать, поговорить об этом и попытаться изолировать это от водоворота в моей голове. Я не ожидал ни сочувствия, ни понимания от Штормграда, как и от всех людей.

Когда я рассказал ему о моменте моей встречи с кривым колесом Хельяниты, когда я вспомнил его фразу о слушании звезд, он заинтересовался и несколько польстил.

«Это хороший совет», — сказал он, когда я отнесся к этому инциденту с некоторой долей легкомыслия.

«Я не сомневаюсь, — ответил я, — но думаю, что мои нынешние проблемы выходят за рамки дисциплины».

«Это не даст вам законченного решения с инструкциями по сборке, — сказал он, — или божественного вдохновения и советов. Таких вещей не существует. Оно должно помочь вам решить ваши собственные проблемы. Это помогло мне несколько раз».

— Возможно, ты тоже разглядывал кривое колесо Хельяниты, — предположил я не совсем серьезно. В обычной ситуации он бы разозлился, но не сейчас.

«Это тоже может использовать только то, что уже есть внутри вас», — отметил он.

«Похоже, это не сильно его тормозит», — сухо сказал я, вспоминая, как близко это было к тому, чтобы меня убить.

«Это зависит от человека, который этим занимается».

Тогда это еще было на уровне забавной беседы, но я полагаю, что Штормград был абсолютно прав. В конце концов, он был умным человеком.

После Штормграда мертвецов больше не было. у меня был достаточно. Была проблема, которую нужно было решить; хотя, когда я действительно задумался над этим, я обнаружил, что решение относительно легко найти.


ХАОС И ИВЕЙН

Он взял ее на прогулку по пляжу и по берегу моря, чтобы попытаться смириться с чем-то, что у него в голове. У него не было четкого представления о том, что он хотел сказать девушке и как это сказать. Он не понимал ее и был уверен, что она не сможет понять его. Но он также осознавал, что может очень легко причинить ей боль, и задавался вопросом, неизбежно ли это.

«Вы меня не знаете», — сказал он.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

«Вы меня не знаете только потому, что слышали большую часть моей истории. Вы не расслышали как следует. Я не совсем компетентен, чтобы рассказать об этом, потому что я слишком вовлечен. Вы не можете видеть меня в том, как я рассказываю вам о том, что со мной произошло».

«Я бы подумал, что это лучший гид, который у меня мог быть».

"Нет нет." Он размахивал руками и боролся за правильные слова. «То, что вы видите в моих словах, — это идеализированный я. Я, который знает все ответы в нужное время, который всегда может дать свои интерпретации и иметь готовые красивые фразы. То, что случилось со мной, не было историей, и если рассказать ее так, то все станет иначе. Это слишком бойко. Объяснения слишком полны, они никогда не дают истинной картины того, что на самом деле происходит . Слов, которые я использую для описания событий, в то время еще не было — это слова, которые я нашел позже, чтобы описать то, что, как мне хотелось бы думать, произошло. Даже диалог скорректирован, сделан проще. Я знаю, что продолжаю говорить, что не знаю, почему что-то произошло, что я не понимаю. Но даже это ложная честность. Это не дает истинной картины. Позже, поразмыслив, я обнаружил непонимание. В тот момент я был просто слеп.

"Это не я. Я последний человек, который должен описывать то, что со мной произошло. Я слишком многое извиняю. Я интерпретирую слишком много. Я подвергаю цензуре и искажаю, чтобы превратить меня в историю, а не в человека. Разве вы не видите, так создаются легенды. Вот почему такой человек, как Адам Декабрь, может стать таким другим в глазах людей, которые никогда его не видели. История никогда не является реальностью. Это всегда дает ложную картину реальности. Ты меня не знаешь, ты знаешь мою историю».

— Ты пытаешься сказать мне, что я влюбилась не в того мужчину, — просто сказала Ивейн.

"Не совсем. Я пытаюсь сказать вам, что в своей истории я создал мужчину, в которого вы можете влюбиться. Я не верю в любовь — она нереальна. Такое случается только в легендах. Со мной этого не могло случиться. Вы слишком увлеклись моей историей. Ты стал частью этого. Тебе не следовало этого делать».

— Ты не понимаешь, — обвинила она.

«Я знаю», — взмолился он. «Я знаю, что не понимаю. Но я знаю, что это все неправильно. Вы не знаете, что делаете. Из этого ничего не выйдет. Мне скоро пора идти. Я не могу здесь оставаться. Вы можете только проиграть — разве вы этого не видите? Для тебя ничего нет.

«Я ничего не могу с этим поделать», сказала она.

Она не могла.

УХОД ОТ ОТЧАЯНИЯ

Даркшкар всегда был уверен, что, в конце концов, я поддержу его сторону и окажу ему свою помощь. Но сила его первого впечатления медленно угасала. Я начал видеть Орлиное Сердце в его голосе и Штормград в его решимости.

Я глубоко задумался. Я даже слушал звезды, хотя никогда не мог их видеть, кроме тех случаев, когда закрывал глаза и сильно концентрировался. И я пришел к решению, которое, как это, к сожалению, было характерно для многих моих решений, было скорее негативным.

«Я хочу домой», — сказал я Даркшкару в его стеклянном куполе. обсерватория.

Он выразил свое разочарование во мне долгим и горьким взглядом. — После всего, что ты видел и пережил, ты не согласишься помочь мне?

"Нет."

"Почему нет?"

"Много причин. Но сначала ты хотел знать, почему Хельянита хочет меня убить. Я не могу гарантировать, что у меня правильный ответ, но думаю, что знаю. Для него во время войны я был полезным оружием. Я был потенциально тревожным фактором, как Орлиное Сердце Орлиное Сердце было мутантом, который не подходил, потому что его гены не были адаптированы к нашему обществу. Следовательно, его можно было использовать в качестве оружия против этого общества. Впоследствии от него можно было легко избавиться, потому что, чего бы он ни достиг, он все равно будет другим и не сможет приспособиться. Он был человеком, который всегда был уязвим. Он был прирожденной жертвой.

«Во многом таким же образом я тоже был оружием. Я помогал и поддерживал Eagleheart. Я не мутант и полагаю, что мог бы где-то вписаться в цивилизацию. Но я гибрид — очень редкая личность, особенно в наше время. Поэтому мое положение в обществе всегда было под вопросом. Я не вписываюсь ни в один слот. Я несчастный человек. Я знаю кодекс чести и признаю его. Но я в это не верю. У меня много общего с Орлиным Сердцем.

«Но в отличие от Орлиного Сердца, я не так уж и имею право на убийство. Я потенциально мешаю планам Хельяниты, как и всех остальных. Когда-то я был чрезвычайно полезен Хельяните, но теперь я представляю для него некоторую угрозу. Он не может просто позволить мне быть убитым, как это сделал Орлиное Сердце, потому что вряд ли кто-то сможет это сделать. Он должен сам прийти за мной. Я единственный оставшийся человек, за исключением, возможно, Джадсона Танцора Смерти, который мог бы возглавить сопротивление Зверей против Хелджаниты. Следовательно, вполне разумно избавиться от меня.

«Это не очень убедительно», — спокойно сказал Даркшкар.

Я пожал плечами. «Это все, что я могу предложить.

— Ну что ж, — сказал он. «Почему ты не хочешь сразиться с Хельянитой?»

"Я мог бы. Наверное, так и сделаю. Кажется, он настроил меня прямо против себя, и я обязательно остановлю его, если у меня будет такая возможность. Но я не буду сражаться за тебя. Я не на твоей стороне. Я слушал вас, видел ваш мир и его чудеса. Я знаю вас как очень искреннего человека, который верит, что то, чего он пытается достичь, правильно.

«Но мне не нравится то, что вы пытаетесь сделать. С моей точки зрения — а не с предполагаемой точки зрения галактической истории или какой-либо другой философской страны — то, что вы делаете, в точности то же самое, что делает Хелджанита.

«Он хочет построить империю в галактике, завоевать ее, подчинить себе и управлять ею. Что вы хотите сделать, так это построить утопию, все равно завоевать ее, подчинить ее и поставить под власть своей философии. Вы не считаете себя лично вовлеченным в подчинение и управление, как это делает Хельянита. Но реальная последовательность событий по своему характеру очень схожа. Я видел ваших лягушачьих людей, вашу коллекцию и вашу гордость. Я знаю, что как бы вы ни оправдывали свои планы философией, лично вы сделаете то, что хотите.

«В вашем мире вы олицетворяли закон и справедливость, а Хельянита была бунтовщиком-одиночкой. Но вы оба сейчас в другом мире. Ваш мир бесплодного будущего и мертвого прошлого исчез — навсегда исчез в небытии. Вы сейчас в моем мире, в Королевстве Зверей, и вы оба одинокие бунтовщики, потенциальные завоеватели.

— Тогда сражайтесь между собой. Сражайтесь за цену галактики. Но я предупреждаю вас: галактика не будет сражаться ни за вас, ни за вас. Ваше право, если оно у вас есть, потеряно через десять тысяч лет. Звери будут сражаться за себя, а не за стабильность или беспорядок. Ваша философия совершенно не имеет значения.

«Независимо от того, стоило ли то, что мы с Орлиным Сердцем сделали с войной Зверей, или нет, дало ли это нам свободу или было ли это ужасным преступлением, это сделали мы . Это была не Хельянита, это были мы, и мы хотели это сделать. Возможно, кривое колесо оказало нам небольшую косвенную помощь, но, как вы сказали и как сказал Штормград, кривое колесо может использовать только то, что находится внутри нас. И, как сказал Блэкстар, сам Хельянита ничего не мог сделать. Это была цепочка событий, множество людей. У Хельяниты сейчас не больше контроля, чем он имел в вашем мире. Если он – или вы – думаете, что галактику можно покорить с помощью игрушек или философии, то вы ошибаетесь. Попытайтесь, если нужно, но ни у кого из вас это не получится.

— Ты ошибаешься, — спокойно сказал Темный Шрам.

"Все в порядке!" Я возобновил свой поток слов там, где оставил его, я был далек от спокойствия. "Я не прав. Я вполне могу ошибаться — я всегда допускаю такую возможность. Но мне все равно.

«Я вел долгую и тяжелую войну, Темный Шрам. Меня преследовали опасности и неприятности с тех пор, как я отправился домой и за частичкой мира, которым ты так дорожишь. Неужели я никогда не буду отдыхать? Всегда ли я буду пешкой в чьих-то планах, генералом в чьей-то армии? Я эгоистичный человек, Даркшрам. Я не вижу причин этого стыдиться. Чего хочу, того хочу для себя. Я думаю, что гораздо продуктивнее бороться за себя, чем за какую-либо более святую философию. И сейчас я хочу вернуться в Аквилу, к себе домой, отдохнуть и жить своей жизнью.

«Если хочешь, я пожелаю тебе удачи в борьбе с Хельянитой. Но мне все равно, кто победит, если вообще может быть победитель. Если я буду сражаться, то это будет за Зверей, за меня и за мой мир».

Он был крайне разочарованным человеком. Но он никогда не показывал своего разочарования. Он воспринял все, что я сказал, как будто это был укус насекомого: раздражение, но не имеющее особых последствий. Его гордость сохраняла маску самоуспокоенности.

«Я понимаю», — сказал он.

«Вы дадите мне корабль, чтобы отвезти меня домой?»

«Я подарю вам корабль», — сказал он. — Но я не могу пощадить корабль, который привез тебя сюда, — корабль, который я привез с собой сквозь время. Это должен быть тот, который я построил здесь».

«А это будет иметь значение?»

«Не должно быть. У меня нет привычки совершать ошибки. Но корабль не прошел испытания. Вполне возможно, что что-то может пойти не так. Помните, что наши корабли в первую очередь предназначены для полетов роботов. Банки инкодеров и выравнивания являются лишь своего рода второй строкой. Я бы с радостью дал вам робота-пилота, вот только роботов у меня недостаточно, но я не Хельянита — их создание — медленный процесс.

Объяснение тогда звучало совершенно убедительно. Последующие события заставили меня задуматься, правда ли все это, но реальных доказательств у меня нет, так что, возможно, я несправедлив.

Он показал мне корабль и как им управлять. Материально он не отличался от любого другого корабля, на котором я летал, за исключением того, что за шестью черными экранами располагалась стеклянная полусфера.

— Окна тебя вообще не беспокоят, — сказал Темный Шрам. «Они предназначены для глаз роботов. Смотреть в гиперпространство не так опасно, как предполагает ваш драматический страх, но его следует избегать, если в этом нет необходимости. В чрезвычайных ситуациях, в случаях неисправности роботов, мужчины довольно часто пилотируют корабль, перемещаясь в гиперпространстве. Если что-то пойдет не так, то предпочтительнее рискнуть небольшой вероятностью безумия, чем умереть».

Я кивнул, не особо думая, что это имеет отношение к делу.

«В случае, если у вас возникнут какие-либо серьезные проблемы — как я уже сказал, я не делаю много ошибок, поэтому их не должно быть — тогда вы можете достаточно легко найти выход из Временного разрыва, заглянув в гиперпространство. Кольцо очень ярких золотых звезд видно из любой точки Временного промежутка. На тех мирах, где его можно увидеть в космосе, его называют Коронкой Дьявола. Проведите свой корабль через это кольцо, и вы выйдете из Временного разрыва.

«Если вы не можете выровняться оттуда, то проведите линию через самую яркую из звезд в короне и летите по ней к центру галактики. Небо будет полно звезд, но вам это не покажется слишком трудным, если вы к этому привыкнете. Где-то недалеко от вашей линии полета, примерно через два часа на максимальной скорости, появится скопление звезд, сияющих голубее, чем все остальные, со змееподобным потоком газа позади них.

«Оттуда вы сможете увидеть яркое белое солнце в пустой части неба, вдали от центра линзы. Это несомненно. Оказавшись там, солнце Аквилы должно появиться на вашем небе. Приземлитесь в ближайшем обитаемом мире и спросите. Если, конечно, ты не сможешь распознать звездный узор.

— Кажется, у тебя все получилось, — сказал я. — Надеюсь, ты не ожидаешь, что мне все это понадобится.

"Конечно, нет. Это просто дополнительный фактор безопасности».

Возможно, он говорил правду. Но факт остается фактом: мне пришлось воспользоваться этой информацией.

Я поблагодарил его перед отъездом, мне было за что его поблагодарить. Он сделал столько, сколько можно было ожидать или попросить. К сожалению, все, что я мог предложить ему взамен, — это нежное прощание и отказ помочь ему. Я совсем не чувствовал себя счастливым по этому поводу. Но что еще я мог сделать? Я был обязан ему жизнью, но не душой.

И вот я покинул планету Отчаяние с ее чудесным небом и странным хозяином.


ХЕЛЬЯНИТА

Хельянита, Изготовительница игрушек, всегда остается за кадром. Он таинственным образом совершает свои чудеса, так сказать. Его оружие — кривое колесо — воплощение тонкости. Он не сражается открыто, он заставляет других людей сражаться за него, воздействуя на их разум. И поэтому в глазах здравомыслящих людей он злодей.

Ему снятся мечты об империи, кошмары смерти. Он хочет завоевать вселенную, подчинить ее своей прихоти и своему образу жизни. Он — решительный враг всего, за что когда-либо отстаивал и во что верил Адам Декабрь (основатель и герой галактической цивилизации). И, следовательно, в глазах всех хороших граждан он — злой человек.

Но это не очень справедливое суждение. Подобно одержимому мечтой Орлиному Сердцу, Хельянита живет только в соответствии со своей индивидуальностью. Он не жестокий человек. У него есть совесть, он щедр. Его игрушки не убивают, если в убийстве нет необходимости. Ему нравятся люди.

Он одинок, чужак во вселенной, созданной не им. Он считает, что это не очень хорошая вселенная. Он считает, что десятитысячелетняя хватка утопии Адама Декабря удушает и подавляет жизнь и прогресс. Хельянита верит в индивидуализм, в героизм и вызов – в беспорядок. Он верит в этику, если не в закон. Он хочет освободить галактику от призрака Адама Декабря и создать свой тип мира со своей свободой. Он хочет борьбы и конфликтов, чтобы подтолкнуть людей к чему-то странному, идеалистическому, что он называет прогрессом.

Он, конечно, чужой в этой галактике. Можно сказать, что ему здесь нечего делать. Но в своем возрасте он был бессилен. Здесь, по крайней мере, он может найти какую-то форму выражения своих идей. Его кривое колесо способно творить чудеса. Он может строить и манипулировать — только Даркшкар и всего лишь горстка других знают о его существовании. Возможно, этот мир ему не нравится, но он подходит ему во многих отношениях. Он движется за кулисами, потому что это единственный способ двигаться .

Хельянита хочет только изменить мир так, как ему удобно. Возможно, это каким-то загадочным образом «неправильно». Но можно ли винить его за попытку?


ДУЭЛЬ В КОСМОСЕ

Я отправился в космос один, на одном из крошечных округлых кораблей Даркскара. Летать было легко. Компьютерный инкодер немного отличался от тех, что были на кораблях, на которых я летал раньше, но не было ничего настолько незнакомого, с чем я не мог бы справиться с ним с девятью десятыми моей обычной ловкости. Единственной действительно странной вещью на панели управления был большой рычаг, используемый для откидывания экранов и открытия окон в гиперпространстве.

Компьютеры были более продвинутыми, чем те, к которым я привык, но только по дизайну и сложности. У них были те же недостатки, что касается специфики их функций. Они были построены для того, чтобы доставить корабль из точки А в точку Б с максимальной безопасностью, а не для ведения сражений или выполнения акробатических трюков. На корабле было только одно орудие, что было своего рода запоздалой мыслью со стороны Даркскара.

План полета уже был введен в компьютеры, и мне не нужно было ничего делать, если только я не попал в искажающий шторм до того, как выберусь из Временного разрыва. Я ходил по диспетчерской, как кошка в клетке. Не то чтобы я ожидал, что что-то пойдет не так. Просто мучительный страх, преследовавший меня какое-то время, — страх, что я никогда не вернусь домой, — все еще был со мной. Я не смогу расслабиться, пока корабль не сядет на поверхность Аквилы.

Пока я ходил взад и вперед и резко поворачивался взад и вперед, мои глаза рефлекторно сканировали шесть экранов. Я не ожидал ничего увидеть, но у меня была привычка, не имея экипажа, на который можно было бы положиться, вести какое-то беглое наблюдение.

Несмотря на это, когда на одном из боковых экранов появилась бледно-серебряная точка, я не удивился, поприветствовав ее. Мое сердце вместо того, чтобы подпрыгнуть, немного упало. Я знал, без каких-либо вдохновенных догадок, что это будет корабль Хельяниты с одной из игрушек Хельяниты на сиденье пилота.

Я завис на полпути и раздумывал, что делать. Я мог либо бежать, либо ждать, а ожидание неизбежно могло означать борьбу. Я не знал, какое вооружение было на корабле, но у меня не было настоящей уверенности в своем собственном. С другой стороны, если бы я решил бежать, я бы позволил другому кораблю занять позицию за задним экраном, откуда я никогда не смог бы попасть под выстрел.

Не было смысла задаваться вопросом, как корабль нашел меня и даже знал ли он, кто я такой. Я решил попробовать проскользнуть побыстрее. Я ехал на максимальной скорости, и он следил за мной, поэтому, если бы я сразу же замедлился и развернулся, я мог бы потеряться до того, как другой пилот успеет среагировать. Я снизил скорость ударом руки и пальцами другой руки ввел в компьютер схему уклонения. Затем я снова включил регулятор скорости и удерживал его, пока швырял корабль по небу. Не прошло и десяти секунд, как иглы начали тревожно подпрыгивать, и я почувствовал, как гравитационная подушка вздрогнула. Я осторожно манипулировал регулятором скорости, стараясь поддерживать скорость чуть ниже той, при которой органы управления не могли выполнять маневры.

Серебряная точка исчезла с экранов, и я вздохнул с облегчением. Мне не сразу пришло в голову, что если пилот откусывает одну из игрушек Хельяниты, предположительно пилотируя без помех в виде экранов, то то, что я его не вижу, не означает, что он не может видеть меня.

Я вырезал схему уклонения и начал выравниваться к краю Временного разрыва — довольно трудоемко, поскольку мне приходилось использовать запись своего полета вместо компьютерных датчиков. Прошли долгие минуты, пока пересчитывался путь выравнивания, и как только я закончил, на заднем стекле снова появилась серебряная точка. Я достиг максимальной скорости, не теряя времени, но она лишь слегка снизилась, прежде чем тоже достигла максимальной и последовала за мной. Я был в безопасности, пока мы были на максимуме, но у меня были бы проблемы, когда я достигну конца траектории выравнивания и мне пришлось бы замедлиться. Как только он сможет послать луч энергии, который сможет двигаться быстрее, чем его корабль, он сможет меня застрелить. У него было все время в мире, чтобы абсолютно точно зафиксировать меня, пока мы были в пути по пути выравнивания.

Я быстро задумался, есть ли какой-нибудь выход из тупика, и решил, что мой единственный шанс — это сам Временной Разрыв. За пределами искажения у меня не было шансов. Но в Промежутке он не мог стрелять абсолютно точно. Будь он человеком, использующим компьютерные датчики, или роботом, использующим свои собственные, эффект искажения неизбежно должен был возникнуть. Следовательно, у меня был шанс — не хороший, но шанс — развернуть корабль и застрелить его, прежде чем он ударит меня.

Поэтому я увел корабль с траектории выравнивания и замедлил ход. Его реакция была быстрой, но к тому времени, когда он скопировал меня, он уже был на боковом экране, а не на заднем.

Я развернул корабль, мои пальцы скользили по инкодеру с точностью, которая была обусловлена как удачей, так и способностями. Серебряная точка закружилась по крутой дуге, и обе мои руки работали на спусковом механизме пистолета, отчаянно пытаясь четко прицелиться. Но на этот раз рефлексы моего противника были вполне адекватными, и не успел он оказаться на экране управления, как его снова не стало. Я произвел тщетный выстрел, в то время как мне лучше было бы сыграть на клавиатуре схему уклонения или развернуть корабль, чтобы следовать за ним, и прежде чем я достаточно оправился, он снова оказался на боковом экране, замедляясь и стреляя.

По крайней мере, я предполагаю, что он выстрелил. Должно быть, он промахнулся, если только не был настолько медленным, что моя схема уклонения с задержкой увела меня вовремя от луча.

Я швырнул корабль по небу с фанатичной энергией, но, если не считать жалоб моторов, никакого результата я не добился. Другой корабль всегда был позади меня или сбоку. Он с поразительной проницательностью уловил, что я могу управлять только орудием с экраном управления, а экипажа у меня нет, да и другого орудия у меня нет, хотя он и не мог этого знать.

Затем по экранам замелькала белая пыль. На секунду или две я подумал, что был слишком медленным, и позволил ему выстрелить, что повредило мой щит. Но белые лисицы не угасли. Они начали кружиться и раскачиваться, и мой курс начал колебаться вместе с ними, когда они поймали мой корабль в липкую паутину и остановили его безумное прыжок между звездами. Инкодер начал плохо себя вести; реакция замедлилась, ключи были изъяты. Я был на пороге шторма. Разрыв во времени снова мешал моим делам.

Но на этот раз вмешательство оказалось не совсем нежелательным. Постепенно мой контроль над кораблем вообще пропал. Клавиши инкодера заклинило — все до одной. Я искал сверкающие белые ленты, которые танцевали по экранам, пытаясь найти смертоносную серебряную точку, которую я мельком заметил, когда она прыгала по экранам, уносимая причудами гиперпространственного шторма. Но чаще всего оно терялось в ошеломляющем белом свете.

Я рассмеялась и даже немного расслабилась. Я попытался представить себе чувства серебряного робота, потерявшего добычу из-за плохой погоды.

Но со временем я заметил кое-что, что значительно отрезвило меня. По мере того как серебряная точка танцевала на боковых стеклах, она немного, но заметно увеличивалась. Шторм медленно сближал нас. Вероятно, раньше он находился вне досягаемости — или, по крайней мере, за пределами досягаемости, где он мог преодолеть искажение и стрелять точно. Но он приближался.

Я не мог надеяться ударить его, если только шторм не отнесет его еще на 120 градусов к экрану управления или не отправит меня в боковой штопор. Но он вполне мог бы меня ударить.

Я осторожно положил руки на спусковой крючок своего единственного оружия и горячо надеялся, что межзвездный ветер перевернет меня лицом к нему.

Секунды, прошедшие тогда, были более мучительными, чем те, которые я пережил когда-либо до или во время битвы в системе Камак. Я чувствовал себя сидящей уткой, хотя другой корабль качался и подпрыгивал, как пробка на океанской волне. Он мог отчаянно стрелять или сидеть совершенно неподвижно, ожидая кратковременного затишья. У меня не было возможности узнать. Но в любой момент стены могли рухнуть на меня, и я был бы мертв.

Несколько раз, когда белизна энергии шторма вспыхивала ярче, я думал, что меня ударили. Но хотя мои нервы постоянно кричали, это всегда была ложная тревога — если только меня не настигали удары, которые приводили в готовность щит, но не раскачивали регуляторы гравитации.

А враг приближался все ближе и ближе. Меня даже поразила нелепая мысль, что он может быть вовсе и не враг. У меня не было доказательств того, что в меня действительно стреляли. Мое сердце забилось быстрее, когда он перепрыгнул с заднего бокового экрана на тот, что был ближе к экрану управления; мой корабль, должно быть, перевернулся. Он завис на мгновение, а затем резко скользнул прямо к краю и почти вошел в экран управления. Я резко перевел фокус пистолета, чтобы встретить его взволнованным криком, но он снова оказался за боковым экраном, где ствол пистолета не мог следовать за ним.

Он опускался все ниже и ниже на экране, пока не оказался прямо под углом, и мне пришлось встать, чтобы увидеть его за углом того, что могло бы стать креслом члена экипажа, если бы у меня была съемочная группа. Экран там был достаточно узким, чтобы даже коротким прыжком он оказался на контрольном экране, а длинный перенес его через него на противоположный боковой экран. И все же он подпрыгивал и дергался, пока белые волны играли с нашими двумя кораблями.

Но шторм становился менее сильным. Оно умирало.

Это меня сильно напугало. Если бы мы сейчас внезапно оказались предоставлены самим себе, он был бы слишком близко. Он мог с комфортом стрелять в меня, пока я разворачивал корабль для выстрела, и у меня едва хватило руки, чтобы выстрелить.

Мой палец сжимал спусковой крючок все сильнее и сильнее, пока я ждал, пока шторм не даст мне шанс использовать оружие. Корабль закачало с внезапной силой, и на экранах вспыхнула жгучая белизна — намного ярче, чем штормовые волны, — и я точно знал, что его орудия могут убить меня, даже если мои не смогут до него добраться.

Но я не умер, несмотря на удар. И когда корабль перестал раскачиваться, на экране управления появилась точка. Его выстрел привел меня в ярость, когда я оказался перед ним. Я производил множество выстрелов, покачивая пистолетом, не находя ни одной по-настоящему хорошей цели, в то время как шторм сотрясал его, и внезапно он снова исчез, когда шторм унес его, а я не успел попасть. Я проклинал себя за дурака, за то, что нажал на спусковой крючок, за чрезмерную тревогу, за неудачу, когда у меня был, возможно, единственный шанс. Я скорее нервничал, чем злился. Я не мог бы сделать ничего лучше, чем сделал. Я скучал по нему, и это было просто невезение.

Но удача очень быстро повернулась назад. Он снова оказался на экране управления, почти мертвый в том месте, куда был направлен мой прицел. Я стрелял и стрелял так быстро, как только мог нажать на спусковой крючок. Должно быть, я был невероятно дозирован. Его экран, должно быть, вздрогнул. Но он не растворился.

А затем экран управления побелел перед моим лицом. Я резко откинул лицо и закрыл глаза, и хотя прицел, должно быть, отдернулся от того места, где была крошечная точка, я все равно стрелял безумно. Клянусь, нас ударили, и сильно ударили. И все же щит выдержал. Ни один корабль Зверей не смог бы выдержать такой удар и остаться целым. Свет погас, а гравитационная подушка задрожала и завыла. Но я жил. Десять тысяч лет спустя они строят корабли немного лучше.

Я не переставал стрелять, где-то внизу экрана управления, и когда прошло несколько мгновений, вернулась тишина, и белая пустота на экране исчезла, оставив только корчащуюся бурю, другой корабль исчез. Я думал, он перескакивал с одного экрана на другой. Я не позволяла себе расслабиться в течение долгих, решительных секунд, пока мои глаза соревновались с тревожными белыми брызгами, пытаясь найти его. Но он погиб навсегда. Каким-то образом, ослепленный его огнем и стреляя сквозь искажения шторма и самого Временного разрыва, я убил его.

Затем я сел, вытер лицо рукавом и стал ждать, пока буря полностью утихнет.

ЗОВ ГИПЕРПРОСТРАНСТВА

Я все еще был расслаблен, откинувшись на спинку стула и не желая двигаться, в течение нескольких минут после того, как шторм полностью исчез, и я снова свободно дрейфовал в гиперпространстве, на минимальной скорости и в никуда. Это была попытка возобновить пилотирование корабля.

Когда я наконец протянул руку, это было медленно и лениво. Я попытался очистить инкодер, половина клавиш которого все еще была нажата после моих неловких действий, когда корабль впервые охватил шторм. Я коснулся клавиш пальцами, и они не двигались. С жестом раздражения я сел и предпринял более позитивное усилие. Когда клавиши по-прежнему не реагировали, я начал потеть.

Я схватил регулятор скорости, дернул его и с некоторым облегчением увидел, как на экране мерцают шкалы. Омега-драйв не умер.

Но расклад банков был. Я перепробовал все, чтобы освободить инкодер и ввести дополнительные инструкции. Но вся клавиатура была замята абсолютно прочно.

Передо мной всплыл образ Даркшрама, терпеливо объясняющего, как пользоваться ручным управлением и как найти дорогу домой через гиперпространство. У меня было безумное подозрение, что именно это и было его намерением с самого начала: мне придется взглянуть на гиперпространство. Но я отверг эту мысль как нелепую. У Даркшрама не было никакой мыслимой причины заставлять меня рисковать сойти с ума. Гораздо более вероятно, что выстрел, от которого, как я думал, мы остались невредимыми, на самом деле имел весьма значительный эффект.

Я потратил много времени на рассуждения и взаимные обвинения. Я нажал на рычаг, который отодвинул экраны назад и открыл для меня открытое гиперпространство. Я боялся, и мне было нетрудно — пока я был один — признаться себе в этом. Если бы у меня был полный корабль людей, я бы дернул за этот рычаг со всей скоростью и властностью. Но нет смысла быть героем, когда нет общественного имиджа, который нужно поддерживать. Вам не обязательно выглядеть храбрее, чем вы есть. Вы можете потратить все время на то, чтобы беспокоиться, колебаться и обзывать себя. Никто больше не станет мудрее, потому что никто больше никогда не узнает.

Но когда-нибудь этот рычаг нужно было потянуть. Я ходил взад и вперед, чтобы прийти в себя, разговаривал сам с собой, злился на себя и, наконец, нажал на этот рычаг.

Я сел, чтобы сделать это, мои руки эффектно замерли над элементами управления, а глаза были прикованы к расширяющейся щели на экране управления передо мной. Сначала я вообще ничего не увидел, а потом мне пришло в голову выключить свет в диспетчерской.

Когда я погрузил корабль во тьму, трещина была всего в несколько дюймов шириной и расширялась с извилистой медленностью, но сквозь нее уже светил звездный свет. Примерно через минуту я увидел отдельные звезды на ярком небе. Я видел звездное небо, которое видно с космических кораблей и орбитальных станций, но это был не космос, и в этом была разница.

Поначалу было трудно точно определить, в чем разница. Задник был черным, как космос, и максимально плотно напичкан звездами, как космос. Но это было похоже на отражение в луже воды. Цвета были почти те же, там были те же предметы, но весь небосвод и звезды воспроизводились где-то в нескольких дюймах. Масштаб, глубина восприятия были все разные.

По мере того как огромные стальные ставни отводились все дальше и дальше, изображение, находившееся между ними, прыгало вперед и дальше. Он приблизился ко мне, пронесся через окна, чтобы схватить меня огромным когтем и удержать. На космическом корабле смотришь в крохотный иллюминатор и думаешь: а не большой ли он? Разве я не мал, затерян в этом безграничном небосводе? Небо» и звезды — это что-то отдельное, что-то далекое. Они внушают трепет, заставляют ваше сердце биться быстрее с новой и странной страстью. Вы можете влюбиться в звезды, в космосе. Они вдохновляют вас, привлекают вас. В гиперпространстве все не так. Звезды недалеко, и небо не является чем-то бесконечным. Ты часть целого, и не бывает такого понятия, как быть крошечным. Вы не единственная точка в огромной, чудесной вселенной. Вы — Вселенная. Каждая точка – это Вселенная. Нет ощущения дистанции, нет ощущения величия. Звезды здесь, прямо здесь, в твоей руке. Их можно трогать, пускать сквозь пальцы, как песок. Чтобы пересечь гиперпространство, вам не нужен космический корабль. Вам вообще не нужно пересекать гиперпространство. Ты уже там.

В космосе можно влюбиться в звезды. В гиперпространстве вы можете заняться любовью со звездами.

Я был заморожен. Мои поднятые руки ни разу не упали. Я тек через эти огромные окна во вселенную. Я собирался заявить права на свое наследие, брат звезд, я собирался им стать . Мой первый взгляд на гиперпространство уничтожил меня. Мои страхи, мои воспоминания, мои мысли, мои эмоции — все было смыто. Гиперпространство позвонило мне.

В моей голове звучало пение, которое не доносилось до моих ушей. Гиперпространство говорило со мной напрямую. Я мог представить, как голос шепчет: «Слушай, слушай, слушай звезды». Я больше не хотел быть Марком Хаосом. Я больше не признавал существования Марка Хаоса, а если и существовал, то не имел никакого отношения к этому новому существованию. Если я вообще что-то имел в виду, то это значило все. Ни корабля, ни посредственности космоса. Звезды и звезды, внутри меня, со мной, часть меня.

Корона звезд, пояс звезд, крылья звезд. Сердце, состоящее из звезд и звезд, выливается из меня, как серебряная сперма.

Я не думал, я не мечтал, я существовал. Не было ни сожалений, ни надежд. Только звезды в моих глазах и звезды во рту, серебряная поющая звездная пыль в моих легких. Я плавал среди звезд, спал со звездами. Звездами были драгоценности, цветы, слезы, линзы, монеты, свечи, лица.

Они танцевали и пели, не двигаясь и молча. Я слушал звезды так, как Штормград даже не мог себе представить.

Я плакал звездами, я истекал кровью звездами и, возможно, остался бы сидеть там, замороженный, до конца своей жизни.

Но я не мог. Я болел. Кривое колесо Хельяниты все еще таилось в уголках моей памяти. Он начал вращаться и вращаться, бесполезно унося мое новое чувство идентичности. Я чувствовал, как он скрипел, превращая мои звезды в туман и забирая вселенную.

Я не был способен быть частью вселенной. Мой разум был недостаточно силен. Я был слишком слаб, чтобы оставаться загипнотизированным навсегда. Я рухнул вперед на панель управления и заплакал слезами вместо звезд, а кровь лениво текла из раны на моем лбу, образовавшейся от ключа кодера.

Я снова стал Марком Хаосом. Я посмотрел в гиперпространство и остался Марком Хаоса. Мои занятия любовью прошли. Я был импотентом. Я не смог стать единым целым со звездами.

Вместо этого мне пришлось пойти домой.

Не знаю, то ли мне было грустно, то ли от отчаяния, то ли просто от усталости, когда я медленно вел корабль, ища в освещенном алмазами небе венец из семи солнц. Я очень хорошо помню свой первый проблеск, но то, что осталось, когда бедный, деградировавший Марк Хаос забрал свое тело со звезд, я не знаю, я не знаю, что этот дурак с ним сделал. Я не могу предположить. Насколько я знаю, он был рад вернуться. Он испытал облегчение, освободившись от этих фантастических объятий.

Он… я… что я знаю? Как я могу сказать, не увидев это снова? Марк Хаос умер и возродился снова. Кривое колесо Хельяниты вернуло его к жизни. Но почему? Вы бы предпочли воплотиться в образе паразитического червя или ночной бабочки? Или слизевик, или один из лягушачьих людей Темного Шрама? Что вы могли знать или даже подозревать о других образах жизни? Другие формы существования? Вы не можете понять безумие гиперпространства, как и я. Ни один человек не может знать, что значит быть частью звезд. У меня была идея, взгляд, но я мужчина. На самом деле это было не что иное, как иллюзия, галлюцинация, которая даже не была сном. Я мог бы назвать это прекрасным, отвратительным или великолепным, но не мог описать его таким, каким оно было. Слов нет ни на одном языке. В сознании человека нет системы отсчета.

Это было прикосновение Рая и Ада, шепот сверхъестественного. Когда я вышел, отвернулся. Мне пришлось. Мне нужно было найти звездную корону и провести свой корабль между ними. Я собирался домой. Больше я ничего не мог сделать.


ХАОС И ИВЕЙН

Больше не было спусков к скалам или вдоль пляжа. Он продолжил свой рассказ, потому что его невозможно было остановить. Он говорил и говорил, чтобы держать мир на расстоянии, выиграть время, пока он не сможет уйти навсегда и забыть еще одну главу своей жизни.

«Мой отец хочет, чтобы ты ушел прямо сейчас», — сказала она однажды, когда он вышел в сад подумать.

"Да. Он сделал некоторые приготовления. Мне нужно поехать в город, а затем в столицу. Твой отец был в контакте с повелителем зверей Сионы. Он обеспечит меня всем, что мне нужно, чтобы добраться до него из столицы. Лорд Сионы связался с Дэниелом Скайвульфом, который согласился прислать мне корабль, который доставит меня на Аквилу. Он хороший человек, Лорд Скайволк, несмотря на все, что я о нем говорил. Он щедрый человек, если он все еще будет мне помогать после всего этого времени. Полагаю, всегда есть кто-то, на кого можно положиться».

— Так что тебе пора идти.

Хаос повернулся к ее проникновенным глазам, чтобы защититься от ее нежных обвинений. — Ты знаешь, что мне пора идти. Мне пора домой, в Аквилу. Я должен найти место, которому я принадлежу. Я так устал быть нигде. Мне снова нужно идти домой. Не заставляй меня чувствовать себя слабаком или убийцей. Мне очень жаль, мне искренне жаль, но это не моя вина.

«Нет, — сказала она, — это моя вина. Я хочу пойти с тобой. Я хочу, чтобы ты отвез меня в Аквилу».

«Я не могу».

"Почему нет?"

«Ты не мог понять. О, не потому, что ты слишком молод или потому, что ты живешь здесь, в глуши Сионы. Просто ты меня не понимаешь. Вы не можете знать, как моя история ввела вас в заблуждение, как заставила вас думать обо мне как о том, кем я не являюсь. Герой становится героем только тогда, когда рассказана его история. Он не герой, пока делает то , ради чего он герой. Ни один человек не может соответствовать легенде. Я знаю… я знал Штормград.

«Я влюбился в тебя не потому, что ты герой».

«Поверь мне, ты не влюбился в меня. Дело не только в том, что я тебя не люблю, ты меня тоже не любишь». Теперь она снова плакала, потому что хотела, чтобы он доверился ее любви, а он не поверил. Он не смел.

ПУТЕШЕСТВИЕ В ГИПЕРПРОСТРАНСТВЕ

Я нашел Корону Дьявола и направил свой корабль в центр звездного кольца. Чтобы добраться туда, потребовалось время, и я постоянно менял настройки органов управления, хотя, казалось, я летел совершенно прямым курсом.

Я ничего не чувствовал и ничего не видел, когда вышел из Временного разрыва. Для меня Временной Разрыв был всего лишь иллюзией. Это имело эффект, но не существовало. Это был призрак.

Отсутствие расстояния или величины становилось менее важным. Я учился игнорировать то, что мог видеть, и думать об этом в других терминах. Мой разум не был создан для гиперпространства, он не мог его понять и не поверил. Он предпринял разумную попытку превратить его в вещи, которые можно было бы сравнивать, вещи, которые можно было бы представить с точки зрения Марка Хаоса. И странность хоть и не исчезла, но стала менее тревожной. Я обнаружил, что жить можно с чем угодно или без всего, при условии, что ты не слишком веришь, при условии, что ты не против побыть в одиночестве.

Нет реальной необходимости, чтобы безумие снаружи превратилось в безумие внутри, если только вы не настолько экстравертированы, что у вас нет личного существования внутри себя. Если вам рады в собственном разуме, вы можете спрятаться от гиперпространства. Не нужно сходить с ума.

Но мне было нелегко, хотя сейчас так легко об этом говорить. Внутри меня было не очень приятно находиться в течение всех этих ужасных часов. Я полз от страха, и сердце мое смердело потом. Я сидел рядом с огромной тоской по Аквиле, а моими спутниками были скелетные воспоминания и призраки убитых людей. Меня преследовали, пока я прятался от прекрасных звезд.

Я нашел линию, проходящую через самые яркие звезды Короны Дьявола, и отправился по курсу, который действительно был совершенно прямым, теперь я был свободен от Временного разрыва. У меня было два часа, чтобы исчезнуть, прежде чем мне пришлось собраться с силами и поискать синее скопление со змеей тумана позади него.

Мое сердце звучало, как спешащие часы, которые спешили и не двигались с большой скоростью. Ожидание было долгим, но рядом не было никого, кто мог бы причинить мне вред, и я пережил поездку. Я начал внимательно оглядываться по сторонам, отыскивая перед собой синие пятна в звездном туннеле.

Все звезды были яркими и серебряными, как звезды, которые вы видите на небе планеты, но все они сияли странным цветным светом. Некоторые заметно светились красным, некоторые желтым, некоторые синим, некоторые фиолетовым. Это было трудно описать, и невозможно было увидеть, как это произошло. Но голубизны там было в избытке, и я позволил ей застыть в глазах.

Когда я нашел то, что искал, это было действительно совершенно безошибочно. Его синева была яркой, и через несколько мгновений после того, как я впервые заметил его, я увидел тянущийся за ним вымпел облака, образующий очень похожую на живую змею. В космосе это выглядело бы наводящим на размышления узором, но в гиперпространстве было вполне реальное ощущение сопричастности. Когда звезды заставляли вас думать «змея», они заставляли вас видеть чешую и раздвоенный язык. Скопление было невозможно пропустить, и я развернул корабль, как мне представлялось, по изящной дуге, чтобы направиться к нему.

И я встретил монстра.

Я видел гораздо более ужасные вещи с точки зрения прочности и реальности: гигантов в мире во Временном разрыве, даже людей-лягушек Темного Шрама. Но настоящая вещь — это то, от чего можно убежать. Это то, с чем можно бороться. Это было что-то другое.

У этого монстра не было ни положения, ни размеров, которые я мог понять. Я не мог навести на него пистолет и выстрелить, хотя пытался, конечно.

Это не имело реальной величины, но я считал его большим. Внутри была тысяча звезд. Вместо глаз у него были две угольно-черные туманности, и оно извергало облако черного огня, которое, казалось, в один момент охватило галактику, а в следующий момент было настолько маленьким, что я не мог найти его среди звезд. У него была украшенная драгоценными камнями чешуя, которая развевалась в никуда, и хвост, который вился бесконечно. Это был китайский дракон, опоясывающий галактику.

Я говорю все это так, словно подразумеваю, что все это было лишь иллюзией, безумной фигурой в небе — и, возможно, так оно и было. Если вспомнить об этом сейчас, это покажется иллюзией. Но в то время это представляло ужасную угрозу моему существованию. Это было здесь и там. Я открыл огонь, даже не раздумывая, но омега-энергия не смогла коснуться этой штуки. Я запаниковал и схватился за управление. Я замедлил корабль, чтобы не потерять голубое скопление, которое было моим спасательным кругом в небесах Аквилы, а затем пронес свой корабль по всему небу.

Бесполезно говорить, что это было смешно, что если бы эта вещь была там, я бы не смог так уйти, а если бы ее не было, то не было бы смысла что-либо делать. В конце концов, не имеет значения, находятся ли монстры, с которыми вы сталкиваетесь, снаружи или внутри вас. Вам все равно придется уйти любыми доступными вам способами. Я не мог драться, поэтому побежал.

Дракон извивался и метался. Его огромная голова щелкала на меня снова и снова. Я почувствовал, как горячее дыхание играет на омега-щите. Его хвост извивался и извивался, хлестал, как плывущая змея, пытаясь поглотить меня своим огнем и гигантской пещеристой пастью.

Я не мог в это поверить после первоначального шока. Звездное путешествие безопаснее, чем небольшая прогулка перед ужином. Между звездами ничего не происходит, кроме как в «Крессах Дьявола». Но я не переставал швырять корабль по небу, даже когда омега-двигатель выражал свое недовольство подергиванием игл и горловым стоном. У меня закружилась голова, когда мимо промелькнули звезды.

Оно изменилось — не по форме и не по форме, но оно изменилось. Он отбрасывал тень на небо, тень настолько глубокую, что заглушала звезды. Я мог видеть его отвратительное, червеобразное тело, извивающееся за холодными стеклянными окнами корабля Темного Шрама. Мне трудно объяснить, какое существование имела эта вещь. Я вообще не могу объяснить гиперпространство, потому что, как я уже сказал, оно не вписывается в нашу систему координат. Нам нужен еще один эволюционный шаг, совершенно новое измерение восприятия, чтобы все это что-то значило.

Не могу сказать почему, но мне пришлось бежать, а пути спасения множились и сближались. Тень росла между звездами, как рак, и страшная тень пыталась меня раздавить. Я бежал и бежал, пока он кружился вокруг меня. Голова покачивалась и шаталась, пытаясь схватить безумно летающую добычу.

И тут тень остановилась как вкопанная, застыв на звездах. Озеро гиперпространства, единство другого измерения, внезапно стало неиспорченным формой дракона. В небе мелькнул мимолетный взгляд на другую фигуру — другую фигуру без измерения и положения. В один момент была одна тень, а в следующий — двойная тень.

Я не знаю, что произошло, и не предполагаю, что смогу догадаться. Но один стал двумя, и оба исчезли. Но я был в безопасности и снова летал. Все, с чем я могу сравнить этот инцидент, это следующее: я нахожусь в двухмерном мире, определяемом поверхностью почвы. По поверхности движется червь, заметный в моем мире, но на самом деле в трехмерном мире. Он может пройти сквозь мой мир, но мой мир не имеет реального существования по отношению к нему. И тут с неба слетает птица, подхватывает червяка и улетает.

Я не могу предложить это как объяснение дракона и его исчезновения, но такой способ размышления об этом помогает. Когда я не могу понять, я перевожу на те термины, которые могу. Помогает.

Но я еще не закончил. Прежде чем я успел обнаружить голубое скопление, звезды начали вращаться. Я нажал на элементы управления, и они отреагировали. Но вращались звезды, а не я. Я мог делать то, что мне нравилось, но я не мог остановить это. Я думал о штормах, но Временной Разрыв остался далеко позади, и в любом случае это не было похоже на шторм. Вся галактика вращалась и вращалась, словно колесо Екатерины, вращающееся вокруг своей ступицы, колесо, которое пульсировало и пело.

Все дальше и дальше кружились звезды, уходя в никуда, потому что они уже были повсюду. У них не было расстояния, в котором они могли бы исчезнуть.

Даже когда органы управления реагировали, я был беспомощен. Не было никакого способа спастись. Мне ничего не оставалось, как думать. Подобные вещи никогда не случались, когда я не мог видеть! - крикнул я молча. За экранами, на которых виднелась лишь аккуратная чернота и случайные красные вспышки материи, находившейся достаточно близко, чтобы до нее можно было добраться на космическом двигателе, гиперпространство никогда не вело себя так. На экранах не было ни монстров, ни водоворотов.

Возможно, корабль сможет без труда путешествовать в гиперпространстве. Корабль — консервная банка, неодушевленная вещь, приютившая живые существа только в своих сокровенных глубинах, паразитическая жизнь, не способная воспринимать во внешней системе отсчета своего хозяина. Корабль — лишь мертвая материя. Корабль не может заниматься любовью со звездами. Дракон не может охотиться на корабль. Вихрь не хотел бы засасывать корабль в свою безгубую пасть. А вот мужчина – другое дело. Когда эти экраны откатились, металлическое существо с паразитом-зверем превратилось в человека с металлической кожей. Я был связан с гиперпространством посредством чувства зрения и поэтому отождествлялся с ним. Я был реальностью, я был уязвим. Я был добычей дракона или вихря. Я мог видеть; Я был там с ними.

Я проклял Даркшрама за то, что он подарил мне этот корабль. Я проклинал себя за то, что заблудился во Временном Промежутке, за то, что один вышел в космос, за то, что нажал на этот роковой рычаг. Я проклял свою удачу и проклял космическую несправедливость. Должен ли я был платить за все мои так называемые преступления?

Сидя здесь сейчас, я совсем не уверен, что мне действительно пришли в голову эти мысли. Я рассказываю свою историю и думаю о ней сейчас. Я включаю себя в свою историю, и даже не уверен, что действительно принадлежу этой ее части. Прошло много времени с того путешествия в гиперпространстве. С тех пор прошло семь худших лет в моей жизни. Сколько я сейчас вспоминаю, а сколько только драматизирую?

Я отличаюсь от человека, который сидел на корабле Темного Шрама, и, возможно, мне не следует пытаться сказать вам, что он думал. Но никто другой не может, и вы должны простить меня, если я скажу непреднамеренную ложь. Я не хочу вас обманывать, но ничего не могу поделать, если обманываю себя.

Возможно, я вообще ни о чем не думал, пока кружился по звездному колесу. Возможно, я был болен, или, возможно, я сошел с ума, как говорят люди, если вы посмотрите на гиперпространство.

Думаю, я уловил лишь самый край вихря, и он был недостаточно силен, чтобы удержать меня. Какова бы ни была причина, звезды замедлили движение, и вихрь затих. Я снова был свободен, мог взяться за штурвал и броситься к скоплению сияющих голубым звезд.

Они казались такими близкими, но в то же время такими тяжелыми усилиями завоеванными, что я торжествовал, когда мой корабль дрейфовал среди них и раскалывал их на драгоценности, которые рассеивались во всех частях неба, распространяя их голубизну настолько тонко, что она полностью исчезла.

Я остановил корабль и начал медленно его поворачивать. Я нашел наименее плотную часть неба, хотя это было сложно, потому что, сравнивая плотности звезд, я навязывал гиперпространству пространственные значения, и они не совсем подходили. Но когда я очень старался, мне удалось найти часть неба менее густо населена светом.

Ошибиться в белом солнце было невозможно, при условии, что я смотрел на нужную часть неба. Были и другие, столь же яркие, но они падали в звездном сиянии галактического центра, а не горели одни. Там, где все остальное было частью экзистенциального гештальта, эта звезда выделялась как личность. Это была часть галактики, но она была больше и лучше своих соседей. Это была королева улья, более равная, чем остальные.

Эта звезда в космосе выглядит по-другому. Я не мог идентифицировать его относительно пространства. Вероятно, это какая-то обычная белая звезда, которая в другом измерении своего существования излучает совсем другой вид.

Я направился к нему и надеялся, что драконов и вихрей больше не будет. Это был последний указатель. Оказавшись там, я мог найти планету и спросить дорогу домой. Возможно, я даже получу билет на другой корабль, и мне больше не придется смотреть в гиперпространство. Но я отказался от этой идеи. Даже так близко к дому, что в небе светило солнце, мне вряд ли дадут свободный проход. Я мог застрять на несколько месяцев, пока не заработал достаточно денег, чтобы вернуться домой. Да и особой необходимости в этом не было. Гиперпространство не смогло меня убить или даже ранить дальше раны на лбу. Мне нечего было этого бояться. Я мог бы вернуться в Аквилу по собственной инициативе, как и положено Зверю-повелителю мира.

Мне бы хотелось, чтобы в тот момент я был более трусливым, чем когда-либо прежде, и решил потратить месяцы на то, чтобы добраться домой — просто ради безопасности экранов. Если бы я позволил себе роскошь одного момента откровенной трусости, я был бы дома много лет назад.

Но я бросился к белому солнцу с решимостью, если не с уверенностью. Я больше не встречал драконов, звезды оставались неподвижными, и единственное, что делало путешествие насыщенным, не затрагивало меня материально.

Просто я что-то коснулся. Я тоже это видел, но мой мозг наполнило ощущение прикосновения. Зрение было лишь второстепенным.

Всю свою жизнь я верил, что неправильно считать, что единственная разумная жизнь в галактике должна быть человеческой или созданной человеком. Это никогда не казалось правильным. После того, как Даркшкар показал мне металлические пластины, которые были людьми, я понял, что разумная жизнь может быть повсюду вокруг нас, за пределами нашего слабого понимания. Я понял, что неживые существа могут быть разумными, что каждая звезда может быть мыслящим существом, что каждая планета может быть полна разумных инопланетян, которых мы не можем видеть — даже первый мир Дома. Даркшкар продемонстрировал, что клеточная жизнь не обязательно является единственной причиной возникновения разума, что атомы тоже могут думать, или даже галактики, насколько я знаю.

И поэтому для меня не было таким невероятным шоком, когда я прикоснулся к чему-то, что, как я знал, было разумным и разумным. Я не могу сказать вам, что именно проносилось между нашими умами. Я чувствовал лишь прикосновение, холод где-то в мозжечке. Произошло двуличие. Там был кто-то еще. Вот и все. Оно не было ни ужасно чуждым, ни пугающим. Я не слышал ни слова, не чувствовал ни мысли. Это было прикосновение, и не более. Не враждебный, не дружелюбный. Просто контакт

Я могу описать то, что увидел, немного более четко, хотя я видел это существо лишь долю секунды. Я путешествовал на расстоянии нескольких тысяч мерси относительно пространственного измерения, и хотя свойства гиперпространственного измерения делают дистанционный аспект скорости совершенно бессмысленным, в путешествии между звездами все же присутствовал фактор времени. Я не могу сказать, где был инопланетянин, но где бы он ни был, он очень быстро исчез.

Я подозреваю, что изображение могло появиться вместе с прикосновением, как своего рода идентификация, из которой следует, что пространственное положение существа могло быть далеким от моего, если бы оно вообще имело пространственное положение.

Я увидел следующее:

Там была огромная паутина, не плоская, как у паука, а изогнутая и сложенная сама по себе. Создавалось странное впечатление, что его слишком часто складывали, как бутылку Клейна или нодоид.

В центре складок паутины находилось тело — сущность. Сеть была частью сущности, но не совсем такой же, как сущность. Его можно сравнить с раковиной моллюска или рогом антилопы: мертвым компонентом живого существа. Под этой аналогией я не имею в виду, что сеть была «неживой», а корпус — «живым» в каком-либо смысле, который что-либо значил. Это сравнение определенного рода отношений.

Сущность напоминала паутину в том смысле, что она имела сложенную форму, простирающуюся на одно измерение больше, чем должно было бы иметь. Оно имело отношение к гиперпространству, которое я не мог понять в трехмерных терминах. Это не было твердое материальное тело в космосе или окружающем пространстве. Это было как-то там с пространством.

Сама сущность имела немыслящую часть и мыслящую часть, как тело и мозг. Очевидно, я не мог увидеть это простыми визуальными средствами, поэтому полученная картина отчасти говорила сама за себя. Вот почему я думаю, что это мог быть опознавательный сигнал.

У сущности также было лицо, но оно не было сравнимо с лицом человека. Это труднее всего объяснить. Мое лицо — это часть моего тела, отличная от моего мозга. Он тесно связан с мозгом, поскольку несет в себе органы чувств зрения, обоняния и слуха. Лицо сущности было напрямую связано с мыслящим элементом корпуса. Органов чувств не было. Все ощущения были напрямую связаны с мыслью, и все выражения были непосредственно связаны с мыслью. Не было никакого посредника — никакой системы цензуры. Сущность воспринимала все и выражала все. Все, что было в его окружении, также было в его уме, и все, что было в его уме, автоматически сообщалось окружению выражением лица. Если бы таких существ было двое, то у них было бы идеальное общение. Они могли буквально читать мысли друг друга по лицам. Мысли были лицом, лицо было всей вселенной. Это существо имело идентичность со звездами, чего я не мог достичь. Оно было разработано так, чтобы быть идентичным измерению без расстояний. Он развился без какого-либо существования отдельно от гиперпространственной галактики. Это было существо из гиперпространства. И оно было умным и разумным, я видел это по его лицу, хотя в его мыслях я не мог прочитать ничего конкретного. Это было слишком чуждо.

Кто-то склонен думать о таких вещах, как люди-лягушки Темного Шрама, как об инопланетянах, которых мы не нашли больше нигде в нашей галактике. Своим воображением мы создали существ, которых однажды сможем создавать с помощью наших машин. Мы создали пропавших без вести инопланетян по образу нашего собственного творения.

Но настоящий инопланетянин, когда я его нашел, представлял собой совершенно новый порядок существования. Я ничего не мог понять. Это ни в коем случае не было отталкивающим или достойным восхищения в том виде, в котором наше воображение представляло себе этот контакт, когда он произошел. Это существо меня не напугало. У нас не было ничего общего, кроме того, что мы оба были разумными и разумными. Наше пространство было другим, наше время, возможно, было другим, наши тела были совершенно другими. Даже наша жизнь — если инопланетянина считать «живым» — была другой.

Но мы соприкоснулись. Разумное существо, описанное как человек, и разумное существо, о котором у меня нет слов, вступили в контакт. Какими бы разными мы ни были, а это было настолько разными, насколько это возможно, точка общения все равно была. Было еще что-то, чем мы могли поделиться.

И момент прошел, картина умирала вместе с моментом. Полагаю, я мог бы сказать, что это был самый важный момент в галактической истории. Но это не так. Это был момент, когда был установлен контакт, но для галактики это не имело никакого значения — история текла так, как будто ничего не произошло, — и для меня это не имело большого значения. Я хотел только пойти домой.

Я избегал самой системы белого солнца. Тогда я не знал, что эта великолепная звезда ничем не отличалась от любой другой звезды в космосе, и, судя по ее появлению в гиперпространстве, она казалась самым маловероятным местом для существования обитаемой планеты. Следовательно , я нашел звезду более скромной яркости и с трудом приближался к ней, пока половина неба не потерялась в ее ослеплении. Затем я с благодарностью нажал переключатель, который отправил меня обратно в нормальное пространство. Изображения в окнах изменились, и произошел неприятный толчок, но в межпространственном переходе не было никакого драматического элемента. В один момент было интимное небо гиперпространства, а в следующий — безмятежное, отдаленное величие космоса. Наступил короткий период акклиматизации, когда мой разум постепенно осознал, что ему больше не нужно импровизировать — он вернулся в свой собственный мир.

Это было красиво, сначала меня нахлынула волна облегчения. Увидеть звезды, такие крошечные, далекие и аккуратные, было блаженным приветствием. Это была вселенная, которая меня родила. Я уже чувствовал себя почти как дома. Я ликовал, крича от мысли, что Марк Хаос из Аквилы видел гиперпространство и остался в здравом уме.

Через несколько минут я понял, что, возможно, я в здравом уме, но не изменился. Я ощупал свою кожу, и она была другой. Я огляделся в поисках зеркала и всмотрелся в свои глаза. Они смотрели на меня со странным взглядом, который наполнил меня тошнотой. Я почувствовал во рту привкус химуса, но проглотил и успокоился. Я все еще был Марком Хаоса, даже если физически не был идентичен человеку, покинувшему Дом после войны со Зверями. Мои волосы не поседели за одну ночь, но изменения были сравнительно поверхностными. Со мной все было в порядке.

Я выбросил зеркало и повел свой корабль. Я подошел ближе, чем мог себе представить в гиперпространстве. Я находился на орбите четвертой планеты и даже не видел внешних, когда приблизился к звезде. Солнце было большим и ярким. Я осмотрел небо в поисках белого гиганта, но не смог найти ни одной звезды чрезмерной яркости где-либо рядом с тем местом, где она должна была быть. Очевидно, звезда была несколько своеобразной.

Солнце системы, из которой я появился, светилось ярким, дружелюбным белым светом там, где я лежал в космосе, но когда я приблизился в поисках обитаемого мира, оно стало желтым, а затем золотисто-оранжевым.

Я провел долгие часы в космическом полете в поисках того мира, где я мог бы найти людей, но его там не было. Я не думаю, что было бы слишком много просить, чтобы я мог найти планету с людьми. Я не знаю, сколько звезд в галактике и сколько населенных планет.

Я полагаю, что холодная статистика может доказать, что мое предположение о том, что у звезды должна быть обитаемая планета, было совершенно неоправданным. Возможно, более вероятно, что я найду только безводные куски камня с метановой атмосферой.

Полагаю, что, потянув за рычаг один раз, мне должно было быть гораздо легче во второй раз погрузить свой корабль в гиперпространство с открытыми окнами. Но это не так. Я был так же нерешителен, так же сомневался. Мне не хотелось отказываться от гостеприимной безопасности космоса, хотя даже если бы я нашел планету с людьми, мне все равно пришлось бы снова столкнуться с гиперпространством.

Но, конечно, это было неизбежно. Рычаг пришлось нажать еще раз, и корабль снова погрузился в гиперпространство. Я был готов к шоку перехода и точно знал, что увижу, поэтому не было той огромной внутренней борьбы, которая охватила меня, когда я впервые открыл металлические челюсти экранов. Я оглянулся на звезды, чувствуя, как они притягивают мой разум. Но я сморгнула слезы и позволила им медленно пролиться, и все было в порядке.

Я обнаружил, что огромный глаз таинственного белого солнца смотрит мне в лицо, и, не задумываясь, направился к нему. Теперь я знал, что в космосе это нормально, в качестве мишени она казалась такой же хорошей, как и любая другая звезда.

Мне бы хотелось найти еще один мягкий, скучный свет, по которому можно было бы определить свой курс. Я должен был знать, что лучше не идти куда-то, что было бы как минимум странным. Мне следовало бы задаться вопросом , почему в гиперпространстве было намного ярче, чем в космосе. Мне следовало быть более осторожным и избегать белого солнца.

Когда я приблизился к звезде, она начала распадаться на части. Я смотрел с трепетом, сначала не веря тому, что видел. Это была звезда, которая, по-видимому, умирала — не уменьшалась и не превращалась в новую, а распадалась на части, висевшая в космосе.

Но отлетевшие осколки были намного меньше яркого солнца. Они были ярче большинства звезд, но поначалу были очень маленькими. Их было, должно быть, полсотни, но их уход мало умалял сияние фантастического солнца.

Фрагменты, казалось, каким-то образом увеличивались по мере того, как мы с белым солнцем приближались. Это было не увеличение размера, а скорее увеличение неизбежности. Они мягко извивались вокруг себя, словно мерцающее пламя, словно живые.

Как только я подумал слово «живой», я развернул корабль и побежал. Я не знал, что такое странные дети солнца, и не хотел знать. Это могли быть призраки, космические блуждающие огоньки или какое-то совершенно безобидное явление, но мне не хотелось задаваться этим вопросом. Я съел слишком много. Я только хотел, чтобы они ушли.

Но, конечно, было бесполезно пытаться убежать от чего-либо в гиперпространстве или, по крайней мере, от всего, что было родным для гиперпространства. Мы с кораблем знали, что такое расстояние, но дети Солнца — нет, и это была их вселенная. Я начал уклоняться и отклоняться, как делал это, пока дракон был в моем небе. И дети солнца присоединились к игре. Я не знал, что может случиться, если меня «поймают». Я выстрелил в них несколько раз, и хотя один или два раза мне казалось, что они отпрянули от омега-луча, никто из них не умер и не исчез, а я был слишком занят, пытаясь уберечь небо перед кораблем от них, чтобы попытаться сконцентрироваться. огонь.

Они были со всех сторон, и выхода из сети, казалось, не было. Иногда они заполняли так много окон, что я думал, что обязательно пройду через одно из них, но либо я этого не делал, либо не замечал этого.

Затем я обнаружил впереди ясное небо и, что еще более приятно, звезду, которая казалась довольно близко. Я направил на него корабль и выставил скорость на максимум. Дети солнца все еще гротескно парили вокруг меня, словно стервятники, ожидая, когда я перестану двигаться и умру. Звезда росла и росла, пока я не оказался на грани того, чтобы быть поглощенным ею.

Дети белого солнца отступили, а я снизил скорость до нуля и снова переключился на космический двигатель. Тогда они исчезли — совершенно исчезли. Они прогнали меня из своей солнечной системы в другую. Я не думаю, что они могли бы что-нибудь сделать, даже если бы я отказался идти. Но они выглядели враждебно, и я пошел. Я не хотел рисковать. Теперь я был в безопасности, в другой системе, и, к своему облегчению, почти сразу же нашел обитаемую планету.

ТУМАН

Я обнаружил, что спускаюсь сквозь густые облака, доходившие до самой земли. Насколько я мог видеть, на поверхности не было места, свободного от облаков. Мое беспокойство возвращалось. Облако представляло собой простой водяной пар, но казалось, что оно было повсюду. Я приземлился на утес голой красной скалы, который, по моему мнению, мог иметь любые размеры. За окнами я вообще ничего не видел, за исключением нескольких ярдов камней вокруг корабля. Я сомневался, что такой мир будет урегулирован. В галактике было так много мест, более приятных. Не было недостатка в планетах. Казалось, мне снова придется взлетать.

Но мне не хотелось сдаваться. Я начал играть с высокоомега-аппаратом, уменьшив интенсивность до местной и частоту в радиомаяковом диапазоне. Даже если бы маяк и был, конечно, не было никакой гарантии, что планета обитаема; но если бы это было так, то логичнее было бы искать маяк. Я искал пять или десять минут и уже терял терпение, если не собирался сдаваться, когда обнаружил слабый прерывистый сигнал.

Я, не теряя времени, проследил за звуковым сигналом, определив его географический источник. Поездка заняла довольно много времени, потому что я не осмеливался подниматься далеко над туманом из-за боязни потерять сигнал, а лететь сквозь него на большой скорости мне не нравилось. Но часа через три-четыре я кружил над маяком, безнадежно пытаясь что-то разглядеть сквозь туман. Разумеется, это было бесполезно, поэтому я сел на поверхность.

Или я бы сделал это, если бы там была поверхность. Я спускался все ниже и ниже, каждую минуту ожидая, что сильно наткнусь на камень. Но никакого шока так и не произошло, и свет в тумане угас, оставив меня в кромешной тьме, если не считать нескольких полосок тумана, освещенных огнями диспетчерской, сияющими через окно. Прошло много времени, прежде чем я наконец понял, что происходит: я спускался в пропасть. Без промедления, но стараясь сохранять спокойствие и твердо держать руки, я заставил двигатели космического двигателя вырабатывать немного больше мощности. Я увеличивал так медленно, как только мог, но это было недостаточно плавно. Когда я снова начал подниматься, корабль закачался. Огромная скала внезапно вырисовалась из тумана и возникла всего в нескольких дюймах от окна. У меня не было шанса: тусклый свет корабельных огней мешал мне видеть так мало, что мы приземлились раньше, чем я едва заметил его присутствие. Я почувствовал тошнотворный крен, когда мы царапали несколько сотен футов абразивной скалы, и как только я оттащил корабль, раздался глухой стук, и я почувствовал, как корабль покачивается. Один из отсеков, в котором размещались двигатели космического двигателя, был раздавлен во время контакта, и двигатель отключился.

С этого момента у меня не было шансов. Не было никакой надежды подняться вертикально на несбалансированной мощности. Я снова начал выключать моторы, прежде чем мы перевернулись и полностью разбились о скалу. Я падал, что бы я ни делал, и лучший план состоял в том, чтобы попытаться спуститься как можно мягче. Даже движение вниз едва не разбило корабль, поскольку он снова накренился набок из-за неравномерного замедления падения. Мы ударили снова, и я был уверен, что нам конец. Я не мог надеяться удержать корабль подальше от стены. Я поднял омега-щит, но это был скорее символический жест. Он не смог защитить корабль от тысяч тонн камней.

Я полагаю, что это была глупость, которая привела меня в замешательство — я не сразу понял, что падаю в овраг, — но именно ум сохранил мне жизнь во время этого трепещущего падения. Благодаря двум контактам со стеной и третьему с другой стеной я получил некоторое представление о том, где именно нахожусь, и мне удалось удержать корабль подальше от обеих стен (за исключением странного царапины) до конца падения. Я пилотировал лучше, чем когда-либо прежде.

Спустя, казалось бы, очень долгое время, мы достигли дна с колоссальным толчком. Я высоко подпрыгнул на сиденье, но упал без новых царапин. Регуляторы гравитации не отключились, так что корабль, очевидно, не получил слишком больших повреждений, но с отключенным одним космическим двигателем корабль никогда не сможет взлететь со дна пропасти.

В свете диспетчерской я ничего не видел снаружи, поэтому с трудом пробрался к винтовой лестнице и опустился в чрево корабля. Открыть дверь было сложно, потому что она находилась на три фута ближе к земле, чем должна была быть, и мешала часть сломанного двигателя омега-привода. Но мне удалось расширить трещину, достаточно большую, чтобы из нее можно было выпрыгнуть, главным образом с помощью чистой грубой силы.

Я вообще ничего не видел. Слабое желтое свечение в воздухе — это все, что могли излучать огни корабля, и я скорее чувствовал, чем видел холодный, липкий туман вокруг себя. Я почти вернулся на корабль, но передумал и остался снаружи. Даркшкар не стал обременять корабль бесполезными аксессуарами, включая факелы. Мне придется найти свой собственный путь. Я надеялся, что благодаря огням всегда смогу найти дорогу обратно к кораблю – не то чтобы я действительно мог заблудиться на дне узкого оврага – и начал медленно идти прочь.

Первое, к чему я прикоснулся, было сухое, мягкое нечто, задевшее внутреннюю часть моей ноги. Я мгновенно остановился, но к тому времени, как я нагнулся, его уже не было. Я присел и усердно обыскал холодную, грязную скалу на несколько футов во всех направлениях. Что бы это ни было, оно могло двигаться. Оно убежало. Это заставило меня почувствовать себя лучше. Все, что было мягким и двигалось, было животным. Везде, где были животные, были и люди. Животные приходили только из Дома.

Так случилось, что я ошибся. Позже я узнал, что движущееся существо было растением; Я поймал одного под ботинком, когда впервые коснулся стены пропасти. Он мог скользить, как змея, но когда я поднял его, это было безошибочно растение. Это было похоже на гибкую ветку куста. К нему прилипли листья и несколько продольных нитей древесной ткани, служивших скелетом. Я сломал его пополам, и из него на мою руку попал разбавленный сок, вязкий и сладкий на вкус.

Я выбросил его и стал обшаривать руками стену пропасти. Это была холодная, твердая скала, не обращенная к земле, хотя она и не была особенно отвесной, по крайней мере, на протяжении первых шести футов. Это казалось довольно гладким; расщелин и выступов было не так много. Я начал идти вдоль оврага, касаясь стены, не имея четкого представления, куда иду.

И тут я споткнулся. Я ударился коленом о твердый выступ камня и завыл от боли. Я сел и болел, пока не почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы снова встать. Я думаю, что этот несчастный случай был первой удачей, которая мне выпала за долгое время, если можно назвать удачей что-либо, случившееся в этом проклятом мире. Потому что то, о чем я сломал колено, было ступенькой. Я сидел у подножия каменной лестницы, ведущей только наверх оврага. Ступени имели геометрическую точность машинного производства и не имели ни малейшего признака того, что ими когда-либо пользовались. Но это не имело значения. Ступени были построены не просто так. Если внизу был только камень, значит, что-то должно быть и наверху . С новой надеждой, в которой я едва осмелился признаться себе, я начал подниматься по ступенькам. Я не осмелился подойти; Я ползал на четвереньках, ощупывая каждый следующий шаг, чтобы убедиться, что он здесь. Шагов через двадцать вверх, следующего не было. Там был выступ, который, должно быть, был довольно широким, хотя бедняге, грозившей свалиться с него в кромешной тьме, он показался узким. Лестница развернулась на выступе и снова пошла вверх, наклонившись в другую сторону. Мне потребовалось несколько минут мучительного и слепого исследования, прежде чем я был абсолютно уверен в том, что произошло , и был готов довериться своему суждению. Я поднимался все выше и выше, и падение подо мной становилось все длиннее и длиннее. Но тьма оставалась такой же интенсивной.

Каждый двадцать четвертый шаг путь менялся. Я считал много раз, чтобы быть уверенным в закономерности, и продолжал внимательно исследовать каждый поворот на случай, если я когда-нибудь ошибусь или схема изменится. Я был напуган. Я утешал себя мыслью, что, возможно, смогу видеть вниз, но не вверх, что могло бы быть еще более пугающим. Но утешение было незначительным. Трудно было представить себе что-либо хуже темноты.

Я не знаю, сколько времени занял подъем. Мне казалось, что прошли часы и часы, но я полагаю, что время, должно быть, сдвинулось в сторону. Не помню, сколько двадцатичетырех я насчитал, но это было очень много. Это был очень глубокий овраг.

Далеко-далеко вверх, но все же на некотором расстоянии от вершины, сверху начал проникать свет. Впереди был дневной свет. Я попытался ползти немного быстрее, но не смог. Я застрял в медленном механическом ритме двадцать четыре, двадцать четыре, двадцать четыре… и был слишком утомлен, чтобы его изменить. Я оцепенел, замерз и уже потерял рассудок. Осознание того, что я вижу шаги, по которым полз, просачивалось очень медленно и не имело никакого значения для моего счета. Сам подъем чуть не убил меня. Однажды раздался голос, который двадцать четыре раза сказал мне, что даже если я достигну вершины, я не смогу выжить.

Я никогда не отдыхал, я просто полз и полз — руки вперед, ухватиться, толкнуться ногами, раз, руки вперед, упереться, толкнуться ногами, два… Падать вниз пришлось долго, а корабль хромал, как бабочка со сломанным крылом, но ей потребовалось гораздо больше времени, чтобы подняться на ноги.

Но я закончил двадцать четыре, мои удары в секунду считались автоматически дрожащим шепотом, и я не смог найти ни одного. Я ощупывал и ощупывал, но не было ни ступенек, ни лица, обращенного к скале. Я не мог понять, что достиг вершины. Я просто продолжал нащупывать, пока не нашел ногу.

Строго говоря, я полагаю, что нога нашла меня.

Я не поднял глаз и ничего не сказал. Я просто обмяк. Что-то внутри щелкнуло в тот момент, когда это было безопасно. Но она не дала мне умереть. Она опустилась на колени, ударила меня и встряхнула, и мне пришлось снова проснуться. Она попыталась поднять меня на ноги, но я был для нее слишком тяжел, поэтому она еще раз шлепнула меня — нежно — и заговорила со мной. Я не мог слышать, но она схватила меня за челюсть и заставила посмотреть ей в лицо.

Это было неприятное лицо. На самом деле это было уродливое лицо. Рот был вялым, губы с волосами. Нос был слишком мал, глаза были голубыми и жестокими. Волосы были какого-то неопределенного цвета и выделялись вялыми прядями. Она была похожа на ведьму. Но это было лицо — лицо Зверя — и меня не особо интересовали детали.

Она не была ведьмой. Она была доброй. Она помогала мне, выхаживала меня так же, как и вы. Но она не вернула мне здоровье. Она едва вернула меня к жизни. В ее гнилом, грязном мире почти не было жизни.

Ее звали Калипсо, и я думаю, она меня любила. Но не так, как я. Она не хотела, чтобы я был собой. Она хотела, чтобы я был ребенком, которого у нее не было. Она хотела, чтобы я стал тем миром, которого у нее никогда не было. Она хотела, чтобы я заполнил зияющую брешь в ее существовании, которую ей навязали судьба и ее собственная слабая воля.

Она отказалась от великой галактической цивилизации, потому что она ей не нравилась. Это насмехалось над ней, и она не могла этого вынести. Она жила в своем грязном мире, одна, и тоже не переносила одиночества.

Ее Бог послал меня. Ее Бог послал меня быть всем, что ей нужно. Я упал с Небес, привлеченный обзорным маяком, пришел к ней, чтобы быть ее утешением и ее силой. Она так сильно нуждалась во мне. Она служила мне, поддерживала во мне жизнь, кормила меня и ласкала меня.

И она не отпускала меня. Пока я был болен, я рассказал ей, кто я. Я сказал ей, чтобы она обратилась за помощью, подала сигнал кораблю и попросила кого-нибудь забрать меня. Но она только сказала мне, что со мной все будет в порядке. Она только сказала, что ей не нужна никакая помощь. Она только сказала, что времени еще много, и что я пока не могу путешествовать.

Мне становилось все лучше и лучше, и я попросил ее позвать на помощь. Я просил и просил, а она отказывалась и отказывалась. И я встал и нашел ее набор с высоким содержанием омеги, чтобы послать собственный призыв о помощи, попросить кого-нибудь прийти и забрать меня. Она встала у меня на пути, и я оттолкнул ее в сторону. Она кричала на меня, но я не слушал.

И она взяла в руку металлическую лопату, которой пользовалась в своем проклятом саду, и швырнула ее мимо меня, прямо в аппарат с высоким содержанием омеги. Оболочка раскололась, и кишки разлетелись по полу. И она отдернула мои руки и разорвала его, раздавила, разрушила, пока я смотрел, и сила утекала по моему позвоночнику. И я плакала.

Она разбила набор, разбила его на мелкие кусочки. И она заперла меня в своем грязном, уродливом мире, в своем грязном, уродливом «я», на семь лет.


ХАОС И ИВЕЙН

«Я не Калипсо», — сказала Ивейн. «Я не такая, как она».

«Нет», — ответил он. "Ты прекрасна." Его голос подразумевал, что это была единственная разница. Он не хотел этого. Это был единственный раз, когда он намеренно причинил ей боль.


КАЛИПСО

Калипсо несет проклятие.

Когда Адам Декабрь построил Зверей, он создал мужчин и женщин, которые могли бы гордиться собой. Он не создал ни калек, ни умственно отсталых, ни больных гемофилией, ни альбиносов, ни карликов. Он был решительным противником экспериментов, которые время от времени проводились в «Крессах Дьявола». Адам Декабрь сделал Зверей красивыми. Некоторые, естественно, были красивее других. Но не было некрасивых мужчин или женщин. Звери не были идеальной расой, но их недостатки не были показными.

Но красота – странная, неуловимая вещь. Это феномен медиумов, компромиссов и средних значений. Чтобы сформировать нос или подбородок, требуется очень много отдельных генов — генов, которые уравновешивают и дополняют друг друга. Если гены перетасованы, неправильно скомбинированы, то красота может быть потеряна. В конечном итоге красота может быть потеряна кардинально.

Чтобы создать Калипсо, не требовалась мутация. Для этого требовалась всего лишь некоторая статистика, что в конечном итоге должно было случиться с большой популяцией, сохранявшейся тысячи лет. Если бы миллион обезьян стучал в пишущие машинки десять тысяч лет, где-то в машинописном тексте была бы страница идеального английского языка. Когда бесчисленные миллионы генов будут сортироваться и рекомбинироваться в течение десяти тысяч лет, где-то в генотипистике появится кто-то вроде Калипсо. И так же, как одна страница машинописного текста торчит, как больной палец, Калипсо драматично и до боли очевидна.

Калипсо не просто непривлекательна, она отталкивает. Внутри она достаточно нормальный человек — просто женщина, как и любая другая женщина. Но никто не хочет ее знать. Никто не хочет быть рядом с ней. Никто не хочет, чтобы она была рядом с ними. Она могла сойти с ума, покончить с собой, и это была бы просто повседневная трагедия. Но вместо этого она убегает в одинокий, пустынный мир, где всегда вокруг туман, где она не видит звезд, которые не выдержали ее вида. Там, где красота настолько обыденна, реакция на уродство чрезвычайно усиливается. Это грех.

Возможно, на самом деле она немного сходит с ума, но больше из-за одиночества и одиночества, чем из-за своего неприятия. Она не ненавидит людей.

Когда дар небес падает к ней на колени, нуждается в ней, не может жить без нее, она не хочет его выбрасывать. Она не хочет потерять единственное, что когда-либо ей было нужно. Она берет Марка Хаоса, крадет его, как голодающий ребенок может украсть буханку хлеба.


КОНЕЦ ИСТОРИИ

Я не могу вспомнить дни и ночи болезни и безумия. Всегда был туман, всегда эта изуродованная пародия на лицо. Я сошел с ума. Семь лет стали пропастью, огромной пропастью в сознании, которая больше не могла его удерживать. Я пережил гиперпространство, но не смог пережить Калипсо. Это было просто слишком.

Я не знаю, что со мной произошло, какие изменения произошли. Я не могу сказать, что это была только ее вина. Многое из этого уже было определено, семена всегда были там. Я потерял рассудок и нашел его снова, весь изменившийся и измененный, после Марианы Хилы, после гиперпространства. Это было только то же самое, что происходило снова и снова.

Но надежды уже не было . Выхода из этой обманчиво простой ситуации не было. В мире гигантов жил Флер. В гиперпространстве всегда был рычаг, который возвращал меня в мою вселенную. Выход всегда был. Как бы я ни был напуган, как бы ни был близок к смерти, всегда была надежда.

В мире Калипсо надежда была убита удачно брошенной лопатой. Выхода из этой тюрьмы не было. Никто не знал, что я был там, ни один космический корабль не заходил. Пока я не умер, я был в ловушке мира Калипсо.

И именно это делало жизнь такой трудной для поддержания. Именно это сделало мир Калипсо таким жестоким адом. Я не мог больше жить, и только отсутствие интереса удержало меня от реального шага к смерти. Калипсо наблюдала за мной, чтобы убедиться, что я не умер. Я бежал от внешнего мира – от Калипсо и от смерти – потому что бежать было легко, и продолжать бежать, словно считать до двадцати четырех снова и снова. Не было ни облегчения, ни колебаний. Смысла жизни больше не было.

Судьба, которая была полна решимости удержать меня от Аквилы, наконец, победила.

Когда пришло освобождение, я его даже не узнал. Когда корабль приземлился, я не знал, что происходит. Калипсо так и сделала, и она смирилась с тем фактом, что то, что Небеса дали, Небеса собирались отнять. Она нежно поцеловала меня и красиво попрощалась. Она искренне поблагодарила меня за все, что я для нее сделал, был для нее. Бедное, нелепое создание не знала, что она со мной сделала.

И поэтому я ушел из мира Калипсо другим человеком — человеком, который был лишь полуживым. Меня нашел эмиссар Темного Шрама, аккуратный компаньон Темного Шрама, который время от времени искал меня три или четыре из этих семи лет. Но когда он наконец нашел меня, от меня уже не было никакой пользы.

Темный Шрам. Так что аккуратный мужчина попытался отвезти меня домой, а не в Отчаяние.

Но там, где Даркшкар проявлял беспокойство, Хельянита проявляла любопытство. Эти двое, должно быть, наблюдали друг за другом, как ястребы, ожидая возможности причинить друг другу вред. Хельянита нашла один. Корабль понес больше наказания, чем я ожидал, и выдержал очень доблестный бой. Вместо того, чтобы разбросать нас по галактике в виде космической пыли, он принёс нас на Сиону и сбросил в море. Он был мертв.

И тут я вспоминаю тебя.

И жизнь моя началась заново, после семилетнего перерыва.


ХАОС И ИВЕЙН

В последний раз они виделись в саду. Шел дождь, но Ивейн хотела оказаться под дождем. Ей хотелось промокнуть, почувствовать погоду, ощутить присутствие собственного тела.

Хаос не знал, что сказать, но в эти дни он почти никогда этого не делал. Его история была закончена. Больше он ничего не мог ей сказать. Любой другой контакт с ней казался жестоким, но и избегать ее было столь же жестоко. Он говорил, что сожалеет снова и снова. Она перестала плакать и приняла его решение. Оба они были пустыми, жалкими людьми, которым предстояла неизбежная и неприятная разлука.

«Я пришел попрощаться», — сказал он.

«Я не могу придумать ничего такого, что не звучало бы глупо», — ответила она с ложным спокойствием.

«Больше нечего сказать».

«Нет совета?»

— Я не мог позволить себе давать тебе советы. Ты такой же мудрый, как и я. Мне бы хотелось, чтобы вы мне дали совет».

«Это не принесет никакой пользы», — возразила она. «Ваше будущее предрешено перед вами. Это похоже на огромное колесо, которое продолжает безостановочно вращаться и увлекать вас за собой. Вы начали свое путешествие из Аквилы, там вы его и закончите. Все остальное было просто тем , через что вас пронесло колесо. Есть начало и конец. Но все меняется, все проходит. Ты не можешь остановиться. Ты не можешь слезть с колеса».

«Иногда такое бывает».

— Возможно, я начинаю понимать.

Он грустно улыбнулся. "Я надеюсь, что это так. Я бы с удовольствием."

"Однажды ты будешь."

— Я должен сказать это тебе.

«Это звучало бы нереально. Банальность. Ты не мог заставить себя сказать такое »

— Знаешь, я изменился, — сказал он.

«Я тоже», — возразила она. Она повторила это еще раз, позже, когда он ушел.

"И я тоже."


АКИЛА

Аквила — небольшой, малонаселенный мир в тихой части галактики. Это скучно, полузабыто. Девяносто девять процентов Зверей никогда не слышали о нем, пока не услышали о Марке Хаосе. Те же самые люди забыли об этом, теперь они больше не слышат имени Марка Хаоса.

Это не скрытый мир, недоступный каким-либо образом; но очень немногие люди знают или заботятся о том, где это находится. Это неважно, ненужно — просто обычный мир с обычными людьми. Вряд ли кто-нибудь заметит, если Аквила просто исчезнет из существования. Но, по-своему, это хорошее место. Если это ваш дом, то ничто не может помешать вашей любви к нему. Ни в коем случае нельзя назвать его оскорбительным миром — домом, который вы, возможно, захотите забыть или отречься.

Аквила — это место, где есть повелитель зверей, о котором никто никогда не слышал, повелитель зверей, чье господство совершенно не имеет отношения к его личной жизни. На таких планетах, как Аквила, повелитель ничем не отличается от всех остальных. Люди называют его по имени, а не по титулу. Если бы повелитель Зверей Аквилы отправился на войну, он бы просто попрощался, собрал команду космонавтов из внешнего мира и отправился в дикую синеву. Аквила — планета-интроверт, ее население не могло массово вмешиваться в чужие дела. Для Повелителя Зверей Аквилы было бы невозможно собрать огромный боевой флот, такой как Штормград Сабеллы, или даже небольшой боевой флот, такой как Каин Рэйшейд из Ауриты. На Аквиле все просто не работает таким образом.

Конечно, Аквиланы не трусы. У них сильно развито чувство чести, как и у всех Зверей. Дуэли, возможно, не очень распространены, но к ним относятся очень серьезно, и хотя арена используется редко, она всегда привлекает большой энтузиазм и активное участие.

Аквила, как мир, представляет собой просто ничтожество.

Это планета, на которую возвращается Марк Хаос. Это его дом, средоточие его амбиций, цель, которую он добился через Волосы Дьявола, через гиперпространство и через семь долгих лет в мире Калипсо.

Это конец истории. Кривое колесо сделало полный круг.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Крошечный корабль нырнул сквозь ворсистые облака аквиланского лета и уверенно остановился на своих космических двигателях, приземлившись на клочке голой, выжженной солнцем земли рядом с пыльной дорогой. Был уже вечер, и солнце стало кроваво-красным, опускаясь в западное небо, окруженное легкими облаками.

Люк в брюхе корабля открылся, и по лестнице спустился человек, отпрыгнувший прежде, чем она полностью выдвинулась. Он огляделся и с почти восторженным удовлетворением вдохнул теплый, пыльный воздух.

Мужчина отошел далеко от круга выжженной земли, который двигатели космического двигателя выдолбили во время осаждения. Он стоял неподвижно, наблюдая, как поясные двигатели снова вспыхнули, и корабль величественно взмыл в воздух, серебряная игла балансировала на огненной короне. Он наблюдал за его все более быстрым подъемом, пока огненная точка не затерялась в сгущающейся синеве неба, а оставленный ею след дыма не затерялся в дымных облаках.

Марк Хаос повернулся и пошел по пустой, одинокой дороге. Он наслаждался солнечным жаром, ощущением почвы под ботинками. Он улыбнулся почти детской улыбкой и начал долгий путь на юг к одинокой вилле, расположенной высоко на холмах. Его лицу почти вернулось невинное выражение, которое оно когда-то имело, но это было уже невозможно.

Десять лет назад Марк Хаос покинул Аквилу с командой Лемуридов, чтобы присоединиться к Ральфу Иглхарту и войне Зверей. Он сражался за Орлиное Сердце и сражался за себя. Его подвергали опасности и спасали, теряли и находили, угрожали и спасали. Он стал старше и мудрее, и изменения в его сознании были более глубокими, чем изменения во внешности.

Он был другим человеком, новым человеком.

Он шел обратно по дороге к своему дому – дороге, из-за которой он был от него много лет назад. Колесо провернулось полностью. Но пока вращался, он унес его в другие миры. Это было кривое колесо.

Марк Хаос остановился, когда наступил вечер. На востоке уже светилась яркая вечерняя звезда, и по всему небу начали сиять новые звезды.

Он посмотрел на них, почувствовал их знакомство.

«Слушать звезды?» — сказал он вслух, но шепотом. «Я слушал звезд всю свою жизнь.

«Они сказали мне только ложь». 1