# Молодая кровь

Брайан Майкл Стэблфорд

Первичная фаза:


Impuissance


1


Я позволил этому случиться. Я хотел, чтобы это произошло.


Я мог бы сказать, что нахожусь под действием каких-то магических чар или что я был загипнотизирован, что я ничего не мог с собой поделать, но доктор Грей назвал бы это выдумкой. Согласно доктору Грею — и он прав — такие слова, как "магическое заклинание" и "загипнотизированный", вообще не являются подходящими объяснениями; это просто пустые концепции, неубедительные оправдания тому, что мы больше не ищем реальных объяснений.


Я позволила этому случиться, хотя и боялась. Я хотела, чтобы это произошло. Я хотела его больше всего на Свете... Я имею в виду, больше, чем что-либо еще на Земле.


Я хотела его, и Малдуриве взял меня. Он немного увлек меня в свой собственный мир, который пересекается с нашим, но на самом деле не наш. Он вышел из тени и обрел плоть. Ему нужна была кровь, и кровь, которую он хотел больше всего, была моей, и я дала ему ее. Зная, что это невозможно, зная, что он был невозможен, я дала ему выпить свою кровь. Я не могу этого толком объяснить. У меня нет оправдания, если оправдание - это то, что мне нужно. Я отчаянно хотел, чтобы это произошло. Мне нужно было, чтобы это произошло. Зачем обычному человеку вроде меня понадобилось что-то подобное, я не знаю, но мне это понадобилось.


Возможно, в каком-то смысле было бы более уместно, если бы мы делали это на свежем воздухе, пока темные тени лежали на мире, как огромное покрывало тайны. Возможно, мне следовало улечься на мягкую опавшую листву, которая устилала землю под корявыми деревьями в саду маркиза Мембери: экзотическими, чужеземными деревьями, которым на самом деле здесь не место. Возможно, нам следовало заняться любовью в самом центре лунной тени, отбрасываемой одним из остроконечных чердаков Уомбуэлл-хауса.


Если бы он был более голодным, более отчаянным, я полагаю, все могло бы быть именно так. Но Малдурив был очень терпелив — даже более терпелив, чем Гил. Он был джентльменом, очень щепетильно относившимся к прикосновениям, давлению. Я полагаю, он должен был быть таким, когда был всего лишь тенью и еще не обрел материальности, но даже когда он облекся плотью, он не давил на меня. Он знал, что я дам ему то, что он хотел — то, в чем он нуждался — в свое время, и он хотел подождать, ради меня. Он жил со своим голодом, пока я не была готова утолить его.


В конце концов, мы сделали это в самом обычном месте, которое, как мне казалось, находилось в миллионе миль от темного мира, из которого он пришел, но это было не так. Пограничные земли повсюду. К тому времени он уже мог переносить тусклый дневной свет. Даже яркий электрический свет не причинил бы ему вреда и не растворил бы его, но мы все равно старались держаться от него подальше.


Это было в моей комнате в Бреннан-холле, который даже не находился в старой части кампуса, хотя и находился на окраине, напротив научных блоков. Мы пользовались той же кроватью, на которой я потел, извивался, ерзал и пихался с Гилом, не доходя — пока — до конца. Свет был выключен, но занавески полуоткрыты. Прямо снаружи горел желтый натриевый светильник, и хотя лампочка находилась ниже уровня подоконника и на ней был колпак, отражающий ее свет вниз, она все равно пропускала в комнату приглушенный огненный свет. Итак, мы делали это не совсем в темноте; как только мои глаза привыкли к полумраку, я смогла разглядеть контуры его лица.


Видите ли, я занимался этим с открытыми глазами. Я точно знал, что делаю. Я не был загипнотизирован.


Это сильно отличалось от того, каким я ожидал увидеть секс, и от того, каким секс в конечном итоге получился. Кажется немного абсурдным говорить это, учитывая, что это вообще не было сексом, и не было причин думать, что это должно быть как—то похоже - но в некотором смысле это было похоже. Это не было сексом, но это было сексуально. На самом деле, хотя доктор Грей может счесть это бессвязным высказыванием, это было намного сексуальнее, чем секс. Возможно, на самом деле я имею в виду, что Малдурив заставил меня почувствовать все то, что должен чувствовать секс, в то время как то, что меня трахнул Гил, когда я наконец позволила ему это сделать, не дало. Быть трахнутой Джилом, несмотря на то, что мы были цивилизованны и относились к этому мягко, было гораздо больше похоже на то, что, по моим представлениям, должна была чувствовать Шэрон, прижатая к стене заднего двора каким-то тощим шестнадцатилетним готом. Она сказала мне, что это было не так уж плохо, но она также призналась, что была под кайфом от экстази, так что я знал, что она, вероятно, понятия не имела, на что это было похоже на самом деле.


Я никогда не употреблял экстази или что-то еще. Я слишком ценил ясность своего ума.


Нам не было реальной необходимости быть обнаженными, но мы были. Мы оба хотели быть обнаженными. Для Малдуриве это, должно быть, тоже было похоже на секс, хотя он не возбудился каким-либо узнаваемым образом. У него не было эрекции. Он вообще ничего не делал с этим, но он ласкал меня своими шелковистыми руками, легко, нежно. Он касался моей груди, моих плеч, моей спины, моих бедер, но не касался меня между ног. Это не был настоящий секс, но он был невероятно чувственным.


Его тело было таким же шелковистым, как и руки: гладким, безупречным, прекрасной формы. Оно не было мягким, но и твердость не была грубой, как у Джила. Тело Малдуриве было похоже на произведение искусства: нечто, терпеливо вырезанное из какого-то странного, экзотического материала; похоже на дерево, но не дерево; похоже на мрамор, но не мрамор. Он был массивным, но не казался угнетающим. Каким-то образом он поддерживал большую часть собственного веса, как пытался, но никогда не мог выдержать Джил, даже когда мы просто баловались. Я не чувствовал себя некомфортно при Малдуриве — придавленный, да; заключенный в тюрьму, да; но не пойманный в ловушку. Это было похоже на то, что тебя связали веревкой, такой нежной и бархатистой, что сдержанность доставляла истинное наслаждение.


Я много целовала его, в основном в шею и плечи. Думаю, ему больше всего нравилось, когда его целовали в шею. Думаю, это значило для него больше. Он тоже поцеловал меня. Глаза, рот, шею, грудь.—


ничего ниже. Его поцелуи были очень нежными, но не слабыми. Он не пытался просунуть свой язык мне в рот, но в его поцелуях не было ничего влажного и вялого. Это были крепкие поцелуи, по-своему настойчивые.


Мне стало очень жарко, я сгорела ... задолго до того, как он на самом деле что-то сделал ... все, что можно было рассматривать как кульминацию, как это ... Я купался в сверхъестественном жаре, в пылу, в приливах удовольствия, чего никогда не делал во влажных и далеких снах, или когда доводил себя до оргазма. Задолго до того, как мы добрались до сути всего этого, я почувствовал, что нахожусь в другом мире, и что это лучший мир, где лучше просто быть ... именно в таком мире мы должны жить все время.


Я не хочу сказать, что я не был напуган. Я был напуган. Но страх — даже мысль о том, что мне пустят кровь — был лишь частью этого. Я думал, что это будет больнее, чем было на самом деле, но мысль о том, что мне причинят боль, была просто частью этого, другим измерением возбуждения. Страх был частью острых ощущений, как это всегда было с Малдуриве. Это была магия Малдуриве, если у него вообще была какая-то магия: способность превращать страх во что-то желанное, во что-то сексуальное.


Я никогда не испытывал ничего подобного раньше, но как только я попробовал это, мне больше никогда не захотелось возвращаться. Я чувствовал, что только что проснулся от сна длиною в жизнь.


Когда вы думаете об этом, нет никакой реальной причины, по которой обычное, обыденное сознание должно быть таким унылым, таким пустым, таким безлюдным, таким близким к тому, чтобы быть ничем, каким оно есть. Мы могли бы постоянно быть под кайфом от наших собственных эндорфинов, если бы только естественный отбор лучше формировал наш разум; но это не так, и именно поэтому мы должны искать ощущения даже в самых абсурдных местах: в таблетках и порошках, грибах и сорняках; в дальних уголках воображения; в отношениях; в сексе.


Возможно, секс действительно доставляет удовольствие, для некоторых. Возможно, Джеки Коллинз действительно может достичь тех высот экстаза, о которых она пишет. Возможно, Барбара Картленд действительно может быть потрясена просто тем, что влюблена.


Возможно, я могла бы пойти по этому пути, если бы только нашла подходящего мужчину (не Гила), но я так не думаю. Я, конечно, не думаю, что Малдурив был просто подходящим человеком: милорд Байрон, мой Ретт Батлер. Он привел меня туда, где я хотела быть, не потому, что он был красив, обаятелен или всепоглощающ, или потому, что я была ‘влюблена’ в него, и уж точно не благодаря устрашающей силе его совершенно незаинтересованного фаллоса. Я был горяч и под кайфом задолго до того, как он сделал это, но это было из-за того, кем он был, и из-за того, что так и было, но не из-за мужественности облика, который он принял, когда вышел из пограничья.


Малдуриве действительно заставил меня жить так, как ничто и никогда раньше.


Я должен сказать все это сейчас, потому что мне все еще нужно прояснить это для себя. Многое произошло с той первой судьбоносной ночи в Бреннан-Холле, но я должен быть уверен, что мои воспоминания о ней правдивы, точны и проницательны. Я должен быть совершенно уверен, что знаю, что я делал и что при этом чувствовал, потому что я должен быть совершенно уверен в том, кто я есть. Я должен понять, что со мной произошло, как и почему, чтобы я мог двигаться вперед позитивно и авторитетно.


Быть с Малдуривом и заниматься с ним любовью было пиковым опытом в моей жизни. Это было так бесконечно приятно, так сказочно интенсивно, что, если бы я мог предвидеть это заранее, это неизбежно стало бы единственной стоящей целью моего будущего существования, даже если бы мне пришлось отвергнуть все моральные соображения, а также все соображения здравомыслия и рассудка. Малдурив совершил мое пробуждение чисто благодаря тому, кем он был и что сделал.


Сначала я не знал точно, к чему все это приведет. Я знал, что он собирается сделать, но не знал точно, как. Я знала только, что то, что, как мне казалось, я знала — почерпнутое из всех этих глупо кровавых книг и нелепых фильмов о лагерях — не могло быть правдой. У вампиров нет клыков.


Запись этого даже сейчас кажется нисхождением от возвышенного к смешному. Но так только кажется, потому что за словами тянутся рваные облака ассоциаций, похожие на пыльную паутину, которую никогда нельзя полностью стряхнуть. Напишите ‘вампир", вспомните Кристофера Ли, Белу Лугоши или — в наши дни — любого из сотни других. Но это не так. Не совсем — если ‘на самом деле’


это слово, которое я имею право использовать здесь. Доктор Грей сказал бы, что нет; но доктор Грей не знает. Я имею в виду ‘на самом деле", и я не просто имею в виду "реально для меня" или любое другое слабое и трусливое уклонение от достоверного утверждения. Я имею в виду "на самом деле". Малдуриве был настоящим вампиром.


Малдуриве вышел из тени и постепенно обретал материальность, но когда он впервые выпил мою кровь, он больше не был тенью, и уж точно не был сном. Он был на моей кровати в Бреннан-холле, слабо освещенный этой неудобной натриевой лампой, прижимал меня к себе и приводил в чувство ... взлететь так высоко, как воздушный змей, так высоко, как падающая звезда, так высоко, как само Небо.


Cliché, I know, cliché, cliché, cliché ... но какие еще слова у нас есть, чтобы рассказать о наших эмоциональных восхождениях к пределам и за их пределы, кроме тех, которые сотни лет грубо изрубались романтическими романистами?


Это, конечно, не имеет значения. Не имеет значения, как другие злоупотребляли этими словами; Я должен сделать все возможное, чтобы описать, что я чувствовал и что это значило для меня. Мне нужно вспомнить, проанализировать, понять.


Сначала это было похоже на долгий поцелуй. Он использовал зубы, но это были совершенно обычные зубы — белые и аккуратные, с клыками не длиннее и не острее среднего. И да, он использовал ту сторону моей шеи, где— как я полагаю, находится яремная вена. Но он не прокалывал вену зубами, и он не стрелял каким-либо шприцем для подкожных инъекций, как комары. То, что он сделал, это заставил мою плоть измениться. Посредством дразнящего прикосновения его зубов и соблазнительного давления его губ он реконструировал мои ткани так, чтобы они давали то, чего он хотел, в чем он нуждался, без чего он не мог жить.


Я почувствовал, как меняется моя плоть, но это трудно описать, потому что это не с чем сравнить. Я полагаю, мужчина мог бы подумать о том, что его член становится эрегированным, но это всего лишь вопрос инфляции; все было намного сложнее. Если бы я мог видеть, что происходит, я, вероятно, смог бы лучше упорядочить свои ощущения, но я не мог видеть — по крайней мере, тогда. Я могла только откинуть голову назад, обнажая шею, и изучать нежную игру света и тени на потолке.


Вампиры могут менять свой облик, в определенных пределах. Потребовались бы огромные усилия и мастерство, чтобы стать летучей мышью или волком, но меньшие изменения достаточно просты. Плоть вампира не так устойчива, как человеческая, и когда кто-то питается, он или она может передавать эту относительную текучесть, эту силу изменения. Под напором особенного поцелуя Малдуреве плоть моей шеи, казалось, потекла, как какая-то вязкая жидкость.


Ощущение потока было абсолютно восхитительным.


Когда мы говорим о том, чтобы растаять в чьих-то объятиях, мы пытаемся выразить невыразимое с помощью метафоры, но в тех волшебных случаях, когда наш мир заражен миром, из которого вышел Малдуриве, мы действительно можем обрести способность таять под напором поцелуя любовника, и это действительно страстный опыт: горячий, прекрасный, словно плывущий под поверхностью океана чистого спокойствия.


Должно быть, это чудесно, подумал я, вот так полностью растаять: превратиться в лаву, чистый поток, пылающий внутренним огнем...


Я не знаю, что чувствуют мужчины, когда они придут—когда сперма брызжет из них—но этого не может быть гладкой. Это спазматично, прерывисто, неровно. Мои оргазмы тоже имеют такую тенденцию, когда я кончаю. Поток крови, когда Малдурив начал питаться, был не таким. Она была не только идеально гладкой, но и не было никакого ощущения изгнания через канал. Хотя поцелуй Малдуриве изменил структуру кожи моей шеи, он не превратил ее в какой-то кран или фонтан, или даже в грудь, хотя это, должно быть, было что-то не слишком похожее на грудь. Возможно, этот процесс больше похож на своего рода осмос, когда красные кровяные тельца мигрируют через какую-то специально сконструированную мембрану. Мне не казалось, что он пьет мою кровь; мне казалось, что моя кровь каким-то образом тянется к нему. Способ нашей связи был совершенно уникальным, совсем не похожим на то, что вы читаете в "Дракуле" или видите на экране.


Конечно, это было бесконечно лучше.


Это было так, как если бы эта связь поддерживалась, я полагаю, в течение семи или восьми минут—


повлияла на всю кровь в моем теле, и, следовательно, на все места в моем теле, до которых могла добраться моя кровь, пока мое сердце перекачивало ее по кругу, и по кругу, и по кругу. Это чувство наполнило меня с головы до ног. Я могу назвать это только экстази, хотя я, конечно, не имею в виду то, что Шэрон и ее гот пили на вечеринке; я имею в виду настоящее.


Я не знаю, сколько крови на самом деле выпил Малдурив — может быть, меньше пинты, может быть, больше—


но он придал такой невообразимый трепет всему, что осталось, что мне было бы все равно, даже если бы он забрал все это. Несмотря на то, что мне было лучше просто быть, чем когда-либо прежде, я думаю, что могла бы быть довольна смертью, пока он питался мной.


Потом, конечно, все было по-другому. После этого я почувствовал себя хорошо, более расслабленно, и хотя я знал, что захочу сделать это снова, в конце концов, в этом чувстве не было ничего срочного.


Но пока это происходило, я был вне этого мира, неподвластный никакому страху боли, увечий или смерти.


Я помню, как думал, что, когда я умру, я хотел умереть именно таким образом. Я совершенно серьезно внушила себе, что должна быть уверена, что умру в объятиях любовника-вампира: отягощенной, но не угнетенной; заключенной в нежные, чувственные оковы.


То есть, если я умру.


В ту ночь, когда я лежал под Малдуривом, я долго не хотел умирать. Быть стало таким опьяняющим, таким прекрасным, таким полным удовольствия, теперь, когда я действительно знала, как быть...


Вот что я узнал той ночью в своей комнате, когда Малдурив занимался со мной любовью при беззвучном переливе желтого света, который должен был сделать дорожку рядом с Холлом безопасной — безопасной от хищника, который поджидает в темноте возле мест, где живут и спят сочные молодые девушки, с яркой, сладкой кровью, пульсирующей в их атласной плоти...


Вот чему я научилась, когда позволила вампиру питаться моей кровью. Я научилась быть. Возможно, мне следовало знать это раньше, но я никогда не знала. Несмотря на всю практику, которая у меня была, между рождением и восемнадцатилетием, у меня никогда не было этого. Даже у Шэрон это получалось лучше, чем у меня, несмотря на то, что я начинал на два года раньше нее; но теперь я определенно наверстал упущенное. Я был далеко впереди в этой области.


Я прошел путь от последнего к первому одним сокрушительным ударом.


И я никогда не оглядывался назад. Если я сейчас оглядываюсь назад, то это просто потому, что мне нужно понять как можно полнее, прежде чем я смогу снова отправиться вперед, в терра инкогнита опыта.


Несмотря на все, что произошло позже — а я уже тогда почувствовал, что Малдуреве знает страх так же глубоко и остро, как радость, — я ни разу не пожалел о том, что сделал. Я ни на мгновение не хотел быть тем, кем был раньше.


OceanofPDF.com

2


Поступление в университет, казалось, было единственной целью моего существования с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать или пятнадцать. Мама и папа, конечно, считали само собой разумеющимся, что это был необходимый следующий шаг в жизни, и сделали все возможное, чтобы я не упустил свой шанс. Они очень старались объяснить мне, почему это так важно и почему я не должен позволять ничему отвлекать меня от школьной работы. Казалось, они отчаянно боялись, что я пущу все на самотек, если слишком заинтересуюсь мальчиками, и я увидела, что они были правы, когда боялись, когда я наблюдала за тем, что случилось с некоторыми из моих друзей.


Похоже, они не возлагали на Шэрон таких больших надежд, возможно, потому, что считали само собой разумеющимся, что младшая сестра приложит все усилия, чтобы отличаться от других, чтобы не быть втянутой в пожизненное соревнование, в котором она всегда будет отставать на два года. Иногда я немного завидовал Шэрон. Я не одобрял, когда она покрасила волосы в черный цвет, и уж точно не одобрял, когда она потеряла девственность у стены, даже не достигнув брачного возраста, но было что-то в том, чтобы быть готом, быть немного необузданной, чему я не мог не позавидовать.


Однако я не поддался искушению. Я был осторожен, чтобы не отвлекаться, чтобы быть уверенным, что продолжаю вести свою жизнь в правильном направлении. Я знала, что мама и папа были правы, даже если все, что говорила о них Шэрон, было правдой. Они были скучными и заурядными, но они были правы в отношении образования, в том, что нужно максимально использовать свои возможности. Я хотел максимально использовать свои возможности. Я хотел построить свою жизнь на безопасной основе. Я был готов быть терпеливым.


Университет был целью, о которой я всегда мечтал, с того момента, как впервые пошел в среднюю школу. Я никогда не хотел быть бунтарем; я хотел быть отличником.


Как ни странно, когда я действительно добрался до университета — когда папа помахал мне рукой на прощание после того, как выгрузил все вещи из багажника машины в мою комнату в Бреннан—холле, - я почувствовал внезапный приступ паники и чувство ужасного беспокойства, просто потому, что понял, что не знаю, что делать дальше. На смену той, которой я только что достиг, уже были другие цели — экзамены на первом курсе, экзамены на втором курсе, выпускные экзамены, — но почему-то они не казались достаточно важными, чтобы заполнить пустоту. Я пыталась объяснить это маме, когда позвонила домой в ту первую ночь, но она сказала, что я просто нервничала и скоро все пройдет. Что еще она могла сказать? У меня было полное право нервничать, после всех предупреждений, о которых она позаботилась напомнить мне по пути вниз. Она тоже нервничала из-за всего того, что могло случиться со мной теперь, когда я скрылся из виду и некому было настоять, чтобы я был в безопасности дома самое позднее к одиннадцати.


Они были хорошими родителями, мама и папа. Они любили своих детей и до сих пор в некотором роде симпатизировали друг другу. Они были из тех родителей, которым трудно поверить в такие вещи, как развод и жестокое обращение с детьми. Они придерживались сценария и играли свои роли с настоящей убежденностью. Они не стыдились быть обычными; на самом деле, они гордились тем, что они обычные, что у них все обычные амбиции. Они думали, что если бы все в мире могли думать, как они, и жить, как они, все было бы хорошо: ни ненависти, ни насилия, ни зла. Все, что для этого требовалось, думали они, - это порядочность. Они были порядочны во всем, включая прическу Шэрон. Они ожидали определенного подросткового бунта. ‘Это всего лишь молодая кровь’, - говорил папа.


Они ожидали этого от меня, но не получили, и это их очень порадовало. ‘У тебя старая голова на молодых плечах", - сказал мне папа, когда я собирал вещи, чтобы уехать. ‘Ты далеко пойдешь’. Я была очень довольна. ‘Убедись, что правильно питаешься’ - вот и все, что сказала мама, но я знала, что она имела в виду.


Несмотря на заверения мамы, первые несколько дней я нервничала ничуть не меньше. Если бы я и без того не была достаточно напугана, моя первая встреча с репетитором сделала бы свое дело.


Доктору Грею было за шестьдесят, и он не очень хорошо сохранился. Его волосы были жидкими, и он выглядел так, как будто когда-то был гораздо более высоким мужчиной, который теперь медленно сморщивался и превращался в низкорослого, с которым он был не готов мириться. Он был почти таким же худым, как я, но его кожа была такой дряблой, что, должно быть, когда-то у него было гораздо более полное лицо и фигура. Его кабинет, находившийся на третьем этаже, прямо под карнизом Уомвелл-хауса, был полон книг и пыли. Некоторые люди могли бы сказать, что в нем тоже есть характер, но мама сказала бы, что он возмутительно неряшливый. В отличие от кабинетов на нижних этажах, здесь был ковер, а плотные красные шторы не были выдержаны в традиционном университетском стиле. Камин никогда не закладывали кирпичом, и в нем все еще была решетка, хотя в комнате было центральное отопление. Доктор Грей не казался неуместным, пока находился в своем кабинете, но он и его офис, взятые вместе, казались не только неуместными, но и вне времени. К какому десятилетию или столетию они на самом деле принадлежали, я не мог сказать, но я знал, что это не мое.


"Шарет", - сказал он, когда я впервые назвал ему свою фамилию. ‘Это французского происхождения?"


"Я не знаю", - сказал я и сразу почувствовал, что ответ был неадекватным. ‘У меня нет родственников-французов. Мой отец говорит, что в шестнадцатом веке был инквизитор по имени Клемент Шарет, который сжигал ведьм на юге Франции, но что он не мог быть нашим предком, потому что он был монахом-доминиканцем и не смог бы жениться.'


"Совершенно верно", - сказал он. ‘В любом случае, это не было бы поводом для неоправданного беспокойства, учитывая, что склонность к сожжению ведьм вряд ли передается по наследству. Задолго до того, как университет получил королевскую хартию, он был теологическим колледжем и, вероятно, выпустил изрядную долю инквизиторов, так что мы начинаем с этого. Но я не должен насмехаться — именно потому, что философский факультет когда-то был связан с теологическим факультетом, он имел достаточный престиж, чтобы получить Вомбвелл-хаус, когда семья иссякла и покинула свои поместья, чтобы стать университетским кампусом. Уомбуэлл - это фамилия маркиза Мембери, как вы, вероятно, знаете. Этот небольшой лесок за домом до сих пор известен как сад маркиза Мембери, в честь отпрыска семьи девятнадцатого века, который упорно привозил семена из своих различных зарубежных поездок, которые затем разбрасывал наугад, чтобы посмотреть, какие из них дадут всходы, а какие нет. В лесу произрастает несколько экзотических деревьев, которые больше нигде не встречаются в северном полушарии. Проходили ли вы собеседование перед тем, как вас приняли?'


"Нет", - сказал я, жалея, что это не так. ‘Я получил условное предложение на уровне "А". Три "С". Я получил три "А".


Он вздохнул. ‘Я бы хотел, чтобы мы могли провести собеседование со всеми нашими кандидатами", - сказал он. ‘Так много из них применимо к нам в ошибочном убеждении, что философия - это все о том, как научиться управлять своей жизнью или выбрать какую-то мистическую веру, которая может заставить человека чувствовать себя счастливым ".


Мои щеки, должно быть, горели. Я чувствовал, что нахожусь там под ложным предлогом. Я ничего не сказал, потому что не знал, что сказать.


"Неважно", - печально продолжил он. ‘Моя работа, как вашего наставника, заключается в том, чтобы следить за вашими успехами в учебе и предоставлять вам точку соприкосновения в департаменте, если у вас возникнут какие-либо проблемы. Много лет назад репетиторы заменяли родителей своим ученикам, но с тех пор, как правительство любезно снизило возраст совершеннолетия до восемнадцати лет, ученики считаются взрослыми и несут ответственность за свою собственную моральную безопасность. Однако пожилые сотрудники, такие как я, для которых устаревшие идеи умирают с трудом, все еще чувствуют определенную обязанность вмешиваться в интересы благополучия наших подопечных. Могу я узнать, страдаете ли вы от заболевания, известного как нервная анорексия?'


"Нет", - сказал я, пораженный вопросом, хотя это был далеко не первый раз, когда меня спрашивали.


‘Я просто худая".


"Я рад это слышать", - сказал он. ‘Хотя, полагаю, я не должен быть полностью удовлетворен таким ответом, учитывая, что одним из симптомов этой болезни, по слухам, является нежелание признать, что страдаю от нее. Я не имею в виду, что вы в каком-либо смысле нечестны, но я чувствую себя обязанным упомянуть, что если бы вы на самом деле страдали каким-либо подобным расстройством, вы не смогли бы рассчитывать на то, что я вмешаюсь в его течение. Я не могу утверждать, что понимаю или сочувствую вашему желанию уморить себя голодом, но как старомодный либерал я бы защищал до смерти — чьей угодно смерти — ваше право на это.'


Что я мог на это сказать? Мне было восемнадцать, я впервые оказался вдали от дома, совершенно запуганный и не в своей тарелке. Я просто покраснел и пожалел, что не нахожусь где-нибудь в другом месте. Доктор Грей пугал меня. Он был неуправляемым. Он мог говорить все, что ему заблагорассудится, и у него была лицензия умничать за мой счет. Я не была уверена, что его действительно волновало, страдаю я анорексией или нет.


Я не был. Я был просто худым.


Казалось, что легче не становится, когда чуть позже меня представили двум другим членам моей учебной группы, в компании которых мне предстояло встречаться с доктором Греем раз в неделю, чтобы он мог обсуждать с нами наши эссе. Одним из них был мальчик по имени Дэниел Калверт, который пытался отрастить бороду, но ему это не очень удавалось; он казался умным и довольно склонным к спорам, но легко смущался. Его манеры менялись от неуклюжей агрессии к оборонительной угрюмости и обратно с ошеломляющей быстротой, когда доктор Грей плавно завязывал его в узлы. Другая была довольно некрасивой и полной зрелой студенткой лет под тридцать по имени Синтия Ли. На ней был значок гей-прайда, на котором были изображены два перекрывающихся белых круга с подвесными крестами. Она была достаточно благоразумна, чтобы не пытаться умничать, и таким образом избежала более саркастичных высказываний доктора Грея, но он казался слегка обиженным, когда она взяла за правило сообщать нам всем, что она мать-одиночка и что она надеется, что он будет иметь в виду случайные трудности, которые могут возникнуть в ее ситуации.


Мы все вежливо слушали, пока доктор Грей пытался объяснить нам, что его работа заключалась не в том, чтобы говорить нам правду, а просто в том, чтобы бросить вызов любым убеждениям, которые у нас были или которые мы приняли, чтобы подвергнуть их надлежащему испытанию. Я не понял. Я просто предположил, основываясь на здравом смысле и прошлом опыте, что то, что должен делать учитель, - это говорить вам правду и тщательно объяснять ее, чтобы вы знали, почему это правда. Хотя я и знал — вопреки опасениям доктора Грея, — что большая часть философии связана с попытками решить, что такое слово


на самом деле означало ‘истина’ и что на самом деле представляло собой ‘объяснение", я все еще не мог понять, что метод преподавания доктора Грея действительно был обучением, а не жестокой насмешкой.


Со временем я начал понимать, почему все это имело смысл, и что доктор Грей был не совсем таким людоедом, каким казался, но после того первого унылого вводного занятия я вернулся в свою комнату, убежденный, что совершил ужасную ошибку и что я вообще не создан для университета.


В тот вечер были танцы новичков. Я не был уверен, что мне стоит идти. Одно из многочисленных маминых предупреждений касалось количества мальчиков постарше, которые будут жадно пользоваться любой возможностью, чтобы воспользоваться мной, и которые будут рассматривать танцы как своего рода мясной рынок. Я знал, что она права, и что темнота за безумно мигающими стробоскопическими лампами будет полна хищников, насторожившихся, и все они полны решимости разделаться с какой-нибудь невинной новенькой девушкой, которая будет увлечена всем этим волнением. С другой стороны, я не хотел оставаться в стороне и не хотел быть трусом. Шэрон, например, отнеслась бы крайне презрительно, если бы я пропустил это — тем более, что группа, которая играла, была второстепенной готической группой под названием the Night Land, которая обычно выступала с northern circuit. Она видела их во время одной из своих поездок в Лидс.


Я никогда не был с Шэрон ни на одной из ее вылазок и на самом деле не разделял ее музыкальных вкусов.


Музыка была одной из тех вещей, которые я всегда откладывал в сторону, одной из тех, которыми я не хотел интересоваться. Возможно, это как-то связано с энтузиазмом Шэрон. Я всегда покупал ей кассету на Рождество и день рождения, и она всегда заботилась о том, чтобы попросить меня купить ей ту, которую она действительно хотела. В основном она проигрывала их для себя, используя свой плеер, чтобы не беспокоить маму с папой, но во время летних каникул, когда мы оба были дома, она использовала папину midi-систему, когда мама ходила за покупками, и включала свои любимые песни на полную мощность. Она сказала, что это единственный способ услышать их должным образом — наполнить комнату звуком и позволить барабанному бою резонировать в твоей грудной клетке. Фаворитом этого лета было "Представление" Сестер милосердия. Прошлым летом—


это было до того, как она стала убежденным готом — ее постоянно тошнило от судорог. Я все еще мог напевать большинство припевов с обеих пластинок; они проникли в мое сознание. Я думал, что в последующие годы я все еще смогу вспоминать те летние месяцы каждый раз, когда буду слушать какой-либо трек с соответствующей кассеты.


Я знал, что должен пойти на танцы ради Шэрон. Это было бы что-то, что связало бы нас.


Я пошла туда с группой девушек, которые жили в одном коридоре в Бреннан-холле. Девушку, которая жила по соседству со мной, звали Карен, и хотя она была очень дружелюбной, она казалась совсем непохожей на меня. Она сказала мне, что никогда не была севернее Уотфорда, и хотя она всего лишь легкомысленно выразилась, я почувствовал себя подавленным. Все остальные, кого я встречал, казалось, тоже были с юга; я почувствовал себя чужаком и внезапно застеснялся своего акцента. У нас с другими девушками не было возможности узнать друг друга поближе, когда мы были на танцах, потому что паузы между музыкой были недостаточно длинными, чтобы вместить больше пары вопросов и ответов.


В течение вечера группа постепенно распадалась, поскольку хищники растаскивали ее членов. Мне было немного обидно, что я был чуть ли не последним, на кого напали.


Я знала, и прекрасно понимала, что встреча с Гилом была просто причудой случая. Конечно, в каком-то смысле он выбрал меня: он увидел, он нашел меня приемлемой, он переехал ко мне.—


но я мог бы быть кем угодно, на самом деле. Любым, у кого не слишком кислое лицо. Даже не имело значения, что я была в среднем хорошенькой и не толстой; он не смотрел на меня и не спрашивал себя: ‘Она красивая?’ он посмотрел на меня и спросил себя: ‘Она из тех, кто раздвигает ноги?’ Если бы он был уверен, что я позволю ему трахнуть себя, то не имело бы значения, будь у меня на голове бумажный пакет и двадцать фунтов свиного сала на бедрах. Я знал это уже тогда, но ничего не мог с этим поделать. Таков, как сказал бы папа, образ жизни.


Не то чтобы с Джилом было что-то не так. Он был лучше всего, чего я могла разумно ожидать. Он был высоким, красивым и намного старше большинства парней, прячущихся в тени.


Он был зрелым и уверенным в себе, и его акцент был еще более экзотическим, чем мой. Шэрон сказала бы, что мне повезло, и она была бы права. Несмотря ни на что, она была бы права.


С самого начала он давил на меня — буквально давил. Танцпол был переполнен, а на его полях и подавно. Обстоятельства позволяли ему прижиматься ко мне, бедро к бедру, рука к руке. Сначала мне не нравилось, что он прикасался ко мне — я никогда не любила, когда ко мне прикасались, и наша семья была не очень дружной физически, — но я знала, что мне придется привыкнуть к этому, если я собираюсь лечь с ним в постель. И я был таким. Не сразу, но в конце концов. С самого начала я знал это.


Когда временное затишье дало ему шанс, первое, что он сказал, было: ‘Ты выглядишь потерянным".


"Не так потеряно, как ты говоришь", - сказал я, отчаянно пытаясь сообразить, в какой стороне запад. ‘Я думаю, Америка вон там’. Он ухмыльнулся, не столько шутке, сколько удовольствию от того, что его акцент был распознан. Он гордился тем, что он американец.


"Как тебя зовут?" - спросил он.


"Энн Шарет".


"Это по-французски?"


"Нет. Я из Йоркшира. Недалеко от Шеффилда".


"Я думаю, эта группа из Йоркшира. Их можно назвать готической группой?"


"Да. Моя сестра однажды видела, как они играют. У нее вся экипировка — черная куртка, черные джинсы, черные волосы’.


Я указал на место у сцены, где собрались несколько готов из публики. Их было всего полдюжины, и я думаю, что они пришли из-за пределов кампуса. Я не мог поверить, что среди студентов могут быть готы. Он рассеянно посмотрел на них, но на самом деле это его не интересовало


"Я Гил Молари", - представился он.


"Это по-итальянски?"


"Нет, во всяком случае, больше нет. Я из Калифорнии, маленького городка к югу от Лос-Анджелеса. Ты здесь новенькая?"


"Да".


"Я тоже. Я аспирант, занимаюсь исследованиями в области психологии. Где ты живешь?"


"Бреннан Холл".


"У меня есть квартира в каком-то поместье за пределами кампуса. Им управляет нечто, называемое жилищной ассоциацией, но все это люди из университета — персонал, техники, аспиранты. Хочешь чего-нибудь выпить?'


Ему едва удалось вставить последний вопрос, прежде чем музыка заиграла снова. Мне пришлось ответить кивком.


Он ухмыльнулся, когда я приняла напиток. Предполагалось, что это будет дружеская улыбка, но она показала, что он не смог скрыть своего удовлетворения от мысли, что я сделала первый шаг по скользкому пути.


Я позволил ему заплатить за выпивку — и за остальных. Похоже, это было то, чего он ожидал, хотя я не думаю, что местный парень поступил бы так. Мы мало танцевали. Будучи американцем, он на самом деле не знал, что такое готическая группа, и попытался обратить это в шутку.


"Вокалист действительно немного похож на монстра Франкенштейна", - неточно сказал он, когда появилась возможность продолжить разговор. Он не слушал, что я сказал в ответ. Я полагаю, он решил, что мы можем поговорить в любое время, как только покончим с жизненно важными делами этой ночи.


Он был настолько прозрачен, что с таким же успехом мог бы сказать прямо: "У тебя дома или у меня?’ или


‘Как насчет этого?’ но он решил, что должен действовать незаметно, подкрасться ко мне, давить дюйм за дюймом. Однако он был готов потерпеть неудачу — тогда он ни в коем случае не был уверен, что добьется достаточного прогресса, чтобы сделать окончательный конец неизбежным, неделю или месяц спустя. Он просто продолжал устанавливать обнадеживающий контакт, по одному толчку за раз, по одному прикосновению за раз, по одному вопросу или безвкусной шутке за раз.


- Ты ведь не страдаешь анорексией, правда?


"Нет, просто худой".


"Хочешь еще выпить?"


"Все в порядке".


"Это твой первый раз вдали от дома?"


"Да, это твое?"


"Черт возьми, нет. Что ты думаешь о кампусе?"


"Старая часть города хороша. Кабинет моего репетитора находится в одном из старейших зданий — Вомбвелл-Хаус".


"Я видел это — странное место. Ничего подобного в наших кампусах дома. Моя лаборатория на этой стороне, в самом новом здании из всех. Я буду чувствовать себя там как дома. Чем занимается репетитор?'


Преподает учебные пособия. В Оксфорде или Кембридже у каждого студента, я думаю, индивидуальные учебные пособия. Здесь у нас группы по три-четыре человека. Каждую неделю нам нужно писать эссе, и мы обсуждаем их с нашими преподавателями. Конечно, у нас также есть лекции.'


"Дома все по-другому. Классы намного больше, даже когда ты аспирант. Здесь только я, мой научный руководитель и пробирки".


"Пробирки? Я думал, ты психолог".


"Не домосед, а практический психолог. Химия мозга. Очень грязно. Немного животной работы—


крысы, кролики, кошки - но в основном для посева тканей, электрофореза и хроматографии. Хочешь еще выпить?'


И так далее. Просто серия звуковых фрагментов, втиснутых между паузами группы.


Когда он провожал меня домой, давление усилилось. Он обнял меня, словно защищая от ночных созданий, заявляя о своих правах, чтобы все уроды и насильники, поджидающие в кустах, знали, что им следует держаться подальше.


Это была довольно долгая прогулка. Студенческий союз находился в самом дальнем от Бреннан-Холла углу кампуса, недалеко от главной дороги, ведущей в город. Нам пришлось проходить между различными комплектами научных лабораторий и зданиями, в которых размещались основные лекционные залы. Многие помещения научных лабораторий все еще были освещены, хотя было уже за полночь. Некоторые из них всегда горели, даже когда были пусты, сияя в самую темную ночь, как маяки, потому что жалюзи на них никогда не опускались. За ними простиралась область почти стигийского мрака, которая включала в себя Уомбуэлл-хаус и небольшую рощицу, известную как Сад маркиза Мембери.


Гил впервые поцеловал меня — влажно, слабо — на мосту через ручей, и этим поцелуем мы скрепили наш молчаливый договор, хотя он достаточно хорошо знал, что в ту ночь дальше этого дело не пойдет. Когда мы переходили из той части кампуса, к которой принадлежал он, в ту, к которой принадлежал я, мимо громоздкой тени Уомбуэлл—хауса, за занавешенными окнами которого не горел ни один яркий огонек, и обратно на бетонную дорожку, ведущую к Бреннан-холлу, мы уже были преданы друг другу: не просто какому-то забывчивому придурку (он был слишком благородным человеком для этого), но развивающимся отношениям совершенно обычного рода.


Я был более доволен этим принятым обязательством, чем чем-либо еще, что произошло в тот день, или чем-либо еще, что произошло на следующей неделе. На самом деле я не ожидал многого от наших отношений, но я был доволен ими.


Это было то, что было. Это была жизнь.


Тогда я не верил в вампиров.


OceanofPDF.com

3


Сначала, что вполне естественно, я подумал, что Малдурив был призраком моего собственного воображения. Даже когда я убедился, что это не так — что не заняло много времени, - я знал, что никогда не смогу убедить кого-либо еще в объективной реальности моей ситуации. Я знала, что ему придется хранить это в секрете не только от Гила, мамы и папы, но даже от Шэрон. Жаль, но другого выхода просто не было.


К сожалению, как однажды заметил доктор Грей в одной из своих небольших проповедей, это правда, что есть факты, которые один человек может знать наверняка, даже не имея возможности собрать достаточные доказательства, чтобы доказать этот факт другому. В основном они бывают двух видов. Один состоит из внешних событий, которые не оставляют однозначных физических следов, единственным свидетелем которых является один человек; другой состоит из событий, внутренних для сознания, таких как мысли, чувства, полет фантазии и мечты. Доктор Грей далее отметил, что у людей, которым сообщают о событиях первого рода, всегда есть возможность, если они хотят отрицать факт, принимая правдивость верующего, предположить, что событие второго рода ошибочно было принято за событие первого рода. Он саркастически добавил, что в наши дни модно использовать эту стратегию для объяснения всех случаев появления призраков и всех сообщений о похищениях инопланетными космическими кораблями. Я знала, что встреча с вампиром будет рассматриваться таким же образом, и что меня сочтут в лучшем случае заблуждающейся, а в худшем - сумасшедшей, если я попытаюсь рассказать кому—нибудь о Малдуриве - особенно Джил, и особенно доктору Грею.


Поэтому я промолчал. Я был бессилен поступить иначе.


В самом начале было достаточно сложно убедить себя, что я не сумасшедший и не заблуждаюсь. К счастью, я не слишком старался. Некоторым людям не хватило бы гибкости ума.


Некоторые люди в подобных обстоятельствах могли бы легко убедить себя, что они были сумасшедшими. Такая женщина повернулась бы спиной к Малдуреве и отказалась бы его видеть.


Кто-то вроде него наотрез отказался бы помочь ему выбраться из пограничья.


Кто-то вроде нее никогда бы не узнал, чего ей не хватает.


Я не ставлю себе в заслугу то, что отличаюсь от других. Дело не в том, что я был необычайно храбр или необычайно умен. Просто я был так создан: причуда природы. Все люди разные, так или иначе. Просто так получилось, что я отличаюсь от других в нужном смысле.


Впервые я встретил Малдурива в любопытном маленьком клочке леса за Уомбуэлл-Хаусом, который доктор Грей назвал Садом маркиза Мембюри. Учитывая рассказ доктора Грея о ее происхождении, древесина не могла быть очень старой, но это не имело значения; Малдуреве не было ни отголоском какой-то отдаленной древности, ни проявлением инопланетной растительности. Ему не нужна была освященная временем гробница в качестве места происхождения. Ему просто нужен был кто-то, кто мог бы его видеть.


Ручей, разделяющий кампус на две части, протекает через лес с севера на юг. Одна из пешеходных дорожек, соединяющих две половины, проходит с востока на запад вдоль его южного края. Этот путь - самый удобный, соединяющий восточную часть кампуса с Уомбуэлл-хаусом и Бреннан-холлом, и им почти постоянно пользуются в течение дня, но в то время многие студенты избегали его ночью, потому что он был очень плохо освещен. Лампы, освещавшие дорожку, были неброскими по сравнению с теми, что стояли на других дорожках; хотя они были электрическими, они были установлены на тех же викторианских колоннах из кованого железа, на которых когда-то стояли газовые фонари.


Когда я впервые прибыл сюда, я был склонен сам избегать этого пути. Как и большинство других людей — как мальчиков, так и девочек, — я обычно шел от Студенческого союза к Залу пешком по дороге, которая проходила по периметру кампуса, если только я не был в группе. Однако раз или два я ловил себя на том, что совершенно бездумно встаю на этот путь.


Я уверен, что в этом не было ничего зловещего. Я всегда был из тех людей, которые легко теряются в мыслях, и когда ты на самом деле не обращаешь внимания на то, что делаешь, ты склонен руководствоваться привычкой. Мои ноги достаточно часто ступали по тропинке при дневном свете, чтобы ночью идти по ней автоматически, если бы я не принял сознательного решения пойти другим путем. Вот и все, что было. Меня не тянуло на путь. Малдуриве не призывал меня.


Обычно, когда я шел по ночной тропинке, я понимал, что натворил, как только выходил на тускло освещенный участок у моста. Иногда, если впереди или позади меня была группа людей, я спешил или медлил, чтобы смешаться с ними, пока мы не добирались до более яркого света натриевых ламп. Когда этого не было — чаще всего этого не было — я просто стискивал зубы и шел дальше, шагая быстро, но отказываясь поддаваться панике и переходить на бег.


Ночь, когда я впервые столкнулся с Малдуривом, была лишь немного необычной. Я, должно быть, устал и был особенно погружен в свои мысли, потому что я даже не заметил, что нахожусь на тропинке, пока не перешел мост и не оказался у границы леса, и, должно быть, двигался довольно вяло, потому что, когда я поднял глаза — когда мое внимание было привлечено — не было инерции, которая могла бы вести меня дальше; я практически стоял на месте. В моей голове крутилась мелодия, просто припев, повторяющийся снова и снова. Это было что-то из Vision Thing, но я не могу вспомнить что.


Все стихло, когда я понял, где нахожусь, исчезло, оставив меня в полном одиночестве.


Это не был звук, который заставил меня остановиться. В лесу всегда были звуки, днем и ночью: птицы и звери в подлеске. Гил сказал мне, что там были крысы и мыши, и, возможно, ласки, но я когда-либо видел только черных дроздов. Малдуриве вообще не издавал ни звука — по крайней мере, с самого начала. Даже когда он начал говорить со мной, он, возможно, не издал ни звука, потому что его голос всегда звучал как еле слышный шепот, скорее внутри уха, чем снаружи.


В тот первый раз он не сказал ни слова.


Он тоже не мог попасться мне на глаза, хотя, безусловно, то, что я увидел, удержало меня на месте, как только я остановился. В то время он был настолько неуловим для глаз, что легче было принять его за игру теней, чем за реальное присутствие. Он не был солидным человеком - по крайней мере, тогда.


Так и подмывает сказать, что я узнал о нем, должно быть, благодаря экстрасенсорному восприятию или какому-то шестому чувству, просто потому, что сначала это было подсознательно; но, оглядываясь назад, я думаю, что до меня донесся просто его запах. Наше обоняние лучше, чем мы думаем; просто мы потеряли привычку обращать внимание на его сигналы. Если вы хорошенько сконцентрируетесь, то сможете натренировать свое обоняние делать очень тонкие различия между различными духами или винами; поэтому, я думаю, разумно предположить, что запахи играют большую роль в процессе распознавания, чем мы осознаем сознательно. Теперь я уверен, что именно запах Maldureve, с которым я никогда раньше не сталкивался, заставил меня остановиться.


Когда я познакомился с ней поближе, я практически перестал ее замечать, но было достаточно легко заставить себя уделять ей внимание достаточно долго, чтобы найти описание. Это был тонкий запах, скорее приятный, чем неприятный; он был сладким, но совсем не приторным, и скорее цветочным, чем мускусным. Это был не запах крови и не тот слегка медовый запах, который иногда витает вокруг диабетиков. В нем была какая-то чистота, но он не был острым, как нашатырный спирт, или теплым, как ментол. Именно это поставило меня в тупик и заставило оглянуться на деревья.


Была середина октября. Погода еще не похолодала. Все лиственные деревья теряли свою листву, но были и вечнозеленые растения вперемешку с другими — несколько кустов остролиста и несколько видов сосен или елей, — и рисунок теней, создаваемых различными видами ветвей, так бледно освещенный тусклым светом, сочащимся с верхушек старых фонарных столбов, был невероятно сложным. Дул легкий ветерок, который шевелил ветви ровно настолько, чтобы тени дрожали.


Я увидел его мгновенно — хотя, как я уже сказал, сначала не был уверен, что это нечто большее, чем оптический обман.


Он был высок, но невозможно было определить, насколько крепко он сложен, из-за плаща, который был на нем или казался надетым. Бесформенность свисающего плаща была тем, что сильнее всего наводило на мысль, что его там вообще не было - что он был просто чем-то, что мое пораженное воображение нарисовало из беспорядочной мешанины теней, — но это было лицо, на которое я смотрела, как и любой другой. Лицо стало четче, когда я посмотрела на него. Глаза не исчезли и не растворились, когда я попыталась встретиться с ними взглядом, как они бы сделали, если бы он был всего лишь капризом ветвей и их теней.


Я посмотрела на него, и он посмотрел в ответ — не угрожающе, не скорбно, не так, как должно смотреть призрачное существо, и даже не с любовью, а просто заинтересованно, как будто я привлекла его внимание так же неожиданно, как он привлек мое.


Был один решающий момент, когда мое изумление могло перерасти в шок, а потрясение - в страх. В некотором смысле, это было бы естественным развитием событий. Новорожденный страх мог легко подпитаться сам по себе, перерасти в панику, вынудив меня убежать. Я думаю, что вся моя жизнь перевернулась в тот единственный момент, потому что этот совершенно естественный и рациональный процесс был каким-то образом пойман и удержан.


Я боялся — больше, чем немного, — но не было никакой эскалации, никакого дальнейшего страха, питающего это первое семя тревоги.


Возможно, мне следовало запаниковать. Большинство людей так бы и поступили, а я всегда был более чем в среднем напуган всем, на что можно разумно отреагировать страхом. Было бы вполне разумно испугаться — если бы в лесу в это время ночи был человек, затаившийся в засаде, то с большой вероятностью он замышлял что-то недоброе. Университетский городок, как и дом медсестер в больнице, - это такое место, которое притягивает потенциальных насильников и разного рода уродов поменьше, как магнит. С другой стороны, нет ничего неразумного в том, чтобы бояться темноты как таковой; темнота делает нас уязвимыми всеми возможными способами, физически и психологически.


Возможно, я должен был быть в ужасе, но я не был.


Отсутствие у меня страха - это не просто случайный факт, заслуживающий упоминания, странность, которую следует отметить. Это нечто более важное. Поставьте себя на мое место: представьте себя хрупкого телосложения восемнадцатилетней девушкой на одинокой, тускло освещенной дорожке глубокой ночью, когда деревья колышутся на легком ветру. Вы были погружены в свои мысли, а теперь, очнувшись от них, вы слегка сбиты с толку, потому что не совсем помните, как вы там оказались. Вы оглядываетесь, реагируя на какой—то сигнал, который вы не до конца осознаете, и видите мужчину — или то, что может быть мужчиной, - заинтересованно смотрящего на вас из тени.


И вы, как ни странно, обнаруживаете, что ваше сердце не выпрыгивает изо рта, что ваше горло не сжимается от внезапного беспокойства. Самый удивительный, неразумный, невероятной факт в этой ситуации заключается в том, что вы не паникуете.


Отсутствие ужаса казалось мне, как и вам, каким-то чудом, освобождением. Оно захватило и удерживало меня гораздо эффективнее, чем тот ужас, который, как предполагается, пригвоздит вас к месту.


Теперь, оглядываясь назад, достаточно легко найти в этой извращенной реакции своего рода отголосок или предчувствие того сильного опьяняющего удовольствия, которое в конечном итоге должно было стать моим благодаря моему знакомству — моему близкому знакомству — с Малдуриве. Возможно, уже тогда он дотронулся до чего-то элементарного и фундаментального в моем состоянии бытия. В то время это было очень озадачивающе.


Я полагаю, что если бы мне тогда нужно было дать этому название, я бы назвала это своего рода транквилизацией, но это совсем не было похоже на эффект валиума, который мне приходилось принимать, когда у меня впервые начались месячные, и еще до того, как у меня поднялся уровень А. Валиум выравнивает ваши чувства, но он подобен тяжелому ролику, который разглаживает их; он давит на вас; вы можете чувствовать синусы на лице; в тот момент, когда вы расслабляетесь, вас охватывает сонливость. Это было что-то легкое и воздушное, совсем не гнетущее.


- Кто ты? - Неуверенно спросил я. Я был неуверен, потому что не был уверен, что там кто-то есть, а не потому, что боялся.


Он не ответил, но я могла совершенно ясно видеть его лицо или, по крайней мере, глаза, и я знала, что он действительно смотрел на меня — действительно смотрел, на меня.


"Я не боюсь", - сказал я. Полагаю, я сказал бы то же самое, если бы я был таким, а я все еще был таким, хотя бы немного—


но это был не тот страх, который заставил бы меня бежать; это было больше похоже на трепет чистого возбуждения.


И снова он ничего не сказал, но продолжал смотреть. Не похоже, что он смотрел, но он и не отводил взгляда. Я мог совершенно отчетливо видеть линию его плеча и различать текстуру этого темного плаща. Это был длинный плащ, угольно-черный и очень простой. Это был плащ, и только плащ, который заставил меня подумать о вампирах — я действительно думала о вампирах даже тогда, но я не думала, что он был одним из них, только то, что плащ каким-то образом делал его похожим на вампира. Но плащ не казался анахронизмом — он не навел меня на мысль, что он мог быть беженцем из какого-то другого времени, вроде призрака кого-то давно ушедшего.


Я не знаю, как долго я стоял там, наблюдая за ним. Возможно, это было всего несколько секунд. Наши воспоминания о времени так легко искажаются, и здравый смысл подсказывает, что все это, должно быть, закончилось очень быстро; хотя здравый смысл, я полагаю, также, скорее всего, заявил бы, что вообще ничего не произошло. Казалось, что прошло больше времени. Казалось, что прошло четыре или пять минут, по меньшей мере.


Почему я должен так долго стоять, наблюдая за человеком, который был слишком невежлив, чтобы отвечать на мои вопросы?


Потому что я не был напуган. Ощущение того, что ты не испытываешь страха, потому что это было так маловероятно и неуместно, было одновременно загадкой и роскошью; это было состояние души, которым я хотел наслаждаться, цепляться за него, практиковать. Я чувствовал, что если я брошусь прочь, ведя себя точно так, как вел бы себя, если бы запаниковал, я навсегда потеряю это чувство и никогда не обрету его снова. Итак, я остался и посмотрел на человека в темном плаще, позволив ему посмотреть на меня. Я надеялась, что увижу его снова, еще до того, как решила, что все это слишком абсурдно и что я должна уйти.


"Прости", - сказал я ему вслух. ‘Уже поздно, и мне нужно идти".


Он не сказал ни слова, но у меня создалось впечатление, что он принял мои извинения. Возможно, он слегка поклонился. Возможно, он опустил взгляд, всего на мгновение. Возможно, он стал немного менее отчетливым еще до того, как я отвернулся.


Затем я пошел дальше. Пройдя двенадцать или четырнадцать шагов — медленных, неторопливых шагов — я оглянулся, внезапно совершенно не уверенный в том, что я видел. Его не было видно, но это и не удивительно.


Ракурс был другим, свет был другим, тени были повсюду. Если бы он был таким же твердым, как я, и все еще стоял на том же месте, наблюдая, как я ухожу, я бы, возможно, просто не смогла его увидеть. Я знала это. Я также знал, что что-то случилось, потому что я только что, постепенно, снова начал беспокоиться. Мой самый обычный, очень понятный страх темноты начал возвращаться.


Мелодия, которую я ненадолго проиграл, снова начала повторяться в моей голове, как будто группа пришла отыграть концерт в уединении моей головы. Я слышал голос Эндрю Элдрича, солиста группы the Sisters of Mercy, и хотя я знал, что он был всего лишь воспоминанием, запечатленным в моей памяти записью Шэрон в ленивые недели лета, казалось, что он почти был там и пел только для меня. Мое сердце колотилось как барабан — что было в некотором смысле странно уместно, потому что Шэрон не раз говорила мне, что человек, который играл на барабанах для Сестер Милосердия, на самом деле вообще не был человеком. Он был машиной по имени Доктор Лавина.


Песня, которую человек в моей голове и машина в моем сердце играли вместе, называлась


‘Я не существую, когда ты меня не видишь". Но они действительно существовали. Они приехали из Лидса.


К тому времени, как я вернулся в Зал, холодное беспокойство от моих повседневных тревог полностью вернулось, но его присутствие только заставило меня осознать, насколько замечательно и волнующе было обойтись без него, пусть даже на несколько мгновений.


Возможно, я придаю слишком большое значение простому отсутствию, состоянию ума, но я так не думаю. Вероятно, в нас нет ничего, что было бы дальше от сознательного контроля, чем страх. Как и боль, это непреодолимое ощущение, ужасный монстр, который живет во тьме внутри, появляясь всякий раз, когда обстоятельства призывают его мучить нас. Как и боль, ее можно обезболить, но только такой грубой силой, которая одновременно заглушит наши мысли и наш дух. Другие эмоции на самом деле не такие, хотя мы иногда притворяемся, что это так. Любить и даже скорбеть - это то, что мы должны делать делайте, даже несмотря на то, что их сила иногда непреодолима. Страх, с другой стороны, - это то, что просто случается с нами; он нарастает и может сделать нас совершенно беспомощными так же легко, как и подтолкнуть к паническим действиям. Храбрые мужчины могут научиться жить в страхе, а дураки могут закрывать глаза на некоторые из своих собственных опасностей, но никто — никто — не может приручить страх и сделать его бессильным. Нет ничего более пугающего, чем сам страх. Я действительно верю в это.


Я всегда был пугливым ребенком — всегда маленьким, худеньким, застенчивым, одиноким. Когда я был совсем маленьким, я думал, что я трус; но чем старше я становился, тем больше я начинал подозревать, что другие люди знают страх гораздо лучше, чем у них когда-либо хватало смелости признаться. Я начал видеть доказательства, которые говорили мне, что моя мама знала страх, что мой отец знал страх, что даже хулиганы на школьном дворе и герои теленовостей знали страх. Возможно, они справлялись лучше, чем я, но они знали.


Ты тоже знаешь, и я знаю, что ты знаешь. Итак, вы должны понять меня, когда я говорю вам, как приятно было оказаться в ситуации, когда любой обычный смертный испытывал бы неподдельный ужас, и все же быть невостребованным и невредимым из-за страха. И вы также должны понять, откуда я знал, что это было реально, а не просто плод моего воображения, не просто оптический обман, по ошибке принятый за реальность.


Если бы это было порождением моего собственного расстроенного, испуганного разума, я, возможно, не смог бы противостоять этому так, как я это сделал, совершенно спокойно.


Я не сразу согласился с этим выводом; я сказал себе, что то, что я видел, было всего лишь иллюзией и что моя реакция была просто глупостью, но, думаю, даже тогда в глубине души я знал, что человек в плаще должен быть реальным и могущественным — достаточно могущественным и волшебным, чтобы я не боялся.


Люди слишком часто принимают как должное то, что встречи со сверхъестественным ужасают. На самом деле, нет ничего более естественного, чем ужас. Именно тогда, когда ужас не приходит, когда семя страха сдерживается и захватывает дух, у вас есть веские основания полагать, что вы попали в пограничные земли или увидели там что-то, что могло бы — при должном поощрении—


выходи. Теперь я знаю это, и я был на пути к пониманию этого с решающего момента той первой короткой встречи.


Любой, кто когда—либо был хоть сколько-нибудь трусом - любой — понял бы, почему я чувствовал потребность снова найти человека в плаще, найти его, сблизиться с ним, предложить ему все, что у меня есть, лишь бы он навсегда избавил меня от страха.


Увы, он и сам не был бесстрашным. Он был реальным, он был могущественным и он был волшебным, но он не был бесстрашным.


OceanofPDF.com

4


Я знала, что в конце концов мне придется позволить Джилу трахнуть меня. Это было просто частью динамики ситуации. Он всегда был вежлив, но его вежливость основывалась на ожидании; давление, которое он оказывал, было постоянным, но безжалостным. Он знал, что в некотором смысле я уже дала согласие, и ему не терпелось довести процесс до назначенного конца. Как сказала бы Шэрон, ему не терпелось забраться ко мне в трусики. Он хотел сделать это в своей квартире, но я решила, что предпочла бы, чтобы это произошло в моей комнате, по крайней мере, в первый раз.


Я думаю, все могло бы быть по-другому, если бы сейчас было лето, а не зима, но университетский год начинается в октябре, и впереди еще два зимних семестра, прежде чем наступят долгие теплые дни, когда можно будет проводить больше времени на свежем воздухе. Я думаю, что все было устроено таким образом, потому что длинные каникулы изначально были приурочены к сбору урожая; только когда было решено серьезно заняться созданием достаточного количества предметов первой необходимости, мысли людей могли обратиться к образованию. Какова бы ни была причина, в результате жизнь в университете начинается в помещении и остается там, когда ночи темнеют и дует ледяной ветер.


Зима выдалась не особенно холодной — она была достаточно мягкой, чтобы немного развеять всеобщие опасения по поводу парникового эффекта, — но все равно это была зима, серая и неприятная. Это загоняло отношения туда, где они были окружены стенами — в углы, под мертвенный свет искусственного освещения. Если бы мы могли больше гулять под послеполуденным солнцем, в окружении зелени и аромата цветов, я думаю, я могла бы получать больше удовольствия от общения с Джилом: больше восторга, больше комфорта. Но зима омрачает дневную жизнь, лишая ее красок.


Гил был из тех людей, которые расцвели бы на солнце. Он был весьма заинтригован феноменами английской зимы — в Калифорнии, по его словам, все практически одинаково круглый год, — и ему это нравилось. Но на самом деле ему это совсем не нравилось. Его загар незаметно поблек, и, почти как если бы он был хамелеоном, его калифорнийская жизнерадостность остыла, превратившись в разумную имитацию английской сдержанности. Он сказал, что не возражает против холода, но он его чувствовал.


У него в квартире центральное отопление всегда было на несколько градусов выше нормы, и он постоянно носил что-то вроде летной куртки, даже в помещении. Он проводил в лабораториях, где работал, больше времени, чем было строго необходимо, и я думаю, это потому, что там всегда было тепло. Он сказал, что это потому, что он был очарован своими экспериментами и испытывал страх разлуки, если слишком долго находился вдали от своих животных и своих фиолетовых пятен, но я ему не поверила. В летнюю жару он все время был бы на улице, в наполовину расстегнутой рубашке, впитывая радиацию, и он бы больше смеялся и с энтузиазмом подпрыгивал. Я видел в нем не все с лучшей стороны.


Я никогда не видел в нем ничего лучшего.


Однажды я спросил его, почему он не остался в Калифорнии для проведения своих исследований.


"Здесь система лучше", - сказал он. ‘Я уже получил кое-какую аспирантуру в Штатах. В основном это была запрограммированная аудиторная работа. Курс за курсом. Здесь это всего лишь исследовательский проект, и я получу гораздо больше свободы в разработке своих экспериментов, как только Вайнерс введет меня в курс дела. В любом случае, дома есть проблемы с получением лицензий на ту работу, которой я занимаюсь — существует много очень громких возражений против экспериментов с использованием живых животных и исследований вирусов, а когда у вас есть и то, и другое вместе, все полностью увязает в бюрократии. Похоже, что у Вайнерса не так уж много такого дерьма, сдерживающего его.'


"Люди здесь тоже злятся из-за экспериментов на животных", - сказал я.


"Да, но у вас нет Закона о свободе информации, который означает, что вы должны рассказывать каждому лоху и его двоюродному брату, что именно вы делаете, и Университетского комитета по этике, который выносил бы суждения по каждому эксперименту. В девяноста девяти областях из ста США опережают Великобританию, потому что мы тратим больше денег, но в области психотропной генетики Майк Вайнерс намного опережает всех остальных. Когда я услышал его выступление на конференции в Лос-Анджелесе, я понял, что он делает то, в чем я хотел бы участвовать. Мой отец потянул за несколько ниточек для меня — он знал нескольких парней в фонде, которые заплатили мне, чтобы я приехал. Они ожидают, что я вернусь через три года с большим количеством полезных данных, готовый запустить какой-нибудь проект в CalTech. Для меня это большой прорыв. В том, что я делаю, есть элемент научного шпионажа — не то чтобы это было секретно или преступно, или что-то в этом роде.


Вайнерс знает, что я здесь для того, чтобы присвоить его опыт и забрать то, чему я научился, домой, но он просто хочет выполнить работу, а ваш SERC или что-то в этом роде не профинансирует то количество ассистентов-исследователей, которое, по его мнению, ему нужно. '


Мне было трудно понять, что именно делал Гил, хотя я изо всех сил старался проявить интерес. Я недостаточно изучал естественные науки в школе, чтобы понимать весь жаргон, и хотя он пытался объяснить это в простых терминах, он просто не мог этого сделать, не используя личный язык своего предмета. Было нелегко следовать его аргументам до конца.


"Психотропные средства изменяют сознание", - сказал он мне. ‘Интоксиканты, такие как травка и алкоголь, галлюциногены, такие как ЛСД и псилоцибин — все это психотропы. Самые известные из них - это химические вещества, вырабатываемые растениями. Одному Небу известно, насколько они полезны для растений, из которых их производят; я не думаю, что кому-либо когда-либо удавалось выяснить, что делает опиум для мака или псилоцибин для волшебного гриба. С тех пор, как мы изобрели органическую химию и начали возиться с природными психотропами, мы смогли разработать новые варианты традиционных соединений и изобрести еще десятки других, но пытаться точно выяснить, какими психотропными свойствами обладают новые вещества, довольно рискованное занятие. Многие из них высокотоксичны, и существуют этические проблемы, препятствующие экспериментам.


"Психотропным вещество делает то, что оно каким-то образом вмешивается в обычную химию мозга. Некоторые наркотики усиливают или подавляют передачу информации по синапсам, вызывая галлюцинации или вызывая своего рода ощущение отстраненности. Морфин и другие производные опиума имитируют класс химических веществ, которые сам организм использует для контроля активности нервной системы, — эндорфины. Теперь мы начинаем понимать химию нервной системы, мы начинаем понимать, почему различные виды психотропов оказывают именно тот эффект, который они оказывают, и мы можем лучше использовать наши знания в области химии для разработки новых психотропов с нуля.


"Психотропная генетика" - это причудливое название для изучения способности ДНК изменять сознание. Это началось как попытка исследовать наследственные компоненты определенных психических заболеваний — маниакально-депрессивного психоза, шизофрении и так далее. Похоже, что подобные психические отклонения действительно связаны с химией мозга, хотя существует много споров о том, являются ли химические изменения в мозге причиной или следствием, или иногда одним, а иногда и другим.


Так или иначе, с этого момента началось изучение психических состояний, связанных с болезнями — если хотите, психотропных средств, вызывающих тошноту, искусственную кому, лихорадочный бред или просто плохое самочувствие.


Психотропная теория имеет отношение не только к тому, чтобы накуриться.


Вайнерса интересуют психотропные эффекты довольно обычных вирусов — тех, которые вызывают легкую лихорадку. Все это вирусы естественного происхождения, но некоторые из них он привез из тропиков.


Некоторые из них являются вирусами животных, но большинство из них - вирусы, которые могут поражать множество видов, включая людей. Мы пытаемся изучить влияние вирусов на химию мозга животных в надежде лучше понять, как наши сны и наше повседневное сознание связаны с химией мозга и генами.'


"Вам обязательно проводить вивисекции?’ Я спросил.


Он пожал плечами. ‘ Иногда нам приходится оперировать животных, ’ сказал он с тщательно рассчитанной неопределенностью. ‘ Но мы не причиняем им вреда. Мы используем анестетики. Мы не занимаемся пытками.'


"Разве это не опасно - работать с вирусами?"


- Не совсем. Как-нибудь я отведу тебя в лабораторию — там есть специальная стерильная секция, где я выполняю большую часть своей работы. Ты можешь наблюдать за мной через смотровое окно. Я надеваю маску и резиновые перчатки всякий раз, когда имею дело с инфицированными животными. Но вирусы не являются убийцами — большинство из них вызывают те же симптомы, что и насморк или приступ гриппа, а также несколько дурных снов. Если я что-нибудь подхватлю, мне станет лучше через две недели.'


"Обязательно дай мне знать, если узнаешь", - сказал я.


"Я так и сделаю", - пообещал он. ‘Это стоит риска. Работа довольно утомительная, но у нее есть некоторые очень интересные теоретические следствия. Это открывает некоторые возможности, которые настолько невероятны, что кажутся просто дурацкими. Некоторые из его коллег, кажется, думают, что Вайнерс заблудился в дальних уголках неортодоксальности — но это только потому, что о мне еще никто не слышал. Когда я начну публиковать свои материалы, они увидят что-то дикое и замечательное. Дома я сомневаюсь, что смог бы добиться утверждения чего-то действительно интересного в качестве темы для докторской диссертации, но здесь все так непринужденно — никаких ограничений. Мне это нравится.'


Я спросил его, что он и профессор Вайнерс на самом деле делали со своими подопытными животными, но он не стал вдаваться в подробности. Не то чтобы он мне не доверял; он просто выполнял обещание, данное профессору Вайнерсу.


"Люди слишком остро реагируют", - сказал он мне. ‘Вайнерс очень обеспокоен возможностью распространения диких слухов. Люди не возражают против крыс, но иногда они забавляются из-за кошек и кроликов. Там, наверху, не Сын Франкенштейна, поверь мне.'


Он не ожидал, что я разберусь во всем, что касается ДНК, и в каком-то смысле он мог бы быть разочарован, если бы я это сделал, потому что ему нравилось чувствовать, что он находится на более высоком интеллектуальном уровне, чем я. Ему было комфортно с моей юностью, моим невежеством, моей невинностью и моей беспомощностью. Ему никогда не было бы так комфортно со мной, если бы я знала, о чем он говорит, так же хорошо, как он... или так хорошо, как он думал. Как и у меня, у него было довольно ограниченное воспитание, родители усердно подталкивали его к тому, чтобы он добивался высоких результатов. И что бы он ни говорил, это был первый раз, когда он действительно был вдали от дома, хотя он был на пять лет старше меня.


Гил думал, что делает мне одолжение, терпеливо встречаясь со мной, поддерживая меня и обращаясь со мной нежно, когда я, наконец, позволила ему трахнуть меня. Ему нужно было чувствовать себя так, возможно, потому, что у него не было достаточной уверенности в себе, чтобы поддерживать отношения с кем-то, от кого он мог принимать только одолжения, не отдавая ничего своего взамен. Он отчаянно хотел чувствовать, что он управляет романом, что он полностью контролирует свою жизнь. Он хотел девушку, которая была бы молодой, застенчивой и девственницей. Это облегчало ему задачу.


С Малдуривом все было совсем не так. Я дал Джилу гораздо меньше, чем Малдуриву — я бы никогда за миллион лет не задумался, стоило ли умирать ради того, что я сделал с Джилом, — но то, что Малдурив предложил мне взамен, никогда не предлагалось со снисхождением, никогда не было одолжением.


Малдурив выбрал меня не потому, что я была молода, не более чем среднестатистической красавицей и недостаточно умна, чтобы понимать все, что он говорил. Малдуриве не был порождением лета, угасающего в сером свете чужой зимы; он был порождением ночи, выходящим из тени, обретающим силу и основательность, благодаря силе моих глаз.


Несмотря на это, я должна была лечь в постель с Джилом точно так же, как я должна была лечь в постель с Малдуривом. Я должна была позволить ему трахать меня точно так же, как я должна была позволить Малдуриву сосать мою кровь. По сравнению с этим было скучно, но неплохо. Это было не так больно, как я боялся, и это было не так унизительно, как, должно быть, было для Шэрон, прижатой к стене.


Прежде чем мы приступили к делу, Гил спросил меня, принимаю ли я таблетки. Как будто он надеялся — возможно, так и было, — что я пошел к врачу сразу после встречи с ним, готовясь к важному событию.


"Нет’, - сказал я. ‘Мне жаль’. Я чувствовала себя глупо, потому что я знала, что это произойдет, и примерно когда, и вообще ничего не сделала, чтобы подготовиться к этому, несмотря на все мамины лекции о том, как важно быть подготовленной и не стыдиться казаться расчетливой, и о том, что такая умная девочка, как я, должна знать, как позаботиться о себе, намного лучше, чем все глупышки, которые в итоге стали мамами-подростками.


"Все в порядке", - сказал он. ‘Я достал кое-что из автомата в туалете.’Он имел в виду мужчин".


Я почувствовала глупую радость от того, что меня спасли от надвигающегося замешательства. На мгновение он показался мне не столько убогим прилавком с невылупленными цыплятами, сколько рыцарем в сверкающих доспехах.


Он был трогательно терпелив по поводу времени, которое ему потребовалось, чтобы войти в меня — что было понятно, хотя я больше не считала себя настоящей девственницей — и смиренно смущался из-за того, что не мог не надавить на меня. Возможно, он думал, что я могу сломаться, будучи такой очень бледной и хрупкой, и совсем не похожей на смуглую, грудастую, жующую жвачку калифорнийскую девушку.


Его пальцы оказались неожиданно грубыми, когда коснулись чувствительных мест, которых он никогда раньше не касался, и я была удивлена грубостью волос на его теле, которых я никогда раньше не чувствовала, часть из которых была только на спине и ногах. Он казался намного грубее Малдуриве, гораздо более животным. На самом деле он не был неуклюжим — во всяком случае, не более неуклюжим, чем был бы кто—либо другой, - но после неземного благородства Малдуреве он, к сожалению, казался неуклюжим. Именно тогда, когда он был на мне, я поняла, насколько плохо человеческое тело приспособлено для секса. Наши конечности созданы для ходьбы и использования инструментов, голова - для зрения и слуха; когда дело доходит до секса, мы просто делаем все возможное. Я полагаю, что для нас это не так сложно, как для слонов или дельфинов, но, тем не менее, трудно не обращать внимания на нашу существенную неловкость, когда дело доходит до драки.


Гил говорил мало, возможно, потому, что не знал, что вообще должен был сказать. Я был благодарен ему за молчание, хотя и не мог отделаться от мысли, что оно было немного неадекватным, потому что я тоже не знал, что он должен был сказать, если вообще что-то хотел.


Это было неплохо. Это было совсем неплохо. Можно было даже увидеть, как это может кому-то понравиться, когда оно освободится от всех своих страшных тревог. Но это не был кровавый пир. Это не было экстатично, ослабляюще, великолепно и всепожирающе. Это было сложно, напряженно, холодно и фальшиво. Не то чтобы я что—то подделывал - я даже не знал как. Я знал, что недостаточно просто стонать, как это делают по телевизору; я знал, что должно быть что-то помимо стонов, что-то, что стоны только обозначают, но что бы это ни было, я не знал, как это подделать, и даже не пытался. Если его это и волновало, он не показывал этого.


Гил мог бросить меня, как только получил то, что хотел, как только заработал свой куш, но он этого не сделал. Я все время знала, что он этого не сделает. Он был не из таких. Это просто подтвердило в его сознании тот факт, что я была его девушкой, и что он был центральным солнцем, вокруг которого моя эмоциональная жизнь отныне должна описывать свою орбиту. Он хотел этого; он хотел орбитальный спутник, а также просто очки очков. Но он не хотел, чтобы я окружал его слишком близко — по крайней мере, пока.


Он так и не сказал, что любит меня той ночью в моей комнате, но я думаю, что ему помешало смущение, а не щепетильность. Он тоже не сказал ‘блядь" или даже ‘ад" — это был вечер, необычно свободный от банальных ругательств, мы откровенно разговаривали друг с другом, когда все-таки разговаривали, хотя нам особо нечего было сказать.


OceanofPDF.com

5


Я не прилагал никаких особых усилий, чтобы вернуться на то место, где я видел Малдуриве, после того, как впервые увидел его. Когда я проходил мимо, при свете дня или после наступления темноты, я с любопытством вглядывался в тени, но не останавливался. Обычно я была с Джилом; уже тогда у него было достаточно прав собственности на меня, чтобы настоять на том, чтобы проводить меня домой, и он хотел делать это как можно чаще, всегда надеясь, что ему, возможно, не придется возвращаться пешком. Однако я была с Джил не каждую ночь. Я бы не хотел быть таким, даже если бы из-за его экспериментов ему иногда не приходилось допоздна работать в лабораториях. Как бы то ни было, ему приходилось работать допоздна два или три раза в неделю, иногда из-за того, что за его подопытными животными нужно было интенсивно наблюдать, а иногда из-за того, что нужно было контролировать культуры его тканей.


"Ткань мозга трудно поддается культивированию", - объяснил он. ‘Когда мы получаем свежий материал - будь то от наших собственных животных или с местной скотобойни, — мы должны подвергать его обработке, пока он свежий.


В противном случае волна разложения унесла бы недолговечные белки, которые мы пытаемся отследить.'


Иногда ему приходилось работать всю ночь, и в этом случае я не часто видел его и днем. Я поднимался в лабораторию три или четыре раза, но он не мог впустить меня из-за процедур безопасности, и у него не было больше пятнадцати минут за раз, чтобы выйти и поболтать.


В стене было вмонтировано окно с двойным остеклением, так что люди снаружи могли видеть примерно половину лаборатории и подавать сигналы тем, кто находился внутри, но животные всегда были вне поля зрения, и наблюдение за тем, как Гил играет с чашками Петри и пробирками или заглядывает в свой бинокулярный микроскоп, оставляло желать лучшего как вид спорта для зрителей. Обычно он был не один — иногда с ним приходил профессор Вайнерс, но чаще это был лаборант, — и я чувствовал себя очень неловко из-за того, что торчал снаружи, пока они пытались продолжить свою работу. Лаборанткой была темноволосая девушка по имени Тереза, ненамного старше меня, которая, похоже, не обрадовалась моему появлению, поэтому я в основном отказывалась от приглашений Гила навестить его в лаборатории.


Таким образом, по ночам, когда ему приходилось работать, у меня была возможность дойти домой в одиночестве—


хотя поначалу я не думал об этом как о возможности.


Я не раз ходил по тропинке и ничего не видел, но в тех случаях вокруг были другие люди. Прошло некоторое время, прежде чем произошел инцидент, который, возможно, заставил бы меня избегать тропинки навсегда.


В конце концов, на самом деле ничего не произошло. Если бы я кому-нибудь описал это событие, они, вероятно, сказали бы, что это вообще ничего не значило, и уж точно не о чем беспокоиться. Папа заверил бы меня, что, каким бы неприятным это ни казалось, я никогда не подвергался реальной опасности. ‘Мальчишки делают такие вещи", - сказал бы он. ‘Это нехорошо, но они на самом деле так не думают. Это всего лишь молодая кровь".


Папа постоянно употреблял фразы типа ‘молодая кровь’, в основном потому, что не знал соответствующего жаргона; единственное, что он знал о гормонах, была старая шутка о разнице между гормоном и ферментом (когда тебя спрашивают, ты должен отвечать: "Я не знаю; я никогда не слышал о ферменте").


Возможно, папа был бы прав. Никто не размахивал ножом и не угрожал мне смертью—


но то, что произошло, тем не менее, было бы ужасающим и глубоко выбивающим из колеи, и, несомненно, заставило бы меня избегать этого пути до конца моего пребывания в университете, если бы не вмешательство Малдуреве.


В некотором смысле, я сам во всем виноват. Когда я выходил из здания Профсоюзов, передо мной была смешанная группа. Там было пять или шесть человек, в том числе как минимум две девушки. Они были сильно пьяны, но в хорошем настроении. Я мог бы поспешить догнать их и подойти поближе, если не совсем с ними, но я этого не сделал. Вместо этого я медлил, позволяя им пройти дальше передо мной, вне поля зрения, если не совсем вне пределов слышимости. Я не делал этого сознательно, потому что надеялся снова увидеть Малдуриве — если я вообще предлагал себе какую-либо причину, я, должно быть, говорил себе, что они слишком шумные, слишком игривые, слишком склонны повернуться и что-то сказать мне, если я буду рядом с ними. Однако, мешкая, я позволил трем другим людям подойти ко мне сзади, даже не заметив, что они были там.


Они были еще пьянее и менее добродушны в своем опьянении — и все они были мужчинами.


Я не помню, что один из них первым окликнул меня. Вероятно, это было что-то довольно безобидное, вроде ‘Привет, дорогая". Но я не знал, что они были там, и я чуть не выпрыгнул из своей кожи — вероятно, именно этого и добивался тот, кто окликнул меня. Я рефлекторно оглянулся — и столь же рефлекторно прибавил скорость. Это их позабавило, и они все начали кричать.


"Не убегай, дорогая, мы не причиним тебе вреда".


"Только если ты сам этого захочешь".


"Тебе понравится. Мы лучшие в кампусе".


"Лучшая в мире".


Все это перемежалось смехом, но это был мрачный, грязный смех, натянутый и агрессивный. Они хотели притвориться, что все это было в шутку, но они также хотели дать понять, что они просто притворялись. Угроза казалась тем более серьезной, что они так нерешительно притворялись, что это не угроза. Тот факт, что двойной блеф на самом деле был тройным блефом, и что на самом деле они вообще не намеревались причинять никакого вреда, подвергался опасности затеряться в неразберихе — как их, так и моей.


Я испугался. Я побежал.


Мама всегда говорила, что я не должна убегать от надоедливых собак, потому что это только раззадорит их еще больше и они будут преследовать меня. Из-за этого я всегда замирал, когда большая собака пугала меня, и позволял ей обнюхивать меня, пока хозяин не отзывал ее. Возможно, мне следовало застыть на месте, когда парни начали насмехаться надо мной, и позволить им сгрудиться вокруг меня, отказываясь реагировать, пока им не надоест и они не продолжат свой пьяный путь, но я не мог. Я слишком боялась, что они начнут лапать меня и пытаться поцеловать, все время притворяясь — может быть, даже перед самими собой, — что они просто были милыми, или, по крайней мере, могли бы позже сказать, что именно такими они и пытались быть.


Я побежал по мосту, а они побежали за мной.


"Эй, подожди!"


"Ты что, девственница?"


"Это твой большой шанс!"


"Мы не причиним тебе вреда!"


"У нас самый большой и лучший во всей гребаной вселенной!"


"Тебе это понравится!"


Я перебежал через мост и направился к участку тропинки, окаймленному лесом. Я знал, что не смогу убежать от них. Они были слишком высокими и слишком сильными, вероятно, спортсменами. Они уже наступали мне на пятки. Ближайший протянул руку, как будто хотел схватить меня или, по крайней мере, коснуться моих волос.


Предвкушение этого прикосновения вызвало волну боли во всем моем теле.


А затем тени потянулись к ним.


Электрическая лампочка в одном из фонарей внезапно погасла, и весь этот участок дорожки погрузился во тьму. Ночь была облачной, луны не было, поэтому тень, упавшая на них, была очень черной и глубокой. Кроме того, он был обитаем.


Тьма окутала меня так же, как окутала их, но я чувствовал ее нежность, ее покровительство. Для них она была враждебной, зловещей и опасной. Тогда Малдуриве все еще был тенью, без какой-либо, кроме самой призрачной субстанции, но он был реален. Он все еще был в пограничных землях, на границе своего мира и нашего, неспособный перейти границу. Он не мог причинить им вреда — по крайней мере, физически. Он, конечно, не мог высосать из них кровь, как мне бы хотелось. Но поскольку он был порождением тени, ему было легче проникнуть в ту личную тьму, которая была неосвещенной ареной их грязных, чудовищных мыслей. Он смог пронзить их души черными стрелами ненависти, и он это сделал.


"Гребаный ад!’ - сказал один, когда темнота окутала его. Я услышал, как один из остальных безмолвно ахнул. Они все подпрыгнули, так же нервно, как подпрыгнул я, когда они впервые заявили о своем присутствии.


Тогда я понял, что они были почти так же взвинчены, как и я. Я понял, что их беспечность в темноте была притворством почти того же рода, что и их притворная преувеличенная уверенность в своем сексуальном мастерстве: что-то, что проистекало из их соревновательной солидарности друг с другом, что-то глубоко и существенно запутанное.


Они бежали дальше, отчаянно желая вернуться к свету, подгоняемые присутствием Малдуриве.


Они не знали, кем или чем он был, но они знали, что он не был тем, с чем они могли бы противостоять.


Пробегая мимо, один из них дернул меня за волосы. Это был небрежный, презрительный и детский жест, но в нем также чувствовалась защита и поражение. Это было все, на что он осмелился сейчас.


Только когда они вышли из густой тени, в пяти или шести шагах впереди меня и все еще бежали, один из них набрался смелости обернуться и крикнуть: ‘Я не могу изнасиловать тебя сегодня, дорогая, в спешке".


Другой добавил: ‘Извини, девочка, как-нибудь в другой раз".


Запоздало вмешался третий: ‘В любом случае, ты чертовски худой".


Я остановился посреди успокаивающей темноты. Я стоял совершенно неподвижно, пока мое бешено колотящееся сердце замедлялось и тошнотворная паника отступала. В течение тридцати секунд она полностью исчезла, и я чувствовал себя почти в бреду от ее отсутствия.


Это было, когда Малдуриве впервые прошептал мне на ухо.


"Посмотри на меня", - сказал он — не умоляюще, но и не повелительно. ‘Посмотри на меня".


Я посмотрел на него — и увидел его. На этот раз он был достаточно близко, чтобы дотронуться. Было так темно, что я с трудом различал очертания его плаща, но я мог разглядеть его лицо. Я мог видеть его красивые глаза, слегка толстогубый рот и нос. Я не знаю, что на самом деле означает слово ‘орлиный’, но это такое красивое слово, что у него, должно быть, был орлиный нос. Я едва ощущала исходящий от него запах, но он был там, мягкий, сладкий и успокаивающий.


"Каждый раз, когда ты смотришь на меня, - сказал он мне, ‘ я подхожу немного ближе. Каждый раз, когда ты видишь меня, это усиливает мое существование".


- Кто ты? - Спросил я.


"Малдуриве", - сказал он мне. Он произнес это так, чтобы оно рифмовалось с "получать", но я никогда не сомневался в том, как это пишется; я всегда думал о нем как о слове с одной простой буквой "е".


"Кто ты?’ Спросил я. Я все еще думал, что он, в конце концов, мог быть просто призраком. Я подумал, не тот ли это маркиз Мембери, который посадил сад экзотических деревьев.


"Вампир", - прошептал он. ‘Призрак тьмы. Но для меня тьма вовсе не тьма, потому что мое зрение не такое, как у тебя. Если ты только позволишь мне прикоснуться к тебе, ты начнешь изучать искусство невидимого. Если ты только позволишь мне любить тебя, я смогу показать тебе миры, которые лежат за пределами этого мира. Если ты только согласишься покормить меня, ты начнешь узнавать, что это такое на самом деле - быть.'


В нем не было притворства; вообще никакого притворства. Хотя он прекрасно знал, что я сочту его заявления невозможными — что я вообще не смогу приспособить его к своему повседневному миру, - он говорил откровенно и с совершенной честностью. Он также не пытался скрыть нотку беспокойства в своем голосе, которая уже тогда подсказала мне, что в этом деле есть опасность и что все его обещания, какими бы искренними они ни были, были сопряжены с риском.


Ему не было стыдно показать мне, что он не лишен страха.


"Я не боюсь", — сказал я ему, потому что я не был слишком напуган. Я просто был достаточно напуган. Я доверял ему, возможно, больше, чем он сам себе. Просто быть с ним означало участвовать в чуде; когда он был рядом, я не боялась. Не из темноты, ни из того, что темнота может скрывать, ни из пьяных уродов с раздутыми, больными членами и раздутым, больным эго. Обещания, которые он дал, уже начали сбываться. Я уже начал изучать искусство невидимости, видеть то, чего никогда не мог видеть раньше из-за черного и удушающего покрова страха. Я знал, что в этом была опасность, но это была захватывающая опасность.


"Я не боюсь", - сказал я снова; и я увидел благодарность в его глазах, радость в его улыбке. Тогда я понял, что мир уже никогда не будет прежним. Я знал, что сделал жизненно важный шаг, решив исследовать пограничные земли.


Мир, в котором мы находимся, как непреклонно утверждал доктор Чепмен в одной из своих вводных лекций, - это то, что мы слишком часто принимаем как должное. "Мы слишком готовы признать, что то, что мы видим, является тем, что есть на самом деле", - зачитал он свои записи тоном, менее мелодраматичным, чем тот, который, должно быть, гудел у него в голове, когда он впервые их записывал. ‘На самом деле, мы пленники наших чувств, обреченные не воспринимать ничего из более широкого спектра электромагнитных волн, кроме той жалкой узкой полосы, которую мы называем визуальным спектром. Зрение - это всего лишь щель, которая пропускает гораздо больше, чем воспринимает, и слух ничуть не лучше, а что касается обоняния, то насколько оно жалко, даже по сравнению со способностями хеморецепции, которыми обладают пчелы и акулы! Их восприятие мира сильно отличается от нашего, хотя мы вынуждены предположить, что в основе нашей деятельности лежит одна и та же реальность.'


У Малдуриве был тончайший, по нашим меркам, запах, который только можно вообразить, но я знал, что в нем было бесконечно больше, чем могли видеть мои бедные глаза или слышать мои бедные уши. Он принадлежал к более широкому спектру чувственных возможностей, к более обширному царству реального, а не к узкому царству постигаемого. Я всем сердцем верил, что он может обогатить меня, научить меня истинной природе реальности и показать мне, как жить. Я хотел приветствовать его в своем мире, помочь ему выбраться из пограничья.


"Я не боюсь", - сказала я ему в третий раз; и я протянула руку, чтобы прикоснуться к его прекрасному лицу.


Лица там не было - не в том твердом, материальном смысле, который сообщает о существовании бедным, лишенным чувств человеческим существам. Я совсем не чувствовала его мясистости; все, что я могла чувствовать, это мягкость за гранью мягкости и богатство обещаний. Но я все еще могла видеть его в бархатной темноте.


"Никогда не позволяй страху победить себя, Энн", - сказал он. ‘Мы не можем не чувствовать его — как мой вид, так и ваш, — но он никогда не должен нас одолевать. Чего бы ты еще ни боялась, не бойся смотреть на меня, или видеть меня, или прикасаться ко мне. Ищи меня, и я здесь, чтобы тебя нашли. Приди ко мне, и я приду к тебе.'


"Спасибо тебе", - сказал я, когда он исчез в более глубоких тенях, в мрачных пограничных землях, которые отделяли его воспринимаемый мир от моего. ‘Спасибо тебе".


Вскоре после той встречи я впервые начал покидать Зал рано утром в поисках той более глубокой темноты, которая, как уверяет народная мудрость, может настигнуть нас незадолго до рассвета.


Раз или два мне не удавалось найти его; он не всегда мог прийти ко мне — но каждый раз, когда он это делал, он становился чуть более солидным, чуть более могущественным, чуть более красивым.


Я не влюблялся. Вещи, которые падают, ничего не могут с собой поделать; их тянет вниз сила тяжести, нравится им это или нет. Я прыгал в любовь, или нырял в любовь, или бежал сломя голову в любовь, точно зная каждый дюйм пути, что именно я делаю, как и почему. Мог ли я остановиться, раз уж начал? Возможно. Но я не хотел останавливаться; я хотел идти дальше.


Я хотел пройти весь путь.


Я хотел быть собой.


OceanofPDF.com

6


Только после того, как я занялся любовью с Малдуривом в третий раз, люди начали замечать во мне что-то необычное. Никто не видел настоящей трансформации; никто не видел радости, довольства, восторга от того, что ты жив. Единственное изменение, которое кто-либо мог увидеть, было изменением совсем другого рода, и они не могли понять, почему это меня так раздражало; они не могли понять, насколько это глупо, что они могут видеть только неудачные и унылые вещи, когда вокруг так много хорошего, чудесного и волшебного.


"Я хочу пригласить тебя на ужин в пятницу", - сказал Гил, провожая меня домой после вечеринки с фейерверками 5 ноября. ‘Мы можем пойти в тот маленький итальянский ресторанчик на старой Рыночной площади. Они готовят отличную пасту, и мы можем купить бутылку хорошего вина.'


"За мой ужин в зале полностью заплачено’, - сказал я ему. ‘Это все включено в стоимость".


"Ты не обязана есть в зале. Это не обязательно".


"Но это напрасная трата времени. Еда уже куплена и оплачена, так зачем покупать еще? Давайте вместо этого посмотрим фотографии — там должно быть что-то интересное".


"Только серийные убийцы и вампиры. В любом случае, это мои деньги. Я люблю поесть где-нибудь, даже несмотря на то, что это невероятно дорого на вашем маленьком острове".


"Ты просто приобрел привычку дома — теперь, когда ты здесь, тебе просто нужно избавиться от зависимости. Это слишком дорого, как ты говоришь".


"Я могу себе это позволить. Черт возьми, Энн, что в этом такого? Это всего лишь еда".


"Вот именно. Что в этом такого? Почему так важно, что я хочу сделать что-то другое?"


"О черт! Ну, если ты действительно хочешь знать, я беспокоюсь, что ты неправильно питаешься — или даже вообще не ешь. Я имею в виду, ты смотрелся в зеркало в последнее время? Ты угасаешь, Энн — ты бледна, как привидение. Я знаю, тебе не нравятся мои анорексичные шутки, но, черт возьми, Энн, это уже выходит за рамки шуток.'


"У меня нет анорексии. Я говорила тебе дюжину раз. Я просто от природы худая. Я ем, как и все остальные.


Если хочешь проверить, как я, приходи посмотреть на меня. Я куплю тебе билет на ужин в зале, и ты сможешь сидеть со мной и следить за каждым кусочком во рту.'


"Я мог бы просто сделать это, Энн".


"Тогда сделай это. Если ты мне не веришь, посмотри сам. На самом деле это просто. Доктор Грей одобрил бы — если все остальное не поможет, попробуй и увидишь. Ты можешь прийти и посмотреть, как я ем все свои блюда, если хочешь, просто чтобы убедиться. В конце концов, я бы не хотел, чтобы вы думали, что я прилагал особые усилия только для одного случая.'


"Хорошо, я приду, даже если это разозлит тебя. Я не готов отступать от этого, Энн. Я забочусь о тебе и хочу убедиться, что ты заботишься о себе. Не важно, насколько сильно это тебя пугает, я собираюсь убедиться, что ты ешь. Дело не в том, что я тебе не доверяю, просто я должен убедиться, потому что, если у тебя анорексия, кто-то должен позаботиться о том, чтобы ты вылечился, прежде чем заморить себя голодом.'


Он не доверял мне, но, по своему обыкновению, заботился. Он купил себе билет и пришел посмотреть, как я ужинаю в зале.


Я не разыгрывал никакого шоу; я заказал вегетарианский салат, как делал всегда, и фрукты на десерт, и я не ел то, что мне не нравилось, но мне было достаточно. Даже ему пришлось признать, что с меня хватит.


"Это действительно то, что ты всегда ешь?’ - спросил он. ‘В зависимости от количества, я имею в виду? Ты действительно не просто разыгрываешь шоу?"


"Я ем", - сказал я ему. "Я всегда ел и всегда буду есть. Это не самая большая радость в моей жизни, но и не отталкивающая. Я не страдаю анорексией, я просто от природы худая.'


"Черта с два", - сказал он. "Возможно, в начале семестра ты была худой от природы — я бы никогда не упомянул об анорексии, если бы действительно думал, что она у тебя есть, — но теперь у тебя проблемы. Если у вас нет анорексии, значит, у вас гиперактивная щитовидная железа.'


"Что, черт возьми, такое гиперактивная щитовидная железа?"


Щитовидная железа вырабатывает гормон, который помогает регулировать ваш метаболизм. Недостаточная активность щитовидной железы приводит к образованию толстой шеи — так называемый зоб. Это было довольно распространенным явлением в те дни, когда люди плохо питались, потому что иногда им не хватало йода. Йод - это микроэлемент, необходимый для выработки гормона. Гиперактивная щитовидная железа заставляет вас сжигать все калории слишком быстро, поэтому, что бы вы ни ели, вы никогда не набираете вес. Это серьезно, Энн, если это то, что у вас есть.


Вам нужно обратиться к врачу, чтобы проверить это.'


"Для меня это звучит как болезнь, от которой большинство девушек пошли бы на смерть, чтобы заразиться. Ты никогда не можешь быть слишком богатой или слишком худой, верно?"


"Неправильно. Слишком богатый, о котором я бы не знал, но слишком худой определенно на кону. Это не делает тебя более привлекательной, Энн — поверь мне, я знаю".


"О, ну, если это все, что тебя беспокоит, то это совсем не проблема. Оглянись вокруг, мистер Мачо — в этой самой комнате полсотни девушек, которые были бы просто счастливы позволить тебе ласкать их пышную плоть. Ты не нуждаешься во мне. Если вам нравится целлюлит, просто возьмите его себе пригоршню — его вокруг предостаточно.'


"Энн, ты больна. Ты не должна позволять этой смехотворной женской гордости за худобу заставить тебя забыть об этом факте. Если у вас гиперактивная щитовидная железа, вы действительно в опасности. Я вижу, что вы худеете и бледнеете с каждой прошедшей неделей. Что скажет твоя мама, когда ты приедешь домой на Рождество? Черт возьми, Энн, даже если ты мне не веришь, ты должна это проверить. Тебе нужно показаться врачу на всякий случай. Может быть, он сможет успокоить тебя — может быть, он сможет успокоить меня, — но ты должен спросить его об этом. Разве ты все равно не собиралась к нему навестить, чтобы узнать, стоит ли переходить на таблетки?'


Это все из-за этого? Ты хочешь, чтобы я пошел к врачу, потому что думаешь, что я тяну время из-за другого? Тебе мало? Или это просто умаляет качество опыта — все равно что есть конфету в обертке, разве не так говорят?'


"О, черт! Мне не следовало этого делать... Энн, ты должна мне поверить, я не просто выдумываю это. Ты нездорова, и ты это знаешь. Дело не только в том, что ты худой; ты еще и дерганый. Ты едва ли можешь усидеть спокойно пять минут. Тот участок кожи у тебя на шее, который ты все время теребишь, покрывается кровавым пузырем. Ради всего святого, Энн, посмотри на себя в зеркало.'


Черт возьми. Так оно и было на самом деле. Это было все, что было. По-своему, Гил действительно заботился обо мне, настолько, насколько он мог заботиться о ком-либо, но он использовал слово ‘трахаться’ гораздо охотнее, чем слово "любить", хотя обычно мы были вежливы друг с другом, ограничиваясь словом "ад" ради какого-то хрупкого призрака приличия. Но о чем он заботился, так это о том, чтобы у него была девушка, как в прямом, так и в переносном смысле.


В образе мышления и бытия Гила девушка была необходимым аксессуаром, как пара фирменных кроссовок, только в большей степени. На самом деле для него не имело значения, что это был я; это мог быть кто угодно—


за исключением того, что, как только "кто угодно" стал его, у него появились определенные обязанности: следить за тем, чтобы я хорошо выглядела, чтобы он мог мной похвастаться. Имидж парня действительно мог испортиться, если бы его девушка попала в больницу с анорексией — это было бы хуже попытки самоубийства. Это отразилось бы на нем, потому что неспособность спасти девушку от истощения была в своем роде так же плоха, как заставить ее перерезать себе вены. Это было из тех вещей, которые плохо отражались на магической силе мужского члена, который, как предполагалось, должен был радовать девушку, а также регулярно тренировать ее.


Гил заботился, все верно, но не обо мне на самом деле. Я была всего лишь маленьким кусочком мозаики, ставшим слишком тонким, чтобы вместить брешь в его жизни.


Чтобы он был доволен, я пошел к врачу. Я позволил ему сделать анализ крови и сообщил о результатах. Я получил рецепт на таблетки с самой низкой дозой и на несколько таблеток железа.


"На самом деле мне не следовало давать вам это", - сказал врач о таблетке. ‘Это не рекомендуется людям с анемией, а у вас анемия. Что бы ни говорил твой парень — а степень магистра психологии — это не совсем медицинская квалификация, особенно если она получена в американском университете, - я не могу найти никаких доказательств аномалии щитовидной железы, но у тебя низкий уровень эритроцитов. Ты уверен, что правильно питаешься?'


Университетский врач осмотрел множество пациенток. Большинство женщин хотели принимать таблетки, а университет хотел, чтобы беременностей было как можно меньше. Ходили слухи, что ты можешь прийти со сломанной рукой, и он все равно предложит тебе Таблетку, предположительно предполагая, что ты сломал руку только как предлог, чтобы войти, но все еще был слишком застенчив, чтобы сказать, чего ты на самом деле хочешь. Сняв с меня обвинение в гиперактивности щитовидной железы, он на самом деле не интересовался ничем другим. Он думал, что настоящая проблема решена, и что таблетки железа решат все мелочи.


Меня нисколько не удивило открытие, что у меня анемия. Я был бы удивлен, если бы это было не так. В тот момент я не был абсолютно уверен, что хочу вылечиться, но я был абсолютно уверен, что таблетки железа не помогут. Я все равно их принял. Они были похожи на цветные пули. Возможно, было бы проще и гораздо приятнее орально пососать ноготь, но они были полезны как своего рода талисман, который можно было показать Джил.


"У меня анемия", - сказал я ему. ‘Мне приходится принимать таблетки железа. Вот почему я выгляжу бледным: обычная анемия. Я была у врача, и он дал мне это — заклинание, достаточно мощное, чтобы отгонять самых отвратительных из всех злых духов. Он проверил мою щитовидную железу, и она в полном порядке. Она загружена, но стабильна, определенно не буйствует. Теперь ты доволен?'


- Анемия? ’ скептически переспросил он. ‘ Просто анемия? Он не сказал, что могло вызвать анемию?


"Нет", - сказал я, не вдаваясь в подробности.


Он вздохнул и возвел глаза к небу.


Гил втайне думал, что все врачи шарлатаны, и что его степень магистра психологии стоит дюжины докторских степеней. Он был достаточно застенчив со мной, но когда он размышлял о собственном интеллекте, его эго не знало границ. Возможно, он имел право считать себя будущим лауреатом Нобелевской премии. В конце концов, он, безусловно, проводил передовые исследования. Он провел половину своей жизни, разрезая мозги и проводя всевозможные странные анализы, в которых участвовали листы промокательной бумаги, испещренные фиолетовыми пятнами. И когда он этого не делал, он вытворял таинственные вещи с кошками, крысами и кроликами, которые, вероятно, заставили бы борцов за права животных вымазать красной краской всю дверь его квартиры, если бы они только знали об этом. Я видела его зловещим в маске хирурга и белых пластиковых перчатках, а его вьющиеся волосы были завязаны во что-то, похожее на огромную шапочку для душа.


Несмотря на это, он вообще ничего не знал о том, что происходило в моем мозгу и моем теле. Если бы я сказал ему правду, он бы мне не поверил. Он не мог.


"Послушай, Джил, ’ строго сказал я, - я сделал все, о чем ты просила. Я позволил тебе посмотреть, как я ем, чтобы ты знала, что я не морю себя голодом. Я был у врача, чтобы пройти обследование и перейти на таблетки, и он сказал, что все, что мне нужно, это немного больше железа, чтобы увеличить количество эритроцитов. Давай заключим сделку, а? Я вложу железо в свое тело, если ты вложишь железо в свою душу. Перестань ворчать на меня по этому поводу. Перестань беспокоиться об этом. Если ты этого не сделаешь, у тебя, вероятно, выпадут волосы.'


У него не было другого выхода, кроме как согласиться, но он чересчур драматично пожал плечами, как будто этот жест представлял собой какой-то парфянский выпад.


"Очень редко удается выиграть спор путем подачи, даже если вы можете добиться поражения", - однажды сказал нам доктор Грей в своей обычной живописной манере. ‘Даже если вы докажете свою точку зрения со всем величием и неизбежностью теоремы Евклида, ваш оппонент захочет дать понять, что он просто приказывает временно тактически отступить и на самом деле не потерпел поражения. Он будет стрелять в тебя парфянскими выстрелами, когда ускачет вдаль. Но философ всегда знает, что он победил — зачем еще кому-то хотеть быть им?'


Парфяне, объяснил затем доктор Грей в ответ на просьбу Дэниела, были первыми конными воинами, которые усовершенствовали искусство стрелять из лука задом наперед из седла, так что они могли продолжать стрелять во врагов, даже когда те в беспорядке убегали.


Доктор Грей заметил, что я тоже худею, и однажды попросил меня задержаться на минутку после особенно скучного урока, чтобы он мог спросить меня об этом мягко, со всей псевдодетерской заботой, на которую был способен, - а ее было немного.


"Тебе плохо?’ спросил он. ‘Прости за неделикатность, но ты действительно неважно выглядишь".


"Я чувствую себя хорошо", - сказал я. ‘Я ходил к врачу, и он сказал, что у меня просто анемия. Он прописал мне таблетки железа".


"Ты правильно питаешься?"


"У меня нет анорексии", - сказала я ему с бесконечным терпением. ‘Я просто худая".


"Как философ, ’ сказал он, - я должен признаться, что не совсем вижу разницы. Я всегда немного подозрителен, когда люди относят к болезням состояния, которые не имеют конкретных физических причин. Когда мы не знали о бактериях, вирусах и раковых заболеваниях, по понятным причинам было трудно решить, что можно квалифицировать как болезнь, а что нет, но теперь, когда мы это знаем, мне кажется немного безответственным загонять модели поведения в те же медицинские рамки, что и инфекции и биохимические нарушения. Есть что-то неприятно размытое в концепции болезни, которая может сочетаться с депрессией и неправильным питанием так же комфортно, как с обычной простудой и Черной смертью. Дело не в том, соответствуете вы или нет ярлыку "анорексик", а в том, получаете ли вы достаточное питание для поддержания себя в достаточно здоровом состоянии. Я подозреваю, что это не так, и если это вопрос выбора, я действительно думаю, что тебе следует очень тщательно изучить свои мотивы. В конце концов, вы философ в зародыше и к настоящему времени должны были бы овладеть элементарными принципами самоанализа.'


Я уже пришел к выводу, что доктор Грей - болтун мирового класса. Я думал, что в тот день, когда они объявили это олимпийским мероприятием, все остальные будут бороться за серебро. Мне не особенно нравилось, что он всегда пытался ошеломить меня потоком умных слов, но я знал, что в конце концов мне придется научиться играть в эту игру.


"Со мной все в порядке, доктор Грей", - заверил я его. Я знал, что лучше ничего не добавлять о том, что я немного ‘не в себе". Он не смог бы устоять перед возможностью потратить еще пять минут на препарирование и разрушение клише.


"Я надеюсь, что это так. Мы действительно не хотели бы потерять тебя. В конце концов, нам нужно подумать о соотношении персонала и студентов. Каким бы невероятным это ни казалось, в университете есть много других факультетов, которые завидуют нашей скромной маленькой нише в Уомбвелл-хаусе и хотели бы превратить этот тихий маленький коридор в еще одно пластиковое гнездо компьютеров. Бросать учебу - такой эгоистичный поступок в эти мрачные дни сокращений и споров о практической значимости.'


"Я не собираюсь бросать учебу", - заверил я его. ‘Мне здесь нравится".


Наедине, конечно, я не была такой упрямо рассудительной. Я посмотрелась в зеркало, как просила меня Джил. Я изучала свои бедра и грудь, каждый контур и тень своего лица. Да, я похудела; да, я была очень бледной - и таблетки железа не оказали заметного влияния. Я был осторожен и не произносил вслух ничего, что могло бы показать, что я обеспокоен, но в уединении своих собственных мыслей я был волен рассматривать любые возможности.


Я был волен спросить себя: готов ли я умереть за любовь к Малдуриве?


Идея умереть была странно привлекательной, в некотором смысле. У меня часто были фантазии на эту тему. Я всегда получал определенное извращенное удовольствие, созерцая себя лежащим в гробу, очень бледного и неземно прекрасного, в окружении скорбящих родственников. Было некой восхитительной грустью представлять, что викарий мог бы сказать обо мне на заупокойной службе — трагическая смерть такой юной и все такое прочее — и что почувствовали бы люди, слушающие меня. Мама, папа, Шэрон, Гил


... все. Мои мечты продолжались до тех пор, пока не стали совсем смешными. Я не мог не представить, как в девятичасовых новостях могли бы сообщить о похоронах и что сказал бы мой некролог в "Guardian", хотя я прекрасно знал, что каждый день умирают сотни людей, может быть, тысячи, и что это никого ни в малейшей степени не интересует и не волнует, если только человек не был показан по телевизору и не стал знакомым лицом. Но такого рода грезы наяву были просто игрой. Теперь мне пришлось приложить усилия, чтобы спуститься на землю, вернуться к реальности. Мне пришлось столкнуться с реальными вопросами: действительно ли я разум умирал, если смерть была ценой, которую мне пришлось заплатить за любовь Малдуриве? Стоило ли это того? Разумно ли было пожертвовать сорока или пятьюдесятью годами обычной жизни в обмен на дюжину ночей невообразимого блаженства? Я продолжал говорить себе да, но не мог избавиться от сомнений.


Однажды ночью — я принимал таблетки железа больше недели — я сказал Малдуриве: ‘Это убивает меня? Я не боюсь, но мне нужно знать. У меня анемия — я не восстанавливаю кровь так быстро, как даю ее вам. Я умру? Мне не хотелось спрашивать его, что происходило в прошлом. Мне не нравилось думать о других, которые были до меня, хотя я не должен был быть таким слабовольным по этому поводу. Конечно, были и другие; может быть, они все еще есть. Должно ли это было иметь такое большое значение?


"Энн, любимая моя, ’ сказал он тем волнующим шепотом, который звучал прямо у меня в голове и в то же время, казалось, доносился откуда-то издалека, ‘ тебе не обязательно умирать. Есть другой способ".


Я знал это, на самом деле. Все это время — может быть, с того самого первого момента, когда он начал выходить из тени, пересекая границу между мирами — я знал.


"Как?’ Я спросила его, зная, что он понял, что я имела в виду, без моих слов. Я имела в виду: как мне стать вампиром? Как мне спасти себя от смерти, вступив в ряды нежити?


В некоторых книгах, которые я читал, жертвы вампира должны пить кровь вампира, чтобы сами стать вампирами — в противном случае они просто исчезают и умирают. Некоторые авторы взяли это за правило, потому что нелогично было предполагать, как это делало большинство авторов постарше, что все жертвы вампира восстанут из могил, чтобы сами стать вампирами; если бы это было так, их число увеличивалось бы так быстро — подобно сложным процентам, — что вскоре не осталось бы жертв, способных прокормить огромное количество вампиров. Полагаю, из-за того, что я прочитал, я наполовину ожидал, что Малдурив предложит мне свою кровь. Но он этого не сделал.


"Ответ, ‘ сказал он, - в твоем собственном сердце. Ты должен найти в себе силы жить. Если ты примешь смерть, ты непременно умрешь, но если ты будешь сильным, ты сможешь жить вечно".


Доктор Грей назвал бы это ‘бессильной околичностью’ или просто ‘выдумкой", в зависимости от настроения, но я знал лучше. У нас с Малдуривом было взаимопонимание. Не то чтобы нам не нужны были слова, но слова были лишь самой маленькой частью всего этого. Тогда я доверял Малдуриве гораздо больше, чем Гил или кто-либо другой из его вида когда-либо доверял мне. Я знал, что Малдуриве говорил мне правду, и что все, что мне нужно было сделать, это решить не умирать и найти в себе силы сделать то, что я должен был сделать, чтобы остаться в живых. Я знал, что выбор был за мной, и что если я не хотел быть трупом, я мог бы стать вампиром. Если бы я захотел, я мог бы свободно бродить по пограничным землям между мирами.


Это было началом и концом всего. Я мог бы стать свободным. Весь мир теней мог бы принадлежать мне, если бы я был достаточно силен и бесстрашен.


"Но я должен предупредить тебя, любовь моя, ’ сказал он очень, очень тихо, ‘ что наша жизнь не похожа на жизнь ангелов на Небесах. Мы подобны летучим мышам, которые любят ночь, и темнота - наша защита, но есть и другие, которые прячутся при свете, иногда невидимые для наших привыкших к темноте глаз. Это те, кто смотрит и визжит, как демоны: совы. Ты должен быть храбрым, любимый, если присоединишься к нашей компании, потому что ты заново откроешь для себя страх.'


Тогда я понял, почему выбор действительно был выбором, и почему это было не так просто, как я думал и надеялся. Я понял, что если бы я хотел радости, экстаза и никогда не бояться, то мне пришлось бы умереть.


Если бы я хотел радости, экстаза и жизни, то мне пришлось бы снова взвалить на себя то бремя страха, которое я с таким нетерпением сбросил.


Я полагаю, это было справедливо. Ничто в жизни не дается по-настоящему бесплатно, даже в пограничных землях.


OceanofPDF.com

7


Мне не нужно было знать, что доктор Грей думает о вампирах; я легко могла бы обойтись без этого.


То, что он думал, не имело отношения к моим отношениям с Малдуривом, потому что, в конце концов, у доктора Грея не было опыта общения с вампирами. Все его идеи были гипотетическими и, конечно, скептическими.


Тем не менее, я с трудом сдерживал любопытство, и мне было интересно узнать об этом, даже когда я думал, что никогда не смогу спросить. Но потом совершенно случайно всплыло вступление, и я смог вставить вопрос так, чтобы он не показался ни в малейшей степени неуместным. Мне даже не нужно было, чтобы это звучало как шутка.


Дэниел спорил с доктором Греем о паранормальных явлениях в целом. Он пытался доказать, что существует столько же статистических данных о таких вещах, как телепатия и психокинез, сколько и о множестве идей в физике, которые люди принимают без колебаний. Не было ли это простым предубеждением, спросил он, которое заставляло людей предполагать, что доказательства таких вещей должны быть искажены или что тестируемые люди были мошенниками, когда никто никогда не стал бы задаваться вопросом, мог ли физик подделать свои результаты?


"Доказательства существуют не в вакууме", - сказал доктор Грей. ‘Одна из проблем заключается в том, что если бы наш разум действительно обладал способностью напрямую общаться с другими разумами или воздействовать на материальные объекты на расстоянии, мы ожидали бы, что он способен на гораздо большее, чем наносить удары при угадывании карт Зенера или сгибании ложек. Мы вправе задаться вопросом, почему, если экстрасенсы не просто нечестные фокусники, они способны делать только то, что делают честные фокусники.


"Опять же, мы не можем просто остановиться на доказательствах того, что что-то происходит; мы должны продолжить и спросить, как это происходит — найти доказательства какого-то физического механизма. Мы должны спросить, что именно происходит, когда разум предположительно общается с другим разумом—


и очень трудно выдвинуть какую-либо гипотезу о способах передачи информации, которую мы могли бы затем подвергнуть проверке. Некоторые из открытий физиков очень своеобразны, и их нелегко вписать в наш образ мышления, но каждое открытие вело к дальнейшим, указывая на новые способы, с помощью которых мы могли бы искать подтверждающие доказательства.


"Еще одна вещь, которую следует иметь в виду, это то, что на самом деле довольно легко объяснить правдоподобие таких идей, как телепатия и психокинез, не допуская их возможности. Поскольку я могу беззвучно разговаривать сам с собой, так что кажется, что я слышу свои собственные мысли, кажется вполне разумным, что кто-то другой может подслушать эти мысли. Когда я посылаю мысленную команду своей руке, я не чувствую электрического импульса, который проходит от моего мозга по нервам. Достаточно легко представить это действие как явно магический ответ на безмолвную команду, и если я это сделаю, моему воображению не составит труда прийти к выводу, что если бы я только научился этому, то мог бы поднимать внешние предметы так же легко, как свою руку. В некотором смысле, трудно не верить в магическую силу, даже если это понятие неприемлемо с рациональной точки зрения, и именно поэтому такие идеи пережили упадок общей магической веры, вновь появляясь с новым поддерживающим жаргоном, который пытается приспособить их, пусть и неумело, к научному мировоззрению.'


Дэниел был не из тех, кто благосклонно принимает замечания, хотя он еще не овладел искусством аргументированного парфянского выстрела. ‘Только потому, что что-то правдоподобно, не значит, что это невозможно", - неловко сказал он. ‘И в любом случае, многие вещи, во что люди все еще верят, несмотря на все презрение, которым их осыпают ученые и философы, совершенно не правдоподобны—


астрология, например. Я не вижу никакого способа объяснить иллюзию, что личности людей зависят от их натальных карт, так почему я не должен верить людям, которые говорят, что они верят в это просто потому, что это работает?'


"Это зависит от того, что вы подразумеваете под работает", - сказал доктор Грей. "Мы все ужасно зависим — и я имею в виду, ужасно, потому что в некотором смысле это пугающая мысль — от нашей ограниченной и подверженной ошибкам способности предсказывать будущее. Пока мы не сможем просчитать, каковы будут результаты наших действий, мы не сможем рационально решить, какое действие выбрать. Пока мы не сможем предвидеть, как будут развиваться ситуации, которые нас окружают, мы не сможем использовать наши, по общему признанию, ограниченные возможности для манипулирования этими ситуациями и контроля над ними в наших интересах. И все же выбор и манипулирование - это сама суть человеческое существо —рациональное, сознательное. Мы всегда стремимся открыть для себя новую процедуру, которая увеличит нашу способность предвидеть будущее, или новый метод, который улучшит наши стратегии выбора. Крайне неприятно сталкиваться с превратностями случая, зная, что твое предвидение ограничено, а твой выбор - это игра наперекор обстоятельствам. Даже лживые оракулы, при условии, что они могут замаскировать свою лживость расплывчатостью и загадочностью, способны завладеть нашим вниманием и нашей неосторожной верой, просто потому, что они выполняют психологическую функцию, позволяя нам верить, что мы обладаем большим предвидением, большим контролем и большей властью, чем на самом деле. Большая часть магии, как и большинство лекарств, может заставить нас чувствовать себя лучше, даже если она не оказывает реального эффекта, но ее способность заставить нас чувствовать себя лучше, к сожалению, зависит от ее способности убедить нас в том, что она действительно оказывает эффект. Философия, которая, безусловно, делает нас мудрее, также может вызывать у нас чувство неловкости — вот почему так много людей боятся ее.'


Я видел, что доктор Грей наслаждается собой. Обычно он находил учебные пособия скучными, возможно, потому, что на протяжении тридцати пяти лет возвращался к одним и тем же аргументам, но он всегда воодушевлялся, когда мы оставляли позади программу и переходили к чему-то, что допускало импровизацию. Я не мог сказать, насколько он на самом деле хорош как философ, но я мог видеть, что он получал истинное удовольствие от причудливого спора ради самого спора. Это вернуло его к жизни.


"Но не все идеи, которые пережили предполагаемый упадок магических верований, утешительны", - возразила Синтия. ‘Некоторые из них действительно очень пугающие".


Синтия, как и Дэниел, питала определенную привязанность к странным верованиям. Очевидно, она была наполовину убеждена, что технология, наука и философия, которой учил доктор Грей, были побочными продуктами безжалостного и безумного стремления мужчин к доминированию. Однажды, когда я смутно упомянул о том, чем занимается Джил, она сказала мне, что наука - это всего лишь умопомрачительный аспект продолжающегося мужского насилия над миром, но это было вне пределов слышимости кого-либо из лекторов. У нее никогда бы не хватило смелости сказать что-либо подобное доктору Грею.


"Можете ли вы привести мне пример?’ Доктор Грей спросил ее в своей лучшей манере наставника. Это был мой намек.


"Вампиры", - сказал я, переходя к делу прежде, чем Синтия смогла привести собственный пример. ‘Может быть, люди в них не верят, но идея сейчас так же сильна, как и раньше, а может быть, и больше. Учитывая все книги и фильмы, очевидно, что вампиры все еще обладают способностью пугать людей. Люди могут говорить, что они не верят ни во что сверхъестественное, что все это просто вымысел и забава, но, очевидно, в идее вампиров есть очарование — нечто такое, что заставляет людей чувствовать себя неловко. Почему, если это неправдоподобно, не утешительно и не рационально, эта идея вообще должна влиять на нас?'


Это был самый длинный вопрос, который я когда-либо задавал, и, вероятно, лучший. Доктор Грей одобрительно посмотрел на меня сквозь свои очки с толстыми линзами, и я почувствовал зависть, исходящую от двух других. Они, вероятно, думали, что доктор Грей был снисходителен ко мне, потому что я ему нравилась, но я не могла в это поверить.


"Это интересный пример", - медленно произнес он, как будто тянул время, обдумывая ответ, хотя я мог сказать, что это не так. Ему действительно нравилось играть в эту игру. ‘Это тем более интересно, что вампиры, которые очаровывают нас сейчас, совсем не похожи на тех вампиров, в которых люди верили раньше, когда люди действительно верили в вампиров.


"Фольклорный вампир - это ужасно неприятное существо: ходячий труп. От фольклорного вампира разит разложением — и неудивительно, если учесть, что многие из его атрибутов - это просто те, которые трупы приобретают по мере разложения. Мертвые тела, избавленные от хитроумных ухищрений бальзамировщика, претерпевают довольно ужасные изменения. Они распухают и обесцвечиваются. Некоторые ткани разжижаются, а другие выделяют газ, так что изо рта может вытекать отвратительная дрянь. Разлагающееся тело, особенно если его проткнули деревянным колом, скорее всего, будет отрыгивать и стонать.


Вот какими были вампиры, в которых люди когда-то верили: мертвецы, странным образом оживленные естественными процессами, которые они не могли понять.


"Но вампиры, которых мы видим в фильмах, не такие, не так ли? Вампиры, которые очаровывают нас, довольно сильно отличаются от тех, которые наводили ужас на наших предков. Они аристократичны, красивы, гипнотизируют ... и сексуальны. Они угрожают выпить нашу кровь, как это делали старые вампиры, но они не угрожают утопить нас в грязи и разложении. Их угроза гораздо более изощренная, неприкрыто сексуальная.'


"Ну и что?" - спросил Дэниел. ‘Это ничего не объясняет. Это просто поэтическая вольность".


- Прелестная фраза, ’ сказал доктор Грей почти похотливо. ‘ Поэтическая вольность. Кто дает поэтам такую вольность и почему? Почему мы позволили Брэму Стокеру превратить Дракулу в ужасно обаятельного — я имею в виду ужасно и очаровательного — графа, который обладал властью превращать невинных юных викторианских дев в прожорливых кровожадных монстров? Вы когда-нибудь замечали, что любимое прилагательное Стокера - “сладострастная", что он использует его снова и снова, описывая своих женщин-вампиров?'


Я не думаю, что кто-то из нас знал. Я, конечно, не знал.


"Я все еще не понимаю..." - начала Синтия, но замолчала, когда доктор Грей пристально посмотрел на нее.


"Викторианцы действительно были склонны рассматривать секс как нечто чудовищное", - продолжал доктор Грей. ‘Они очень старались поверить, что у женщин нет никаких сексуальных чувств — или, скорее, что все сексуальные чувства в женщине противоестественны. Идея сексуально требовательной женщины, с аппетитом, который нужно накормить, была тем, что они пытались отвергнуть, и одной из их стратегий неприятия была демонизация.


В художественной литературе женская сексуальность стала прерогативой ламий и вампиров; в реальности викторианцы отправляли молодых девушек в приюты для умалишенных за признание в том, что они хотели секса.'


"Но мы так не думаем", — агрессивно возразил Дэниел — Синтия, я подозреваю, не была в этом уверена, - "и все же Дракула сейчас популярен, как никогда".


"И сейчас более привлекательна, чем когда-либо", - возразил доктор Грей. ‘Вы, конечно, совершенно правы. Должно быть что-то более глубокое, не так ли? Должно быть что-то еще, что так сильно поддерживает миф о вампирах в эпоху неверия. Что это может быть?'


Он с надеждой огляделся по сторонам, как он иногда делал, но ни у кого не было никаких идей. Даже у меня.


"Интересно, ’ сказал он, придав своему лицу самое дразнящее выражение, - может ли это иметь какое-то отношение к тому факту, что каждый из нас на самом деле начинает жизнь как вампир, поддерживаемый в блаженной безопасности утробы постоянным притоком крови нашей матери?" Тогда, конечно, у нас не было зубов, но я скорее думаю, что клыки вампира - это просто показуха, не так ли? Мы все видим, что клыки Кристофера Ли находятся на расстоянии не менее двух дюймов друг от друга, а две дырочки на шее девушки никогда не находятся друг от друга более чем в полудюйме — здесь нет никакого притворства, не так ли? Но обитый шелком гроб, в котором вампир должен покоиться на земле своей родины, разве это не напоминает утробу матери?'


Неужели? Интересно, подумал я. Насколько я знал, у Малдуриве не было обитого шелком гроба. И клыков у него тоже не было.


"Даже после рождения, ’ продолжал доктор Грей, до глубины души восхищенный собственной изобретательностью, ‘ мы продолжаем сосать грудь нашей матери, магнетически притягивая ее к себе силой наших криков.


Возможно — только возможно — то, что мы видим в литературных и кинематографических вампирах, является отголоском нас самих: властных, неотразимых, замкнутых в непревзойденной близости с нашей любящей жертвой.


И, возможно, мы не можем избавиться от чувства беспокойства из-за столкновения с тем, кем мы когда-то были; возможно, мы виноваты, испытываем неловкость, не желаем смотреть себе в лицо. Вампиры невидимы в зеркалах, не так ли? Возможно, это потому, что, когда мы смотрим в зеркало, мы хотим видеть себя только такими, какие мы есть, и полны решимости отказаться от любой конфронтации со своим крошечным, кровосмесительным, вампирическим "я", чтобы не испытывать отчаянной ностальгии по тому прекрасному пределу предсознания, которым была матка.'


Я не ожидал услышать от него что-либо подобное, и от этого у меня по спине пробежали мурашки. Он, конечно, был неправ. Совершенно неправ. Малдурив был не мной, и я не пыталась быть своей собственной матерью. Каким бы ни было то блаженство, которое овладевало мной, когда он кормился мной, это была не сиропообразная жидкость матки.


Однако, в целом, я должен был признать, что это все еще была чертовски хорошая теория.


Однако Дэниел и Синтия остались совершенно равнодушны. Я был единственным, кому это доставляло удовольствие, и я думаю, доктор Грей знал это, хотя и не мог понять причину. Он не был настолько груб, чтобы подмигнуть мне, но, если можно так выразительно подмигнуть, он подмигнул мне, пока остальные выносили свой вердикт.


- Это отвратительно, ’ сказала Синтия. ‘ Это совершенно омерзительно.


"Это смешно", - согласился Дэниел. ‘Безумие".


"Я рад, что вы так думаете", - спокойно сказал доктор Грей — это не парфянский выпад, — ‘потому что, видите ли, аргумент не мог бы быть правдивым, если бы не вызывал именно такого рода тревогу и беспокойства. Если бы ты мог просто сказать хо-хум так, как ты можешь дюжину раз в любом другом уроке, мне пришлось бы признать, что я был неправ, не так ли? Если бы я был прав, вы бы должны были счесть эту идею больной, нелепой, отталкивающей, безумной. Вам пришлось бы яростно оттолкнуть это от себя, потому что вы не могли заставить себя смотреть на это невозмутимо. Возможно, если бы вы могли принять это, вы бы не нашли ничего, что могло бы вас взволновать или напугать в фильмах ужасов. Видите ли, все настоящие ужасы внутри нас — но внутри нас так темно, что мы можем по-настоящему увидеть их и сфокусироваться на них, только представляя их снаружи, а затем пытаясь отрицать, что они вообще что-то значат. У вас есть темы для эссе на следующую неделю?'


Это был мировой класс — легкое золото в секции фристайла. Но, в конце концов, это не сильно помогло мне. Помню, я тогда подумал, что в этом—то и беда философии - она такая непрактичная.


Все так думают, хотя только начинают осваиваться с этим.


Мне еще многому предстояло научиться. Малдурив многому научил меня, и даже доктор Грей кое-чему научил меня, но я едва начал набираться мудрости. Я еще не знал, что потребуется, чтобы положить этому начало.


OceanofPDF.com

8


Решение жить вместо того, чтобы умирать, не было сиюминутным. Я не сел обдумывать это, перечисляя "за" и "против" на листе бумаги, а затем внезапно встал в конце получасового интенсивного размышления, когда на заднем плане моего воображения заиграли вступительные аккорды "Также Sprach Zarathustra" Штрауса, и не сказал: ‘Я решил — я собираюсь стать вампиром. Я буду жить! Жизнь не имитирует искусство до такой степени.


Дело не в том, что не нужно было взвесить все "за" и "против"; это было не такое простое решение, как вы могли подумать. Таинственные совы, о которых Малдурив говорил с трепетом, вообще вряд ли фигурировали в моих расчетах, но когда я хладнокровно и честно попытался взвесить преимущества жизни по сравнению со смертью, я обнаружил как отрицательные, так и положительные стороны. Я не из тех людей, которые думают, что самоубийство - это всегда отговорка или симптом безумия; Я всегда удивляюсь, что все больше людей этого не делают.


Прежде всего, мне нужно было избавиться от мысли, что в смерти есть что-то романтическое по своей сути.


Иногда, когда я смотрела на себя в зеркало — а это было задолго до того, как я поступила в университет или встретила Малдуриве, — я думала: вот лицо человека, который родился, чтобы умереть молодым. Когда мисс Лоуренс, учительница английского, сказала мне, что у меня настоящий писательский талант, слово ‘талант’ навело меня на мысль о Сильвии Плат и Стиви Смит, создающих искусство из отчаяния. Это было до того, как мисс Лоуренс начала саркастически отзываться о "мифе о трагической красоте" — интересно, что бы сказала доктор Грей по этому поводу!—но на самом деле для меня была важна не красота; я никогда не была более чем среднестатистической красавицей. Я думаю, это было больше связано с представлениями о невинности. Когда мне было пятнадцать, если бы я могла быть кем угодно во всей мировой истории, я бы выбрала роль Святой Терезы Авильской. Я выросла из этого, но не полностью.


Возможно, если бы я все еще была девственницей в более строгом смысле этого слова — имея в виду, что Малдуриве не в счет, только Джил, — когда у меня появился шанс мягко кануть в лету, поддерживаемая экстатической волной интимного внимания Малдуриве, я, возможно, действительно решила бы умереть.


Но я не был таким, и я этого не сделал.


Даже если бы я выбрала обычную жизнь, со всей ее убогостью, грязью и стрессами, со всеми ее мелкими обязательствами, унижениями и тревогами; даже если бы это были просто сон и алкоголь, какашки и месячные, уроки и звонки домой, секс и поцелуи, вегетарианские салаты и таблетки железа, я думаю, я все еще могла бы продолжать. Что действительно решило ситуацию, так это то, что жизнь стала для меня чем-то большим. Дело было не только в том, что Малдурив заставил меня почувствовать, потому что я знал, что это будет временно. Я поняла, без его объяснений, что как только я сама стану полноценным вампиром, я ему больше не понадоблюсь. Я знала, что мой роман с ним был обречен, что бы я ни делала. Но меня постепенно возбуждала перспектива превратиться во что-то вроде Малдуриве, стать призраком тьмы, существом пограничья: вампиром.


Перспектива попасть в пограничные земли, какие бы опасности ни подстерегали там, и иметь возможность спрятаться, раствориться в тени, была для меня очень привлекательной. Еще более привлекательной, помимо всего прочего — превыше всего прочего — была перспектива найти собственных доноров.


Тогда я понятия не имел, испытывал ли Малдурив те же эмоции, что и я, когда мы занимались любовью. У меня не было никакой гарантии, что само превращение в вампира компенсирует мне потерю этого особого экстаза, но идея все равно была невероятно захватывающей. Я хотел иметь возможность вызвать это чудесное преображение плоти: тот волшебный любовный укус, который создавал связь между телом и плотью, сущностью и сущностью, душой и душевным укусом.


Суть и еще раз суть, душа и еще раз душа. Именно так я представлял это себе. Я знал, что доктор Грей не одобрил бы пустые концепции, но я также знал, что иногда вам приходится использовать слова, чтобы выйти за рамки концепций, которые вы можете заполнить, чтобы уловить что-то из того неуловимого мира каков он есть, который лежит за пределами понимания наших ослабленных способностей восприятия. Я знал, что возможно быть чем-то большим, чем человек, и я верил, что в том, чтобы быть чем-то большим, чем человек, есть очень ценная радость. Я хотел этого. Я хотел оставить свое старое "я" позади, но не просто позволить ему увядать и разлагаться. Я хотел использовать потенциал, который был в нем, но мне почему-то никогда не удавалось расцвести и созреть.


Итак, взвесив все на весах, я решил, что должен выбрать жизнь вместо смерти.


К тому времени, когда я четко осознал это, мое тело уже приняло решение стать сильнее.


Оно не потрудилось дождаться, пока этот безмолвный оратор, мой сознательный разум, поднимется на воображаемую трибуну и заявит о своих намерениях. Я уже становился сильнее. На самом деле, к тому времени, когда я пришел в себя, я чувствовал себя настолько здоровым, что задумался, не может ли этот безмолвный оратор быть таким же, как все политики и другие подобные монстры эгоизма, стремящиеся присвоить себе авторитет, которого у них на самом деле нет. Возможно, я понял, что решение плоти было первым, а решение сознания просто совпало. Я знал, что решаю, но настоящее решение было принято где-то глубоко внутри меня, на уровне интуиции. Именно интуиция послала моему разуму сообщение, подтверждающее, что решение принято.


Это должно было быть мое внутреннее чутье, потому что результатом принятого решения стал голод.


Я никогда не был голодным человеком. Аппетиты очень переменчивы, и мой всегда был невысоким. В моей худобе никогда не было ничего мужественного; она не была завоевана с помощью какой-то героической борьбы с амбициями моего тела потолстеть. Мое тело никогда не хотело быть толстым и никогда не испытывало особого энтузиазма по поводу того, что меня кормят. По большей части, меня совершенно не волновало, ем я или нет.


"Тебе повезло", - однажды сказала мне Шэрон. ‘Тебя легко удовлетворить. Меня - нет. Я мог бы наесться до отвала, и в моих глазах все равно горели бы огоньки жадности. Тебе так повезло.'


Я знала, что она говорит серьезно, но не была благодарна. Я не чувствовала себя счастливицей. Я всегда завидовала аппетитам Шэрон, потому что всегда подозревала, что она получала от всего гораздо больше удовольствия, чем я.


Полагаю, то же самое было и с моим сексуальным влечением. Некоторым девочкам в школе было по шесть лет, когда они достигли половой зрелости. Моя подруга Мэри однажды сказала мне, что она могла намочить трусики от желания, просто сидя в автобусе, когда гормоны начинали действовать на нее. Шэрон была такой же, когда на нее снизошло проклятие. Дикая музыка, черные волосы, вечеринки с таблетками и раздача всего этого у садовой стены.


‘Молодая кровь", - сказал папа, скорбно покачав головой, так и не поняв и половины всего. Он никогда не говорил этого обо мне. Мне всегда была чужда жадность и похоть. У меня вообще никогда не было подобных проблем.


Я полагаю, это одна из причин, почему я так хорошо училась в школе. Многие девочки не могли сосредоточиться, когда их заваливали всем этим. Я думаю, что мальчики лучше умеют распределять свое внимание благодаря особенностям своего оборудования, но многие девочки просто отключили свой разум и отдались навязчивой идее. Не я. Гормоны меня совсем не беспокоили. Я получал гораздо больше удовольствия от написания историй. Не то чтобы писательство было какой-то заменой или сублимацией. Я, конечно, никогда не был голоден до писательства. Просто выдумывание было единственным кайфом, который у меня был. Ни жадности, ни похоти; просто воображение.


"Хотела бы я обладать твоим воображением", - сказала мне однажды Шэрон. Но это было только потому, что я была ее старшей сестрой. Время от времени она хотела, чтобы у нее было все мое.


Даже с Малдуривом и всеми восхитительными ощущениями, которые я испытывал, когда мы занимались любовью, я никогда физически не жаждал большего. Мое влечение к Малдуриве так и не переросло в тот аппетит, который нарастал бы все больше и больше, если бы его не удовлетворяли, пока не перерос в отчаяние. Радость, которую я испытывал с Малдуривом, была чистой радостью — бесконечно желанной, но ни в коем случае не физической зависимостью. Я хотел этого больше всего на свете, но мне это было не нужно.


Я всегда говорил себе, что мой путь - лучший, хотя и не чувствовал себя удачливым. Я говорил себе, что если бы все были такими, как я, мир не был бы таким ужасным местом. Мама и папа были такими же, как я, подумал я, и Шэрон будет такой же, когда ее молодая кровь повзрослеет. Это был лучший способ быть собой, даже если это было скучно. Я все еще говорил себе это, даже после того, как впервые встретил Малдуриве и понял, как много всего есть на Небе и Земле, о чем я даже не смел мечтать. С другой стороны, к тому времени я уже достаточно хорошо понимал, почему естественный отбор так тщательно расставлял мины-ловушки для всех существ, больших и малых, со свирепым голодом и усиленными влечениями. У нас не было расписания изучать Шопенгауэра до второго курса, но я прочитал в учебнике достаточно, чтобы полностью сочувствовать его комментариям о необходимой абсурдности врожденной воли к жизни.


Итак, я понял, по крайней мере, в интеллектуальном плане, какой голод я впервые испытал, когда решил жить.


Новый голод не был обычным голодом, и никогда не было никакой возможности или опасности утолить его муки каким-либо обычным или компрометирующим способом. У меня не было ни малейшего желания отказываться от вегетарианских салатов в пользу недожаренного стейка. Вид крови, которую пускают на скотобойнях, меня вообще не интересовал; мой голод был очень специфическим.


Я жаждал человеческой крови, которую нужно было брать у живых людей, с любовью.


Я подчеркиваю последнюю часть, потому что она действительно была жизненно важной частью аппетита, неотъемлемой частью чувства голода.


Возможно, есть другие вампиры, которые не испытывают свой аппетит таким же образом — теперь у меня есть основания подозревать, что они есть, — но меня восприняли по-другому. Я не претендую на моральную оценку этого, потому что это не было результатом морального решения ограничить мои желания; это было просто что-то в самом желании. У меня не было ни малейшего желания становиться вампиром-насильником, прятаться в тени переулков, выжидая момента, чтобы наброситься на прохожих. У меня также не было никакого желания быть вампиром, подобным Свенгали, накладывая свои порабощающие чары на беспомощных невинных людей.


У меня никогда не было ни малейшей возможности выбрать кого-то, кроме Джил, в качестве своей опоры, своего источника жизни.


Я, конечно, знал, что мне придется действовать деликатно. Я не мог просто так упомянуть однажды ночью, когда мы раздевались, что я хочу попробовать новую вариацию. ‘Кстати, Джил, я вампир, и сегодня вечером я хотел бы высосать немного твоей крови’. Иногда ты просто не можешь общаться, говоря правду. Нет смысла быть честным с кем-то, если он не может поверить в то, что ты говоришь, и обязательно воспримет это либо как странную шутку, либо как признак безумия. Я знал, что даже если бы Гил сказал: ‘Эй, все в порядке. Мне это нравится; давай сделаем это" — чего он никогда бы не сделал, потому что это было совсем не в его стиле — на самом деле он бы не согласился, потому что сделал бы совершенно неверный вывод из этих слов. Итак, я знал, что должен подойти к этому вопросу по-другому. Я знал, что сначала мне придется показать ему, чтобы расширить его концептуальный кругозор, чтобы он мог понять то, о чем он даже не мечтал, прежде чем он сможет сам принимать какие-либо решения. Чтобы поставить его в положение, при котором он мог бы дать свое искреннее и значимое согласие, мне сначала пришлось бы высосать у него кровь вообще без всякого предупреждения. Я знаю, это звучит парадоксально, но, как любит с грустью отмечать доктор Грей, такие вещи, как моральные парадоксы, существуют, как бы нам ни хотелось верить, что их нет.


Когда голод вырос до такой степени, что я должен был его утолить, я сделал свой ход. Я очень тщательно все спланировал, потому что хотел, чтобы он был в нужном настроении. Я хотел, чтобы это было особенным. Я решил, что это должна быть его квартира, а не моя комната, потому что я хотел, чтобы он чувствовал себя как дома, и я не хотел, чтобы прекрасные чувства, которые он испытает — которые, безусловно, были бы лучше всего, что он когда—либо испытывал раньше, - были омрачены тем, что ему придется потом вставать и идти домой пешком сквозь сырую и ледяную ночь. Поэтому я вызвался приготовить ему еду — большую порцию.


"По какому случаю?’ спросил он. ‘Мой день рождения только в марте".


"Дни рождения случайны", - сказал я ему. ‘Это просто то, что мы унаследовали, как Рождество и Пасха.


Мы должны приберечь наши настоящие торжества для празднования того, что мы делаем, — решений, которые мы принимаем и которые меняют ход нашей жизни.'


"Я еще не принимал никаких решений", - сказал он, приподнимая брови, чтобы показать, что он всего лишь пошутил и прекрасно знал, что я говорю о чем-то, что я уже решил.


"Ты поймешь", - сказал я ему. ‘Ты еще не знаешь этого, но поймешь".


Я была рада видеть, что он слегка забеспокоился, задаваясь вопросом, планирую ли я подтолкнуть его к помолвке или сказать ему, что беременна.


"Ты не собираешься делать из меня вегетарианца", - сказал он, выбирая наименее угрожающий и наиболее шутливый вариант. ‘Мне все равно, насколько сытным будет блюдо и насколько оно вкусное, это не заставит меня навсегда отказаться от мяса. Я люблю животных, что бы там ни подозревали борцы за права животных, и что мне нравится в них больше всего, так это их вкус в жареном виде. Не поймите меня неправильно — я съем вашу ореховую котлету или зеленую лазанью и буду наслаждаться каждым кусочком, но наутро я все равно буду нераскаявшимся еретиком.'


"Я бы и не подумала пытаться отучить тебя от плоти и крови", - заверила я его более искренне, чем он предполагал. ‘На самом деле, я собираюсь поджарить баранью ногу и съесть ее с тобой. Я сажусь на новую диету, чтобы набрать вес. Я сыт по горло таблетками железа и людьми, думающими, что я страдаю анорексией.


Я собираюсь продемонстрировать, что могу есть так же вкусно, как и все остальные. К Рождеству я стану отвратительно толстой. Ты, вероятно, окончательно отстанешь от меня и будешь страстно желать вернуть себе прежнюю Энн, почувствовать ее бедра и прикоснуться к ее скулам — но будет слишком поздно.'


"Потребуется чертовски много ягнят, чтобы ты растолстела к Рождеству", - сказал он. ‘Не говоря уже о выводке молочных поросят и внушительном стаде лучших техасских бычков. Ставлю доллар, что к концу февраля ты не сможешь набрать сто двадцать фунтов.'


"Сколько это в настоящих деньгах и хороших честных камнях?’ - Спросил я.


"Около пятидесяти пяти пенсов и восьми стоунов восьмого", - быстро ответил он, просто чтобы показать мне, каким математическим волшебником он был.


"Набери пятьдесят фунтов мочи и еще центнер веса, - сказал я, ‘ и я сделаю это к концу января".


"Пятьдесят моч не круглые", - заметил он. "У них семь сторон, хотя нет никаких земных причин, почему они должны быть круглыми. Я также не могу представить, почему ваша безумная древняя система весов называет центнер центнером, когда в нем сто двенадцать фунтов, но у вас есть пари. Я даже куплю набор весов для ванной, чтобы тебе не пришлось стоять голой на весах возле аптеки — извини, аптеки — и опускать монетку в щель, прежде чем мы сможем выяснить, кто выиграл. '


Итак, жизненно важное свидание состоялось так просто.


Для меня это была встреча с судьбой, потому что я знал, что мое решение жить ничего не будет значить — что это даже не может считаться решением - пока я действительно не начну утолять свой вновь обретенный голод.


И хотя он еще не знал этого, для Гила это была встреча с судьбой, потому что неизбежным результатом его решения напоить меня кровью своей жизни — а я не сомневалась, что он бы захотел это сделать, как только вкусил невыразимую радость истинного соединения плоти с плотью — было бы то, что ему тоже, в свое время, пришлось бы принять то же решение, что и мне.


Ему предстояло решить, собирается ли он стать вампиром и жить, или стать жертвой и умереть.


OceanofPDF.com

9


Я старался ничего не оставлять на волю случая. Я не просто считал само собой разумеющимся, что буду знать, что делать и как именно это делать, когда начну питаться кровью Гила. Я был осторожен и спросил Малдуриве, есть ли в этом какая-то особая сноровка.


К этому времени Малдуреве уже мог гулять за границей при пасмурном дневном свете, свободный от теней.


Солидность шла ему на пользу. Он был очень красивым мужчиной, но не таким, как Гил. Он был изможденным и костлявым; он выглядел как человек, прошедший через ужасные испытания, перенесший свои невзгоды с изяществом и достоинством и прошедший через все это более сильным. Он научился искусству хладнокровия и знал себя так же хорошо, как любой другой живой человек — по крайней мере, так мне казалось, когда я был поглощен поклонением герою.


Тусклый белый зимний свет подходил ему гораздо больше, чем желтые лучи летнего солнца, даже если бы у него не было достаточных причин избегать невыносимого солнечного света. Его кожа была как слоновая кость, бледнее моей, а в волосах были причудливые прожилки полированного серебра. Его глаза были глубоко посажены и задумчивы; я знала, как легко они могли показаться суровыми и угрожающими, но когда он посмотрел на меня сверху вниз, они были затуманены нежностью.


Было приятно встретиться с ним днем. Это поставило наши отношения на более надежную основу. Все еще были волнующие ночи, когда я вставал в три или четыре часа утра, чтобы отправиться в сад маркиза Мембери в поисках его, но было приятно расширить наше знакомство, проскользнув под деревьями на обратном пути с лекции или после одного из уроков доктора Грея. Он не мог всегда быть там, но я часто заставал его терпеливо ожидающим меня под голым деревом. Он не выглядел здесь неуместно, хотя всегда носил свой черный плащ.


Я знала по его текстуре, что плащ Малдуриве, должно быть, очень теплый и уютный, но он никогда не кутался в него и не дрожал, когда откидывал его складки, чтобы обнять меня, как это сделал бы Джил. Холод для Малдура был пустяком, и он совсем не возражал, когда я захотела распахнуть плащ, чтобы положить руку внутрь, на его бьющееся сердце. Костюм, который он носил под ним, был вполне современным и совершенно обычным; я бы легко поверил в это, если бы нашел внутри него этикетку Святого Михаила. Он никогда не носил жилета, только хлопчатобумажную рубашку.


"Мне нужна кровь", - сказала я ему наполовину гордо, наполовину извиняясь. ‘Я становлюсь такой же, как ты. Я должна взять у кого-то кровь, и мне нужно, чтобы ты сказал мне, как это сделать".


Он посмотрел на меня сверху вниз, и я увидела печаль в его глазах. Он знал, что между нами скоро все закончится, что ему придется двигаться дальше. Я надеялась, что он не будет приставать ни к кому из моих знакомых, но я не могла решить, будет ли для него лучше уехать или остаться в кампусе. Я знал, что в некотором смысле полный разрыв был бы лучше. С другой стороны, было бы приятно иногда видеть его снова, иметь возможность разговаривать с ним, как один вампир с другим, даже если мы больше не могли делать этого. На самом деле, это было бы не только приятно, но и необходимо; мне еще так много нужно было узнать о пограничных землях, о таинственных совах, о перспективе бессмертия. Он мог научить меня; он был единственным доступным наставником. Сейчас мне нужно было от него больше, чем слова любви.


"Я показал тебе, как", - сказал он. Его голос больше не был таким жутким, как раньше. Теперь, когда он стал твердым, это слово вырвалось у него изо рта, как у всех остальных; оно не должно было звучать так странно для моего уха.


"Но я не знаю, как ты заставляешь плоть меняться", - жалобно сказал я. ‘Я не хочу начинать сосать шею Гила, ожидая, что она станет жидкой, и обнаружу, что все, что я делаю, это высасываю пот с его кожи. Мне нужно знать, как творить магию".


"Это не волшебство", - сказал он мне. ‘Это наша природа. Наша, моя прекрасная Энн — больше не только моя.


Ты чувствуешь голод, не так ли? Твое сердце жаждет крови других?'


"Я чувствую это", - признался я. ‘Но я не уверен, как ответить на это, как удовлетворить его потребность. Знает ли это мое тело?" Сделает ли она это по своей воле?'


"Не совсем", - сказал он, очень нежно касаясь рукой моей щеки. У него были длинные и очень гладкие пальцы. Это были такие руки, о которых папа сказал бы с завистью, что они


‘ни дня в жизни не поработали". Чего, конечно же, они не делали.


"Ты должна захотеть этого, любимая", - продолжил Малдуриве. ‘Ты должна хотеть крови действительно очень сильно. Одного голода недостаточно. У вас должна быть решимость, а также желание. Если ты сомневаешься в себе или не можешь заставить себя сделать это, ты потерпишь неудачу — и вместо этого голод съест тебя.'


"Я хочу этого", - сказал я напряженно. ‘Я хочу этого больше, чем когда-либо представлял, что можно чего-то хотеть".


Печаль вернулась на его лицо, и тень омрачила его взгляд. Я знала, что это было не просто сожаление. Я видела этот взгляд раньше — этот слегка затравленный взгляд.


"Ты не должна думать, любимая, что наше существование легко", - сказал он, как будто ему было больно говорить мне об этом, хотя он чувствовал, что обязан это сделать.


Если ты действительно принял свою новую природу, ты легко узнаешь, как брать кровь. Если тебе мешают сомнения, просто подумай обо мне. Представь себя призраком теней и помни о радости, которую я принес тебе. Помни только, кто я для тебя, и ты быстро овладеешь искусством кормления. Но ты также обнаружишь, что не все вещи, которые ты видишь своими обостренными чувствами, прекрасны. Искусство невидимого влечет за собой свои собственные наказания. , ты научишься любить тени, как это делаю я, и сливать свое существо с их существом, но ты также увидишь то, что прячется в свете: существ с вытаращенными глазами и жадными когтями. Ты должен научиться убегать так же, как и питаться; твоя природа знает как, но и для этого ты должен обрести решимость. Если ты будешь сомневаться или колебаться, совы схватят тебя и утащат кричащего в свои пограничные земли, где ты познаешь дикую боль, которая является аналогом утонченной радости, которую я показал тебе. Я умоляю тебя, возлюбленный, помни меня. Когда ты увидишь сов, подумай обо мне и о том, кем я был до того, как ты произвел меня на свет своим острым и необходимым зрением. Беги от сов; научись прятаться от их сердитого взгляда. '


"Разве ты не пришел бы и не спас меня, - спросил я, - если бы я стал жертвой сов?’ Это был, я полагаю, дразнящий вопрос, призванный подразумевать, что он, в конце концов, мой герой. Однажды он уже спас меня от судьбы худшей, чем смерть.


"Я не смог бы прийти к тебе в их царстве", - сказал он очень серьезно. Печаль в его тоне внезапно показалась опустошенной и холодной. ‘Мое ремесло - радость и внутренняя сила; ты сделал меня твердым и позволил мне ходить в мягком свете облачных дней, но с совами нельзя бороться, их нельзя сломать или растерзать. Они хищники, не вы и я. Мы пьем сладкую и пьянящую кровь людей, в то время как они вообще не знают голода, но у них есть когти, которые раздирают. Совы сажают своих жертв в световые клетки и подвергают их таким мучениям, что их сердца разбиваются, а разум теряется. Никогда не заглядывай в сердце света, возлюбленный. Однажды увидев сов, ты даешь им власть над собой. Они потянутся к тебе, если ты согласишься с их солидностью.'


"Но я могу избегать их, не так ли?’ - С тревогой спросила я. "Ты избегаешь их, не так ли?"


"Это возможно", - заверил он меня. ‘Будь настороже, и ты научишься навыкам уклонения. Прячься в самых темных тенях, и их слепящий свет никогда не иссушит твои глаза. Избегай их прикосновений, и их когти никогда не разорвут твою плоть.'


Выходя из леса, я действительно задавался вопросом, возможно ли еще изменить свое решение, но это был чисто гипотетический вопрос. У меня была решимость утолить свой голод; мое тело выбрало жизнь, и мой разум был слишком разумен, чтобы отрицать его выбор. На самом деле я не боялся сов — как я мог бояться, никогда их не видев, не зная, что это такое? Я знал, что Малдуриве хотел, чтобы его предупреждение было воспринято всерьез, но я также знал, что он не хотел, чтобы я потерпел неудачу и умер. Он хотел, чтобы я преуспел; он хотел, чтобы я был похож на него. Даже несмотря на то, что моя кровь стала бы для него бесполезной, он хотел, чтобы я добилась успеха, стала компаньонкой, а не любовницей.


Малдурив, конечно, мог бы бросить меня. Он мог бы перестать питаться моей кровью и позволить мне принимать таблетки железа, чтобы количество эритроцитов вернулось к норме. Он мог бы найти кого-нибудь другого, чью кровь он мог бы пить, пока голод во мне угасал и мимолетный розовый румянец возвращался на мои щеки. Он мог бы вернуться ко мне, по прошествии достаточного времени, для краткого воссоединения. В тот момент у меня все еще была возможность взять торт и съесть его тоже, при условии, что я съедала только по одному кусочку за раз, через большие промежутки времени. Я могла бы жить почти нормальной жизнью, встречаясь со своим любовником-вампиром раз в год или около того, на несколько безумно возбужденных ночей, в то время как он все это время содержал отряд таких же наложниц.


Таким образом, мы могли бы со временем сохранить наши отношения такими, какими они были. Но это было не то, чего ни один из нас не хотел. Я не хотела любовника, который навещал бы меня на месяц или два каждую зиму. Я хотела чего-то постоянного, чего-то, что преобразило бы меня, что-то, что сделало бы меня сильнее. Я не хотела навсегда замкнуться в себе худенькой, боязливой малышки Энн. Он хотел того же, потому что принимал близко к сердцу мои интересы. Мы были настоящими любовниками, которые не могли довольствоваться ничем иным, как избытком.


По крайней мере, так я думал в то время.


Я не сожалею о своей ошибке; это было достаточно естественно. Мне пришлось пройти через эту фазу на пути к зрелости. Это была всего лишь молодая кровь: молодая, милая и глупая кровь.


Ужин, который я приготовила для Гила, был триумфальным. Он с аппетитом съел баранину, и я тоже. Красное вино было мягким, сухим и слегка пьянящим. Гил тоже был взволнован каким-то незначительным прорывом в своих исследованиях. Я не мог сосредоточиться на деталях, но он не чувствовал себя разочарованным из-за моего непонимания.


"Ты никогда не беспокоился о том, что можешь заразиться одним из этих вирусов?’ Я спросил его, надеясь проявить хоть какой-то интеллектуальный интерес.


"Опасность есть всегда, - сказал он, ‘ но она очень мала. Большинство вирусов не могут долго выживать вне живых клеток — обычно это считанные минуты, — и они очень уязвимы. Моя стерильная техника хороша; я никогда не бываю небрежен. Вайнерс и Тереза - опытные игроки, поэтому шансов подхватить вирус в лаборатории бесконечно меньше, чем в столовой одного из залов или на дискотеке Профсоюза. Даже если бы я действительно заразился, у меня, вероятно, вообще не было бы никаких симптомов, за исключением, может быть, головной боли или легкого кайфа, прежде чем моя иммунная система справилась бы с захватчиком и вырубила его. В худшем случае у меня могут быть плохие сны или легкое и временное сенсорное расстройство — и какая это была бы прекрасная возможность для клинического наблюдения!'


"То, что ты так много знаешь о психотропах, должно быть, делает тебя немного чувствительным", - задумчиво сказал я. ‘Каждый раз, когда вы просыпаетесь с похмелья, должны ли вы спрашивать себя, была ли это просто выпивка или пробирка опрокинулась? А потом обязательно ли вам начинать делать заметки, на всякий случай?"


Он рассмеялся. ‘Я достаточно крепок", - заверил он меня. ‘У меня никогда не болит голова, за исключением долгих перелетов на самолете. Моя иммунная система в идеальном состоянии, а химический состав моего мозга в идеальном рабочем состоянии. Знания - отличная защита от чрезмерной реакции.'


Гордость, думал я, предшествует разрушению, а надменные манеры - падению. Это была любимая папина пословица; он любил цитировать ее по телевизору, когда кто-то, кого он не одобрял, высказывался перед камерой. Было много людей, которых он не одобрял. Я задавалась вопросом, одобрит ли он Джила, когда придет время представляться. Вероятно, нет — они с мамой подумали бы, что Джил слишком стар для меня, только после того, как использовал меня. Они мало что знали.


Мы все еще были приятно навеселе, когда ложились спать. Мы не потрудились выключить прикроватный свет. Я немного стеснялся этого, но это было лучше, чем обычно — я имею в виду обычный секс. Я думала, что будет справедливо позволить ему сделать свое дело до того, как я сделаю свое, и он всегда оставался во мне некоторое время после этого, расслабляясь. Я знала, что это будет лучшее время.


Когда настал момент сделать то, что я должен был сделать, я очень нервничал. Голод, казалось, рос по мере приближения назначенного времени, и я чувствовал, как он овладевает мной, не болезненно, но настойчиво и непреодолимо. Я сделал то, что предложил Малдурив, и подумал о нем. Я думала о том, что чувствовала, когда он прижимался губами к моей шее, и о том, как ощущалась моя плоть, когда ее поглощало это уникальное, неописуемое наслаждение. Я ставлю себя на его место, пытаясь представить, каково это - доставлять это удовольствие вместо того, чтобы получать его.


Не имело значения, что я была внизу, а не сверху; не имело значения, что Гил даже не обращал внимания, что он был потерян в пограничных землях сна, вдвойне опьяненный вином и удовлетворением.


Он не встревожился, когда это начало происходить с ним, когда его плоть стала жидкой, а кровь начала сочиться мне в рот. Я был уверен, что он испытывал ту же радость, что и я, тот же небывалый трепет, но, похоже, он не ощущал этого сознательно. Он зашевелился и пошевелился, довольно нежно, как будто пытался глубже войти в меня — я имею в виду свою шею, а не член, — и я знала, что его телу это абсолютно нравилось, куда бы ни унеслись его мысли.


В какой-то момент он издал негромкий вздох, полный удивления и роскошного восторга, и это привело меня в трепет, потому что я никогда не видела, чтобы он делал что-нибудь, кроме хрюканья, даже когда кончал. И кровь!


Кровь, приливающая к моему горлу, была очень густой и обильной, и совсем не болезненной, как я опасался.


Я не чувствовал того подъема, который получал, позволяя Малдуриву подпитываться мной. Я не достиг вершин экстаза. Я был на удивление спокоен, учитывая то, что я делал, кем я становился.


Если я вообще был опьянен, то это было последствие вина, а не крови. И все же, опыт был превосходным, в своем роде — таким плавным, таким удовлетворяющим. Это было красиво и упорядоченно, и я точно знал, когда нужно остановиться и позволить плоти Джил снова начать меняться.


Я знал, что к утру не останется ничего, кроме отметины, похожей на пятнистый любовный укус, не так уж сильно отличающейся от любого другого фиолетового знака страсти. Он видел то, что Малдурив оставил на мне, но подумал, что это я сделала сама, нервно поглаживая ноготь. Я позволил бы ему поверить в это, хотя было не очень лестно, когда о нем думали как о нервном срыве.


Я закрыла глаза во время кормления, но потом снова открыла их. Джил, казалось, спал на мне, но я не чувствовала ни малейшей сонливости. Я никогда в жизни не чувствовал себя более бодрым.


Я огляделся, хотя смотреть было особо не на что. Даже трещины на плохо оштукатуренном потолке внезапно показались заслуживающими внимания. Способность видеть сама по себе доставляла мне удовольствие, которого я никогда раньше не испытывал, и я жаждал увидеть что-нибудь красивое.


Гил был слишком близко и недостаточно красив. Это было бы идеально, если бы Малдурив был там, стоял у кровати, смотрел на меня сверху вниз с гордой родительской улыбкой на лице, но это было не так. Вместо этого я посмотрела на узорчатый синий абажур, скрывающий прикроватную лампу. Он был полупрозрачным, как бумага, и я мог видеть яркий свет электрической лампочки, которая горела внутри, как солнце, наполовину скрытое облачным небом.


Яркий свет казался очень ярким, и я подумал, не по ошибке ли Джил установил стоваттную лампочку там, где шестидесятиваттная была бы гораздо уместнее, возможно, потому, что в Америке лампочки маркируются по-другому, где напряжение в сети, вероятно, другое. Яркость причиняла боль моим глазам, но, тем не менее, держала их в плену, и яркий свет, казалось, подавлял рецепторы моей сетчатки, как это иногда бывает, так что все растворилось в расширяющемся размытом пятне ослепления.


А потом, слишком поздно осознав свою ошибку, я увидел сов.


Я не мог разглядеть их отчетливо, потому что они прятались на свету, и в ослепительном свете я не мог различить никаких подлинных форм или цветов, но я их видел. Я увидел их вытаращенные глаза, невероятно полные гнева, и я увидел, как их глаза заметили меня и вспыхнули гневом и враждебностью. Я увидел их клювы и когти, невероятно острые, и я увидел, как их когти потянулись ко мне, жаждущие порезать и оставить шрамы.


Я закричала.


Я зажмурился так крепко, как только мог, но, конечно, это не помогло, потому что, когда ваши глаза так ослеплены, клетки сетчатки продолжают шипеть и вспыхивать в вашем бедном одурманенном мозгу, и вы не можете избавиться от яркого света.


Ты не сможешь убежать от яркого света или от того, что скрывается в нем. Ты никогда не сможешь так легко убежать от сов.


OceanofPDF.com

10


Совы были у меня в голове, и я кричала. Я пыталась заглушить крик, но не могла, так же как не могла прогнать сов, закрыв глаза.


Гил проснулся, конвульсивно вырываясь из меня, мечась в панике—


но только на мгновение. Это было скорее изумление, чем страх, и я быстро схватила его, прижала к себе. Совы уже удалялись, исчезая вдали. Их когти бессильно шарили в сгущающейся темноте; их горящие глаза были сбиты с толку сгущающимися тенями. Фосфенов было недостаточно, чтобы дать им настоящую жизнь или реальную силу. После первой ужасной вспышки паники я поняла, что со мной все будет в порядке, что я в безопасности.


- Все в порядке, ’ настойчиво сказала я, все еще крепко зажмурив глаза. ‘ Прости. Все в порядке!


"Господи", - жалобно сказал он. ‘Ты напугал меня до чертиков. Что, черт возьми, это было?"


"Сон’, - солгал я. ‘Всего лишь сон".


Я снова открыла глаза, стараясь не смотреть на затененную лампочку. Послесвечение почти угасло, а вместе с ним исчезли вытаращенные глаза сов. Все, что они делали, это пялились — вот и все.


Протягивание когтей было просто поддразниванием, просто жестом, чтобы дать мне понять, что они видели меня и знали, что я видел их. Они просто представлялись, предлагая ироничное подтверждение предупреждений Малдуриве. Они знали, что пока не смогут добраться до меня. Как и Малдурив в самом начале нашего знакомства, они были довольно несущественны. Они были слишком далеко в своих собственных пограничных землях, и я знал, что мне нужно увидеть их гораздо более отчетливо, чем это, прежде чем я позволю им кромсать меня своими когтями. Пока что они не могли причинить мне вреда. У меня все еще было время научиться избегать их, не попадаться им на пути.


Я осторожно отодвинулся от распростертого тела Гила. Я встал с кровати и начал одеваться. Гил не хотел вставать. Он чувствовал слабость, и я знал почему.


"Все в порядке", - сказал я ему успокаивающе. ‘Все в порядке. Не вставай. Еще не поздно. Со мной все будет в порядке".


"Останься", - сказал он. ‘Тебе не обязательно уходить’. Его голос звучал слегка невнятно, и он был явно удивлен собственной усталостью. Он попытался сесть, но усилие оказалось для него непосильным. Он схватился рукой за голову. Вот и вся его гордость за силу своего телосложения. Чем они жестче, тем больше они падают духом, когда задевают их эго.


- Я не захватил свои вещи, ’ сказал я намеренно неопределенно. ‘ Мне нужно возвращаться. Оставайся там — тебе нет необходимости вставать.


Его не пришлось долго уговаривать. Его веки отяжелели, а движения были вялыми. Он предпринял еще одну нерешительную попытку встать с кровати, но я толкнул его обратно, и он согласился, чтобы его толкнули.


"Ад и проклятие’, - сказал он. "Я не знаю, что со мной".


"Слишком много волнений", - сказал я ему. ‘Иди спать, отдохни немного".


Немного позже, перед самым уходом, я поцеловала его в лоб. Он уже спал. Отметина на его шее все еще была синеватой и кровоточила, но постепенно исчезала. Я не могла точно сказать, сколько крови я выпила, но знала, что не слишком много. С ним все будет в порядке. Он был сильным. Я знала, что в следующий раз будет легче. Я ослабила его сопротивление. Его плоть привыкнет, даже если его разум останется в неведении. Скоро я смогу объяснить ему это. Пока нет, но скоро. Я смог бы показать ему, что происходит, и ему пришлось бы принять это. Ему пришлось бы включить это в свой план действий. И впоследствии ему пришлось бы принять то же решение, что и мне. Я был уверен, что он решит жить и утолить свой голод. Я была уверена, что как только он усвоит эту идею, он тоже захочет стать вампиром. В конце концов, он действительно любил меня, по-своему.


Однако на данный момент было лучше дать ему поспать. Может быть, подумал я, ему приснятся бархатные тени и то, что там прячется, о бесконечных возможностях, которые лежат за пределами яркого лабораторного света, за пределами химических фантазий безвкусных вирусов. Может быть, когда он проснется, то запишет то, что увидел мельком.


В кампусе было много людей, но избежать встречи с ними было нетрудно. Было легко бродить по мосту, слушая журчание ручья, пока я не остался совсем один, и Малдуриве не смог подойти ко мне из тени.


Он казался немного менее солидным, чем был раньше.


"Это начало конца, не так ли?’ Сказал я, понимая, что раньше избегал произносить это вслух. ‘Скоро ты больше не сможешь приходить ко мне — не для того, чтобы выпить’. Я чувствовал себя слегка больным и немного одиноким. Я был так взволнован тем, что происходило с Джил, что отложил в сторону вопрос о моей собственной потере и о том, каково это - познать тот особенный экстаз и никогда не познать его снова. Кормление было другим; приятным, но непохожим. Была особая радость в том, чтобы быть жертвой, в подчинении, от которого я должна была отказаться. Интересно, понимал ли это Малдурив. Был ли он когда-то человеком? Был ли он невинным ребенком времени, прежде чем поддался ласкам какой-нибудь стройной ламии? Помнил ли он все еще великолепие ее очарования - или это произошло слишком давно, если это вообще происходило?


Однажды, подумала я, он расскажет мне все. Однажды он откроет мне свою душу и поведает сокровенные тайны своего сердца.


"Это не конец", - прошептал он, обнимая меня, чтобы утешить. ‘Это даже не начало конца. Это только начало. Я всегда буду рядом с тобой — всегда. Нам еще многое предстоит разделить, и даже если обстоятельства разлучат нас, у тебя все равно будет самый ценный подарок, который я могу тебе преподнести. Все, что было раньше, было тенью и притворством; твоя настоящая жизнь, возлюбленный, только начинается.'


Он, конечно, был прав. Но иногда начало - это не все, о чем говорят.


Согласно Платону, нерожденная душа обладает совершенным знанием, но когда она воплощается, она забывает все и должна пройти через болезненный и трудоемкий процесс обучения, чтобы уловить те слабые проблески воспоминаний, которые она может. Независимо от того, насколько мудрым становится человек, думал Платон, он никогда не сможет восстановить больше, чем крошечную толику просветления, которое когда-то было в его душе, и осознание своей неудачи — которая, в конце концов, является значительной частью его мудрости — является своего рода трагедией. Платон, конечно, говорил из своей задницы, но, как любят указывать доктора Грей и Чепмен, тот факт, что в конце концов он оказался неправ почти во всем, не означает, что он не был великим первопроходцем в таком сложном деле, как мышление.


"Я видел сов", - сказал я Малдуриве.


"Я знаю", - сказал он. "Ты должна быть сильной и умной, если хочешь сопротивляться и уклоняться от них — но ты можешь быть сильной, любимая. Я знаю, что ты можешь быть сильной, и я знаю, что ты можешь быть умной. Совы опасны, но мы можем убежать от них.'


"Спасибо", - сказал я. ‘Спасибо за все. Я могу прийти к тебе снова, не так ли? Я могу приходить, когда мне нужно будет тебя увидеть?"


"Всегда", - заверил он меня.


- Ты поможешь мне, не так ли? Ты поможешь мне стать сильным и умным?


"На пределе моих возможностей", - пообещал он. Он сказал это так твердо, так уверенно, что я полностью доверился ему. Он не был похож на Гила, одержимого мелкой гордыней, которая предшествует падению. Он был намного старше, и у него под рукой было все богатство огромного опыта. Я полностью доверял ему.


Я полностью доверял ему, хотя на самом деле ничего о нем не знал. Вот что делает с тобой любовь. Она делает тебя слепым к возможностям зла. Это заставляет тебя думать, что ты в безопасности, когда это не так, когда ты не можешь быть в безопасности. На самом деле это была не его вина в том, что он обещал больше, чем мог выполнить; это была моя вина в том, что я думал, что пределы его возможностей безграничны.


Я вернулся в свою комнату, чувствуя себя прекрасно, уверенный, несмотря на мою короткую встречу с совами, что в мире все в порядке. Я все еще чувствовал голод, но он не был острым. Я все еще чувствовал небольшой страх, который пробудил во мне вид сов, но и он не был острым. Я хорошо выспался и проснулся совершенно отдохнувшим, готовым сразиться с доктором Греем и всем миром.


Наш урок в тот день был о сексе — или, скорее, о том, почему к сексу не нужно относиться философски, как к теме самой по себе. Видите ли, секс не поднимает особых моральных проблем. Это было одной из первых вещей, о которых нам рассказали на вводных лекциях. Я полагаю, это очевидно, если подумать, но раньше это не было очевидно для меня. Как и все остальные, я думал, что люди, когда говорят о "морали’, имеют в виду, можно ли валять дурака или нет. Однако к тому времени, когда нам пришлось обсуждать это с доктором Греем, я научился кое-чему получше. Я понял, что моральные проблемы на самом деле гораздо более глубокие, связанные с причинением вреда людям, и что сексуальное поведение должно оцениваться точно по тем же стандартам, что и любое другое поведение.


Я чувствовал себя вполне готовым к встрече с доктором Греем — думаю, гораздо более готовым, чем Дэниел или Синтия. Синтия, на самом деле, была готова встать на противоположную сторону в этом деле.


"Это очень хорошо для вас, ’ сказала она доктору Грею, ‘ сидеть с самодовольным видом и говорить, что секс не вызывает особых моральных проблем. Для меня это не так-то просто.'


Доктор Грей вздохнул. Я видел, что ему не хотелось вступать в этот конкретный спор. Он был вялым и скучающим. Он двигался на автопилоте. Для Синтии, я думаю, это добавило оскорбления к травме.


"Есть разница, ’ указал доктор Грей, ‘ между моральными проблемами и практическими проблемами.


Ваши особые сексуальные предпочтения могут усложнять вам жизнь по сравнению с предпочтениями, которые в целом одобряются, но моральность вашего сексуального поведения все равно должна определяться в соответствии с теми же критериями, которые определяют, являются ли все остальные ваши действия моральными или нет.'


"Ты так думаешь, - сказала Синтия, ‘ потому что ты либерал. Другие люди не либералы и считают, что определенные виды сексуального поведения сами по себе неправильны. В реальном мире критерии не изучаются.'


"Синтия права", - сказал Дэниел. "Философам очень хорошо говорить, что существует некая абстрактная область рассуждений, где секс - это просто еще одно занятие людей, в то время как все читатели Sun в мире просто принимают как должное, что это то, о чем вы рассказываете грязные анекдоты. Это все равно что сказать, что с точки зрения философа все люди равны, когда совершенно очевидно, что в реальном мире это не так.'


"Я думаю, что философ, точку зрения которого вы пытаетесь исказить, возможно, действительно спорил о вопросах справедливости и закона’, - сказал доктор Грей. ‘К сожалению, так бывает, что установки в том, что вы полны решимости назвать “реальным миром”, не всегда последовательны; вот почему реальный мир нуждается в философах более отчаянно, чем он когда-либо мечтал признать".


Это было только начало. Спор продолжался и продолжался. Синтия не только не отступила, но до самого конца оставалась убежденной в своей победе — точку зрения, которую Дэниел продолжал поддерживать, даже когда прошел час и нас всех выпустили на бодрящий холод. На самом деле, Дэниел еще больше развил тему, когда освободился от устрашающего присутствия доктора Грея, и пригласил нас обоих к себе в комнату во Фримантл-холле, чтобы мы могли на досуге посетовать на не от мира сего философов.


Я согласился. Это казалось всего лишь вежливостью, хотя я знала, что существует опасность того, что это может превратиться в ритуал, так что они будут ожидать, что я, в свою очередь, буду играть роль хозяйки, и даже несмотря на то, что я думала, что они оба глубоко ошибаются. Я был готов благоразумно умолчать об этом, но я на сто процентов поддерживал доктора Грея. Секс не вызывает никаких особых моральных проблем. Я был рад, что выяснил это, и что мои партнеры по обучению подтолкнули доктора Грея к тому, чтобы сделать это предельно ясным. Я был рад, потому что мог видеть, что этот аргумент применим и к другим вещам. Я был рад, потому что это убедило меня в том, что вампиризм также не вызывает особых моральных проблем. Благодаря доктору Грей, я подумал, что могу совершенно ясно видеть, что быть вампиром не может считаться неправильным само по себе, и что поведение вампира подчиняется точно таким же стандартам, как и любое другое поведение. Не имело значения, был ли вампиризм "естественным" или нет — доктор Грей всегда был очень тверд в отношении злоупотребления словом ‘естественный" и очень язвительно относился к банальному предположению, что то, что ‘естественно’, автоматически является хорошим.


В то время как Дэниел и Синтия бушевали против ужасных порядков в мире, сетуя на его мелочный фанатизм и гнетущую нетерпимость, особенно в том виде, в каком они проявляются в бульварной прессе — во многом так же поступили бы мама и папа, имея в виду несколько иные цели, — я следовала своим собственным рассуждениям. Я знал, насколько неумелым я все еще был как философ, но я действительно думал, что начинаю разбираться в вещах.


Во взятии крови у человека-донора не было ничего врожденного зла — как могло быть, когда больницы делают это постоянно? Я полагал, что пока донор согласен, это совершенно нормально. Главное, чтобы никто не пострадал. На самом деле, я решил, что это не просто нормально; это было желательно. В конце концов, вампиру нужна была кровь, чтобы выжить, или, по крайней мере, — так казалось в то время - сохранить целостность, выйти из метафизических пограничий к подлинному физическому существованию. Человек, давший кровь вампиру, совершил благородный поступок, тем более благородный из-за небольшого самопожертвования. Конечно, я был лучшим человеком с моральной точки зрения, когда позволил Малдуриву высосать мою кровь, чем когда позволил Джилу трахнуть меня? И когда я, в свою очередь, брала кровь Гила, я не делала ничего такого уж ужасного, даже если мне пришлось скрывать от него правду, пока он не смог понять ее лучше. Я доставлял ему удовольствие, и я давал ему возможность увеличить свои знания и силу восприятия.


Какой больший дар кто-либо может предложить ученому?


Я совершенно ясно понимал, что не сделал ничего плохого, и что у меня было полное право продолжать с того начала, которое я начал. На самом деле, я полагал, что у меня есть не только право продолжать, но и реальный долг. У меня был долг перед самим собой, перед Малдуривом и перед Гилом. Любой вред, который кто-либо наносил кому-либо, был настолько тривиален, что им можно было пренебречь, и против этого нужно было создать сокровищницу просветления и удовольствия.


Было достаточно легко прийти к такому выводу, как только я настроился на это. Я знал, что если бы я сказал все это вслух, Синтия и Дэниел не были бы впечатлены, но что они знали? Разве они не были такими же узколобыми, как люди, на которых они жаловались?


Я думал, что был прав. Я думал, что обладаю мудростью. Немного знаний - опасная вещь.


Когда я вернулся в свою комнату, аргументы все еще гудели в моей голове, и я выигрывал их все. Я убедил себя, а затем и некоторых. Вампиризм не был неправильным сам по себе. Брэм Стокер не мог этого понять, а поколения киноманов никогда даже не утруждали себя размышлениями об этом, но мне это казалось неоспоримым. Ошибались те, кто думал, что вампира следует проткнуть колом в сердце или обезглавить и сжечь просто за то, что он вампир. Я предположил, что папа, как и его тезка из шестнадцатого века, был бы совершенно счастлив уничтожить вампира, если бы он когда-нибудь убедился, что такие существа существуют, просто потому, что это был вампир — тем более, если бы он знал, что оно высосало кровь его дочери—


но я нисколько не сомневался, что он ошибется.


Мое собственное отношение всегда было другим. Даже до того, как доктор Грей успешно приступил к выполнению трудной задачи по превращению меня в настоящего философа, я относился к таким вещам по-другому. Может быть, подумал я, именно поэтому Малдурив обратился ко мне. (Но в глубине души я знал, что это была такая же случайность, как и то, что Джил остановил свой выбор на мне у новичков.


танцуй.) Было приятно думать, что была веская причина, что меня выбрали из-за того, кем я была. И было такое чувство, что задолго до того, как я узнала, что такое Малдуриве и чего можно хотеть, я хотела его. Но это было нормально - хотеть его; в этом не было ничего противоестественного; в этом не было ничего плохого. Это был просто факт жизни. Я вывел его из пограничья и сделал из него нечто лучшее, чем тень, и я не был сумасшедшим, глупым или злым, сделав это.


Все это, решил я. Все это казалось совершенно ясным.


Голод вампиров не ставил перед нами особых моральных проблем — просто обычные, с которыми всем нам приходится сталкиваться каждый день нашей жизни, какой бы скучной она ни была.


Самые обычные!


OceanofPDF.com

11


Я ожидал, что Гил зайдет в тот вечер, но он не зашел. На самом деле мы не договаривались о встрече—


мы не смогли ни о чем договориться, когда я уходила из его квартиры, потому что он спал, но мне было немного обидно, когда он не появился, после того, как у нас был такой особенный вечер. Я знал, что он, вероятно, будет занят в лаборатории, но я подумал, что он мог бы выкроить полчаса во время обеда, чтобы пересечь кампус и поздороваться. Я не хотела подниматься в лабораторию и разглядывать его, как будто он был чем-то в аквариуме, подзывая его для быстрых объятий, поэтому я немного посмотрела телевизор в холле, а затем сделала свой дежурный звонок, используя новую телефонную карточку, которую мама предусмотрительно приложила к своему последнему письму, чтобы убедиться, что у меня нет оправданий, чтобы не звонить.


Мама была здорова; папа был здоров; Шэрон была здорова, за исключением обычных вещей. ‘Я никогда не пойму, зачем кому-то со светлыми от природы волосами красить их в черный цвет, - жаловалась мама, - а она гримируется так, что выглядит как "я-не-знаю-что"."Я знала, что. Я все еще помнил ее бывшую любимую кассету и напевал припевы "Все женщины плохие" и "Существо из лагуны Черной Кожи".


"Я в порядке", - заверил я ее в свою очередь.


"Нет новостей?’ - спросила она, явно подозревая, что я чего-то недоговариваю, хотя она никогда бы за миллион лет не догадалась, чего именно.


"Никаких новостей", - заверил я ее. ‘Просто обычные вещи".


На следующий день, после обеда, мне надоело ждать появления Гила, и я отправился в его отдел в поисках его. Его не было в лаборатории, как и профессора Вайнерса, но Тереза была там, лениво наблюдая за огромным тазом с каким-то гелем. Когда я постучал в окно, у нее появилось страдальческое выражение лица, но она подошла к двойным дверям и неторопливо вышла.


"Его нет дома", - сказала она. ‘Его не было два дня".


"А он должен был быть таким?’ Спросил я, слегка сбитый с толку. Она смотрела на меня так, словно думала: "Что он вообще в ней нашел?" Ее лицо было не красивее моего, но у нее были большие сиськи и более широкие бедра, чем у меня. "Чувственная", - подумал я, вспомнив любимое прилагательное Брэма Стокера. Интересно, она ему нравится? О чем они говорили, когда допоздна работали вместе? Говорили ли они обо мне?


"Я не знаю", - сказала она. ‘Он только что закончил серию экспериментов; я не знаю, когда он планировал начать еще один".


"Он звонил, чтобы сказать, что заболел?’ Я спросил.


Она пожала плечами. ‘Я так не думаю", - сказала она. ‘Он не обязан отчитываться передо мной. Майк ничего не говорил. Может быть, он пишет".


Мне стало интересно, назвала ли она профессора Вайнерса ‘Майк’ ему в лицо. Она разыгрывала спектакль, делая вид, что я просто неуместная помеха, и что ей не стоило тратить время на то, чтобы находиться здесь и разговаривать со мной. Но она была ненамного старше меня, и она была всего лишь лаборанткой, хотя и работала в модном аквариуме с золотыми рыбками.


"Спасибо", - сказал я. "Прости, что оторвал тебя от твоих животных".


"Не за что", - сказала она с вопиющей неискренностью.


Мне немного не хотелось заходить в квартиру Гила. Я полагаю, это было эхом призрачного голоса мамы, нашептывающего в глубине моего сознания, рассказывающего мне, как недостойно для девочки бегать за парнем. Но я решительно отбросила нежелание. В конце концов, у нас с Джил это было не просто знакомство парня с девушкой, и я не понимала, почему я должна обращать внимание на обычный этикет. Я не была в отчаянии, но я была голодна. Я могла бы насладиться сеансом в постели — и я не могла до конца понять, почему он не жаждал этого.


Возможно ли, задавался я вопросом, что он проспал самое замечательное событие в своей жизни? Или он думал, что все это было каким-то сном, вызванным его собственным воображением, и ко мне вообще не имело никакого отношения?


Самой тревожной возможностью, как мне тогда казалось, было то, что он не испытал ничего даже отдаленно похожего на удовольствие, которое испытывала я, когда Малдуриве питался от меня. Я не хотела, чтобы он был неспособен к такого рода радости. Я не хотела быть неспособной дарить ее.


Когда я постучал в дверь квартиры, никто не ответил. Я постучал еще раз, а затем подергал ручку. Дверь была заперта, но почему-то меня это не удовлетворило. Я не думала, что он мог уйти, не сказав мне.


"Джил!’ Я позвал — не слишком громко, но достаточно громко, чтобы быть услышанным. ‘Джил, это я. Я знаю, что ты там.


В чем дело?'


Я ждал. Прошло десять или пятнадцать секунд, но затем я услышал, как кто-то двигается в квартире, и я знал, что он подходит с другой стороны двери. Он по-прежнему ничего не говорил.


"Впусти меня, Джил", - сказал я нормальным голосом. ‘Я знаю, что ты там - почему ты не впускаешь меня?"


"Прости, Энн", - сказал он, наконец. ‘Я не могу тебя впустить".


"Почему бы и нет?"


"Мне нехорошо. Ничего страшного— просто простуда, но я не хочу, чтобы ты подхватила ее. Через день или два я буду в порядке. Я приеду к тебе, как только буду уверен, что со мной все в порядке. Прости, что не смог связаться.'


"У тебя не такой голос, как будто ты простужен", - сказал я. Это была правда. Его голос был нормальным. Его ns не походил на ds, а ms не походил на bs.


"Это не такая простуда", - сказал он. ‘Она у меня в горле и на груди’. Он кашлянул, но для меня это прозвучало как натужный кашель, введенный для придания правдоподобия его утверждениям.


"Неважно, какая это простуда", - сказал я ему. ‘Я все равно подхватил бы ее, не так ли? Я, вероятно, уже подхватил".


"Нет смысла рисковать", - сказал он, но быстро добавил: "У тебя простуда? У тебя болит голова или горло?"


"Нет", - сказал я. ‘Я чувствую себя прекрасно’. "Просто голоден", - добавил я про себя. "Жажду твоей сладкой красной крови". И тут я вспомнила, о чем спрашивала его раньше, и запоздало поняла, что он имел в виду — о чем он, должно быть, думал. Он совершенно неправильно понял, что произошло после того, как мы занялись любовью. Он неверно истолковал чувства, которые испытал, когда я сосала его кровь. Это казалось ужасно несправедливым.


- Вы думаете, что заразились, не так ли? - Что? - спросил я слабым голосом. ‘ Вы думаете, что подхватили один из ваших психотропных вирусов.


Я хотел сказать ему, что это неправда, что то, что он чувствовал, когда я высасывал из него кровь, и то, что он чувствует сейчас, не имеет ничего общего с его вырезанными мозгами и бешеными кроликами, но я понял, что он мне не поверит. Он будет цепляться за свою собственную интерпретацию, что бы я сейчас ни сказал, пытаясь убедить его, что все было совсем по-другому и совсем не так, как он себе представлял.


"Нет", - сказал он. ‘Черт возьми, я знал, что нам не следовало заводить этот дурацкий разговор. Теперь каждый раз, когда я чихну, ты будешь думать, что я сам заразился. В лабораториях все совершенно безопасно, Энн. Мы действительно очень осторожны. Никто не может заразиться. Это просто простуда: совершенно обычная простуда. Черт возьми, Энн, сейчас декабрь, а я в чужой стране — у меня нет никакого запасенного иммунитета к вашим местным насекомым. Все американцы простужаются, когда приезжают зимой в Англию.'


"Если у меня иммунитет, ’ сказал я, - тогда нет причин, по которым вы не должны меня впускать".


"Это бессмысленный риск", - сказал он. ‘Черт возьми, Энн, я не хочу быть трудным, но я действительно сейчас не чувствую себя общительным. Я ненавижу болеть — это так противно. Дай мне прийти в себя, пожалуйста. Увидимся очень скоро. Это займет два дня, максимум три. Пожалуйста, Энн. Мне жаль.'


Это была просьба , что сделал это. Это заставило меня почувствовать, что мне пришлось пройти, каким бы неразумным или ненавистен он был. Я почувствовал себя задетым. Какой бы ни была правда, подумала я, он не должен был отвергать меня. Он не должен был отгораживаться от меня. Он не имел права так поступать, учитывая, кем мы были друг для друга. Даже если бы это был просто секс, он не должен был отгораживаться от меня. Это было некрасиво. Но он сказал "пожалуйста", и я ушла.


Раньше я не был особенно голоден, но аппетит всегда обостряется, когда то, что тебе нужно, больше не находится в пределах досягаемости. Я думала, что могу получить его кровь в любое время, просто позволив ему трахнуть меня, и я считала само собой разумеющимся, что он всегда будет хотеть трахать меня, может быть, не каждую ночь, но по крайней мере два раза в неделю. Я никогда не думала, что он может просто уйти от меня — и если бы мне когда-нибудь пришло в голову, что была какая-то опасность, что я ему в конце концов надоем, я бы просто предположила, что опасность исчезнет, как только он познакомится с настоящее удовольствие, до истинного и неподдельного экстаза.


Пока я в оцепенении брела по кампусу, я начала задаваться вопросом, понравилось ли ему это вообще. Возможно, подумала я, у мужчин все по-другому. Возможно, все было по—другому для тех, кто не пошел на это с открытыми глазами - для тех, кто не выбирал предлагать свою кровь для питья. Я попыталась вспомнить, как он выглядел, и подумала, не могла ли я ошибиться, прочитав выражение его лица.


Сам того не желая, я забрел в сад маркиза Мембери и остановился, прислонившись к стволу дерева, в ожидании. Это был всего лишь дуб, такой же, как любой другой дуб, ничего необычного или тропического. Небо было однообразно серым, и я чувствовал, что все огромное облачное одеяло давит на меня.


"Малдуриве", - тихо сказал я. ‘Где ты, Малдуриве?"


Не было ни того, кто отвечал шепотом, ни фигуры в черном плаще в тени вечнозеленых деревьев.


Я знал, что не должен связывать эти два события. В конце концов, было светло, и на тропинке ярдах в тридцати от меня было много людей. В любом случае, у Малдуриве должна быть своя жизнь, чтобы вести ее, — собственные проекты, которые занимали бы его время. Я знала, что не должна задаваться вопросом, не бросил ли он меня, как Джил, потому что, в конце концов, Джил этого не делал ... не совсем.


Я оставалась там до тех пор, пока холод не начал просачиваться сквозь мою куртку с капюшоном и свитер, и моя блузка не стала казаться мне слоем льда на лопатках. К тому времени свет сменился с серого цвета линкора на мрачный цвет лучшего папиного костюма. Я возобновил прогулку до того, как зажглись лампы, зная, что не хочу смотреть на них снизу вверх, когда они загораются розовым и медленно становятся оранжевыми. Я знал, что совы будут прятаться в сердце каждой электрической лампочки, и мне даже не хотелось оставаться одному в своей комнате, где свет был чище, ровнее и совсем не угрожал.


Я поужинал, как обычно, в столовой, но не смог съесть много, а то, что я съел, вообще никак не утолило мой голод. После этого я пошел в общую комнату и посмотрел телевизор, хотя шел всего лишь час сериалов и я совсем не мог сосредоточиться.


Что я буду делать, подумал я, если Джил больше не захочет меня видеть? Что я сделаю для блада?


Однако, когда я по-настоящему задумался об этом, я понял, что это вовсе не проблема. В кампусе было полно парней, настолько отчаянно жаждущих заработать очки, что они трахали что угодно с влажной щелью между ног, будь оно худым или толстым, независимо от того, будет ли оно лучше смотреться с пакетом на голове, было ли в этом удовольствие или это было просто как съесть пачку чипсов. Я понял, что могу сколько душе угодно питаться всеми известными человеку группами крови, и что как только разнесется слух, что я развратник, который все испортит, они выстроятся в очередь у моей двери.


Мне не нужен был Гил; Мне вообще не нужен был кто-то особенный, и если бы я не беспокоился о том, чтобы у меня был кто-то особенный, мне даже не нужно было ставить кого-либо перед выбором жить или умереть. Я мог бы питаться сколько душе угодно, и никто бы не пострадал. Случилась бы небольшая эпидемия анемии, но таблетки железа были достаточно дешевыми.


Приятно иметь кого-то особенного, подумал я, но ты можешь жить и без любезности, если придется.


Я понял, что даже без вежливости это все равно не было бы неправильно. Они все будут умолять об этом, и все они будут благодарны, когда получат это. Они бы не знали, что это такое, но они бы знали, что им это нравится, и я бы не причинил им никакого вреда — по правде говоря, нет.


Я не хотела, чтобы все было так. Я хотела заполучить Гила не потому, что любила его - я не очень любила—


но просто потому, что я выбрала его, или была выбрана им. У меня, по крайней мере, сформировалась какая-то связь с ним, которая заставляла меня хотеть его крови, а не чужой, и заставляла меня хотеть дарить радость ему, а не другому. Мы что-то значили друг для друга. Но если бы я не могла заполучить Джила...


Я могла бы заполучить любого, кого захочу.


Недостатка в молодой крови не было. Ни здесь, ни где бы то ни было.


Я сидел в затемненной комнате, прячась в тени, смотрел на мерцающий экран телевизора и понимал, что слева и справа от меня, передо мной и позади меня были потенциальные жертвы.


Все, что мне нужно было сделать, это позволить одному из них угостить меня выпивкой, улыбнуться и позволить ему безумно кайфовать от идеи отвести меня обратно в свою комнату.


Это было бы легко.


Через некоторое время я поднялся к себе в комнату, один. Мой голод снова потерял остроту, теперь, когда я знал, как просто было бы ответить на него. Я мог бы кое-что сделать, но не захотел. Какое—то время я пытался читать - обычный роман, ничего тяжелого, — но он был плоским и безвкусным, и я не мог отделаться от мысли, что Гил лежит на своей кровати и плохо себя чувствует. Я тоже не могла не думать о Малдуриве и о том, как было бы невероятно хорошо предложить ему свою кровь, чтобы он гладил меня, разжижал мою плоть и будоражил мою душу.


Я лег спать раньше обычного, но заснуть было трудно. Надо мной и подо мной было слишком много других комнат, а за моей дверью был коридор, по которому люди постоянно ходили взад и вперед. Я слышал взволнованный голос Карен, эхом отдающийся от стены между нашими комнатами.


Хотя шторы у меня были задернуты, грубая ткань вся светилась желтым светом электрической лампочки, которая находилась не более чем в дюжине футов от моего подоконника.


Сначала я старался держать глаза закрытыми, чтобы их не привлекало это свечение, потому что боялся того, что могло скрываться в нем, готовое наброситься. В конце концов, однако, я открыла глаза и намеренно посмотрела на занавеску, любопытствуя узнать, что произойдет.


В конце концов, сказал я себе, я вряд ли мог бы не смотреть на свет всю оставшуюся жизнь, и это был такой слабый, рассеянный свет, что он, конечно, не представлял никакой угрозы. Неужели совы действительно могут быть такими страшными, спросил я себя, учитывая, что до сих пор они только и делали, что пялились на меня и дразнили?


С моей стороны было не особенно смело смотреть на свет, потому что это был очень тусклый, приглушенный свет, и я не особенно испугался; за четыре коротких недели я стал более храбрым человеком и более любопытным. Итак, я смотрел на сияние за занавеской и не прилагал никаких усилий, чтобы помешать себе смотреть сквозь занавеску, в самое сердце света. Я помню, как довольно педантично говорил себе, что, если случится худшее, я всегда смогу попрактиковаться в другом навыке, который, по словам Малдуреве, я теперь смогу развить: искусстве растворяться в тени, растворяться во тьме.


Из сердца света на меня смотрели таинственные глаза.


Сначала я был встревожен проницательностью их взглядов и их очевидной враждебностью. Но потом я начал задаваться вопросом, действительно ли они были такими злобными, какими казались, или это была просто видимость. Учитывая, что они не были людьми, почему я должен предполагать, что смогу точно прочитать выражение их лиц? Конечно, были когти, которые, казалось, тянулись ко мне точно так же, как и двумя ночами ранее — но даже это протягивание казалось теперь менее мстительным, менее презрительным, менее угрожающим.


"Вы не можете прикоснуться ко мне", - прошептала я, не зная, слышат ли они меня или я должна надеяться, что они не могут. ‘Я неуязвима. Я вампир, и мне нельзя причинять боль. Больше нельзя. У меня есть все, что мне нужно, даже если я не могу получить все, что хочу.'


Совы не ответили. Фактически, они исчезли. У них не было субстанции.


Я почувствовал, как у меня в животе лопнул пузырь газа, и проклял смущение, которое это вызвало у меня. Голод все еще был там, постоянный и неудовлетворенный. Это было не больно, просто там. В конце концов, это не помешало мне заснуть, но это посылало мне тревожные сны.


OceanofPDF.com

12


Хотя сны стерлись из моей памяти через несколько минут после пробуждения, они оставили неприятный след. Я знал, что это были не настоящие и ужасающие кошмары, но они доставляли дискомфорт. Я чувствовал себя неловко и раздраженно, потому что был уверен, что они были неловкими в своем сюрреализме, каким часто бывают мрачные сны.


Я проснулся с головной болью, которая не проходила, пока я умывался, одевался и чистил зубы. Я спустился позавтракать, но не смог съесть ничего, кроме кукурузных хлопьев и холодного молока.


Мне потребовалось на удивление много времени, чтобы догадаться, что я, возможно, подхватила простуду Джила. Почему-то я предполагала, что превращение в вампира сделает меня неуязвимой для обычных болезней. Либо предположение было неверным, либо я еще недостаточно вампир.


Когда я понял, в чем дело, мои чувства были странно смешанными. Обычно я терпеть не могла простуду, потому что, казалось, никогда не могла избавиться от нее, и страдания иногда растягивались на десять-двенадцать дней; но в тот момент самой главной мыслью в моей голове было то, что теперь Джил придется впустить меня. Теперь, когда мы оба были инфицированы, у него не было никаких серьезных причин говорить мне уходить. В любом случае, похоже, это была не особенно сильная простуда.


Холодная погода отступила, как и предсказывал прогноз погоды, который я видел по телевизору накануне вечером. Хребет высокого давления поднимался с юга за быстро перемещающимся минимумом, и ветер приносил теплый воздух откуда-то из района Канарских островов. Вокруг все еще были облака, но они были белыми и пушистыми, а небо за ними было павлиньего цвета. Я вспотел в своем пальто, когда пересекал кампус, но не мог сказать, было ли это следствием несезонной погоды или вируса, который я подхватил. Улицы казались ярче, чем я когда-либо видел их раньше.


Я опустил глаза; я не осмеливался взглянуть на солнце.


Я взбежал по лестнице и постучал в дверь Джила, крича: ‘Джил, это я. Впусти меня.’ Затем я прислушалась, ожидая, что он прошаркает по полу, чтобы встать с другой стороны. Сначала было то же самое молчание, порожденное нерешительностью, пока он раздумывал, не стоит ли ему притвориться, что его здесь нет, — но он знал, что я знаю, что он был там, и в конце концов он подошел к двери.


"Мне еще не лучше", - крикнул он.


"Это не имеет значения", - сказал я. ‘У меня это тоже есть".


Снова воцарилось молчание, пока он обдумывал последствия этого ответа. Я знала, что он задавался вопросом, не говорю ли я это просто для того, чтобы заставить его открыться, и это меня задело. Он должен был доверять мне, подумал я. Учитывая все, что мы значили друг для друга, он должен был верить, что я не скажу ему откровенную ложь.


"У меня действительно все в порядке", - сказал я ему. ‘Болит голова, горло. Насморка пока нет, но я вроде как чувствую, что он усиливается. Я вообще не думаю, что это местный жук. Может быть, вы привезли его с собой из Калифорнии. Может быть, он распространится по югу Англии.'


Я пошутил. Я знал, что вирусы так долго не бездействуют. Во всяком случае, обычно.


Он отпер дверь и впустил меня. Я представляла, что он будет стоять там в халате с печальным видом, возможно, даже сжимая грелку, но это было не так. Он был полностью одет. Он действительно выглядел немного бледным, и его глаза были налиты кровью, но нос не был красным.


"Я приготовлю чашечку кофе", - небрежно сказал он. Казалось, он не был рад меня видеть. Он выглядел встревоженным и настороженным. Я подумала, что ему следовало приложить больше усилий, как бы плохо он себя ни чувствовал. В конце концов, я была его любовницей, и он не видел меня целых два дня.


Когда он вернулся с кухни с кофе, он спросил: ‘В кампусе эпидемия? Все заболевают?"


"Нет, насколько я знаю", - сказал я.


Я видел, что у него были смешанные чувства по поводу ответа, как будто это могли быть плохие новости, а могли и хорошие. К тому времени я понял, в чем дело. "Ты боишься, что это что-то из лабораторий, не так ли?’ Спросил я. ‘На самом деле ты в это не веришь, но решил затаиться на всякий случай. Теперь и у меня она есть, и ты беспокоишься, вдруг она сбежала. Ты действительно думаешь, что она может взбунтоваться, не так ли?'


Он покачал головой. ‘ Тот факт, что у тебя это тоже есть, делает еще более вероятным, что это всего лишь обычный жук. Это подавляющая вероятность. Умом я это понимаю, но...


"Я полагаю, люди, работающие с динамитом, выпрыгивают из своей шкуры каждый раз, когда кто-то открывает пакетик с хрустящей корочкой", - сказал я, намереваясь утешить себя, отнесясь ко всему этому легкомысленно. Но мы оба помнили, как яростно он отрицал, что его работа сделает его чувствительным. Ему было стыдно, что он не смог последовать собственному совету и не смог полностью оправдать собственные ожидания.


"Даже если бы это был кто-то из наших", - защищаясь, сказал Джил, ‘ "это все равно всего лишь вирус. Худшее, что может случиться, - это несколько плохих снов. Тебе снились какие-нибудь дурные сны, Энн?'


"Не хуже, чем я ожидал в ту ночь, когда у меня началось заболевание", - сказал я ему. У меня не было ни малейшего беспокойства по поводу Малдуриве. Я уже перестал беспокоиться о том, что он может быть всего лишь галлюцинацией. Он был достаточно крепким, и он был рядом слишком долго, чтобы быть продуктом какого-то глупого лихорадочного сна. Меня больше беспокоила возможность того, что Гил списал то, что произошло между нами две ночи назад, на симптом своей болезни. Я хотела показать ему, что это не так, и я тоже хотела его крови. Но я знала, что если начну заниматься им сейчас, он просто утвердится во мнении, что это вирус виноват в его чувствах, а вовсе не я.


Однако, потягивая кофе, я начал задаваться вопросом, может быть, это совсем плохо.


Может быть, подумал я, это облегчит ему задачу в краткосрочной перспективе. Возможно, это был способ заставить его привыкнуть к правде, пока он был настороже, чтобы в долгосрочной перспективе ему было легче принять то, что с ним происходило. Я не хотел, чтобы он умирал, и я не хотел покидать его, чтобы отправиться на охоту за другой добычей. Я хотел, чтобы он выбрал жизнь, решил стать вампиром, и я подумал, что ему было бы намного легче сделать этот выбор, если бы его можно было убедить, так или иначе, что вампиры существуют. Пока он был Джилом, умным ученым, Джилом, разбирающимся в улицах Калифорнии, Энн, увядшей розе северной Англии, было нелегко убедить его в этом, и если был какой—то способ привлечь к делу обычную простуду — или, точнее, его опасения по поводу того, что его конкретная простуда ни в коем случае не была обычной, - то я должен это сделать.


"Что, если это эпидемия?’ - Спросил я, обдумывая это. "Что, если из вашей лаборатории сбежало что-то, что охватит кампус, а затем и весь мир?"


"Даже если бы это было что-то из лаборатории, - сказал он, - что само по себе является ударом из миллиона к одному, шансы все равно велики против того, чтобы оно нанесло какой-либо ущерб вообще, даже если бы оно могло распространиться — чего оно почти наверняка не могло бы. Если бы это было что-то из лабораторных исследований, это не был бы вирус обычной простуды, созданный естественным отбором для максимальной заразности, независимо от того, какие симптомы он вызывал.


Это была бы слабость, которая, вероятно, не могла бы перейти от одного человека к другому без очень интимного контакта. У меня не было интимного контакта ни с кем, кроме тебя. В последнее время - нет.'


Он посмотрел на меня, как мне показалось, как-то странно, хотя, возможно, это были просто его налитые кровью глаза. Я не могла не задаться вопросом, были ли у него подозрения по поводу того, что я встречаюсь с кем-то другим. Я также не мог не задаться вопросом, обладал ли Малдурив какой-либо врожденной устойчивостью к вирусам нашего мира, или они могли быть для него такими же смертельными, как земные бактерии для марсианских захватчиков Герберта Уэллса. Это была по-своему ужасная мысль, но в то же время и комичная, потому что я ни на мгновение не мог в это поверить. Я, должно быть, очень слабо улыбнулась, подавляя смешок, потому что Гил, похоже, не думал, что моя реакция на его провокационное замечание была такой, какой можно было желать.


"Черт возьми, Энн, ’ сказал он, ‘ нам не следовало этого делать. Мы просто заводим друг друга. Я думал, что полностью готов зайти вглубь и поработать с этими вещами, но, возможно, мне нужно больше практиковаться в контроле над своими тревогами. Я не знал, что это так поразит меня, когда я впервые подхватил клоповник. Боже, я такой глупый.'


"Может быть, вам лучше позвонить профессору Вайнерсу, - сказал я, - и убедиться, что он чувствует себя на вершине блаженства".


"Нет’, - решительно сказал он. ‘Это должно прекратиться прямо здесь и сейчас. Мы должны перестать пугать себя этими жуткими маленькими шутками. Давайте просто доведем это дело до конца. Не пора ли тебе пойти домой и лечь спать?'


"Все не так плохо", - сказал я. "Ты не хочешь, чтобы я остался?"


"Я знаю, это немного невежливо, ’ сказал он, ‘ но когда мне нехорошо, я действительно предпочитаю побыть один. Если бы я мог, я бы просто заполз в нору и застегнул ее за собой. Дело не в том, что я не ...'


Он остановился, прежде чем сказать: ‘Люблю тебя". Он всегда так делал. Я не знаю почему. Это не могло быть из-за недостатка практики в нежном искусстве лжи. Он был на пять лет и несколько месяцев старше меня и хорошо усвоил теорию о том, что нормально говорить девушке все, что угодно, если у тебя есть шанс добиться успеха с ней. Почему он так неохотно говорил, что любит меня? Я могла бы сказать ему это.


"Я могу заставить тебя почувствовать себя лучше", - сказал я ему.


"Я действительно не в настроении к этому", - сказал он.


"Я не это имел в виду", - сказал я ему. Я встал, подошел к его креслу и посмотрел на него сверху вниз. Мне было страшно, потому что я не был до конца уверен, что смогу это сделать, но я знал, что должен попытаться. Я должен был подумать о Малдуриве — поставить себя на его место — и изо всех сил поверить, что мои глаза обладают магической гипнотической силой. Я должен был выбрать, чтобы иметь возможность делать то, что я должен был делать.


Я посмотрел ему прямо в глаза и сказал: ‘Доверься мне, Джил. Ничего не делай — просто доверься мне’. Я произнес это не как вопрос, а как приказ. Я не хотел никаких уверток, никаких колебаний. Я смотрела ему в глаза и пыталась быть настоящим вампиром: безвкусной ламией; харизматичной роковой женщиной. Я пытался поймать его и удержать, несмотря на его болезнь, несмотря на его нежелание. Я пыталась дотянуться до него, призвать всю его молодую кровь из глубин его существа, полностью овладеть любыми остатками похоти, которые были в нем.


Он посмотрел на меня, озадаченно нахмурившись. Но затем хмурость начала исчезать, сменяясь неуверенностью другого рода. Он посмотрел мне в глаза с благоговением. Он не понимал, что видит, но знал, что я больше не просто Энн. Он знал, что я нечто большее, и я была рада. Я не совсем понимал, как отчаянно мне нужно, чтобы кто-то другой мог видеть меня и знать, что со мной произошла чудесная метаморфоза.


Когда Гил посмотрел на меня с благоговением в глазах, я поняла, что все будет в порядке.


Затем я наклонилась, чтобы поцеловать его в шею. Отметина все еще была там, размером с кусочек мочи, синий становился фиолетовым и желтым. Это было красиво и нежно, и я почти видел, как плоть размягчается в ожидании моей ласки.


Я поцеловала его и удерживала поцелуй достаточно долго, чтобы убедиться, что он не сопротивляется, а затем, очень осторожно, начала пить. Я не знала, вызовет ли это все те приятные чувства, на которые он был способен, учитывая, что я должна была продолжать без какой-либо существенной прелюдии, но я знала, что он полностью проснулся, и я знала, что он мог бы сказать себе, если бы ему от этого было хоть немного легче, что это был всего лишь бредовый сон, всего лишь галлюцинация, всего лишь какой-то заблудившийся психотропный белок, веселящийся в синапсах его одурманенного мозга.


Для меня это было лучше, чем в первый раз. Мой голод был не таким жадным, но на этот раз я знал, чего ожидать. Предвкушение вкуса добавило удовольствия от завершения. Я смогла больше расслабиться, упиваться восхитительным ощущением его крови, текущей в мой рот, в мое внутреннее существо.


Я полагаю, мы не были в идеальном положении, я стояла, а он сидел, но это не имело значения. Ощущения, связанные с притоком крови, вытеснили все остальные и заставили меня воспарить ввысь, как воздушного змея. Это было невероятно красиво, бесконечно приятно.


Возможно, я выпил слишком много. Когда я остановился и осторожно отстранился, его налитые кровью глаза остекленели. Рана на его шее была зловещей и уродливой, блестящей от непролитой крови. Он откинулся в кресле, как брошенная кукла. Его глаза все еще были открыты, но он больше не был полностью в сознании.


На одно ужасное мгновение я подумал, что он, возможно, даже мертв, но затем он снова начал дышать, неровно, но с силой. Я видел, как рана исчезает, как будто она затягивается сама по себе. Казалось, что на этот раз опытная плоть лучше знала, как выполнять работу по самоисцелению, стирая записи о том, что с ней было сделано.


Я чувствовал головокружение, опьянение, сытость.


Всю свою жизнь я испытывал трудности из-за плохого аппетита. Я никогда не хотел есть так много, как этого хотели от меня другие люди, потому что я никогда по-настоящему не хотел быть сытым. Чувство сытости, в обычном смысле нагружения желудка, никогда не казалось мне приятным ощущением; это всегда было своего рода дискомфортом. Сейчас все было по-другому.


Это было совсем другое дело.


"Джил", - тихо сказал я.


Он услышал меня, но не ответил. Его единственным ответом было слегка изменить позу, расслабиться еще больше. Он позволил своим встревоженным, пристально смотрящим глазам с благодарностью закрыться. Он выглядел так, словно мирно погрузился в блаженный сон. На самом деле на его лице не было улыбки, но он был спокоен и безмятежен. Он был одержим удовольствием; я нисколько в этом не сомневался.


"Я же тебе говорила", - сказала я, задаваясь вопросом, прозвучат ли эти тихо произнесенные слова как бестелесный шепот ему на ухо, проникающий в его мирный сон с окраин существования. ‘Я говорил тебе, что могу заставить тебя почувствовать себя лучше. Пока ты можешь думать об этом как о повторяющемся сне, если хочешь. Вы можете познакомиться с ней поближе на этих условиях — научитесь любить ее на этих условиях.


Думайте об этом как о прекрасной и драгоценной галлюцинации, о чем-то лучшем, чем когда-либо могла предоставить вульгарная реальность. Когда ты научишься любить это на таких условиях, как же ты будешь рад узнать, что это все-таки реально! Как ты будешь безмерно благодарна, узнав, что на Небе и Земле есть нечто большее... и тебя не испугают совы, Джил. Только не ты. Ты сможешь справиться с ними. Мы справимся с ними вместе. Теперь мы одно целое.'


Затем я облизал губы и оставил его восстанавливать силы. Я чувствовал себя абсолютно нормально. Моя головная боль прошла, и мое горло чувствовалось совершенно нормально. Весь мир был в более четком фокусе, и я шел по воздуху.


Я понял, что у меня вообще не было вируса — что все, что у меня было, - это затаенное беспокойство, которое вызвало симптомы отмены гораздо раньше, чем это было необходимо. Возможно, подумал я, вампирической неуязвимости, в конце концов, достаточно для отражения таких вульгарных недугов, как обычная простуда. Когда Гил сделал свой выбор, а я был уверен, что он должен это сделать, он тоже мог перестать беспокоиться о возможности из миллиона к одному. Он тоже мог быть сильным, счастливым и полноценным.


Несмотря на то, что солнце все еще светило, прокладывая неустойчивый курс сквозь проплывающие облака, сияя так, словно на дворе июнь, а не декабрь, я не чувствовал, что глаза сов были устремлены на меня в этот конкретный момент, или что их крошечные коготки обладали какой-либо силой, способной уколоть мое сердце и разорвать душу.


OceanofPDF.com

13


В тот день у нас была лекция о первой медитации Декарта. Я ожидал, что это будет скучно, и в каком-то смысле так оно и было, но я проявлял такой интерес ко всему, что не мог не ввязаться в спор. Я полагаю, что постепенно превращался в философа в результате непрекращающихся атак доктора Грея на мой поток сознания.


Я не мог поверить, что кто-то может быть таким умопомрачительно глупым, как Декарт, который намеревался сомневаться во всем настолько успешно, что свел сферу несомненного к простому факту существования сомневающейся мысли, а затем быстро вернул всю проклятую вселенную на место, такую же красивую и сияющую, как всегда, просто придя к абсурдному выводу, что Бог не стал бы ему лгать. Интересно, мог ли это быть тот же самый Бог, который приказал Аврааму принести в жертву своего сына, а затем сказал: "Извини, Эйб, я просто пошутил"? Был ли это тот же самый Бог, который убил первенца Египта, невинного или виновного, просто чтобы подчеркнуть то, чего не смогли достичь все его другие бедствия? Был ли это тот самый Бог, который двигался такими таинственными путями, что все философы и логики в мире не могли понять, что он должен был делать, или как, или почему?


Доктор Чэпмен, конечно, пытался снять Декарта с крючка. Он предположил, что это был просто способ драматизировать тот факт, что был минимальный акт веры, связанный с предположением, что мир явлений был разумно связан с вещами такими, какие они есть. Декарту приходилось быть дипломатичным, отметил доктор Чепмен, учитывая, что он жил в то время, когда обвинения в ереси могли быть опасны для здоровья человека. Полагаю, доктор Чепмен был прав, но в тот день у меня не было компрометирующего настроения. Я был полон собой и кровью Джил. И я думал, что знаю гораздо больше, чем Декарт или доктор Чепмен, о реальности, стоящей за миром видимостей, и о том, какие могучие безумства могут быть скрыты маленькими скачками веры. Гордость, как напомнил бы мне папа, уходит раньше...


Я никогда не мог поверить в Бога, хотя мама и папа, которые сами не ходили в церковь, заставляли меня ходить в воскресную школу, пока мне не исполнилось одиннадцать. Шэрон только что отказалась идти, но в своей более послушной манере я избежал суеты и просто отказался верить ни единому слову, которое услышал. Мне было гораздо легче поверить в этого злобного демона, который, возможно, создал весь мир как безумную мечту, просто чтобы одурачить бедного старого Декарта — и я не мог найти в своем сердце ни капли сочувствия к Декарту, который, очевидно, не чувствовал того же.


Естественно, я ничего не сказал доктору Чепмену. Из-за меня он мог потерять место в своих пожелтевших записях, и он бы этого не оценил.


В каком-то смысле я все еще ходил в воскресную школу.


После лекции Синтия схватила меня за пуговицу и сказала, что хочет спросить меня об эссе, которое мы готовили для следующего урока доктора Грей. Полагаю, она спросила. Она также, как выяснилось, хотела спросить мое мнение обо всех лекторах, обо всех философах, о которых они читали лекции, обо всех социальных проблемах, от которых в настоящее время страдают север Англии, юг Англии и остальной мир, и обо всем остальном, что она могла придумать, чтобы поддержать разговор.


От нее просто невозможно было отделаться. Я ни за что на свете не смог бы удержаться, чтобы не пригласить ее к себе в комнату на чашечку кофе и долгую беседу.


Сначала я подумал, что она, возможно, пытается соблазнить меня, и задумался, должен ли я быть удивлен, польщен или оскорблен, или понемногу от всех трех — но я не испугался. Даже несмотря на то, что возможность получить предложение от лесбиянок была слишком немыслимой, чтобы фигурировать в длинном списке страшных предупреждений, которые мама и папа сделали, прежде чем согласились помахать на прощание своей дорогой дочери, я не испугалась. Я просто подумал, сильно ли будет отличаться по вкусу кровь Синтии от крови Джил, и может ли она быть полезным человеком для воспитания, учитывая, что Джил однажды превратится в вампира и станет для меня такой же бесполезной, какой я быстро становлюсь — возможно, уже стала — для Малдуриве.


В конце концов, я понял, что она вовсе не горела желанием лечь со мной в постель. Она просто была одинока и неуверенна. Она просто хотела с кем-то поговорить и побыть рядом. Она была на десять лет старше меня, но не так уж сильно отличалась. Ее самоуверенность была такой же случайной, как и лишняя плоть, которая окружала ее небогатую фигуру; она просто росла там годами, совершенно не обращая внимания на то, была ли она привлекательной, полезной или хорошо продуманной. В университете она чувствовала себя не в своей тарелке. Она отчаянно боялась, что не справится с работой, с экзаменами, которые однажды замаячат на горизонте, и с самой жизнью.


Я был поражен — не столько открытием, что она так облажалась, сколько тем фактом, что она пришла ко мне за утешением и моральной поддержкой. К мне!


"Ты умен", - сказала она пораженно и, возможно, не искренне. ‘Я вижу это.


Умнее меня. Когда я была в твоем возрасте, у меня была бесперспективная работа, и я радовалась, что была на шестом месяце беременности, хотя мой парень исчез, потому что это был пропуск с работы. Билет со сковородки в огонь, как оказалось — не то чтобы я был бы сейчас без Джанин, ты понимаешь. Она - все, что у меня есть, благослови ее Господь. Она не хотела быть неловкой. Это просто ее возраст. Нелегко быть матерью-одиночкой, и это не стало легче, когда я решила перестать притворяться, что могу строить отношения с мужчинами, и вышла замуж. Я не понимал, насколько умны люди, пока не приехал сюда. Твои эссе в десять раз лучше моих, и доктор Грей не собирается делать из тебя дурака так, как он делает из меня дурака неделю за неделей.'


Я старался издавать правильные звуки. Я пытался рассказать ей обо всех своих тревогах и чувстве неполноценности. Впервые в жизни я почувствовал искушение заявить, что у меня нервная анорексия, а не просто худоба, чтобы она вспомнила, что в мире есть одна проблема, которой у нее нет. Я думаю, ей бы понравилось, если бы я мог присоединиться к ее долгому, жалобному вою. Это было то, чего она ожидала от меня.


У меня получилось не очень хорошо. Я не думаю, что у меня когда-нибудь получилось бы очень хорошо, но если бы она пришла ко мне четырьмя или пятью неделями раньше, я бы, по крайней мере, смог разумно признаться в собственной неадекватности. При таком положении дел было уже слишком поздно для этого. И при таком положении дел я знал, что способен сделать гораздо больше, чем заплатить ей фальшивыми монетами. Я знал, что у меня есть сила спасти ее, сила подарить ей настоящую радость и настоящую силу. Но я не мог сказать этого — не сразу. Я еще не был готов к дальнейшим осложнениям, когда мне все еще приходилось иметь дело с Джил. Поэтому вместо этого я попытался оправдать ее ожидания. Я сказал ей, что на самом деле я не очень умен, и что я тоже чувствую себя не в своей тарелке, и что я думаю, что это было невероятно храбро - попытаться пройти курс, пока у нее маленькая девочка еще учится в начальной школе, и что я был уверен, что со временем все будет хорошо. У меня просто не очень хорошо получилось.


Уходя, она поблагодарила меня, сказала, что я помог ей почувствовать себя лучше, извинилась за то, что причинила мне боль, и спросила, может ли она прийти еще как-нибудь.


Я сказал, что это нормально, и это хорошо, и это не было проблемой, и да, конечно.


Все это было бессмысленно. Все это было пустой болтовней, лицемерием, ритуалом. Я мог видеть это совершенно ясно.


Доктор Грей и Малдурив, вместе взятые, позволили мне увидеть все это и даже больше.


Позже, после ужина, я начал работать над своим эссе. Я пошел в библиотеку и просидел там за столом до закрытия в девять часов. Было очень спокойно. Мир и тишина всегда опускались темным плащом на библиотеку, как только бары в Холлах и Профсоюз открывались. Мне нравилось сидеть у одного из больших зеркальных окон на втором этаже, глядя в темноту, из которой я мог видеть верхушки ближайших деревьев и все огни, горящие в различных лабораториях научных блоков. Но в тот вечер я не смотрел прямо на огни, потому что не хотел портить себе настроение, видя, как совы смотрят на меня в ответ. Я концентрировался на своей работе так долго, как только мог, и когда я поднял голову и выглянул в окно, то увидел самые темные тени.


Было все еще тепло, когда я собрался идти обратно через кампус; на самом деле, было так же тепло, как и днем. Было легко представить, что в воздухе все еще витал аромат тропических цветов, принесенный с Канарских островов не очень нежным ветром. Однако поблизости никого не было. Казалось, что все находятся в закрытом помещении, заточенные силой привычки в клетки с электрическим освещением.


Когда я переходил мост, я понял, что отчаянно хочу увидеть Малдуриве. Это было не физическое отчаяние; это было подлинное стремление. Я хотела, чтобы он выпил мою кровь в последний раз, пока мое превращение еще не совсем завершено. Я хотел, чтобы это последнее событие было особенным — чтобы оно стало великолепным празднованием всего, что было, и всего, что еще впереди. Я хотел, чтобы оно было медленным, чтобы я мог насладиться им. Я хотел иметь возможность запечатлеть это в своей памяти так глубоко, чтобы это никогда не могло быть стерто простым забвением, чтобы это было у меня навсегда, чтобы я дорожил этим.


Я остановился у леса и вгляделся в деревья, в замысловатую паутину многочисленных теней.


Я подождал несколько секунд, затем сошел с тропинки и шагнул в их темные и нежные объятия. Я был уверен, что Малдуриве был там, ждал - ждал, когда я приду к нему. Я был уверен, что он был так же полон энтузиазма, как и я, сделать нашу последнюю встречу незабываемой, создать эмоциональную связь, которая связала бы нас навечно, пока мы оба будем живы, независимо от того, где мы могли бы бродить в поисках свежей крови для поддержания нашего чудесного существования.


Тени нежно ласкали меня. Я подумала, может быть, он прячется, немного дразнит меня.


Затем, без предупреждения, рука в перчатке зажала мне рот.


Перчатка была сделана из грубой шерсти, и она была влажной и грязной. Я почувствовал вкус чего-то землистого, когда пальцы попытались зажать мне рот и заглушить голос. Внезапно в мои ноздри ударила вонь — не только вонь перчатки, но и отвратительный запах изо рта. Это было довольно ужасно. Я хотела закричать, но не могла. От потрясения у меня словно вышибло воздух из легких.


Я почувствовал, как другая рука обвилась вокруг меня сзади, но эта не схватила меня. В руке уже что-то было, крепко сжатое. Я сопротивлялся, но рука была сильной, и отвратительный запах был ощутим.


"Заткнись!’ - произнес шепчущий голос у самого моего уха, настойчивый с панической силой своего приказа, хотя мне не удалось произнести ни звука. ‘Молчи, или я тебя порежу!"


Я почувствовала, как кончик чего-то острого прижался к моей шее, к тому месту, куда Малдуреве так часто целовал меня, откуда он пил мою кровь. Я знал, что это инертное стальное лезвие ножа, но на ощупь оно было похоже на коготь. Это было похоже на что-то живое, злобно жаждущее полоснуть, причинить боль, наказать.


Я закрыл глаза, охваченный ужасом, но это было бесполезно. Я мог чувствовать, как глаза смотрят на меня, обвиняя меня, ненавидя меня. От сов никуда не деться, когда они перестают прятаться на свету и выходят в тень — теплую, ласкающую тень, которая кажется такой безопасной, но таковой не является. Совы были там, и все, что им было нужно, - это немного света, чтобы их можно было увидеть и почувствовать.


Я молча звала Малдуриве. Тени были повсюду вокруг нас: его тени; его мир. Но он не пришел в ответ на мою мольбу. Тени вообще не двигались.


"Пригнись, сука!’ Слова шипели и жужжали у меня в ушах. ‘Пригнись, ты, грязная, гребаная сука".


Я не забыл, что сказал Малдуриве — что он не сможет прийти, чтобы спасти меня от сов, если они когда—нибудь схватят меня, - но я ничего не мог поделать с тем, что не верил ему. Я был абсолютно уверен, что он придет, как и раньше, выйдя из тени, чтобы спасти меня. Я думал, что знаю его лучше, чем он сам себя знал. Я выла, призывая его прийти, в безмолвных тайниках моего черепа.


Я опустилась, опускаясь так покорно, что мужчина, который держал меня, подумал, что я у него в руках, подумал, что я принадлежу ему, подумал, что он может делать со мной все, что ему заблагорассудится. Он приставил нож к моему горлу и подумал, что я сдалась, что согласилась стать его жертвой.


Он был неправ.


Как только хватка мокрой, вонючей перчатки на моем рту ослабла, я громко закричала. Я закричала изо всех сил. Я звала на помощь, и три слога имени Малдуриве разрезали темноту, как огромные когти, разрывая тени. Я закричал, как мог бы закричать демон, с яростью, а также ужасом и боязнью боли.


Я почувствовал боль, которую испытывала тень. Я почувствовал, как лезвие ножа укололо меня, нащупывая мою душу.


Но это только укололо меня, и моя душа была далеко за пределами его досягаемости. Это прикосновение было намного легче, чем у Малдуриве, и хотя оно было сплошным мучением, сплошными разрывами, я знал, что на самом деле это было ничто и даже меньше, чем ничто. Я знал, что моя плоть необычна, что она может течь и заживать сама по себе, что ее нельзя уничтожить.


Все было бы хорошо, если бы острие стального лезвия каким-то образом не наполнило мои глаза кинестетическим светом. Все было бы хорошо, если бы я смог раствориться в тени. Но я увидел ужасные глаза сов и понял, что лезвие на самом деле было когтем, и что совы прилетели, чтобы забрать меня.


Я бы рассмеялся, но был слишком занят, крича и отбиваясь. Я вцепился в сову своими тонкими руками, и когда этот мерзкий мохнатый коготь вернулся, пытаясь зажать мне рот, я укусил его так сильно, как только мог.


Даже сквозь шерстяную перчатку, пропитанную вонючей влагой и грязью, я чувствовал вкус крови. Это было не сладко — не на таком грубом ложе из грязных и спутанных волокон, — но достаточно вкусно. Своими пальцами, растопыренными, как когти на когте, я нащупала его глаза, эти ужасные вытаращенные глаза, которых я не могла видеть. Я хотела разорвать расчленителя, вселить ужас в ужас... проливать кровь, в любом количестве, в каком только смогу. Я хотел причинить боль тому, что причиняло боль мне, показать монстру, что я тоже монстр, обитатель тьмы, полный сверхъестественной силы и вампирской мощи.


Затем, совершенно внезапно, он исчез, порхая в темноте, его огромные крылья колотили по голым ветвям, когда он убегал. Он исчез, и я победил.


Я знала, что не причинила ему вреда — по правде говоря, нет. Я и близко не вытянула из него столько крови, сколько он вытянул из меня; это стало очевидно, когда я поднесла руки к своей шее и почувствовала рану, нанесенную ножом. Прикосновение к нему усилило боль в сто раз, но я даже не вздрогнула.


К тому времени я уже слышал, как другие люди продираются сквозь лес, и я знал, что это не совы, не уроды и не хищники, которых, словно каким-то таинственным магнитом, притягивает сад маркиза Мембери. Я знал, что они придут в ответ на мой крик.


Малдуриве не пришел — Малдуриве сказал мне простую правду, когда сказал, что не сможет прийти мне на помощь против сов, — но я все еще надеялась, что он придет в свое время, чтобы он мог успокоить мою рану своими нежными губами, и чтобы мы могли в последний раз заняться нашим особым видом любви: медленно, с любовью, томно, осторожно.


Я все еще надеялся, даже тогда.


Я знал, что теряю кровь и сознание, но все еще надеялся, что со мной все будет в порядке. Я изо всех сил старался не бояться. Я сказал себе, так сурово, как только мог, что я совсем не напуган. Я сказал себе, что Малдуриве научил меня не бояться — темноты, демонов, насилия, смерти, собственного голода.


Я знал, что теряю кровь, но я надеялся так горячо, как только мог, что это не будет иметь значения. Я думал, по своей наивности, что этой надежды может быть достаточно, чтобы спасти мне жизнь. Я не хотел умирать, и я действительно думал, что если бы я всем сердцем надеялся, что смогу выжить, то я бы жил и никогда не умирал.


Я приложила пальцы к зияющей ране у себя на шее, но ногти были похожи на когти, готовые рвать и терзать. Я только хотел остановить порез, но обжигающее прикосновение моих собственных когтей наполнило мою голову белым светом, и в центре этого света я увидел сов.


Их были тысячи, возможно, миллионы. Их глаза были яркими и пламенными, а перья подобны цветному пламени. Они наполнили меня, подхватили мою душу и вознесли ее ввысь, в свое царство ужасающего света.


Они схватили меня, заперли в клетку и оставили ждать — в полном одиночестве — пока очистительное пламя Ада не разгорится в моем сердце.


Вторичная фаза:


Лихорадка


OceanofPDF.com

1


Я думаю, в жизни каждого человека бывают моменты, когда все, что раньше казалось стабильным, устоявшимся и заслуживающим доверия, внезапно становится нестабильным, выбитым из колеи и ненадежным. Когда случается что-то подобное, это не так уж и важно; время от времени этого нужно ожидать. Это странно, но это не настолько не от мира сего, чтобы быть немыслимым. Возможно, это случалось с тобой когда-то. Возможно, ты помнишь день, когда мир переключил передачу, когда ты посмотрел в зеркало и подумал: ‘Кто я такой, в конце концов? Кто я?’ и обнаружил, что ты точно не знаешь.


Мы принимаем себя настолько как должное, что иногда не осознаем, насколько сильно изменились с тех пор, как в последний раз подводили итоги. Внезапно обнаружить, что ты стал чужим самому себе, проще, чем ты думаешь. Тебе не обязательно быть в чужой стране, отрезанным от своих родителей, старых друзей и калифорнийского солнца, хотя все это чертовски помогает. Это может случиться в любое время: сегодня; завтра; вечером в следующую пятницу. Это может произойти без предупреждения. Ты можешь просто проснуться, и это может ударить тебя, как удар под дых, что ты больше не тот человек, которым ты себя считал, и что, когда ты дойдешь до сути, ты просто не поймешь, кем, черт возьми, ты стал.


Иногда, когда я был один, я говорил себе, как будто представлялся какому-то незнакомцу. ‘Я Гил Молари’. Раньше я довольно часто так делал, как будто пробуя его на размер — не имя, а тон. Я говорил это не просто для информации, я говорил это, чтобы произвести впечатление. Я говорил это, чтобы подчеркнуть уверенность в себе и гордость. Я говорил кое-что о том, каким Гилом Молари я хотел быть: нормальным парнем; парнем, чье имя что-то значит; парнем, о котором другой парень, возможно, слышал и мог бы гордиться знакомством. Я всегда хотел быть кем-то, добиться чего-то, что вызовет уважение. Я знал, что я достаточно умен, и у меня была мотивация. Я знал, что мог бы сделать себе имя, если бы только смог найти подходящую арену, какое-нибудь перспективное поле деятельности, где можно было бы заработать имена и репутацию.


Но ты можешь ошибаться насчет того, кто ты есть. Не насчет имени, а насчет того, что оно означает. Вы можете ошибаться относительно того, кто и что вы есть, и долгое время не осознавать этого, пока до вас внезапно не дойдет, что вы стали кем-то и чем-то другим. Уверенность в себе может быть неуместной, а гордость, как сказано в Библии, может превзойти ... ну, в любом случае, ты можешь ошибаться.


Я действительно был умен. У меня было много идей, возможно, больше, чем я мог осилить. Они били меня постоянно, пока я был в лабораториях, во время скучных перерывов, которые есть у всех экспериментов: времени ожидания. Это были лучшие времена для мечтаний, для размышлений. У меня не было таких мечтаний наяву, как у Терезы ... ну, иногда, может быть ... но у меня было много более разумных мечтаний. Я записал их на полях своей лабораторной работы, как полагается делать великим ученым, чтобы позже, когда я стану кем—то, эта книга стала памятником эволюции моего гения. Это были всего лишь мечты; У меня не было никакой мании величия. У всех нас бывают мечты, не так ли? И кто из нас довольствуется обычными достижениями на арене наших мечтаний? Почему мы должны? В наших мечтах наяву мы можем быть кем угодно, и это не причиняет нам никакого вреда. На самом деле, это помогает нам сохранять уверенность в себе и гордость в наших голосах, когда мы говорим. ‘I'm ... кто угодно.'


Кто угодно.


И в тех случаях, когда мы удивляем самих себя, когда мы внезапно обнаруживаем, что мы не те, кем себя считали, у нас все еще есть наши мечты наяву, которые мы используем в качестве строительных блоков для перестройки самих себя, для создания чего-то лучшего, чем мы когда-либо были прежде, чтобы мы могли снова сказать: "Я Гил Молари", и иметь это в виду.


Это может случиться с каждым. Это может случиться и с тобой.


Сначала я, конечно, не понял, что заразился необычным вирусом. Возможно, я слишком долго сопротивлялся этой мысли. Теперь я жалею, что у меня не хватило смелости признаться в этом самому себе гораздо раньше.


Другие люди, когда они узнали о моем беспокойстве, были единодушны в том, что я слишком остро отреагировал и сделал поспешный вывод на основе неадекватных доказательств, и я вряд ли мог винить их, потому что я изо всех сил старался придерживаться того же мнения. Увы, настоящая правда заключалась в том, что я прыгнул недостаточно быстро; если бы я прыгнул, все могло бы сложиться по-другому.


Я не хотел заражать Энн. Я не хотел никого заражать. Если бы я знал, если бы я хотя бы подозревал—


Я бы сделал все по-другому. Но я не знал. Как я мог? Как кто-то мог?


Теперь, оглядываясь назад, я могу понять все значение того, что произошло, когда мы с Энн занимались сексом в последний раз, после того, как она пришла в квартиру и приготовила для нас то особенное блюдо. В то время я думал, что это просто жестокая игра воображения, но теперь я знаю, что это не так. Это была первая безумная вспышка вируса-изгоя, который обосновался в сером веществе моего мозга, выплевывая свои токсины в темные уголки моего разума.


Секс был лучше, чем обычно, и, полагаю, я должен рассмотреть возможность того, что это тоже было связано с вирусом, хотя я бы предпочел верить, что это не так. Мне хотелось бы думать, что я наконец-то начал разрушать стену беспокойства, которой Энн каким-то образом окружила себя. Тот факт, что она была готова приготовить и съесть блюдо, подтверждает эту точку зрения — я действительно пытался достучаться до нее, заставить ее расслабиться. Независимо от того, как часто она это отрицала, я был совершенно убежден, что она страдает анорексией, и поэтому ее новый интерес к еде показался мне обнадеживающим признаком того, что она, возможно, берет себя в руки. Я достаточно хорошо знал, что она еще не начала получать удовольствие от секса — что это было то, чем она занималась, потому что считала, что должна, или потому что считала, что обязана это делать, чтобы удержать меня, поддерживать во мне интерес, — но я всегда думал, что со временем она научится расслабляться и начнет получать от этого удовольствие. В тот вечер она, казалось, была на грани того, чтобы сделать это. Она казалась более уверенной, более нетерпеливой, более выжидающей.


Я чувствовал себя довольно разбитым, пока двигался взад-вперед внутри нее. В то время я списал это на вино, но на самом деле я выпил не так уж много, и теперь я знаю, что это был вирус, вступающий в силу. Для меня секс всегда был в первую очередь тактильным опытом, поэтому не было ничего необычного в том, что я закрыла глаза, но я никогда раньше не чувствовала себя настолько оторванной от чего-либо, кроме непосредственного опыта.


Обычно я не слишком много фантазирую — не настолько много, — но, похоже, я не мог избавиться от определенных образов, всплывающих в моем сознании; я был бессилен ни сопротивляться, ни ухватиться за них. В них не было никакого смысла: угрожающие фигуры, наполовину сформированные и наполовину видимые в лужах тени; глаза и перья перепутались. В них не было ничего явно сексуального — даже, насколько я мог судить, ни в каком фрейдистском символическом стиле — и все же они, казалось, усиливали мои чувства и обостряли ощущения. Прикосновение рук Энн, легко скользнувших по моей спине, казалось невероятно мягким и роскошным, а ее кожа, где бы она ни соприкасалась с моей, казалась странно невещественной.


Опьянение, которое я испытал, когда кончил, было неожиданно головокружительным; я чувствовал, что полностью потерял чувство тяжести. Я потерял то чувство местоположения, которое обычно давало мне комфортное ощущение того, что я нахожусь за глазами и между ушами, и на мгновение или два мне показалось, что я вообще нахожусь не внутри себя, а где-то совсем в другом месте. Я помню, как подумал, к сожалению, в академической манере, что, должно быть, какое-то похожее ощущение убеждает некоторых доверчивых людей в том, что они могут проецировать свои ‘астральные тела’ из своей физической плоти, но я, похоже, не улетел. Это было скорее расширение, чем смещение.


Мои глаза все еще были закрыты, но я испытал странную квазивизуальную галлюцинацию. Я "увидел"


Энн запрокинула голову, приоткрыв рот, чтобы схватить меня за шею, как будто собираясь укусить, но я знал, что на самом деле она ничего подобного не делала, потому что я вообще не чувствовал ее губ или зубов, когда она слегка приподнялась, чтобы установить контакт. Вместо этого я почувствовал, как горло у меня онемело, стало странным, расплавленным. Ощущение было такое, как будто из меня что-то вытягивали, очень осторожно: возможно, кровь, возможно, энергию ... или, возможно, что-то еще, что-то безымянное, невообразимое.


Я ахнул от удивления, потому что внезапное осознание того, что горизонты моего опыта все еще могут быть расширены таким почти волшебным образом, казалось очень важным открытием.


У меня закружилась голова, а затем я почувствовал усталость, но то, как головокружение растворилось в усталости, было настолько плавным и, казалось бы, естественным, что я просто смирился с этим и вообще не пытался сопротивляться. Я почувствовал, что падаю, и просто позволил себе упасть, совершенно не думая о том, что может произойти, когда падение прекратится. Я думаю, что провалился бы в наркотический сон, если бы не Энн.


Внезапно Энн закричала.


Вероятно, это был не вирус, который заставил ее сделать это — я не уверен, что она уже была заражена на тот момент. Я думаю, что, вероятно, это был я. Она, вероятно, расслаблялась, засыпая сама, когда я навалился на нее всем своим весом. Я всегда тщательно следил за тем, чтобы поддерживать свой вес на локтях, но во власти этого странного опьянения я, должно быть, стал мертвым грузом — и она, должно быть, внезапно осознала, что я давлю на нее, казалось бы, угрожая раздавить и задушить ее. Возможно, это напомнило о каком-то ее тайном страхе или вызвало одну из тех иррациональных фобий, которые есть у всех нас.


Как бы то ни было, она слишком остро отреагировала.


Ее крик вывел меня из задумчивости, и я тут же взял себя в руки, отстранившись от нее. Мы оторвались друг от друга, и я попытался броситься в сторону, чтобы освободить ее, но она поймала меня и попыталась удержать. По-видимому, ей было стыдно за свою чрезмерную реакцию, и она пыталась загладить эффект своего крика.


"Все в порядке", - сказала она. "Прости, все в порядке".


"Господи", - слабо пробормотал я, все еще не в состоянии собраться с мыслями настолько, чтобы отнестись к этому легкомысленно. ‘Ты напугал меня до чертиков. Что, черт возьми, это было?"


Это был глупый вопрос, но я все еще был сбит с толку.


- Сон, ’ быстро сказала она. ‘ Всего лишь сон.


Когда она отпустила меня, я продолжал падать, охваченный непреодолимой летаргией. Падать было некуда, но даже когда я лежал на спине, мне казалось, что я продолжаю падать. Я не понимал, что происходит, и, казалось, не мог взять себя в руки.


"Все в порядке", - сказала она, одеваясь. ‘Все в порядке. Не вставай. Еще не поздно. Со мной все будет в порядке’. Ее голос звучал натянуто, но в нем было больше смущения, чем страха. Ей было стыдно за себя за то, что она испортила настроение момента, и теперь ей хотелось убежать. Она часто была такой, и я так и не придумал хорошего способа справиться с этим. Иногда она так нервничала, что ей приходилось позволять убегать и прятаться; любая попытка заставить ее остаться просто заставила бы ее съежиться от беспокойства. Тем не менее, я сказал ей, что она может остаться, что ей не обязательно уходить. Она пробормотала что-то о том, что не привезла свои вещи, и я понял, что настаивать бесполезно.


Я все еще падал. Я чувствовал себя слабым, как котенок. ‘ Я не знаю, что со мной, - сказал я правдивее, чем сам думал.


"Слишком много волнений", - сказала она. "Иди спать, отдохни немного’. Ее смущало, что я все еще не спал; она просто хотела выйти. Было жаль, после того, как мы многого достигли ранее вечером. Я надеялся, что мы сможем собрать осколки в другой раз.


Я улегся на подушку. Должно быть, я заснул до того, как она ушла из квартиры.


Я проснулся на следующее утро, зная, что у меня была плохая ночь, меня мучили бредовые кошмары, которые я не мог толком вспомнить. Должно быть, между сном и бодрствованием было несколько минут, когда суть этих кошмаров все еще присутствовала в моем пробуждающемся сознании, но я потерял контроль над ними прежде, чем смог собраться с силами и заставить себя просмотреть их внимательно и осознанно.


К тому времени, когда я пришел в себя, я мог вспомнить только, что во сне были хищные вампиры, и что я стал одержимым - как это часто бывало со мной в тревожных снах—


с абсолютной необходимостью совершить какое-то абсурдное и отвратительное по своей сути действие. Детали вскоре были утеряны, подавленные осознанием того, что у меня болит голова и горло.


Сам факт осознания этих вещей, казалось, мгновенно усугубил их, и я понял, что у меня начинается простуда.


Сначала, когда мысль о том, что я, возможно, подхватил вирус в лаборатории, пришла мне в голову, я был склонен отмахнуться от нее как от тревожных предположений, которых человек с моей профессией должен тщательно избегать, — но потом я начал вспоминать, что произошло перед тем, как я лег спать, и я начал задаваться вопросом.


"Нет", - сказал я в конце концов, говоря вслух для пущей выразительности. ‘Не будь параноиком. Это первое испытание, и ты должен придерживаться своего оружия. Это просто какой-то паршивый британский вирус, впервые обнаруживающий американскую плоть.'


Я старался не торопиться. Я встал, сварил себе чашку кофе и принял две таблетки аспирина от головной боли. Я оделся и заставил себя съесть немного хлопьев и тостов на завтрак, думая, что смогу взять себя в руки, как только буду в состоянии встретить новый день. Это не сработало. Я чувствовал себя ужасно. Я продолжал говорить себе, снова и снова, что я чувствовал себя ужасно только потому, что был простужен, и что это была всего лишь легкая лихорадка, связанная с простудой, которая наполняла мою голову другими страхами.


Меня это не убедило, но я попытался списать это тоже на холод. Я был в таком замешательстве, что не осмеливался выйти из квартиры, не говоря уже о том, чтобы зайти в лабораторию.


В конце концов, я вернулся в постель. Я включил радио и крутил диск, пока не нашел станцию, которая не была полностью захвачена дебильными диск-жокеями со словесным поносом. Я лежал там, молча приказывая себе перестать быть глупым и вспомнить все мои собственные добрые советы о том, что это не имеет большого значения, даже если какая-то ошибка в технике стерильности, которая случается раз в миллион, приведет к моему заражению, потому что инфекция продлится всего несколько дней и будет не более опасной, чем любой обычный вирус простуды.


Этого совета — разумного или нет — вероятно, было бы достаточно, чтобы на некоторое время успокоить мои тревоги, если бы они не были осложнены мыслями о Терезе. Из-за того, что я был один, а время тяжелым грузом лежало на моих руках, я не мог избавиться от своих страхов. Я не мог удержаться, чтобы не сказать себе: ‘Предположим, это не был один шанс из миллиона, что моя стерильная техника потерпела неудачу; предположим, что неудача уже произошла; предположим, ты заразился ею от Терезы". Также я не мог не сказать себе: ‘Это говорит только чувство вины; только твоя собственная неспособность принять то, что предлагалось так же небрежно, как это было предложено; только ..."


По иронии судьбы, мне также пришлось задуматься, не может ли само мое замешательство, моя неспособность мыслить здраво, быть симптомами гипотетического психотропного вируса.


Как только такая возможность будет рассмотрена, конечно, все и вся может стать релевантным доказательством. Даже тот факт, что я еще не был готов прийти к какому-либо заключению, мог быть расценен как симптом или, по крайней мере, как нечто, вызванное симптомами.


Обратное, я полагаю, тоже верно и в равной степени иронично. Мое окончательное решение и твердая убежденность - моя окончательная абсолютная уверенность в том, что я заразился либо по собственной беспечности, либо от Терезы — возможно, были больше обязаны факту заражения, чем неопровержимости рациональных аргументов. Но все это не имеет значения. Простой факт заключается в том, что я был заражен и, следовательно, обречен. С того самого первого момента, когда я почувствовал, как моя плоть невероятно тает под неосязаемым давлением голодного рта Энн, я был проклят.


В тот момент, когда я начал это жуткое падение, моя конечная судьба была предрешена и несомненна, записана в книге судеб моей собственной яркой кровью.


OceanofPDF.com

2


Приезд в Англию не был для меня таким уж большим событием. Я думаю, это значило больше для моего отца. Не то чтобы я не был амбициозен, но я был бы доволен остаться в системе, которую я знал, если бы перспективы выглядели лучше. Калифорнийский технологический институт не показался мне таким уж плохим, и большинство людей сочли бы его лучшим учебным заведением, чем любое другое в Англии, за исключением, может быть, Оксфорда и Кембриджа. Но папа всегда придавал большое значение нашей замкнутости и необходимости космополитического мировоззрения — его словам, конечно.


Его собственные родители приехали в Штаты как беженцы, лишенные всего, что у них было, в результате политического хаоса, последовавшего за окончанием Второй мировой войны. Я не знаю наверняка, из какой части какой страны они приехали и даже на каком языке они говорили. Папа, должно быть, немного знал древний язык, когда был ребенком, но его родители придавали большое значение разговору на английском дома, чтобы он стал его родным языком, и он послушно забыл то, что знал о другом, чтобы они могли им гордиться. Предполагаю, что родом мои бабушка и дедушка, вероятно, были частью Югославии, когда они покинули ее, хотя, должно быть, когда они родились, это была какая-то другая страна, и, похоже, вскоре она снова станет какой-то другой страной.


Мир менее стабилен, чем кажется. Границы приходят и уходят. Меняются названия. И все это время кровь проливается теми, кто стремится сохранить или изменить их.


Папины представления о том, на что похожа Европа, конечно, были иллюзией. Не то чтобы он не был там по делам или в качестве туриста — просто он видел все, что видел, через линзы своих иллюзий и таким образом сохранил их от любого разрушения. Он действительно думал, что это здорово, когда у меня появилась возможность приехать сюда, хотя Англия была всего лишь родиной принятого им языка, а не местом, где кто-либо из нас мог бы проследить подлинные корни.


Даже психотропная биология была компромиссом между нами. Папа изо всех сил старался подтолкнуть меня к коммерческой биотехнологии с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать и я впервые проявил способности к соответствующим наукам. Я изо всех сил старался не вмешиваться в это, но не по какой-либо уважительной причине. Я просто хотел быть самим собой, а не чем-то, сформированным моим отцом из его собственных неудовлетворенных амбиций. Конечным результатом его подталкивания и моего уклонения было то, что я оказался на границе между биологией и психологией, ни того, ни другого.


Его неохотное суждение, когда мы, наконец, уладили этот вопрос в ходе слегка вспыльчивых дебатов, заключалось в том, что выбранная мной область, действительно, обладала потенциалом, но она была опасно близка к грани безумия. Как он был прав! Как это абсолютно типично для него - быть гораздо более точным в выборе слов, чем он мог себе представить. Но он действительно пытался присматривать за мной, пытался направить меня правильно. Он не был хулиганом; он просто пытался заложить основу для успешной жизни.


Он всегда хотел, чтобы я мог гордиться тем, кем и чем я был. Он хотел, чтобы я делал честь фамилии, и он хотел, чтобы фамилия делала честь мне.


В конце концов, он потянул за ниточки, чтобы получить то, чего я, наконец, решила, что хочу. Он получил деньги от Фонда, чтобы я мог стать шпионом американской науки в полузабытом уголке великого мира научных исследований.


Он был доволен, когда я описала, чем занимаюсь, в своих письмах домой. Когда я рассказала ему о животных, он заверил, что это настоящая наука — подлинный практический материал. Он, вероятно, не знал, что такое хроматография и электрофорез, но когда я прислал ему несколько цветных слайдов, сделанных мной из мозговой ткани кролика, он был в восторге. Они ни черта не значили в контексте моего исследования, но это было то, что он мог показать на стене вместо домашних фильмов. Они были солидными; они были реальными.


Все предупреждали меня, что Англия будет холодной, серой и унылой, но все оказалось не так плохо, как я ожидал. На земле не было снега, даже в декабре, и не было минусовых температур. Было не тепло, но если бы Бог не хотел, чтобы мы могли жить в холодном климате, он никогда бы не дал нам синтетический мех и центральное отопление. Что касается серости — ну, я думаю, если бы вы усреднили количество дней, то получили бы довольно пасмурное среднее значение, но в Англии было намного больше стандартных отклонений от погоды, чем когда-либо было дома. Это было слишком интересно, чтобы быть унылым. Это не было чем-то необычным, хотя я наполовину ожидал, что это будет так, но это было по-другому. Всегда было на что посмотреть, чего не было дома, всегда было что-то забавное, что можно было подслушать.


Сентябрь был подходящим временем для приезда, потому что это был самый конец лета; практически с того дня, как я сошел с трапа самолета, пейзаж начал сбрасывать свою кожу. Листья начали опадать с деревьев; цвета начали меняться. Каждый день, во всех отношениях, все было немного по-другому. Кампус был хорошим местом, чтобы увидеть все это, потому что это было такое сумасшедшее лоскутное одеяло.


Университет только что переехал в этот старый парк, постепенно заселяя его, но все еще можно было увидеть следы прежних обитателей и участки дикой природы, которым на самом деле не место. Некоторые старые здания тяготели к гротеску, но это не имело значения; таков был просто характер. Это было отличное место, особенно в первые пару недель, перед началом студенческого семестра, когда серьезным ученым не нужно было теряться в толпах детей.


Если бы я хотел быть жестоким, я мог бы сказать, что самым мрачным человеком в Англии оказался профессор Майкл Р. Вайнерс, но это было бы не совсем справедливо. Возможно, я ожидал от него слишком многого, основываясь на докладе, который он опубликовал дома; как и у большинства людей, у него был особый имидж для конференций, совершенно отличный от того, который он носил, выполняя повседневную работу. Конференции требуют выступления и немного блеска, и у вас есть всего пятнадцать минут на трибуне, чтобы высказать свою точку зрения. В лаборатории вам приходится работать круглый год, чтобы получить результаты, которые войдут в вашу пятнадцатиминутную презентацию, и вы должны быть терпеливыми, кропотливыми и методичными. На самом деле вам приходится быть скучным.


Если бы я подумал об этом здраво, то понял бы, что Вайнерсу в его домашней обстановке было бы прохладнее и серее, чем в Англии. Было ошибкой предполагать или даже надеяться, что мировой лидер в такой сексуальной области, как психотропная генетика, будет немного диковатым человеком—


неортодоксальный гений, выступающий против Истеблишмента. Мне следовало знать, что, когда мы возобновим наше краткое знакомство, я найду его чопорным, отстраненным и крайне скованным. Не то чтобы он меня не одобрял.—


совсем наоборот. Благодаря хорошим друзьям отца в Фонде, я был академическим эквивалентом продуктовой посылки времен Второй мировой войны, пришедшей, чтобы дать немного молока и меда проекту, испытывающему нехватку ресурсов.


Я был упакованным в подарочную упаковку пожертвованием из чудесного мира частного предпринимательства, такого рода, которое британское правительство, очевидно, поручило всем университетским кафедрам искать, но, похоже, очень немногие из них смогли найти. В своей собственной скрупулезно вежливой и слегка подавленной манере он принял меня очень радушно.


"Я не могу обещать вам славы и богатства", - сказал он мне. ‘Я также не могу обещать вам, что журналы с энтузиазмом опубликуют результаты вашего исследования. Простое упоминание слова “психотропный”


боюсь, этого достаточно, чтобы вызвать у них тревогу. Я даже не могу гарантировать вам безопасный и рутинный переход к вашей докторской степени. Все, что я могу вам пообещать, это то, что вы будете вовлечены в настоящее исследование, исследуя неизведанную территорию.'


"Это то, чего я хочу", - заверил я его достаточно искренне.


"Я надеюсь, что ты не находишь это слишком скучным", - продолжил он. "На самом деле работа не так уж далека от реальности, как кажется".


"Я знаю счет", - сказал я ему. "Тебе нужно спуститься прямо в экспериментальную канаву, если ты действительно хочешь ясно видеть теоретические звезды".


"Совершенно верно", - сказал он со слабой и водянистой усмешкой.


Позже, когда я попытался представить Вайнерса, играющего в сексуальные игры с Терезой в кабинете компьютерной томографии среднего уровня, это показалось слишком абсурдным, чтобы быть возможным. Но абсурд и невозможность - две совершенно разные вещи. Мне пришлось задуматься, мог ли он заразиться этим вирусом, если бы я заразилась от Терезы, точно таким же недостойным образом. Я даже подумал, не могло ли быть наоборот — не мог ли он заразить ее. Однако позже мне было очень трудно даже представить, что Вайнерс была движима голодом. Если бы у него вообще были какие-либо симптомы, решила я, когда все стало выглядеть по-настоящему плохо, он не мог бы смотреть на меня так, как смотрел, когда я призналась ему в своих страхах. У него не могло быть. Он был слишком честен, чтобы пойти на подобную ложь. Это был Вайнерс. Не совсем мрачный, но прямой.


Даже без Энн в Англии все было бы в порядке, но Энн добавила этот особый дополнительный ингредиент. Оглядываясь назад, я полагаю, что должен с подозрением относиться даже к влечению, которое я испытывал к ней, но в то время это казалось совершенно невинным, уникально приятным и стопроцентно хорошим, и, вероятно, так оно и было. Это было то, из-за чего у меня никогда не было угрызений совести, потому что это казалось таким естественным. Я никогда не хотел причинить ей боль — ни на мгновение. Я только хотел сделать ей добро, и я был совершенно искренен в этом намерении. Я не назову это любовью, и уж точно не назову это любовью с первого взгляда, но с Энн это никогда не было притворством, как это всегда было с другими девушками. Я действительно чувствовал к ней заботу и нежность. Это был не просто план кампании, чтобы убедить ее выйти из игры. Я знаю, что она так на это не смотрела — поначалу, — но этого следовало ожидать. Если и было что-то, чего я хотел больше всего на свете, так это убедить ее в искренности моих чувств, в честности моих намерений.


Вот почему инсинуации этого скользкого детектива были такими отвратительными.


Хорошо, я скажу это. Почему я не должен? Я любил Энн. Не сразу. Сначала я просто подумал, что она выглядит мило: хрупкая, одинокая, беспомощная и ослепительно красивая. Но со временем, когда я изо всех сил старался приблизить ее к себе, разрушить стену ее тревоги и восстановить ее уязвленную самооценку, я начал любить ее. Я никогда не говорил ей этого, но это было потому, что это было правдой, а не потому, что это было не так. Я мог бы сказать это достаточно легко, если бы это была ложь, ход, уловка, но не так-то просто сказать что-то подобное, когда нужно очень тщательно взвесить смысл, когда ты хочешь быть абсолютно точным. Говорил я это или нет, но это было правдой. Я любил Энн. Не в начале, но определенно в конце — до того, как все рухнуло мне на голову.


Наша первая встреча была неловкой, полной смущения с обеих сторон. Наш первый разговор был почти односложным — я думаю, мне потребовалось почти полчаса, чтобы вытянуть из нее законченное предложение. Я просто не мог найти способа вовлечь ее в это дело, и я был в таком отчаянии, что допустил пару настоящих грубых ошибок. Я на самом деле спросил ее, не страдает ли она анорексией, и мне пришлось наблюдать, как ее лицо окаменело в ответ. Конечно, у нее была анорексия — это бросалось в глаза, — но последнее, что я должен был делать, так это обвинять ее в этом. Позже было намного труднее пытаться избавить ее от этого.


Она тоже была немного сумасшедшей. Нет, не сумасшедшей — просто очень, очень нервной. Думаю, этого следовало ожидать, учитывая, что она впервые оказалась вдали от дома, и учитывая, что ее дом, казалось, был настоящим оазисом спокойствия в неспокойном мире — своего рода безопасным убежищем, которым должен быть дом, но почти никогда им не является. Из того, что она рассказала мне, я понял, что ее родители были такими же амбициозными по отношению к ней, как папа по отношению ко мне, но их тактика не могла быть более разной — слой за слоем надевать детские перчатки и ни единой лекции о том, каким крутым нужно быть, чтобы выжить в суровом мире. Энн не была жесткой. На самом деле, я тоже, но я была настолько жесткой, насколько папа мог меня сделать. Но у Энн была не просто обычная, ожидаемая нервозность. Это ранило глубже. Анорексия была не единственным симптомом.


Сколько невротических привычек и ритуалов она накопила, я не могу точно сказать, потому что она никогда не подпускала меня достаточно близко, чтобы наблюдать за ними всеми, даже после того, как пустила меня в свою постель. Но была одна, которая была достаточно очевидна для всего мира. У нее была странная манера хвататься за собственную шею, волноваться и царапать ее ногтями. Я не уверен, что она вообще осознавала, что делает это. Раз или два, когда я действительно протягивал руку и отводил ее, она выглядела гораздо более удивленной, чем раздраженной. У нее была постоянная отметина сбоку от горла, которая немного походила на любовный укус, хотя, очевидно, это было не так. Иногда она немного бледнела, но она всегда ковырялась в ней.


Однажды я заставил ее посмотреть на отметину в зеркало. ‘Ты должна дать ей зажить, Энн", - сказал я ей. ‘Черт возьми, это может заразиться".


"Это ерунда", - сказала она мне ровным голосом. ‘Совсем ерунда".


"Люди подумают, что это сделал я", - сказал я, надеясь, что если мне удастся превратить это в шутку, то я смогу каким-то образом подавить стоящий за этим невротический импульс.


"Ну и что?’ - сказала она. ‘Ничего страшного. Это не больно".


Она жила на дальней стороне кампуса, в том, что я считал старой частью, хотя холл, в котором она жила, был таким же современным, как и другие в своем роде. Ее кафедра все еще сохраняла определенные традиционные отголоски теологического колледжа, который был одним из предков современного университета и располагался в самом худшем здании кампуса — уродливом, полуразрушенном здании, территория которого кишела крысами. К нему относились с тем беспрекословным почтением, которое люди обычно проявляют к старым вещам, но, на мой взгляд, это было то место, которое следовало бы снести, чтобы на его месте можно было установить что-то функциональное.


Энн действительно нравилась свалка, хотя ей потребовалось некоторое время, чтобы преодолеть первоначальный ужас перед парнем, с которым ей приходилось встречаться каждую неделю, чтобы поговорить о своей газете. Я никогда не мог понять, почему ей это нравилось.


Рядом со зданием был небольшой мостик через ручей, и именно там я впервые поцеловал ее; но пока мы стояли там, я слышал, как крысы шуршат в подлеске, выбираясь из своих укрытий в своем ночном паломничестве к мусорным свалкам кампуса. Я не мог заставить себя испытывать какую-либо преувеличенно сентиментальную привязанность к этому месту.


"Они должны построить здесь спортзал", - сказал я ей однажды. ‘Настоящий спортивный центр взамен этого ужасного павильона. Они должны вырвать все эти корявые деревья и построить настоящий стадион".


"Втайне, - сказала она, - ты просто хочешь, чтобы я была чирлидершей. Все остальное - всего лишь предлог, чтобы заставить меня прыгать в сапогах с блестками и мини-юбке, размахивая помпонами.'


Я попытался пошутить по поводу того, что ей нужно больше есть и наращивать мышцы, но она просто отключилась, как делала всегда. Я не настаивал на этом, потому что наивно верил, что настоящие отношения — не обязательно любовь, просто нормальные, здоровые отношения — излечат ее от всего. В конце концов, думал я, она успокоится, расслабится и просто начнет есть.


Я полагал, что при небольшой обычной заботе и внимании она перестанет калечить себя. Она утратит свою особую привязанность ко всему темному и призрачному, а также свою антипатию к яркому свету и изящному дизайну. Несмотря на то, что она записалась на философию, чтобы научиться беспокоиться обо всех вещах, которые остальные из нас считали само собой разумеющимися, я думал, что она исправится. Я думал, что просто быть со мной—


я, будучи, конечно, образцом нормальности, постепенно превратил бы ее в разумного, непринужденного, любящего веселье человека.


Очевидно, я был слишком высокого мнения о себе. Либо это, либо я серьезно недооценил степень ее зацикленности. Так или иначе, это не сработало. Каждый раз, когда эта дурацкая отметина на ее шее исчезала, и я начинал надеяться на прорыв, она появлялась снова, краснее и синеватее, чем когда-либо.


Если когда-либо и был кто-то, кто не должен был заразиться той штукой, которая каким-то образом попала в меня, то это была Энн. У нее никогда не было шансов противостоять этому. Она была широко открыта для его разрушительного действия. Если кто-то вроде меня не смог справиться — а я чертовски уверен, что потерпел крупное поражение, — какие шансы были у кого-то вроде нее?


Я действительно любил ее. Именно потому, что я любил ее, в некотором смысле, я случайно передал ей вирус. Если бы я не любил ее, она не была бы обречена так долго лежать в своей неестественной коме, преследуемая ужасными снами. Иногда вам просто нужно остановиться и спросить: в каком мире мы живем, где могут происходить подобные вещи?


Конечно, в этом не было ничего особенного по сравнению с тем, что случилось со мной, но я был волонтером.


Хотя я понятия не имел, в чем заключался риск, я пошел в лабораторию Майка Вайнерса, зная, что в ней есть вещи, которые могут по-настоящему испортить мне жизнь, если я проявлю неосторожность. Даже в самых смелых мечтах я никогда бы не предположил, насколько безнадежным я могу стать, но я знал, что берусь за что-то новое, что-то неизвестное, что-то с потенциалом. Именно поэтому я в первую очередь и приехал в Англию.


Если бы ты хотел быть по-настоящему жестоким, ты мог бы сказать, что я получил то, что заслужил. Энн этого не сделала. Энн заслуживала лучшего.


Жаль, что я не мог подарить это ей.


OceanofPDF.com

3


К тому времени, когда Энн пришла за мной, я был в достаточно уравновешенном настроении. Я думал, что знаю, что должен делать. Мне все еще казалось, что шансы были против того, чтобы я подхватил один из вирусов Вайнерса, но я чувствовал, что должен рассмотреть все аспекты. Если бы я заразился от одного из лабораторных образцов — а в тот момент я все еще очень много думал в терминах если бы — тогда моим долгом как ученого было максимально использовать возможность научного наблюдения. Я должен был сохранять спокойствие, сидеть дома и делать заметки.


Я, конечно, давным-давно понял, что работа, которой мы занимались в лаборатории, заключалась в работе с завязанными глазами. Операции с животными дали нам возможность понаблюдать за поведением, в некотором роде, но вы не можете заглянуть в разум животного. Вы на самом деле не имеете ни малейшего представления о том, что оно испытывает. Остальное, вместе с мозговой тканью, было просто кулинарным. Я знал — и я знал, что Майк Вайнерс знал—


что попытки изучать психотропы без доступа к реальному сознанию были в лучшем случае лишь половиной исследовательской программы. Срез мозга и картирование белков мозга с помощью хроматографии и электрофореза никак не могли приблизиться к реальным вопросам: тем большим, глубоким вопросам, которые меня завораживали. Я также знал, что в золотые годы, когда еще не существовало таких вещей, как комитеты по этике и Управление по контролю за продуктами питания и лекарствами, для ученых было стандартной практикой быть собственными подопытными кроликами.


На несколько параноидальных секунд я даже подумал, что, возможно, Вайнерс подстроил, чтобы я заразился - что, возможно, он привез меня из Калифорнии, чтобы ему не пришлось испытывать это на ком—то рядом с домом, - но вскоре я отбросил эту мысль. Я знал, что должен избегать паранойи и уделять более скрупулезное внимание фактам.


Тем не менее, я должен был рассмотреть альтернативы, выдвинутые элементарным вероятностным расчетом.


Если я действительно подхватил вирус, то, скорее всего, я уже передал его Энн.


Должен ли я предупредить ее? Я быстро решил, что ответом должно быть ‘нет" или, по крайней мере, ‘пока нет". Не было смысла волновать ее понапрасну, и были все основания предположить, учитывая ее склонность к беспокойству, что она плохо отреагирует на любое подобное предложение. Лучше продолжать настаивать на том, что я не мог ничем заразиться, и что даже если бы я заразился, и даже если бы она заразилась от меня, последствия были бы совершенно безвредными. На тот момент у меня не было повторения чувства растерянности, которое охватило меня прошлой ночью; у меня были все основания думать, что это будет безобидным.


Уладив это, я быстро двинулся дальше. Единственными людьми, которых я мог заразить, были Вайнерс и Тереза, которые также были главными кандидатами на рассмотрение, если бы я заразился от кого-то другого. Было нелегко судить, скольких еще людей любой из них мог заразить в свою очередь. Я знал, что Вайнерс был женат и что Тереза жила со своими родителями, так что была вероятность, что их это не остановит, если у них действительно что-то будет. С другой стороны, если бы для передачи этого вида вируса требовался действительно интимный контакт, родители Терезы были бы в безопасности. Мы с ней не так уж много разговаривали, и я никогда бы не набрался смелости прямо спросить, со сколькими еще людьми она играла в игры. Я подозревал Вайнерса — я едва мог не подозревать Вайнерса, — но даже эта возможность казалась настолько странной, что не было способа оценить ее вероятность. Чем она занималась за пределами кампуса, я понятия не имел. Я понятия не имел, был ли у нее постоянный парень или нет, проводила ли она каждую ночь, занимаясь собой.


В конце концов, я решил, что нет особого смысла беспокоиться о возможной эпидемии. Если Тереза дала это мне, рассуждал я, то она, должно быть, уже прошла весь цикл и, очевидно, не проявила никаких длительных побочных эффектов. То же самое было бы верно, если бы она отдала его Вайнерсу, или он ей.


Если жук некоторое время кружил вокруг, прежде чем догнать меня, то он, очевидно, был безвреден. С другой стороны, если моя инфекция была недавней и оригинальной, маловероятно, что я передал ее кому-то из них. Я не был в кабинете компьютерной томографии с Терезой по крайней мере две недели.


Тогда у меня возникло искушение забыть об эпидемии, чтобы сосредоточиться на своем психическом состоянии, но я постоянно возвращался к ней. Я знал, что должен был рассмотреть все это дело очень тщательно и объективно, чтобы у меня никогда не представился случай занести все это в протокол на благо будущих поколений генетиков-психотропистов, но было трудно оглядываться назад на ситуацию с Терезой со спокойной объективностью, и еще труднее было представить, что однажды все это запишут аккуратным научным языком. Возможно, я вела уединенную жизнь, но мне это все еще казалось чем-то из дешевой порнографической фантастики, о чем невозможно рассказать в научной статье.


Думаю, я выплескивал из себя чувство вины, возможно, слишком запоздало. Что бы ни говорил математический анализ вероятности, я не мог не возвращаться снова и снова к вопросу о Терезе. Я заразился этим от нее? Заразилась ли она этим от меня? И в любом случае, ну и что?


Пока я прокручивал это в уме, все это стало казаться таким странным, что я начал задаваться вопросом, происходило ли это когда-нибудь на самом деле. Помню, я подумал, что, возможно, это тоже была просто галлюцинация, вызванная какой-то мгновенной вспышкой бродячего вируса. Возможно, это была просто сексуальная фантазия, вызванная инфекцией, учитывая совершенно ложный блеск воспринимаемой реальности просто потому, что мой мозг не ожидал, что сон ударит с такой стороны. Я изо всех сил пытался вспомнить точные обстоятельства первой встречи, запоздало ища какую-нибудь зацепку, которая могла бы послужить доказательством ее реальности или лживости.


Мы работали в лаборатории строгого режима над отдельными экспериментами — она над одним из Вайнеров, я над своим собственным. Было не так уж поздно, но на улице уже стемнело; должно быть, это была последняя неделя сентября. Вайнерс ушел домой в обычное время, оставив нас наедине. Он отрабатывал свою долю ночных дежурств; на этот раз была просто наша очередь в расписании. Это был долгий день, требующий постоянной, если не интенсивной концентрации, но сейчас мы просто отбирали результаты, записывая их через равные промежутки времени. Были периоды по полчаса, когда делать было нечего. Я устал; ей, должно быть, было ужасно скучно, раз она позволяла своим мыслям блуждать там, куда их уносило настроение.


Не было никаких предварительных разговоров; она просто подошла туда, где я работал, и сказала:


‘Я сделаю тебе минет, если ты сделаешь мне один".


Я никогда в жизни не был так потрясен. Сначала я подумал, что ослышался, но когда я посмотрел на ее кривую усмешку, я увидел, что она точно знала, какой эффект произведут ее слова. Она играла со мной; румянец, должно быть, был для нее первой частью вознаграждения, первым крошечным трепетом. Я не могу представить, на что должно было быть похоже выражение моего покрасневшего лица, но мне не нужно было просить ее повторить то, что она сказала, или что она имела в виду. Я не хотел, чтобы она думала, что я могу быть таким тугодумом. В конце концов, я был из Калифорнии, а не из какой-нибудь дерьмовой английской деревушки.


Все, что я сказал после, должно быть, многозначительной паузы, было: "Здесь?’ Я изо всех сил старался казаться небрежным.


"Кабинет компьютерной томографии среднего уровня удобен", - лаконично сказала она. ‘Не слишком тепло, не слишком влажно’. То, как она это сказала, было рассчитано на то, чтобы подразумевать, что она делала это раньше, много раз, но это, возможно, был блеф. Возможно, она прикрывала возмутительность своего поступка, пытаясь создать впечатление, что в этом нет ничего особенного, что это ее любимый вид спорта. Возможно, она намеренно пыталась заставить меня поверить, что это было обычным делом между ней и Вайнерсом, когда они были здесь после наступления темноты.


В лаборатории было три "комнаты" с постоянной температурой — на самом деле не более чем большие шкафы. Один поддерживался при температуре тридцать семь градусов по Цельсию - температуре крови — и имел достаточно высокую относительную влажность, чтобы можно было задохнуться; это был рай для тканевых культур. One выдерживался при температуре четыре градуса Цельсия и близкой к нулю относительной влажности и был хорош для поддержания бактериальных культур и инфицированных тканей в состоянии анабиоза. В помещении средней температуры было двадцать четыре на тридцать градусов, предположительно, такая внешняя температура, при которой инфекционные агенты должны были быть приспособлены естественным отбором для разумной эффективности миграции от одного хозяина к другому посредством прикосновений или жидкостей организма.


Была определенная ирония в том, что я задался вопросом, мог ли вирус мигрировать из тела Терезы в мое именно в том кабинете компьютерной томографии или наоборот.


Она прислонилась к мягкой пластиковой стене и стянула с себя колготки и трусики, предоставив мне стаскивать их дальше. Я уже стоял на коленях. Она задрала юбку и раздвинула ноги, насколько позволяли колготки на лодыжках. Когда я поднял взгляд, она уже откинула голову к стене и закрыла глаза.


Она была достаточно привлекательна, по-своему, но я никогда по-настоящему не думал о том, чтобы к ней приставать. Полагаю, это было странно, учитывая, что мы провели так много времени в изоляции строгого режима. Многие парни пригласили бы ее на свидание в течение первой недели или, по крайней мере, задавали наводящие вопросы, рассчитанные на то, чтобы проверить ее доступность. Я был там три недели, может быть, четыре, и не сказал ни слова не к месту. Может быть, я просто чувствовал себя не в своей тарелке, потому что я еще не освоился в Англии или в лаборатории.


Даже тогда, когда мы играли в игру, я не чувствовал, что это было началом отношений. Возможно, это был слишком случайный скачок от простого знакомства к обмену оргазмами; возможно, это немного заморозило меня, заставило опасаться ее. Это было безлично, обмен, а не разделение.


Как бы безумно это ни звучало, на самом деле это не растопило лед между нами. Возможно, все было бы по-другому, будь у нас больше времени для развития настоящих отношений, но тот первый раз произошел всего за шесть дней до того, как я впервые встретил Энн, а в других случаях — их было всего три — моим отношениям с Энн это мешало. Я не мог удержаться, чтобы не сравнить их двоих и не решить, что Энн мне нравится больше всего. У Терезы была более полная фигура, более мягкая плоть, непринужденная уверенность в себе - но я никогда не смог бы проникнуться к ней такой теплотой, какой проникся к Энн. Несмотря на то, что мы с Терезой делали — может быть, из—за этого - я не хотел с ней связываться. Я никогда не хотел, чтобы она была моей девушкой.


Когда Тереза закончила, мы поменялись местами. Она всегда начинала первой, а потом я. Это было быстро, механически и на удивление неудовлетворяюще, настолько сильно отличаясь от занятий любовью с Энн, которые в конце концов действительно происходили в более ортодоксальной и бесконечно более неторопливой манере. Но Тереза все-таки пришла, с готовностью и явным удовлетворением, что говорило об обильной практике, а Энн так и не смогла.


После этого мы с Терезой просто вернулись к работе. Мы убрали свои вещи и снова стали учеными.


Если бы это случилось только один раз, я думаю, я мог бы уделить больше времени и внимания теории о том, что это было фантомное воспоминание, галлюцинаторный продукт вируса; но это происходило четыре раза, и я не мог поверить в фантомную память, в которую была встроена такая избыточность.


Мог ли я подхватить вирус таким образом? Если бы стерильная техника Терезы была такой же свободной, как и ее сексуальные привычки, подумал я, были бы все шансы, что я вылизал вирус прямо из нее, при оптимальных условиях для заражения. И если бы, случайно, я достал его первым, я мог бы выстрелить прямо в ее жадный рот.


Если у меня это было, я был виновато уверен, то у нее это тоже должно быть — или, должно быть, когда-то было. И если у нее все еще было заболевание, невозможно было знать, насколько быстро распространится эпидемия. Но я никогда не слышал, чтобы она жаловалась на какую-либо болезнь, никогда не видел, как она сморкается, и не слышал, как она кашляет. У нее определенно не было выходного дня за три месяца. Все это означало, что если я и заразился от нее, а у нее это было какое-то время, это не вызвало у нее ни малейшего беспокойства. Если он вообще что-то с ней сделал, то сделал это в ее снах, если только...


Если только то, что она сделала со мной, не было следствием вируса. Если только ее не подтолкнуло к этому что-то ненормальное в ее голове.


С этим мне тоже пришлось расстаться. Я знал, что если бы я начал следовать подобному образу мыслей, я мог бы в конце концов начать задаваться вопросом, мог ли этот все еще чисто гипотетический вирус быть ответственным за все безумные вещи, которые происходили на Британских островах, в Европе и остальном мире со времен упадка Римской империи.


То, что нужно было сделать, как я прекрасно знал, состояло в том, чтобы начать отслеживать свое собственное состояние сознания, быть готовым к любым изменениям — но не с таким энтузиазмом, чтобы самой интенсивностью своего самоанализа вызывать странные состояния ума. Я должен был стараться вести себя естественно и нормально.


Поначалу это было достаточно легко сделать. Когда Энн постучала в дверь, даже когда она обвинила меня в том, что я думаю, будто на меня повлияли, было совершенно ясно, что можно считать рациональным ответом на все остальные вопросы и жалобы. Это было не так-то просто, когда она снова ушла, обиженная и раздраженная, оставив меня гадать, к чему она могла уйти.


Тем не менее, день тянулся, а я не испытывал ничего такого, чего не мог бы навлечь на себя, просто ожидая этого, даже без помощи легкой простуды в голове. Я был беспокойным, дерганым и слегка лихорадочным, но у меня не было галлюцинаций и я не чувствовал себя под кайфом. Я не был голоден, но периодически совершал набеги на холодильник и сварил полдюжины чашек кофе, просто чтобы чем-нибудь заняться.


Вечером я снова и снова жалел, что у меня нет телевизора, потому что я не мог сосредоточиться на чтении, а радио не могло обеспечить ничего похожего на тот уровень стимуляции, в котором я нуждался. Я лег спать до смешного рано и ворочался по меньшей мере два часа, гадая, не потеряюсь ли я в самых захватывающих кошмарах в своей жизни. С одной стороны, это было странно волнующе, но с другой - настоящий облом.


В конце концов, несмотря на то, что я решил не принимать ничего, что могло бы помешать моему опыту, я встал и принял еще пару таблеток аспирина, чтобы успокоить свою раскалывающуюся голову. Когда я наконец лег спать, время пролетело так же ошеломляюще, как и всегда, когда у тебя сильная простуда.


Я мечтал. Я знаю, что я мечтал, бесконечно и зловеще. Думаю, я помню, как снова и снова повторял себе, что я должен помнить свои сны и должен был попытаться записать их, потому что они имели огромное значение — но где-то по пути я полностью сбился с пути, и когда я наконец проснулся, должным образом и полноценно, на следующее утро, детали просочились в щели забвения и исчезли прежде, чем я смог восстановить намерение взять ручку и начать записывать их суть.


Когда я, пошатываясь, выбрался из постели, я чувствовал себя намного хуже, чем накануне, но только физически. Я не чувствовал себя разбитым, под кайфом или даже с похмелья. Мои чувства вели себя так хорошо, как и можно было ожидать, учитывая, что у меня болела голова и конечности и все еще слегка лихорадило. Я почувствовал себя немного лучше после чашки кофе и еще лучше после еще двух таблеток аспирина, но все равно чувствовал себя плохо.


Проанализировав свою ситуацию с научной точки зрения, я пришел к выводу, что у меня, скорее всего, был вирус. Я также в очередной раз пришел к выводу, что это легко может быть любой обычный вирус английского языка, и что я, вероятно, говорил более правдиво, чем намеревался, когда уверял Энн, что это как раз та простуда, которую любой гость из чужих краев может подхватить в течение английского декабря.


На второй день Энн пришла намного раньше, и когда она позвала: ‘Джил, это я, впусти меня’, мне действительно захотелось войти. Я продержался минуту или две, говоря ей, что мне еще не лучше, но я не смог бы надолго задержать ее, даже если бы она не сказала: ‘Это не имеет значения — у меня тоже это есть’. Я открылся не сразу, но достаточно скоро сдался.


После того, как я приготовил ей чашку кофе, я спросил: ‘В кампусе эпидемия? Все заболевают?"


Она наполовину уклонилась от ответа, и я знал, что мне придется обсудить это с ней, чтобы развеять ее страхи. У меня были наготове все аргументы, но я уже знал, что они, вероятно, не сработают, потому что я опробовал их все на себе и знал, что на мне они не сработали. Я беспокоился, что она может по-настоящему испугаться, но она не испугалась. Мы довольно долго говорили об этом, и она не выказала никаких признаков тревоги. На самом деле, она казалась даже более спокойной и контролируемой, чем обычно, хотя отметина на ее шее все еще была отчетливо видна, свидетельствуя о том, что она еще не твердо встала на путь выздоровления.


Я был очень удивлен, когда она вдруг сказала: ‘Я могу заставить тебя почувствовать себя лучше".


Я пытался убедить ее уйти, оставить все как есть, пока мы оба не почувствуем себя лучше. ‘ Я действительно не в настроении, ’ сказал я, возможно, немного поспешно.


"Я не это имела в виду", - сказала она, но не так, как будто винила меня в непонимании. Это было так, как будто она ожидала, что меня неправильно поймут - как будто она дразнила меня. Она встала, подошла к креслу, на котором я сидел, и посмотрела на меня сверху вниз своими пронзительными голубыми глазами.


"Доверься мне, Джил", - сказала она. ‘Ничего не делай, просто доверься мне".


И тогда вирус поразил меня. Именно тогда он вырвался из глубин моего мозга, где скрывался несколько дней, и поразил меня всем, что у него было.


В моей голове все пошло наперекосяк, и я просто потерял самообладание. Я потерял самообладание. В один момент я был в порядке, а в следующий я был не в себе. Выход из себя. Психотропный самурайский меч разрубил меня надвое.


Хотел бы я знать, что я сказал Энн или что я сделал. Я почти уверен, что я вообще ничего не говорил и ничего не делал, но "почти" в данных обстоятельствах недостаточно.


В следующий раз, когда я увидел ее — в следующий раз, когда я помню, как я ее увидел, — она лежала в отделении интенсивной терапии окружной больницы в коме. И несмотря на то, что я сказал детективу, который меня допрашивал, я не мог быть абсолютно уверен — не абсолютно, — что это не я отправил ее туда.


OceanofPDF.com

4


Я думаю, Энн наклонилась вперед, склонившись надо мной, но я не знаю наверняка. Может, она поцеловала меня, а может, и нет. Я не сразу потерял сознание, но меня охватило необычайно острое ощущение падения, подобное тому, которое я испытал после того, как мы в последний раз занимались любовью, но гораздо более сильное. Это было так, как будто мой разум был вырван из моего тела силой, намного более сильной, чем земное притяжение, и стремительно потащил вниз. Казалось, что падение длилось семь или восемь секунд, но сколько времени прошло объективно, я не могу сказать.


В конце был какой-то эффект кружения, и внезапно я снова оказался у себя в голове, выглядывая наружу. Но я, должно быть, все время смотрел в окно, не осознавая этого, потому что не было ощущения возвращения света после периода темноты.


Я чувствовал, что у меня иссякли все силы. Я чувствовал невероятную тяжесть, как иногда бывало, когда я впадал в полубессознательное состояние, что сплю, и безуспешно пытался пошевелить своим телом во сне в ответ на какую-то надвигающуюся угрозу. Я попытался приподняться на руках, намереваясь встать, но не смог даже собрать достаточно сил, чтобы изменить свое положение в кресле. Я был прижат там, неспособный эффективно бороться с бременем собственного веса.


Прошло еще немного времени. Может быть, минуты, может быть, часы. Я ненадолго закрыл глаза, но не заснул.


Я не мог.


Когда я наконец смог снова открыть глаза, Энн уже ушла.


Я был не один. Стоявшая надо мной там, где всего несколько объективных мгновений назад стояла Энн, было что-то прямо из зловещего комикса. Это был мужчина, но его худое, изможденное лицо было неестественно бледным и странно искаженным, а в уголках рта виднелись пятна чего-то похожего на кровь. Он был одет во что-то вроде плотного черного плаща, который скрывал его руки, так что единственной частью его плоти, которая была видна, было лицо. Его глаза были налиты кровью, а радужная оболочка была почти такой же темной, как и зрачки. В его взгляде было такое злобное выражение, что мне очень хотелось отвернуться, но я не могла этого сделать.


Я не могла повернуть голову или пошевелить глазами в орбитах. Я беспомощно встретила его взгляд и почувствовала, как моя плоть тает под давлением его враждебности.


Он слегка наклонился вперед и сказал: ‘Ты должна жить. Ты должна жить".


Я хотел заговорить, хотя бы для того, чтобы спросить его, кто или что он такое, но усилий, которые я прилагал, чтобы выдавить воздух из своих легких, было жалко недостаточно. Как бы я ни напрягался, мои намерения были совершенно бессильны. Это было так, как будто мой разум был отделен от моего тела, неспособный больше подавать сигналы в мою нервную систему.


Словно прочитав мое несостоявшееся намерение, вампир из комиксов сказал: ‘Я Малдурив".


Его голос был странным, почти как если бы он говорил по телефонной линии. Он произнес это название так, чтобы оно рифмовалось с ‘обманывать", но я достаточно знал французский, чтобы понять, что вирус играл с идеями в моей голове, вытаскивая глупые каламбуры из глубоких уголков моего сознания.


Зло из сновидений, воистину!


Осознание того, что что—то во мне проецировало образ - что этот извращенный водевиль был продуктом моего собственного подсознания, вызванный к явному существованию чем—то слишком маленьким, чтобы его можно было увидеть без электронного микроскопа, - заставило меня почувствовать себя лучше; но я все еще не мог пошевелиться.


"Она любит тебя", - серьезно сказал монстр, как будто думал, что я прекрасно понимаю, что он имел в виду. ‘Она не хочет, чтобы ты умирал. Она хочет, чтобы ты жил. Она хочет, чтобы вы были вместе. '


Его взгляд мелькнул очень быстро, как будто его цель на мгновение была омрачена неуверенностью. Он наклонился еще дальше вперед, и его правая рука появилась из складок темного плаща. Он положил его поверх моей правой руки, которая лежала ладонью вниз на подлокотнике кресла. Его пальцы были невероятно холодными, и я почувствовала, как передавшийся мне холодок пробежал по моим нервам, вызывая ручейки боли в соседних сухожилиях и венах.


"Утоли голод", - настойчиво повторил он. Его странный голос стал немного выше, как будто теперь он осознал тот факт, что я не знаю, какого черта он имел в виду, но был полон решимости убедиться, что я не смогу забыть его слова. Когда придет голод, утоли его. Я приду к тебе снова. Я буду направлять тебя, пока она не вернется. Доверься мне, и я покажу тебе, как питаться. Я покажу тебе, что ты должен делать.'


Он отступил назад, облегчая боль в моей руке. Затем он отступил еще дальше, поворачиваясь при этом на каблуках, и внезапно исчез. Это было так, как если бы он превратился в тень и исчез благодаря какой-то случайной игре света.


Сначала в моем собственном состоянии не произошло никаких изменений, но после паузы в несколько минут я начал чувствовать себя легче, и я почувствовал, как сила моей воли возвращается в мое тело. Наконец я смог сжать пальцы своей парализованной руки и поерзать в кресле - но прошло еще несколько минут, прежде чем у меня появились силы подняться, и когда я это сделал, я все еще чувствовал себя слабым, как котенок, едва способным ходить.


На тыльной стороне моей ладони, там, где касались кончики пальцев призрака, виднелся узор из синяков, которые упрямо не исчезали вместе с последними ощущениями галлюцинации. В конце концов, мне пришлось признать, что я действительно нанес себе психосоматическую травму, и я почувствовал трепет страха, задаваясь вопросом, что еще я мог бы сделать, если вирус снова завладеет мной. Я понимал, что если и когда из темных глубин моего существа будут приходить все более ужасные кошмары, они действительно могут причинить мне боль.


Мне стоило немалых усилий добраться до ванной, и когда я наклонился над унитазом, мне пришлось опереться ладонью неповрежденной руки о стену. Я чувствовал, что могу упасть в обморок в любой момент, но я знал, что должен вернуться в постель.


Я преодолевал путь по три шага за раз, дважды останавливаясь, чтобы глубоко вздохнуть и собраться с силами. Когда я наконец добрался до кровати, я просто рухнул и заснул в тот момент, когда подтянул ноги, чтобы лечь.


Я, должно быть, проспал почти сутки.


Я был без сознания. Если я вообще видел сны, то они улетучились далеко за пределы досягаемости памяти, прежде чем я начал просыпаться.


Звук стука, который в конце концов разбудил меня, казалось, звучал в бесконечном черном склепе, призывая меня вернуться из забвения.


Было нелегко проснуться, и было трудно встать с кровати, но я справился с этим. Я не был так слаб, как раньше. Как только моя голова прояснилась, мне удалось пройти весь путь до двери, не останавливаясь передохнуть. К тому времени человек, стучавший в дверь, должно быть, выбил свою нетерпеливую дробь четыре или пять раз.


Я открыла дверь и прислонилась к косяку. Я обнаружила, что смотрю в любопытные голубые глаза коренастого мужчины с коротко остриженными волосами. Несмотря на короткую стрижку, волосы были смазаны каким-то маслом. Он был похож на гангстера или мошенника.


"Мистер Молари?’ - спросил он.


"Да’. Я был немного удивлен, обнаружив, что могу говорить.


Он достал какую-то карточку со своей фотографией и на мгновение помахал ею у меня перед глазами.


"Я детектив-сержант Миллер, полиция Темз-Вэлли. Прошу прощения, если я ... Разбудил вас, сэр. Можно вас на пару слов?"


Рассчитанная заминка в середине извинения была ритуальным сигналом удивления, чтобы сказать мне, что он заметил, что, хотя я, казалось, недавно проснулась, я была полностью одета.


Я отодвинулся в сторону, чтобы он мог войти.


"Мне жаль", - пробормотал я. ‘Беспорядок...’ Беспорядка было не так уж много, но его было достаточно, чтобы я почувствовал, что, возможно, потребуется ритуальное извинение.


"Возможно, вы хотели бы присесть, сэр", - сказал он. Его вежливость казалась почти насмешливо неискренней.


Я сел в кресло, где накануне у меня была интерлюдия с галлюцинациями. Поскольку между ними произошло так мало событий, это казалось пугающе недавним, но я машинально сел в него. Он сел в другое кресло, примерно в шести футах от меня.


"Я полагаю, вы знаете Энн Шарет", - сказал он.


Я кивнул.


"Могу я спросить, когда вы в последний раз видели ее?"


"Вчера", - сказал я, медленно складывая два и два. ‘Вчера утром. Почему— что случилось?"


Он внимательно изучал меня, почти изображая пантомиму. ‘ Мисс Шарет в окружной больнице, ’ вежливо сказал он. ‘Насколько может судить врач, она серьезно не пострадала, но она все еще была без сознания, когда я видел ее в последний раз. На нее напали прошлой ночью в кампусе. Нападавший убежал, когда она позвала на помощь, но у него был нож, и он ранил ее. Ей потребовалось переливание крови и наложение нескольких швов, но с ней все будет в порядке.'


Я внезапно почувствовала тошноту. Я не могла не задаться вопросом, имел ли вирус какое-либо отношение к тому, что произошло. Она, должно быть, заразилась; она сказала мне, что чувствует другие симптомы. Я знал, что мне нужно быть осторожным в своих словах, пока я не обдумаю ситуацию до конца - пока я не увижу ее и не поговорю с ней.


"Мне лучше отправиться туда прямо сейчас", - сказал я. ‘Спасибо, что пришел рассказать мне". Я знала, что все будет не так просто, но то, как он играл свою роль, каким-то образом заставило меня ответить тем же. Мы оба притворялись, что все предельно просто.


"Спешить некуда’, - сказал он. ‘Как давно вы знаете мисс Шарет?"


- Чуть больше двух месяцев. Мы встретились в начале семестра. В первую неделю октября.


"Ты хорошо ее знаешь?"


"Да’, - сказал я. ‘Довольно хорошо".


"Это было бы вполне по-американски, сэр, или по-британски?"


Умный ублюдок, подумал я.


"Она моя девушка", - сказал я. ‘Я хорошо ее знаю, ясно?"


"Извините, сэр. Я действительно должен задать вам эти вопросы. Я расследую серьезное преступление. Это необходимо. Пожалуйста, потерпите меня".


Я попыталась встретить его безмятежный взгляд, задаваясь вопросом, как должна выглядеть невинная компания в этой чужой стране и как мне следует себя вести, чтобы рассеять любые подозрения, которые он счел нужным затаить. Неужели он думает, что это сделала я? Я задумалась. Хотел бы он, чтобы это сделала я?


"Да’, - сказал я после короткой паузы. ‘Я вижу это. Но ты же не думаешь, что я это сделал, не так ли?"


Он покачал головой. ‘ У нас нет причин так думать, сэр. Просто для протокола: где вы были прошлой ночью?


- Здесь. В постели. Один.


"Всю ночь, сэр?"


"Да. Пару дней назад я подхватил вирус. Он меня немного вырубил. Видите ли, у меня нет иммунитета к вашим местным клопам. Я из Калифорнии. Я уже три дня не выходил из квартиры.'


"Вы не обращались к врачу?"


"Нет. Черт возьми, это всего лишь сильная простуда — возможно, грипп. Это просто немного вырубило меня. Энн приходила в себя вчера — и позавчера, хотя тогда я не впустил ее, потому что не хотел, чтобы она заразилась. Вчера она сказала мне, что подхватила это, поэтому я впустил ее ... но потом я отправил ее домой, отдыхать.'


"И это было утром, не так ли?"


"Да. Я не знаю точно, во сколько. Десять, десять тридцать. Это последнее время, когда я кого-либо видел". Я говорил правду. Количество комиксов не в счет. Он был ненастоящим. ‘Должно быть, другие люди видели Энн после того раза", - добавил я.


"О, да", - небрежно подтвердил он. ‘Днем у нее был урок, а большую часть вечера она работала в университетской библиотеке. На нее напали, когда она возвращалась в общежитие. Было не очень поздно — вокруг все еще были люди. К счастью, они были, иначе инцидент мог быть еще более серьезным. Это не первый случай попытки изнасилования в этом конкретном месте. Вокруг этого небольшого леса должны быть, по крайней мере, ограждения и лучшее освещение.'


"Да", - сказал я. ‘Слишком опасно позволять таким местам буйствовать посреди университетского городка".


"Вы когда-нибудь встречали мисс Шарет в том клочке леса?"


"Мы проходили мимо этого десятки раз", - сказал я ему. ‘Мы никогда туда не заходили".


"Вы никогда не встречали ее там, ранним утром?"


"Конечно, нет. С какой стати мне это делать?"


"Одна из соседок мисс Чарет по Холлу сказала мне, что она не раз видела, как мисс Чарет выходила из Холла после полуночи. Она сказала, что у нее создалось впечатление, что мисс Шарет направлялась в том направлении. Возможно, она направлялась к какому-то другому месту встречи?'


"Я никогда не встречал ее после полуночи", - сказал я ему с совершенно неподдельным удивлением. ‘Ни в этом паршивом лесу, ни где-либо еще. Я провожал ее домой много раз, а потом возвращался той же дорогой, но единственный раз, когда мы были вместе ближе к полуночи, была наша первая встреча. Возможно, я выходил из ее комнаты один или два раза рано утром — возможно, это меня видела соседка.'


"Девушка была совершенно уверена", - возразил он. ‘У меня нет причин сомневаться в том, что она сказала".


"Я не могу поверить, что она могла выйти одна в такое время", - твердо сказал я. ‘Она боится темноты. Я имею в виду, ей нравятся эти проклятые руины, где она проводит уроки, но только днем. Она нервничает, гуляя там ночью, даже когда я с ней. По крайней мере ...'


Он подождал несколько секунд, прежде чем спросить: "Хотя бы что, сэр?"


"По крайней мере, раньше такой была", - сказал я. ‘Может быть, в последнее время... думаю, она привыкла к этому. Это стало привычным. Возможно, слишком знакомо, если она была готова идти по этому пути одна после наступления темноты. Но вы говорите, было еще не поздно? Вокруг были люди.'


"Одного слишком много", - сухо заметил он. ‘Боюсь, его никто не видел — кроме мисс Шарет, конечно.


Если повезет, она сможет дать нам какое-то описание, когда придет в себя. Она вполне могла увидеть его при свете фонарей у тропинки, если он вышел из укрытия, чтобы затащить ее в деревья. С ее помощью мы вполне могли бы прояснить это дело без особых трудностей.


Доктор говорит, что она придет в себя с минуты на минуту.'


После того, как он замолчал, наступила короткая пауза, пока я ждал, хочет ли он еще что-нибудь сказать. Затем я спросил: ‘Это все? Если это так, я бы хотел съездить в больницу навестить ее - если ты не против.'


"Конечно, сэр", - сказал он. ‘С ней женщина-полицейский, и мы уже уведомили ее родителей — я думаю, они приедут сегодня утром. Она в отделении интенсивной терапии, но это всего лишь мера предосторожности. Они, вероятно, перенесут ее, когда она очнется. Я не уверен, что тебя пустят к ней прямо сейчас, но если ты хочешь подождать ...'


Он замолчал, слегка склонив голову набок, словно прислушиваясь к какому-то невидимому голосу, который подсказывал ему, что делать дальше. Он встал и сказал: ‘Вы не возражаете, если я осмотрюсь, сэр?"


- Почему? - Возразил я.


"Просто чтобы успокоить мой разум, сэр. Чтобы я мог сказать, что я это сделал, если это когда-нибудь станет актуальным".


Я пожала плечами, не слишком стараясь выглядеть оскорбленной. ‘ Ножи в кухонном ящике, - сказала я. ‘ Они тоже не покидали квартиру. Но даже когда я это сказала, у меня возникло видение, как он выдвигает ящик и находит внутри разделочный нож, все еще мокрый от крови Энн. Как я мог быть уверен, что там не было именно такого зрелища, ожидающего открытия? Как я мог быть абсолютно уверен?


Там ничего не было. Он посмотрел и ничего не нашел, и у него хватило порядочности не смотреть слишком пристально, когда он был достаточно уверен в своем собственном разуме, что все было нормально.


"Извините", - сказал он, на этот раз не добавив полуобидное "сэр". ‘Понимаете, я должен все проверить.


С ней все будет в порядке — и мы поймаем ублюдка, который это сделал. Впервые в его голосе не было и следа какого-либо намека на то, что этим ублюдком могу быть я. Он поверил мне.


К сожалению, я только начал задумываться, насколько странными и отвратительными могут быть последствия вируса, который я подхватил. После Малдуриве я почти не сомневался, что это был один из наших, а не просто простуда на голову. Казалось, внезапно открылись все возможности, включая худшие.


Когда детектив направился к двери, я уже спрашивал себя, осмелюсь ли я выйти, опасаясь, что в любой момент у меня могут начаться галлюцинации. Я с чувством вины сознавал, что у меня есть секрет, который я должен любой ценой скрыть от сержанта Миллера и всех его коллег. Если бы они нашли повод усомниться в том, что я полностью контролирую свои способности, я бы наверняка вернулся на место в качестве подозреваемого.


Я почти закрыл за ним дверь, когда он внезапно обернулся. Возможно, он слишком много смотрел телевизор, или, может быть, это действительно пришло ему в голову под влиянием момента.


"Извините", - сказал он. ‘Еще кое-что. У мисс Шарет на шее рядом с раной была отметина. Ее нанесли не ножом. Это было похоже на любовный укус. Мне жаль, что приходится спрашивать, но были ли вы ответственны за это?'


"Нет", - сказал я. ‘У нее была привычка тереть и пощипывать складку кожи, когда она нервничала или сильно концентрировалась. Она делала это сама. Это была просто привычка".


Он слегка приподнял брови. ‘ У вас есть похожая привычка, мистер Молари? ’ спросил он.


"Нет’, - сказал я. ‘Почему?"


Он выглядел искренне озадаченным — как я понял, не нет, а скорее почему. Как только он отвернулся, я пошла в ванную, чтобы посмотреть в зеркало. И действительно, вот оно: отметина на моей шее, немного похожая на любовный укус, точь-в-точь как та, что была у Энн.


Я осторожно дотронулся до нее. Она болела.


Когда я убрала пальцы, я увидела отметины на тыльной стороне своей ладони: психосоматические синяки, которые образовались на моем теле в ответ на мое видение вампира из комиксов, который положил свою ледяную руку на мою. Они выглядели достаточно похожими, чтобы убедить меня в том, что отметина на моей шее имела точно такое же происхождение, но я ни за что на свете не смог бы понять, что они означают.


OceanofPDF.com

5


Я не сразу поехала в больницу. Когда я умылась и переоделась, я почувствовала себя намного лучше, и даже близко не такой слабой, как когда открывала дверь, но я действительно чувствовала зверский голод. Я ничего не ел больше двадцати четырех часов, и мое тело знало это.


Я воспринял возвращение моего аппетита как признак восстановления здоровья и убедился, что, как только я наполню свой желудок, худшие последствия вирусной атаки будут окончательно устранены. Мое горло все еще немного побаливало, но резь проходила, и мне не нужен был аспирин, чтобы успокоить голову. Я поздравил свою иммунную систему с быстротой ее реакции и даже начал чувствовать себя вполне довольным своим флиртом с сбежавшим насекомым. Одна особенно яркая галлюцинация, пережитая, когда я был буквально неспособен предпринять какие-либо действия, внезапно показалась мне чем-то интересным, что вполне стоило незначительных симптомов и кратковременного беспокойства.


Я решил написать исчерпывающий отчет обо всем эпизоде, когда у меня будет время, но это не казалось срочным. Каким бы ужасным ни казался бред в тот момент, он быстро стирается из памяти, как только система снова запускается. Чем лучше я становился, тем лучше чувствовал себя, оглядываясь назад на свой опыт и смеясь.


Я съел тарелку хлопьев, затем допил остатки свежего молока, которое доставили утром, но я все еще чувствовал голод. Я знал, что на углу площади Святого Спасителя есть бургер-бар, где подают "завтраки в течение всего дня", поэтому я надел куртку и на полной скорости направился туда.


Мой шаг все еще был немного свинцовым, но мысль о горячей твердой пище помогла мне выстоять. Это была английская имитация бургерного бара, а не настоящего McDonald's, и здесь подавали совершенно английский завтрак — толстые сосиски, жирный бекон, яйца "солнечной стороной вверх", клейкий поджаренный хлеб и тонкие ломтики кровяной колбасы, — но в целом все это казалось мне райскими кущами. Я запил его таким крепким чаем, что металлический привкус танина обжег мне язык.


Когда я закончил, я почувствовал себя сытым - не совсем удовлетворенным, но сытым. Я откинулся на спинку стула и вспомнил, что сказал жуткий парень в старомодном плаще.


"Когда придет голод, утоли его".


"Правильно", - пробормотал я. ‘Ты угадал, брат".


Легкое покалывание пробежало вверх и вниз по моей спине, но это была всего лишь минутная неловкость, вызванная моим намеренным заигрыванием с неприятным воспоминанием. Парень с глазами обещал мне, что вернется, но я не мог в это поверить.


"Ты - история, брат", - сказал я ему про себя. ‘Тебя разжевали и выплюнули мародеры Молари, величайшие антитела в мире".


Это было ребячеством, но оно послужило своей цели. По моему позвоночнику больше не ползли мурашки.


Рядом с бургер-баром было почтовое отделение, и я зашел туда, чтобы купить телефонную карточку. Я купил Mercury, потому что к телефонам Mercury на площади местные вандалы почти никогда не обращались и очереди за ними никогда не было. Я позвонил в департамент и дозвонился до Вайнерса.


"Профессор Вайнерс?’ Сказал я. ‘Это Джил Молари. Я подумал, что лучше позвонить и объяснить, почему меня не было пару дней. Я подхватил какой-то вирус, и это действительно свело меня с ума. У меня в квартире нет телефона, и это первый раз, когда я выхожу на улицу за три дня.'


- У вас проводились какие-нибудь эксперименты? Спросил он, как всегда, деловито. Не ‘Что за вирус, Джил?’ Не ‘Как ты себя сейчас чувствуешь?"


"Нет. Я собирался организовать еще одну пробежку в среду, но это может подождать. Послушайте, профессор, я не думаю, что я тоже буду сегодня. Моя девушка пострадала прошлой ночью. Она в больнице. На нее напали в лесу возле Уомбуэлл—Хауса - может быть, вы слышали об этом?'


"Я слышал о нападении", - сказал он заметно изменившимся тоном. ‘Она сильно пострадала?"


"Я не знаю. Полицейский, который расспрашивал меня об этом, сказал, что нет. Ее ударили ножом, и она потеряла немного крови, но ей сделали переливание и наложили швы. Очевидно, что она может прийти в себя в любое время. Я должен быть там. Ее родители живут далеко на севере и, вероятно, не смогут приехать сюда до полудня. Кто-нибудь должен быть там. '


"Конечно. Нужно ли здесь вообще что-нибудь сделать? Тереза может позаботиться об этом, если это всего лишь рутина".


Тереза может позаботиться о многих вещах, подумал я безжалостно.


"Нет, все в порядке. Я буду завтра, чтобы все снова заработало".


Цифровой дисплей телефона с жестокой точностью перебирал единицы измерения на карточке и очень недвусмысленно намекал, что мне следует положить трубку, если я хочу сохранить ее работоспособность на другой день. Но Вайнерс был не совсем готов попрощаться.


"Нет никакой спешки, Джил", - сказал он. "Я не хочу, чтобы ты приходила, пока полностью не поправишься. Учитывая характер нашей работы, мы не можем позволить себе ввозить инфекционные агенты в лабораторию.'


Это показалось мне особенно странным комментарием, хотя так не должно было быть. Я задавался вопросом, беспокоился ли он о том, что наши вирусы могут заразиться чем-то, но я знал, даже когда у меня сформировалась мысль, что это было не то, что он имел в виду. У нас было очень много животных и тканевых культур, специально разработанных для того, чтобы быть хозяевами вирусов. Предполагается, что стерильная техника работает в обоих направлениях, но легко быть небрежным с вещами, которые не являются частью вашего текущего эксперимента.


"Я в порядке", - заверила я его. ‘Это было просто одно из тех недолговечных ощущений. Неужели ни у кого больше такого не было?


Эти тривиальные вещи обычно распространяются со скоростью лесного пожара. Я пытался, возможно, слишком усердно, говорить как о чем-то прозаичном.


"Беспокоиться - это естественно", - сказал он. Я знал, что он говорит о моих тревогах, а не о своих. ‘У меня было полдюжины простуд с тех пор, как я впервые принес в лабораторию экспериментальных насекомых. Я всегда начинаю отслеживать свои симптомы, изучаю свои сны. Нелегко было научить Терезу справляться с такого рода страхами, но в конце концов мне удалось убедить ее, что у нее появились свои собственные симптомы под влиянием своих подозрений. Я знаю, о чем ты думал, Джил, и тебе не нужно этого стыдиться. Кажется, ты очень хорошо справился. Приходи, когда будешь уверен в себе на сто процентов, и не раньше.'


Он был добр, и не было ни малейшей причины сомневаться в его искренности, несмотря на бесцветность его тона. Несмотря на это, моей инстинктивной реакцией было возмущение. Умный ублюдок, подумала я. Но это было негодование человека, у которого было неприятное чувство, что его разоблачили. Час назад я был уверен, что близко столкнулся с настоящим психотропным вирусом. Теперь сомнения вернулись. Возможно, подумал я, я сам выдумал свои симптомы. Возможно, я увидела вампира из комиксов, потому что ожидала увидеть что-то, и он был всем, что мое подсознание смогло придумать под влиянием момента.


"Я в порядке", - тупо сказал я ему. ‘Мне нужно идти, профессор. Мне нужно в больницу".


- Прощай, Джил, ’ сказал он так же четко, как всегда. - Спасибо, что дал мне знать.


Только когда я повесила трубку и достала свою визитку, до меня внезапно дошло, что он сказал о Терезе. У меня было внезапное видение — полностью плод моего собственного воображения — Терезы, сидящей в кабинете Вайнерса и со слезами на глазах рассказывающей ему, как она была убеждена, что заразилась сама, и какие ужасные галлюцинации у нее были. Не нужно было быть гением, чтобы точно угадать, как Вайнерс ответит ей и какой тон голоса он будет использовать. Было немного сложнее, но лишь немного, представить, как Вайнерс разговаривает сам с собой, очень точно говоря себе, что все, что он пережил, было всего лишь сном, легко объяснимым с точки зрения страхов, вызванных самим собой.


Я знал, что обе сцены развивались бы совершенно одинаково, независимо от того, действительно ли они подхватили один из экспериментальных вирусов или нет. Они могли заразиться сами, даже не признаваясь в этом. Один из них или оба.


Был холодный солнечный день, и площадь была заполнена покупателями. Я был до краев сыт традиционным английским завтраком. Малдуриве быстро растворялся в неясном тумане воспоминаний. Это может случиться с каждым, подумал я. В любом случае, каждый чертов вирус обладает каким-то психотропным действием.


Даже если вирус действительно внедрился в мою внутреннюю машину сновидений, чтобы приготовить что-то необычное, это не доказывает, что это был вирус из лабораторий. Но потом я дотронулась кончиками пальцев до шеи и посмотрела на синяки на тыльной стороне ладони. Стигматы все еще были там.


Я понял, что из лабиринта неопределенности нет никакого выхода. Психосоматические синяки не были доказательством инопланетного вмешательства; так же как и ясный вид и звук существа, которое так явно соответствовало вымышленному стереотипу лагеря. Как бы усердно я ни думал об этом, я не мог прийти ни к какому выводу. Разумнее всего было остановиться и сказать себе, что, в конце концов, на самом деле не имеет значения, был ли вирус, который я подхватил, одним из наших или нет. В любом случае, это должно было быть что-то в моей собственной психике, что сформировало конкретную галлюцинацию. Вирус не был какой-то заранее записанной видеокассетой, и он никогда в жизни не читал комиксов. Малдурив должен был стать моим, что бы ни спровоцировало его загадочное появление. Если бы его нужно было объяснить, то его нужно было объяснить в терминах того, что он символизировал в контексте моих воспоминаний и страхов, а не в терминах происхождения ДНК, которая проникла в мой кровоток и химию моего мозга.


Я решил продолжить рассмотрение этого вопроса, когда у меня будет для этого время.


Мне пришлось свериться с картой маршрута на автобусной станции, чтобы выяснить, как добраться до окружной больницы, но это было недалеко, и нужный автобус не отходил в течение четверти часа. Я решил прогуляться, решив, что упражнение пойдет мне на пользу. Может, и пошло, но я этого не почувствовал. Я очень быстро устал, и хотя завтрак все еще лежал у меня в желудке, как мешок с фасолью, я также с поразительной быстротой снова проголодался. К тому времени, когда я подошел к стойке регистрации, чтобы узнать, где Энн, мне нужно было сесть.


Возможно, это было и к лучшему, потому что они бесцеремонно сказали мне, что она еще не пришла в себя, и что я не могу зайти к ней, пока она не придет.


Я пошел туда, куда мне сказали идти, и оказался на деревянной скамейке, единственным обитателем которой была очень скучающая женщина-полицейский. Сначала она просто взглянула на меня, но потом внезапно оживилась.


"Ты ее парень, не так ли?’ - спросила она. В ее голосе не было осуждения — скорее, она была рада, что есть с кем поговорить.


"Да", - коротко ответил я. Я не хотел повторения того, через что я прошел с детективом Миллером.


"С ней все будет в порядке. Я видел рану — она была неглубокой, просто рваной. Нужно просто подождать, пока она очнется".


"Я знаю".


- Сержант Миллер тебя видел?


"Совершенно верно".


"Ему пришлось допросить тебя", - сказала она, защищаясь, поняв по моему тону, что знакомство с Миллером не доставило мне особого удовольствия. ‘Ничего личного. Мы почти уверены, что мотивом нападения было изнасилование, и, по статистике, большинство жертв попыток изнасилования знают нападавших. Хотя это дело было совершено по классической схеме, нам пришлось рассмотреть все возможности.'


"Я понимаю это", - признался я. Я попытался расслабиться. Женщина-полицейский казалась достаточно искренней.


"Я констебль Линтон’, - представилась она. ‘Как вас зовут?"


- Гил. Гил Молари.


"Ты американец".


На мгновение у меня возникло искушение съязвить и поставить ей высшую оценку за наблюдательность, но я сдержался, потому что она этого не заслуживала, и просто сказал: ‘Да. Я здесь провожу аспирантское исследование.'


"Она симпатичная девушка", - задумчиво сказала женщина-полицейский. ‘Хотя и очень хрупкая. Должно быть, у нее хватило мужества дать отпор мужчине с ножом. Стандартный совет — не драться, не причинять боли, но быть изнасилованным - это причинять боль, и, позволив этому случиться, можно перепутать боль с чувством вины и стыда. Я думаю, она поступила правильно. Когда она проснется, ты обязательно расскажи ей, какой она была храброй девочкой. Сделай так, чтобы она чувствовала себя хорошо, хорошо?'


"Я сделаю, что смогу", - пообещал я. "Я был бы с ней, если бы не этот проклятый вирус, который я подцепил. Этого никогда не должно было случиться. Я сказал ей оставаться дома. Ей не следовало идти по этому пути, когда она была одна. Не ночью.'


"Не говорите ей этого", - сказала женщина-полицейский. ‘Не говорите ничего, что могло бы заставить ее винить себя. Ей понадобится помощь, чтобы справиться с этим, и ты не должен усложнять ситуацию больше, чем она есть. Я постараюсь относиться ко всему мягко, но мне нужно получить ответы на некоторые вопросы. Ты должен будешь помочь ей почувствовать себя лучше. Ты понимаешь, о чем я говорю?'


Я действительно видел. Я мог видеть совершенно ясно.


"Скольких из этих парней ты на самом деле ловишь?’ Спросил я. В горле у меня пересохло, и усталость, вызванная прогулкой, казалось, медленно распространялась по моему телу.


"Это зависит", - сказала она. ‘На этот раз у нас хороший шанс. Понимаете, у нападавшего, должно быть, была кровь на одежде. Есть все шансы, что кто-то увидел его до того, как он успел переодеться. И если мы его найдем, где—нибудь останутся пятна - что-нибудь, что мы сможем использовать в качестве улики. С тобой все в порядке, Джил?'


Я не был. Я потерял нить того, что она говорила. Я не хотел больше ничего слушать, но деваться было некуда.


- Извини, ’ еле слышно сказал я. ‘ Последствия вируса, я думаю. Через минуту я буду в порядке.


Смущенный тем, что за мной наблюдали, я глубоко вздохнул, выставляя свою усталость на всеобщее обозрение. Затем я откинул голову назад, глядя на неоновую полосу света, освещавшую коридор. Я не закрывал глаза от ее яркого света; я хотел, чтобы меня ослепили. Миниатюрные солнца взорвались в моих глазах, когда рецепторные клетки моей сетчатки были перегружены, ослепляя меня. Затем я отвел взгляд, зная, что солнечные лучи задержатся, ослепляя меня на десять или двадцать секунд.


Что—то внезапно вылетело из облаков света - что-то, чего там просто не могло быть. Там были фигуры, сделанные из разноцветного света, летающие существа с пылающими перьями и огромными круглыми вытаращенными глазами, существа с когтями, которые жадно и сердито тянулись ко мне.


Я с силой закрыл глаза, но это не возымело никакого эффекта. Твари уже были внутри меня, и все, что я мог сделать, это не ахнуть от ужаса.


Солнечные вспышки угасали, и формы умирали вместе с ними, но я не мог подавить чувство, что они улетели в темные закоулки моего разума, чтобы спрятаться от сознания, пока не представится возможность снова вырваться вперед, чтобы разорвать меня своими когтями.


"Вы уверены, что с вами все будет в порядке?’ - спросил констебль Линтон.


"Конечно", - солгал я. ‘Просто укол".


Только произнеся это, я осознал, что моя рука, словно движимая каким-то неожиданным рефлексом, потянулась к шее, и что мои пальцы нервно пощипывают отметину, которая каким-то образом появилась там за последние несколько дней, точно так же, как пальцы Энн так часто пощипывали ее.


Я виновато отдернула пальцы, но было слишком поздно. Женщина-полицейский внимательно изучала меня, недоумение рождало запоздалое подозрение. Она обозвала меня каким-то чудаком.


"Все будет хорошо", - сказала она, возможно, обращаясь к Энн, возможно, ко мне, а возможно, вообще ничего не имея в виду.


"Да’, - сказал я. ‘Я знаю. Это круто. Все под контролем".


Она мне не поверила. Я тоже.


OceanofPDF.com

6


"Энн много рассказывала нам о вас в своих письмах", - сказала миссис Чарет в качестве вступления.


Это было из тех заявлений, которые всегда звучат зловеще, и мое сердце упало, когда я посмотрел на них троих.


"Она мне тоже много о тебе рассказывала", - сказал я, защищаясь. Какой-то ответ казался обязательным, хотя мы все поглядывали на доктора, который вышел, чтобы объяснить ситуацию, как только прибыли родители Энн.


Миссис Чарет была спортивной женщиной с румяным лицом, которая покрасила волосы в рыжий цвет, чтобы скрыть седину.


Она была совсем не похожа на Энн, насколько я мог судить. Она была очень элегантно одета, как будто чувствовала себя обязанной надеть свой лучший воскресный наряд, чтобы мчаться рядом с дочерью. Мистер Шарет был менее эффектным и производил впечатление очень спокойного человека, когда не волновался. В данный момент он был обеспокоен. Сестра Энн, Шэрон, не очень походила на описание Энн, за исключением выкрашенных в черный цвет волос. От ее обычной формы и макияжа, по—видимому, отказались — или, возможно, запретили - в честь этого события. Энн сказала мне, что выглядит намного старше своих лет, но для меня ей явно было шестнадцать. Она тоже волновалась. Мы все волновались. Даже доктор был озадачен.


"Я не совсем понимаю, почему она до сих пор не пришла в себя", - сказал доктор, обращаясь к мистеру Шарету,


‘но это всего лишь вопрос времени. С ней все в порядке.


"Это не кома, не так ли?’ Спросил мистер Шарет. ‘У нее нет повреждений мозга?"


"Это не то, что мы обычно считаем комой", - ответил доктор, с треском провалившись в попытке скрыть вопиющую уклончивость. ‘Нет никаких признаков какой-либо травмы головы, и она потеряла не очень много крови из-за пореза, но у нее была довольно сильная анемия, так что, возможно, какое-то время ее мозгу не хватало кислорода. У нее повышенная мозговая активность и периодические быстрые движения глаз, так что это не классическая кома. На самом деле, кажется, что она просто спит, но, похоже, мы не можем ее разбудить. Ей, вероятно, нужно еще немного времени.'


"Я беспокоилась с тех пор, как она ушла", - сказала мне миссис Чарет тоном человека, предлагающего серьезную уверенность. ‘Вы же не можете держать их дома всю жизнь, не так ли? Но ты тоже не можешь не волноваться, когда они уходят. Я всегда боялся, что произойдет что-то подобное.


Всегда. Каждый раз, когда вы включаете новости, там что—то происходит - изнасилования, убийства. С каждым днем это все больше напоминает Америку. Никто не в безопасности. Почему люди делают такие вещи?'


"Я не знаю", - честно ответил я, задаваясь вопросом, должен ли я заверить ее, что это не совсем обычное явление в маленьком городке Калифорнии. Я чувствовал себя в ловушке, подавленный ее неотложной заботой.


Я пробыл в больнице четыре часа, ожидая, когда Энн придет в сознание, постоянно уверяясь, что долго ждать не может. Но что—то было не так — что-то, о чем врачи не догадывались, - и я вернулся к размышлениям о таинственном вирусе и его оккультных силах, хотя и знал, насколько бесполезно гадать.


Я хотел выйти, подышать свежим воздухом, но не решался пойти. Я чувствовал, что не смогу пойти, пока WPC


Линтон все еще был там. Приезд родителей Энн только усилил мое чувство заточения. Я выпил три чашки кофе с тележки, на которой совершался обход палат, и две порции сэндвичей из автомата в конце коридора, но я все еще чувствовал голод и жажду, и непреодолимое ощущение необходимости начинало меня раздражать. Теперь, когда я отдохнул, усталость снова прошла, но я чувствовал себя не в порядке. Вся ситуация вышла из-под контроля.


Миссис Чарет переключила свое внимание на женщину-полицейского и снова начала сыпать гипотетическими вопросами. Констебль Линтон гораздо лучше меня умела кивать и кудахтать в знак сочувствия.


"Если мы сможем получить хорошее описание, - сказала женщина-полицейский, - есть все шансы, что мы сможем поймать этого человека. Все шансы. Даже если Энн не разглядела его отчетливо, кто-то другой наверняка заметил пятна крови.'


"Их всегда будет больше", - печально сказала миссис Чарет. "Не имеет значения, скольких ты запрешь".


... безопасности больше нет. Ты не можешь чувствовать себя в безопасности даже в собственном доме.'


Шэрон оценивающе оглядела меня с ног до головы. Я почувствовал себя неуютно под ее пытливым взглядом. Ее голубые глаза смущающе плохо сочетались с черными волосами.


Доктор, вынесший свой неопределенный вердикт, ушел. Мистер Шарет повернулся к остальным. То, как он посмотрел на меня, наводило на мысль, что я ему не очень нравлюсь, но я знал, что ничего личного. Он был из тех мужчин, которые с неодобрением смотрят на всех без исключения друзей-мужчин своей дочери, все это время желая, чтобы ей не приходилось взрослеть, чтобы она каким-то образом навсегда осталась ребенком. Возможно, он думал, что я слишком стар для нее, но это был всего лишь еще один пункт, который нужно было добавить к длинному списку.


- Тебе лучше остаться здесь, ’ сказал он жене. ‘ Я пойду забронирую номер в отеле. Потом мне нужно будет сделать несколько звонков. Мне нужно позвонить в офис, сообщить им результат. Я вернусь, как только смогу. '


Миссис Чарет кротко кивнула в ответ. Она выглядела так, словно хотела заплакать, но не могла. Женщина-полицейский подвела ее к скамейке и усадила. Я осталась стоять на месте. Я хотела уйти, но не знала, как это будет выглядеть, или как я смогу оправдаться. Черноволосая девочка подошла и села рядом со своей матерью.


"Обычно она была такой осторожной", - сказала миссис Чарет. ‘Она была такой разумной девушкой".


Не по словам сержанта, сказал я себе про себя. Но даже произнося это, я знал, что пришел бы к точно такому же выводу. Энн очень нервничала, и именно из-за этого она была осторожна; она была разумна. Могло ли быть правдой, что она покидала Зал раньше, ранним утром? И если это было правдой, что это могло означать?


Женщина-полицейский снова встала и заговорила со мной тихим голосом. ‘Мне очень жаль, Джил, ’ сказала она, ‘ но теперь, когда приехали родители Энн, я думаю, будет лучше, если ты уйдешь. Похоже, что оценке врача о том, когда она может прийти в себя, нельзя полностью доверять, поэтому нам, возможно, придется долго ждать. Почему бы вам не позвонить сегодня вечером и не спросить, в сознании ли она? Если это так, ты можешь прийти навестить ее тогда.'


Я был благодарен за предложение, но не хотел показывать этого. Я изобразил неохотное согласие, пытаясь заставить ее думать, что она убедила меня против моей воли. Оказавшись на улице, я пошел обратно к церкви Святого Спасителя так быстро, как только мог. Я все еще был уставшим и слабым, но мне не хотелось ждать автобуса. Я просто хотел уехать, быть в движении. Я не хотел встречаться с родителями Энн. На самом деле, я не хотел ни с кем встречаться. Я хотел быть сам по себе.


Я пошел в супермаркет, чтобы пополнить свои запасы. Пока я ходил по проходам, я продолжал оглядываться по сторонам, ища на полках вдохновение. Я был так голоден, но не видел ничего, что хотелось бы съесть. На что бы я ни смотрел, я просто чувствовал безразличие, и это было не только потому, что в супермаркете не было того же ассортимента товаров, что дома. Я чувствовал свой голод, похожий на физическую боль внизу живота, и я не мог избавиться от мысли, что это был вовсе не общий голод, а очень специфический, утолить который можно было только совершенно правильной едой.


Я все еще помнил, как мой вампир из комиксов говорил: "Когда приходит голод, утоли его.’ Но когда я проходил мимо мясных прилавков, рассматривая ярко-красные стейки и упаковки с говяжьим фаршем, я не почувствовал к ним никакого особого влечения. Я вспомнил приспешников вампиров в фильмах о корнболле, которые набрасывались на пауков и мух, все время кудахтая, но, похоже, не было никакой связи между моим неестественным аппетитом и их. У меня не было принуждения охотиться на живое мясо — проблема заключалась в том, что у меня вообще не было никакого конкретного принуждения, просто желание, которое не могло или не хотело проявляться в полной мере. Это было так, как будто он был полон решимости свести меня с ума, отказываясь сообщить мне, как на это ответить.


Я купил то, что обычно покупаю: простые в приготовлении блюда, готовые блюда для ленивого повара.


Под яркими неоновыми лампами супермаркета моя головная боль начала возвращаться, поэтому я купил упаковку диспергируемого аспирина и маленькую бутылочку скотча. Если сомневаешься, сказал я себе, напейся. Мне было неприятно осознавать тот факт, что я преждевременно подумал, что, возможно, выздоровел, что, возможно, победил вирус. То, что было раньше, касалось только первого раунда; очевидно, впереди было нечто большее.


Когда я вернулся в квартиру, было всего полчетвертого, но я сразу же принялся за приготовление еды. У меня была пицца, которая готовилась за десять минут, как только духовка разогревалась, и упаковка готового салата. Я хотел чем-нибудь утолить голод; я все время знал, что это не сработает, но я не знал, что еще можно сделать, и я не хотел ничего не делать.


Пицца была вкусной, и я съел ее целиком. Это немного помогло и наполнило меня, но не полностью помогло. Что-то все еще было не так внутри.


В половине пятого я снова пошел на площадь и израсходовал еще пару единиц из своей телефонной карточки, звоня в больницу. Состояние Энн было ‘стабильным и комфортным’, но она еще не проснулась. Я купил еще одну карточку по дороге домой, полагая, что она мне понадобится.


Мысль о том, что Энн на самом деле не была в коме, а просто спала и видела сны, не слишком утешала. Была ли она во власти вируса или нет, узнать, какие сны ей могли сниться, было невозможно. Я на мгновение задумался, не стоит ли попробовать предложить врачу сделать несколько тестов на предмет аномального химического состава мозга, но я знал, что в этом не будет смысла. Даже если бы он смог найти что-то, что соответствовало тем лабораторным экспериментам, которые проводили мы с Вайнерсом, как это могло бы помочь? Что бы мы на самом деле знали о том, что происходило в ее голове? Это, конечно, не помогло бы ей проснуться раньше.


В половине шестого я задернул шторы в квартире, защищая ее от недавно спустившейся темноты, и растянулся на кровати, намереваясь как можно точнее исследовать состояние своего тела и разума, чтобы попытаться выяснить, что же это за голод, который все еще гложет меня изнутри, и что может означать мое видение предыдущего дня.


Я все еще пытался взять себя в руки, планируя, как выполнить стоящую передо мной задачу, когда раздался стук в дверь. Я сразу понял, что это не детектив; это был совсем другой стук, легкий и неуверенный.


Я нерешительно открыла дверь, держа ее приоткрытой, пока смотрела, кто это был.


Тереза стояла там, тепло закутавшись от прохлады преждевременной ночи.


"Привет", - сказала она. ‘Майк сказал мне, что ты неважно себя чувствуешь. Я подумала, что зайду по пути домой".


Она никогда раньше не бывала в нашей квартире и не проявляла ни малейшего интереса к продолжению наших отношений — такими, какими они были, — в нерабочее время. Должно быть, она нашла мой адрес в файлах. Я был подозрителен, задаваясь вопросом, не могла ли это быть жажда посплетничать об Энн, которая привела ее к моей двери.


"Ты не собираешься впустить меня?’ - спросила она, когда я тупо посмотрел на нее в ответ, все еще держа дверь наполовину закрытой. Я отступил назад и пропустил ее.


"Это просто простуда", - автоматически ответила я.


Она бросила свою сумку на плечо рядом с ножкой одного из кресел и уже расстегивала ремень. Сняв пальто, она с надеждой протянула его мне. Она оглядела комнату, охватывая все одним взглядом.


"Я бы хотела жить в таком месте, как это", - сказала она. ‘Мне смертельно надоело жить дома. Ты бы поверил, что моя мать берет двадцать пять фунтов в неделю из моего кармана только на уборку? Я бы предпочел платить настоящую арендную плату. Я пытался экономить, но ты знаешь, как это бывает.'


"Да", - сказал я уклончиво


"Это на твою девушку напали, не так ли?’ - спросила она, не в силах больше поддерживать вежливую болтовню. ‘Прошлой ночью — возле того жуткого старого дома".


Она села на стул, слегка сдвинув свою сумку остроносой туфлей.


"Да, так оно и было", - сказала я, наконец, собираясь повесить пальто на один из крючков за дверью.


"Майк предположил, что я, возможно, захочу позвонить", - сказала она. ‘Он бы пришел сам, но подумал, что я смогу лучше успокоить тебя по поводу простуды. Я сказал ему, что тебе это не понадобится — что ты слишком уравновешенный, чтобы фантазировать, - но он сказал, что лучше перестраховаться, чем потом сожалеть, так что я подумал, что должен это сделать. Тебе ведь не снились плохие сны, не так ли?'


Я сел на другой стул, где Малдуриве явился мне накануне. - Один или два, - сказал я.


Я согласился. ‘ А как насчет тебя?


"В последнее время нет", - сказала она. ‘Полагаю, я подхвачу все, что у тебя есть, если это пойдет по кругу. С другой стороны, на этот раз, вероятно, со мной все будет в порядке. Видишь ли, к этому привыкаешь. Это как читать медицинские словари — тебе всегда кажется, что у тебя симптомы чего-то абсолютно ужасного. Майк сказал мне, что каждый, кто работает с патогенами, начинает задаваться вопросом, не совершили ли они случайное самоубийство каждый раз, когда у них появляется насморк. Чем больше вы пытаетесь не думать об этом, тем меньше вы можете с этим поделать. Это все равно, что когда тебе говорят не думать о белой лошади, не так ли? Поэтому он попросил меня заглянуть, на всякий случай. Ты накручивал себя?'


"Мне кое-что мерещится", - осторожно признался я. ‘И у меня странное чувство в животе. Похоже на голод, но не проходит, когда я ем".


"У меня никогда такого не было’, - сказала она. ‘Просто плохие сны. А твои о чем?"


"Вампиры", - сказал я, пытаясь, чтобы это прозвучало как шутка.


"Для меня, - сказала она, - это больше животные. Волосатые, потные, с множеством зубов. Собаки, свиньи, обезьяны ... Майк сказал не беспокоиться и не связываться с психотерапевтом. Он невысокого мнения о психотерапевтах, профессор.'


"Он бы не стал", - прокомментировал я. ‘Теоретическая основа его исследований предполагает, что все психические явления имеют определенные физические корреляции. Вряд ли он поклонник Фрейда".


"Тебе следует рассказать ему о вампирах. Ему было бы интересно. Он не говорит мне, о чем фантазирует, когда заводится. Он говорит, что все еще беспокоится, даже спустя столько времени, но не сильно.


Блюз медового месяца, как он это назвал, когда я впервые убедился — а я был абсолютно убежден—


что я сам заразился. У тебя есть выпить? Это был долгий день — растворитель, которым я пользовался, воняет до небес, и ты даже не можешь получить от этого кайф.'


"У меня есть немного пива в холодильнике", - сказал я ей. Я не упомянул виски. Я подумал, что оно может понадобиться мне позже.


"Этого хватит".


Я принес две банки и два стакана, но она отставила стакан, который я ей дал. Щелкнув кольцом, она выпила прямо из банки. Я налил себе, пытаясь совладать с головокружением. Мне пришлось делать работу в три этапа, делая между ними большие глотки. К тому времени, как банка опустела, я пожалел, что не последовал ее примеру.


"Как поживает твоя девушка?’ - спросила она.


"Стабильно и комфортно", - процитировал я. ‘Крепко спит и не подает признаков пробуждения, но технически не в коматозном состоянии".


"Не могу понять, что ты в ней нашел", - высказала она свое мнение, слизывая пену с губ. "Я полагаю, ты знаешь, что у нее анорексия".


"Я заметил".


"Они тебе нравятся такими? Бледные и худые, как пластиковые куклы?’ Она усмехнулась, как бы призывая меня отрицать это. Она дразнилась; она наслаждалась тем фактом, что ее послали с поручением милосердия, чтобы успокоить мои тревоги. Она ждала, что я сделаю ей предложение, но она была полна решимости подождать. Она хотела, чтобы ее пригласили. Она хотела быть желанной.


"Что заставляет тебя думать, что ты ошибалась?’ Я спросил ее.


Она моргнула, на ее лице было полное непонимание.


"О вирусе", - объяснил я. ‘Когда вы были абсолютно уверены, что заразились сами.


Что заставило тебя передумать?'


"Мне стало лучше", - сказала она, как будто это было очевидно.


"Даже если бы это был один из экспериментальных вирусов, тебе было бы лучше", - заметил я. ‘Это именно то, чего мы и ожидали — симптомы, не слишком отличающиеся от обычной простуды, плюс легкое психотропное воздействие, затем выздоровление. Может быть, ты сам заразился. Может быть, у меня тоже. Может быть, ты не заразишься от меня, потому что ты уже переболела. Возможно, у тебя уже есть иммунитет. '


Она подозрительно посмотрела на меня, не уверенная, говорю ли я серьезно или просто пытаюсь ее разозлить.


"В любом случае, ’ сказала она, ‘ беспокоиться не о чем. Тебе станет лучше. Это то, что профессор хотел, чтобы я тебе сказала. Успокой свои страхи, вот как он выразился. Итак, я здесь, чтобы успокоить твои страхи - поскольку твоей обычной утешительницы здесь быть не может.'


"Это стервозно с твоей стороны говорить", - заметила я.


"Прости", - сказала она без тени раскаяния. ‘Значит, у тебя все получилось? У тебя все под контролем, вампиры и все такое?"


"Все, кроме беспокойства в животе", - сказал я ей.


"Ты просто жаждешь крови", - сказала она мне. ‘Может, мне лучше уйти’. Но она не сдвинулась ни на дюйм.


Она просто ждала. ‘ Или, может быть, ты жаждешь не крови, - добавила она через полминуты.


‘Может быть, дело в чем-то другом".


Она все еще ждала, все еще играла в игры. Я сделал еще один глоток пива и взвесил свои варианты. Затем я пожал плечами, думая: какого черта?


"Возможно", - осторожно признал я.


OceanofPDF.com

7


На самом деле я не хотел ложиться в постель с Терезой, но из-за того, как она дразнила меня, я чувствовал бы себя трусом, если бы не сделал этого. Я мог бы оправдаться тем, что плохо себя чувствовал, но это было бы не совсем правдой, и она бы это знала. В любом случае, казалось, существовала вероятность того, что то, что она сказала, было правдой: что настойчивый аппетит, который я продолжал вызывать


‘голод’ за неимением лучшего слова может быть разновидностью замаскированной похоти. В такой формулировке это звучит невероятно, но у меня были некоторые основания полагать, что мои ощущения могли быть искажены, и, похоже, существовала реальная возможность того, что то, что я чувствовал, было сексуальным желанием, слегка измененным таким образом, что делало его неузнаваемым. Мысль о том, что я, возможно, смогу утолить голод и унять боль, была достаточно привлекательной, чтобы позволить себе рискнуть.


По крайней мере, так казалось в то время.


Я никогда раньше не видел ее полностью раздетой, не целовал ее в губы, не переплетал свои конечности с ее так, как положено делать влюбленным. Из-за всего этого казалось, что это было в первый раз. Это был первый раз, не только с точки зрения того, что мы делали, но и с точки зрения того, что мы были близки — за исключением того, что на самом деле мы не были очень близки. Она молчала с закрытыми глазами, сосредоточившись на собственных ощущениях; я был еще более замкнут в себе, чем обычно, потерявшись в запутанном болоте ощущений, которое с каждой минутой становилось все более и более хаотичным.


Какое бы волнение я ни испытывал вначале, вскоре оно прошло. Я не сдавался, но мне начало казаться, что я просто выполняю движения. Ощущение ее тела было приятным, и мне следовало бы усилить некоторое давление, но я чувствовал, что поток моей эмоциональной энергии каким-то образом отвлекается.


Голод не прошел, и он не приблизился к раскрытию своей истинной природы. Казалось, он был полон извращенной решимости помешать мне узнать, чего я жажду. Такое сексуальное возбуждение, какое там было, не могло его вытеснить и, казалось, вместо этого пробуждало болезненные отголоски в моей голове и в моем сердце. Почти сразу, как я начал, я понял, что мне это не нравится и не собирается нравиться, но к тому времени я уже не мог заставить себя остановиться. Это была не вина Терезы; она делала то, что делала всегда, и чувствовала себя прекрасно — гораздо мягче, чем Энн, более чувственной, с разумным энтузиазмом в своей интроспективной манере. В другой раз это могло бы быть очень хорошо; на этот раз - нет.


На этот раз, как я, конечно, должен был предвидеть, все постепенно превратилось в кошмар.


В моей голове начали появляться видения: не поддающиеся контролю фантазии, или воспоминания, или какие-либо другие образы, которые обычно приходили мне в голову, когда я трахался. Они были одновременно яркими и болезненными, и я сразу определил их как продукты вируса, который все еще был внутри меня, борясь с антителами, которые я вырабатывал против него.


Изображения были беспорядочными и фрагментарными, как серия фрагментов в фильме, прокручиваемых так быстро, что почти не улавливались. Было невозможно понять их в терминах какой-либо временной последовательности или чередования сцен, и они сопротивлялись всем рефлексивным попыткам моего разума связать их воедино в какую-либо связность, но у них действительно была своего рода тема, и этой темой было употребление человеческой плоти.


Иногда я кажусь себе обнаженным дикарем среди себе подобных, разрывающим сырую плоть мертвого товарища - женщины или ребенка. Иногда мои руки казались вовсе не руками, а скрюченными когтями — а в другие моменты я действительно казался стервятником или вороном, усевшимся на какой-нибудь разлагающийся труп и жадно погружающим клюв в рваные раны, оставленные моими когтями.


Иногда я окунал в воду не клюв, а морду и разинутую пасть, вооруженную огромными клыками или множеством крошечных зубов плотоядной рыбы.


Еще более странными были моменты, когда мне казалось, что я нахожусь внутри человеческого тела, пожирающего изнутри, как будто я анкилостом, присосавшимся к стенке кишечника, или роющим клещом. В эти моменты ощущения становились полностью тактильными, и все же с ними были связаны странные зрительные иллюзии — иллюзии, основанные на телепрограммах, которые я видел, в которых крошечные камеры были встроены в различные части тела.


Иногда мне казалось, что я еще меньше: что я вирион, выплескивающийся из разрушенной клетки в оживленный кровоток. Здесь тоже были визуальные иллюзии, основанные на диаграммах из учебников и электронных микрофотографиях, эксцентрично экстраполированных в виртуальную реальность.


В этих образах не было ничего, что могло бы повысить уровень моего сексуального возбуждения так, как это могли бы сделать образы фетишистской жестокости; в них также не было ничего, что могло бы удовлетворить ту ужасную тягу, которую я испытывал, хотя я мог только предполагать, что именно эта внутренняя тяга вызвала их к жизни. Все это, казалось, происходило глубоко внутри меня, практически не имея связи с ритмичными движениями моего тела. Я не чувствовал ни импульса, ни искушения укусить Терезу; это была не ее плоть, которую я желал.


Я приехал так быстро, как только мог, но добраться туда было нелегко, и для меня это было недостаточно быстро.


Освобожденный от своих наблюдений запоздалым оргазмом, я немедленно отстранился и перевернулся на спину. Я подняла руки, чтобы закрыть лицо и схватиться за раскалывающуюся голову, и отчаянно попыталась отгородиться от всей боли, от всего дискомфорта, от всего ужаса.


На краткий миг мерцающие образы сохранили свою внутреннюю опору, упорствуя, несмотря на мою решимость покончить с ними и со всем остальным, но затем они умерли. Из них исчез румянец и вся энергия. Они растворились в последнем монохромном замедленном кадре, в котором я был гладкой черной пиявкой, высасывающей теплую кровь из какого-то огромного волосатого участка человеческой кожи.


Тереза схватила одну из моих рук и потянула ее вниз, к своей влажной щели, бесцеремонно требуя, чтобы я помог ей кончить. Я начал механически двигать двумя пальцами взад-вперед, пока она держала руку, регулируя ее положение. Она кончила через пару минут, и я с глубоким облегчением убрал липкие пальцы.


"Извини", - пробормотал я. ‘Не совсем на высоте".


"Не совсем", - согласилась она печально, но не жестоко. ‘Но это помогает, не так ли? Это отвлекает тебя от того, что, как ты думаешь, у тебя есть".


Она действительно думала, что предлагала терапию, принося мне пользу. Она думала, что помогала успокоить мои иррациональные страхи по поводу того, что на меня нашло, хотя это и не было ее главным мотивом. Но она этого не сделала. Во всяком случае, она предоставила мне дополнительные доказательства в поддержку гипотезы о том, что инопланетная психотропная ДНК устроила бал в моем мозгу. Я не мог поверить, что то, что я пережил, могло быть результатом какого-то сбоя в моем собственном подсознании, который воспользовался моим замешательством, чтобы вывести меня из равновесия.


В любом случае, подумал я, если Майк Вайнерс был прав насчет того, что все наши мечты и неврозы коренятся в активности психотропной ДНК, домашней или чужеродной, или и той, и другой совместно, какая разница, где находится главный источник моих проблем? Какие бы еще у меня ни были сомнения, я был на сто процентов уверен, что с головой у меня далеко не все в порядке. Я был болен.


Я не пошевелился, когда Тереза приподнялась и перелезла через меня, чтобы слезть с кровати. Я прикрыл глаза рукой, защищаясь, пока она шла в ванную. Когда она вернулась и начала одеваться, я наблюдал за ней сквозь щели между пальцами. Я чувствовал, что не могу полностью убрать руку.


Свет все еще горел — основной, а не только прикроватная лампа, — но было что-то странное в качестве его освещения. Комната была не того цвета, более тусклая, чем должна была быть. Это было так, как если бы кто-то тайком снял стоваттную лампочку и заменил ее шестидесятиваттной, а может быть, даже сорокаваттной. Я, конечно, знал, что это должны быть мои глаза, а вовсе не луковица, но я ничего не чувствовал в своих глазах, чтобы подтвердить это знание.


Пока я наблюдал, как Тереза снимает пальто, продолжая прикрывать глаза, комната, казалось, стала еще более тусклой и бесцветной, как будто в нее вторглись и постепенно заполнили ее незаметные тени.


"Ты все еще выглядишь немного потрепанной", - заметила она, когда была готова идти. "С моим лицом все в порядке?"


Она имела в виду свой макияж, который она обновила, пока была в ванной. Он выглядел так же хорошо, как и всегда.


"Хорошо", - сказал я. ‘Послушай, мне жаль. Увидимся в лаборатории — вероятно, в понедельник".


"Не торопись", - сказала она мне. "Купи несколько зубчиков чеснока, чтобы отпугнуть вампиров".


Я вспомнил, что она говорила о своих собственных снах, в которых были животные с множеством зубов. Мне стало интересно, дипломатично ли она исключила какие-либо упоминания о том, что делали животные. Но что это могло доказать в любом случае? Я не спрашивал.


"С тобой все будет в порядке", - сказала она мне. ‘Я была. Я бы осталась, но меня ждет мама. Она наверняка слышала о нападении. Она беспокоится, когда я задерживаюсь на работе допоздна. Если бы мне не приходилось тратить деньги на эти чертовы такси, я бы лучше мог экономить - иногда я готов поклясться, что она заставляет меня ездить на них только для того, чтобы я оставался дома. Скоро у меня будет собственное жилье. Это не способ вести сексуальную жизнь, не так ли?'


Я не знал, что на это ответить, но, похоже, это был риторический вопрос. Она не вернулась, чтобы поцеловать меня на прощание; она просто помахала мне с порога.


"Держись", - сказала она, улыбаясь, потому что думала, что это было настоящее американское прощание. Могло быть и хуже. Она могла бы сказать ‘Хорошего дня".


Я намеревался встать, как только за ней закроется дверь. Я намеревался одеться и сварить кофе. Я намеревался что-нибудь съесть, за неимением лучшего способа утолить голод, который все еще испытывал, и принять немного аспирина от моей больной головы. Я ничего этого не делал, потому что комната не переставала выцветать. Она не стала непроглядно темной, но потеряла все свои краски. Это было так, как если бы я внезапно был поражен частичной слепотой.


Я наконец отняла руку от лица, как будто это был тот момент, которого я ждала все это время.


Я не видел, как вошел Малдуриве. Может быть, он вообще не входил; может быть, он просто возник из мрака. Я не был удивлен, увидев его, и не был полностью недоволен. Возможность встретиться лицом к лицу с какой-то частью моего непокорного кошмара была извращенно желанной.


"Тебя не существует", - сказал я ему напористо. ‘Ты всего лишь фантом, рожденный в результате взаимодействия моей собственной силы воображения с какой-то случайной ДНК. Ты проклят. Ты превратишься в призрачный пепел, когда мои антитела действительно начнут работать. Ты возникла из ничего и в ничто вернешься, развеянная бодрящим ветром рациональной мысли.'


Он улыбнулся. В уголках его рта все еще виднелись пятна крови, но я знал, что они фальшивые. Что касается спецэффектов, то они были явно второсортными. Весь его образ был жалким. Он был сугубо малобюджетным, скорее лагерной комедией, чем настоящим хоррором.


"Ты можешь умереть", - спокойно сказал он. ‘В течение часа, сегодня вечером или следующей ночью.


Они назвали бы это менингитом. Это может погубить профессора Вайнерса, если они отследят это до его лаборатории. Вся его карьера может быть разрушена. Энн не хочет твоей смерти, и я тоже. Энн хочет, чтобы я существовал, был настоящим. Она помогла мне облечься в хрупкую плоть и жить. Энн забрали совы, но ты можешь спасти ее. Я не могу, но ты можешь. Утоли голод, Джил. Утоли голод и живи.'


Напор его слов нарастал по мере того, как он говорил. Это было так, как будто он поворачивал какой-то винт, который все глубже вгрызался в мою плоть с каждым извилистым предложением, с каждой революционной мыслью. Я больше не мог насмехаться над ним; у меня не хватило силы воли отрицать его, пророчествовать о его исчезновении, лишать его права на истинное существование как простого создания тени. Я даже не мог отмахнуться от него как от глупой карикатуры.


Стереотипы комиксов могут стать стереотипами только в том случае, если им есть на что ссылаться — на что-то уже внутри нас, из-за чего мы испытываем отчаянное беспокойство. Он был шуткой, но он был шуткой со всей скрытой злобой и дикостью, которые лежат в основе многих наших шуток. Отвратительная шутка; черная комедия. Тот факт, что он казался таким нелепым, отразился только на мне, а не на нем.


"Я могу бороться с этой штукой", - прошептала я, больше для себя, чем для него. ‘Это не похоже на ВИЧ; он не может закрепиться на постоянной основе. Он слишком слабый".


Мне хотелось верить во все это, но я знал, что не могу быть уверен. Некоторые вирусы невозможно вытеснить никогда. Некоторые вирусы могут даже интегрироваться в ДНК человека. Майк Вайнерс думал, что некоторые случаи хронических психических заболеваний могут объясняться такими терминами. Я сформировал более дикие варианты той же гипотезы и записал их черным по белому в своей лабораторной работе. Я не мог повернуться спиной к своим собственным идеям и отрицать, что они у меня когда-либо были.


Существовала реальная возможность того, что я, возможно, схожу с ума.


Если бы я это сделал, существовала реальная вероятность того, что ко мне никогда не вернулось бы здравомыслие.


И если я не смогу вернуться на родину, к нормальной жизни, мне, возможно, придется вечно жить в мире, где водятся вампиры, и где мой голод никогда не сможет быть утолен.


"Делай то, что должен", - сказал Малдуриве, его вытаращенные, налитые кровью глаза умудрялись казаться зловещими и умоляющими одновременно. Пути назад нет, но есть путь вперед. Если ты не сможешь стать таким, как мы, ты умрешь... и если ты не сможешь стать такой, как мы, совы могут делать с Энн все, что им заблагорассудится.'


"Что, блядь, за совы?’ Резко спросил я, больше не довольный лежать здесь и позволять его глупостям изливаться на меня. - И кто, черт возьми, ты такой?


"Мы - существа пограничья", - сказал он мне, как будто это был серьезный ответ на серьезный вопрос, а не просто путаница. ‘Мы те, кто находится на переднем крае развивающегося восприятия. Мы наследники мира, чье появление было давно предвидено. Ты должен присоединиться к нам, если у тебя есть хоть какие-то амбиции принадлежать будущему мира. Если ты не сможешь стать таким, как мы, ты умрешь. Выбор будет у немногих, но у тебя он есть. '


"Чушь собачья!’ Я сказал. ‘Тупая гребаная чушь собачья!"


"Утоли голод", - парировал он, теряя при этом улыбку. ‘Утоли голод или перережь свою тупую гребаную глотку’. Его рот искривился в язвительной усмешке, как будто он относился ко мне с крайним презрением. Я внезапно почувствовал исходящую от него вонь, как из погреба, заполненного плесенью, но он все еще был черно-белым, как персонаж из очень старого фильма. Непристойности звучали совершенно не в его характере. Это было так, как если бы актер, играющий вампира, внезапно заговорил своим собственным голосом, с циничным презрением перечеркнув сценарий.


Я знал, что я, и никто другой, был актером и сценаристом тоже. Я дразнил и мучил себя. Вирус настроил меня против моей собственной плоти.


"Уходи", - тихо сказал я. ‘Просто уходи и оставь меня в покое".


Он уже исчез, как тень, обманутая игрой света.


Я ожидал, что тогда в комнату снова хлынут краски. Я ожидал, что электрическая лампочка восстановит свою нормальную мощность освещения и распространит здоровое сияние нормальности на ковер и мебель, постельное белье и мою собственную обнаженную плоть. Я ждал, когда это произойдет, когда к нам вернется обычный опыт.


Этого не произошло.


Ничего не изменилось. Я по-прежнему был дальтоником, обреченным жить в мире мрачных теней.


Уже тогда я подозревал, что пути назад для меня не будет, но я не хотел в это верить. Я хотел сделать все возможное, чтобы не верить в это. Я был полон решимости никогда не признавать, что все зашло слишком далеко, и что, о чем бы еще Малдуриве ни лгал, он говорил простую правду, когда говорил, что я могу умереть.


Я протер глаза костяшками пальцев, но это не помогло. Казалось, я уже наполовину выскользнул из мира и наполовину растворился в тени.


"Борись с этим", - сказал я своим таким героическим антителам. ‘Иди туда и отправь ублюдочных вирионов на тот свет. Ты можешь это сделать. Сделай это для меня. Пожалуйста.'


Я не ожидал ответа и не получил его. Они были слишком заняты, чтобы подойти к телефону. У них была работа. Я должен был позволить им продолжать.


Другого выхода не было.


OceanofPDF.com

8


Как только я позавтракал, я позвонил в больницу, но там не было никаких новостей, и мне не казалось, что это был один из тех случаев, когда отсутствие новостей нельзя считать хорошими новостями. Энн все еще спала, все еще находясь в коме, которая не была обычной комой. Я задавался вопросом, были ли в ее мире какие-то краски, которые ослепляли и забавляли ее быстрые движения глаз, или же она тоже была низведена до какого-то полумира, внутри которого жизнь выглядела как древний второстепенный фильм.


Я предположил, что, возможно, была компенсация в том, что она спала, пока вирус играл с ее воображением, если это действительно было тем, что с ней происходило. Сон в больнице может гарантировать, что ее тело в безопасности, или настолько в безопасности, насколько это возможно.


У меня все еще были синяки на тыльной стороне ладони, а отметина, похожая на любовный укус, на шее не полностью исчезла. Я чувствовала себя не так уж плохо. У меня не болела голова, не першило в горле, и я начинал привыкать к голоду, который теперь казался приглушенным, но, похоже, пока не было никаких оснований надеяться, что худшее позади. Мои глаза разучились различать цвета, и казалось, что они едва помнят, как реагировать на свет.


Новый день был таким свежим и ярким, какого только мог пожелать кто-либо, кроме меня, но для меня чистое небо было черным, а не голубым, и люди, которые двигались по улицам вокруг церкви Святого Спасителя, были подобны теням мертвых, безмолвно цепляющихся за свои привычки, потому что они еще не знали, что косой косил их смерть.


Было только одно место, куда я мог пойти, и я пошел.


Профессор Вайнерс посмотрел на меня через свой стол с легким неодобрением. ‘Я советовал вам больше не заходить, пока вам не станет лучше", - сказал он. Посоветовали, а не сказали. Он критиковал меня за то, что я недостаточно ответственен, чтобы прислушиваться к советам, намекая, что людям, которые не могут прислушаться к советам, в конечном итоге приходится выполнять приказы.


"Я не мог", - сказал я ему. ‘Мне нужен... как вы это здесь называете? ... учебник".


Он нахмурился. Ему не нравилось думать, что кто-то может над ним насмехаться. Я не смеялся. Я просто на мгновение забыл это слово. Афазия или просто обрывок памяти? Паранойя была такой легкой, теперь я освоился с ней. Легко поддается лечению, трудно сопротивляться — как курению.


"Извините, профессор", - сказал я. ‘Я знаю, что не смогу убедить вас, но я все равно хотел бы, чтобы вы выслушали. Я не говорю, что то, через что я прохожу, вызвано одним из твоих маленьких питомцев, и я совсем не возражаю, если ты хочешь верить, что все это у меня в голове, что это то, что я делаю с собой. Я могу с этим согласиться. Но даже если это так, это заслуживает описания. Это нужно записать для последующего использования. Если я снова буду в форме к утру понедельника, я могу попросить вас забыть обо всем этом, но вам нужно знать, что происходит, каким бы ни был результат. Ты меня выслушаешь?'


Хмурый взгляд все еще был там, но теперь это были только недоумение и дурные предчувствия, а не раздражение.


"Конечно", - сказал он, как будто в этом не могло быть никаких сомнений. В конце концов, он был англичанином.


"У меня дальтонизм, и мои глаза потеряли большую часть своей светочувствительности’. Сказал я. ‘Я думаю, это может быть психосоматически, но симптомы реальны. У меня это странное чувство — я продолжаю думать о нем как о голоде, но это только из-за отсутствия более точного слова, — которое не проходит. Это тупая, яростная потребность. Сейчас немного тише, чем было, но это сводит меня с ума, потому что упрямо отказывается сообщить мне, чего я хочу. Это физическая сторона вещей. У меня тоже галлюцинации: меня дважды навещал вампир из серии ужасов в плаще, который продолжает рассказывать мне вещи, которые не имеют никакого смысла, но почему-то кажется, что они должны иметь. Я не хочу, чтобы надо мной смеялись, и я не хочу, чтобы меня успокаивали. Я хочу, чтобы меня воспринимали всерьез. Я хочу услышать несколько гипотез — не о том, что могло бы произойти, потому что мы оба знаем все альтернативы, — а о том, как и почему на меня это влияет таким образом.'


Вайнерс откинулся на спинку стула и сложил руки вместе, разведя ладони в стороны, но соприкасая пальцы, каждый слегка прижав к другому.


"Вы правильно сделали, что пришли повидаться со мной", - сказал он нейтрально. Он производил впечатление человека, который напряженно думает.


"Мы можем рассматривать этот вопрос как угодно гипотетически", - сказал я. ‘Мы можем посмотреть на это с двух сторон, одну за другой. Но мне нужно знать, как это дело будет развиваться. Мне нужно знать, стоит ли ложиться в больницу. Я боюсь этого делать не только из-за того, в чем я признался бы самому себе, но и потому, что это могло бы заставить детектива-сержанта Миллера снова задуматься о назначении меня подозреваемым номер один в его расследовании — что он вполне может сделать в любом случае, учитывая, что его шансы получить показания от Энн сейчас выглядят не слишком хорошо. Кстати, если я заражен, я думаю, что и она, должно быть, тоже.'


"Я думаю, вам следует знать, ’ сказал Вайнерс, ‘ что я никогда не страдал от последствий, подобных тому, что вы описываете. Яркие сны — да, но никогда физические симптомы, подобные тем, которые вы упомянули".


"Возможно, вы только подумали, что могли подхватить один из экспериментальных вирусов", - предположил я. ‘Возможно, я действительно первый человек, который это сделал".


"Я могу заверить вас, что это не так", - возразил он.


Я не ожидал, что у него припасены для меня какие-то сюрпризы в рукаве, и для меня было настоящим шоком осознать, что он имел в виду.


- Ты заразил себя? - Спросила я, чувствуя необходимость убедиться. ‘ Намеренно?


"Конечно. Знаешь, эти вирусы встречаются в природе. Они не были созданы в лаборатории каким-то безумцем-франкенштейнистом. Они существуют в мире. Животные и люди заражаются ими постоянно. Те, которые я выделил для исследования в лаборатории, не являются эндемичными ни для Великобритании, ни для Калифорнии, но они могут быть завезены точно так же, как вирусы гриппа и обычной простуды. Изучение химии - это все очень хорошо, но как я мог надеяться начать что-либо объяснять, если я вообще ничего не знал о психологических коррелятах?'


Я уставилась на его серое, осунувшееся лицо. Он не очень походил на профессора Вайнерса, которого я привык видеть, так что это было не так удивительно, как могло бы быть, услышать, что он, в конце концов, дикий человек, дерзкий торговец, который бросает все дерьмо, пинает его и смотрит, что будет.


- Почему ты не сказал мне об этом раньше? - Спросила я.


Это было бы несправедливо. Могло показаться, что я подталкиваю тебя к подобному эксперименту. На самом деле, у меня была и другая причина. Я предполагал, что эта идея придет вам в голову со временем, и я не хотел обсуждать свои симптомы на случай, если предвидение повлияет на ваши собственные. Я предполагаю, однако, что эта инфекция — если это является инфекцией, вызванной одним из экспериментальных вирусов—


это было совершенно случайно?'


"Чертовски верно", - пробормотал я. ‘А как же Тереза? Она тоже играла морскую свинку?"


"Она не была добровольцем", - сказал он. ‘Я бы никогда не заразил ее намеренно без ее информированного согласия. Все симптомы, которые у нее были, вероятно, были воображаемыми, если только она не была неосторожна и не заразилась по ошибке. Я надеюсь, ты не думал, что я мог использовать тебя как ничего не подозревающего подопытного кролика. Я, конечно же, не подсыпал ничего в твою коробку для ланча, пока ты не смотрела. По правде говоря, я всегда очень надеялся, что однажды ты решишь заняться этим должным образом. Я полагаю, мы склонны к довольно гламурному представлению о калифорнийской дерзости на этих узких островах. Но я действительно думаю, что ваши нынешние симптомы, должно быть, психосоматические.'


Я проглотил ругательства, которые вертелись у меня на языке, и заменил их сарказмом. ‘Я полагаю, тебе не приходило в голову, - сказал я, - когда ты испытывал вирус на себе, что эти проклятые твари могут поселиться в твоем теле на постоянной основе - что ты можешь превратиться в ходячий инкубатор. Ты могла быть заразной, черт возьми! Ты могла передать Терезе вирусы совершенно обычным способом—


и она могла бы передать их мне.'


"Как я уже указывал, ’ мягко сказал он, - эти вирусы существуют в мире. Они заражают тысячи людей каждый день, и они не являются убийцами. Люди страдают от легкой лихорадки, легкого бреда, а затем выздоравливают. Они и близко не так заразны, как самые эффективные вирусы простуды, и уж точно не более опасны. Когда я проводил свои эксперименты, я делал это наедине и убедился, что у меня нет никаких симптомов, прежде чем возобновить контакт со своей женой, детьми или Терезой. У меня нет причин думать, что кто-то еще был инфицирован.'


"Тогда что, черт возьми, со мной происходит?"


Он поморщился от непристойности, но не пожаловался. Он просто посмотрел на меня из глубины своих темно-серых глаз и сказал: ‘Я не знаю, Джил. Это то, с чем мы должны попытаться разобраться.'


"Если это мутант, - сказал я, - мы в беде. Все мы’. Я вдруг подумал о том, что мы делали с Терезой прошлым вечером. Возможно, раньше все это было плодом ее воображения, или, может быть, у нее были только безвредные штаммы. Но теперь ... могут ли у нее быть антитела, которые все еще будут защищать ее, как антитела к коровьей оспе могут защищать от натуральной оспы? Я надеялся на это.


"Это мог быть мутант", - признал профессор. ‘И если это так, действительно могут возникнуть дополнительные проблемы. Возможно, потребуется карантин".


"Не поздновато ли для этого?"


"Я не знаю. У тебя были сексуальные отношения с кем-нибудь еще в последнее время, кроме Анны Шарет и Терезы?’ Он задал вопрос извиняющимся тоном, как будто наполовину боялся обидеть. Не было смысла спорить о том, как он пришел к такому поспешному выводу, учитывая, что он был прямо у цели.


"Нет", - сказал я.


"Я полагаю, что мисс Шарет все еще находится в отделении интенсивной терапии, изолированная до тех пор, пока она остается там в соответствии с процедурами, предназначенными для защиты ее от инфекции. Осталось только убедиться, что Тереза ничего не передаст дальше. Я думаю, она пробыла здесь достаточно долго, чтобы правильно воспринять предупреждение о мерах предосторожности, особенно если мы подчеркнем, что это сделано для того, чтобы обеспечить ваше душевное спокойствие.'


Я не мог до конца решить, был ли он абсолютно разумным и уравновешенным или преступно безответственным. Я знал, что он не верил в какую-либо опасность. Он не думал, что я подцепил какого-то нового мутанта. Он просто потакал мне. Но у него был долг подумать обо всех возможностях, не так ли? Я напомнила себе, что это у меня плохое зрение и непонятная боль в животе. Он не мог знать, насколько отчаянной была моя ситуация — а я, в конце концов, сидела в его кабинете и обсуждала этот вопрос. У меня не было ничего, что могло бы свидетельствовать о моих мучениях, кроме нескольких поблекших синяков.


"Профессор Вайнерс", - сказал я, пытаясь дать ему понять, насколько плохо обстоят дела, ‘ "Возможно, я слепну. Я плохо вижу".


"Я понимаю это", - сказал он. ‘Возможно, мне понадобится помощь извне, чтобы провести полное медицинское обследование, но это не будет проблемой, если и когда мы решим, что это необходимо. Я, конечно, могу прямо здесь выяснить, подвергались ли вы воздействию какого-либо из экспериментальных вирусов и есть ли какие-либо отклонения в химии вашего мозга. Я не могу сказать вам, чтобы вы не беспокоились, пока у нас не будет лучшего представления о том, что происходит, но еще слишком рано решать, что проблему невозможно решить, не говоря уже о том, что мир может охватить какая-нибудь ужасная эпидемия. Если ты пройдешь через это невредимым — а у меня нет никаких оснований полагать, что тебе это не удастся, — у тебя могут быть задатки для очень интересной диссертации.'


Последнее замечание прозвучало неловко, как дурацкая шутка, но я видел, что он был серьезен. Он отчасти надеялся, что у меня действительно есть что-то странное и интересное.


"Энн в чем-то вроде комы", - напомнил я ему. ‘Она видит сон и не может проснуться. Я не могу отделаться от подозрения, что она не хорошо проводит время. Никто не видел нападавшего на нее — никто не уверен абсолютно, что нападавший действительно был. У меня на шее психосоматический синяк, и я не могу исключить возможность того, что порез на ее шее тоже был нанесен психосоматически. Если мы жертвы одного и того же вируса, я думаю, мы должны быть готовы признать, что это тот вид вируса, который действительно может испортить жизнь людям, не так ли?'


"Это возможно", - согласился он, но все еще подшучивал надо мной. Он был слишком большим ученым, чтобы делать поспешные выводы, даже если он был достаточно диким человеком, чтобы испытывать свои собственные болезни. Он все еще говорил себе, что еще никто не умер, что даже нельзя доказать, что кто-то серьезно болен.


Я почувствовал внезапный порыв придушить его, попытаться вселить в него должное чувство опасности. Это началось как один из тех импульсов, которые вы чувствуете, но никогда не воплотили бы в жизнь за миллион лет — скорее своего рода фантазия, потакающая своим желаниям, чем подлинное намерение. Даже когда я представлял, как вцепляюсь ему в горло — и это была не особенно яркая фантазия, — я переходил к следующей мысли, планировал следующее предложение, сгибался под давлением следующего беспокойства.


Однако внезапно эта идея, казалось, зацепила что-то внутри меня, как если бы это был крючок, неожиданно пойманный слишком сильной рыбой. Внезапно мне показалось, что это был уже не мой порыв, а что-то независимое от меня: непреодолимое желание, побуждающее меня действовать, кричащее мне броситься вперед и сделать это.


Я остановил себя. Не имело бы значения, если бы это был совершенно тривиальный порыв - поковырять в носу или сказать ‘Пошел ты, Вайнерс"; простого факта, что это внезапно превратилось из непреднамеренной прихоти в ужасный приказ, было достаточно, чтобы заставить меня сопротивляться этому изо всех сил.


Но всей моей мощи, казалось, было недостаточно — мои руки начали сильно дрожать, как будто они жаждали превратиться в когти, а пальцы - в когтистые лапы.


"Срань господня!’ - Воскликнул я, наблюдая за ними, бледными среди теней, танцующими и дрожащими в воздухе, как будто их подхватила дюжина сильно дергаемых за ниточки марионеток.


Мной овладело ужасное желание вскочить на ноги и броситься к профессору Вайнерсу, схватить его, сжать в объятиях и показать ему, что мир - это не то светлое и упорядоченное место, каким он его представлял, а темное и адское царство, где ни на что нельзя положиться и где насилие таится в каждом бьющемся сердце. Я хотел это сделать, но, похоже, это было не мое желание — не совсем. Это было просто желание, не имеющее собственного предмета, которое случайно вспыхнуло внутри меня.


Я двинулся вперед, побуждаемый какой-то силой, которая была внутри меня, но не была частью меня, и, возможно, пошел бы дальше, если бы не тот факт, что я наткнулся на стол и в любом случае потерял равновесие. Шок от удара по колену отбросил меня назад, и я тоже смог отдернуть руки назад, подавляя эту отвратительную дрожь.


Я увидел, что Вайнерс смотрит на меня снизу вверх, его белое лицо внезапно показалось крошечным в бесконечной пустыне теней, которая больше не была ограничена стенами комнаты.


Он был напуган. Он был очень напуган. Так же, подумал я, могло быть и с ним. Так же, как и должно быть.


- Джил, ’ сказал он еле слышно, как будто находился за миллион миль отсюда. ‘ Джил, в чем дело?


"Пошел ты, Вайнерс", - сказал я, мой голос был шипящим, как будто я говорил по испорченной телефонной линии.


‘Ты хоть представляешь, что ты со мной сделала?"


Я повернулся и побежал так быстро, как только могли нести меня ноги. Я ворвался в дверь, соединявшую кабинет Вайнерса с коридором, и помчался к лестнице, которая должна была вывести меня на первый этаж и вывести из здания.


Люди на лестнице уклонялись, чтобы пропустить меня, и, должно быть, смотрели мне вслед с нескрываемым удивлением, но я не остановился. Я не знал, действительно ли это я убегал, или я просто капитулировал перед чем-то, что хотело мной управлять, но что бы это ни было, мое тело отчаянно хотело бежать, отчаянно убегать от того, что внезапно превратилось в невероятно неловкую конфронтацию, навстречу...


Но я понятия не имел, к чему стремлюсь.


Вообще без понятия.


OceanofPDF.com

9


Вайнерс не пытался выйти за мной из своего кабинета, не говоря уже о выходе из здания. Я не проходил мимо изоляционной лаборатории, поэтому Тереза меня не видела. Я столкнулся с большим количеством людей на тротуаре, когда вышел на холодный, чистый воздух, но они достаточно легко расступились с моего пути. Я был просто спешащим человеком, ничего особенного.


Я мог бы сбавить скорость, как только отошел от здания. Спешка моего полета исчезла, но я не пытался остановиться, пока не оказался в паре сотен ярдов от нависающих черных башен.


Утро все еще было ясным, погожим, но для меня оно было серым, темным и полным гротескных теней.


Небо было хмурым, а солнце, которому следовало бы сиять белым светом, походило на темную яму, высасывающую свет и краски из мира. Ничто не имело смысла; хотя я знал, что это я сбился с чувственного ритма, я не мог избавиться от ощущения, что это мир вокруг меня изменился и стал чужим.


Я продолжал двигаться, но только в темпе пешехода. Я пошел не к дороге и городу, а в противоположном направлении, к дикой местности, которая лежала в центре кампуса.


Я снова сбавил скорость, приближаясь к мосту через ручей, и, наконец, остановился там, чтобы перевести дыхание. Мое сердце бешено колотилось, и мне было трудно втягивать воздух в легкие. У меня была боль в боку, от которой меня скрутило, но это длилось недолго.


Как только я почувствовал, что могу это сделать, я пошел дальше, мимо Уомвелл-хауса. Студенты входили и выходили, смеясь и сплетничая. Я прошел мимо главной двери. Казалось, что мои руки и ноги снова полностью принадлежат мне — я снова контролировал ситуацию. Мои глаза не могли видеть прямо, и голод все еще бушевал во мне, но приступ чистого безумия, охвативший меня в Вайнерсе,


офис утих. Я прогнал его. Я снова остановился, чтобы прислониться к одному из древних фонарных столбов на тропинке, которая проходила вдоль рощицы, где на Энн напали.


Для меня лес был мрачным и зловещим, таким же угрожающим, каким он, должно быть, показался Энн, когда она пыталась пройти мимо него по дороге домой. Всем остальным это, должно быть, казалось самым мягким и заурядным.


Я уставился в неестественную темноту, на черные, безлистные ветви. Они захватили и удерживали мой взгляд. Каким-то образом они казались наполненными жизнью, как будто в каждой проблематичной тени шевелились наполовину сформировавшиеся фигуры, пытаясь привлечь мое внимание.


Вот, подумал я, вот монстры.


- Ты Джил Молари, не так ли?


Я вздрогнул и резко обернулся, чтобы посмотреть, кто это сказал.


Это была женщина чуть за тридцать, одетая в бесформенный свитер — по-видимому, серый, хотя, вероятно, ей так не показалось — и мешковатые черные брюки, которые на самом деле, по-видимому, были черными. С ней был ребенок, девочка лет десяти-одиннадцати, намного худее и бледнее своей матери.


Женщина неловко моргнула, слегка ошарашенная тем, как она заставила меня подпрыгнуть. Маленькая девочка выглядела скучающей и намеренно незаинтересованной, как будто она предпочла бы быть где-нибудь в другом месте в мире, чем там, где она была.


"Извините", - сказала женщина. ‘Я Синтия Ли, я в учебной группе Энн. Я видела вас с ней. Я просто подумала, знаете ли вы, как она".


Я не мог найти слов для немедленного ответа, и она нервно продолжила.


"Просто ... сначала мы слышали, что она не сильно пострадала, но с тех пор... ну, ты же знаешь, какие ходят слухи. Ты не знаешь, она уже пришла в сознание?"


"Я звонил сегодня утром", - сказал я. ‘Час назад— чуть больше. Они сказали, что изменений нет.


Она все еще без сознания, или была без сознания тогда. Они ожидают, что она очнется в любой момент.'


"О", - сказала она несчастным голосом. Она огляделась, подыскивая, что бы еще сказать. ‘Это моя дочь Джанин.


У нее прием у дантиста в двенадцать тридцать, поэтому она не пошла в школу, но сначала у меня лекция, так что она пошла со мной.'


"Привет, Джанин", - машинально сказал я. Маленькая девочка, казалось, была удивлена моим беспокойством и посмотрела на меня чуть более пристально. Для меня ее глаза были темными, а волосы неописуемыми, но она могла бы выглядеть симпатичной, если бы я мог видеть цвет ее лица. У нее были аккуратные черты лица, и она уже научилась смотреть из-под бровей слегка кокетливо.


"Это случилось там", - сказала Синтия, кивая в сторону обезумевшего от теней леса, который, должно быть, казался ей совершенно невинным в ярком свете, который я не мог видеть. - Ночью на этой тропинке небезопасно. Это могло быть...


Она остановилась и смущенно отвернулась. Она собиралась сказать, что это мог быть кто угодно, подразумевая, что это могла быть она, но не осмелилась закончить предложение — на случай, если это заставило бы меня молча сказать себе, что это не была бы она, потому что она была слишком старой, слишком некрасивой. Я бы никогда не подумала ничего подобного, потому что я прекрасно знала, что насильники не избирательны. Они только хотят кого-то обидеть, унизить и терроризировать, и их совершенно не волнует сексуальная привлекательность. Не то чтобы в Синтии Ли было что-то особенно непривлекательное — просто она была мясистой, блеклой и унылой. Когда она была моложе, она, должно быть, была больше похожа на свою дочь и больше на Энн. В ее внешности не было ничего плохого, чего не могли бы вылечить легкая анорексия и немного кокетства.


"Доктор Грей был очень расстроен", - сказала Синтия, меняя тему разговора, чтобы скрыть свое замешательство. ‘Ему нравится Энн. Нам всем нравится. Это ужасный позор".


"Я должен был быть с ней", - мрачно сказал я, пытаясь разделить с ней наполовину бремя ее горя. ‘Я простудился и остался с этим дома. Просто простуда".


Слова прозвучали неожиданно пусто, когда я уставился на ее бесцветную фигуру.


"С ней все будет в порядке?’ - спросила женщина, ища дальнейших утешений.


"Думаю, да", - сказал я. ‘Это не настоящая кома. Доктор говорит, что повреждения мозга невозможны.


Она проснется, когда будет готова. Это всего лишь вопрос времени.'


Я надеялся, что говорю правду. Я надеялся, что все это вопрос времени, и что мир наведет порядок, если только я подожду достаточно долго. Я хотел вернуть цветной мир, и я тоже хотел вернуть Энн. Я хотел, чтобы все это закончилось и никому не причинили вреда.


"Она не была сильной девушкой", - сказала Синтия Ли. ‘Я думаю, это был стресс от пребывания вдали от дома.


Я должен был сделать больше, немного взять ее под свое крыло. Я должен был приложить больше усилий.


Кто-то сказал, что она часто уходила из дома по ночам, допоздна — это правда? Знаешь почему?'


"Я не знаю", - ответил я. ‘Полицейский, который пришел рассказать мне о случившемся, сказал, что девушка из коридора Энн рассказала им об этом, но для меня это было новостью. Возможно, это ошибка. Даже если это не так, часто это, вероятно, преувеличение.'


Она кивнула, желая верить, что это не важно, что это ничего не значит. Я был поражен собственной способностью к здравому смыслу.


"Всегда ли так было?’ - устало спросила она. ‘Мир. Всегда ли было так плохо или становится еще хуже?"


На мгновение я поместил эти слова в контекст моего собственного восприятия: дальтонизм, голод. Но она ничего об этом не знала. Она имела в виду только то, что имела в виду мать Энн; это было то же чувство разочарования от неспособности других людей поступить с ней так, как она была расположена поступить с ними. Она тосковала по безобидному, вежливому обществу приятных людей. А почему бы и нет? Почему она не должна хотеть такого мира, в котором она могла бы жить той жизнью, которой хотела жить, и воспитывать свою дочь в безопасности?


Я не ответил на вопрос. Что тут было сказать?


"Мне нужно идти", - сказала она. "Спасибо, что сообщила мне новости. Если увидишь Энн, скажи ей, что я передала свои наилучшие пожелания. От доктора Грея и Дэниела тоже. Скажи ей... ну, ты знаешь. Попрощайся, Джанин.'


"До свидания", - сказала Джанин и слабо улыбнулась мне, как бы говоря, что она имела в виду именно это, несмотря на то, что у нее не было другого выбора, кроме как сказать это.


"Пока, Джанин", - сказал я. ‘Желаю удачи со стоматологом".


Когда они ушли, я снова расслабился, хотя и не осознавал, что становлюсь более напряженным. Обыденность разговора вывела меня из глубин моего отчаяния, но демонстрация вежливости, которую я напустил, потребовала от меня усилий. Я задавался вопросом, как долго мне придется продолжать это делать — притворяться человеком, когда на самом деле я был окружен всевозможными причудливо бесчеловечными обстоятельствами.


Я подняла руку, чтобы посмотреть на ладонь, надеясь убедиться, что полностью контролирую себя.


Я не был. Рука дрожала. Я не подозревал о каком-либо чужом намерении, с которым моя собственная воля вступала в конфликт, но я не осмеливаюсь списывать дрожь на случайную игру нервов, ничего не значащую.


Я одержим, подумал я. Вирус, как какой-то средневековый демон, мучает меня и пытается заставить делать то, чего я не хочу. Возможно, Вайнерс прав. Возможно, все ненормальные психические состояния вызваны подобными инфекциями. Возможно, было время, когда любой мог стать одержимым так же легко, как заразиться оспой. Возможно, естественный отбор отобрал тех, у кого был иммунитет — за исключением того, что всегда есть уроды, всегда откаты назад. Возможно, мутировал не вирус. Может быть, я просто один из тех невезучих, кого бьют гораздо сильнее, чем остальных. Возможно, я несу в себе какой-то рецессивный ген, который позволяет буйствовать во мне.


Я не испугался сам. На самом деле, все было наоборот. Моя способность думать об этом в таких терминах, выдвигать новую гипотезу и прямо противостоять ей, казалось, была бесценным доказательством неизменной силы моего разума и авторитета моей логики.


Одержимость не постоянна, сказал я себе. Эту тварь можно изгнать с помощью терпения, спокойствия и безжалостной самодисциплины. Я взрослый мужчина и ученый. На дворе двадцатый век, почти двадцать первый. Я справлюсь с этим. Она может ослепить меня к красоте мира, и вывернуть солнце наизнанку, и наполнить меня непреодолимыми желаниями, но ее можно изгнать, если только я не ослабею. Моя иммунная система вырабатывает огромные армии антител: сонмы ангелов-мстителей, чтобы уничтожить демонических вирионов в открытом бою. Все, что мне нужно делать, это сохранять тело и душу вместе, держать голову выше сердца ... думай, думай, думай.


Моя рука перестала дрожать, и я снова повернулся, чтобы посмотреть на странное дерево, решив не спускать с него глаз.


Малдуриве стоял среди деревьев, оглядываясь на меня. Как обычно, от его тела не было видно ничего, кроме головы. Все остальное было скрыто толстым черным плащом, который растворялся в тени. Его лицо было совершенно белым — намного белее всего, что я мог видеть, — но губы были черными, а зрачки - темными впадинами, окаймленными набухшими кровеносными сосудами, похожими на тонкие эбонитовые дендриты.


"Мы всегда сохраняем самообладание", - сказал он. Он не шевелил губами, и слова, казалось, прозвучали в моей голове, не потревожив по пути уши. ‘В нас, в свою очередь, одержимы все те, кто близко знает о нас. Неудивительно, что в нас тоже одержимы демоны. Они рождаются в нас, и они живут в нас, и они не покидают нашу плоть, пока мы не умрем. Их беспокойное и злобное воинство, которое не уступит с готовностью империи разума.


"Наши обладатели трогают нас и проклинают. Мы изо всех сил пытаемся сделать их пленниками, давая им имена и приручая их, но они постоянно избегают наших ловушек смысла и наших приемов воспитания. Кто усмиряет зависть, считая благословения? Кто побеждает гнев, ставя его на службу праведности? Кто умерщвляет похоть, прикрывая ее украшениями любви?


"Все - и никто.


Наши внутренние демоны владеют нашими мечтами и нашими желаниями. Наши сокровенные души - это замки, которые мы не можем защитить, независимо от того, насколько сурово мы относимся к тем чертам, которые демонстрируем миру. Мы одержимы, и нет предела числу наших обладателей.


"Нас покупают и обменивают тысячу раз на дню, захватывают как трофеи и выбрасывают как обломки корабля. Мы драгоценны и бесполезны, полезны и вредны, нас используют и оскорбляют. Мы без помощи и без надежды. Мы все одержимы, каждую минуту каждого дня, и нет выхода из такого рабства, как это. Это наследие человека.'


"Ты ублюдок’, - сказал я. "Оставь меня в покое!"


Любому, кто в тот момент проходил мимо меня по дорожке, я показался бы сумасшедшим, но было три или четыре минуты двенадцатого, и студенты исчезли как по волшебству, вызванные на те встречи, которые были назначены в их расписании. Все, кто направлялся в Уомбуэлл-Хаус, были поглощены им; все, кого излучало здание, ушли дальше. Я был один, если не считать этого извращенного призрака моего воображения, который пытался обратить мои идеи вспять, пытался скрутить мою рациональную гипотезу во всевозможные узлы, пытался заставить мои попытки самодисциплины казаться абсурдными.


Я был полон решимости остановить его, сразиться с ним.


"Послушай меня", - сказал он почти умоляюще. ‘Мы все одержимы, и иначе и быть не могло.


Наши мысли, наши мечты, каждый аспект нашего существования определяется нашими владельцами. Никто не может сопротивляться или сбежать, разве что через смерть. Утоли голод, Джил. Живи!'


"Ты просто дурной сон", - сказал я ему вслух. ‘Плохой в обоих смыслах. Ты некомпетентный сон: мелкое клише. Вампиры нас больше не пугают - они забавляют нас. Мы смеемся над ними. Мы подшучиваем над нашими древними суевериями и побеждаем их смехом.


Ты просто посмешище, Малдуриве.'


Он посмотрел на меня с открытым презрением, как будто я не заслуживала ответа. Он думал, что ему не нужно отвечать, что мои аргументы просто иссякнут и, таким образом, обнажат его собственную слабость.


Это сработало. Я колебался. Я запнулся. Я не мог подавить страх, который рос внутри меня. Как бы я ни боролся, я не мог подавить страх. Я снова почувствовал, что я одержим, что какой-то бушующий демон внутри меня борется за контроль над моим телом и моим разумом. Я был в смятении, и я ненавидел это.


"Я не буду этого делать", - сказал я, хотя что-то во мне перевернуло мои слова с ног на голову, даже когда я их произносил, насмехаясь над моей неспособностью воплотить их в жизнь. "Я не стану таким, как ты. Ты не можешь заставить меня сделать это.'


"Утоли голод, Джил", - прошептал он. Шепот громко и отчетливо прозвучал в моей голове, несмотря на то, что он был в тридцати футах от меня. ‘Энн любит тебя. Она хочет, чтобы ты жил. Она хочет, чтобы вы были вместе. Она никогда не проснется, если ты не сможешь разбудить ее. Этот голод внутри тебя принадлежит ей, и его нужно утолить. Утоли голод и спаси свою жизнь. Утоли голод и спаси ее.'


"Пошел ты", - сказал я криком не громче шепота. ‘Пошел ты, Вайнерс, и все твои вредоносные вирусы".


"Пора", - сказал Малдуриве. ‘Тебе пора питаться".


"На чем?’ Беспомощно переспросил я. Я немедленно почувствовал прилив стыда, острое осознание отвратительной трусости и неудачи. Я не хотел ответа; я хотел избавиться от него. В ответ на эмоциональный всплеск, захлестнувший мое тело, я со всех ног бросился на одетую в темное фигуру, высоко подняв руки, как будто хотел вцепиться ему в лицо пальцами, похожими на когти, как будто хотел разорвать его в лохмотья.


Это было бесполезно. Как только я подошел к нему вплотную и протянул руку, чтобы причинить ему боль, он растворился в тени с поразительной легкостью и ужасающей грацией. Ему не нужно было постепенно угасать; он был мастером этого искусства. Тени были его естественным домом, его миром.


Даже когда он уходил, его последние слова эхом отдавались в моем осажденном сознании. Это был ответ, который я не хотела слышать.


"Кровь", - сказал он голосом, который был хриплым от нечестивой алчности и вожделения. "Молодая кровь! "


OceanofPDF.com

10


Расстроенный исчезновением вампира, я ударил кулаком по высохшему стволу ближайшего дерева, но причинил гораздо больше вреда своей руке, чем неожиданно крепкому дереву. Боль, пробежавшая по моей руке, помогла прояснить голову и восстановить равновесие, и я повернулся так, чтобы прислониться спиной к неповрежденному стволу.


Было четверть двенадцатого утра, но, насколько я мог судить, под раскидистыми ветвями было больше похоже на полночь. Я чувствовал, как внутри меня шевелится дух — алчный дух, который я раньше называл голодом, но который теперь казался вселившимся в меня демоном, завладевшим моей душой. Я почувствовал, как она зашевелилась внутри меня, и приписал ей в своем воображении смутное подобие человеческой формы и человеческой личности. Почему-то было легче видеть это в таких терминах, какими бы ненаучными они ни были. Было легко представить его светящиеся глаза и резиновые, слюнявые губы.


Я сказал себе, что его голод не был моим голодом, и именно поэтому я не смог утолить его или даже выяснить, какова его цель. Но как только я признал это, я не мог не вспомнить, что сказал Малдуриве — что его голод был голодом Энн, таинственным образом перемещенным из ее спящего тела в мое, как будто впрыснутый в меня ее любящим поцелуем.


Я столкнулся лицом к лицу с мыслью, что то, что овладело мной, было каким-то фрагментом Анны, заключающим в себе тень ее существа: ее любовь, ее похоть, ее надежду, ее голод. Она затуманила мне зрение, но не навсегда ... если бы только можно было удовлетворить ее потребности, Энн проснулась бы, и слава света и красок вернулась бы в мир...


"Прекрати это!’ - Прекрати! - сказал я вслух, отчаянно пытаясь остановить поток безумия. Я изо всех сил пытался восстановить авторитет моего скептического разума, империю моего научного образования.


"Это не что иное, как мои элементарные страхи", - строго сказал я себе, не произнося вслух, но очень обдуманно произнося свои безмолвные слова, шевеля языком и губами, как будто произнося их шепотом.


‘Это примитивные страхи, вырывающиеся на свободу из того слоя подсознания, к которому их давным-давно приковала ментальная дисциплина. Вирус выводит меня из равновесия, внося пагубный хаос снов в мою бодрствующую жизнь, но у него нет собственного разума, собственной воли, собственной цели. Эта мрачная карикатура, которая появляется передо мной, чтобы преследовать и мучить меня, не что иное, как двойник — противоположное эхо моего собственного разума. Она не может сказать мне ничего, кроме лжи, и правда поможет мне освободиться от нее, если только я смогу цепляться за правду. Я сам себе хозяин. '


Но свет не вернулся; цвета все еще были изгнаны из ложной ночи мира. Как бы я ни настаивал на том, что я контролирую ситуацию, мир отказывался уступать.


"С тобой все в порядке?"


Эти слова прорезали мою интроспективную фугу, как скальпель. Я постарался не подпрыгнуть от тревоги и не напугать говорившую, когда повернулся, чтобы посмотреть на нее. Я боялся, что внезапно обрету окаменевающую силу горгоны.


Это была Джанин, дочь Синтии Ли.


- Что ты здесь делаешь? - Что ты здесь делаешь? - прошептала я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не звучал сердито или угрожающе.


"Я не хотела идти на мамину лекцию", - старательно объяснила девочка. ‘Она сказала, что я могу остаться с секретаршей, но секретарша печатала и говорила по телефону одновременно. Это было скучно, поэтому я вышел. Я видел, как ты убежал в лес".


"Тебе не следует бродить вот так одной’, - сказал я. ‘Только не здесь, из всех мест. Ты заставишь свою маму очень волноваться. Одна из ее подруг была ранена, прямо здесь. Ты не должна делать ничего подобного.'


"Я не сама по себе", - сказала девушка. ‘Ты здесь".


Я беспомощно смотрела на нее, задаваясь вопросом, как я могла бы объяснить ужасную глупость того, что она делала, не напугав ее. Но я видел, что она была достаточно взрослой, чтобы понять, достаточно взрослой, чтобы знать, что лучше не делать того, что она сделала. Она сделала это намеренно, почти провокационно.


"Со мной все в порядке", - сказал я ей. ‘Я не очень хорошо себя чувствую, но со мной все в порядке. Я простудился, и у меня болит голова. Тебе лучше вернуться. Я не хочу, чтобы ты простудилась.'


"Я все время простужаюсь", - печально сказала Джанин. ‘Мама думает, что я делаю это нарочно, но это не так. Она думает, что мне не нравится ходить в школу, потому что у меня нет папы, но это не поэтому. Мне тоже не нравится стоматолог. Мне не нравится, как он засовывает что-то мне в рот, пытаясь найти мягкие кусочки на моих зубах. У него пахнет изо рта, и когда он пытается заглянуть прямо мне в рот, меня тошнит.'


Она смотрела на меня из-под бровей, слегка склонив голову набок. Она дразнила. Она знала, насколько хороша собой, насколько мила; она знала, какой эффект могла бы произвести на людей, если бы постаралась, особенно на мужчин. Это было совершенно невинно — просто то, чему она научилась методом проб и ошибок, как способу нравиться людям, — но, тем не менее, это был хитрый призыв к сексуальному влечению. Она флиртовала так, как может флиртовать только десятилетний ребенок.


У меня пересохло во рту. Я с тревогой подумала о том, как это могло бы выглядеть, если бы нас застали здесь вместе.


"Мы должны вернуться", - сказал я ей. Я хотел протянуть руку и предложить взять ее за руку, но не осмелился. Я хотел, чтобы она ушла, но она не подавала никаких признаков того, что собирается это сделать.


"Я не хочу", - сказала она, надув губы. Мысль о походе к дантисту делала ее безответственной; подавленный страх делал ее безрассудной. Она пыталась привлечь меня к своему делу, зная, что это не сработает, но на самом деле не заботясь об этом.


Она вдруг показалась мне очень похожей на Энн, и я понял, что это было не столько потому, что она была похожа на Энн, сколько потому, что поведение Энн иногда казалось таким же невинно провокационным, таким же вызывающе беспомощным. Их лица не были бы так похожи, если бы не тот факт, что Энн не ела; их фигуры не были бы так похожи, если бы не тот факт, что Энн изо всех сил пыталась не взрослеть, подсознательно настаивая на том, чтобы оставаться маленькой девочкой, имеющей право на защиту.


Я не мог не находить эту маленькую девочку привлекательной не только из-за ее дилетантского кокетства, но и из-за того, кем она была. Меня привлекли ее костлявые черты лица, стройное тело. В этом влечении не было ничего зловещего или ненормального. Она была привлекательной — существом, способным пробудить похоть, какой бы неподходящей для вожделения она ни была. Молодость сама по себе привлекательна; как и невинность; как и беспомощность.


Я хотел помочь ей. Я хотел помочь ей.


"Пожалуйста", - жалобно сказала я. ‘Ты должен вернуться в Уомвелл-хаус. Твоя мама была бы очень расстроена, если бы подумала, что ты пойдешь в лес. Только потому, что твоя мама заговорила со мной, это не значит, что я не чужой. Тебе не следовало следовать за мной. Тебе не следовало преследовать меня таким образом. Ты должна быть осторожнее, Джанин, ради своей мамы, а также ради себя самой.'


"Мама лесбиянка", - сказала она, как будто это открытие имело какое-то отношение к делу. Я вспомнил, что уже знал это. Энн рассказала мне о Синтии слегка приглушенным и нервным тоном, решив не показаться осуждающей.


"Тебе не следовало так со мной разговаривать", - сказала я ей, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. ‘С твоей стороны было очень мило беспокоиться обо мне, но в этих лесах действительно небезопасно. Подруга твоей мамы была ранена прямо здесь.'


"Это было ночью", - указала Джанин. ‘Сейчас середина дня".


Не для меня, поймал я себя на мысли. Я был изгнан из дневного света, приговорен жить в вечной ночи до тех пор, пока...


Я отбросил ход мыслей, опасаясь того, к чему это может привести.


Я изо всех сил старался подавить похоть, которая заразила мой взгляд, когда я смотрел на ребенка — не потому, что это была жестокая похоть, пресная от подлинной привязанности, а потому, что любая похоть была опасной, настолько невыносимой, что ее приходилось подавлять. Я не мог этого сделать. Во мне было слишком много вируса, поддерживающего темного двойника. Я был недостаточно самоконтролен, не совсем владел собой.


Я не мог не смотреть на нее с тоской, с волнением, с желанием.


Я хотел убежать, но не мог пошевелиться. Сейчас, когда я больше всего нуждался в движущей силе паники, паника не пришла.


"Прости", - сказал я ей. ‘Мне нехорошо. Ты не должна подходить ближе, иначе можешь заразиться".


- Я не возражаю, ’ сказала она, подходя на шаг ближе. ‘ Я все время простужаюсь. Я не возражаю.


Она протянула руку, великодушно и нежно. На ее лице было странное выражение, как будто она чувствовала, что каким-то образом контролирует ситуацию, хотя и не совсем понимала, как и почему. Ей нравилось это ощущение. Она даже не могла начать понимать, насколько безрассудной она была, в какой ужасной опасности находилась. Я был не в себе. Я был одержим.


Она протянула мне руку, покорно приглашая принять ее, чтобы отвести ее обратно в Уомвелл-Хаус. Она хотела, чтобы ее вели; она хотела вернуться со мной. Она хотела, чтобы я был вовлечен, был на ее стороне. Она не знала и даже представить себе не могла, что я чувствовал.


Она была невинна, ничего не подозревала, слепа к истинной природе мира человеческих мыслей и желаний.


Она могла видеть цвета и яркость в мире и была слепа к его темноте. Она понятия не имела, в каком мире я живу, или какие силы движутся во мне, еще не побежденные моими внутренними легионами.


Что-то во мне потянулось и взяло ее за руку. Этот темный демон, существо, похожее на Энн, потянулось к своему крошечному двойнику и взяло ее за руку. Затем оно наклонилось и широко раскрыло руки в приглашении обняться ... и маленькая девочка с радостью приняла приглашение. Я ей понравился. Ее тянуло ко мне, хотя она и не знала истинной природы своего незрелого, скрытого влечения.


Прикосновение ее руки и тепло ее тела вызвали некую реакцию, которая отбросила меня из глубины моего собственного существа, направив мою истинную волю в таинственные пограничные области моей души, где она была иссушена холодом и бессильна из-за темноты.


Двойник, который завладел моим телом — так плавно, как будто был подготовлен к этому долгим и разнообразным опытом, — подхватил маленькую девочку и приподнял ее, пока ее лицо не оказалось на одном уровне с моим. С большого расстояния я заглянул глубоко в угольно-черные зрачки ее глаз, окаймленные туманно-серым, и увидел там свое отражение: улыбающегося, любящего, оживленного весельем.


Я почувствовал давление поцелуя, которым двойник коснулся ее губ: нежный, нежный поцелуй, который она приветствовала и на который ответила, безнадежно не осознавая значения своего собственного зарождающегося и не по годам развитого желания.


Я почувствовал, как мое тело прижимает ее к себе, и давление ее хрупких рук на моем затылке. Я почувствовал, как мое лицо прижимается к уголку между ее плечом и щекой, почувствовал, как мои губы ищут бледную кожу слева от ее горла, где чувствовалась возбужденная пульсация сонной артерии.


Все это было для меня таким четким, как если бы я полностью владел своими способностями. В этом вообще не было цвета, но оно было четким, как фотография.


Затем все развалилось, и снова воцарился хаос.


Я почувствовал, как мои губы жадно прижались к ее шее, и я почувствовал, как ее плоть сдвинулась и потекла под давлением, становясь мягкой и почти жидкой. Я почувствовал, как что-то втянулось мне в рот: внезапный поток крови, невероятно сладкой на вкус.


Я чувствовал, абсурдно, как будто моя мятежная душа слилась с душой маленькой девочки, так что наши ощущения слились. Я знал, что она не чувствовала боли, а только радость. То, что овладело мной, овладело и ею, и затянуло нас обоих в водоворот оргазмической роскоши. Ни один из нас никогда не знал и не подозревал, что может существовать такое экстремальное чувственное наслаждение.


Не было слышно ни звука, ни света. Теперь мои глаза были закрыты, и я был наедине с великолепием моих ощущений — наших ощущений. Мое второе "я", моя демоническая анима, выпила кровь ребенка и выпила его душу. В этом не было ни элемента карикатуры, ни клише из фильмов ужасов, ни пародии на комиксы. Любая способность смеяться и глумиться над вампирами, которой могло обладать мое истинное "я", теперь была изгнана; здесь были только прекрасная похоть и сибаритское удовлетворение. Здесь был только бред, такого рода, который превращал в насмешку все награды, доступные здравомыслящему, уравновешенному сознанию. Здесь было только экстатическое безумие, заглушающее простой разум своей чистотой и яростью.


Сказать, что мучивший меня инопланетный голод был удовлетворен, было бы нелепым преуменьшением. Весь ее дискомфорт, неловкость и боль были преобразованы этим поддерживающим потоком в свою противоположность, и удовлетворение было невероятно роскошным.


Из пограничных областей моего существа мое истинное "я" могло бы издать крик протеста — но крик и причина, его породившая, были потеряны в тишине бесконечности.


Если бы только мой разум мог остаться потерянным, чтобы никогда не вернуться...


Но она вернулась. Она должна была вернуться. Ей не разрешалось прятаться, отрицать то, что произошло.


Получив ответ, я утолил голод. Восхитительный взрыв ощущений рассеял голод, боль и тоску, оставив в моем сердце черную пустоту, в которую беспомощно втянулся мой разум и был вынужден ее заполнить. Мой двойник исчез в тени, как и должен был сделать, и презрительно вернул меня к самому себе.


Я опустил девочку на землю так нежно и благоговейно, как только мог. Она была очень легкой, слишком худой для своего роста и возраста. Она была вялой и безжизненной, и я уже знал, что это был не просто сон или кома. Я знал, как глубоко я выпил ее кровь и ее существо, и не было никакого смысла кричать в темной ночи моего испуганного разума, что я не хотел причинить никакого вреда, что все, что я сделал, я сделал ради любви, ради невинности, ради жизни.


Сбоку на ее шее была большая рваная рана: огромный разрез, который выглядел так, словно был нанесен огромным когтем. Она была черной и липкой, как огромная зияющая вагина, но жидкой крови из нее не вытекало. Ее сердце перестало биться, и в артерии не было давления, чтобы вытеснить ту кровь, которая еще могла оставаться в ее стройном теле.


Черная кровь, выступившая по краям раны, выглядела ненастоящей. Она вообще не была похожа на человеческую кровь. Все это было просто кино, просто древнее черно-белое кино. На самом деле ни меня, ни ее там не было. Все это было просто понарошку.


Ее черные глаза были открыты и невидяще смотрели в никуда. Ее рот тоже был открыт, и я мог видеть внутри рефлекторно подрагивающий язык.


Я опустилась на колени над телом, слезы навернулись у меня на глаза, когда я увидела, что сделали с этим прекрасным, драгоценным ребенком. Меня затошнило от ужаса и отчаяния. Я знал, что в каком-то смысле я умер вместе с ней — взрыв чувств, поглотивший ее, поглотил и меня, но по иронии судьбы оставил мою оболочку невредимой. Я знал, что я мертв, что я больше не был самим собой, что я был просто призраком. Я знал, что все, чем я был раньше, было стерто из записей реального времени, остался только монстр, который овладел мной и лишил меня собственности, выбросив меня так небрежно, как будто я был тряпичной куклой.


Теперь я мог бежать. Но мне некуда было убежать, негде спрятаться.


Куда бы я ни пошел, люди будут знать меня. Они будут знать меня таким, каким я стал.


Теперь полиция придет за мной. Спасения не было. Они назовут меня сумасшедшим, но никогда, никогда не простят меня.


Как они могли? Я был проклят.


Как я смогу когда-нибудь простить себя? Призрак я или нет, как я вообще смогу жить с воспоминаниями о том, что я сделал?


OceanofPDF.com

11


Теперь, когда голод, наконец, прошел, я почувствовал себя намного спокойнее внутри. На самом деле, я был неестественно спокоен. Я чувствовал, что мое тело и его действия стали механическими: роботизированными, неорганическими, мертвыми. Крови не было ни на моих руках, ни вокруг рта, ни на моей одежде. Как только я повернулся спиной к мертвой девушке, я смог отодвинуть осознание того, что я сделал, на задворки своего сознания, спрятав его подальше. Я перестал активно думать о ней, чтобы ужас от этого не захлестнул меня. Я не думал о возможности попытаться скрыть то, что я сделал. Я смирился с тем, что не могу избежать последствий своего поступка и даже не должен пытаться. Теперь моей целью было взять под контроль эти последствия, убедиться, что все было сделано аккуратно.


Мне нужно было привести свои дела в порядок.


Я вернулся по своим следам, миновав двери Уомвелл-хауса и мост через ручей. Вокруг никого не было. Никто не видел, как я вышел из леса, если только кто-нибудь случайно не смотрел вниз из верхних окон дома. Я шел неторопливо, точно выверенным шагом. Я чувствовал себя опустошенным; двойника, который преследовал меня, больше не было видно, ни внутри, ни снаружи. Он исчез или стал одним целым со мной.


Мир по-прежнему был черно-белым, без малейших признаков цвета, но солнце больше не было черной ямой, поглощающей свет с неба; оно было слишком белым, чтобы на него можно было смотреть, оно в изобилии испускало свои бледные лучи, хотя в нем совсем не было тепла.


В научных корпусах горел свет, хотя снаружи было так же светло, как и всегда в декабре. Отделения биохимии и физиологии сияли, как маяки; психология была более сдержанной, но, тем не менее, излучала сияние. В зданиях в этой части кампуса всегда горел свет; в их лабораториях и аудиториях жило множество любознательных душ, которые никогда не могли насытиться естественным просветлением, которым требовались более точно контролируемые условия для проведения своих экспериментов и своей жизни.


Никто не удостоил меня ответным взглядом, когда я поднимался по лестнице в логово профессора Вайнерса. Я был в своей естественной стихии, полностью дома в окружающей среде. На моих руках не было крови, и мои движения были аккуратными. Тот факт, что теперь я был убийцей и сумасшедшим, совершенно не отражался ни на моем лице, ни на моей осанке. Метка Каина была внутри меня, тайная и невидимая. Я был монстром в механическом обличье.


Я зашел в лабораторию строгого режима, прежде чем вернуться в офис Вайнерса. Тереза подняла глаза, когда я вошел, и сказала: ‘Привет! Чувствуешь себя лучше?’ Но она как-то странно посмотрела на меня. Я знал, что Вайнерс, должно быть, что—то сказал ей после того, как я сбежал из его офиса - что-то загадочное и необщительное, без сомнения, но что-то.


"Симптомы почти прошли", - сказал я ей как ни в чем не бывало. ‘Думаю, я подхожу к концу. Но я зашел только забрать кое-что. Я не останусь.'


Она больше ничего не сказала, но выжидающе посмотрела на меня. Я не знал, что она хотела от меня услышать. Возможно, она просто хотела, чтобы я объяснил, за чем я пришел, но, возможно, она выуживала что-то большее. Возможно, теперь, когда она соизволила навестить меня дома, она ожидала приглашения или, по крайней мере, признания того, что теперь существуют отношения, которые она раньше не допускала. Возможно, она хотела переехать ко мне. Она была столь же непостижима, сколь и непредсказуема. Я никогда не знал никого, кто мог бы включать и выключать себя так, как это делала она. И она сделала все это сама, без помощи демона или двойника.


Я подошел к шкафчику с инструментами и открыл его. Затем выдвинул один из неглубоких ящиков и осмотрел набор скальпелей из нержавеющей стали. Я выбрал один с равномерно изогнутым, заостренным лезвием. Я надел на рабочий конец пластиковый футляр и положил инструмент в карман своей летной куртки.


Тереза не могла видеть, что я взял, но она могла видеть, какой ящик я открыл. Она подняла темную бровь, но все, что она сказала, было: ‘Тебе лучше вернуть это, когда закончишь с этим. Я несу ответственность за все это оборудование.'


"Все в порядке", - заверил я ее. ‘Все под контролем’. Я взял со стола свою лабораторную работу и взвесил ее в руке, но она была слишком большой, чтобы поместиться в моем кармане. В любом случае, я решил, что лучше оставить ее там, где она была, как отчет о моих открытиях и моих приключениях в области идей. Однажды она может понадобиться Вайнерам.


- Джил? ’ неуверенно переспросила Тереза. Но она не знала, что сказать дальше.


"Прости", - сказал я. Я оставил это там. "Прости" - это слово, которое несет в себе невыносимое бремя, но у тебя должно быть такое слово, на котором все заканчивается.


Я прошел через первую из двух дверей, соединявших лабораторию с кабинетом Вайнерса, и постучал во вторую. Он, казалось, удивился, увидев меня, когда я вошел; должно быть, он предположил, что это Тереза.


- Джил! ’ сказал он, нажимая кнопку выхода на клавиатуре. ‘ С тобой все в порядке? Что случилось?


Все, что он увидел, я запомнила, это то, что меня начало трясти. Возможно, он даже не слышал проклятия, которое сорвалось с моих губ перед моим уходом.


"Новый симптом", - сказал я ему. Я сел без приглашения, и он сел тоже, медленно и немного настороженно. ‘Холодная дрожь и муравьи в штанах. Мне пришлось уйти. Сейчас со мной все в порядке. Но есть кое-что, что мы должны прояснить, прежде чем я вернусь домой.'


"Я думал о том, что ты сказал", - сказал он мне. ‘Я думаю, мы должны предположить, что ты подхватил один из экспериментальных вирусов и что он довольно сильно поразил тебя. Вирусы коварны—


они не ко всем относятся одинаково.'


Я не испытывал ни малейшего желания смеяться над этим преуменьшением.


"Что нам сейчас нужно сделать, ’ продолжил он после паузы, ‘ так это решить, как лучше всего справиться с этой проблемой".


"Думаю, я знаю, как справиться с моей проблемой", - сухо сказал я ему. ‘Но есть более широкие последствия. Если кто-нибудь извне выяснит, что ваш экспериментальный материал вышел из-под контроля, даже в одном случае, вице-канцлер остановит всю операцию. Они пришлют людей в водолазных костюмах, чтобы простерилизовать каждый дюйм лаборатории. Если они обнаружат, что утекший материал опасен, вся ваша предметная область, скорее всего, будет захвачена ... как вы называете местный эквивалент Пентагона?'


- Министерство обороны, ’ машинально повторил он. "Но я сомневаюсь, что какой-либо из моих инфекционных агентов достаточно опасен, чтобы заинтересовать их, учитывая, что они так весело проводят время с ВИЧ, сибирской язвой и пятнистой лихорадкой Скалистых гор. Впрочем, ты прав насчет венчурного капиталиста. Он прекрасно осознает трудности с связями с общественностью. Что именно ты пытаешься сказать, Джил?'


"То, что ты делаешь, важно", - сказал я ему. ‘Меня бы здесь не было, если бы я так не думал. Биохимия психических отклонений - это то, о чем нам нужно знать гораздо больше, и нельзя допустить, чтобы тот факт, что ее изучение поднимает практические и этические проблемы особенно острого характера, уничтожил исследования — особенно такие, как наше, которые Истеблишмент считает в высшей степени спекулятивными. Мы с тобой оба знаем, что в такой области, как эта, только в высшей степени умозрительные исследования, вероятно, приведут к чему-то ценному или захватывающему. Только у мужчин с мужеством и воображением есть шанс совершить настоящий прорыв.'


Возможно, это были его собственные слова, отдающиеся эхом. Большинство из них таковыми и были. Он кивнул, все еще ожидая, что я расскажу ему, к чему я клоню.


"Вероятно, я необычайно ранимый человек", - сказал я. ‘Вероятно, это была просто случайность, из-за которой я так остро отреагировал на инфекцию. Как вы сказали, это всегда проблема медицинских исследований — разные субъекты по-разному реагируют на одно и то же лечение. Но в будущем, профессор Вайнерс, вам придется быть более осторожными. Способность вызывать впечатляющее безумие у ранее нормальных людей, безусловно, доказала бы вашу любимую гипотезу о возможности существования причинно-следственной связи между вирусной инфекцией и психическим заболеванием, но это очень дорогостоящее доказательство.'


- Если бы я думал, что была хоть какая-то возможность... - начал он. Затем он остановился и начал снова.


Давай не будем слишком остро реагировать, Джил. Я не знаю, как ты заразилась, но это был несчастный случай. Мы ужесточим наши стерильные процедуры, и я проведу те анализы, о которых упоминал ранее. Ты поправишься, Джил—


пожалуйста, не сомневайтесь в этом.'


"Это не проблема", - заверил я его. "Меня беспокоит вопрос, полностью ли вы вылечились от инфекций, которым подверглись".


Он выглядел огорченным. ‘ Не превращай это в дешевую мелодраму, Джил, ’ взмолился он. "Мы занимаемся серьезными научными исследованиями, а не римейком доктора Джекила и мистера Хайда. У меня был легкий бред, а не изменение личности. Конечно, существует вероятность того, что выделенные мной вирусы поражают некоторых людей гораздо серьезнее, чем других, но эпидемии повального безумия - явление, к счастью, редкое. Даже если вам очень не везло, есть все основания полагать, что через два-три дня с вами все будет в полном порядке. Давайте не будем отвлекаться. Давай не будем принимать решения о том, что с тобой случилось, пока у нас не будет достоверных данных.'


"Я не делаю поспешных выводов, профессор Вайнерс", - заверил я его. ‘И, честно говоря, я беспокоюсь не о себе. Прежде всего, я ученый. Меня беспокоят более широкие последствия. Вот почему я хотел прийти работать сюда — потому что я очарован более широкими последствиями работы, которую вы выполняете. Мне было очень интересно думать, что я, возможно, работаю в такой области, как эта, где всевозможные дикие и безумные идеи имеют шанс оказаться правдой: возможность того, что наши мечты — наши повседневные сны на каждую ночь - могут быть продуктом чужеродной ДНК, а не нашего собственного мозга; возможность того, что определенные виды безумия могут быть буквально заразными; возможность того, что творческое воображение некоторых художников может быть поражено резидентными вирусами. Я всегда знал, что лучше не верить такого рода идеям до появления каких-либо реальных доказательств, но простой возможности того, что они могут быть правдой и что я могу участвовать в работе, которая докажет их правдивость, было достаточно, чтобы проехать полмира. Были и более дикие — настолько дикие, что я никому о них не рассказывал. Вы можете прочитать о них в моей лабораторной работе, если сможете расшифровать мой почерк.


"Не поймите меня неправильно — я знал, на что будет похожа настоящая работа. Культуры тканей, кошки, крысы и кролики, бесконечные хроматографические и электрофоретические анализы. Я знал, что это будет похоже на попытку собрать головоломку, в которой не хватает девяноста девяти частей из ста. Я знал, что это будет тяжелая и разочаровывающая работа. Но ощущение связи, пусть и слабой, с большими идеями, большими теориями, большими возможностями — вот что делало все это стоящим для меня. Знаешь, я бы вызвался быть подопытным кроликом, если бы казалось, что в этом есть реальная необходимость и реальная возможность прорыва. Я не виню тебя за то, что произошло. Я здесь не для того, чтобы обвинять вас в чем-либо. Я здесь для того, чтобы предупредить вас, дать вам предварительное уведомление о том, что вы можете ожидать внезапного и сбивающего с толку распространения данных в ближайшем будущем. Вероятно, вы будете единственным человеком, который сможет начать понимать, что происходит, и вам, возможно, придется принять несколько трудных решений о том, стоит ли обнародовать то, что вы знаете.'


"Ты беспокоишься о девушке в больнице, не так ли?’ - с беспокойством спросил он. Прыжки с парашютом не были его сильной стороной, но он не был дураком.


"Помимо всего прочего", - согласился я. ‘Если она была инфицирована, а я думаю, что это так, ей может понадобиться помощь специалиста, чтобы понять и разобраться в себе. Она знает, каким направлением исследований я занимаюсь, и тот факт, что она не разбирается в химии, не помешает ей заподозрить, что эти лаборатории являются источником инфекции, поэтому она может попытаться донести на вас. Будут проблемы, профессор, и вы должны быть готовы встретиться с ними, иначе все, что вы когда-либо делали, просто пойдет прахом.'


"Я вижу", - сказал он, хотя, как и пресловутый слепой, на самом деле он вообще ничего не видел. Даже в черно-белом варианте.


"Мы никогда не можем знать наверняка, ’ осторожно сказал я ему, ‘ какая доля всех призраков и демонов, которые когда-либо преследовали человеческое воображение, были продуктами психотропной ДНК. Было бы слишком удобно обнаружить, что все они были такими. Вполне вероятно, что гораздо большее их количество зарождается внутри нас, порождается совершенно естественными страхами и тревогами, воплощается во всех импульсах, которые нам приходится подавлять, чтобы жить в полуцивилизованном обществе. Но также вероятно, что эти призраки и демоны могут питаться теми видами ДНК, которые вас интересуют, усиленными инфекцией до такой степени, что они могут буквально вселяться в нас и брать над нами верх. Большинство из нас достаточно сильны, чтобы избавиться от инфекций до того, как они достигнут этой стадии, но некоторые нет. Большинство из нас никогда не будут побеждены нашими кошмарами, но некоторые могут только уступить.


У вас есть один из ключей к тайне психических отклонений, профессор; это необходимо изучить и понять в меру наших возможностей. Я знаю это, и меня это волнует. Вот почему я вернулся.


Я должен был предупредить вас. В течение следующих нескольких недель произойдут по-настоящему тяжелые события, профессор, но если вы сможете пережить это и станете мудрее, то все это было не напрасно. '


- Это то, что ты чувствуешь, Джил? ’ спросил он, полный искреннего беспокойства — за меня, не за себя. ‘ Ты чувствуешь, что не можешь справиться? Это то, что ты подразумеваешь под одержимостью?


"Это то, что я чувствую", - согласился я. ‘Это то, что я имею в виду".


"Это всего лишь иллюзия", - настойчиво сказал он. ‘Это не будет длиться вечно".


"Я знаю, что этого не случится", - заверил я его. Я все еще думал с искусственной точностью. Мой мозг работал как хорошо смазанный механизм. Внутри моя голова казалась гладкой, как шелк. Казалось, что все на месте. Я не был напуган. Я знал, какова ситуация и как она будет развиваться.


Я обладал достаточной дальновидностью хорошего ученого, имея дело с проблемой, в которой все переменные были известны и определены количественно. События развивались с идеальной упорядоченностью набора вычислений. Для меня не осталось никакой неопределенности. Однако для Вайнерса все было бы по-другому.


Для него все было бы окутано смятением, тайной и душевной болью.


"Может быть, мне следует позвонить в больницу", - сказал он. ‘Принять вас, просто на всякий случай. У меня там есть друзья среди консультантов — Ходжсон и Маклейн. Я могу рассказать им, что произошло, не опасаясь, что они чрезмерно отреагируют. Там они смогут провести полный спектр анализов и внимательно следить за твоим состоянием. Возможно, это было бы лучше всего. '


"Нет", - сказал я категорически. ‘Никакой больницы. Ты можешь брать у меня кровь сейчас — сколько захочешь - чтобы сделать свои собственные анализы. Потом я еду домой. Не беспокойся обо мне. Я позабочусь о себе. Худшее уже позади. Я уверен в этом на сто процентов.'


Он на мгновение заколебался, а затем сказал: ‘Мне очень жаль, Джил".


"Это не твоя вина", - сказал я ему. ‘Если кто и был неосторожен, так это я. Никто из нас не мог предположить, что я так плохо отреагирую. Важно не сожалеть, а воспользоваться предоставленной нам возможностью, чтобы извлечь уроки из того, что произошло. Сейчас вы должны быть настороже. Ты должен позаботиться о себе, о Терезе и Энн, на случай, если это еще не конец. Что сделано, то сделано, но мы обязаны извлечь из этого уроки, углубить наше понимание того, что заставляет людей нервничать и от чего люди болеют.'


Я встал и начал закатывать рукав. Он несколько секунд смотрел на меня, затем тоже встал.


Он вышел из комнаты, чтобы принести шприц для сбора крови, который я ему предложила. Он вернулся через несколько минут. Игла была упакована в пластик, стерильность гарантирована. Он осторожно разорвал пачку.


У него была опытная рука, но на этот раз он был немного неуклюж. Его пальцы дрожали. Я совсем не возражал против боли при введении; она была тупой и слабой, как будто это происходило с кем-то другим.


"Не очень-то ты вампир, не так ли?’ Сухо сказал я.


Никто из нас не рассмеялся.


В моих собственных глазах моя кровь была угольно-черной. В его глазах, без сомнения, она выглядела такой же красной и здоровой, как всегда.


Я полагал, что когда его анализ будет завершен, он поймет обратное. Он будет знать, до какой степени была осквернена моя внутренняя сущность, и он будет знать, до чего это осквернение довело меня. Я хотел бы подарить ему свой мозг, чтобы он мог отследить разложение на всех его этапах, но я не мог. Ему придется обойтись теми кусочками мозаики, которые у него уже были, и теми, которые время и обстоятельства прояснят предельно ясно.


OceanofPDF.com

12


Малдуриве ждал меня, когда я вернулся в квартиру. Он сидел в кресле, гораздо более солидный, чем когда-либо прежде. На нем не было плаща, и впервые я смогла разглядеть, какой он формы. Он был ненамного выше меня, но сложен иначе — худощавый, но мускулистый. Его руки были бледными и узловатыми, намного старше лица. На нем был черный костюм современного покроя. Он мог бы быть владельцем похоронного бюро или страховым агентом. В уголках его рта не было крови, а глаза выглядели нормально. Он избавился от карикатурного аспекта своей личности; теперь он просто казался деловым.


Я не боялся его. Я знал, кто он такой и как с ним обращаться. Я ставлю на стол банку, которую купил на заправке на углу, и бутылку бурбона, которую купил в винном магазине. Затем я снял свое пальто и повесил его на крючок с обратной стороны двери.


"Не делай этого", - сказал он мне. ‘В этом нет необходимости. Теперь ты один из нас. Тебе все это больше не нужно. Ты можешь жить в пограничных землях’. Его изящно высохшая рука небрежно взмахнула, когда он сказал ‘все это". Он имел в виду не только квартиру и ее обстановку. Он имел в виду все это. Он имел в виду нормальность и человечность, цвет и яркость, плоть и кровь. Вместо этого он предлагал мне тени. Он предлагал мне период полураспада нежити. Он предлагал мне старые фильмы и устаревшие способы мышления. Он предлагал мне возможность стать Тифозной Мэри инфекционного безумия.


Какой-нибудь карьерный шаг, подумал я.


Я не сел. Я встал напротив него и посмотрел на него сверху вниз. Я чувствовал себя в большей безопасности, имея возможность смотреть сверху вниз. Положение подразумевает моральный авторитет. ‘Я не могу не болеть, ’ сказал я ему, ‘ но я не должен капитулировать перед своей болезнью. То, что ты родилась из болотистых глубин моего собственного подсознания, не означает, что ты должна мне нравиться. Когда мужчина обнаруживает, что в его душе гангрена, он должен уничтожить ее. Он должен вырезать ее и прижечь, иначе она будет распространяться, и распространяться, и распространяться, пока не поглотит все. Я не боюсь. Я ученый. Я понимаю логику хирургии. Я понимаю необходимость вмешательства, глупость позволять природе идти своим чередом.'


"Это говорит не голос разума", - сказал он мне. ‘К тебе не вернулось здравомыслие — отнюдь. Твое душевное состояние в этот момент более неестественное, чем было раньше. Вы не должны отказываться признавать реальность ситуации.'


"Это простой вопрос черного и белого", - сказал я ему. ‘Ты не можешь контролировать меня. Что бы ты ни делал, ты не можешь контролировать меня".


С каждой минутой в квартире становилось все темнее. Тени были повсюду, повсюду вокруг нас. Весь мир превращался в тени, похожие на бесконечный туман из паутины. Свет угасал, и темноту преследовали снующие призраки того, что когда-то было ярким и полным жизни. Малдурив пытался зафиксировать на мне взгляд своих глаз, которые слегка светились тусклым белым светом. Он пытался заставить меня сосредоточиться и забыть.


"Энн любит тебя’, - сказал он. ‘Она хочет, чтобы ты жил. Вы можете быть вместе".


"У нее инфекционное заболевание", - сказал я ему. ‘Это повредило ее голове. Она не знает, чего хочет, если она вообще в состоянии чего-то хотеть. Но ты не можешь добраться до нее, пока она спит, не так ли? Потеря сознания - часть защитного механизма организма. Шансы на ее стороне.


Сто к одному, что ее иммунная система поборется с вирусом, уничтожит его из ее организма.


Тем временем она надежно обездвижена. Ей повезло быть мазохисткой. Она автоматически обратила свой бред и расстройство против себя. Теперь она в безопасности. Она никому не причинит вреда. Когда она проснется, ей будет лучше. Все это превратится в смутное воспоминание, как это бывает в повседневных кошмарах. Ты потеряешь ее так же, как потерял Вайнерса и Терезу. Она сражается на свободе.'


"Она предпочла бы обнаружить, что ты ждешь ее", - сказал он. ‘Она предпочла бы проснуться и обнаружить, что ты и она можете быть вместе".


"Это невозможно", - сказал я категорически. ‘Больше нет. Я был слишком уверен в себе и слишком слаб. Я позволил всему этому взять верх надо мной, и теперь остается только одно - сделать ради себя самого, а также ради всех остальных, на кого я могу ополчиться.'


"Ты все неправильно понял", - сказал он. ‘Ты меня не слушал. Ты думаешь, что понимаешь, но ты все извращаешь, чтобы соответствовать тому, во что хочешь верить. Разрушительна твоя вера, Джил, а не голод. Ты думаешь, что у тебя богатое воображение, ты осмеливаешься думать о вещах, о которых раньше никто не думал, но это не так. Ты увяз в трясине своих убеждений, заключен в смирительную рубашку своих предположений. Ты даже не начал рассматривать реальные возможности. Дай себе время, Джил. Ты можешь стать свободной, если только согласишься изучать искусство невидимости, если только примешь тени. Овладей собой, Джил. '


"Ты просто какой-то разрозненный фрагмент моей личности", - напомнила я ему. ‘Ты просто кошмарная тряпичная кукла, жаждущая заменить настоящую меня. Ну, ты не можешь. Теперь я все контролирую, и нет времени на то, чтобы голод снова усилился. По крайней мере, некоторое время ужас и замешательство не могут собрать силу, чтобы поработить меня или подтолкнуть к краю. Ни угрозы, ни убеждения не могут ослабить этот контроль, и к тому времени, когда голод снова усилится, будет слишком поздно.'


"Подождите результата анализа крови Вайнерса", - быстро сказал он.


"Почему?"


"Все чисто. Антител вообще нет. Вы не были инфицированы ни одним из экспериментальных вирусов.


Вайнерс был прав с самого начала.'


"Чушь собачья".


"Это правда. Тереза не заражала тебя, и ты не заражал себя. Ты не заражал Энн. Она передала свой голод тебе — голод, который она приняла от меня. Приняла, Джил. Она выбрала это, приняла добровольно. Она хотела быть такой, какая она есть, и такими, какие мы все.'


"Вампиры?"


"Совершенно верно. Вампиры".


"А кто создал тебя?"


"Я пришел из пограничных земель. Анна помогла мне. Она увидела меня. Она дала мне сущность силой своего восприятия, а затем накормила меня, чтобы сделать меня независимым от ее зрения и прикосновений. Вот почему я могу прийти к тебе сейчас. Я не иллюзия, Джил. Я настоящий. Я тот, кем кажусь.'


"Если я уколю тебя, у тебя пойдет кровь?’ Саркастически спросил я. Я полез в карман и вытащил скальпель, который принес из лаборатории. Я снял пластиковые ножны, чтобы обнажить изогнутое лезвие.


"Я не позволю тебе уколоть меня", - сказал он, медленно качая головой. ‘Я не могу позволить себе пустить кровь. Совы охотятся за мной в пограничных землях, и мне приходится общаться с самыми темными тенями. Я не могу позволить тебе причинить мне боль, просто ради доказательства того, что я говорю. Ты должен поверить мне, без таких доказательств.'


"Какую еще разновидность ты можешь предложить?"


"Тебе нужно подождать. Энн может проснуться в любой момент. На нее действительно напали и травмировали, но она проснется. Голод разбудит ее, если ничего другого не случится. Ей нужно питаться, Джил, и, возможно, ей понадобится помощь. Просто подожди, чтобы услышать, что она скажет, и она все подтвердит. Она знает, Джил. Она знает, что происходит на самом деле.'


"Чушь собачья", - снова сказал я. Я ни на мгновение не усомнился в своей правоте. Для меня все было ясно как день; не было затянувшейся неопределенности, которая преследовала бы меня. Мой разум был кристально чист, а мысли находились в идеальном порядке и тонком равновесии, как какой-то замысловато сработанный часовой механизм.


"Послушай меня, Джил", - сказал он. ‘Ты думаешь, что ведешь себя умно, рационально, научно, но это не так. Вы думаете, что все это можно перевести обратно в биохимию, но это не так. Наука прекрасна, когда все, с чем ей приходится иметь дело, - это мир мертвых объектов и сил, где все поддается измерению и все транзакции могут быть представлены уравнениями, которые выполняются с математической неумолимостью. Мир разума не таков, Джил, и надежда психолога на то, что мир мыслей и эмоций когда-нибудь можно будет свести к простой биохимии, всего лишь иллюзия. Мир разума откровенно и по сути своей загадочен; он уклоняется от любых попыток создать его модели, построить теории о его работе. Наука никогда не сможет объяснить сны, Джил, как бы она ни старалась. Это чистое безумие - думать, что сны и психические отклонения можно объяснить простым изобретением гипотетических вирусов. Мир разума волшебен — буквально волшебен, — и в пограничных землях, где встречаются разум и материя, таится огромный потенциал.


Эти пограничные земли можно пересечь, Джил. Люди, обладающие талантом или силой воли, могут выманивать существ из пограничных земель или научиться самим входить в пограничные земли. Есть люди, которые могут овладеть искусством становления, которые могут преподнести это искусство в дар тем, кого они любят. У Энн есть этот дар, Джил. Она хочет подарить тебе это искусство, потому что любит тебя. Если только ты сможешь подождать, пока она проснется, вы с ней сможете вместе исследовать это искусство. Вы можете быть кем угодно и стать кем угодно: вампирами, магами, богами.'


"Убийцы’, - сказал я. ‘Монстры".


"Только в глазах человеческого стада", - сказал он. "Те, кто не может быть никем иным, чем они есть, всегда будут бояться тех, кто может стать. Те, у кого нет магии, всегда будут стремиться уничтожить тех, у кого она есть, из зависти и страха быть вытесненными. Ты больше не из их рода, Джил. Ты должен им не больше, чем они своему скоту; теперь ты предан совсем другому сообществу. В тебе есть потенциал стать могущественным, стать чем-то большим и лучше, чем человек. Ты выпила из маленькой девочки больше, чем нужно, но слишком долго оставляла голод без ответа. Ты должна научиться жить со своим голодом, Джил. Ты должен научиться быть ее хозяином, а не рабом. Энн научит тебя, когда проснется. У Энн есть дар, талант, артистизм. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам обоим. Вместе мы трое будем намного сильнее, чем любой из нас когда-либо мог бы быть в одиночку. Вместе мы могли бы даже противостоять хищничеству сов.'


"Это бесполезно", - терпеливо сказал я ему. ‘Я знаю, кто ты. Более того, я знаю, кто я. Я ничего не мог с собой поделать, но я знаю, насколько это слабое оправдание. Люди должны быть в состоянии помочь себе сами. Они должны уметь помогать себе сами, если хотят жить вместе в цивилизованном обществе. Я не готов стать существом пограничья, лелеющим свое безумие, как какой-нибудь уродливый, но извращенно любимый ребенок. Я этого не сделаю. Дело не только в голоде. Я действительно верю, что смогу справиться с этим. Это также тот факт, что я могу заразить других людей — других людей, таких же уязвимых, как я. Я опасен, и тот факт, что в этом нет моей вины, на самом деле не входит в уравнение. Я должен быть уничтожен. Ты должен это понять.


"Я гребаный вампир, ради всего святого!"


Я не собирался кричать. Я намеревался продемонстрировать, что могу быть спокойным и абсолютно логичным, несмотря ни на что. Я намеревался сохранять свой голос идеально ровным, а манеры - совершенно разумными. Никакой истерики. Я хотел, чтобы все было сделано должным образом. Я хотел все контролировать. Я был под контролем, хотя и был вампиром.


"Да, это так", - сказал Малдурив, упрямо пытаясь бороться со спокойствием спокойствием, истинным здравомыслием с видимостью разума. ‘Ты уже отдаляешься от мира, уже приближаешься к пограничью. Я надеюсь, что ты на самом деле не сможешь заколоть себя этим нелепым маленьким ножичком, так же как не сможешь вогнать деревянный кол в собственное сердце. Я надеюсь, что твоя плоть просто растворится в тени, как это сделала бы моя — и, возможно, так и будет—


если бы ты попытался уничтожить меня. Если у тебя вообще есть какой-нибудь дар, это вполне может случиться. Возможно, ты не сможешь покончить с собой. Но если у тебя недостаточно таланта даже для того, чтобы защитить себя от собственной мятежной совести, возможно, ты того не стоишь. Возможно, нам с Энн будет лучше без тебя. Видишь ли, всегда найдутся другие. В молодой крови никогда не бывает недостатка. Что бы вы ни делали, это не может иметь никакого реального значения для остальных из нас или для мира в целом.'


"Ты ошибаешься", - уверенно сказал я ему. ‘Ты всего лишь двойник. Когда я уйду, ты пойдешь со мной.


Я знаю, ты не можешь этого признать. Может быть, если у тебя есть какое-то независимое существование в бездонной яме моего разума, ты даже не знаешь, что это правда. Может быть, ты думаешь, что существуешь. Но это говорит босс. Это голос сознания. Это настоящий я, парень, который должен брать на себя ответственность за все ... даже за такое дерьмо, как ты. Ты мертв, Малдурив. Ты - история.'


"Ты не можешь убить вампира таким способом", - вкрадчиво заверил он меня. ‘Мы с Энн продолжим, что бы с тобой ни случилось. Ты знаешь, мы были любовниками. Вот почему она спустилась ночью в сад - встретиться со мной. Она дала мне содержание, чтобы я мог стать ее любовником, и я был лучшим любовником, чем ты когда-либо мог быть.'


"Был", - сказал я, ухватившись за ключевое слово.


"Была", - согласился он. ‘Нам это больше не нужно. Мы прошли дальше. Наши отношения вступили в новую фазу. Мы все еще любим друг друга, но теперь мы больше похожи на брата и сестру. Один за всех и все за одного.'


"Просто хорошие друзья", - сказал я. ‘Вампиры вместе, путешествующие по теням в поисках добычи".


"Это ты продолжаешь пытаться превратить меня в карикатуру", - сказал он. ‘Это ты продолжаешь притворяться, что я всего лишь шутка, недостойная веры. Если бы ты только мог позволить себе ясно видеть, признать правду ... но ты упорно прячешься за этим щитом ложной веры, за этой абсурдной идеей, что я просто галлюцинация, вызванная лихорадкой. Ты сам себе злейший враг, Джил. Если бы это было не так, ты бы не был так решительно настроен покончить с собой. Если бы ты действительно контролировал ситуацию, ты бы это понял.


"Пожалуйста, Джил, подумай об этом. По крайней мере, рассмотри возможность того, что то, что ты сейчас считаешь контролем, на самом деле противоположно. Тобой управляют, Джил. Ты превратил себя в какую-то заводную игрушку, потому что думаешь, что это единственный способ сдержать сомнения и замешательство. Какой ценой, Джил? Сомнения полезны. Замешательство - это просто признание того факта, что в реальном мире есть пограничные земли, что на Небе и Земле есть больше вещей, чем можно представить в философии профессора Вайнерса. Прими себя такой, какая ты есть, Джил, и прими наследие того, кем ты могла бы со временем стать.'


"У тебя просто простуда на голове", - сказал я ему. ‘Ты просто лихорадочный сон, от которого нужно избавиться. Тебя не существует, и ты не заслуживаешь существования. Я собираюсь стереть тебя с лица земли, вычеркнуть из своей души. Ты можешь раствориться в тени, если я наброшусь на тебя, но ты не сможешь убежать, если я направлю нож на себя и позволю течь моей собственной крови. Когда я опустошу свои собственные вены по-вампирски, ты тоже опустошишь их.'


"Это неправда", - сказал он, как будто ему было искренне жаль меня. ‘Ты не сможешь избавиться от меня таким образом. Единственный человек, которому ты можешь причинить боль, - это ты сам. Это бессмысленно, Джил. Ты поймешь это позже. Я только хотел бы, чтобы ты поняла, насколько это бессмысленно. '


"Ты - история", - снова сказал я ему.


"Конечно, я - история", - сказал он. ‘Я - история, миф и кошмар. Я - воплощение грез, Джил. Меня нельзя изгнать, уничтожить или забыть. Никто не может контролировать свои сны. Максимум, на что каждый может надеяться, это на то, что его сны согласятся оставить его невредимым.


В глубине души каждый знает, что его мечты обладают способностью тревожить, искажать и расстраивать его, а также разносить в клочья его ускользающую уверенность в себе. Мы все одержимы, Джил — просто у некоторых из нас есть отсутствующие домовладельцы и тихие арендаторы.'


"Мы?’ Эхом повторил я. ‘Теперь ты один из нас?"


"У нас тоже есть сны, Джил", - сказал он. "Ты понятия не имеешь, какие кошмары преследуют наш вид. Но скоро узнаешь. Поверь мне, Джил, тебе не захочется узнавать. По крайней мере, пока ты не будешь готова к этому.'


Я поднял банку, которую ранее поставил на стол, держа ручку в той же руке, что и скальпель.


Другой рукой я отвинтил крышку. Запах, казалось, заполнил комнату, прогоняя зловонный запах могилы, который источал Малдурив.


- Бензин, ’ сказал он.


"Бензин", - поправил я его. Он не имел права использовать английское слово. Он был американской галлюцинацией.


Я дернула банкой в его сторону, пытаясь облить его этой дрянью. Когда струя жидкости вырвалась наружу, он растворился в темноте, которая окружала нас обоих все более настойчиво. Я предполагал, что так и будет. Я знал, что он не останется здесь до победного конца. У него не хватило смелости сделать это.


Я знала, что вампиры смертельно боятся огня. В конце концов, я сама была одной из них.


OceanofPDF.com

13


Я запер дверь в квартиру и подсунул один из обеденных стульев под старомодную ручку.


Я не хотел, чтобы кто-нибудь врывался внутрь. Я знал, что пожарная часть находилась менее чем в полумиле отсюда, а окна квартиры были хорошо видны с конца улицы. Оттуда было всего несколько минут ходьбы до телефонных будок на краю площади Святого Спасителя. Не то чтобы я беспокоился о том, что меня спасут — я ожидал, что к тому времени, когда обеспокоенный гражданин наберет номер 999, помощь будет уже бесполезна, — но я не хотел, чтобы кто-то еще пострадал без необходимости. Я хотел, чтобы герои пожарной команды были абсолютно уверены, когда они прибудут, что нет никакого земного смысла врываться туда, куда ангелы боятся ступить.


Нужно было сделать и другие приготовления.


Прежде всего, я завинтил крышку на канистре с бензином. Я бы выплеснул достаточно, небрежно отмахиваясь от Малдуриве, чтобы в квартире стало вонять, но я пока не хотел мочить мебель.


Это нужно было делать осторожно. Я не собирался сгорать заживо; настоящей целью бензина было обеспечить мою тщательную кремацию. Я не мог сказать, насколько опасным я стал, и чувствовал себя обязанным соблюдать максимальную опрятность. Конечно, там были Энн, и Тереза, и тело маленькой девочки ... но теперь профессор Вайнерс знал, в чем дело. После того, как он изучит щедрую сдачу крови, которую я сделал, он сможет судить, необходимы ли какие—либо дополнительные меры предосторожности - и, если да, то как лучше их предпринять.


Не было смысла оставлять записку. Я мог бы позаботиться о том, чтобы она не подгорела ни одним из полудюжины способов — достаточно было бы просто выбросить ее в окно, — но я ничего не мог сказать полезного. Правда показалась бы безумием любому потенциальному читателю, даже Майку Вайнерсу. Я уже рассказал Вайнерсу достаточно; рассказывать ему больше было бы в лучшем случае излишне, в худшем - сбивало с толку. Как только он услышит новости о бедняжке Джанин Ли, он сразу поймет, насколько серьезно нужно отнестись к этому вопросу; ничто из того, что я мог бы ему сказать, не принесло бы такого результата, как это простое откровение. Кровь, которую он взял из моих вен, стоила бесконечно большего, чем любые словесные объяснения.


Кровь не может галлюцинировать, совершать ошибки или лгать.


В каком-то смысле было бы неплохо иметь возможность общаться с Энн, но я знал, что все, что я сейчас напишу, какие бы средства я ни использовал, чтобы направить это адресату по назначению, станет общественным достоянием. Я не хотел, чтобы проблема была омрачена. Необходимая информация находилась в надежных руках; вопросы чисто сентиментального характера должны были решаться советом директоров.


Я пошел на кухню. Я отрезал немного хлеба от купленной утром буханки и съел половину за завтраком. Я знал, что должен что-то съесть. Если бы я пил виски и бурбон неразбавленными, меня, скорее всего, стошнило бы от них еще до того, как я как следует напился. Мне нужно было основательно напиться — настолько я был трусом, несмотря на очевидное снижение моей чувствительности, — но я хотел подходить к пьянству взвешенно и разумно. Мне нужно было знать, что происходит. Мне нужно было легко войти в соответствующее состояние и точно оценить его неизбежность.


Я не стал намазывать хлеб маслом. Я просто проглотил его.


После первых двух глотков моих запасов слюны стало недостаточно, и мне пришлось запить ее. Я откупорил купленный накануне скотч, который все еще стоял на кухне, и намазал им оставшийся хлеб. Поначалу я употреблял немного, но постепенно увеличивал дозу. Это было дешевое виски — чистая сила привычки помешала мне купить более качественное — и оно было немного сыроватым, но я не возражал. В некотором смысле, было полезно почувствовать эту легкую режущую кромку, это незначительное злоупотребление ощущениями. Я не хотел, чтобы это было слишком сильным потрясением, когда я начну работать скальпелем. Это была всего лишь маленькая бутылочка, и я прикончил ее довольно быстро. Голова у меня все еще была ясной, но это не имело значения. У меня все еще был бурбон.


Мои мотивы все еще были ясны в моем сознании, и я перебирал их один за другим, ритуально и механически.


Уничтожение возможного очага опасной инфекции не было главным среди них, хотя, безусловно, был шанс, что Вайнерс, проанализировав мою кровь, мог обнаружить, что что-то во мне помогло превратить ранее безвредный вирус в жестокую психотропную чуму. Я не мог упускать из виду возможность того, что я все еще был единственным носителем опасного мутанта, который претерпел решающую трансмутацию только в последние несколько дней, после того, как я заразил Энн, возможно, даже после того, как я в последний раз трахнул Терезу.


И не чувство справедливости двигало мной, хотя я всегда твердо придерживался мнения, что к понятиям возмездия и кары следует относиться гораздо серьезнее, чем к глупой сверхоптимистической чуши о реабилитации. Я всегда считал, что принцип "око за око" не так уж плох. Я был из тех людей, которые считали своим долгом отстаивать свои убеждения, и я был полностью готов признать, что заслуживаю смерти за то, что сделал, не только для того, чтобы защитить невинных людей от моего очередного приступа безумия с целью убийства, но и просто потому, что я убил невинного человека и тем самым лишил себя собственного морального права на жизнь.


Моя настоящая причина, по которой я решил умереть — и, возможно, это была менее достойная причина, чем любая из других, — заключалась в том, что альтернатива казалась хуже.


Я не боялся Ада в смысле вечной загробной жизни. Ни на одно мгновение я не мог поверить в существование души, которая может отправиться к вечному наказанию или вечной награде, и все безумные разговоры Малдуриве о пограничных землях существования не поколебали эту веру. У меня не было никаких сомнений в том, что моя душа — мое сознание, моя психика, мой интеллект, моя личность — умрет вместе с моим телом и полностью прекратит свое существование. Я был морально уверен, что единственные ады, которые когда-либо существовали, существовали на Земле: созданные человеком, управляемые человеком ады. В камерах пыток, в концентрационных лагерях, в траншеях, вырытых для ведения войны, были настоящие и омерзительные ады, как и в худших жилищных проектах, худших потогонных цехах, худших гетто, худших тюрьмах и наихудших приютах для душевнобольных. Я мог смириться с мыслью о смерти, которая не несла никакой угрозы для кого-то вроде меня, кроме угрозы забвения, но я не мог смириться с мыслью быть приговоренным к аду наяву, что, несомненно, стало бы моей судьбой, если бы я захотел дождаться, пока детектив-сержант Миллер и его коллеги разыщут меня и обвинят в том, что я сделал.


Такова, по крайней мере, была теория, на которой я основывал свои планы.


Применить теорию на практике было не так просто, как можно предположить из этого бескомпромиссного резюме.


Медленно потягивая бурбон, я всем сердцем желал оказаться дома. Дома в столе моего отца был пистолет, другой - в шкафу в его спальне, а третий - в маминой сумочке. Даже самого маленького из них — даже маленького субботнего сувенира, который моя мать носила с собой в нарушение закона всякий раз, когда выходила из дома одна, — было бы достаточно, чтобы вышибить мне мозги через верхнюю часть черепа в ответ на одно конвульсивное нажатие на спусковой крючок. Такое мгновенное и милосердное освобождение казалось мне теперь единственной вещью, оставшейся в жизни, которой стоило желать: единственным счастьем, единственным раем. Если бы я не был чужаком в чужой стране, одиноким и напуганным в мире, который я никогда не создавал, у меня могло бы быть какое-то подобное средство. Дробовики, по слухам, были доступны во всех самых лучших домах Англии. Увы, у меня не было возможности попасть ни в один из таких домов. Единственное, к чему я мог прикоснуться, был скальпель.


Я никогда не понимал, почему так много самоубийц использовали яды, причем ненадежные. Таблетки были бы особенно неподходящими в моем случае, но я не видел никакого оправдания их использованию в любом случае, если бы учитывались практические аспекты самоубийства. Даже в Англии, свободной от огнестрельного оружия, есть железнодорожные станции, по которым скорые поезда проносятся, как разъяренные джаггернауты, а подземный Лондон пронизан проводами метро, которые доставляют смертельный удар любому, кто вздумает спрыгнуть с платформы. Мгновенное уничтожение доступно всем, кто его ищет. Выпивая "тайную вечерю", я задавался вопросом, чем привлекательны пилюли для тех, кого привлекает именно этот метод самоизгнания. Был ли это элемент азартной игры — ощущение того, что ты отдаешь свою личную судьбу в руки какой-то более грандиозной непредсказуемости? Было ли это преднамеренным разделением действия и последствий, как будто, разделяя их во времени, можно уменьшить свою моральную ответственность? Или это был тот факт, что какая-то особенная близость уже существовала между любителями таблеток и выбранными ими инструментами, точно так же, как это было между многими пожирателями оружия и ими самими?


Меня неизбежно привлекла последняя гипотеза. Это было вполне естественно, учитывая, что мне было легче провести параллель с самим собой. Скальпель на столе был не мой, и у меня не было возможности узнать, пользовался ли я когда-либо этим конкретным инструментом раньше при выполнении элементарных операций на мозге кролика или кошки, но в моих отношениях с ним были приличия. Я был ученым, а скальпель - орудием труда ученого. Я надеялся, что смогу владеть им с научной точностью и объективностью.


Я надеялся. Я не смел принимать это как должное. Если бы я не был трусом, мне не понадобился бы скотч, не говоря уже о бурбоне. Если бы я не был трусом, я бы не был так напуган созерцанием сущего ада.


К тому времени, как я допил бурбон, его действие сказалось сильнее. Я никогда в жизни не выпивал так много за такой короткий промежуток времени. Однако, благодаря хлебу в моем желудке, который удерживал алкоголь, как губка, мое духовное восхождение к опьянению было относительно изящным, как взлет Boeing 767: мощь и осмотрительность в идеальном сочетании. Я немедленно встал и отвинтил крышку того, что я теперь упрямо решил называть, в знак запоздалого признания местного этикета, своей канистрой из-под бензина.


Я очень осторожно распределяю драгоценную жидкость, прокладывая спиральный след, чтобы пламя маршировало в боевом порядке по всей комнате. Галлона оказалось не так много, как я планировал, и к концу его едва хватило, чтобы наполнить пустую бутылку из-под бурбона. Я поставил бутылку точно в центр стола и сделал фитиль из трех чистых носовых платков, которые достал из комода и аккуратно переплел.


Я принес из кухни спички и положил их рядом с бутылкой виски. Я достал одну спичку из коробки и аккуратно положил ее сверху.


Не имея особого опыта в изготовлении коктейлей Молотова, я не мог точно предсказать, сколько времени потребуется фитилю, чтобы воспламенить газ — бензин - в бутылке, или как скоро после этого растекающееся озеро горящего топлива превратит комнату в пылающий ад. Я знал, что сцены, свидетелем которых я был в фильмах, не будут достоверными, учитывая, что режиссеры и специалисты по спецэффектам уделяли такое пристальное внимание мелодраматическому потенциалу безвкусных взрывов. В фильмах вы всегда видите огненные взрывы трижды, с трех разных ракурсов. Я знал, что в реальном времени у меня не будет такой роскоши. Я не знал наверняка, будет ли у меня десять секунд или две минуты, чтобы сделать то, что я должен был сделать, а именно выпустить из своего тела достаточно крови, чтобы мягко потерять сознание.


Однажды, как я смутно помнил, был известный британский военный, который наслаждался дружеской беседой у себя дома с парой друзей, когда внезапно попросил прощения, направился прямо в ванную, взял бритву, которой он пользовался для бритья, и эффективно перерезал себе горло от уха до уха, предположительно наблюдая за собой в зеркало. Не имея специальности в истории, я не был уверен в его имени — это мог быть Клайв Индийский или генерал Вулф, но не Гордон Хартумский, которого я видел совсем другим способом убитым в фильме с Чарльтоном Хестоном в главной роли. Я отчаянно хотела поступить так же, но не была уверена, что смогу, даже без зеркала, которое могло бы мне помешать. Я знал, что смогу достаточно легко найти сонные артерии, но для того, чтобы перерезать их обе одним движением, потребуется значительное усилие, учитывая, что они были защищены окружающими мышцами. Я не был уверен, что смогу копнуть так глубоко — или, даже если бы я смог это сделать, что я смог бы добраться от одного к другому одним безжалостным взмахом.


Я рассматривал другие альтернативы. О том, чтобы перерезать себе вены, конечно, не могло быть и речи. Я достаточно хорошо знал, что резать нужно вдоль предплечья, а не поперек запястья, и что найти артерию не составит труда, но я также знал, насколько невозможно будет перекладывать скальпель из руки в руку, сделав работу наполовину.


Я более серьезно относился к сердцу, но я знал, насколько обманчивыми могут быть промежутки между ребрами и как трудно может быть провести лезвие через межреберные ткани, даже если у него острый кончик. Скальпель, который я позаимствовал, был предназначен для резки, а не для нанесения ударов. Я не хотел, чтобы инструмент застрял, не выполнив работу. Прежде всего, я не хотел этого.


Я также рассматривал бедренные артерии как возможную мишень. Я знал, что это был бы необычный метод, который подходил только опытным анатомам. Они были глубоко посажены, но если бы каждую можно было разрезать метким ударом, не потребовалось бы подметания. Опять же, конструкция скальпеля заставила меня отвергнуть такую возможность.


Это должны были быть сонные артерии. Несмотря на проблему с доступом от уха к уху, это нужно было сделать именно так. Именно для этого и был разработан скальпель. Выбранное мной оружие определило мой метод.


Я разделся, но лишь частично. Я снял кроссовки и носки, брюки и шорты. А затем я остановился, пытаясь смириться со своей трусостью.


Я говорил себе, что не совсем достиг подходящей точки алкогольной анестезии, но я знал, что лгу. Страх начал овладевать мной по мере приближения момента истины. Теперь я был одержим новым и более изощренным демоном, который распространял свою ужасную хватку по всему моему существу, внедряя свое мертвящее присутствие в мои конечности, пытаясь лишить мою рациональную волю силы совершать действия, которые я так тщательно запрограммировал.


Я взял спичку и коробок и сделал вид, что собираюсь чиркнуть, но моя рука замерла. Намерение было, но реакции не последовало. Я приказал руке двигаться, но она обрела собственную чужеродную волю — демоническую волю, сверхъестественно противоположную той, что была родной, естественной и по праву суверенной.


Раздался стук в дверь: резкий, властный стук.


Я узнал стук. Я сразу понял, что это детектив-сержант Миллер, пришедший поиграть в Немезиду, вероятно, с полудюжиной офицеров в форме для прикрытия.


Я изо всех сил пытался зажечь спичку, но у меня ничего не получилось.


- Мистер Молари! Вы здесь, мистер Молари? Это был голос Миллера.


Я изо всех сил пытался пошевелить окоченевшими пальцами, но они не слушались меня.


Я слышал, как Миллер подергал дверь. Я увидел, как поворачивается ручка, и услышал скрежет замка. Замок был непрочным, но стул, установленный под ручкой, служил дополнительной линией защиты. Я знал, что если они попытаются выломать дверь, стул в конечном счете ничего не изменит, потому что конструкция была просто слишком хрупкой, чтобы выдержать давление, которое могли оказать полицейские. Но они могли использовать только удары плечом или ногами; у них наверняка не было кувалды.


"Мистер Молари", - произнес голос детектива-сержанта Миллера, по-прежнему холодный и рассудительный. ‘Мне нужно с вами поговорить.


Я знаю, что ты там. Пожалуйста, открой дверь.'


Я напряг всю силу своей воли, чувствуя, что если разум не сможет восторжествовать над демонами и слепым страхом, то весь мир погибнет и будет проклят.


Спичка вспыхнула, словно по собственной воле. Я поднес огонек к намокшему фитилю, спускающемуся с горлышка бутылки из-под виски. Затем я взял скальпель, держа его в кулаке, как будто это был кинжал, и приставил лезвие к левому уху. Я разрезал плоть по направлению к пульсирующей артерии.


Как только был сделан первый разрез, все стало проще. Как только первое препятствие было преодолено, и я понял, насколько слабой была боль, провести острым лезвием по длинной медленной дуге оказалось совсем нетрудно. Я почувствовал, как она перерезала левую яремную вену, трахею, правую яремную вену.


Это была такая красивая арка, такая стильная, такая бескомпромиссная, что у меня на глаза навернулись слезы.


Ничто не могло прервать или затормозить ее, даже хрящевые укрепления трахеи.


Когда я добрался до правой сонной артерии, не без некоторой неловкости из-за того, какой захват я предпринял, я почувствовал, как меня захлестнула волна блаженного облегчения.


Я сделал это. Я был мертв. Я обманул Малдуриве. Я обманул сам Ад.


Я увидел, как одна из дверных панелей раскололась и ворвалась внутрь. Я и не подозревал, что сама конструкция такая непрочная. Я увидел детектива, выглядывающего в щель. Он почувствовал запах бензина и принял меры из-за этого. Он был один. Я хотел бы, чтобы он не смог сделать то, что он сделал, подвергая себя ненужной опасности. Я не хотела, чтобы ему было больно, чтобы он сгорел. Но он мог только смотреть. Он не мог пройти через дверь, совершить какую-нибудь глупость


"О, черт", - сказал детектив-сержант Миллер. Его голос донесся до меня, как будто по телефонной линии, с огромного расстояния.


"Смотри сюда", - сказал я торжествующе — или, возможно, сказал бы, если бы у меня хватило духу произнести это. Я знал, что теперь могу делать все, что захочу, и что все демоны в Аду не смогут остановить мою руку.


Я вонзил острие скальпеля себе в правый глаз, который нанес мне более чем достаточно оскорблений.


Операция, к моему удивлению, прошла успешно. Мой левый глаз снова обрел зрение. Тьма, которая так долго окружала меня, рассеялась, когда комната вспыхнула буйством ярко-желтого огня, и я увидел цвет моей собственной крови, вытекающей из меня.


Моя кровь была красной: красивой, великолепной, юношески красной.


Я знал, что смогу оценить это зрелище меньше секунды, поэтому изо всех сил старался извлечь из него полную меру признательности. Боль затрудняла это. Боль тоже вернулась, вместе с моим зрением.


Когда милосердное беспамятство нахлынуло на меня, я предположил, что достиг конца. Я все еще чувствовал триумф, как будто этот единственный миг ярко освещенного времени был компенсацией за все, что случилось со мной, и за все, что могло бы случиться. Мне было очень больно, но я чувствовал, что победил, и что моя победа была победой разума над неестественным голодом и отвратительной болезнью.


Это должен был быть конец.


Если бы мир только был таким, каким он должен был быть — таким, в который я всегда верил; таким, в который верят все мудрые люди, — это был бы конец.


Но это было не так.


К сожалению — не говоря уже о том, что это было комично, трагично и поразительно — это был совсем не конец.


Третичная фаза:


Расстройство


OceanofPDF.com

1


Я проснулся от звука удаляющегося стука Doktor Avalanche, и вся группа присоединилась к Эндрю Элдричу, чтобы спеть припев песни ‘More". Я подпевал этому в своей голове и знал, что, должно быть, подпевал подсознательно уже довольно долгое время. Я, должно быть, пел всю песню "Доктор Джип’, а до этого ‘Я не существую, когда ты меня не видишь".


Я открыл глаза, но сначала ничего не смог разглядеть. Было темно, как глубокой ночью. Часть меня все еще была в пограничных землях, купаясь в великолепии света. Часть меня цеплялась за сов, не желая возвращаться в унылый, холодный мир. Но я мог слышать довольно отчетливо, и то, что я услышал за настойчивым грохотом музыки, был визгливый голос моей сестры Шэрон:


‘Это сработало! Я знал, что это сработает!"


После этого голоса стали неразборчивыми. Люди ходили вокруг, перекликаясь вдалеке. Музыка была слишком громкой; я не мог разобрать, что и кем говорилось.


Я держал глаза открытыми и медленно впускал внутрь настоящий свет. Полагаю, он был достаточно ярким, но казался слабым и охристым по сравнению со светом, который так долго держал меня в клетке в мире сов.


Шэрон была там, склонившись надо мной, пытаясь вытащить плеер из моих ушей. В конце концов, ей это удалось. Настойчивые крики Сестер милосердия стихли до того тонкого биения пульса, которое всегда раздражающе доносится из личных стереосистем других людей.


Я знал, что Шэрон позаимствовала идею из чего-то, что мы видели по телевизору. Она приставила к моим ушам наушники своего плеера, заряженные кассетой, которая была мне наиболее знакома — кассетой, которая наверняка напоминала мне о доме, о ней, о большом мире.


Она зацепилась за идею, что людей, находящихся в коме, можно вывести из нее знакомыми звуками, и доктор, без сомнения, решив, что это не может причинить никакого вреда, дал ей добро. И кто теперь мог сказать, что это не сработало? Кто мог убедить ее, что мое выздоровление в тот конкретный момент не имело никакого отношения к музыке? Зачем кому-то вообще хотеть этого?


Шэрон пыталась поцеловать меня, а мама пыталась оттащить ее. Я в замешательстве повернула голову, не зная, на кого из них смотреть. Я увидела, что глаза Шэрон наполнились слезами. Затем, казалось, началось столпотворение. Момент ясности был потерян в полном замешательстве.


Нелегко вернуться в мир после столь долгой разлуки с ним. Трудно повернуть кран, который останавливает приливы ощущений и воспоминаний, взять все под контроль. Еще труднее, когда окружающие, не обращая внимания на добрый совет знаменитого стихотворения Киплинга, деловито теряют голову и требуют внимания.


Каждый хотел первым поприветствовать меня, первым заговорить со мной, первым задать мне вопросы. Медсестра, находясь на своей родной территории, вошла первой на короткую дистанцию. Она прогнала моих чересчур требовательных родственников, умоляя их подождать кого-то по имени доктор Феллоуз, который, предположительно, ‘спускался". Мама согласилась, чтобы ее прогнали до стены, но все это время продолжала что-то лепетать.


Когда прибыл врач, он завершил изгнание, чтобы они с медсестрой могли выполнять любые тайные ритуалы, которые посчитали необходимыми. Они пощупали мой пульс, заглянули мне в глаза и задали элементарные вопросы односложными словами, чтобы посмотреть, смогу ли я понять их и заговорить с ними. Они проделали и кое-что еще с хитроумными приспособлениями, которые были воткнуты в меня, и с различными записывающими устройствами, к которым я был подключен. Все это было довольно недостойно и более чем немного болезненно. Казалось, что это тоже заняло смехотворно много времени, но я думаю, что врачи должны были что-то делать, когда пациенты выходили из комы, иначе люди начали бы подозревать, что они на самом деле не контролируют ситуацию.


"Я в порядке", - сказал я им, когда они закончили. ‘Я чувствую себя прекрасно’. Я не знал, из-за чего весь сыр-бор. Почему-то я предположил, что все время, проведенное мной в мире сов, было просто субъективным. Я вообще понятия не имел, как долго я спал.


Маме и Шэрон разрешили вернуться, когда доктор Феллоуз выполнил все необходимые действия, но у них едва хватило времени рассказать мне, как они волновались, и объяснить, что папа поехал домой, чтобы вернуться к работе, прежде чем крики начались снова.


На этот раз за дело взялась полиция. В конце концов, это было самое серьезное дело, требующее моего срочного внимания.


Их было двое: детектив-сержант в штатском по фамилии Миллер и констебль в форме


по имени Линтон. Они казались неисправимо скучными и заурядными, хотя оба были немного раскрасневшимися. Должно быть, они примчались со станции на предельной скорости.


"Извините, что беспокою вас, когда врачу, вероятно, нужно поближе осмотреть вас, и когда ваша семья хочет быть с вами, - сказал Миллер, ’ но жизненно важно, чтобы вы рассказали нам все, что можете, о том, что с вами произошло. Ты понимаешь это, Энн?'


"Да", - сказал я. Мой голос звучал странно. Я еще не совсем научился говорить.


"Ты помнишь, что с тобой случилось?"


Как ни странно, я не помнила, пока он не спросил. Я знала, что была причина, по которой полиция хотела меня видеть, но я на самом деле не напоминала себе, какая именно. Теперь, однако, я вспомнила.


Малдурив подвел меня. Он пришел не для того, чтобы спасти меня.


"На меня напали", - сказал я. ‘В саду маркиза Мембери".


Детектив вздохнул с облегчением, как будто был более чем наполовину убежден, что я вообще ничего не вспомню.


- Ты видела человека, который напал на тебя, Энн? ’ настойчиво спросил он. ‘ Ты можешь описать его?


Я слышал так много историй о людях, которые забывают о таких вещах и теряют всякое представление о них, что был слегка поражен тем, как легко это воспоминание всплыло у меня в голове. Я был в долгом путешествии, и все же все это было по-прежнему здесь, так свежо, как будто это произошло несколько мгновений назад. Не хватало только страха. Воспоминания были кристально чистыми, но это было похоже на просмотренный мной фильм, а не на то, что произошло со мной на самом деле. Я мог вспомнить все, совершенно бесстрастно.


Молодой констебль протянула руку и, взяв меня за руку, ободряюще сжала ее.


"Мне жаль, Энн", - неискренне сказал Миллер. Настойчивость, которая была в нем, заглушала любую возможность печали; он жаждал ответов, которые нужно было утолить. ‘Мы должны знать, и нельзя терять времени. Ты видел человека, который тебя порезал? Ты можешь сказать нам, кто это был?"


"Нет", - еле слышно ответила я. ‘Было слишком темно. Он схватил меня сзади. Я не видела его лица".


- Вы уверены? ’ напряженно спросил Миллер. ‘ Вы уверены, что не знали его?


"Нет", - сказал я, прежде чем понял, что это прозвучит двусмысленно. ‘Я имею в виду, конечно, я его не знал.


Я тоже его не видел. Он заговорил со мной, но я не узнал его голоса.'


"Что он сказал?" - спросил детектив. ‘Точно, если сможете".


Я мог. Я помолчал несколько секунд, чтобы окончательно убедиться, а потом сказал ему. ‘Он сказал:


“Заткнись! Молчи, или я тебя порежу”. Затем он сказал: “Ложись, сука. Ложись, грязная, гребаная сука!” Именно. Это именно то, что он сказал. Если я когда-нибудь снова услышу его голос, я узнаю его.


Я думаю, что узнал бы его снова. Я уверен в этом.'


Я не мог понять, почему сержант Миллер выглядел раздраженным. Я не мог понять, почему он смотрел на меня так, словно был наполовину убежден, что я лгу.


- Что еще ты помнишь, Энн? ’ мягко спросила женщина-полицейский. ‘ Что еще ты можешь рассказать нам о нем?


Я снова заколебался, а затем заговорил медленно, все время пытаясь запомнить каждую деталь. Я хотел убедиться, что то, что я сказал, было правдой, всей правдой и ничем, кроме правды.


"На нем были перчатки", - сказал я. ‘Толстые шерстяные перчатки. Они были грязными. Я почувствовал запах земли, когда он зажал мне рот рукой. У него было неприятное дыхание. Его тело было твердым.


Мускулистый. Но невысокий. Не для мужчины. Он был крупнее меня, но ненамного. У него был нож. Он не был длинным, но с острым краем. "Кухонный дьявол", я думаю. Он порезал меня. Вот. '


Произнося последние несколько слов, я поднес руку к шее, чтобы пощупать рану. Я больше не ожидал, что это будет больно. Если на нее и были наложены швы, то они были сняты или рассосались. Рана заживала хорошо. То, что я мог чувствовать, было просто шрамом.


"Все в порядке, Энн", - сказала констебль Линтон. ‘Это будет заметно, но это не так уж плохо. Тебе потребовалось переливание крови, но ты в порядке. Вы должны были прийти в сознание неделю назад, на следующий день после операции, но, возможно, ваше тело почувствовало, что для этого нужно время.'


Я действительно был без сознания целую неделю? По-видимому, дольше.


Детектив считал все это пустой тратой времени. ‘Мисс Чарет, ’ сказал он тоном, который был достаточно суровым, чтобы звучать обвиняюще, ‘ извините, но я должен внести предельную ясность в этот вопрос. Есть ли какая-либо вероятность, что человеком, напавшим на вас, был Гил Молари?'


Я уставилась на него, и этот пристальный взгляд заставил его слегка отодвинуться.


"Джил?’ Переспросил я. ‘Нет, это определенно был не Джил. С чего бы ему?"


"Вы абсолютно уверены?" - спросил Миллер, явно надеясь вопреки всему, что я не уверен.


"Да", - сказал я. "Это звучало не так, как у Джила, и это не было похоже на Джила. Все было не так: его рост, текстура его тела. Все. Гил был дома, в постели, с сильной простудой. С какой стати ты думаешь, что это мог быть Гил?'


Настала их очередь колебаться. Женщина-полицейский, казалось, не одобряла бестактность Миллера, но в их обмене взглядами было что-то заговорщическое, подтверждающее, что они оба знали что-то, чего не знал я, и что ни один из них не хотел быть тем, кто скажет мне.


- Энн, - сказал Миллер гораздо мягче, - ты не единственная, на кого напали. Два дня спустя маленькая девочка была найдена мертвой менее чем в десяти ярдах от того места, где на тебя напали. Я думаю, вы знали ее мать, миссис Ли. Синтия Ли.'


Я все еще смотрел на нее. ‘ Джанин? - Спросила я нерешительно. ‘ Джанин Ли мертва?


- Гил Молари тоже мертв, ’ сказал детектив-сержант Миллер странно ровным и усталым тоном. ‘ Он покончил с собой в тот же день, когда была убита девушка. Он перерезал себе горло. Он облил свою квартиру бензином и поджег ее непосредственно перед тем, как сделать это.'


Я хотел продолжать смотреть, оставаться абсолютно неподвижным, как будто, отказываясь двигаться, я мог остановить время. Я не мог этого сделать. Слезы наполнили мои глаза, и я внезапно почувствовал отчаянную слабость. Мне следовало бы задуматься, не нахожусь ли я все еще без сознания и вижу сны, но реальность мира была для меня совершенно очевидна, и я не мог побороть ни малейшего сомнения в том, что говорил детектив.


В конце концов, я прошептал: ‘Ты же не можешь думать, что Джил убил Джанин".


"Мы не утверждаем, что он это сделал", - неловко сказал Миллер. ‘Он разговаривал с девочкой и ее матерью возле Уомбуэлл-хауса, но мы не знаем, где он был примерно три четверти часа после этого, пока он снова не появился в лаборатории, где работал".


"Мы думаем, что он, возможно, был последним, кто ее видел", - вставила констебль Линтон. ‘Если он был еще поблизости, когда она выходила из здания. Но нет никаких реальных доказательств, связывающих его с убийством. Совсем никаких.'


Детектив-сержант, похоже, не одобрил это вмешательство, но пропустил его мимо ушей.


"Я полицейский’, - сказал он. ‘Я должен задавать эти вопросы, и я не могу ни о чем спросить Гила Молари. Он разговаривал с вами в тот день, когда на вас напали; он разговаривал с маленькой девочкой менее чем за тридцать минут до того, как она была убита. Возможно, он был последним, кто видел ее живой, и он проделал очень тщательную работу по самоубийству в течение пары часов после ее убийства. Я должен изучить все возможности. Если Гил Молари этого не делал - если этот человек, напавший на вас, также убил маленькую девочку, — тогда у нас все еще есть очень опасный и жестокий человек, который вполне может убить снова. Ты понимаешь, почему я должен быть уверен?'


Я видел, что он надеялся, что это был Гил, чтобы он мог закрыть оба дела. Но на меня напал не Гил. Я знал это без тени сомнения.


"Мы не нашли орудие убийства", - сказала женщина-полицейский, которая все еще пыталась смягчить для меня удар. ‘Мы даже не знаем, что за оружие мы ищем. Согласно результатам вскрытия, маленькая девочка потеряла много крови, но ее не было на земле, где ее нашли, поэтому мы даже не уверены, где она была убита, не говоря уже о том, кем. Мы надеялись, что вы сможете нам помочь. Нам отчаянно нужна любая информация, которую вы можете нам предоставить. '


Я медленно покачал головой. ‘ Это все, что я могу тебе дать, ’ сказал я.


"Видите ли, ’ продолжал Миллер, - во всем этом деле так много такого, что кажется совершенно бессмысленным. Вы все трое — ты, Молари и маленькая девочка — закончили с перерезанными глотками. И у вас, и у Гила были какие-то странные синяки на горле еще до того, как вас перерезали. Гил сказал мне, что у тебя есть нервная привычка ковырять себя в горле, и именно из-за этого у тебя появился синяк, но он не мог объяснить свой собственный. Похоже, он даже не знал, что он у него есть. Ты можешь это объяснить?'


"Нет", - сказал я. Это была моя первая ложь, но я солгал без колебаний. ‘Вот именно ... Полагаю, я обычно ковырял себя в горле, когда нервничал. Гил говорил мне прекратить это полдюжины раз. Хотя он ничего подобного не делал.'


Миллер все еще обвиняюще смотрел на меня. ‘ Все это очень странно, Энн, ’ сказал он. ‘ Действительно, очень странно. У вас есть какие-нибудь идеи, почему Гил Молари хотел покончить с собой, если он не убивал маленькую девочку?'


"Нет", - сказал я. Его это не удовлетворило, но, казалось, не имело смысла настаивать на том, что Джилу на все наплевать, если он действительно мертв. ‘Возможно, это был несчастный случай", - неуверенно добавил я.


"Я наблюдал, как он это делал", - сказал Миллер странно агрессивным тоном. ‘Это не было случайностью’. После паузы он продолжил: ‘Я также разговаривал с его начальником. Он сказал, что Гил считает, что подхватил какой-то вирус в лаборатории, где работал, и что Гил был чрезвычайно обеспокоен этой верой. Но профессор клянется, что он не подхватывал никакого подобного вируса, и что даже если бы подхватил, это вызвало бы у него только насморк. У него действительно была простуда на голове, не так ли?'


"Да", - сказал я.


"Я разговаривал по телефону с его отцом и матерью в Калифорнии и разговаривал с ними с глазу на глаз вчера, когда они прибыли сюда, чтобы доставить тело домой. Это чертовски неприятно, Энн. Я просто не понимаю, что, черт возьми, здесь происходит. Газеты уже говорят о каком-то персонаже Джека Потрошителя — похоже, они приняли как должное, что парень, который ранил тебя, убил и девушку. Если это так, то он, должно быть, настоящий псих, раз так скоро возвращается туда, где уже совершил одно нападение. Газеты, похоже, считают, что это наша вина ... из-за неосторожности полиции это случилось во второй раз. Но я только что выбил дверь квартиры вашего парня, когда он чиркнул спичкой, мисс Шарет, и я никогда не забуду того, что увидел в те несколько секунд. Здесь происходит что-то очень странное, и я не знаю, что это. Я хочу, чтобы ты помогла мне, Энн. Я хочу, чтобы ты помогла мне выяснить, почему один человек находится в больнице, а двое мертвы.'


"Я не знаю", - сказал я слабым голосом.


Детектив-сержант Миллер выглядел так, словно собирался возразить мне. Он выглядел так, словно хотел обвинить меня в убийстве их обоих.


"Она не знает, Дерек", - сказала констебль Линтон, обеспокоенная его состоянием беспокойства.


‘На самом деле нет".


Сдерживаемый гнев детектива, казалось, улетучился. ‘ Мне жаль, Энн, ’ наконец сказал он. ‘Я надеялся, что вы сможете дать нам немного больше, но, думаю, мы должны быть благодарны за то, что у нас есть. Если вам вспомнятся какие-либо другие детали, какими бы тривиальными они ни были, вы должны сообщить нам. Если мужчина, напавший на вас, все еще на свободе, на его счету уже одно покушение на изнасилование и убийство, неизвестно, что он может сделать дальше.'


"Нет", - покорно ответил я.


"Какое бы впечатление вы ни почерпнули из газет, ’ сказала женщина-полицейский, все еще пытаясь быть нежной со мной, ‘ такое случается не каждый день. Такое случается раз в жизни для всех нас. Мы действительно надеялись, что вы сможете нам помочь... и вы помогли. Это не слишком точное описание, но это уже что-то. Это дает нам пищу для размышлений. Мы сделаем все возможное, чтобы поймать его, Энн. '


"Да", - сказал я.


Они встали с кровати, когда доктор Феллоуз вернулся в палату. Он посмотрел на них так, словно хотел сказать, что у них было больше положенного времени. Женщина-полицейский отпустила мою руку после последнего ободряющего пожатия. Ей действительно было не все равно; У меня сложилось впечатление, что она не осмеливается показать, как сильно она ко мне относится. Она думала, что понимает, что я, должно быть, чувствую, проснувшись от подобных новостей.


- Инспектор, вероятно, захочет поговорить, ’ сказал Миллер. - И кто-нибудь придет, чтобы сделать официальное заявление. Я хочу, чтобы ты хорошенько подумала, Энн. Вспомни что-нибудь еще... вообще все, что угодно.'


"Это важно", - добавила констебль Линтон, чтобы оставить за собой последнее слово. ‘Не торопитесь".


Когда они ушли, я поднял глаза на доктора.


"Успокойся", - посоветовал он. ‘Возможно, ты спал очень долго, но это не значит, что ты не можешь устать. Тебе придется остаться на несколько дней, пока мы посмотрим, как ты. Просто для наблюдения, ты понимаешь. Тебе становится лучше, но, должно быть, это был очень неприятный опыт.


Тебе нужно время, чтобы прийти в себя.'


Он не понимал, о чем говорит. Он просто болтал без умолку, не зная, что сказать или сделать получше. Я полагаю, что он практиковал такого рода обнадеживающее бездействие всю свою жизнь, в промежутках между теми краткими случаями, когда проводилось настоящее лечение. Он снова пощупал мой пульс и заглянул в глаза: еще один медицинский ритуал, для уверенности. Затем он подошел к двери и сказал маме и Шэрон, что снова настала их очередь и что поле для их столь же бессмысленных ритуалов ликования совершенно свободно.


Я не мог принять участие, хотя они ожидали этого от меня. Я не мог думать ни о чем, кроме того факта, что Гил мертв. Я не знала почему, но я знала, что, должно быть, имела к этому какое-то отношение. Так или иначе, это была моя вина. Я никогда не объясняла ему, что я сделала и почему. Каким-то образом все пошло не так, и теперь он мертв. Как и дочь Синтии. Что, должно быть, чувствует бедняжка Синтия?


Во всем виноват Малдуриве, яростно подумал я. Если бы он не бросил меня — если бы он только пришел спасти меня от человека в грязных перчатках, все было бы в порядке. Но если бы он это сделал, я, вероятно, никогда бы не узнал правду о нем, о совах и о себе.


Я закрыл глаза, желая снова увидеть свет, желая, чтобы глаза сов все еще были устремлены на меня. Не было ничего, кроме темноты; ничего, кроме пустой, одинокой темноты.


Мамина рука лежала у меня на плече.


"Все будет хорошо, дорогой", - сказала она. ‘Теперь все будет хорошо".


Но она не знала. Она даже не могла начать подозревать. Все было совсем не так; все было неправильно.


Это нужно было исправить, если бы только я мог найти в себе силы.


Если бы только.


OceanofPDF.com

2


Поначалу общение с совами было сплошным страданием, сплошным страхом. Поначалу это был абсолютный ужас. Но это потому, что я не понимал. Как я мог? Как я мог хотя бы начать понимать, когда все, что рассказал мне Малдурив, было таким загадочным, таким уклончивым?


Он хотел, чтобы я боялась сов. Он хотел, чтобы я изо всех сил сопротивлялась им. Потому что я любила его, я пыталась. Даже несмотря на то, что он не пришел мне на помощь, даже несмотря на то, что он позволил совам схватить меня и заточить в тюрьму, я все еще любила его. Я все еще была его созданием, такой же напуганной, как он и предполагал, такой же решительно сопротивляющейся, какой он хотел меня видеть.


Но он солгал.


Он солгал о совах. Он солгал о том, что они собой представляли. Не то чтобы я поверил им, когда они впервые сказали мне это. Меня было нелегко убедить. Никто, запертый в клетке слепящего света, не борется с голодом.


Поначалу они были такими же жестокими и устрашающими, как он и говорил. Они подвергли меня пытке ломкой. Они отказали мне в крови, которой я жаждал. Я ненавидел их тогда, так же яростно, как ненавидел их Малдуриве.


Даже когда боль ослабла, когда голод постепенно умер во мне и оставил меня истощенной, я не слушала их. Их голоса были просто шумом. Они никогда не смогли бы убедить меня одними своими голосами. Они должны были доказать мне, что они те, за кого себя выдают, что их путь - лучший, единственно верный. Они должны были показать мне.


Когда они показали мне, я понял, к чему все это было. Я даже понял, почему они приберегли наивысший опыт для конца, для кульминации. Впоследствии мое перевоспитание действительно было завершено.


Это было так же далеко от того, что я испытал с Малдуривом, как то, что я испытал с Малдуривом, было от моего первого неловкого времяпрепровождения с Гилом. Я бы сказал, что это было идеально, за исключением того, что сейчас я более осторожен в таких вещах, чем когда-то. На самом деле все - это всего лишь еще один шаг на пути; всегда есть дальнейшие высоты, которые нужно покорить, дальнейшие ограничения, которые нужно преодолеть. То, что что-то невообразимо, не означает, что это нереально. Наше воображение очень примитивно, а наше восприятие почти слепо. Мы должны остерегаться ужасной глупости, которая говорит нам, что то, что воспринимают наши чувства, - это все, что есть, точно так же, как мы должны остерегаться нелепой гордыни, которая говорит, что все, что нам нужно, чтобы заполнить эту ужасную пустоту за пределами досягаемости нашего восприятия, - это вера в видения пророков.


Нет слов, чтобы описать экстаз сов. Как такое могло быть? Нет даже слов, чтобы описать обычные или садовые виды сексуального возбуждения. У нас есть слова, которые мы используем, когда пытаемся говорить о таких вещах, в нашей неуклюжей, неуклюжей манере. У нас есть еще несколько, которые мы используем, чтобы помочь нам думать о таких вещах в уединении наших собственных умов. Но все это всего лишь выдуманные слова, нащупывающие скрытые и недостижимые значения в стигийской тьме.


Мы загадка для самих себя. У нас нет надлежащих инструментов, чтобы справиться с простейшим опытом. Вот что проясняет нам порнография: когда мы пытаемся выразить самые фундаментальные переживания словами, это превращается в нечто абсурдно вульгарное и грубое.


В общении с совами нет ничего грубого, ничего порнографического. Но это сексуально и невероятно интимно. Это похоть, а также любовь.


Тела сов одновременно невыносимо мягкие и невыносимо острые. Их перья похожи на шелковистую ткань или на острые бритвы, в зависимости от того, как вы их гладите — или в зависимости от того, как они гладят вас. Они мучают и режут, они возбуждают и ранят, но все ощущения едины и бесшовны. Разница между болью и удовольствием просто исчезает, остается только интенсивность.


Когда ты в конце концов кончаешь, это похоже на момент насильственной смерти, когда перья пронизывают каждую клеточку твоего существа и все время успокаивают, но это похоже на бесконечное путешествие к центру ощущений, падение в бездну крайностей. Чтобы попасть туда ... что ж, ты должен летать, и ты можешь летать, даже несмотря на то, что твое тело совершенно неподвижно, идеально сбалансировано.


Я не имею в виду, что вы можете оставить свое тело позади, чтобы стать какой-то развоплощенной астральной сущностью. Это чушь. Удовольствие - это функция тела. Она рождается в мозге в ответ на сигналы, передаваемые нервами. Это комбинация электрических цепей и химических состояний; это реально. Я никогда не был вне своего тела, и мое тело никогда не было где-либо еще, кроме как лежа на кровати в окружной больнице. То, что я подразумеваю под ‘полетом’, - это состояние души, ощущение.


Но ощущения - это только часть этого, точно так же, как перья - это только часть совы. Удовольствие - это тоже сознание: стимул и реакция, опосредованные интеллектом.


У сов огромные круглые глаза, которые смотрят с такой потрясающей сосредоточенностью, и у сов за глазами есть разум. У сов есть сознание; у сов есть мудрость.


Так что это был не просто вопрос перьев, которые гладили и вонзались в меня; это был не просто вопрос чувств. Люди, которые говорят, что когда вы кончаете, вы превращаетесь в животное, испытывающее чистое опьянение без посредничества сознания, как это якобы делает животное, глубоко ошибаются. Они понятия не имеют, что значит быть по-настоящему бессознательным, потому что бессознательное по определению неспособно к представлению в виде идей; одна из вещей, о которых сознание никогда не сможет иметь никакого представления, - это его собственное отсутствие. Когда вы приходите, вы приходите сознательно; то, что происходит с вами тогда, - это нечто известное, а также прочувствованное; нечто, что вы наблюдаете в себе и на что реагируете со всем интеллектом, на который только способны. Чем выше интеллект, чем больше мудрости, тем это лучше.


Поверьте мне. Я был там. Я знаю, о чем говорю.


Когда я летел с совами — когда они привели меня к экстатическому моменту воображаемого уничтожения — все мое существование было наполнено светом, и казалось, что стены вселенной состоят из огромных и пристально смотрящих глаз.


Сначала я был напуган этими глазами, доведен до предела ужаса их безжалостным взглядом.


Даже мимолетные проблески, которые я уловил в этих глазах, прежде чем совы прилетели из пограничных земель и схватили меня в свои жестокие когти, наполнили меня беспричинным страхом, который поразил прямо в сердце. На самом деле быть с совами в пограничных землях, жить под пристальным вниманием этих сосредоточенных, всевидящих глаз было намного хуже. Но страх тоже в конце концов превращается в чистую интенсивность.


Истинный экстаз не может исключить страх, как не может исключить боль; истинный экстаз - это не просто преувеличенное удовольствие. Ужас от этих глаз, ужас от того, что они смотрят на меня — зная, что все, чем я являюсь, можно увидеть и изучить, что ничего нельзя скрыть, — все это было частью этого.


Теперь, в некотором смысле, эти глаза - мои глаза. Я могу видеть хотя бы часть того, что видят они. Внешний мир, в котором я живу, так же полон теней, лжи, тайн и неопределенности, как и всегда, но я вижу себя другими глазами, другими способностями восприятия. Это один из способов, которым высший экстаз преображает нас. И это не просто видение. Это не просто пристальный взгляд и поиск света там, где раньше его не было. Это также понимание.


Мы думаем о знаниях в терминах фактов и навыков; мы думаем о мудрости в терминах приспособления своих надежд, страхов и ожиданий к пределам возможностей и правдоподобия; и мы правы, поступая так. Мудрость - это знание того, как быть в мире сбалансированным и приносящим пользу образом. Это конец саморазвития. Мудрость - это примирение интеллекта и эмоций, создание целостного образа жизни из неудобных фрагментов опыта. Не у многих людей это есть, даже в примитивной форме. Малдуриве и ему подобные тоже этого не имеют и, вероятно, никогда не смогут достичь в силу своей природы. Совы очень разные. В силу своей природы совы обладают всей необходимой мудростью, и это, пожалуй, самый важный аспект их непреходящего экстаза.


Тот факт, что я не мог полностью разделить опыт, с которым совы завершили мое посвящение в их мистерии, был связан гораздо больше с ограниченностью моей мудрости, чем с чем-либо еще. В другую эпоху, используя различные ресурсы из своего опыта в повседневном мире для решения задачи понимания, я полагаю, я бы вообразил, что вижу Бога, разговариваю с ангелом или проникаю за завесу иллюзии мира, чтобы увидеть Райские комнаты, но вместе со всей философией, которую я впитал в своей неопытной манере, я, по крайней мере, впитал здоровую долю сомнения. Истинное богатство мудрости было вне моей досягаемости, но я думаю... Я верю ... что я избежал ошибки, схватившись за какую-то безвкусную фальшивую монету.


Возможно, если бы я смог обрести истинную мудрость вместе со всем остальным, что подарили мне совы, то произошедшее вообще не было бы похоже на занятия любовью. Но это было сексуально, даже если это было нечто большее. Это был тот же самый кайф, который должен доставлять секс, но на самом деле он никогда не доставляет: высшая, совершенно обнаженная награда в виде электрического взрыва в центрах удовольствия мозга. Это была связь с чем-то, что не было мной, существо к существу, плоть к плоти.


Это была любовь; в глубине души настоящая любовь.


Звучит извращенно, когда так говоришь. Я думаю, это звучит как безумный вид мастурбации. В конце концов, я был на своей больничной койке, крепко спал и видел сны. Но на самом деле я был не один.


На самом деле я был не один.


С совами я действительно обрел то душевное состояние, о возможности которого впервые догадался, когда позволил Малдуриву высосать мою кровь. Я стал расплавленной лавой стальной плоти, чистым потоком горячей молодой крови, и я пылал раскаленным огнем. Их перья придавали мне гладкость полированного хрома своей бесконечной мягкостью, разрезали меня на шелковые ленты своими краями, разрывали меня на части своими шипами.


И все это время глаза наблюдали, бесконечно многочисленные и бесконечно темные: глаза наблюдали, и видели, и понимали. Боль запрещала кричать, страх запрещал бежать, а удовольствие запрещало опьянение...


Я пришел в мир сов.


После того, как я снова проснулся, я продолжал время от времени повторять себе: ‘Я все еще здесь. Хотя я проснулся, вернулся к сознанию и активной жизни, я все еще здесь’. Когда бы у меня ни было время и досуге, я добавлял бы больше, просто ради удовольствия услышать подтвержденные факты. ‘Я начинаю понимать", - говорил я себе. ‘Я еще не обрел мудрости, но ее семя посажено, и скоро я найду слова, которые позволят мне начать понимать, кто я на самом деле, и кем я все еще нахожусь в процессе становления ..."


Это успокаивало. Это было необходимо. Холодный, унылый мир не казался мне очень гостеприимным, когда я научился любить сов. Мне нужна была сила, которую дали мне совы, и мне нужно было вспомнить, откуда она взялась, чего она стоила. Я боялся забыть или, возможно, снова быть обманутым Малдуривом и тенями, из которых он пришел. Однажды увидев Рай, ты уже не сможешь по-настоящему удовлетвориться меньшим, и куда бы ты ни пошел, тебе придется нести с собой ужасную мысль о том, что, возможно, ты никогда не вернешься.


Я всегда знал, что совы рядом, что пограничные земли повсюду, но иногда — всякий раз, когда вокруг меня сгущались тени — мне приходилось повторять себе снова и снова, что я все еще в их мире, все еще в их надежных руках, где бы ни находилось мое тело и что бы мне ни приходилось делать. Просто таков был порядок вещей.


Несмотря ни на что, она все еще есть и, вероятно, всегда будет.


OceanofPDF.com

3


Когда я впервые проснулся, я был в своей комнате, но на следующее утро меня перевели в палату. Я находился там для "наблюдения" и больше не нуждался в особом обращении.


Палата была ужасной. В основном в ней находились пожилые женщины, которым делали эндопротезирование тазобедренного сустава, и женщины среднего возраста, которым делали гистерэктомию. Возможно, было бы немного интереснее, если бы там демонстрировалась какая-нибудь подлинная человеческая трагедия, но ее не было. Преобладающим настроением было угрюмое негодование; они чувствовали, что их тела подвели их, не сумев противостоять давлению повседневной жизни, и все они так долго стояли в очередях в ожидании вакансий в ремонтной мастерской, что все их терпение, которое у них когда-либо было, совершенно иссякло. Казалось, ни один из них не испытал облегчения оттого, что все наконец закончилось; весь их страх перед скальпелем превратился в потоки горького горя.


Они с явным удовольствием копались в эмоциональном белье друг друга, каждый потворствовал паранойе другого и все вместе пели жалобные гимны. Они завидовали мне за то, что я уже выздоровела, и не стеснялись отпускать едкие комментарии в адрес несчастного человека, который, как предполагалось, стоял в очереди на мою кровать, погруженный в бездну страданий из-за миомы или ненадежного таза. Меня даже толком не изнасиловали.


Я пробыл там всего полдня, прежде чем мне захотелось выбраться отсюда. Я хотела выписаться сама, но мама встала на сторону доктора, сказав, что я была бы очень глупой девочкой, если бы сделала это, учитывая, что я так долго была без сознания. Доктор Феллоуз не знал, почему я не проснулся намного раньше, и доктор Ходжсон, консультант, тоже; у них даже не было теории, над которой можно было бы поработать. Они хотели удержать меня только для того, чтобы притвориться, что принимают все возможные меры предосторожности, но я должен был позволить им. По крайней мере, персонал больницы не подпускал репортеров — трое или четверо из них пытались заговорить со мной, но мне пришлось только сказать медсестрам, что я этого не хочу. Медсестрам нравилось иметь повод быть жесткими с посторонними; это давало им редкую возможность безопасно выплеснуть свою сдерживаемую агрессию.


Папа проделал весь обратный путь на один день, просто чтобы посмотреть, как у меня дела, но вечером снова поехал домой, чтобы на следующий день пойти на работу. Он хотел взять Шэрон с собой, чтобы она могла вернуться в школу, но она упрямо отказывалась идти, говоря, что это вряд ли стоит того, чтобы тратить на это полнедели, и она вернется на выходные. На самом деле, у мамы или Шэрон не было особых причин держаться за меня теперь, когда мне стало лучше, но мама не чувствовала бы, что выполняет свой долг, если бы не была у моей постели каждую минуту, которую позволяла больница.


Трудно было поверить, что я отсутствовал дома всего менее дюжины недель и что мама, папа и Шэрон до недавнего времени составляли почти все общество, в котором я жил. В больнице, конечно, мама и папа были оторваны от своего естественного окружения и от своей глубины, но они казались такими странными и чуждыми, что я больше не могла понять, как я позволяла им так долго формировать и определять мою жизнь и мою личность. Они казались до смешного безрезультатными, когда ломали голову, пытаясь придумать, что сказать нового и дать хороший совет.


Им было так же неуютно, по-своему. Дома, когда мы были все вместе, у них никогда не было причин сомневаться в том, что они знают лучше всех — что в какой бы ситуации я ни оказался, у них найдутся ответы и объяснения, необходимая мудрость для передачи дальше. Было ли это падение и травма колена, когда мне было четыре, или наблюдение за тем, как какой-то урод выставляет себя напоказ, когда мне было восемь, или влюбленность в какого-то мальчика в школе, когда мне было десять, или насмешки и домогательства со стороны старших в моей новой школе, когда мне было одиннадцать, или начало месячных, когда мне было тринадцать, или сдача экзаменов, когда мне было шестнадцать, или уход из дома, когда мне было восемнадцать, они всегда были экспертами. Они всегда были рядом. Даже если они не могли точно сказать мне, что делать — а иногда они были щепетильны, позволяя мне принимать собственные решения, — они были совершенно уверены, что знают, как взвесить все "за" и "против".


Они убедили себя и меня, что знают, как жить и как учить жить других. Казалось, они были способны спокойно относиться ко всему, даже к грубым и нерешительным попыткам Шэрон пойти наперекор. Иссиня-черных волос, курток с заклепками и пылкого обожания Сестер Милосердия было недостаточно, чтобы смутить или напугать их. Но как только такой фасад дает трещину, он разлетается вдребезги. Теперь с ними было покончено, и они были бесполезны. Я знал это, и они знали это, хотя и не совсем понимали почему. Они понятия не имели, как далеко все зашло. Они все еще думали, что я человек.


Я знала, как сильно мама ненавидела находиться вдали от дома, и что теперь, когда папы не было рядом, чтобы разделить это бремя, она ненавидела это втрое сильнее, но я также знала, что она не могла оторваться от меня, не став жертвой мучительного чувства вины и тревоги. Давление абсолютной необходимости заставляло ее продолжать быть бесполезной и несчастной. Я не мог не чувствовать, что она была пациенткой, а я - моральной поддержкой. Почему-то все это казалось довольно несправедливым.


"Я не понимаю, почему они не могут перевести тебя в больницу дома", - сказала мама слегка раздраженным голосом, который она всегда использовала, когда мир не соответствовал ее ожиданиям и она не могла до конца понять, почему он должен быть таким упрямо извращенным. ‘Тогда папа мог бы навещать тебя каждый вечер, и Шэрон была бы готова вернуться в школу’. Шэрон уклонилась от критического косого взгляда, которым сопровождалось это заявление, с небрежным знанием дела, рожденным долгой практикой.


"Я пока не могу вернуться", - сказал я ей. ‘До конца семестра еще целая неделя, а я сильно отстаю с работой. Они не могут долго держать меня дома. Мне вообще нет необходимости быть здесь.'


"Папа мог бы приехать на машине и забрать нас", - сказала она, как будто я не произнес ни слова. ‘Он мог бы сам отвезти тебя в местную больницу. Мы могли бы вернуться все вместе. В университете не стали бы возражать. Мы поговорили с доктором Греем — он сказал, что тебе не обязательно возвращаться, когда папа спросил об этом. Вы могли бы наверстать упущенное дома и хорошо отдохнуть. Хорошее Рождество - это то, что нам всем нужно.'


"Это не так просто", - сказал я ей. ‘Мне нужна библиотека. В любом случае, есть другие вещи, которые я должен сделать".


"Какие еще вещи?"


"Я должен увидеть Синтию".


"Я не понимаю почему".


"И я должен вернуться в свою комнату. Я должен жить в своей комнате. Я должен ходить туда и обратно в Уомбуэлл-хаус, мимо сада маркиза Мембери. Я должен быть в состоянии сделать это.'


"Они поставили забор", - вмешалась Шэрон. ‘Как только полиция закончила, за дело взялись рабочие".


"Запираю дверь конюшни, как обычно", - сказала мама.


"Это похоже на один из тех заборов, которые ставят вокруг электрических подстанций", - продолжала Шэрон. ‘Восьмифутовые металлические стойки, закругленные наверху. Это невероятно уродливо".


"Это не должно быть красиво", - критически заметила мама. ‘Это сделает то, что должно. Они также устанавливают дополнительные лампы. Ты не узнаешь его — он совсем другой. Теперь, гуляя там, ты будешь чувствовать себя в полной безопасности. Тебе следует вернуться домой.'


"Я не могу. Пока нет".


Она попыталась привести аргумент с отсроченным шоком, аргумент о том, что она не следит за собой, и аргумент о том, что она не понимает, как сильно будет волноваться, но я отбросил их все. Шэрон помогла не потому, что не хотела, чтобы я вернулась домой, а потому, что законы сестринской верности требовали, чтобы она встала на мою сторону против общего врага.


Я имел в виду то, что сказал. Я не мог вернуться домой. Может быть, на Рождество, на несколько дней притворства, но не надолго. Я там больше не жил. Я не был тем человеком, который уехал, независимо от того, сколько прошло времени. И у меня действительно была работа, которую нужно было выполнить, у меня была миссия. Мне нужно было выследить монстра.


Единственным преимуществом присутствия мамы рядом было то, что это помогало держать других людей на расстоянии. Ее присутствие было сдерживающим фактором для других пациентов, врачей и полиции. Пока она слушала, все они должны были придерживаться правил. Она даже поговорила с парой репортеров, сказав им, что нет смысла разговаривать со мной, и дала им то, что они могли бы напечатать вместо этого. Я думаю, будь у пациентов и полиции более свободные узды, любопытство могло бы стать более общим, более навязчивым и более проблематичным. Конечно, она также подавляла людей, с которыми я предпочел бы общаться менее застенчиво, таких как доктор Грей, который однажды пришел навестить меня, и отец Джил, чье смущение было достаточно сильным и без маминой помощи. Я был добр, насколько мог, и настаивал на том, что Джил не мог убить Джанин Ли, хотя у меня не было никаких реальных причин быть в этом уверенным. В конце концов, тебе вообще нечего сказать человеку, чей сын перерезал себе горло и поджег себя.


Синтия не пришла навестить меня, хотя я думал, что она могла бы это сделать. Профессор Вайнерс тоже, хотя, вероятно, хотел этого. Он попросил доктора Ходжсона передать мне записку— которую тот передал мне почти украдкой в один из тихих случаев, когда мамы не было рядом. Дорогая мисс Шарет, - говорилось в записке, - я был бы вам очень признателен, если бы вы смогли навестить меня, когда сможете.


"В чем дело?’ Я спросил доктора Ходжсона.


"Мы с Майком прошли долгий путь", - сказал мне консультант ни к чему не относящимся образом. ‘Он хороший человек. Он более чем немного обеспокоен всем этим. По кампусу ползут слухи о вирусах, вырвавшихся из его лаборатории. Он попросил меня провести дополнительные анализы, пока ты была без сознания, чтобы убедиться, что ты не подхватила какую-либо инфекцию от своего парня. Очевидно, он взял кровь и у Гила Молари, когда мальчик убедился, что заражен. Ничего не обнаружилось—


вообще ничего. Нельзя винить Майка за беспокойство. Если его закроют, это может разрушить его карьеру. Люди из таблоидов крутятся вокруг да около, и им не нужно многого, чтобы вывести их из себя. Мы можем держать их подальше от вас, пока вы здесь, но вам не удастся так легко избежать их, когда вы выйдете. Я думаю, Майк просто хочет попросить вас быть осторожными, объяснить, что это может означать, если вы каким-то образом дадите им крючок, на который можно повесить страшилку. История о потрошителе на свободе уже устарела, и ей нужна только искра, чтобы отправить их всех в какой-нибудь другой мелодраматический тупик. Майк этого не заслуживает. Что бы ни случилось с Джилом Молари, Майк в этом не виноват. Все анализы были чистыми.'


Я нисколько не удивился, что тесты ничего не показали. Я знал, что все, что случилось с Джилом, было моей виной. Это была моя вина, что я питалась его кровью, хотя я делала это из любви. Это была моя вина, что я откладывала свои объяснения до тех пор, пока он не смог бы их отрицать. Теперь я знал, что должен был рассказать ему о происходящем, даже если бы он подумал, что я сошел с ума. Тогда он не был бы так готов поверить, что он сходит с ума, когда в нем рос голод. Это была моя вина, потому что я была вампиром, а он жертвой.


Это была моя вина, потому что я не сделал достаточно, чтобы он перестал верить, что он болен и бредит.


Когда я вышел, я знал, что мне придется загладить свою вину. Я собирался загладить свою вину за все, если смогу. С помощью того, чему научили меня совы — их силе и, прежде всего, их мудрости, — я думал, что смогу это сделать.


По крайней мере, я намеревался попытаться.


"Я бы действительно хотел уйти", - сказал я доктору Ходжсону так мило и разумно, как только смог придумать. ‘Я чувствую себя прекрасно, и я не вижу, чтобы эти наблюдения чего-то достигли. Если мои анализы ничего не показали, то, конечно, у меня нет причин находиться здесь ".


"Это не совсем так", - сказал консультант. "Я насторожен потому что в ваших анализах ничего не обнаружилось. Вам не следовало так долго находиться без сознания. На самом деле это была не кома, хотя мы называем это так для удобства. Возможно, нарколепсия была бы лучшим словом, но давать чему-то название не значит, что мы это понимаем. Что-то все равно может проявиться. Я боюсь, что если ты уйдешь, то можешь просто снова впасть в бессознательное состояние — и если ты сделаешь это после того, как я тебя выпишу, за мной будут охотиться твоя мать и таблоиды. Ты же не хочешь, чтобы у меня были какие-нибудь неприятности, не так ли?'


Не было смысла говорить ему, что я прекрасно понимаю, почему так долго была без сознания. Кома и нарколепсия могли быть просто выдумками, но это были респектабельные выдумки.


Перевоспитание сов выходило за пределы медицинского воображения.


"Знаешь, Энн, ’ сказал доктор Ходжсон, садясь на кровать, - я думаю, что твоя проблема с весом, возможно, как-то связана с тем, что ты так долго была без сознания. Я знаю, что ты не страдаешь анорексией, и я не обвиняю тебя в том, что ты сознательно соблюдаешь слишком жесткую диету, но быть слишком худой действительно не приносит никакой пользы. Ваша щитовидная железа не гиперактивна, но у вас довольно быстрый метаболизм. Это понравилось бы любой модели в мире, но вы не модель и рост у вас еще не совсем прекратился. Старайтесь получать много белка. Я знаю, нелегко хорошо питаться на студенческую стипендию, и, полагаю, еда в зале в основном сухая, но делай, что можешь, хорошо? Я бы не стал прописывать всем на завтрак яичницу с беконом, но в вашем случае ...'


"Я чувствую себя прекрасно", - сказал я ему. ‘Я ем достаточно. Я просто от природы худая.’Казалось, не было никакого смысла отмечать, что больничная еда была хуже, чем в Холле, и что я определенно не прибавила в весе, пока они кормили меня внутривенно капельно и отводили отработанные жидкости через катетер. У меня не было никаких претензий по этому поводу. Я не чувствовал голода.


Я совсем не чувствовал голода.


Мама, конечно, согласилась с доктором. ‘Если бы ты вернулась домой, ’ сказала она, - я бы позаботилась о том, чтобы у тебя было все, что тебе нужно. Это было бы самое лучшее".


Эффективной защиты не было, кроме простого упрямства. ‘Я не могу’, - повторял я снова и снова. ‘Мне нужно работать. Я не смею слишком отставать, иначе никогда не догоню. Если я побегу домой из-за того, что случилось, он действительно причинит мне боль. Он все испортит ради меня. Я должен продолжать, как будто ничего не произошло. Это единственный способ победить.'


Даже Шэрон, когда у нее появился шанс остаться со мной наедине, не была так уверена в моей правоте.


"Ты мог бы немного расслабиться", - сказала она. ‘Не помешает взять тайм-аут, когда дела идут плохо".


"Вы опять смотрели спортивный канал 4’, - сказал я. ‘Это Англия. У вас нет тайм-аутов в нетболе".


"Ты не играл в нетбол с начальной школы", - отметила она. ‘Сейчас ты в высшей лиге. Ты должен быть крутым, но не настолько. Тебе чуть не перерезали горло, твой парень мертв, а дочь твоей подруги убита. Это большое горе. Это не то же самое, что упасть с лошади и снова встать на ноги.'


"Ты никогда в жизни не ездил на лошади’, - сказал я. ‘Или все остальное. Я должен выбраться из этого места, и я не смог бы выздоравливать дома, со всей этой суетой. В любом случае, я сказал полиции, что узнаю голос этого человека. Я понадоблюсь им, если они кого-нибудь поймают.'


"Есть поезда", - указала она. Она всего лишь устраивала шоу. Она знала, что все решено, и что я поступлю по-своему. Только их младшие сестры знают, какими упрямыми могут быть люди, когда они действительно решают копнуть глубже. Она знала, что в конце концов я выиграю.


"Но я сделала это, не так ли?’ - спросила она. ‘Я разбудила тебя. Я знала, что это сработает. Бульвар Детонации — бах-бах".


"Ты сделала это", - согласился я, на самом деле не думая, что это сделала она. ‘Ты вернула меня в страну живых. Я обязательно упомяну тебя в своем завещании. Дай мне знать, какую кассету ты хочешь на Рождество.


Что-нибудь громкое, мрачное и готическое, совсем как мир.'


OceanofPDF.com

4


Когда человек с ножом напал на меня, я отчаянно хотела, чтобы Малдуриве пришел. Я хотела, чтобы он спас меня. Я знала, что наши отношения изменились, когда я решила жить, и что, как только я стану полноценным вампиром, он больше не будет моим любовником и защитником, каким был раньше, но я еще не прошла фазу желания к нему, нужды в нем и обращения к нему за помощью и опорой. Когда он не пришел, я почувствовала себя преданной.


На самом деле, все было гораздо хуже. Пока я дрался с человеком в грязных перчатках, и особенно когда лезвие его ножа вонзилось мне в шею, меня тошнило от гнева, потому что Малдуриве уже не было рядом. Дело было не только в том, что он не пришел, когда я в нем нуждалась; сад маркиза Мембери был его домом, и он уже должен был быть там, подстерегая глупого хищника, который позаимствовал его тени для укрытия.


Это вообще не на меня должны были напасть; это должно было быть чудовище, мерзкая тварь, которая затаилась в засаде. Малдуриве должен был быть там, чтобы подхватить тварь в складках своего плаща и перегрызть ей горло. Иначе зачем бы я даровал ему прочность? Зачем еще я приложил все усилия, чтобы увидеть его, помочь ему выбраться из пограничья, ввести его в узкий, обычный, повседневный мир? Зачем кому-то приветствовать появление вампира на свет, если вампир не готов сыграть роль героя, быть непревзойденным любовником во всех отношениях?


Малдурив подвел меня. Он сильно подвел меня.


Достаточно того, что совы вылетели из пограничных земель в потоке света. Было достаточно плохо, что они схватили меня своими гневными когтями и опалили своим ужасным видением.


Было достаточно плохо, что они увели меня в клетку света, чтобы заточить меня в тюрьму с моим ужасным голодом, чтобы избавить меня от пристрастия к молодой крови. Все это было достаточно плохо и без ощущения того, что тебя бросили и предали, продали вниз по реке, оставили гнить.


Я знал, что Малдуриве боялся сов, хотя и не понимал почему, но я не ожидал, что он окажется трусом. Как бы он ни был напуган, подумала я, он должен был прийти мне на помощь. Независимо от того, в какой опасности он сам находился, он должен был быть храбрым. Он многим мне обязан. Вы должны получать от любовника нечто большее, чем сексуальные ощущения, иначе он на самом деле вообще не любовник.


Именно из-за этого предательства, больше, чем из-за чего-либо другого, клетка света стала для меня бездной Ада. После первоначального шока когти не причиняли боли. Каким бы сильным ни был голод, он был бы терпимым, если бы только я не знал, что это был голод Малдуриве, данный мне им для того, чтобы я мог страдать вместо него, как, несомненно, страдал бы он в пределах той ужасной клетки.


Однако в каком-то смысле боль от того предательства могла бы помочь мне. Это ожесточило меня, разозлило и причинило мне боль, но это помогло мне быть еще более решительным не умирать, не растворяться в свете до тех пор, пока от меня не останется ничего, кроме слабой мерцающей тени. Когда ты нежить, ты не можешь просто отпустить жизнь. Ты сражаешься.


Если бы это существо из шерсти, слизи и мускулов схватило меня шестью неделями раньше, до того, как я впервые столкнулась с Малдуривом, я думаю, он бы убил меня. По крайней мере, он бы изнасиловал меня. Думаю, я бы позволила ему. Я бы не смогла сопротивляться, и я была бы настолько унижена, что не смогла бы устоять перед искушением умереть. Я не знаю, что он сделал бы на моем месте — то ли просто изнасиловал бы меня и убежал, то ли запаниковал и вонзил бы мне нож в сердце, — но я бы хотела умереть. Я был бы настолько болен из-за себя, настолько болен из-за мира и его обращения со мной, что захотел бы умереть.


Я бы умер из-за отсутствия какой-либо существенной воли к жизни. Мои силы иссякли бы; мое сердце остановилось бы. Из меня получился бы трагичный, красивый труп, тем более трагичный и прекрасный, что я был избалован, раздавлен и надругался над этим животным. В конце концов, именно так вуайеристы видят изнасилование: как трагедию оскверненной красоты и невинности - и до того, как я встретила Малдуриве, я тоже была просто вуайеристкой, зрительницей своей собственной жизни, скорбящей на собственных медленных похоронах.


Из-за того, что я встретил Малдуриве, и из-за того, что он подвел меня, я не мог довольствоваться смертью. Я должен был продолжать жить, даже когда оказался в Аду. Я выпил достаточно молодой крови, чтобы стать по-настоящему молодым и по-настоящему жизнерадостным.


Какое-то время я думал, что попал в Ад, когда совы забрали меня. Я думал, что попал в место наказания без надежды на искупление. Я думал, что их клетка из света, которая удерживала меня неподвижным и обжигала своей интенсивностью, была ужасной, превосходящей мои самые смелые фантазии. Но я вел себя глупо и по-детски. Все было совсем не так. Клетка света перестала быть Адом за несколько часов, может быть, за несколько минут, и стала жизнью. Просто жизнью.


Я знал, что нахожусь в пограничных землях, затерянный в промежутках повседневного опыта, оторванный от мира объектов и сенсорных стимулов, но это был просто вопрос пребывания там, выживания. Мне предстояло многому научиться, но у меня был свой ум и сообразительность.


Я не был мертв. Я не был побежден.


На самом деле я вообще не был в Аду.


Я привык к глазам. Не так уж плохо, когда на тебя пялятся, когда напряжение исчерпано. Это не так уж плохо, даже когда ты знаешь, что глаза, которые смотрят на тебя, могут заглянуть в твое сердце и разум, потому что твоя плоть и кости недостаточно замаскированы, чтобы скрыть их. Все это становится вполне терпимым, как только вы понимаете, что вам есть что сказать по этому поводу и что вы можете получить ответы в ответ на свои вопросы.


Пристальный взгляд не может быть угрожающим вечно, и как только он перестает быть безмолвным, его способность превращать вас в параноика значительно уменьшается.


Голод был не таким легким, потому что он был внутри, а не снаружи. Но наступает момент, когда голод уже не может усиливаться, и после этого он начинает — медленно — улучшаться. Даже настоящий голод подобен этому; даже боль подобна этому. Жажда крови вампира - это, в конце концов, всего лишь еще один вид зависимости. Это не должно сводить тебя с ума, если ты не позволяешь этому.


Я страдал от голода, меня тошнило от голода, я был в отчаянии от голода... но я пережил это, поскольку совы знали, что я смогу, поскольку совы знали, что я это сделаю. И когда я это сделала, мне осталось только предательство, которое причиняло боль.


С этим было труднее всего смириться, хотя это было и близко не так больно, как голод, и не так пугающе, как глаза. Чтобы справиться с памятью о предательстве, мне нужны были совы. Чтобы преодолеть это безысходное чувство разочарования, мне нужно было перевоспитание. Чтобы снова научиться доверять себе, мне нужно было продлить срок заключения в тюрьме света.


"Тебе не следовало выводить Малдурива из тени", - сказали мне совы своими мягкими искренними голосами. ‘Его вид опасен".


"Он был нужен мне", - сказала я им достаточно правдиво. ‘Мне нужно было, чтобы меня любили. Меня нужно было вывести из себя. Мне нужна была причина получше, чем та, что была у меня, чтобы выполнять пустые ритуалы повседневной жизни. Мне нужно было волнение. Мне даже нужен был ужас перед ним, темнота, угроза. Мне нужно было беспокойство. Мне нужен был вампир, и меньшее не годилось.'


"И он нуждался в тебе", - напомнили они мне. ‘Удовлетворение взаимных потребностей - один из фундаментальных процессов эволюции: симбиоз - это начало интеграции, первый жизненно важный шаг в поисках адаптации. Но совпадение потребностей никогда не бывает простым, никогда не бывает симметричным. У тебя есть другие потребности, которые Малдуриве не может удовлетворить; у него есть другие потребности, для которых ты неадекватен. Удовлетворение ваших потребностей имеет последствия для других, как и удовлетворение его потребностей. Вы удовлетворили свою потребность, приведя вампира из пограничья, но теперь он свободен, и не все его жертвы будут пользоваться его вниманием, как это было с вами. Его свобода имеет последствия и для нашего вида, потому что мы конкуренты, его вид и наш. Это другой фундаментальный процесс эволюции: конкуренция и отбор; выживание наиболее приспособленных. Любовь - такое же оружие в этой войне, как и ненависть. Любовь - ненадежный критерий, Энн: ничто не правильно, потому что это кажется правильным; ничто не истинно, потому что это красиво. '


"Теперь я един с ним", - сказал я им. ‘Я из его рода. Мое обязательство выполнено’. Но он меня подвел!


"Тебе еще предстоит сделать выбор", - сказали они мне. ‘Ты можешь быть хозяйкой крови, не становясь рабыней крови. Ты не продавала свою душу, и у тебя нет долгов перед ним. Он нуждался в тебе так же сильно, как и ты в нем, и теперь вы оба другие, оба преобразились. Иногда, Энн, мы должны убивать то, что сами вызвали. Иногда мы должны браться за оружие даже против собственного тела и разума, когда они угрожают уничтожить нас. Хотя из-за наших аппетитов мы можем умереть с голоду, мы все равно должны есть. Если конечность становится гангренозной, ее необходимо отсечь. Если мы придали прочность тому, что опасно, и тем самым напустили зло на мир, мы должны исправить то, что натворили.


Малдуриве должен снова раствориться в тени. Либо его слишком твердое сердце должно быть проткнуто колом, либо его слишком крепкая плоть предана огню. Его нужно взять в плен, Анна. Только ты можешь это сделать. Только ты можешь отправить его обратно через пограничные земли, снова заключить его в царство небытия.


Если бы ты мог отправить его обратно в страну, которой никогда не было, ибо его зло распространяется подобно раковой опухоли, и еще больше умрет, если его не остановить.'


"Он любил меня!’ Прошептала я. Я хотела сказать "любит" вместо "любил", но он подвел меня!


"Ты заставила его полюбить себя, Энн. Ты наполнила его этой любовью, одновременно придав ему основательности. Ты вывела его из тени как демона-любовника, в ответ на извращенную молитву.


Но ты не смогла заставить его полюбить своего возлюбленного или возлюбленную твоего возлюбленного. Его любовь предназначена исключительно тебе, Энн, но его ненависть не знает границ. Ты можешь вызывать духов из необъятных глубин, Энн, и подчинять их своей прихоти, но ты не можешь оставить их при себе или запретить их истинную природу.


Малдурив - убийца, Энн, чума. Малдурива нужно вернуть туда, откуда он пришел, иначе миру станет от этого только хуже. В чем нуждается мир, Энн, так это в мудрости; в чем нуждается мир, так это в просвещении; в чем нуждается мир, несмотря на их тревожные глаза, несмотря на их острые когти, так это в совах.'


"Я хотела его’. - сказала я им. ‘Я так сильно хотела его. Если он злой, то и я тоже. Если он разрушитель, то и я тоже. Я хотела его и хочу до сих пор. Я жажду его любви, его прикосновений, его очарования. Если бы он только был здесь, я бы прилепилась к нему и умоляла его уничтожить вас всех. Я его зеркало, отражающее его душу в моей.


Если бы я пошел против него, я пошел бы против самого себя. И все же, я помнил, когда я требовал от него этого, он подвел меня!


"Желание рождается из теней", - сказали мне совы мягко и без гнева. ‘Иногда наполовину сформировавшееся, иногда полностью сформировавшееся, иногда прекрасное, а иногда чудовищное. Тебе не нужно стыдиться уродливых желаний, Энн. Но желание - это всего лишь желание, и оно не может заставить действовать, пока воля не капитулирует. Ты должна быть хозяйкой желания, Энн, а не его рабыней. Хотя ты и хочешь Малдуриве, ты все равно должна вернуть его на место. Все аппетиты требуют сдержанности, Энн, чтобы они не раздули нас и не вызвали тошноту от переедания. Идти против аппетита, который, если его не сдерживать, может привести вас к катастрофе, не значит идти против себя: это просто попытка защитить себя. Ты должна защищаться от Малдурива, Энн, иначе он уничтожит тебя и многое другое помимо этого.


Ты должна выследить вампира в его логове, Энн, иначе он прольет и испортит еще больше невинной крови и выпустит еще больше монстров на беспомощный мир.'


"Как я могу тебе верить?’ Я пожаловался. ‘Откуда мне знать, что то, что ты мне говоришь, правда?"


"Мы не носим плаща тьмы", - ответили они. ‘Мы живем в ясности; мы - свет. Ты можешь даровать нам прочность так же легко, как ты дал прочность Малдуриву; ты можешь быть нашим отражением так же легко, как ты был его отражением. Он темный идол, который запрещает тебе видеть и освещать. Низвергни его! Мы - символы света, чья честность очевидна. Доставь его к нам, чтобы мы могли обратить его зло в добро. Только люби нас, Анна, как ты любила Малдуриве, и мы взлетим с тобой к истинным вершинам экстаза и покажем тебе истинное сияние славы. Только согласись любить нас, дорогая Энн, как ты любила тьму уродливого желания, и мы научим тебя мудрости: мудрости, смешанной с экстазом.'


"Я не сделал ничего плохого", - пожаловался я. "Я не заслужил того, что случилось. Я не сделал ничего плохого".


"Прошлое есть прошлое", - сказали они мне. ‘Будущее еще предстоит создать. Всегда остается начать все сначала. Свет всегда здесь, Энн; его можно увидеть и его нужно выбрать. Есть те, кто прячется в тени, боясь света, и есть те, кто открывает глаза, чтобы узреть великолепие. Выбери свет, Энн. Выбери мудрость. Отвергни Малдурива, предателя. Научись любить только свет, и тени никогда не смогут претендовать на тебя.'


Конечно, все это было риторикой. Я не мог понять, что это должно было означать. Но мне, запертому в клетке света, было нелегко противостоять потоку слов, мольбам, силе пристального взгляда. В конце концов, это было просто невозможно. И они действительно начали, своим собственным сбивающим с толку способом, обучать меня зачаткам мудрости.


Они выполнили свои первоначальные обещания, конечно, так же, как Малдурив выполнил свои. Они любили меня, и я сходил с ума от любви к ним. Они вознесли меня к обещанным высотам экстаза, купали в обещанном сиянии славы.


Мне это нравилось. Мне даже удалось убедить себя, что я понимаю. Удовольствие - мощный инструмент убеждения, возможно, более мощный, чем боль. Совы владели и тем, и другим, пока я был в их мире. Какая у меня была альтернатива, кроме как уступить их требованиям и обольщениям и надеяться, что, когда придет время, они меня не подведут?


Один вопрос оставался нерешенным, как и должно было быть. На один вопрос нельзя было ответить или подвергнуть проверке, пока я не был возвращен в мир объектов и чувственного восприятия. Оставался один вопрос, от которого в конечном счете зависело все.


Когда дело дошло до вопроса жизни и смерти, могли ли совы прийти мне на помощь, как не смогли сделать Малдуриве? Если и когда я окажусь под страшной угрозой, сделают ли они все возможное, чтобы спасти меня? Будут ли они служить мне на пределе своего мужества и способностей? Или они, в конце концов, оставят меня наедине с моими собственными силами?


Я не знал. Я сказал себе, что это не имеет значения, что мне не станет хуже, даже если они подведут меня, как это уже сделали силы тьмы. Но я отчаянно хотел верить, что этого не произойдет, что есть что-то, на что я могу положиться, что-то, что никогда меня не подведет. Может быть, это была моя слабость, но мне что-то было нужно.


Мне нужна была надежда — и надежда для меня была тем, чем стали совы.


OceanofPDF.com

5


В палате никогда не было тихо, даже ночью. Там всегда кто-то двигался или принюхивался, всегда слышались звуки шаркающих взад-вперед людей. Я всегда слышал приглушенные шаги людей в палате наверху и носильщиков, толкающих тележки по коридорам. Всегда находилось что-то, что могло помешать окончательному наступлению тишины.


К сожалению, я обнаружил, что в вопросе сна впал из одной крайности в другую. В течение нескольких дней никто не мог разбудить меня, как ни старался; теперь, напротив, я обнаружил, что не могу перестать бодрствовать. Сначала я принимала таблетки, которые предложила мне палаточная сестра, но они, казалось, только вызывали у меня сонливость и беспокойство; на самом деле они не вырубали меня. Мне не нравилось чувствовать, что моя голова набита ватой и что моим ногам будет неудобно, как бы я их ни расположил, поэтому в конце концов я решил позволить природе взять свое и постараться не беспокоиться о бессоннице. В конце концов, подумал я, что такого плохого в том, чтобы быть бдительным? Почему бы просто не лежать без сна, наслаждаясь относительным покоем и отсутствием напряжения?


Я никогда не относился к тому типу людей, которым легко наскучить; я всегда был хорош в обдумывании вещей, всегда был опытным мечтателем. В любом случае, у меня были планы, которые нужно было строить.


У местных теней палаты было место встречи в углу, где стояла моя кровать. Дежурная медсестра ночью занимала свое место в дальнем конце палаты, и лампа на ее столе была тщательно прикрыта, чтобы никого больше не раздражать. Сначала, когда выключали другие лампы, темнота вокруг меня казалась глубокой и абсолютной, но прошло совсем немного времени, и появились более тонкие оттенки, разделяя не совсем темноту на потрясающе сложный узор.


Всю первую ночь моей добровольной бессонницы, терпеливо лежа без сна, я продолжал гадать, придет ли Малдуриве, поднимаясь из теневой паутины, как бесшумный паук. Я подумал, что он, возможно, захочет меня увидеть. Я подумал, что он должен захотеть меня увидеть. Когда он не кончил, я задумалась, что означало его отсутствие. Он просто ушел к какой-то другой любовнице, к какому-то богатому и неиспользованному источнику богатой, сладкой крови? Стыдился ли он того факта, что не пришел мне на помощь, когда я так отчаянно в нем нуждалась? Знал ли он, что совы сделали бы все возможное, чтобы обратить меня на свою сторону и настроить против него? И знал ли он, если да, что они добились успеха? Неужели ему не хватило смелости отстаивать свою точку зрения, попытаться еще раз переубедить меня? Или он боялся, что я вскочу со своей больничной койки, одетая только в белую ночнушку, с заостренным колом наготове в руке?


Все это были чистые домыслы. Он не пришел. Я не знала, должна ли я быть разочарована или рада. Я не знала, была ли я разочарована или рада.


И снова, во вторую из моих ночей без сна, я наполовину ожидал, что что-то произойдет. Этого не произошло. В третью я ничего не ожидал; такова порочность обстоятельств, что я снова ошибся.


Сначала, когда тени зашевелились, я предположил, что это Малдурив, и приложил усилия, чтобы быть готовым встретиться с ним лицом к лицу. Я просто считала само собой разумеющимся, что любой, кто пытается вынырнуть из тьмы пограничья поблизости от меня, должен быть моим собственным демоном-любовником.


Я не пытался помочь ему. Я просто наблюдал, как тени перемещаются, пытаясь стать чем-то большим, чем тени, пытаясь обрести массу и форму. Я решил, что Малдуриве заслуживает того, чтобы немного побороться, почувствовать тяжесть моего безразличия, знать, что его гостеприимство было отменено. Я не предполагал, что это остановит его, потому что я прекрасно знал, что не могу забрать назад согласие, которое я уже дал ему, силу, которую я уже предоставил ему, кровь, которой я его напоил. Я знала, что я не нужна ему для того, чтобы быть настоящей; Я просто надеялась, что без меня ему будет немного легче, немного менее комфортно.


Но в конце концов я увидел, что это был вовсе не Малдуриве.


"Энн!’ - произнес тонкий голос, который, казалось, доносился медленным и резким ветром издалека. ‘Энн! Ради всего святого, Энн, помоги мне!"


Ради всего Святого? Это казалось странной причиной, удивительно небрежной фигурой речи.


Насколько я понимаю, любители Бога должны отворачиваться от подобных голосов, отказываясь их слышать. Любители Бога не должны играть в некромантов. Я была ведьмой и вампиром, хотя и вступившей в союз с совами. Несомненно, была бы уместна более рациональная ссылка.


Я не узнал этот голос - по крайней мере, сначала.


Я был немного напуган, но по-своему. Это было не так, как в первый раз, когда я услышал Maldureve, когда мгновенный страх с помощью магии превратился во что-то теплое, но тайно зловещее, но это было так же странно и неожиданно. Я боялся, потому что что-то пыталось прийти ко мне из темных пограничных земель: что-то родственное Малдуриву, а не совам; что-то, что легко могло посчитать меня врагом и хотеть причинить мне вред. Но я также почувствовал прилив торжествующей самооценки, услышав, как она зовет меня, умоляя о помощи. Я знал, что я нужен ей, чтобы обрести форму, чтобы облечься в материю, чтобы действительно быть. Я знал, что жалобный голос может быть всего лишь средством обольщения или жалким трюком, но все же я должен был сдержаться.


Она нуждалась во мне.


"Энн! Пожалуйста! Ты должна помочь мне, Энн! Я не могу существовать без тебя, Энн! Я люблю тебя, Энн! Я люблю тебя!'


Голос был таким слабым, настолько близким к порогу слышимости, что не было никакой надежды узнать его, но слова подсказали мне, кто это был. Он даже не мог назвать себя по имени без моего разрешения, но он мог идентифицировать себя с помощью своих чувств: эмоционального ядра своего существа.


"Джил?’ Я спросил очень тихо. Я произнес имя вслух, но едва слышно. В палате были и другие люди, чье прерывистое дыхание было намного громче. Никто, стоявший в ногах кровати, не мог меня услышать, но Гил был гораздо ближе, несмотря на то, что казался таким далеким.


"Пожалуйста, Энн! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!’ Больше не ‘из любви к Богу", даже не как фигура речи. Из любви к Джилу, и только.


"Ты мертв, Джил", - прошептал я. ‘Они сказали мне, что ты мертв’. Но я не отрицал его существования. Я не пытался успокоить тени, изгоняя дух, который двигался внутри них. Я вовсе не отвергал его. Мне просто было интересно. Для тех, кто принял реальность вампиров, возможное существование призраков можно считать само собой разумеющимся — и все же я знал, насколько пустым от призраков казался мир и его пограничные земли. Даже если каждый седьмой из всех когда-либо живших людей жив сегодня, это подразумевает, что духов умерших должно быть значительно больше, чем живых — но я ходил в сад маркиза Мембери глубокой ночью дюжину или больше раз, чтобы быть партнером создания теней, и я никогда не видел мертвых или каких-либо свидетельств того, что их эхо все еще бродит по Земле. С самого начала я знал, что если Гил теперь призрак, то он исключительный. Его призрачное состояние бытия не было общим достоянием всех мертвых.


"Помоги мне, Энн!’ - взмолился он.


При жизни он был таким уверенным, таким сильным, таким непринужденно доминирующим. У него были все преимущества: возраст, рост, пол, даже национальность. Все в его живом существе делало его господином над моим. Не имело значения, что он был просто молодым человеком, неуверенным, неразумным и неопытным. Он все еще был намного значительнее и компетентнее меня. При жизни он имел право определять форму наших отношений, направлять их, командовать...


Теперь, когда он был мертв, это было совсем другое дело.


Я был жив, обладал прочностью по праву; он был всего лишь тенью, пришедшей умолять о самом тонком, слабом подобии прочности в качестве дара. Более того: я была созданием света, имеющим право ходить в сиянии; он был порождением тьмы, ночным призраком. Я научилась не просто жить в свете, но и наслаждаться величием яркости. Теперь я была дочерью сов. Кем был он по сравнению с ней?


"Чего ты хочешь, Джил?’ Я спросил его. Это был не такой нелюбезный вопрос, как могло показаться. Конечно, я был рад услышать его голос, польщен мыслью, что он вернулся даже с того света, чтобы увидеть меня и услышать мой голос. Любовь вернула его из бесконечной бездны, и это само по себе было чудом. Я мог достаточно хорошо понять, как скорбящие влюбленные, отчаявшиеся от одиночества, могли быть полностью готовы бродить ощупью в окружавших их тенях, отчаянно нуждаясь в последнем едва слышном слове или последнем едва ощутимом прикосновении, глубоко благодарные за этот опыт, не способные заботиться о том, может ли это свидетельствовать об их высшей чувствительности или о зарождающемся безумии. Я не был неблагодарен за попытку Гила проявить себя, и не презирал усилия, которые это представляло ... но мне все равно нужно было спросить. Мне нужно было знать, зачем он пришел, и почему он хотел, чтобы я даровал ему присутствие.


"Я должен сказать тебе", - сказал он сдавленным от напряжения голосом. ‘Я должен рассказать тебе о девушке...


о Малдуриве ...'


Какая может быть причина лучше? Я подумал.


Я изо всех сил пытался разглядеть его. Я вглядывался в неясные тени со всей напряженностью, на которую был способен, пытаясь различить его очертания, пытаясь найти его и вывести из мрачной неизвестности. Я хотел, чтобы он почувствовал тепло своей дорогой плоти вокруг себя; я хотел, чтобы он почувствовал биение своего бедного призрачного сердца.


С моей помощью он в конце концов смог подойти и встать рядом со мной.


Я мог бы понять, почему люди, видевшие призраков — реальных или воображаемых — обычно пугаются их. Дело не в том, что они носят образ чего-то ужасного, а в том, что они бросают вызов самым основным предположениям, которые у нас есть о порядке вещей. Они здесь и ушли; мертвы и живы; присутствуют и отсутствуют. Они являются оскорблением принципа исключенной середины. В них труднее поверить, чем в вампиров, которых просто нужно добавить к известному нам миру, на его таинственной окраине. Призраки нарушают самые фундаментальные рамки нашего понимания; они неявно внушают ужас. Даже подозревать об их существовании - значит испытывать уникально глубокую тревогу, глубокое чувство недомогания мира.


Я боялся, но я также был горд. Я улыбнулся.


"Ты любишь меня", - сказала я ему. На самом деле я был уверен в этом не больше, чем большинство людей в протестах своих живых возлюбленных, но я чувствовал себя полностью вправе сказать это, заявить о своих претензиях.


"Я убил ее, Энн", - сказал он, очевидно, под давлением какой-то спешки. ‘Я убил этого ребенка. Я ничего не мог с собой поделать!"


Он убил ее, но ничего не мог с собой поделать. Конечно, все так говорят. Насильник с ножом и в грязных перчатках вполне мог сказать то же самое. Как мы можем когда-либо определить, кто из них, если таковые вообще есть, говорит правду, а кто просто циничен или в отчаянии?


"Ты должна понять", - сказал он голосом, который все еще был таким же тонким, как шорох, который всегда окружает нас, когда другие делят с нами одно пространство: вездесущий шорох, который заглушает биение наших собственных сердец и журчание крови в наших венах. "Я хочу, чтобы ты понял".


"Я понимаю", - сказал я ему. Я думал, что понимаю. Я знал, что это, должно быть, из-за голода. Меня не было рядом, чтобы помочь ему. Я должен был объяснить, хотя и знал, что сначала он мне не поверит. Я должен был быть там, чтобы направлять его, помочь ему стать любящим вампиром, научить его пить с заботой и вниманием и, возможно, даже с любовью. Как он мог не стать рабом своей экзотической страсти, если он не знал?


"Это был вирус", - сказал он мне. ‘Кажется, теперь я понимаю, что произошло. Сначала это было страннее, чем я мог себе представить, но, кажется, я понимаю. Моя иммунная система не образовала никаких антител.


Вирус интегрировался в мою собственную ДНК. Он вообще не действовал как вирус; он просто поселился, вероятно, в ткани мозга. Это как головоломка; у вас должна быть прорезь, соответствующая выступу, изгиб, соответствующий кривой, но если у вас есть, вы можете просто включить вирусную ДНК. Он размножается, но под контролем. Он не разрушает клетки. Тереза, вероятно, просто переносчик ... возможно, Вайнерс тоже. Ты должна сказать Вайнерсу, Энн. Ты должна заставить его понять. Но прежде всего ты должна защитить себя. Я не знаю, может ли она проникнуть в тебя и что она с тобой сделает, если сможет, но у тебя она тоже есть.'


- Не обращай внимания на все это, ’ сказал я так мягко, как только мог. ‘ Расскажи мне о Малдуриве.


"Он продукт вируса, Энн. Он - то, как мой разум концептуализировал вирус ... символизировал его. Вы не можете ощутить вирус напрямую. Вы не можете увидеть или почувствовать это, но вы можете перевести ее присутствие, ее действие в образы. Это и есть бред ... может быть, это и есть все сны. Все это часть химии, лежащей в основе сознания. Ты должен рассказать Вайнерсу, что происходит. Ты должен заставить его понять. Вирус, который они с Терезой несут, опасен. Ему нужен был замок, к которому подходил ключ, но когда он нашел его, то начал создавать монстров. Я не знаю, каковы были шансы против того, чтобы вирусная ДНК нашла подходящую матрицу, но как только ключ оказался в замке, все пошло по-другому. Ради всего святого, Энн, ты должна объяснить ему, что произошло. Это заставило меня убить маленькую девочку. Это заставило меня покончить с собой. Он должен уничтожить это, стереть с лица земли.


Во-первых, вы должны заставить его понять. Он должен знать, что здесь происходит. Я думал, будет достаточно дать ему кровь, но он только проверил наличие антител. Он думает, что нам обоим все ясно, но это не так. Энн, мы должны бороться с этим. Мы должны заставить Вайнерса понять. '


"Я знаю, что ты мертв", - прошептала я с любовью, - "но мы все еще можем быть вместе. Не важно, что с маленькой девочкой — я понимаю, правда понимаю. Я знаю, ты не хотел этого делать. Я был с совами, Джил. Я могу позаботиться о Малдуриве. Ты можешь помочь мне. Ты можешь помочь мне уничтожить его, и тогда совы начнут учить тебя мудрости. Они научат тебя всему, чему научили меня, и даже большему.


Не бойся, Джил. Не бойся ничего - даже смерти. Мы все еще можем быть вместе. Мы все еще можем любить друг друга.'


"Энн, ’ жалобно сказал он, ‘ ты не понимаешь..."


"Я действительно понимаю", - настаивал я. ‘Я единственный, кто понимает, потому что я тот, кто был с совами. Я не понимал раньше, когда помогал Малдуриву выбраться из пограничья, но теперь понимаю. Сначала я должен уничтожить Малдурива, если смогу. Тогда будем только ты и я.


Только ты и я, Джил, навсегда. Тебе не придется вечно жить в тени, Джил. Совы могут научить тебя, как жить при свете. Не бойся, Джил. Тебе больше никогда не придется бояться.'


"Это есть в лабораторной книге", - сказал он с тревогой. ‘Там много чего еще, но правда там, если только он посмотрит на это непредвзято. Ты должна убедить его отнестись к этому серьезно, Энн. Ты сможешь это сделать, если постараешься. Я помогу тебе. Я скажу тебе, что сказать, как зацепить его. Ты сможешь это сделать, если пойдешь правильным путем. Тебе нужна его помощь, Энн. Тебе действительно нужна.'


"Не бойся, Джил", - сказал я ему. ‘Я был с совами. Они могут все. Они могут помочь тебе. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вывести тебя из пограничья. Я сделал это с Малдуривом, и я могу сделать это с тобой. Это не конец, Гил. Это даже не начало конца. Это только начало.'


Тени зашевелились в волнении. Они двигались позади, вокруг и внутри него, пытаясь снова завладеть им. Он растворялся в них, но я не пыталась удержать его. Я достаточно хорошо знал, что на такие вещи нужно время. Я знал, что это только первая фаза. Я знал, что могу придать ему содержательности и солидности. Скоро наступит день, когда он снова сможет заняться со мной любовью, и это будет лучше, чем раньше.


Это было бы намного лучше, чем раньше.


"Энн, ’ в отчаянии сказал он, ‘ ты меня не слушаешь..."


- Я слушаю, ’ промурлыкала я так нежно, словно он был младенцем на руках. ‘ Я слушаю. Я понимаю.


Не бойся. Не бойся...'


Я продолжал повторять это, как мантру, в то время как он растворялся в бурлящей тьме, теряя свою слишком хрупкую хватку присутствия. Он был просто призраком; в нем вообще не было материи. Я почувствовала легкий укол печали, когда он исчез, но я знала, что это не имело значения. Я знала, что увижу его снова. Я знал, что могу помочь ему выйти из тени снова, и снова, и снова, точно так же, как я однажды помог Малдуриве. На этот раз это было бы правильно. На этот раз все сложится к лучшему.


На этот раз я все контролировал.


OceanofPDF.com

6


В конце концов, врачам пришлось разрешить мне выписаться самому, потому что им нужна была кровать, и они не смогли найти у меня ничего достаточно плохого, чтобы оправдать мое пребывание здесь. Было чудесно снова выйти из больницы: быть свободным, быть самим собой. В палате было жарко — слишком жарко — и медленный, холодный декабрьский ветер приятно обжигал мою плоть, и я чувствовала себя более живой, чем когда-либо прежде.


Когда мы втроем уходили, снаружи ждали два репортера, но мама пошла поговорить с ними.


Она сказала им, что я думал и чувствовал, со спокойной авторитетностью и полной убежденностью, рожденной годами практики. Ей неожиданно хорошо удавалось казаться дружелюбной и открытой, но на самом деле почти ничего не говорить — еще один навык, который, как я предположил, она развила за долгие, кропотливые годы и превратила в привычку.


Мама и Шэрон вернулись со мной в Бреннан-Холл, чтобы помочь мне "освоиться", но на самом деле особо ничего не требовалось, и фактический эффект от их присутствия был совсем в другом направлении. Я долго и упорно трудился над тем, чтобы убедить их, что со мной все будет в порядке и что мне нужно восстановить свой распорядок дня, прежде чем бежать под прикрытием моего старого дома; они оба были готовы принять это. Помогло то, что они сами скучали по дому. У них не было никаких других занятий.


Позже я пошел с ними на станцию. Я покорно выполнил все ритуальные обещания. Да, мам, я буду звонить каждый вечер; да, мам, я буду осторожен; да, мам, я позабочусь о том, чтобы у меня было много еды; да, мам, я тепло укутаюсь; нет, Шэрон, я не позволю этим ублюдкам раздавить меня. Пока мы ждали прибытия поезда, мама оглядывала всех людей на платформе, как будто искала пару грязных шерстяных перчаток. Она никак не могла выкинуть из головы, что человек, напавший на меня, все еще на свободе. Не имело значения, насколько невероятным было то, что он начал повсюду следовать за мной, ожидая шанса закончить то, что начал; она не могла избавиться от страха.


"Я бы хотела, чтобы ты поехала с нами домой", - сказала она еще раз. Она сказала это несчастным тоном, как будто она была ребенком / жертвой, а я родителем / утешителем.


"Я должен продолжать жить своей жизнью", - сказал я ей. ‘Если я этого не сделаю, меня в некотором смысле изнасилуют’. Это было ужасное клише, но я имел в виду именно это. Если бы я поспешил домой, меня бы изнасиловали. Человек в перчатках порезал меня, но я не мог позволить ему оборвать нить моих амбиций, зарождающийся клубок моей судьбы.


"Это ужасный мир", - сказала она со вздохом. ‘Иногда я думаю, что была не права, приводя в него детей".


"Все в порядке, мам", - сказал я. ‘Все будет хорошо. Увидимся через десять дней. Я буду дома на Рождество. Тогда мы все будем вместе".


Интересно, какой подарок она бы мне купила? Что бы ты подарил девушке, которая выросла за одну осень, изменилась во что-то, что ты едва узнаешь? Она не спросила меня, чего я хочу. Она никогда этого не делала. Шэрон всегда всем говорила, чего она хочет, и все знали, что ей придется чертовски дорого заплатить, если она этого не получит, но я никогда этого не получал. Даже если кто-то спрашивал, я всегда отвечал, что не возражаю, что мне нравятся сюрпризы. На самом деле я не любил сюрпризы, потому что они никогда не были такими приятными, как я надеялся, но я все равно всегда говорил это, невинно делая ставку на возможность того, что когда-нибудь...


В этом году, как и Скруджа, меня, вероятно, посетят призраки. По крайней мере, один призрак.


Я подождал на платформе, пока поезд отойдет, чтобы помахать им рукой, пока они не скроются из виду. От меня этого ждали. После этого я вернулся на автобусную остановку. Мир, казалось, был необычайно четко сфокусирован. Декабрьский солнечный свет был бледным, но ярким. Я чувствовал себя прекрасно. Я все еще был полон энергии и восторга от того, что просто жив. Совы сделали это для меня. Они научили меня чувствовать фундаментальное возбуждение бытия. Я чувствовал голод, но не крови. Я почувствовал голод, и я был рад быть голодным, хотя никогда раньше не был голодным человеком.


Я вернулся в Холл как раз к обеду. Когда я вошел в столовую, все подняли головы.


Наступила одна из тех странных минут тишины, когда все разговоры ненадолго прерываются.


Люди, которых я знал в лицо, и люди, которых я едва знал вообще, смотрели на меня и спрашивали, как у меня дела.


Я чувствовал себя неловко, но не потому, что стал знаменитостью, а потому, что стал знаменитостью по такой плохой причине. Есть что-то немного неестественное в том, чтобы стать знаменитым из-за того, что на тебя напали, из-за того, что тебе наполовину перерезали горло. Я заходил в эту столовую более сотни раз, не привлекая ни малейшего внимания, и почти всегда мне разрешали отнести свой поднос к свободному столику или в самый дальний угол частично занятого стола, чтобы я мог поесть в одиночестве. На этот раз люди пришли присоединиться ко мне, столпиться вокруг меня.


Это были люди, которых я знал — в основном девушки из моего коридора, — которые, естественно, чувствовали себя вправе считать себя моими знакомыми. Их мотивы были безупречны. Они действительно беспокоились за меня, и они действительно хотели собраться вокруг и выразить свою моральную поддержку, потому что они знали, что это мог быть любой из них.


Теперь они хотели быть моими друзьями — и они хотели объединить свой ужас от того, что случилось с дочерью Синтии, сплотиться перед лицом чего-то чудовищного и уродливого. Никто не упомянул Джила. Возможно, они думали, что их причитания следует держать в разумных пределах. Возможно, они думали, что полтора перерезанных горла приравниваются к трагедии, но то, что я совершу еще и самоубийство, выставит меня настоящей птицей дурного предзнаменования, знать которую смертельно опасно.


"Если тебе что-нибудь понадобится, - сказала Карен, девушка, которая жила по соседству со мной, - я всего лишь по соседству. Приходи


‘в любое время".


"Спасибо", - сказал я.


После обеда я пошел знакомой тропинкой к Вомбвелл-Хаусу.


Новый забор был абсолютно отвратительным. Он был сделан из какого-то порошкообразно-серого металлического сплава, каждая стойка была загнута вбок почти под прямым углом и загибалась наверху, как ветвь папоротника.


Как сказала Шэрон, это был именно тот забор, который местные советы или British Rail устанавливают вокруг опасных объектов, чтобы держать нарушителей на расстоянии, чтобы вандалы не устроили хаос или маленькие дети не ударились током. Я ненавидел это. Это не заставляло меня чувствовать себя в большей безопасности; это просто заставляло маленький лес казаться заброшенным.


Доктор Грей был в своем кабинете и читал книгу. Он выглядел таким же уставшим от мира, как всегда, но явно чувствовал себя не в своей тарелке. За все годы учебы в университете у него, вероятно, никогда не было ученицы, на которую напали, и уж точно у него никогда не было ученицы, дочь которой была убита. Он, должно быть, почувствовал, что поток повседневных обстоятельств резко обернулся против него, злонамеренно решив нарушить его вялую скуку и разрушить его причудливую игру абстрактными идеями.


"Я хочу наверстать упущенное как можно скорее", - сказал я ему. "Я хочу наверстать всю работу, которую пропустил. Я мог бы остаться после окончания семестра, чтобы написать эссе — я не могу делать их дома во время каникул, потому что у меня нет доступа к нормальной библиотеке. Это всего на несколько дней. Я не хочу откладывать это до следующего семестра, потому что я всегда буду на шаг позади, всегда буду бороться. Мне нравится философия, но я не нахожу ее легкой. Я пока не очень хорош в ней.'


"Ты лучше многих", - заверил он меня со вздохом, который означал, что это замечание было скорее осуждением остальных, чем комплиментом в мой адрес. ‘Я мог бы одолжить тебе несколько книг, если хочешь. Жаль оставаться, когда все остальные ушли".


"Я не боюсь", - сказал я прямо. ‘Я собираюсь пробыть здесь три года. Я должен привыкнуть ходить по кампусу, не цепенея от страха при мысли, что кто-то может схватить меня сзади. Даже когда темно. Даже когда здесь безлюдно.'


"Они должны были что-то сделать с этим деревом давным-давно", - сказал он.


"Это очень уродливый забор", - легкомысленно сказал я.


"Я разговаривал с твоими родителями", - сказал он. ‘Я сказал им, что у тебя все хорошо, что ты искренне заинтересован".


"Мне мама рассказала".


"Мне жаль, что всему этому пришлось случиться. То, что случилось с тобой, было бы достаточно плохо в изоляции.


С дочерью Синтии случилось нечто худшее, а затем этот молодой человек покончил с собой таким образом ... что ж, это выходит далеко за рамки обычного несчастья. В каком-то смысле я мог бы чувствовать себя более уверенно, если бы ты казалась более напуганной. Я знаю, это парадоксально, но чем лучше вы это принимаете, тем больше людей будут беспокоиться о возможности отсроченной реакции.


Бессмысленно спрашивать тебя, уверен ли ты, что с тобой все в порядке, но люди будут спрашивать. Даже я.'


"Все кончено", - сказал я ему, хотя это была простая, откровенная ложь. Я не смог удержаться и добавил в шутку: ‘Говорят, такие вещи всегда бывают по трое, не так ли? Сейчас уже ничего другого произойти не может.'


Он знал, что это шутка, но не улыбнулся. ‘Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь", - сказал он. ‘Я все равно всегда здесь, так что не составит никакого труда провести пару дополнительных уроков. Я чувствую себя здесь как дома больше, чем дома, и ты знаешь, как сильно мне нравится звук собственного голоса.'


"Ты живешь сам по себе?’ Я спросил, потому что мне было интересно.


"Да", - сказал он и добавил почти рассеянно: ‘Однажды я был женат’. Дальше он не сказал


‘но это не сработало", как поступило бы множество людей. Он не одобрял подобных бессмысленных формул и избегал их, когда мог.


"Какая тема на понедельник?’ Я спросил его. ‘Я постараюсь написать эссе за выходные".


"Эмоции’, - сказал он. "В раздаточном материале, который ты получил в начале семестра, есть список литературы’.


Все еще пребывая в своем слегка доверительном настроении, он добавил с очередным вздохом: ‘Я не жду этого с нетерпением".


На мгновение мне показалось, что в этой теме было что-то, что он счел удручающим, но потом я понял, что он имел в виду что-то другое.


- Синтия там будет? - Спросила я, уже догадываясь, что она будет.


Он кивнул. ‘ Она звонила, - сказал он. - Она так же, как и ты, полна решимости продолжать в том же духе. Я знаю, что в наши дни это модная точка зрения — если ты упадешь с лошади, сразу садись обратно, иначе ты на всю жизнь останешься пешеходом, — но иногда я задаюсь вопросом, не слишком ли многого я прошу. Совершенно нормально, что нужно время, чтобы восстановиться. Как ты думаешь, ты с ней увидишься?'


"Я подумал, что зайду сегодня днем", - сказал я ему. "Я подумал, что должен это сделать".


"Скажи ей, что ей не обязательно приходить, если она поймет, когда придет время, что это слишком сложно.


Скажи ей, что у нее может быть столько времени, сколько ей нужно. Скажи ей это.'


Он изо всех сил пытался убедить меня, что им двигала только забота о благополучии Синтии, но я знала, что в этом была доля трусости. Он боялся встретиться с ней лицом к лицу, с нами обоими. Мысль о том, что ему придется говорить с нами клинически и скептически об эмоциях, пугала его каким-то жутким образом. Он боялся, что на пол его офиса, покрытого эксцентричным ковром, может выплеснуться слишком много эмоций.


"Я скажу ей", - заверил я его перед уходом.


Однако, как все обернулось, я ей ничего не сказал. Я ни словом не обмолвился о предстоящем уроке.


Открытие просто не состоялось, и у нее были гораздо более важные причины для беспокойства, чем тревоги доктора Грея.


Синтия жила в многоэтажке — одной из тех, которые всегда помещают на первой странице приложения "Общество" Guardian , чтобы символизировать упадок городов и лишения. В лифте и коридорах были обычные граффити, и обычные банды детей, слоняющихся вокруг, выглядевших так, как будто они замышляли выйти и ограбить кого-нибудь, чтобы купить свою дневную порцию клея. На самом деле все это было иллюзией — именно так, как меня учили расшифровывать изображения.


Синтия казалась одновременно трогательно довольной и отчаянно встревоженной, увидев меня. ‘Здесь ужасный беспорядок’, - сказала она мне. ‘Иногда я такая шлюха. У меня просто нет ... ’ Она не стала утруждать себя перечислением того, чего у нее не было, или причин, почему.


Светские прелюдии были такими же неловкими, как я и ожидал, но я помог ей пройти через них. Она заварила нам чай, прежде чем приступить к серьезному делу самокритики.


"Я собиралась навестить тебя в больнице", - сказала она. ‘Правда собиралась. Я просто не могла смириться с этим. То, что случилось с тобой, было так ужасно, но я просто не мог думать об этом после ... это была моя вина, ты знаешь. Я не должен был оставлять ее вот так одну. В обязанности секретарши не входило присматривать за ней ...


но я не имел ни малейшего представления, что это может случиться снова, так скоро, средь бела дня. Молния не должна ударять дважды, по крайней мере, в одно и то же место ... но это, конечно, случается. Вот почему существуют громоотводы. Они хотели, чтобы я выступил по телевидению, знаете, чтобы обратиться с призывом. Они говорят, что это помогает побудить информаторов выйти вперед. Я сделала это ... конечно, я сделала это. Как я могла этого не сделать? Я была ужасна. Я знала, что подумают люди. Мать—одиночка -одинокая лесбиянка—


позволить ребенку свободно бегать в месте, где на кого-то напали и чуть не убили меньше недели назад. Боже ... а потом твой парень сделал это, так что полиция начала думать, что это он все это сделал ... вопросы, репортеры, подозрения ... Знаете, мне всегда было интересно, почти завороженно, что чувствовали матери, когда случалось нечто подобное. Ничего не поделаешь, когда у тебя есть собственный ребенок. Ты всегда видишь их по телевизору, не так ли? И ты не можешь не задаться вопросом, что, если бы на моем месте был я? Что бы я почувствовал? Ты пытаешься представить, что чувствуешь себя настолько ужасно, насколько это возможно, но ты знаешь, что на самом деле не можешь этого представить, потому что ты знаешь, что если бы это действительно был ты, чувствующий это по-настоящему, это было бы намного ужаснее всего, что ты можешь себе представить.


"На самом деле, самое ужасное из всего этого то, что, когда это ты, ты не чувствуешь себя так, потому что ты не знаешь, как чувствовать себя так, потому что ты никогда не мог представить себе подобное чувство, и ты просто чувствуешь себя ужасно оцепеневшим и опустошенным, как будто ты вообще ничего не способен чувствовать ... и ты думаешь, что сходишь с ума. Ты знаешь, что сходишь с ума, потому что иначе ты чувствовал бы что-то другое, что-то похуже, что-то со всеми необходимыми видами боли... но ты не можешь и не делаешь этого, потому что не знаешь как, и ты хотел бы, чтобы это был ты, ты хотел бы, чтобы это ты лежал в больнице или морге, тебе перерезали горло, потому что тогда, по крайней мере, ты знал бы, что чувствовать ... не потому, что это заставило бы Джанин снова ожить, а просто потому, что это позволило бы тебе сорваться с крючка. В этом нет никакого смысла, не так ли?'


Она плакала, но не всхлипывала.


Что я мог сказать? Как я мог сказать ‘Я знаю, что ты чувствуешь’, когда это было бы абсурдным противоречием всему, что она только что сказала? Как я мог сказать ‘Все в порядке’, когда это было явно не так? Как я мог сказать ‘Это не твоя вина, это моя", даже если это было правдой? Я вывел Малдурива из пограничья; я добровольно стал вампиром; Я тоже превратил Гила в вампира и не сказал ему, чего он жаждет. Как я мог сказать: ‘Я Франкенштейн, создавший монстра, который убил твоего ребенка в агонии его ужасного замешательства. Я сделал это.


Это моя вина'? Я не мог этого сказать; она бы подумала, что я сумасшедший, даже более сумасшедший, чем она.


Я также не мог сказать: "Не отчаивайся, это еще не конец". Я не мог сказать ей, что возможно жить после смерти, и что мертвые иногда могут возвращаться в пограничные земли и проходить через них, и что у меня есть сила помочь им пройти через это.


Я не мог сказать ничего из этого, хотя все это было правдой.


"Я недостаточно любила ее", - сказала Синтия, вытирая слезы, но не останавливая их потока. ‘Мне было все равно. Я хотела все делать сама. Я не хотел, чтобы она встала у меня на пути.


Я недостаточно сожалею теперь, когда она мертва. Я недостаточно чувствую. Я мертв внутри.'


- Это неправда, ’ сказал я, наконец обретя дар речи. ‘ Ты ни в чем из этого не виноват. Ты сделал все, что мог. Ты делаешь все, что можешь. Ты не виноват.


Это было то, что я пришел сказать. Это было то, что она позволила мне сказать. На данный момент функция других друзей, соседей и всех остальных в мире заключалась в том, чтобы просто снова и снова уверять ее, что это не ее вина, что она не должна винить себя. Это был единственный способ сделать мир для нее сносным.


По крайней мере, этим я был ей обязан.


Я позволил ей обнять меня и буквально поплакать у меня на плече. Я держал ее мясистое тело в своих тощих руках и обнимал ее как мать, поскольку чувство вины и сентиментальность обязывали меня это сделать. И, в конце концов, она позволила себя успокоить, убедить — как втайне было все это время, — что это действительно не ее вина, и что все осознали этот факт, и что это нормально - продолжать жить, дышать и, возможно, даже надеяться.


OceanofPDF.com

7


К тому времени, как я вернулся в кампус, уже стемнело, но все научные корпуса, как всегда, были залиты светом. В коридорах было не очень людно, потому что персонал и студенты уже расходились по домам, но лаборатория с двойными дверями, где Гил проводил свои эксперименты, все еще была освещена. Через смотровое окно я мог видеть профессора Вайнерса’


научный сотрудник Тереза, моющий прибор у раковины. Ее темные волосы выглядели растрепанными, и ей, казалось, не терпелось уйти. Она на мгновение подняла взгляд и увидела меня, но не встретилась со мной взглядом и не подала никаких признаков узнавания. Она просто вернулась к своей работе. Я мог видеть свое отражение в стекле; это было так, как если бы я стоял внутри комнаты и оглядывался на себя. Я казался необычайно расслабленным, как будто я принадлежал этому месту.


Я подошел к двери кабинета профессора Вайнерса и постучал.


Казалось, он был рад меня видеть — на самом деле, ему было не так неловко, как доктору Грею.


Он встал, когда я вошел, и вежливо указал на кресло, стоявшее рядом с его заваленным бумагами столом.


"Спасибо, что пришли навестить меня, мисс Шарет", - сказал он. "Очень мило с вашей стороны уделить мне время".


Он подождал, пока я сяду, прежде чем вернуться на свое место. ‘ Как ты сейчас? ’ спросил он, но не стал дожидаться ответа. ‘Я довольно хорошо знаю некоторых людей в больнице, включая Мориса Ходжсона; он сказал мне, что тебя выписали. Он, вероятно, сказал вам, что сделал несколько дополнительных анализов крови, потому что я попросил его об этом, и что беспокоиться совершенно не о чем. Я подумал, что мне лучше самому заверить вас в этом. Я не знаю, что сказал тебе Гил в тот день, когда на тебя напали, но я знаю, что уже тогда он думал, что заразился чем-то, что подхватил в лаборатории, и я предполагаю, что он уже многое рассказал тебе о том, какой работой он здесь занимался. Я просто хотел убедиться, что вы понимаете, что нет никакой возможности, что вы были заражены каким-либо из вирусов, над которыми я работаю. Репортеры уже вышли на вас? '


Я покачал головой. ‘ В больнице была пара, но я с ними не разговаривал. ‘ Не думаю, что они будут больше беспокоить меня.


"Я хотел бы думать, что это правда, но это не так", - печально заверил меня профессор. ‘Они будут существовать еще какое-то время. Я не хочу учить вас, что говорить или чего не говорить, когда они начинают задавать неудобные вопросы, но я хочу объяснить ситуацию здесь. Видите ли, моя работа под угрозой, и я хочу быть уверен, что вы знаете, что поставлено на карту.'


"Я понимаю", - сказал я. Вполне естественно, что он не мог быть доволен этим.


"Гил приходил ко мне в тот день, когда покончил с собой", - неловко сказал он. ‘Он был очень расстроен—


хотя я, конечно, не совсем понимала, насколько огорчена — и он сказал мне, что беспокоится о тебе. Он был обеспокоен тем фактом, что ты не пришла в сознание после переливания крови, я взял у него немного крови, чтобы проверить ее на антитела к экспериментальным вирусам. Как видите, мы можем это сделать — если кто-то действительно заразится каким-либо из наших вирусов, мы сможем это выяснить.


Каждое антитело довольно специфично; оно всегда мигрирует в определенное место на соответствующей хроматограмме. Вы понимаете, о чем я говорю? Неважно, если нет. Поверь мне, если бы Гил подвергся воздействию какого-либо из экспериментальных вирусов, анализ крови показал бы это. Его кровь была совершенно нормальной, Энн, — такой же, как твоя. Все это было у него в голове.'


Я вспомнил, что призрак Гила сказал мне в больнице. Он обвинил меня в том, что я не слушал, но я слушал, и хотя я не понимал полностью, я смутно понимал, что он пытался сказать.


"Ваши анализы показали только то, что у нас не вырабатывались антитела", - сказал я, чтобы доказать ему, что я не дурак, что он не мог просто ошеломить меня авторитетом своего опыта. ‘Возможно ли, что иммунная система Джила просто не отреагировала? Однажды он сказал мне кое-что о возможности того, что вирусы не распознаются организмом как захватчики — об их интеграции с ДНК хозяина. Нет ли какой-нибудь теории, которая предполагает, что спонтанная интеграция новой ДНК является важным аспектом процесса эволюции?'


Я наблюдал, как профессор Вайнерс медленно нахмурился. Это была хмурость неуверенности, а также тревоги. Он надеялся, что все будет проще, чем сейчас.


"Это неортодоксальная теория", - вежливо сказал он.


"Гил всегда хвастался неортодоксальностью своих теорий. Он сказал мне, что некоторые из твоих собственных идей считались выходом из положения".


Профессор взял черный блокнот из кучи мусора рядом со своим компьютером. ‘Я читал лабораторные записи Гила’, - сказал он. ‘Он набросал на полях несколько причудливых гипотез. Я не могу расшифровать их все, но один или два из них более чем немного дикие. Если это попадет в руки прессы или если кто—то другой расскажет им об идеях Гила - даже в неискаженном виде, — нас легко выставят парой сумасшедших ученых. Да, вы правы — некоторые из моих коллег считают, что даже меня исключают. Это затрудняет получение финансирования для моих исследований. Декан факультета всегда напоминает мне, насколько в наши дни университет должен заботиться о рекламе, и как нам, возможно, придется изменить наши исследовательские приоритеты и стать “более практичными", чтобы привлекать деньги от промышленности. Он бы предпочел, чтобы я тестировал новомодные лекарства на старомодных крысах для вечно модных фармацевтических компаний. Если Гил был заражен одним из наших вирусов без образования антител, мисс Шарет, это был шанс из миллиона. И не важно, насколько сильно это повлияло на него, ему не следовало делать то, что он сделал. Все, что ему нужно было сделать, это лечь в больницу.


Именно это я и посоветовал ему сделать, когда увидел, как он обеспокоен. Полиция пыталась повесить на него убийство той маленькой девочки — я полагаю, они были очень разочарованы, когда вы сказали им, что он не был тем человеком, который напал на вас. Я не могу поверить, что он сделал что-то подобное, каким бы невменяемым он ни был, по какой бы причине. А ты можешь?'


"Нет", - солгал я. Он немного расслабился, когда я это сказал.


"Я не буду пытаться притворяться перед вами, что моя работа абсолютно необходима для будущего человечества", - сказал он, разводя руки в неловком умоляющем жесте. ‘Я даже не могу сказать вам, что мы в конечном итоге обнаружим, если вообще что-нибудь обнаружим, когда серия экспериментов, которые я запланировал, будет завершена.


Я знаю, что на философском факультете вам говорят, что цель экспериментов - подвергнуть четко сформулированные гипотезы строгой проверке, но это слишком аккуратно и слишком узко. Многие эксперименты носят лишь ознакомительный характер, чтобы посмотреть, что может получиться.


"То, что я пытаюсь сделать, - это исследовать связи между ДНК, химией мозга и определенными психологическими явлениями, такими как сны и бред. Мы можем изучать сны животных, вы знаете — в основании мозга есть орган, называемый мостом, и если вы удалите его хирургическим путем, вы уберете выключатель, который обычно предотвращает передачу сигналов к двигательным нервам во время сновидения. Кошек, крыс и кроликов можно заставить исполнять свои мечты. Конечно, мы можем только наблюдать за тем, что они делают; мы понятия не имеем, что они видят, но это уже кое—что - основа для работы. Таким образом, мы можем наблюдать, в некотором роде, как изменяются сны наших подопытных животных, когда они заражаются вирусами — если они вообще изменяются. Мы получаем много негативных результатов, потому что вирусы, поражающие людей, часто вообще не поражают животных или воздействуют на них по-другому. Мы также проводим множество экспериментов с культурами тканей, которые позволяют нам изучить тонкую биохимию инфекции.


"Я в разное время заражал себя некоторыми экспериментальными вирусами — я признаю это вам, как признался Джил. Они не опасны, мисс Шарет. Все они изначально происходят от обычных людей; все они являются обычными продуктами природы. Мы здесь не занимаемся никакой генной инженерией, и если мы скрываем то, что мы на самом деле делаем, то это в основном потому, что мы не хотим привлекать внимание тех идиотов, которые думают, что людей, которые экспериментируют на животных, нужно подбрасывать зажигательными бомбами, чтобы они прозрели. Это правда, что вирусы не влияют на всех одинаково, и что определенные люди могут очень сильно реагировать на вирус, которого другие люди даже не замечают. Если это то, что случилось с Джил, я очень сожалею, но если это так и было, возможно, это вообще не был один из моих вирусов. Это мог быть любой старый вирус, с которым он столкнулся впервые вдали от дома, в холодной Англии. Он мог подхватить его от кого угодно, мисс Шарет, даже от вас. Несмотря на это, я все равно должен попросить вас быть очень осторожными в том, что вы говорите прессе.


Солнце или Звезда могут прикончить меня одной случайной страшилкой, а я не хочу, чтобы это произошло. А ты?'


"Нет", - честно ответил я. Я знал, что в том, что случилось с Джил, была моя вина, а не профессора Вайнерса.


Я не хотел портить его карьеру.


"Спасибо", - сказал он осторожно. Он не думал, что еще не выбрался из затруднительного положения.


"Расскажи мне о диких идеях Гила", - попросил я, потому что мне было искренне любопытно. ‘Он обычно немного поддразнивал меня, хвастаясь тем, насколько они нестандартны, даже не излагая их вслух".


Он выглядел сомневающимся. Он боялся, что я не имел в виду то, что сказал - что я могу повторить все, что он сказал мне, другим людям, включая подонков из желтой прессы.


"Например, эта идея о том, что наши сны могут быть вызваны чужеродной ДНК", - сказал я. ‘Это очень интригующе, не так ли? Я имею в виду, я знаю, что внутри нас постоянно живут бактерии и всевозможные другие крошечные паразиты. Один из школьных учителей однажды сказал моему классу, что если бы все в мире было невидимо, за исключением червей-нематод, вы все равно могли бы видеть все деревья, здания и людей в виде слабых белых облаков паразитов-нематод. Я знаю, что наша кровь и наш мозг полны микроскопических пассажиров, которые по большей части не причиняют никакого вреда, а иногда приносят нам некоторую пользу, помогая переваривать пищу и тому подобное, но в школе никто никогда не говорил, что эти невидимые пассажиры могут влиять на наш разум. Я полагаю, это очевидно, когда думаешь о том, как грипп или менингит могут вызвать у тебя бред, но Джил думал, что это может выйти далеко за рамки снов, не так ли?


Даже ты считаешь, что психотропная ДНК может быть вовлечена в определенные виды психических отклонений, не так ли? Джил сказал мне об этом. '


"Это естественная линия рассуждений", - признал профессор Вайнерс. "Очень трудно понять, как определенные нарушения химии мозга могут быть переведены в высокоспецифичные заблуждения или модели поведения. Я думаю, что по большей части мы сами создаем свои сны и бредовые идеи - и, несмотря на безупречные усилия доктора Фрейда, я думаю, многое из того, что происходит с нами во сне, является простым случайным шумом. Но в снах и бредовых представлениях есть свои закономерности; есть закономерности даже в бреду. Конечно, меня интересуют биохимические основы аномальной психологии и так называемых религиозных переживаний. Это вполне естественно. Связи между химией мозга и конкретными психическими событиями могут быть извилистыми и разреженными, но они действительно существуют. Наша ДНК некоторым образом влияет на нашу способность воспринимать опыт.'


"А как насчет людей, которые видят призраков? Как насчет людей, которые верят в вампиров и оборотней? Влияют ли наши гены на подобные вещи?"


"Такие вещи легко использовать в споре", - увильнул от ответа профессор. ‘Но в настоящее время это всего лишь научная фантастика. Понимаете, мы должны проводить эксперименты. Мы должны начинать снизу, с того, что мы можем наблюдать. Я не могу серьезно заниматься подобными спекуляциями, пока не проведу гораздо более тщательную подготовительную работу. Я думаю, Гил был немного чересчур оптимистичен по поводу того, чего в конечном итоге может достичь наша лабораторная работа, но в каком—то смысле хорошо иметь возможность видеть дальнейшие горизонты, черпать вдохновение в больших идеях.'


"Ты мне еще не сказал, ’ заметил я, ‘ в чем именно заключались грандиозные и безумные идеи Джила".


"У меня есть только его записи для продолжения", - сказал он. ‘Но если я делаю из них правильный вывод, он, кажется, задавался вопросом, являются ли наши умы полностью — как бы это сказать?— наша собственная. Похоже, он поиграл с идеей, что само сознание может быть результатом совместной работы, в которой ДНК наших собственных генов взаимодействует с ДНК того, что вы называете нашим


“пассажиры". Как вы, возможно, знаете, большая часть ДНК в ядрах наших клеток, по-видимому, не участвует в производстве белков. Большинство людей думают, что это просто ненужный мусор, который копируется вместе с функциональными генами, но некоторые — я полагаю, включая Джила — получают удовольствие, пытаясь выяснить, какую роль это может сыграть. Некоторые люди думают, что вирусы могут интегрироваться в хромосомы, внедряясь в нефункциональную ДНК. Таким образом, их эгоистичные гены достигают конца размножения, не разрушая клетки своего хозяина. Гил задавался вопросом, может ли какая-то часть этой, по-видимому, запасной ДНК быть вовлечена в фундаментальные психические явления. Не только сны и заблуждения, но и основные свойства разума: мысль, эмоции, даже самосознание. Это все чистые домыслы — ни малейших доказательств в поле зрения. Просто игра.'


"Вы хотите сказать, ’ сказал я, пытаясь доказать, что я в теме, ‘ что сознание — или некоторые из его атрибутов — может быть своего рода универсальной болезнью?"


"Не совсем болезнь", - поправил он меня. ‘Гил не был настолько циничен — я думаю, он расценил бы любой фундаментальный вклад, внесенный в человеческое сознание нечеловеческой ДНК, как вопрос симбиоза, а не болезни, хотя понятие психического заболевания тогда стало бы рассматриваться в другом свете. И если, как вы предполагаете, Гил был достаточно очарован идеями Хойла и Викрамасингхе об эволюции, происходящей посредством постоянного кооптирования в существующие геномы ДНК, падающей с неба, он, вероятно, предположил бы, что симбиоз является предварительной стадией процесса поглощения и инкорпорации. Это идея для философов, а не для серьезно настроенных биохимиков — возможно, вы сможете немного повеселиться с ней в своем отделе.'


Он сменил тактику, пока говорил. Теперь он бросал мне вызов, намеренно становясь более заумным в надежде, что я не смогу уловить суть аргументации, но буду слишком горд, чтобы попросить дальнейших разъяснений. И он тоже дразнил меня, снисходительно относясь к философам и их предполагаемой неземности, как это часто бывает с учеными-практиками. Но я узнал от Гила достаточно, чтобы быть знакомым с большинством слов, и мне показалось, что я понял, к чему он клонит.


Неудивительно, что Гил все еще думал, даже после того, как обнаружил себя живым после смерти в качестве призрачного обитателя пограничных земель, что все это из-за какого-то вируса.


Я также мог видеть, что если Гил был прав насчет вируса, то то, что профессор Вайнерс сказал ранее, могло быть правдой. Гил вообще не подхватил его в лаборатории: он подхватил его от меня. Я был носителем, центром инфекции. Я был тем, чье сознание сначала было дополнено и постепенно трансформировано. Я был тем, кто мог начать эпидемию. Не Вайнерс, не его лаборатория и не его ассистент: только я.


"Все это очень интересно", - сказал я профессору Вайнерсу. ‘Хотел бы я понять это лучше. Но теперь я понимаю, что вы имели в виду, говоря о возможности того, что пресса может ухватиться не за тот конец палки. Было бы не так уж сложно сделать из всего этого настоящую страшилку. И страшилки продаются газетам, не так ли?'


"Но ты умная девушка’, - сказал он мне. Если все остальное не поможет, попробуй лесть. Это приведет тебя практически куда угодно. ‘Ты знаешь, какой вред могут нанести глупые страшилки. Ты философ — ты знаешь, к каким глупостям может привести небрежный спор.'


"Ты должен заставить Вайнерса понять", - сказал Джил. ‘Ты должен убедить его отнестись к этому серьезно’. Но это было не так-то просто. Даже если бы я захотел, у меня не было силы заставить профессора Вайнерса увидеть то, чего он твердо решил не видеть. Даже если бы я рассказал ему все—


обо мне, о Малдуриве, о том, что стало с Гилом — это не возымело бы желаемого эффекта. Если бы я убедил его, что я действительно был заражен чем-то неприятным, я бы также убедил его, что я ненормальный. Он не смог бы воспринять мои слова всерьез. В любом случае, я не хотел говорить ему, потому что думал, что понимаю происходящее лучше, чем кто-либо из них. Я был с совами и начал постигать мудрость.


"Я буду очень осторожен", - пообещал я. ‘Я не буду говорить ни с кем вне очереди, и меньше всего с прессой".


"Спасибо", - сказал профессор Вайнерс. Он пока не собирался испускать громких вздохов облегчения, но я мог сказать, что я ему нравлюсь и он думает, что может доверять мне.


Это была интересная встреча. Я чувствовал, что чему-то научился. Но я знал, что теории Джила на самом деле не имели значения. На самом деле они ничего не меняли, даже если были правдой. Не имело значения, действительно ли совы были изображениями, рожденными из чужой ДНК, потому что я уже знал, что думать о них как о "совах’ было просто вопросом удобства. Это было просто вымышленное слово. Важно было не то, кем они были, а то, что они могли сделать, что изменили они могли сделать для меня и для всего мира. Не имело значения, было ли все просто своего рода заблуждением или болезнью; важно было найти хороший образ жизни, хороший способ существования, хороший способ действовать в реальном мире. Если это действительно был вирус, который дал ключ к освобождению моей запертой души, то последнее, чего я хотела, это вылечиться. Я была более чем готова приветствовать это, позволить ему стать частью меня. Я допустил несколько серьезных ошибок, но теперь я был в лучшем положении, лучше подготовлен и лучше мог делать то, что должно было быть сделано.


Я был единственным, кто понял. Я был единственным, кто понял. Мне предстояло определить, что нужно было сделать.


OceanofPDF.com

8


Я возвращался в Бреннан-Холл обычным путем. Было еще не поздно, и тропинка ни в коем случае не была пустынной. Я не стал утруждать себя тем, чтобы идти в ногу с какой-то другой группой или идти по их следам. Я шел сам по себе, в своем собственном темпе.


Я не был бесстрашен, даже когда начинал с гавани света, которую создавало скопление научных зданий. Когда я шел навстречу сгущающимся теням, мое сердце забилось немного быстрее, и когда я подошел к мосту, оно бешено колотилось. Сам мост все еще был темным, но местность за ним изменилась до неузнаваемости. Новые фонари, установленные на старых викторианских фонарных столбах, горели так яростно, что был отчетливо виден каждый дюйм дорожки: каждая колея и гребень, каждый расшатанный камень, каждое крошечное озерцо пыли. Это было похоже на модель лунного пейзажа, вытянутую в большую ленту.


Примятая трава, росшая с левой стороны, отражала свет не так ярко, как тропинка, но света было достаточно, чтобы увидеть, что это такое: клочок пустыря, растительность на котором уже увяла в ожидании грядущих зимних снегов. Но даже дорожка не отражала резкий и безжалостный свет так ярко, как забор, который был возведен, чтобы окружить сад маркиза Мембери. При дневном свете забор был очень тускло-серым, а его налет окислов казался простой посыпкой совершенно неинтересного порошка. Теперь забор резко и вызывающе выделялся на его фоне, гордо сияя заимствованным огнем.


Крошечные частицы оксида сияли, как белый пепел в центре поленьев в камине, раскаленные добела от восторга перед силами энтропии и распада, авангардом которых они были.


Когда-то деревья на краю аллеи были наполнены неопределенными тенями из-за цветных натриевых ламп, каждая ветка и лист стремились создать обманчивую сеть темноты, раскачиваясь на ветру. Теперь они были приговорены к эбеновому однообразию стигийского мрака, прикованные, словно в карцере, гладкими, жесткими копьями, которые стояли перед ними по стойке смирно.


Я остановился у забора, чтобы заглянуть сквозь щели в нем в пропасть за ним. Я представил, что Малдурив был там, так же полностью скрытый от моих глаз, как и от всех остальных, прячущийся от меня, как он прятался от мира. Я не думаю, что он в ловушке—я знал, что никакой кордон кордон мог его содержать, и что нет фаланги изогнутые мечи могли оттолкнуть его—но я представляю, что у него заключены и скрыты. Теперь тени были его убежищем.


Я вглядывалась в темноту клетки, пытаясь разглядеть его, хотя прекрасно знала, что не смогу. Белые прутья были слишком мощными. Я напрягла слух, чтобы расслышать его, но слышалось только непрерывное шуршание крошечных существ в подлеске: крадущихся мышей и огромных черных жуков, которые занимались своими делами под покровом ночи или спешили в свои убежища, пока их не настиг холод.


- Энн! С тобой все в порядке?


Этот вопрос заставил меня вздрогнуть от тревоги.


Это была Карен, она возвращалась в зал с двумя своими друзьями. Оба друга были мальчиками.


"Да’, - сказал я. ‘Да, конечно".


"Ты не должен быть здесь один", - сказала она мне. ‘Я знаю, что еще рано, но после того, что случилось


...'


"Со мной все в порядке", - сказал я. ‘Теперь ничего не может случиться".


"Ты в это не веришь", - сказала одна из подруг Карен. ‘Клетками подобную проблему не решить.


Ты можешь держать уродов подальше от деревьев, но ты не можешь держать их подальше от мира.'


- Тебе следует убедиться, что ты с кем-нибудь, - сказала Карен. ‘ Если бы ты этого не сделала...


Она снова замолчала, но на этот раз это была дипломатия, а не желание максимально использовать мрачный подтекст недосказанного. Если бы я так не любил гулять один глубокой ночью ... Она знала, что я выходил из дома, и не один раз, до той ночи, когда на меня напали. Она рассказала об этом полиции. Она не могла знать, что я отправился на встречу с Малдуриве, но она знала, что происходило что-то странное. Она не осмелилась сказать вслух, что я фактически вышел на улицу в поисках нападения, но в своих личных мыслях она, должно быть, задавалась вопросом, почему мне так показалось.


Когда они втроем продолжили идти, очевидно, ожидая, что я пойду с ними, я послушно пошла в ногу. Но я больше ничего не сказал, и они восприняли мое согласие как достаточное свидетельство моей безопасности и моего здравомыслия. Мы вчетвером все еще были вместе, когда добрались до коридора, где жили мы с Карен, и когда я увидел двух человек, ожидающих у моей двери, я, наконец, обрадовался товариществу и заботе остальных.


"Мисс Шарет", - сказал один из ожидающих мужчин. ‘Не могли бы мы перекинуться парой слов?’ Слова были вежливыми, но торопливыми, отрепетированными и чересчур нетерпеливыми.


"Нет", - немедленно сказал я так яростно, как только мог. ‘Нет, ты не можешь".


Репортер выглядел искренне удивленным, как будто не мог понять, почему кто-то, кто не был коррумпированным политиком, продажным бизнесменом или непослушным викарием, отказывается с ним разговаривать. ‘ Мы только— ’ начал он.


"Я не хочу с тобой разговаривать", - сказала я ему категорично. ‘Мне нечего тебе сказать’. Я отпрянула назад, наткнувшись на парня, который был позади меня. Он был не очень крупным — конечно, не опорным нападающим или штангистом, — но он знал, когда настал его момент. Он знал, что есть слава без риска в прекрасной возможности сказать джентльменам из прессы, чтобы они шли к черту.


"Пожалуйста, мисс Шарет", - сказал второй репортер, его тон колебался между жалобой и заискиванием. ‘Мы не желаем вам никакого вреда".


"Она сказала "нет", - сказал мальчик, подходя и становясь плечом к плечу со мной.


"Мы понимаем—’ - начал первый репортер.


Я не хотела, чтобы мне говорили, каким понимающим он был. ‘ Тебе не следует быть здесь, - сказала я ему. ‘ Ты вторгся на чужую территорию. Я хочу пойти в свою комнату. Я не хочу, чтобы ты была здесь. Я хочу, чтобы ты ушла и оставила меня в покое.'


Глаза первого репортера бегали взад-вперед, пока он оценивал ситуацию. Если бы я был один, в меньшинстве, я уверен, что они продолжали бы оказывать на меня давление, маневрируя, чтобы отрезать меня и загнать в угол, тонко заманивая в ловушку, чтобы они могли шантажом заставить меня сказать что-нибудь в качестве цены моего освобождения. Но четверо были толпой, и притом враждебной толпой. Они не хотели перебранки.


- Завтра, ’ быстро сказал второй репортер. ‘ Назначьте встречу. Где хотите. Пожалуйста.


"Нет", - сказал я. ‘Нечего сказать. Не сейчас. Никогда. Я хочу, чтобы ты ушел и оставил меня в покое’. Я подумала, поможет ли мне, если я впаду в истерику или расплачусь.


"Вы ублюдки", - сказал парень, представившийся моим белым рыцарем. ‘Она только что выписалась из больницы, черт возьми. Разве ты не видишь, что она напугана? Почему вы, жалкие ублюдки, просто не можете оставить людей в покое?'


Первый репортер открыл рот, вероятно, чтобы сказать, что он всего лишь выполнял свою работу, но второй положил руку ему на плечо. ‘Нам жаль’, - сказал он. ‘Мы не хотели вас напугать. Когда почувствуешь себя лучше — позвони нам. Он протянул мне визитку. Я думал, что мальчик собирается взять это и разорвать, но когда мы оба потянулись друг к другу, репортер ловко вложил это в мою руку, а не в руку моего защитника. Двое мужчин уже удалялись по коридору, пятясь.


"Когда вы будете готовы, мисс Шарет", - крикнул первый, по-видимому, пытаясь расставить все по местам, продемонстрировать их принципиальную разумность. ‘Когда вы будете готовы — пожалуйста!"


Я не смотрел на карточку, но держал ее в руках, пока они не ушли.


"Теперь все в порядке", - отметил мальчик без всякой необходимости. В его голосе звучало самодовольство, но на самом деле он не кукарекал. Пока нет.


"Спасибо", - искренне сказал я. Затем я зашел в свою комнату и закрыл дверь.


Я нервничал перед ужином, но был слишком голоден, чтобы пропустить его. Я сидел с Карен, мальчиком и другими их друзьями и говорил о том, какие ублюдки репортеры, и что они едва ли не хуже уродов, насильников и бродяг из лагера. После этого они все болтались поблизости, пока я звонил домой, чтобы сказать маме и папе, что все в порядке, что вообще ни о чем не нужно беспокоиться, что все под контролем. Я не сказал маме, что у телефонной будки стоит мой отряд, готовый сражаться насмерть за мою честь, если кто-нибудь с миниатюрным магнитофоном случайно появится в поле зрения. В этом не было необходимости. Карен и мальчик проводили меня обратно в мою комнату, как только я выполнил свой долг, но в этом тоже не было необходимости. Репортеры на время ушли. Карен пригласила меня в свою комнату выпить кофе и поболтать, но я сказал ей, что устал и мне нужно прилечь.


"Я не мог нормально спать в палате", - сказал я ей в качестве объяснения. ‘Там было слишком шумно".


"Мы сделаем музыку потише", - пообещала она. ‘Никакого хэви-метала".


Это не имело бы значения; я не собирался сразу ложиться спать. Я выключил свет и лег на кровать, но не потрудился закрыть глаза, даже на мгновение. Я оставила шторы наполовину задернутыми, так что желтый свет, пробивающийся из-под подоконника, отбрасывал сложные цветные тени на белые стены и потолочную плитку. Мне нужны были эти тени.


Призыв был нелегким; я все еще был относительно неопытен, и я думаю, что ему предстоял долгий путь, образно говоря. Даже объединение наших усилий не сделало дело простым.


Путь настоящей любви никогда не бывает гладким, как любила цитировать мама, хотя мне никогда не было до конца ясно, почему так не должно быть. Путь ее брака с папой всегда казался достаточно гладким, с той точки зрения, на которой мы, дети, стояли. Но по сравнению с этим мой собственный путь был чрезвычайно извилистым, и теперь, когда Гил был мертв, я, честно говоря, не мог ожидать, что все станет проще.


Что касается осложняющих факторов, смерть не была незначительной помехой.


Но он пришел, когда я позвал. Он пришел из-за пограничья, вызванный моими глазами и моим непоколебимым сердцем. На нем была его дурацкая летная куртка, как он всегда и носил. Я задавался вопросом, были ли калифорнийские окраины такими же холодными и унылыми, как те, что придавали остроту унылой Британии, или призраки, которые могли быть вызваны из их глубин, появлялись в одних плавках, с досками для серфинга подмышками.


"Ты рассказала Вайнерсу?’ он прошептал. Теперь его голос звучал сильнее, и я мог совершенно отчетливо видеть контуры его лица. Он был только внешностью и никакой субстанцией, но его присутствие было достаточно хорошо отработано. Я знал, что могу придать ему субстанцию и силу; это не было проблемой—


но могу ли я успокоить его?


"Он не поймет, Джил", - сказал я ему. ‘Он достиг своего предела и не может выйти за него...


пока нет. Мы должны справиться с этим сами. Никто нам не поможет. Во всяком случае, никто с этой стороны.


У них нет нужного ментального оснащения. Видеть - значит верить, а они не могут видеть, поэтому не могут верить. Даже те, кто говорят, что верят в призраков и вампиров, — их вера не из тех, которые могли бы принести нам какую-либо пользу. Я никому не могу рассказать. Совсем никому. Мы сами по себе, Джил: ты и я. Но нам больше никто не нужен. Мы можем делать то, что нужно.'


"Нет, Энн", - устало сказал он. ‘Ты должна заставить его понять, насколько опасен вирус. Ты должна рассказать ему о себе. Ты должен сказать ему, что дело было не только во мне. Вы должны сказать ему, что эта штука активна, что антитела ее не уничтожают, что она висит где-то поблизости, дремлет, пока не найдет замок, который сможет открыть. Если бы ты сказал ему ... Если бы ты сказал ему все ...'


"Он подумает, что я сумасшедший", - сказал я чуть менее терпимо. ‘Это бесполезно. Мы сами по себе".


Наконец-то я достучался до него. Он неловко пошевелился, поднеся руку к горлу, словно проверяя его целостность. В его глазах, слабо светящихся, было сомнение. Я задавался вопросом, могут ли призраки плакать.


Пока он изучал меня, я осторожно сняла джинсы и носки, а затем блузку. Я перекинула их через спинку стула любым старым способом, потому что не хотела вставать. Затем я бросила им вслед свой лифчик и трусики. Я снова устроилась поудобнее, задаваясь вопросом, какой бледной могла бы показаться моя кожа обитателю тени, интересно, покажется ли моя плоть мраморной, когда он прикоснется ко мне своей призрачной рукой.


"Я люблю тебя, Энн", - прошептал он, когда снова обрел дар речи. Это было то, что я ждала услышать. Я протянула руки, чтобы поприветствовать его, и он опустился в мои объятия так же мягко, как осенний лист.


"Все в порядке", - сказала я ему. ‘Это правильный путь. Я уверена в этом. Войди в меня. Все, что тебе нужно сделать, это войти в меня".


Сначала я не был уверен, что мы сможем это сделать. Я не был уверен, что его было достаточно. В конце концов, сначала у меня ничего не получалось с Малдуривом, пока он не набрался опыта, и то, что я делал с Малдуривом, не предполагало какого-либо реального проникновения. Я боялся, что заниматься любовью с призраком Джил может быть похоже на попытку поймать ветер, и в некотором смысле так оно и было; но это было все, на что я мог надеяться, все, чего я мог желать.


Он опустился на меня, как огромный плащ, невероятно мягкий. Давление его тела на мое было таким легким, таким почти иллюзорным, что это произвело эффект, который я никогда не считала возможным.


Всегда раньше, когда он был существом из грубой плоти и крови, было неудобно и гнетуще, когда он садился на меня, независимо от того, насколько тщательно он балансировал. Я всегда чувствовала себя ограниченной, нервничала из-за того, что меня поймали в ловушку и раздавили. Теперь все было по-другому.


Теперь, когда его присутствие почти не было массовым, оно было возбуждающим, но не наказывающим, эротичным, но не люмпенизированным. В его ласках или поцелуях больше не было ни намека на излишество.


Я думала, что Малдуриве - это самое большее улучшение по сравнению с человеком-любовником, которое я когда-либо могла ожидать найти, но совы научили меня другому. Теперь я узнал, что были и другие возможности, но я едва начал исследовать весь спектр возможностей.


Я узнал, что нет любовника, более подходящего для хрупкой девушки, чем мужчина-призрак. Проникновения все еще можно достичь медленным и терпеливым вкрадыванием, и луч тьмы, прокладывающий свой путь в меня, ощущался бесконечно мягче и убедительнее, чем когда-либо прежде ощущался настоящий член Джила, гротескно раздутый кровью внутри.


В тот первый раз с Малдуривом я почувствовал себя так, словно горю, окутанный сверхъестественным жаром, который я не мог не сравнить в своем невинном, неопытном уме с воображаемыми адскими огнями. Наслаждение, охватившее меня, было приливным, захлестывающим меня томными волнами, а затем убывающим тревожно медленно. С призраком Джила все перевернулось. Его прохлада была восхитительной, достаточно холодной, чтобы затрепетали мои соски и волоски на руках и шее, но не настолько холодной, чтобы бросило в дрожь. Прохлада поднимала настроение, освежала, не столько красивая, сколько возвышенная. Удовольствие не накатывало огромными ленивыми волнами. Вместо этого это было похоже на прохладное, бурлящее течение из океанских глубин, которое подхватило меня, как будто я была плавающей диатомовой водорослью, и танцевало со мной, утопая в ощущениях.


Я кончила; впервые с Джилом я кончила. Я потерялась в дрожи своих нервов, в спазмах мышц. Но он не мог ответить взаимностью. У него не было таких ресурсов. В его призрачной форме не осталось ничего, что могло бы достичь кульминации. Было только одно, что он мог сделать, и даже это он не мог навязать, не мог потребовать. И он не смог бы попросить о такой услуге ни у кого, кроме меня, ибо только я знал, что делать и как это сделать. Никто, кроме меня, не обладал силой дара, не говоря уже о склонности предлагать его.


Я сунул свою обнаженную шею в темную пасть его призрачного лица и заставил свою плоть течь, открывая трещину, куда даже такое слабое существо, как он, могло бы засосать и выпить.


Я напоил его кровью, зная, что я связываю его, чтобы он был моим фамильярным духом, зная, что я веду его к сути, чтобы помочь ему быстрее и эффективнее вернуться из пограничных земель.


Я накормила его своей собственной субстанцией, приготовила манну из собственной массы и разделила с ним общение, пребывая в экстазе, паря в последействии своего оргазма.


Он склонил свою темную, распутную голову и выпил. Он взял то, что я предложила, с радостью и любовью. Той ночью мы стали одним целым, соединились навсегда.


Разве не так все и должно быть? Разве это не единственный по-настоящему счастливый конец? Разве это не прекраснейшая из всех возможностей, которую даже грубые существа из повседневной плоти и крови видели мельком в своих самых тайных, самых священных мечтах?


"Это любовь", - сказал я ему. ‘Это то, чем мы являемся и будем всегда".


OceanofPDF.com

9


Когда я проснулся на следующее утро, один из двух репортеров, которые накануне вечером сидели в засаде, ждал меня возле моей комнаты. Это был тот, что помоложе, тот, что дал мне свою визитку. Я знаю, что густо покраснела, потому что все еще была в халате. Я побежала в туалет и заперла дверь, но знать, что он был снаружи и мог слышать меня, было ужасно неловко.


Когда я снова открыла дверь и выглянула, коридор был пуст, но я знала, что он не ушел. Я знала, что он просто воспользовался ситуацией, чтобы войти в мою незапертую комнату и сесть на мою теплую и неубранную постель. Это казалось ужасным нарушением моей личной жизни, тем более ужасным, что я ничего не мог с этим поделать. Он не был насильником, с которым можно было драться, кусаться и пинать ногами; я не могла звать на помощь и ожидать, что люди придут, схватят его, наденут наручники и бросят в тюрьму. То, что он делал, было неправильно, но тот факт, что он был репортером, делал это понятным, неизбежным злом. Его не волновало, что люди считали его отбросом общества; вероятно, он гордился этим на свой извращенный манер.


"Пожалуйста, уходи", - сказал я, придерживая для него дверь.


"Я знаю, что это неприятно", - сказал он. ‘Но тебе не кажется, что было бы лучше покончить с этим?" Почему бы мне не выйти на улицу, пока ты умоешься, оденешься, почистишь зубы и нанесешь макияж?


Тогда ты можешь пригласить меня снова, когда будешь хорошо себя вести и готов, и я сяду на стул и задам свои вопросы спокойно, в совершенно цивилизованной манере. Кстати, я Джон Маккензи. Ты можешь называть меня Джоном, если я могу называть тебя Энн.'


Он не возражал, что я все еще была в халате. Это давало ему своего рода преимущество, немного дополнительную силу запугивания. Он хотел использовать это преимущество, чтобы получить мое согласие на его предложение.


"Мне нечего тебе сказать", - сказал я.


"Этого недостаточно", - сказал он. "То, что случилось с тобой, - это новость. То, что случилось с маленькой девочкой твоего друга, - это новость. То, что случилось с твоим парнем, - это новость. Любая связь между этими тремя событиями, какой бы слабой или гипотетической она ни была, является новостью.'


"У вас такая бумага, на которой печатаются такие слова, как “шаткий” и “гипотетический"? - Спросил я.


Он ухмыльнулся; он совсем не возражал против сарказма. Ему было приятно получить какую-либо реакцию. Он остался там, где был, примостившись на краю моей кровати, узурпировав мое личное пространство. Для него все это было игрой, и он искренне ожидал, что я буду играть. Он думал, что все знают и уважают правила, и что моя попытка избавиться от него была всего лишь частью ритуала. Он думал, что я последую сценарию в его голове и сдамся, каким бы грубым, глупым и навязчивым он ни был.


"Это не новость", - сказал я. ‘Гражданская война в Азербайджане - это новость. Европейские выборы - это новость. Территориальные споры в Хорватии - это новость. Даже возможность сфотографироваться с премьер-министром - это своего рода новость, а мучения жертвы попытки изнасилования - нет.'


"Новости - это то, что хотят читать люди, которые платят за газеты", - бойко сказал он мне. ‘Я не говорю, что два с половиной миллиона человек не могут ошибаться, но пока они платят за привилегии, у них может быть столько человеческих интересов, сколько они хотят. Всем наплевать на то, что азербайджанцы выбивают из армян семь видов дерьма, и никого не волнует, какая именно кучка свиней сует нос в брюссельское корыто, но они действительно были бы признательны, если бы им рассказали, почему твой парень так неаккуратно облил себя, или каково это - быть в паре миллиметров от смерти от острия разделочного ножа насильника. Так устроен мир.'


Тогда я понял, что то, что я сказал Джилу, было не совсем правдой. Если бы я рассказал Джону Маккензи то, что Джил умолял меня рассказать профессору Вайнерсу, он, вероятно, напечатал бы это. Он бы этому не поверил, и почти наверняка подумал бы, что я окончательно спятил, как и Вайнерс, но, вероятно, напечатал бы это. Даже бред психически неуравновешенной девушки был новостью, при условии, что она была достаточно симпатичной и ее чуть не изнасиловали. Когда-то это было черным по белому, даже на бумаге, на которой не печатались такие слова, как "незначительный" и "гипотетический", — возможно, особенно на бумаге, на которой не печатались такие слова, как "незначительный" и "гипотетический", — некоторые люди поверили бы этому. Каждое слово из этого.


"Уходите, мистер Маккензи", - сказал я.


Он вздохнул. ‘ Дело не только во мне, ’ сказал он, пожимая плечами. ‘ Дело во всех остальных. Не будет большой разницы, скажешь ты что-нибудь или нет. Некоторые из этих парней прекрасно подготовлены ко всему этому. Куда бы вы ни пошли сегодня, вас будут ждать фотографы, и им понадобится текст, сопровождающий фотографии. Поговорите со мной, и у вас будет шанс определить, что будет напечатано.'


Он даже не пытался звучать убедительно. Он знал, что я знаю, что все, что я скажу, может быть адаптировано и искажено под любым углом зрения, который он решит использовать. Он знал, что все знали, что все предприятие было совершенно циничным. Но он все еще ожидал, что я буду играть в игру. Это было то место, где суфлер должен был побудить меня сказать: ‘Хорошо. Что ты хочешь знать?'


"Пожалуйста, уходите, мистер Маккензи", - повторила я. ‘Мне нечего добавить к тому, что моя мать сказала вчера вашим коллегам. Это все, что есть".


Он нахмурился. ‘ Черт возьми, Энн, - пожаловался он. ‘ Мы же не собираемся выставлять тебя в плохом свете.


Мы на вашей стороне, помните — вы невинная жертва несчастья и порочности. Наши читатели хотят посочувствовать вам, посочувствовать вам, возмутиться от вашего имени. Почему твой парень покончил с собой, Энн? Просто скажи мне это. Просто скажи мне, почему Гил Молари превратил свою квартиру в крематорий. Это не обязательно должно быть правдой — просто скажи мне, что ты думаешь. Люди хотят знать, что ты думаешь, Энн. Они хотят знать, что ты чувствуешь.'


"Кажется, вы не понимаете, мистер Маккензи", - сказал я, стараясь унять дрожь в голосе.


‘Я хочу, чтобы ты ушел. Я хочу, чтобы ты ушел сейчас, и я не хочу, чтобы ты возвращался. Единственное, что я должен сказать другим репортерам, это то, как вы ворвались в мою спальню, и как я был напуган, и какие ужасные воспоминания это вызвало у меня о другом испытании, и насколько оно было похоже во всех отношениях. И я могу процитировать вас, мистер Маккензи. Я помню каждое сказанное вами слово — более или менее. В любом случае, какое значение имеет точность, если я улавливаю суть? Тебе нравятся сочные цитаты, не так ли — тебе и твоим приятелям?'


Он рассмеялся, но не был до конца уверен в себе. Он не был до конца уверен, что в его профессии осталось достаточно чести или даже благоразумия, чтобы заставить своих коллег воздержаться от публикации подобных историй.


Он встал, снова пожал плечами и ушел. Я закрыл за ним дверь и запер ее. К тому времени, как я спустился к завтраку, он ушел.


Он врал насчет фотографов. В субботу у них были дела поважнее, чем сидеть в засаде у Бреннан-Холла, на случай, если какая-нибудь худенькая девушка, на которую однажды напали, выйдет. Судя по новостям, я была недостаточно возбуждена. Я слишком долго была в ложной коме и слишком долго выходила из нее. Я остыл, и если я не разжгу все это дело какой—нибудь неосторожной искрой - каким-нибудь неосторожным словом о вирусах Вайнерса, или вампирах, или их эквиваленте — оно полностью погаснет.


В наши дни было слишком много попыток изнасилования, слишком много убитых детей, слишком много самоубийств.


Серийные убийцы, казалось, разгуливали на свободе в половине городов Англии и во всех городах Америки. Я не был новостью, если не брал на себя труд рекламировать себя, и, похоже, мне наконец удалось убедить Джона Маккензи, что я не собираюсь этого делать. Возможно, он даже взял на себя труд убедить своих противников, что это бесполезно, на случай, если я выполню свою угрозу, и на случай, если они решат мне подыграть.


Я пошел в библиотеку и взял несколько книг, в которых были главы об эмоциях. Их не было в официальном списке литературы, но я давно оставил попытки найти что-либо из этого. Конкуренция всегда была слишком напряженной.


Была середина дня, когда меня снова прервал стук в дверь. Я приоткрыл ее на малейшую щелку, намереваясь немедленно захлопнуть, если увижу Джона Маккензи или кого-нибудь, похожего на него. Когда я увидел, что это констебль Линтон, я не почувствовал облегчения, но и не думал, что смогу захлопнуть дверь у нее перед носом. Я впустил ее и предложил стул у стола. Она села, а я примостился на краю кровати.


"Извините’, - сказал я. "Я подумал, что вы, возможно, репортер".


"Они тебя беспокоили?" - спросила она, в ее голосе не было ни удивления, ни чрезмерной озабоченности.


"У меня нет ответов на вопросы, которые они хотят задать, - сказал я ей, - но я боюсь того, что они могут сделать из моего "не знаю".


"Мне знакомо это чувство", - сказала она. ‘А как у тебя дела в остальном?"


"Хорошо".


Она кивнула. Именно такого ответа она и ожидала. ‘ У меня есть кое-какие новости, ’ сказала она. ‘ Сегодня утром мы арестовали человека. Он признался в нападении на вас. У него не было особого выбора. У нас есть оружие и окровавленная одежда.'


- Как ты его поймал? - Спросил я.


"Его жена сдала его, косвенно. Она не могла заставить себя поделиться с нами своими подозрениями, поэтому в конце концов разрешила конфликт лояльности, доверившись своей матери. Мать вообще не испытывала угрызений совести. Мы достаточно легко нашли улики, как только узнали, где искать.


Он признался в трех других изнасилованиях, об одном из которых не сообщалось. Два других были изнасилованиями со взломом, поэтому мы не сразу связали их с нападением на вас. Он знал, что мы схватим его за них. У нас есть образцы спермы, и они совпадут с генетическими отпечатками пальцев. Сейчас они проводят тесты, но все открыто и закрыто. Он не собирается отказываться. Он признает себя виновным, но не в покушении на убийство. CPS


не позволяет нам настаивать на этом, потому что мы никогда не докажем это. Вероятно, он получит семь лет, может быть, десять, и отсидит пять, может быть, семь. Мне жаль, что больше ничего не будет, но таков текущий уровень.'


- А как же Джанин? - Спросила я.


"Этого он не совершал", - с сожалением сказала женщина-полицейский. ‘Он был на работе, и две дюжины свидетелей могли это подтвердить".


"О", - сказал я. Я не знал точно, что я чувствовал. Не облегчение, конечно, хотя мне не пришлось бы пытаться идентифицировать его голос и, вероятно, даже не пришлось бы давать показания.


"Мне очень жаль, ’ сказала женщина-полицейский, - но я должна спросить вас об этом. Есть ли что—нибудь еще, о чем вы подумали — вообще что-нибудь еще, - что могло бы иметь отношение к до сих пор не решенному делу: убийству?'


"Как я мог?’ Сказал я. ‘Я был в больнице, крепко спал. Не так ли?"


"Да", - сказала она, чувствуя себя неловко. ‘Но..."


Ты все еще думаешь, что это мог сделать Гил, не так ли? Ты хочешь, чтобы он был виновен, чтобы ты мог закрыть все свои дела? Что ты ожидаешь от меня услышать? Что я мог бы сказать такого, что могло бы хоть как-то помочь?'


"Мне жаль", - сказала она с очевидной искренностью. ‘Все не так. Знаешь, я разговаривала с Гилом Молари, когда он посетил больницу, когда ты все еще был без сознания. Он очень беспокоился о тебе.


Однако его шатало. Он определенно был на взводе. Сержант Миллер удивился этой отметине у него на шее. Когда я видел тебя в последний раз, твоей не было, но я вижу, что сейчас она вернулась.'


Я приложила руку к тому месту, где я разрешила Джил кормиться. Было немного больно, но не до боли.


‘Прости", - сказал я. ‘У меня такая нервная привычка, когда я концентрируюсь. Я даже не знаю, что я это делаю. Но это не важно".


"Нет, это не так", - согласилась констебль. "Я так понимаю, вчера вечером вы были у профессора Вайнерса".


Прошло несколько секунд, прежде чем я понял, что это всего лишь следующий этап в расследовании. Как и репортеры, полиция все еще искала дополнительные связи, которые помогли бы им разобраться в трех инцидентах, которые были слишком тесно связаны друг с другом, чтобы они с готовностью поверили, что их не связывает ничего, кроме совпадения. Она пыталась побольше узнать о душевном состоянии Джила.


"Да’, - сказал я. ‘Он попросил меня об этом. Он прислал мне записку, пока я был в больнице".


"Не могли бы вы рассказать мне, что он вам сказал?"


"Он попросил меня не говорить репортерам ничего, что могло бы быть неверно истолковано. Он сказал мне, что его анализы подтвердили, что вирус, который подхватил Джил, определенно был не из его лаборатории ".


"Но, должно быть, это был необычный вирус, - сказала женщина-полицейский, - если он так сильно напугал его, что покончил с собой".


"Он, должно быть, был расстроен из-за того, что случилось со мной", - сказал я. ‘Если вирус мешал ему мыслить здраво, хотя бы на день или около того, все могло выйти из-под контроля. Возможно, он винил себя, потому что думал, что должен был быть со мной.'


"Он так сказал", - призналась женщина-полицейский. После паузы она продолжила: ‘Извините, но сержант Миллер попросил меня разобраться в этом. Я не хотела вас расстраивать. Человек, убивший маленькую девочку, вероятно, был просто подражателем, который прочитал о нападении на вас. Такое иногда случается. Но это неловкий случай. Видите ли, у нас нет оружия — мы даже не знаем, какое оружие было использовано, хотя патологоанатом говорит, что это определенно был не скальпель, которым Гил перерезал себе горло. И потом, есть вопрос с кровью, которую она потеряла. Знаешь, во всем этом есть что-то очень странное. Если бы это не звучало так безумно, я бы задался вопросом, не ищем ли мы какого-нибудь вампира. Не такого, у которого клыки, вы понимаете; просто какой-нибудь урод с извращенными идеями. Убийцы в наши дни, кажется, делают это ради удовольствия, и некоторые из них, кажется, соревнуются друг с другом в том, чтобы быть самыми отвратительными, самыми извращенными, самыми непристойными ... Я не могу понять почему. Это выше моих сил.'


"Я тоже", - сказал я. Казалось, это было необходимо.


К этому времени WPC была в полном разгаре, и ее это не устраивало. ‘Вся эта чушь о городской разрухе и круговороте лишений, гадких видео и ритуальном насилии над детьми ... ничто из этого не имеет смысла.


Я просто не могу представить, что вселяется в людей. Это как болезнь. Что бы ни было в лабораториях профессора Вайнерса, это, вероятно, ничто по сравнению с тем, что есть снаружи. Мне жаль, что я продолжаю возвращаться с новыми вопросами.


Ты и так через многое прошла. Но мы должны продолжать спрашивать, пока не узнаем, что произошло. Ты ведь понимаешь это, не так ли?'


"Прости", - сказал я. ‘Я хотел бы помочь тебе, но не могу. Я, честно говоря, не верю, что вирусы профессора Вайнерса имеют к этому какое-то отношение, и я действительно уверен, что человеком, убившим Джанин, был не Гил. Я знаю, что был в больнице, без сознания, но я знал его достаточно хорошо, чтобы быть уверенным, что он не мог сделать ничего подобного. Если бы я мог придумать, что еще добавить к своему заявлению, я бы сказал вам, но я не могу. Я просто хочу вернуться к повседневной жизни. Я просто хочу собрать все воедино, чтобы я мог продолжать. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Пожалуйста.'


Она сочувственно кивнула. Точно так же, как читатели газеты, которых цитировал Джон Маккензи, она была на моей стороне. Ей было жаль меня. Она чувствовала возмущение от моего имени. Она хотела иметь возможность защищать таких людей, как я, от таких людей, как нападавший на меня. Она хотела снова собрать мир воедино, хотя и не могла понять, как он вообще оказался настолько сильно сломанным, так печально нуждающимся в ремонте. На самом деле она пришла не для того, чтобы преследовать меня; по-своему, она просто искала утешения — подтверждения того факта, что иногда невинные побеждают. Я хотел помочь ей поддерживать эту иллюзию.


"Со мной все в порядке", - сказал я ей. "Спасибо, что пришла сообщить мне новости. Я действительно ценю это. Я не хотел показаться грубым. Я просто хочу побыть сам по себе.'


Она встала, энергично кивая.


"Ты был очень храбрым", - сказала она. ‘Сопротивлялся так, как ты это делал. Я просто хотела сказать тебе это. Что бы ни говорили о том, что лучше не сопротивляться, я бы сделал то же самое. Ты был храбрым, и имел право быть храбрым — не позволяй никому говорить тебе обратное. '


"Нет, ’ сказал я, ‘ не буду’. Я знал, гораздо лучше, чем она, что она права.


OceanofPDF.com

10


Той ночью я впервые отправился один в пограничные земли. И при этом я не направлялся в царство света, в которое меня перенесли совы, когда прилетели, чтобы спасти и заточить в тюрьму. Мне пришлось искать и исследовать место, которое было намного темнее, куда совы не могли сопровождать меня. Для того, чтобы отправиться в это путешествие, требовалось мужество, но я был храбрее, чем когда-либо, и я понимал давление необходимости. Чтобы избавиться от Малдуриве, мне пришлось бы отправиться в мир, который принадлежал ему. Если бы я в конце концов изгнал его, я бы сначала должен был убедиться, что смогу найти его и встретиться с ним лицом к лицу.


Совы многое рассказали мне о пограничных землях и о том, как их измученная топология расширилась до сложной символической географии. Они вооружили меня словарем пустых имен, с которого можно было начать задачу понимания, и они также научили меня кое-чему из тайного языка: языку скрытых значений, посредством которого все, что существует, внутри и за пределами мира, в конечном счете может быть связано. Они описали мне самые знакомые крупномасштабные особенности пограничья: Море Сна и Равнину Безмолвия. Они предостерегали меня не только от ужасов Империи Страха, но и от соблазнов Дикой Природы Иф.


На данный момент мое дело было полностью связано с одним домом, стены и зубчатые стены которого составляли лишь шестую часть всего здания; чьи затопленные подвалы и темницы, к сожалению, были сырыми, холодными и запутанными. Совы сказали мне, что там я могу быть уверен в том, что найду вампира. Именно там стоял его гроб, где он был вынужден по законам своей тайной натуры спать, пока красное солнце изливало свой зловещий свет с усыпанного звездами неба. В долгую ночь пограничья, объяснили совы, я никогда не мог найти или поймать вампира, потому что он мог бегать с волками, летать с летучими мышами или растворяться в зловонных туманах, которые поднимались с болот обширных владений, повелителем которых он был; но днем — не земным днем, а более тусклым днем мира за пределами мира — его можно было обнаружить и заманить в ловушку.


Поэтому я знал, куда мне нужно идти. Я знал, что мне нужно делать. Я не боялся. Я вышел из своей комнаты в Бреннан-холле, тени которого были мне так знакомы. Пограничные земли повсюду, и попасть в них можно в любой момент, но искусство растворения своего обычного тела в тени нелегко развить существам, которые всю свою жизнь были отягощены материей. Безусловно, лучше принимать тени, с которыми ты хорошо знаком, вроде тех, что окутывают тебя всякий раз, когда ты ложишься спать. Даже тогда это было нелегко, но совы хорошо меня обучили.


Я взял тяжелый фонарик, который купил у Хэлфорда. У него был корпус квадратного сечения, отлитый из черной резины, рукоятка и желтые кнопки управления. У меня также была катушка предположительно неразрывных ниток, которую я купил в BHS. Я не взял с собой заостренный кол; это конкретное путешествие было исключительно исследовательским.


"Может, мне тоже взять нож с острым лезвием?’ Я спросил сов, но они посоветовали мне не устраивать такого ненужного беспорядка. Они объяснили мне, что ножи с острыми лезвиями были симптомами и символами внешнего неповиновения, которое просто маскировало внутреннюю неуверенность и фундаментальную неадекватность. Мне сказали, что в пограничных землях хирургия бессильна исцелить.


Когда отправляешься в путешествие в пограничные земли, большим преимуществом является то, что ты всегда был осознанным сновидцем. Ничто из того, что мы делаем в нашей бодрствующей жизни, не готовит нас к одиссеям в потусторонние миры; если уж на то пошло, приспособления, которые мы совершаем, преклоняясь перед сокрушительной тиранией повседневности, наносят ущерб нашей способности к такой работе, истощая нашу необходимую жизненную силу, сужая горизонты воображаемого и иссушая молодость души. Если бы люди не были мечтателями, мы легко могли бы счесть невозможным противостоять пограничным землям; но мы мы мечтатели, и в наших мечтах мы знаем, каково это - жить в мире, где правила случайности и детерминизма больше не действуют. Поскольку мы мечтатели, мы знаем, как парить и летать. Поскольку мы мечтатели, мы знаем, как противостоять монстрам; не без страха, но, по крайней мере, без психической катастрофы. Поскольку мы мечтатели, мы знаем, что значит не быть спеленутыми и задушенными избытком нормальности.


Тем не менее, вы всегда должны помнить, когда делаете свои первые неуверенные шаги в настоящие пограничные земли, что вы больше не сновидец и что вы не можете избежать любых угроз, с которыми сталкиваетесь, просто пожелав себе проснуться. Когда мы осмеливаемся пересечь реальную границу опыта, мы делаем себя ужасно уязвимыми.


Это головокружительный опыт - выйти из тени на другой стороне, оказаться в другом мире: впервые взглянуть вверх, на звездный небесный свод, который аркой возвышается над миром за пределами мира, и увидеть звезды во всем великолепии их истинной огромности, слишком яркие, чтобы их могло затмить скудное солнце. Не то чтобы потустороннему солнцу не хватало величия, несмотря на его относительную скромность. Земное солнце всегда лучше всего, когда оно висит над западным горизонтом, кажущееся раздутым, покрасневшим из-за влажной и запыленной атмосферы; в такие моменты вы можете смотреть на него без страха ослепнуть и изучать его как простой объект, а не как невыносимый поток света. Солнце пограничных земель всегда багрового цвета, и у него нет силы, способной заставить нас отвернуться, чтобы не пострадать от его созерцания, но его основополагающий авторитет не скомпрометирован.


В пограничных землях вы можете стоять лицом к лицу с двигателем жизни и смотреть творению в его затуманенные глаза. В пограничных землях вы можете увидеть вселенную за солнцем и знать, что то, что мы считаем творением, - это лишь мельчайший фрагмент бесконечных возможностей: недавно родившийся; эфемерный; полностью созревший для роста, совершенствования и эволюции.


Я подошел прямо к порогу дома, который мне предстояло исследовать; пограничные земли повсюду, и те, кто знает, как это сделать, могут войти в них по своему желанию. Те, кто получил образование у сов, не нуждаются в длительных экзотичных одиссеях, которыми являются "Проклятие потерянных" и "проклятые", а также различные другие игрушки судьбы.


Однако, прежде чем войти в дом, я остановился, чтобы оглядеться на чудесный пейзаж, простиравшийся до гористого горизонта. Он был очень красив в своем запустении.


Пески пустыни были серебристыми, но пока солнце стояло высоко в небе, его лучи окрашивали дюны и гонимые ветром волны в алый цвет. Далекие холмы были покрыты зеленью, но при таком освещении листва вечнозеленых деревьев отливала пурпуром и синевой. Огромные трещины, прорезавшие откосы унылой скалы, были черными как смоль даже в полдень, их пустые глубины совершенно не освещались.


Я искал существ, о которых упоминали совы и против которых они меня предостерегали. Остерегайся, сказали они, древних идолов; Свинячьих тварей; Разрушителей Душ—


но знай, что ты можешь приручить их и победить, если только сможешь посмотреть им в лицо и узнать, что они собой представляют.


Совы были правы. Я находил лица в узорах, которые красный огонь рисовал на серебристых песках; в неровных склонах далеких холмов; в темных расщелинах, которые спускались к сердцу мира за пределами этого мира. Это были мерзкие лица: жестокие, звериные, жаждущие насилия вместо нежной любви; но это были лица, с которыми можно было встретиться лицом к лицу, ужасы, которым можно было противостоять, условия существования, которые не обязательно делали существование невыносимым.


Я несколько минут осматривался по сторонам, а затем вошел в дом, легко раздвинув рваные нити древней опускной решетки, которая пережила прогнившую дверь.


В вестибюле было холодно и, казалось, враждебно. Коридоры были узкими, их несовершенно выбеленные стены были покрыты терпеливым грибком и извилистыми следами известкового налета, оставленными расползающейся сыростью. Окна, пропускавшие свет кроваво-красного солнца, были немногим больше узких щелей. Ни одна армия никогда не осаждала дом, и ни один лучник никогда не стоял на страже ни у одного из его окон, но дизайн дома, тем не менее, отражал оборонительную осторожность, близкую к паранойе.


Я колебался, прежде чем отправиться исследовать коридоры, зная, что у меня недолго будет преимущество узких окон. Мой путь был нисходящим, и вскоре я был вынужден зависеть от другого вида озарения, которое, как я надеялся, окажется более плодотворным и могущественным. Я осторожно прикрепил конец моей шелковой нити к дверному проему — не к одной из свисающих нитей сломанной опускной решетки, а к огромной железной пластине, с которой все еще бесполезно свисали остатки древней ржавой петли. Затем, собравшись с духом, насколько мог, я пошел дальше.


Спускаясь в темноту, разматывая тонкую нить, я включил фонарик. Его свет был белым и ослепительным. Стены вокруг меня, которые, казалось, угрожающе давили на меня, были безжалостно выставлены напоказ такими жалкими, мертвыми существами, какими они были, каждый изъян и неровность их поверхности были четко очерчены. Но я знал, что лучше не испытывать чрезмерного ликования. Я знал, поскольку был предупрежден, насколько обширным и коварным может быть лабиринт и как очень трудно найти дорогу к центру. Я также знал, что шелковая нить имеет конечную длину и что белый свет фонарика постепенно потускнеет до тускло-желтого по мере того, как батарейка постепенно израсходует свою потенциальную энергию. Я знал, потому что мудрость, которой поделились со мной совы, была холодно честной, что в том, что я делал, была опасность. Была вероятность, что я заберусь в самые дальние уголки дома только для того, чтобы обнаружить, что моя нить больше не протянется и что моего света может не хватить до тех пор, пока я не вернусь по своим следам.


"Не заблудись во тьме лабиринта", - сказали мне совы. ‘Оттуда, как и отовсюду, до земли всего один шаг, но это шаг настолько трудный, что кажется невозможным. Та, кого внезапно выдергивают из сердца лабиринта вместо порога дома, рискует сойти с ума, если не умереть самой; а та, кто остается в темноте, держа бесполезный конец оборванной нити, находится во власти родственников вампира, которые редко бывают так склонны к любви и нежности, как он — в своей неуверенно—романтической манере - иногда бывает.'


Совы легко могли бы оставить мне это наставление как произвольное навязывание, такого же досадного рода, как инструкции, которые бесчисленные герои и героини легенд и сказок получали от своих сверхъестественных помощников. Но они достаточно хорошо знали, что кто-то вроде меня не может начать верить в какую-либо мудрость, выраженную в афоризмах и заповедях, без причин и объяснений, и поэтому они рассказали мне, какие модели соответствия и репрезентации лежат в основе моей миссии и ее окружения.


"Дом - это твое собственное существо", - говорили они мне терпеливо и с любовью. ‘Это своего рода тень, задуманная как структура, потому что нет более простого способа концептуализировать себя. Ваше нисхождение будет нисхождением в скрытые каналы вашего собственного разума. Видите ли, пограничные земли - это место встречи внутреннего и внешнего миров вашего восприятия, где внутреннее пространство изображено образно, но точно. Малдуриве внутри тебя, как червь в зародыше твоей души, и его сила должна быть нейтрализована, если ты хочешь когда-нибудь расцвести и полностью раскрыть свой потенциал. Если вы хотите когда-нибудь обрести свое истинное наследие, раскрыв свое внутреннее существо для встречи с питательным светом багрового солнца, вы должны устранить рак в своей душе. Это может быть сделано только на арене аллегории, согласно логике сновидения. Но вы не должны позволять себе воображать, что такая расшифровка обесценивает то, что вы должны сделать. Это не просто история, не просто иллюзия, не просто игра воображения. Внутренний мир мыслей и эмоций, идей и воображения - такое же реальное место обитания, как и внешний мир активных объектов и человеческого сообщества. Это так же актуально, так же существенно, так же потенциально вредно и разрушительно, как мир крови и клинков.'


Я понимал это, или думал, что понимаю. У меня были зачатки мудрости, или думал, что есть. Я знал, что встретиться лицом к лицу с Малдуривом и его злобной родней будет нелегко. Если все пойдет наперекосяк, я могу быть уничтожен. Если все пойдет плохо, кровь из моего существа может быть выпита, теплый напиток для абсолютного опьянения злом.


Тем не менее, я храбро спустился в лабиринт, поворачивая из угла в угол, постоянно разматывая нить за собой. Я слышал, как существа снуют в темноте за пределами света моего факела, спасаясь от его освещения. Некоторые бежали на четырех ногах, другие на шести или восьми, некоторые, возможно, на десятках или сотнях, но все они были охвачены страхом и вынуждены отступать перед моей твердой поступью.


Иногда белый свет отражался красным от крошечных глазок, гнездящихся в темноте трещин и кроющих перьев, но ничто не угрожало мне. Сначала я не утруждал себя вопросом, почему нет; я был доволен положением дел и страстно желал верить, что его можно сохранить.


Я шел часами, но не так-то легко впадал в нетерпение; по понятным причинам я опасался конца путешествия и не спешил. Пока я был еще в пути, я казался в безопасности; можно было получить определенное утешение от того факта, что момент моей судьбы еще не наступил.


Я знал, что время ни в коем случае не на моей стороне, и все же я мог позволить ему мирно утекать.


Мы все, человеческие существа, хорошо поднаторели в такого рода самообмане.


Я действительно очень устал; у меня болели ноги, а тело все больше изводилось тем скоплением мелких жалоб, которые являются неизбежным наследием неустанного напряжения; но я знал, что не должен останавливаться. Одно дело - находить понятное удовлетворение в том факте, что кульминация еще не наступила; и совсем другое - намеренно и опасно откладывать.


Я спускался все ниже, и круг за кругом, и все ниже, не отдыхая ни на мгновение. Умом я понимал, почему путешествие к пределам моего собственного существа неизбежно должно было быть долгим и трудным, но понимание не помогло облегчить боль от этого. В откровении о том, что я не могу проникнуть в глубины собственной души без того, чтобы мои ноги не покрылись волдырями, было больше иронии, чем позора, но это казалось несправедливым и иррациональным навязыванием.


Не раз я слышал шаги позади себя, как будто за мной следили. В первый раз я ускорил шаг, но преследовательница только ускорила свой.


"Это всего лишь эхо", - строго сказал я себе. Но если это было эхо, почему оно затихло и появилось снова?


Во второй раз я повернулся и посветил фонариком в ответ, но когда я остановился, чтобы обернуться, другие шаги тоже стихли, и там ничего не было.


"Это всего лишь эхо", - настаивал я. ‘Это не настоящий двойник’. Но как только я это сказал, я вспомнил то, что слышал много лет назад, задолго до того, как я заподозрил существование вампиров: ‘Тот, кто видит своего “уходящего двойника”, должен уйти сам’. Тогда я поняла, что мне повезло, и что если бы я увидела человека, который следовал за мной — другую Энн, — я стала бы такой же, как она, простой последовательницей.


В третий раз, когда я услышал шаги позади себя, я не обернулся. Я знал, что они никогда меня не догонят.


Тем не менее, тогда я понял, что что-то скрываю от самого себя. Я понял, что пустота коридоров и длина пути были всего лишь отговорками. Я понял, что не был искренен в своем исследовании, что внутри меня были вещи, с которыми я все еще был неспособен столкнуться. Я понял, что за углами лабиринта скрываются неприятные сюрпризы, ужасные призраки, запечатанные стенами. Я понял, насколько необходимо было сейчас подготовить почву для моего второго путешествия: путешествия, которое будет более трудным и опасным. Я понял, что мне придется вооружиться чем-то большим, чем деревянный кол. На данный момент я только притворялся храбрым. Я еще не совсем был готов посмотреть себе в глаза и заглянуть в свое сердце.


В конце концов, я добрался до сердца лабиринта. Я всегда был морально уверен, что смогу и сделаю это, несмотря на свои недостатки. Я знал, что могу подойти к порогу своих страхов и яснее увидеть их. На данный момент этого должно быть достаточно.


Как и в первом дверном проеме, в этом не было двери, но все же был барьер, отделяющий меня от комнаты, где спал Малдуриве — и, возможно, многие другие. Там была многослойная занавеска, сделанная из полусотни паутин, натянутых от косяка к косяку и от перемычки до пола.


И в складках этого сложного занавеса притаились огромные пауки.


Только один или двое двигались с мучительной медлительностью по тонким мостикам, которые они сплели. Остальные терпеливо ждали в темных углах. Они были не такими чудовищными, какими могли бы быть. Ни один из них, которого я мог видеть, не был больше размаха ладони в поперечнике, а их волосатые, многосуставчатые лапы были ненамного длиннее карандашей или кухонных ножей. Они были большими по стандартам вида пауков, но только по этим стандартам. Казалось, что ограничения природы действовали здесь так же, как и на Земле, за исключением того факта, что такие сети, как эти, не могли служить обычным хищническим целям. Эти сети были созданы не для того, чтобы ловить неосторожных мух или жуков; эти сети существовали для того, чтобы образовывать лабиринт внутри большого лабиринта, тем более коварный, что он более тонкий.


Я ни на секунду не сомневался, что пауки могут укусить, и что их укус будет ядовитым.


Я также не сомневался, что в тот момент, когда я прикоснусь к одной из присыпанных пылью паутинок, пусть даже легонько, прядильщик этой конкретной паутины сорвется со своего места, горя желанием получить свой приз.


Я испытывал тот же страх перед пауками, что и большинство людей: беспокойство, вызванное отвращением, беспричинное и все же глубокое. Я не страдал истерической арахнофобией; пауки не внушали мне никакого особого ужаса. Но это не означало, что я мог просто взять себя в руки и пойти к двери. Никто не смог бы этого сделать, за исключением, возможно, профессионального арахнолога, который не просто взял на себя труд снизить чувствительность, постоянно имея дело с такими существами, но и научился относиться к ним с той чистой, академической привязанностью, которая приберегается для платонических отношений мудрейших из нас.


Как ни странно, я ожидал найти что-то похуже. Я ожидал чего-то гораздо более специфичного для моих собственных тревог, гораздо более точно соответствующего моей собственной индивидуальности: оруэлловской комнаты 101, содержимое которой с помощью терроризма подтвердило бы уникальность моей самой сокровенной души. Это было почти оскорблением, почти шуткой. Но у меня были зачатки мудрости сов, и я мог распознать в легенде 101 простой символ женских гениталий — половых губ и влагалища — и у меня хватило здравого смысла признать, что даже в наших самых близких душах мы, в конце концов, не так уж сильно отличаемся друг от друга. Мы похожи больше, чем иногда хотим казаться.


Любому было бы трудно пройти через этот дверной проем. Любой, независимо от того, какую храбрость он нес с собой или какое безрассудство, заколебался бы. Любой мог оказаться прикованным к месту, не в силах двигаться дальше.


Вообще кто угодно.


Я был храбрым, я знал это. Но я не мог ступить в тот сводчатый дверной проем. Малдуриве не нужно было ничего особенного, ничего настолько экстраординарного, чтобы держать меня на расстоянии. Ему всего лишь нужно было небрежно сыграть на банальном страхе, который есть у каждого. Пожалуй, самое трудное из всего, что можно представить и принять, - это то, что когда мы подходим к самой сокровенной сердцевине нашего существа, мы не находим ничего, кроме клише.


Я не отчаивался. Я знал, что должен был делать. Я должен был, по крайней мере, заглянуть через дверной проем в тени за ним. Мне пришлось постоять на месте и ознакомиться с этим. Я должен был зафиксировать это в своем сознании, чтобы, вернувшись в реальный мир, я мог вспомнить это, подумать об этом и примириться с этим. Я должен был разработать стратегию, чтобы пройти через это. Я должен был разработать план. Не имело значения, окажется ли задача трудной, потому что я мог вернуться. Я мог бы возвращаться снова и снова, если бы пришлось, пока не пришло время, когда я смог бы сделать то, что должен был сделать.


Итак, я заглянул во тьму. Я заглянул сквозь лабиринт паутины, в сердцевину своего существа, в тайный фундамент своей души. Я смотрел, изо всех сил стараясь увидеть, быть храбрым и понять. Я смотрела, зная, насколько бесполезно спрашивать "Кто я?" или даже "Что я?’ и ожидать простого ответа. Я все еще находился в процессе становления, все еще на пути к просветлению сов. Малдуриве был где-то там, но он скрывался, как и многое другое.


"Тебе не победить", - сказал я ему очень мягко. "Это мой дом, и никто не может жить в нем, кроме как на моих условиях. Ты пытался превратить меня в семя зла, монстра и создателя монстров, но теперь я иду своим путем. Я не хочу быть твоим инструментом, я хочу быть собой. Я буду собой. Я справлюсь. Даже мои собственные тревоги не смогут остановить меня. Они недостаточно сильны. Это просто обычные, повседневные страхи. Я могу встретиться с ними лицом к лицу. И, в конце концов, дом снова будет моим — полностью моим. Я построю его лучше, чем когда-либо прежде. Я превращу его во дворец. Я Шарет: искатель ведьм и охотник на демонов. Я Энн Шарет, и мне не нужна маскировка, чтобы жить в своем собственном мире. Все виды вещей могут причинить мне боль, искалечить меня, уничтожить меня — но ты не одна из них. У меня есть зачатки мудрости сов, и я сам отвечаю за свою судьбу. Не имеет значения, что ты делаешь или где прячешься; ты не сможешь победить. Я сейчас ухожу, но я вернусь.


"Положись на это, Малдуриве: я вернусь".


OceanofPDF.com

11


Я усердно работал, когда Синтия постучала в мою дверь. По всему моему столу были разбросаны раскрытые книги и с полдюжины разрозненных листков бумаги, на которых я делал пометки, но лист, с которого я намеревался начать свое эссе, был все еще девственно чист, потому что проблемы и аргументы еще не сложились в надлежащее начало. Мне не понравилось, что меня прервали, потому что было уже далеко за полдень и декабрьские сумерки начали сгущаться. Я слишком хорошо знал, что на самом деле у меня недостаточно времени, чтобы закончить эссе, но я ничего не мог поделать. Синтия была слишком явно в бедственном положении, чтобы ее можно было прогнать.


"Ты слышал?’ - спросила она, бросаясь на кровать. ‘Они кого—то арестовали - это показывали по телевизору, в местной передаче после главных новостей. В газетах ничего нет — во всяком случае, в Observer, — но ведущий новостей сказал, что он находится под стражей со вчерашнего дня. Они обвинили его в нападении на вас, и было что-то неопределенное относительно возможности дальнейших обвинений.'


"Я знаю", - сказал я. ‘Вчера приходила женщина-полицейский".


"Что? Они никого ко мне не присылали, ублюдки. Я, полагаю, не в счет. Я всего лишь мать-лесбиянка".


"Все не так", - сказал я, слегка удивленный ее горячностью. ‘Они сказали мне, что он не убивал Джанин, что у него нерушимое алиби. Он признался в нападении на меня, но он был на работе, когда была убита Джанин. Остальные обвинения предъявлены за другие изнасилования. Женщина-полицейский сказала, что они все еще ждут проверки генетических отпечатков пальцев. Они, вероятно, никого не посылали к вам, потому что арест не имел к вам отношения — или имел отношение только в том смысле, что доказывал отсутствие связи между этими двумя делами.'


"О!’ - испуганно воскликнула она. ‘Я просто предположила... ты хочешь сказать, что все это было простым совпадением?" Эта мысль, очевидно, показалась ей ужасной. Я предположил, что ужас всего этого заключался не просто в ее выводе о том, что убийца все еще разгуливает на свободе, а скорее в том, что идея сложного совпадения зол казалась по своей сути жуткой и зловещей: неопровержимое свидетельство неумолимой злобности вселенной. Как и мои мама и папа, Синтия, несомненно, предпочла бы думать, что все, что пошло ужасно не так с миром, было действиями нескольких безумцев, которых нужно было только поймать и обуздать. Я мог понять их точку зрения.


Она снова вскочила, так же резко, как и упала, и просмотрела бумаги на моем столе.


"О Боже!’ - сказала она. ‘Ты работаешь! Как ты можешь? О, я знаю, что это правильно, единственное, что можно сделать, что жизнь должна продолжаться и что гораздо лучше что-то делать, чем хандрить, чувствуя себя ужасно, но я просто не понимаю, как люди могут. Хотел бы я быть хотя бы наполовину таким умным и наполовину таким сильным, как ты, — тогда, может быть, я бы просто не развалился на куски. Знаешь, честно говоря, я не думаю, что смогу продолжать... Я просто не думаю, что смогу это сделать. Я не знаю, смогу ли вернуться в Уомвелл-Хаус. Я боюсь этого... Я боюсь того, что со мной сделает само пребывание там. Я знаю, что оставаться в стороне ни в малейшей степени нехорошо, но я просто не могу справиться. Я просто хочу заползти в нору и никогда больше не вылезать. Я не знаю, как я собираюсь продолжать жить, не говоря уже о попытках продолжить с того места, на котором остановился. Я не думаю, что смогу продолжать в том же духе... все это слишком ужасно. Я чувствую себя так, словно все мое существование только что уперлось в кирпичную стену, и нет никакого способа на земле перебраться на другую сторону, даже если есть другая сторона, на которую можно перебраться...


"Я знаю, что я просто трусиха, и я знаю, что у кого-то ребенок умирает каждый день недели, в том числе у матерей-одиночек, и что они просто должны продолжать, и что они делают это, каким-то образом, но я не знаю как...


"Я имею в виду, как?"


Она снова рухнула на кровать, чересчур драматично. Она заплакала.


Я не знал. Я знал, что ей не следовало вываливать все это на меня, учитывая, что я был на десять лет моложе ее и сам только что выбрался из родительского гнезда, но я знал, что она, вероятно, тоже это знала и ничего не могла с собой поделать. В любом случае, хотя она и не знала этого, это была моя вина, по крайней мере частично. У меня был долг перед ней, моральное обязательство возместить ущерб, каким бы неадекватным он ни был, если я, возможно, смогу.


Я подошел, чтобы сесть рядом с ней, и обнял ее за плечи своей тонкой рукой. ‘ Все в порядке, ’ сказал я лицемерно. ‘ Просто выплесни все это наружу. Я знал, что это обычный совет. Я знал, что это было то, чего она ожидала. Лично я всегда чувствовал, что предубеждение людей против замалчивания вещей было глупо ошибочным. Я не верил, что "выпустить все наружу" вообще что-то решает или оказывает хоть малейший катарсический эффект. Идея была пережитком тех дней, когда врачи использовали пиявок, чтобы выпускать кровь из больных людей: бесполезное суеверие. Но я должен был сыграть свою роль. Я создал монстра, который убил ее ребенка; я был источником болезни, которая разрушила ее жизнь. Я должен был сделать то, чего от меня ожидали. Это не имело бы значения, даже если бы я хотел сказать: ‘Тогда умри! Не пытайся справиться! Убей себя!’ Я мог сказать только то, что сказал. Это было все, что позволяла ситуация.


Синтия, вероятно, чувствовала, что имеет право делать то, что делает, каким бы абсурдным это ни казалось кому-то, смотрящему со стороны, потому что обстоятельства были настолько экстраординарными — но на самом деле это было всего лишь усилением ее обычной жажды уверенности, ее аддиктивной зависимости. Теперь я мог видеть это, потому что я мог видеть, насколько похожим я был всю свою жизнь. Малдуриве была еще более неподходящей кандидатурой для меня, чем я для нее, но принцип был тот же. Теперь я понял, насколько сильной должна быть предполагаемая привязанность и сколько предполагаемой любви на самом деле требует утешения и добросовестного удовлетворения этого требования.


"Что ж, ’ сказала Синтия, когда наконец нашла в себе силы вытереть слезы, ‘ по крайней мере, я делаю свою практическую домашнюю работу, хотя и ничего не пишу. Как вы думаете, что сказал бы доктор Грей, если бы я вызвался продемонстрировать эмоции в действии вместо эссе?'


"Тебе нужно дать этому время", - сказал я ей добродетельно. "Твоя рана не такая, как моя — она не может просто зажить—


но ты должен жить, день за днем, пока не научишься делать это. Практика может не привести к совершенству, но она делает возможным. Это похоже на ученого, который должен научиться обращаться с вирусами или птицеедами; как бы трудно это ни было сделать, они просто должны достичь точки, в которой это станет возможным. Гил думал, что сможет это сделать, но когда его проверили... он вышел из-под контроля. Он не дал себе времени. Он позволил себе сойти с ума, и это безумие заставило его убить Джанин, а затем ему пришлось покончить с собой. Ты не должен позволить уничтожить себя. Это только усугубило бы трагедию.'


Она вырвалась из моих объятий. ‘ Ты этого не знаешь! - сказала она, глубоко потрясенная. ‘ Ты не должен так думать! Это не мог быть Джил!


Я действительно знал это, но я знал, что не было никакого способа объяснить это ей. Я задавался вопросом, хватит ли у меня сил вывести призрак Джанин Ли из пограничных земель, позволить Синтии увидеть ее; но я знал, что хорошего результата добиться невозможно. Даже если бы Синтия смогла принять то, что она видела, как реальность, даже если бы ей все объяснили и разъяснили, ей от этого не стало бы легче справляться, начинать болезненную работу по перестройке своей жизни. Ее трагедия была не из тех, которые знание могло бы смягчить.


"Я не знаю, что и думать", - сказал я ей, ложно ссылаясь на какое-то собственное внутреннее смятение, напоминая ей, что она была не единственной, кто понес потерю. Это требовалось от меня: я должен был проявить солидарность, как можно осторожнее дать понять, что мое внешнее поведение было всего лишь маской, скрывающей уныние и отчаяние, по крайней мере сравнимое с ее собственными.


"Почему?’ - прошептала она, продолжая игру. ‘Зачем ему это делать?"


"Он был очень расстроен", - сказал я ей. "Он испугался, что подхватил какой-то вирус из лаборатории—


напуган без веской причины, но, тем не менее, напуган. Потом на меня напали ... должно быть, от этого стало намного хуже. Он мог сойти с ума. Он мог сойти с ума окончательно. Так думает детектив-сержант. Это возможно. Я не знаю. Мы, вероятно, никогда не узнаем. Если он действительно это сделал, они никогда не смогут предъявить никому обвинения. Никто никогда не узнает наверняка.'


Я знал наверняка, но должен был притвориться сомневающимся. Я просто должен был, и это все, что от меня требовалось. Я ничего больше не мог для нее сделать, кроме как сыграть ту роль, которую она ожидала. Все, чего она хотела на данный момент, - это ухватиться за соломинку, за какое-то призрачное присутствие в ее жизни, которое позволило бы ей думать, что она не одна.


Когда она в конце концов ушла, то рассыпалась в извинениях за то, что прервала меня, за то, что выставила себя напоказ и за то, что вновь пробудила мои собственные проблемы. Мне показалось, что она извинялась — по крайней мере, косвенно — за состояние мира в целом, включая гражданскую войну в Азербайджане и возможную тепловую смерть вселенной. Я сказал ей, что это не имеет значения, что ничто из этого не имеет значения, и что если когда-нибудь ей что-нибудь понадобится, она всегда будет знать, где меня найти.


Все это было притворством, но в каком-то смысле это было правдой.


Когда я закрыл за ней дверь, что-то заставило меня протянуть руку и выключить свет. Делая это, я говорил себе, что, должно быть, что-то попало мне в глаза, заставляя меня стремиться к защитной темноте, но это тоже было притворством. Неизбежно, когда я снова повернулся лицом к окну, Малдуриве был там.


Я прерывисто выдохнул, слегка встревоженный, хотя и не был чрезмерно встревожен. Я ожидал увидеть его снова, по крайней мере, еще раз, теперь, когда я обнаружил и достиг места его упокоения. Я на мгновение задумался, пришел ли он с угрозами или мольбами.


"Я скучал по тебе, Энн", - прошептал он после долгого колебания. ‘Ты не можешь себе представить, как я скучал по тебе".


"Мир, ’ сказал я без тени юмора, ‘ полон крови. В моем нет ничего особенного".


Я не мог отрицать, что немного побаивался его. У него было достоинство и у него была сила — дары, которые я дал ему и которые теперь могут быть обращены против меня. Было бы легче противостоять ему на его собственной территории, где он был уязвим, особенно если бы он лежал неподвижно в своем гробу, беспомощный, как младенец.


"Ты не можешь причинить мне вреда", - сказал я ему, чтобы укрепить собственную уверенность. ‘Совы защитят меня. Ты сказал мне, что не можешь и не станешь защищать меня от них, но они сильнее. Они могут и будут защищать меня от тебя.'


"Я не хочу причинять тебе боль", - сказал он, протягивая обе руки, чтобы пригласить меня в свои объятия. ‘Я люблю тебя и всегда буду любить. Мы разделили нашу кровь и нашу сущность, ты и я. Как ты могла подумать, что я захочу причинить тебе боль? Я хотел, чтобы ты была едина со мной и моим видом. Я хотел, чтобы ты присоединился ко мне в пограничных землях, чтобы разделить жизнь теней. Мы могли бы охотиться и пировать вместе ... мы все еще можем, если только ты осмелишься прислушаться к своему сердцу. Совы солгали тебе, они извратили твой разум и настроили тебя против самого себя. Ты не понимаешь, что они с тобой сделали. Ты думаешь, это было совпадением, что человек с ножом напал на тебя? Они послали его. Они послали его заманить тебя в ловушку, передать на их попечение. Это не было случайностью, это был жестокий акт злого умысла. Как ты думаешь, почему я не смог тебе помочь? Ты думал, я просто испугался? Как я мог испугаться какого-то простого мешка с кровью, размахивающего ножом?


Если бы это было тем, кем он был, он бы ничего не значил для меня — я мог бы разорвать его на части и развеять его плоть по ветру. Но он был приманкой в ловушке, он был инструментом сов. Я даже не мог предупредить тебя. Но ты не обязан быть их созданием. У тебя есть выбор.


Ты все еще можешь слушать свое сердце. Мы можем снова быть вместе, ты и я. Нигде в мире ты не получишь настоящего удовлетворения, если у тебя не будет жажды утоления. Я думаю, ты знаешь это в глубине души. Ты знал это прошлой ночью, не так ли, когда пришел уничтожить меня и остановился на пороге? Тогда я понял, что совы не сделали тебя полностью своей собственностью. Не я создавал этот занавес из паутины — это сделали вы! Ты решил пробудить свои собственные сомнения, сыграть на своих собственных страхах, потому что ты знал, когда ты опустился до истинной сути своего существа, что ты и я все те же: мы оба ночные создания; мы оба охотники; мы оба одержимы голодом, который не может утолить ничто, кроме крови. Тогда я знал, что надежда еще есть. Я здесь, Энн. Не прогоняй меня. Не отвергай меня. Я люблю тебя. Ты не можешь себе представить, как сильно я люблю тебя. Совы не любят тебя - они неспособны любить, насколько мы с тобой это знаем. Они занимаются сексом на свой манер, но они не любят, не всем сердцем, не каждой клеточкой своего существа, как это делаем мы с тобой. Ты забыл, на что это было похоже? Я не верю, что ты это сделал или что ты когда-нибудь сможешь.


Я был твоим первым и единственным настоящим любовником. Позволь мне любить тебя, Энн. Уйди в тень, навсегда. '


Я поддался искушению. Это было неожиданно и тем более сильно из-за этого. Я чувствовал силу его убеждения. Я не знал, было ли то, что он сказал, правдой или ложью — что кто-либо из нас знает о тех причинах, которые, как предполагается, есть у сердца, но о которых логика ничего не знает?—


но в его голосе было что-то такое, от чего мне захотелось поверить. Его присутствие вернуло воспоминания, нахлынувшие на мой разум, наполнив его своего рода турбулентностью, которой я не ощущал с момента моего заключения в светлой клетке сов. И все же ... как я мог доверять ему?


"Совы опасны, Энн", - сказал он мне. ‘Они жестоки; у них нет чувств. Они крайне циничны. Они притворяются, что учат тебя мудрости, но на самом деле они всего лишь превращают тебя в свой инструмент. У них только разум, но нет сердца, только мысли, но нет эмоций. Они по-своему прекрасны, но они роботы, бесчеловечны, настроены против жизни. Если ты будешь делать то, чего они от тебя хотят, ты будешь все больше и больше походить на них. Ты станешь убийцей, Энн: яркой и порочной тварью, полной едкого огня и разъедающего блеска. Ты станешь разрушителем, тварью без сердца. Вы были увлечены их ярким экстазом, но все это просто шоу. Наш вид любви намного лучше: мягче, нежнее, глубже, осмысленнее. Ты поймешь это, на самом деле, если только прислушаешься к своему сердцу. Если ты только будешь сопротивляться очарованию сов, ты увидишь, что тебе действительно нужно, чего ты действительно желаешь, кто ты на самом деле.'


Я поддалась искушению. Все это было так соблазнительно, так успокаивало. Но у него больше не было силы пленить меня. Я больше не была готовой жертвой. Железо вошло в мою душу.


"Ты - своего рода болезнь, Малдурив", - услышал я свои слова голосом Джил! Голосовые связки принадлежали мне, и я чувствовал, как слова застревают у меня в горле, но голос определенно принадлежал Гилу. ‘Ты - открытая рана в душе, которую нужно прижечь и простерилизовать".


"Ты же не веришь в это, Энн", - сказал он, делая шаг ко мне. Он был очень существенным, очень плотным, несмотря на все это, он действительно был сделан из теней. Я знала, что если бы он схватил меня за волосы, а затем откинул мою голову назад, чтобы обнажить горло, он мог бы высосать всю кровь из моего тела так же легко, как Джил высосал кровь из тела Джанин. Я чувствовал, что нахожусь в смертельной опасности, и что единственный реальный выход, который у меня был, - это уступить, сказать: ‘Да, все в порядке. Сделай это. Любишь ты меня или нет, просто покончи с этим. У меня не было распятия, которым можно было бы помахать перед его лицом, или какой-либо веры в то, что это сработает, если я это сделаю. У меня были только моя сила и моя мудрость, подкрепленные совами. Когда враг был передо мной, нависая надо мной, как огромный черный паук, я не знал, хватит ли этих ресурсов. Но я не сдался. Я не уступил.


"Ты не выживешь, Малдуриве", - сказал призрак Джила откуда-то из глубины моего тела, где я предоставил ему место для обитания. "Вы можете быть поглощены и интегрированы в геном на чисто соматическом уровне; или вы можете быть уничтожены, искалечены и проглочены инструментами иммунной системы; но вы не сможете выжить".


"Я люблю тебя, Энн", - печально сказал Малдурив. ‘Я не хочу быть твоим врагом. Я только хочу любить тебя, быть с тобой. Что еще важно, Энн? Что еще есть, если у тебя нет любви?'


Я посмотрела в его красивое, наводящее ужас лицо. Он казался таким могущественным, и в то же время таким восторженно влюбленным. Как могло какое—либо лицо, задавался я вопросом - принадлежало ли оно идолу или мужчине — содержать такие противоречия? Как оно могло быть одновременно таким любящим и таким совершенно диким? И что же такое было во мне, что так страстно откликалось на это противоречие, что желало быть раздавленным, сломленным и высосанным досуха? Что во мне было такого, что стремилось к забвению, которое лежало по ту сторону его особого вида экстаза?


Возможно, подумал я, он был прав; возможно, я действительно любил его, и только его; возможно, мы были созданы друг для друга; возможно, совы не могли разлучить нас и никогда не должны были испытывать свое предательство на таких, как мы.


Но голос Джил нельзя было отрицать. Он заговорил снова, торжествующе. ‘ Ты просто болезнь, Малдурив. Скоротечное венерическое заболевание. Мы знаем, кто ты, и мы знаем, как тебя уничтожить.'


Я смотрела, как он растворяется во тьме, и слышала, как он кричал, растворяясь в бесконечных просторах пограничных земель: ‘Я люблю тебя, Энн. Я люблю тебя!"


Это должно было быть ложью, не так ли? Что еще он мог сделать, кроме как притворяться? Что еще ему оставалось?


Это должно было быть ложью.


OceanofPDF.com

12


Я был немного удивлен, когда Синтия пришла на урок в понедельник. Я сказал ей, что рад, потому что она явно ожидала какого-то поздравительного жеста с моей стороны. Я думаю, что настоящей причиной ее появления было то, что она думала, что это принесет ей здоровую меру одобрения со стороны всех заинтересованных сторон. Дэниел и доктор Грей были настолько любезны, насколько кто-либо мог разумно ожидать от них.


Я нисколько не удивился, когда доктор Грей пригласил Дэниела прочитать его эссе. Была молчаливо проведена невидимая черта, отделяющая тех, кому обстоятельства преподнесли в дар безмятежное существование, от двух сумасшедших женщин, которые упрямо настаивали на том, чтобы им перерезали горло и убили их дочерей.


Дэниел, очевидно, ожидал этой чести — или был напуган возможностью того, что ему придется терпеть учебник в одиночку — и сделал все возможное, чтобы написать эссе значительного объема, если не глубины. Нас развлекли краткой историей представления о разделенном "я", изложенной галопом. Это началось, как и большинство философских эссе, с Платона, который предположил, что человеческая душа должна быть чисто рациональной, но когда она оказывается заключенной в свою материальную оболочку, то волей-неволей оказывается связанной с иррациональными импульсами. Дэниел указал, что, с точки зрения Платона, это было не совсем прискорбно, поскольку некоторые импульсы были благородными — честолюбие, жажда власти, праведный гнев, — но остальные из этих страстных сил были "низшими" по натуре, их следовало бояться, презирать и дисциплинировать. Дэниел скрупулезно отметил, что такие низменные искушения, по мнению Платона, должны быть подвержены безжалостной тирании интеллекта. Из идеального общества, описанного в "Республике", поэты должны были быть изгнаны, потому что они ‘питали источник эмоций’, в то время как истинной целью цивилизованного общества должно было быть его осушение.


Дэниел заметил, что более умеренные взгляды последователей Платона обычно придерживались той же точки зрения. Аристотель чувствовал, что эмоции могут обогатить опыт, но также позаботился о том, чтобы провести различие между более благородными эмоциями и вульгарными страстями, связанными с основными телесными процессами, которые составляли ‘животную часть’ человека. Стоики в полной мере разделяли подозрения Платона, рассматривая страсти как возмущения разума, почти как разновидность психического заболевания. Эпикурейцы настаивали на естественности удовольствия и проповедовали своего рода гедонизм, но в их стремлении к удовольствиям не было вульгарности; они искали очищенный, скорее интеллектуальный вид радости, подходящий для знатоков, и одним из их девизов было ‘Ничего лишнего".


Для меня было очевидно, что Дэниел не очень одобрял стоиков или эпикурейцев, но он стал еще более презрительным, когда перешел к христианским философам, для которых страсти были искушениями дьявола и уступали им место самой сути греха. Он отметил, что Декарт считал страсти возбуждениями души, вызванными движением


‘животный дух", и что Спиноза, закладывая фундамент своей квазиевклидовой системы этики, принял как аксиому, что человеческая свобода основана на рациональной силе интеллекта, в то время как противодействующую силу эмоций следует рассматривать как обременительный вид рабства.


Слушая эту речь, я заметил, что Дэниел уже приобрел слегка снисходительный и презрительный тон, который философы иногда используют, обсуждая простых ученых. Его описание моделей конфликта между разумом и эмоциями девятнадцатого века отвергло идеи практиков как простое повторение идей, унаследованных от великих философов. Дарвин, который считал наши аппетиты и страсти частью нашего эволюционного наследия, действующими независимо от воли как "ненаправленный поток нервной силы", был отвергнут почти на одном дыхании с Фрейдом, который утверждал, что человеческое эго должно вести переговоры между двумя наборами противоречивых давлений и, по возможности, примирять их: анархический и аморальный пучок аппетитов, который является ид; и строгое и упорядоченное суперэго. Дэниел даже взял тайм-аут, чтобы врезать Хэвлоку Эллису, который выделил два "великих фундаментальных импульса", обеспечивающих ‘динамическую энергию’ всего поведения — голод и сексуальное желание, — и, подобно Фрейду, увлекся идеей, что последнее может быть легко преобразовано путем ‘сублимации’ в другие виды творческих усилий.


На протяжении всей истории этих дуалистических представлений о человеке, утверждал Дэниел, лишь горстка героев назначала себя поборниками страстей. Он одобрительно отзывался о Руссо, который твердо верил в благородство дикости и стал отцом культа чувствительности; но он приберег свою последнюю похвалу для более модной фигуры Жан-Поля Сартра, чья теория эмоций отказывалась описывать страсть в квазимеханических терминах, настаивая на том, что вместо этого мы должны рассматривать эмоциональный опыт как разновидность восприятия, характеризующегося


‘магическое’ мировоззрение, которое контрастирует с "инструментальным" мировоззрением, лежащим в основе нашего рационального и научного понимания, но также и дополняет его.


"С этой точки зрения, ’ заканчивалось эссе Дэниела, вероятно, взяв за основу цитату из того источника, который ему нравился больше всего, - мы видим мир двумя способами, которые пересекаются, но никогда не достигают полного фокуса: мы видим мир объектов, которыми можно манипулировать, и мир объектов желания. Эти два мира по-разному концептуализируются и по-разному оцениваются, и хотя мы живем одновременно в обоих, мы не можем в большей степени загнать свой опыт в репрессивную экзистенциальную смирительную рубашку, которая признает только одну форму восприятия, чем мы можем разделить себя на двух разных личностей. Вместо этого наша задача - достичь максимально возможного компромисса, улучшающего жизнь.'


Мне очень понравилось эссе, но я предполагал, что доктору Грею оно не понравится. Я знал, что он категорически не одобрял Руссо и что если когда-либо и был человек, который всем сердцем верил, что идеальное состояние души должно подчиняться бескомпромиссной тирании разума, то это был доктор Грей.


На этот раз, однако, он не стал опровергать аргументы Дэниела хитрыми, многозначительными вопросами.


Вместо этого он предпочел указать, довольно осторожно, что Дэниелу почему-то не удалось включить соответствующие идеи Ницше, чье противопоставление ’аполлонических" и "дионисийских" элементов греческой трагедии было заимствовано более поздними авторами для описания этапов, через которые могли проходить целые культуры, в одной стремящейся к господству спокойного разума, в другой - к дикому отказу от экстаза. Доктор Грей скрупулезно заметил, что Ницше в своей более поздней работе утверждал, что связь между двумя тенденциями может быть скорее взаимодополняющей, чем конфликтующей.


К этому времени Синтия была полностью в замешательстве, и даже я, взявший на себя труд прочитать соответствующие главы из книг, которые я позаимствовал в библиотеке, чувствовал, что мои ресурсы исчерпаны до предела. Мне не удалось продвинуться намного дальше идей Спинозы, который, как мне казалось, не заслуживал быстрого увольнения Дэниела как еще одного скучного дуалиста. В моем собственном эссе цитируется неодобрение Спинозы теми, кто ‘предпочитает скорее злоупотреблять и высмеивать эмоции и поступки людей, чем понимать их’, и его решимость исследовать и объяснить ‘те вещи, против которых они кричат как против разума, как о тщетных, абсурдных и отвратительных". Мое эссе завершилось утверждением Спинозы о существенной естественности эмоций и его заявлением о том, что "в природе не происходит ничего, что можно было бы отнести к ее недостаткам". Но это было не то направление, в котором выбрал доктор Грей.


"Идея эмоций, ’ заметил он, - неразрывно связана с вопросами моральной ответственности.


Иногда нам бывает стыдно за свои желания и поступки, и мы пытаемся отречься от них. “Я просто ничего не мог с этим поделать”, - говорим мы. “Я был подавлен. Меня охватила слепая ярость; я влюбился; меня сковал страх". Мы воспринимаем свои эмоции как то, что с нами происходит, а не как то, что мы делаем, и поэтому они становятся оправданиями наших неудач.'


"Но это правда", - с горечью сказала Синтия. ‘Такие вещи просто случаются с нами. Некоторые вещи просто накапливаются внутри нас: гнев, горе, страх. Это не то, что мы выбираем. Даже любовь - это не то, что мы выбираем. Возможно, мы сможем в какой-то степени контролировать их, взять под контроль, действовать вопреки им, но это только доказывает, что они там — что для их подавления требуются огромные усилия.'


Я заметил, как беспокойно забегали глаза доктора Грея. Он не хотел давить на Синтию. Он боялся сдерживаемых внутри нее эмоций — боялся, что все, что он может сказать, может подтолкнуть ее к слезам, истерике или слепой ярости.


Ситуация была, мягко говоря, ироничной.


Его мерцающий взгляд, наконец, остановился на мне. В нем не было ни приказа, ни мольбы — только надежда. Он хотел, чтобы его выгнали. Он хотел переложить ответственность на меня.


"Я думаю, - начал я, не решаясь дать себе время, чтобы это стало правдой, - что нам нужно спросить, где именно там находится. Являются ли наши эмоции частью нас самих или они находятся вне нас, осаждая крепость разума? Ответ на этот вопрос зависит от того, какое у нас есть определение "я". Что именно я подразумеваю под “я"? Что включает в себя “Я” и что я исключаю из своей концепции "я"? Если я скажу, что я всего лишь рассуждающая часть моего разума, которая постоянно находится в состоянии войны с животными страстями, не провожу ли я довольно примитивное и, вероятно, неоправданное различие между моим разумом и моим телом?


Платон и Декарт были счастливы сделать это, представив бессмертную душу, временно привязанную к телу, но я не знаю ...'


На этом я остановился. Я знал, что сделал достаточно. В философии честное и четко сформулированное сомнение всегда достойно уважения.


"Это верно", - сказал Дэниел. ‘Мы должны избавиться от такого рода вещей. Мы не можем отречься от своих чувств, просто определив себя так, чтобы исключить их".


"Это только запутывает проблему", - пожаловалась Синтия. ‘Какое отношение к этому имеет отречение? Мой гнев - это мой гнев, мое горе - это мое горе, но это то, что я не могу не чувствовать. Это то, что никто не может не чувствовать, когда происходят события, которые их вызывают. Лучшее, что вы можете сделать — самое лучшее - это пытаться продолжать, несмотря на это, и это нелегко. Иногда это просто невозможно


...'


Я понимал, что философия не слишком поможет Синтии. Доктор Грей не мог сказать ничего такого, что заставило бы ее почувствовать себя лучше, и хотя он не мог сказать ничего, что заставило бы ее почувствовать себя лучше, что бы он ни сказал, это неизбежно показалось бы неуместным. Она была слишком эмоциональна, чтобы рационально рассуждать о своих эмоциях. В каком-то смысле это было почти смешно, но слишком серьезно, чтобы смеяться.


Доктор Грей снова посмотрел на меня, потому что я плыл по тому же ручью, что и Синтия, но не совсем без весла. Я был тем, кто мог облегчить ситуацию. Я был единственным, кто мог говорить так, чтобы мои слова не были истолкованы как своего рода личная атака, направленная на обесценивание и очернение ее опыта. По сути, у меня было право и ответственность говорить все, что приходило мне в голову, чтобы залечить зияющую брешь, которая образовалась между нами четырьмя, потому что философия, какими бы ни были ее интеллектуальные достоинства, не была лекарством от состояния Синтии.


"Дело в том, ’ сказал я более неопределенно, чем я мог надеяться, ‘ что у нас есть представление о себе как о связном, организованном целом. Даже если мы принимаем идею внутреннего конфликта, мы хотим видеть его в терминах определенного содержания противоположностей, как футбольный матч. Иногда эмоции выигрывают со счетом три-ноль, иногда разум переводит игру в дополнительное время и в конечном итоге выигрывает по пенальти. Возможно, оба взгляда на это слишком простодушны. Возможно, это не разум против эмоций, или суперэго против ид, или порядок против хаоса; в конце концов, все эти идеи являются продуктами самого разума — все они предвзяты, все замкнуты. Как мы можем описать себя и увидеть себя такими, какие мы есть, когда мы все время внутри самих себя? Как мы можем выйти за пределы самих себя, чтобы увидеть себя как объекты?


На прошлой неделе я разговаривал с профессором Вайнерсом о том, что Гил записал в своем блокноте. Это просто научная фантастика, совершенно недоказуемая, но она заставила меня задуматься. Мы думаем о себе — о нашем сознательном "я"—


как естественное и неизбежное продолжение нашего мозга. Мы предполагаем, что наш мозг, в отличие от мозга животных, достаточно сложен, чтобы генерировать сознательный разум, и что это все, что от него требуется.


Предположим, однако, что это верно лишь отчасти. Предположим, что сознание - это совместная работа, нечто такое, что возникает в мозге только потому, что он заражен внешними агентами: вирусами, скажем, или бактериями, или другими вещами, которые не являются просто частями клеток нашего собственного мозга, определяемыми нашими собственными генами, но на самом деле являются просто паразитами. Предположим, что сознание, даже самое спокойное и философское, гораздо больше похоже на бред, чем мы когда-либо представляли. Что, если сам разум - это просто своего рода инфекция, с которой наш организм иногда может бороться, так что мы становимся аутистами или кататониками, но которая также иногда может усиливаться в результате новых и более серьезных инфекций? Что, если наше восприятие мира — не только наше представление о том, как выглядят вещи, но и наше представление о том, что существует, а чего нет, и наши представления о причине и следствии — может быть кардинально изменено изменениями в популяциях инфекционных агентов, которые кишат в нашем мозгу, вовлеченных в постоянную борьбу за существование и, следовательно, в процесс естественного отбора, который неизбежно приводит к эволюции разума?'


"Вы хотите сказать, что каждая эмоция может быть просто вирусом, вроде головной простуды?’ - спросил Дэниел, излучая презрительное изумление и выдавая свою прискорбную неспособность мыслить иначе, чем самыми грубыми терминами, когда у него не было учебника для плагиата.


"Нет, Энн не это имела в виду", - сказал доктор Грей, который, как и следовало ожидать, сообразил быстрее. ‘То, что она на самом деле сказала, гораздо интереснее. Каждый конкретный орган в нашем организме вырабатывается в результате совместной работы тысяч генов; если то, что предполагает Энн, верно, то каждая идентифицируемая эмоция может быть вызвана совместным действием многих факторов. Таким образом, модификация любого из агентов может вызвать модификацию эмоций. Он больше ничего не добавил: ни критики, ни возражений. Он был готов дать волю фантазии ради развлечения и ради того, чтобы дойти до конца отведенного часа без того, чтобы кто-нибудь разрыдался.


"Разум тоже", - сказал я. "Возможно, все боги, которых люди когда-то считали само собой разумеющимися, на самом деле были доступны их сознанию как объекты восприятия. Возможно, все религиозные войны были просто соревнованиями между заболеваниями мозга. Возможно, когда-то мир действительно был полон монстров: призраков и вурдалаков, вампиров и оборотней. Возможно, это будет снова, если так решит естественный отбор. Возможно, скептицизм, атеизм и рационализм — это всего лишь временная простуда в голове, от которой все наши бедные мозги со временем оправятся - за исключением тех из нас, кто от них умрет. Возможно, вопросы о том, можем мы или не можем контролировать свои эмоции, или должны мы или не должны уметь, или в какой степени это то, что с нами происходит, в отличие от того, что мы делаем, справедливы ... симптомы. Возможно, все наши учебные пособия и все наши мечты - это просто разные отражения борьбы за существование наших внутренних паразитов. Я думаю, именно этого Гил и добивался в заметках, которые он делал в своей лабораторной книге.'


Все это было открыто для остроумных высказываний, но я не особенно волновался. Никто не собирался быть настолько бесчувственным, чтобы с едким сарказмом указать, что это были идеи мужчины, покончившего с собой, переданные его взбалмошной подружкой. Двое невозмутимых мужчин не собирались топтать могилу Джил и мои чувства, так же как они не собирались топтать могилу Джанин и чувства Синтии. Только Синтия имела право наносить мне удары, и у нее не было сил, чтобы засчитывать свои удары.


"Все это чепуха", - беспомощно сказала Синтия. ‘Все это просто глупые разговоры, и это не помогает. Это не помогает!’ Ее голос был почти жалобным, но она не собиралась плакать. Она не собиралась срываться и ставить всех нас в неловкое положение. Она просто жаловалась, что для нее дела не становятся лучше. Для нее это было не так. Но для меня...


Синтия, конечно, была совершенно права, но она также была и совершенно неправа. Я прекрасно понимал, что все это может быть чепухой, фантазией и безумием; но она была совершенно неправа, говоря, что это не помогло.


Это помогло мне.


Больше, чем что-либо, о чем когда-либо думал Платон, или Спиноза, или Ницше, или кто-либо другой, то, что написал Гил, и что профессор Вайнерс объяснил в своей нерешительной манере, действительно помогло мне понять, ухватиться за вещи. Все это помогло мне понять не только то, что уже произошло со мной, но и то, что еще может произойти в будущем. Это помогло мне понять, какие амбиции я мог бы лелеять и какую жизнь я еще мог бы вести в пограничных землях, где летучие мыши летают в темноте, а совы прячутся при свете.


Это помогло мне, неизмеримо и незаменимо, быть самим собой.


OceanofPDF.com

13


Когда в конце концов пришло время завершить работу, которую я должен был сделать, я был готов морально и физически.


Было так легко раствориться в тени и пройти сквозь нее, чтобы оказаться по другую сторону, что это стало приятным опытом. Когда я оказался под усыпанным звездами небосводом, в зловещем красном сиянии потустороннего солнца, я почувствовал, что возвращаюсь домой, в страну, где я жил до того, как мое зачаточное сознание отправилось в свое беспокойное путешествие в мир времени и материи. Я чувствовал, что действительно принадлежу к этому теплому, влажному миру — что он был и всегда был единственной настоящей утробой и источником всего моего опыта.


Дом, наполовину превратившийся в руины, теперь был цел, его башни блестели в многоцветном свете, падавшем с переполненного людьми неба. Его стены были такими же серебристо-яркими, как пески далекой пустыни, за исключением тех мест, где они были увиты зеленым плющом, тени которого были фиолетовыми и синими. Древние идолы смотрели на это теперь с завистью, их свиные лица были огорченными и несчастными.


Дверь дома больше не была прогнившей; она гордо и упрямо возвышалась в своей огромной арке, ее выветренный дуб был крепким, как камень, и усеян хромированными стальными болтами. Она легко открылась передо мной и так же легко закрылась за моей спиной. В верхних комнатах и коридорах больше не было темноты и уныния; свет лился в них через огромные створчатые окна. В стену рядом с дверью был вделан прочный крюк, от которого моя неразрывная нить все еще тянулась в подвалы внизу, отмечая маршрут, по которому я должен был следовать. Внизу все еще ждала тьма, и даже хуже, чем тьма, но теперь я был вооружен и бронирован. В левой руке я держала заостренный кол, который захватила с собой, чтобы вонзить в сердце моего бывшего любовника Малдуреве, чтобы навсегда приковать его к шелковому тюфяку его узкой кровати.


Я знал, чего ожидать, и не боялся. Я пришел не один и знал, как наилучшим образом использовать имеющиеся в моем распоряжении силы.


Мой последний спуск в лабиринт был в некотором смысле намного хуже первого. Когда я пришел сюда в первый раз, мое нежелание столкнуться лицом к лицу с действительным содержанием моего внутреннего мира многое скрывало за стенами, изгибы и повороты которых я старательно прослеживал. Тогда в коридорах не было никакой жизни, кроме самой низменной: плесени и ржавчины, простых пятен на стенах, которые когда-то были отбелены эмульсией. Теперь даже сами стены выглядели живыми.


Они обладали бесчисленными руками, которые иногда тянулись ко мне, и ртами, которые ухмылялись и пускали слюни, когда я проходил мимо. В каждом углу были глаза, которые злобно смотрели на меня, когда я приближался и проходил мимо. Большинство этих рук, ртов и глаз были моими собственными, и их можно было узнать, но были и другие выступы различных насекомых и моллюсков: щупальца и свисающие антенны.


Все лица, которые я раньше видел высоко в горах и скрывавшиеся в вулканических трещинах равнины, теперь старались пялиться на меня везде, куда падал свет моего факела, как будто намеревались запугать меня мерзкими гримасами и похотливыми ухмылками. Но и здесь они, казалось, слишком хорошо осознавали собственное бессилие, сожалея об утрате той скрытой угрозы, которая когда-то вынудила меня спрятать их. Теперь я знал, чему научили меня совы. Я мог бы приручить их и победить их всех, если бы только мог взглянуть в их бесчисленные лица и узнать их такими, какие они есть.


Это были болезни моей души, но они были продуктом моей собственной природы: понятной, объяснимой, ответственной.


Многие рты были неспособны говорить, а те, что обладали властью, говорили только на языке оскорблений: Сука! Шлюха! Пизда! Они не могли спорить со мной; им нечего было сказать умного. Я больше не мог чувствовать силу обвинений, которые были их единственным средством защиты. Я больше не мог чувствовать ужас от их грязных подтекстов.


Рукам иногда удавалось схватить меня за лодыжки или дернуть за волосы; щупальца и антенны иногда ухитрялись погладить мое лицо со скользкой нежностью или жгучей остротой. Я презрительно отмахнулась от них. Я больше не хотела набрасываться на себя, срывать струпья своей вины и стыда. Я без колебаний прошел через все это, даже через самое худшее. Я больше не хотел, чтобы что-то утаивалось. Я не хотел, чтобы что-то опускалось, стиралось или подавлялось. Я хотел пройти через все это так долго, как только это могло оказаться необходимым. Я хотел добраться до сути вещей, не прячась, не прокрадываясь и не становясь каким-либо образом скрытным. Если я действительно был болен, то я хотел заболеть, сгнить и быть проклятым. Я чувствовал, что мудрости сов было достаточно для достижения любой цели.


Я следовал по маршруту, обозначенному шелковой нитью, которая тянулась передо мной и позади меня. Я никогда не был полностью уверен, что она сможет противостоять разъедающему вниманию существ, мимо которых я проходил, но я был достаточно уверен, что я не хочу и не могу попасть в ловушку, потому что болезненность моего собственного внутреннего существа не имела достаточной силы, чтобы раздавить меня, разрезать на ленты или высосать кровь из моего тела и костный мозг из моих костей. Только другие могли так поступить со мной; я не был готов поступить так с самим собой — и в этом конкретном регионе пограничья мне нечего было бояться, кроме самого страха.


Моя уверенность не была признаком того, что я был полностью во власти сов. Теперь, когда я был свободен от клетки света, я чувствовал себя вполне оправданным, высказывая оговорки по поводу некоторых их предписаний. Я, например, не думал, что это правда, что все мы сами себе злейшие враги. Только некоторые из нас такие. И я думаю, что нам — тем из нас, кто является самими себе злейшими врагами, — повезло, потому что нам не нужно выходить за пределы самих себя, чтобы победить наших врагов, или, по крайней мере, иметь шанс. Те люди, у которых есть враги хуже, чем они сами — голод, рак, ненависть палачей, — не имеют иного выхода, кроме милосердия перед лицом страшных невзгод и надежды на чудесное освобождение; но те из нас, кто отягощен нашими собственными химерами, искалечен нашими собственными сомнениями и страхами, уже владеют ключами от наших собственных тюрем. Тот факт, что есть другие заключенные, у которых нет ключей от своих проблем, делает тем более необходимым, чтобы те из нас, у кого они есть, совершили побег. Таким образом, есть шанс—


какими бы стройными мы ни были, мы можем стать чудом, в котором нуждаются другие: землепашцами, сестрами милосердия, освободительницами.


Видите ли, просветления сов само по себе недостаточно — но без него ночь будет длиться вечно, и звезды будут падать с неба, как перезрелый и гниющий инжир.


Как бы то ни было, только некоторым из нас приходится идти в пограничные земли, чтобы спастись, и только некоторые из нас могут спастись, даже если мы это сделаем, но те, кто должен и может, должны это сделать. Я должен был. Я мог. И поэтому я сделал.


Я не говорю, что мне не было страшно, но если ты не боишься, как ты можешь быть героем?


Со временем, когда мои ноги достаточно сильно болели, а жажда, сжигающая внутренности, была достаточно яростной, и мое лицо было достаточно исцарапано, а глаза достаточно покраснели, я снова подошел к порогу, на котором колебался: открытому дверному проему, затянутому сеткой из паутины, которая дразнила меня своей бестелесностью, в то время как их темные и ядовитые прядильщики подстерегали меня в засаде.


"На этот раз, ’ сказал я им голосом Гила, ‘ этого будет недостаточно. На этот раз я добьюсь своего".


Пауки беспокойно зашевелились. Тени за порталом были еще более беспокойными, как будто они уже чувствовали зарождение паники.


Я знал, что делать; я все продумал. Кому-то, я полагаю, это показалось бы очень обычным ответом, возможно, даже трусливым, но мне он не показался совсем уж неуместным. Видите ли, мы должны использовать ресурсы, которые нам даны. Нет ничего плохого в том, чтобы использовать возможности, заложенные в несправедливости, которую мы находим в мире. Нет ничего плохого в том, чтобы призвать на помощь кого бы то ни было, что бы ни было готово прийти тебе на помощь. Ты должен разыгрывать карты, которые тебе сдают, включая черных тузов.


Я опустился на колени, и меня намеренно вырвало. Я изо всех сил держался за свой раздутый живот скрюченными руками и как можно шире открывал горло, изо всех сил пытаясь извергнуть содержимое моего больного, напряженного желудка. Это было нелегко. Воспитать его было далеко не так просто, как принять, и это совсем не доставляло удовольствия, но я это сделала. Я почувствовал, как он течет из извилин моего кишечника и желудка в пищевод и вверх по моему узкому горлу. Сейчас он был не намного тверже, чем тогда, когда я впустила его, но все равно я давилась и ахала, когда он хлынул в мой рот и вышел в мир. Он казался абсолютно огромным, и, казалось, не будет конца его извивающемуся исходу.


Я полагаю, это было своего рода рождение; или перерождение. Боль от этого заставила меня почувствовать себя так, словно меня грубо разрубили надвое, но в конце концов призрак Гила вышел, весь мокрый от моей крови, готовый и жаждущий сделать то, что от него требовалось. Он встал, высокий, сильный, полный праведного гнева, и рассмеялся. Он ничего не сказал, но рассмеялся так, словно испытывал истинное наслаждение от того, что находится в этом мире и способен действовать.


Без малейших колебаний он прыгнул в развевающиеся сети из паучьего шелка, смеясь еще более оглушительно, когда рвал их своими лихорадочными пальцами.


Пауки набросились на него своими черными и ужасными полчищами, жаждущие его уничтожения. Они извергли в него свой яд, а также свои пищеварительные соки. Пауки могут питаться только тем, что они сначала превращают в жидкость; они должны приготовить медовуху, которую хотят выпить. Но Гил был порождением царства теней, и прочность, которую я ему подарил, была неподкупна таким убогим и угрюмым монстрам, как эти. Двигаясь со скоростью молнии, он хватал пауков одного за другим, когда они оказывались в пределах его досягаемости, и запихивал их в рот, проглатывая быстрыми, жадными глотками.


Трапеза заняла не несколько минут, потому что их было так много, но я мог вынести ожидание. Мне было приятно видеть его таким счастливым и видеть, как он жирнеет на плоти арахнида.


Пауки никогда не смягчались в своем нападении. Они никогда не поворачивались, чтобы убежать и спрятаться. У пауков нет ни храбрости, ни трусости; они пленники инстинктов. Ничто не тревожит и не освещает то темное бессознательное, которое у них вместо истинного разума. Для существ такого рода нет разницы, хищники они или добыча. Они, в конечном счете, просто инструменты нитей ДНК, которые их создали: совместные усилия сообществ вирусов; принесенные в жертву пешки в вечной игре эволюции. У них вообще нет шансов против настоящего Игрок.


Когда пир закончился, смех Гила превратился в хихиканье, и он предусмотрительно отступил в сторону, жестом приглашая меня переступить порог. Когда я проходил мимо него, он поклонился, как паж, но последовал за мной достаточно быстро, горя желанием повеселиться с тенями.


Я прошел в центр комнаты — в самое сердце сокровенного святилища моего существа. В правой руке я все еще держал факел, в левой - кол. Я знал, что тяжелый факел легко заменит молоток. Я чувствовал, что есть определенная закономерность в использовании моего источника освещения в качестве инструмента двойного назначения, в том, что я собираюсь нанести смертельный удар лучом чистого белого света.


Малдурив лежал в своем гробу, как я и предполагал. Он тоже был пленником своей натуры, пленником своей роли, беспомощным орудием легенды. Вампиры связаны воображением своих создателей и могут получить лишь частичное освобождение благодаря изменениям своих призывателей. В конце концов, они могут быть только теми, кто они есть. Они могут умереть только так, как должны, потому что они не люди. Они не играют никакой роли в обманчивом, но неизбежном процессе, которым является прогресс разума.


Когда я приставил острие кола к его сердцу, он проснулся. Я знал, что он проснется. Я хотел, чтобы он проснулся. Я хотела, чтобы мы могли смотреть друг другу в лицо, быть честными в наших отношениях, понимать, почему все должно было быть именно так. Я хотела иметь возможность пожалеть его.


Он протянул правую руку и нежно погладил меня по щеке.


"Моя дорогая Энн, ’ сказал он, - тебе не нужно этого делать. Извращенно утверждать, что каждая должна убивать то, что любит. Ты любила меня, Энн, всем своим сердцем и знала, что я люблю тебя. Тебе было все равно, что я рожден из теней и остался порождением тьмы. Это было частью того, что ты любил во мне, я знаю. Это было то, что волновало тебя: экстаз безрассудной капитуляции: неустанный прилив нетерпеливой, невинной крови. Еще не поздно простить и забыть, Энн. Еще не поздно выбрать свой путь. Мы можем охотиться вместе, ты и я. Мы можем разделить вечность.'


Гила больше не было внутри меня. Я не мог говорить его голосом. Я не мог разговаривать с Малдуривом так, как это делал Гил, потому что я так и не научился видеть его таким, каким видел Гил. Я всегда смотрел на Малдуриве с любовью и думал о нем с нежностью.


Но он подвел меня.


"Я должен идти своим путем", - сказал я ему. ‘Мне жаль, но так оно и есть. Я хотел бы просто уйти, но не могу. Ты - часть меня, и я должен овладеть тобой, если хочу когда-нибудь стать свободным.'


"Не делай этого, Энн", - сказал он. Не было похоже, что он просил или умолял. У него все еще было достоинство, и у него все еще был стиль. ‘Подойди ближе и дай мне попробовать твою кровь. Дай мне напиться в последний раз’. Произнося это, он улыбался с заговорщицким лукавством. Он знал, что я достаточно хорошо знаю, насколько фатальным было бы такое соглашение.


"Я не хочу, чтобы ты ненавидел меня", - сказал я ему. ‘Я не хочу, чтобы ты злился. Я хочу, чтобы ты понял.


Я знаю, как сильно ты боишься сов, но я такой и есть на самом деле. Во всяком случае, во мне гораздо больше совы, чем летучей мыши. Света во мне гораздо больше, чем тьмы. Мне нужен свет, любовь моя. Мне нужны просторы реального мира, зимний холод и комфорт ясности. Если ты действительно любишь меня, ты отпустишь меня добровольно. Если ты действительно любишь меня, ты пожертвуешь собой ради меня сейчас и искупишь тот факт, что подвел меня раньше.'


Он отдернул руку, как будто я причинила ему боль.


- При чем здесь любовь? ’ с горечью спросил он. ‘ Это просто слово, которое мы используем, когда пытаемся заставить людей делать то, что мы хотим. Это ничего не значит.'


"Да, это так", - сказал я ему. ‘Я любил тебя, и ты любил меня, и это все, что у нас осталось".


"Это не имеет смысла", - пожаловался он. Для него это было невозможно. Он был родственником ядовитых пауков, свиных лиц и грязных ртов. У него не было мудрости сов, которая помогла бы ему понять. Не важно, как сильно я пытался заставить его понять, он не мог и не хотел видеть смысла. Если бы он мог, то вскочил бы со смертного одра, чтобы перегрызть мне горло и напиться моей жидкой души. Но он не мог. Он был пленником легенды.


В легендах у зла всегда есть критический момент уязвимости, когда оно обнажено перед смертоносной силой бога из машины. Это было именно то, что я держал двумя руками, бога в правой и машину в левой. Все, что было необходимо, - это свести их вместе, нанести один последний, смертельный удар.


Малдурив в панике огляделся. Он умолял тени о помощи. Он ожидал, что другие из его собственного вида вырвутся из беспокойной тьмы: непреодолимый легион упырей и гоблинов. Но где бы ни были тени, Джил была там же. Он танцевал, смеялся и валял дурака так, как никогда не валял при жизни. Он был воплощением калифорнийского солнечного света, всей калифорнийской непочтительности. В бездонной глубине моего существа он был неуничтожим.


"Все это не имеет смысла", - снова в отчаянии сказал Малдуриве. Это был последний и самый слабый аргумент в мире, и он был неправильным. Этому меня научили совы. Вещи всегда имеют смысл. Тебе может не всегда нравиться тот смысл, который в них заключен, но они всегда имеют смысл, если только ты сможешь представить их в правильном свете.


"Неважно, есть в этом смысл или нет", - сказала я ему. ‘Просто скажи мне, что любишь меня. Скажи мне, что ты понимаешь, что я должна сделать. Солги, если придется. Просто скажи мне.'


"Я люблю тебя", - еле слышно произнес он.


Я изо всех сил ударил рукояткой факела по концу кола. Он легко вошел внутрь, войдя между ребрами Малдуреве, пройдя навылет через сердце и левое легкое. Вампир ахнул, словно от изумления, а затем улыбнулся.


Он ахнул, я полагаю, от огромного удивления и небольшого восторга, и улыбнулся с большей, чем просто благодарностью. Он, наконец, потерял суровую и стерильную девственность своей нежити. Я, с другой стороны, испытал огромное чувство облегчения и умиротворения.


Мрачная комната наполнилась белым светом, и совы наполнили воздух своими хриплыми торжествующими криками.


Все было кончено. Кризис миновал.


Я был свободен.


Затем, заслонив глаза от ослепительного света, я снова протянул левую руку. Я взялся за конец кола, который я вбил в сердце Малдуриве, и медленно вытащил его. Свет, который вызвал сов, мерцал и вспыхивал, как молния во время грозы. Совы визжали и вопили, весь их триумф превратился в ярость.


"Нет!’ Взвыла Джил. ‘Нет! Нет! Нет!"


Они не понимали.


Я положил руку на рану, которую нанес в сердце Малдуриве: рваную, зияющую рану, из которой отвратительным красным потоком хлестала кровь. Ладонью я остановил поток, и когда поток замедлился до тонкой струйки, я протянул руку через рану к разрушенному сердцу вампира. Я начал нежно и успокаивающе массировать ее и почувствовал, как плоть начинает расплавляться под моими волшебными прикосновениями.


Он не был мертв. Вампиров на самом деле нельзя уничтожить, их можно только изгнать из мира, заставить лежать тихо и бессильно в гробницах тени. Вампиры всегда могут вернуться. Они также могут трансформироваться.


Нет ничего неподвластного трансформации. Ничто и никогда не может быть. Изменение, а не смерть, - это единственная определенность в жизни. Мы не рассыпаемся в прах, как притворяются богобоязненные; наша плоть становится плотью других и может со временем вернуться на круги своя, чтобы снова воплотиться в человеческих существах. Ничто никогда не теряется, пока жизнь продолжается.


Силой, которую он сам дал мне, я исцелил сердце Малдуриве. И мудростью, которую начали передавать совы, я исцелил его душу. Когда я в конце концов убрал руку, я низко склонился над его колыбелью и предложил ему свое горло. Я предложил ему выпить моей крови, чтобы он снова стал целым, чтобы он мог начать расти.


Я не боялся.


Я не боялся смерти, и я не боялся голода. Я всем сердцем верил, что знаю, что делаю. Малдуриве любил меня, а я любила его. Я вызвала его из теней в своей душе и приняла его радушно. Как я могла предать его сейчас? Как я могла использовать свою силу, чтобы стереть его из своего существа? Как я могла стереть его из памяти, когда он написал свое имя у меня на сердце?


В конце концов, я позволил всему этому случиться. На меня не действовали никакие магические чары, и я не был загипнотизирован. Не было смысла скрывать проблему. Я позволила этому случиться, потому что хотела его больше всего на свете. Теперь он был частью меня.


Он был частью меня, всегда и навеки.


Последствия:


Реабилитация


OceanofPDF.com

1


Я знал, что это будет большая работа и большие перемены, но это было то, что я хотел сделать. Это было единственное, что я хотел сделать. У меня были все основания считать, что это важная работа, и что никто не имел большего права участвовать в ней, чем я. Я думаю, профессор Вайнерс тоже это знал, когда впервые заговорил со мной о такой возможности. Тогда я еще не сдавала экзамены, но правила гласили, что я должна была заполнить анкету заранее, и он сразу же вызвал меня на собеседование.


"Обычно я бы искал кого-нибудь со степенью в области биологических наук для выполнения такого рода аспирантской работы’, - сказал он. ‘Это, конечно, не является требованием департамента, но это не относится к делу. У тебя даже нет пятерки по психологии, не говоря уже о биологии. Я не говорю, что ваша степень по философии стоит меньше, чем степень по биологии, в абстрактных терминах, или даже что это не имеет отношения к делу, но вам пришлось бы много читать по биохимии. Вам, вероятно, придется пройти несколько курсов бакалавриата наряду с любыми исследовательскими проектами, за которые вы брались. Это было бы нелегко.'


"Я знаю, за что бы я взялся", - заверил я его. ‘Но я защищаю диссертацию бакалавра по философии биологии, и я проделал большую работу над курсом философии разума. Я понимаю, что работа, которую вы выполняете в лаборатории, очень практична и приземленная, но ее последствия таковыми не являются. Я хочу работать на стыке философии, психологии и биохимии, а продвинуться в академические границы такого рода можно, только начав с одной дисциплины и позже перейдя к другим. Я знаю, что мне предстоит наверстать упущенное в работе над книгами, но я горю желанием это сделать.'


"Твои рекомендации очень хороши", - признал он. ‘И я полагаю, что любой, кто может разобраться в аргументах в учебниках философии, обладает достаточными навыками чтения, чтобы справиться с любой книжной работой. При условии, что вы получите достаточно хорошую степень, мисс Шарет, я думаю, что был бы счастлив рекомендовать факультету принять вас на работу. В конце концов, здесь не совсем очередь из высококлассных специалистов с хорошими степенями по биохимии, ожидающих встречи со мной. Все компетентные биохимики, которых мы выпускаем в наши дни, хотят заняться биотехнологиями и разбогатеть как генные инженеры - не то чтобы я мог винить их за это. Прошло два года с тех пор, как у меня были деньги, чтобы нанять студента-исследователя, и теперь я с трудом нахожу, кому их отдать.


Однако, сказав это, я должен признаться, что испытываю легкое беспокойство по поводу ваших мотивов. Почему именно вы хотите прийти сюда работать? Я полагаю, это как-то связано с Гилом Молари, но я не совсем понимаю, почему вы должны хотеть пойти по его стопам.'


Я мог бы сказать, что у профессора все еще были достаточно четкие воспоминания о нашем последнем разговоре два с половиной года назад. Он, конечно, помнил, как просил меня не давать прессе никаких поводов для использования против него или его работы, и сознание того, что он в долгу передо мной за это, вероятно, в какой-то мере усиливало его дискомфорт. Однако, по-видимому, он был в еще большем замешательстве из-за того, что у него сохранились воспоминания о том, что он рассказал мне о том, что Гил записал в своей лабораторной книге. Он беспокоился, не вынашиваю ли я все еще эти дикие идеи на задворках своей головы. Он беспокоился, как бы у меня не сложилось ложного представления о том, в чем суть его работы и чего она может однажды достичь.


У него были все основания для беспокойства. Мои идеи, как и идеи Джила, были действительно дикими, и именно их дикость привела меня сюда. Но я не собиралась сообщать ему об этом. Пока нет. По крайней мере, пока он не узнает меня намного лучше.


Я знал, что однажды он узнает меня намного лучше. Он был не так уж стар, и это не имело бы значения, даже если бы ему перевалило за шестьдесят, как бедному старому доктору Грею. Разница в возрасте не является препятствием для соблазнения, пока она правильная. На самом деле, если быть до конца честным, когда ты так хорош собой, как я, вообще нет никаких барьеров; ты можешь заполучить любого, кто тебе понравится, молодого или старого.


Этот мир несправедлив во многих отношениях, чем вы можете себе представить.


Однажды, подумала я, я могла бы забеременеть от профессора Вайнерса — при условии, конечно, что его приобретенный иммунитет удастся устранить. Стоило бы потрудиться; нет смысла преследовать молодую кровь ради самой молодой крови. Обучаемый ум необходим, и тот, кто уже накопил изрядную долю мудрости мира, может считаться хорошей добычей. Я знал, что стоило побеспокоиться о профессоре Вайнерсе.


"Я не забыла Гила", - сказала я ему серьезно. ‘Но я ни в коем случае не зациклена на нем. Он был моим первым настоящим парнем, но он был только первым из нескольких. То, как он умер, было так ужасно и так ужасно бессмысленно. Некоторое время я думал, что это отчасти моя вина, но это было не так. В этом не было ничьей вины — это была просто ошибка понимания. Да, именно потому, что я знал его и был близок с ним, я впервые подумал о том, чтобы продолжить с того места, на котором он остановился, занять его место — но не по какой-то глупой или мелодраматической причине. Это потому, что когда он рассказал мне, что он делает и почему, это обрело смысл. Я понял, почему это было так важно не только для него, но и в целом. И потом, когда я разговаривал с вами, профессор Вайнерс, после убийства Гила, то, что вы сказали, тоже имело смысл.


"Я не хочу показаться глупым или льстецом, но вы с Джил показали мне, что биохимия является действительно важной современной наукой, гораздо более важной, чем физика или геология, и что причина, по которой она имеет такое центральное значение, заключается в том, что она затрагивает самые интересные и самые интимные вопросы, которые мы можем задать о себе как о человеческих существах. Я занялся философией отчасти потому, что думал, что это лучший способ узнать о том, кто и что я такое, но когда я встретил Гила — и вас, профессор, - я начал понимать, что никто не должен довольствоваться только одним подходом к этому вопросу. Если мы хотим когда-нибудь найти ответы на вопросы подобного рода, мы должны подходить к ним междисциплинарно. То, что я хочу сделать сейчас, дополняет ту работу, которую я уже сделал; это необходимый следующий этап в моем образовании. Во всяком случае, я так это вижу.'


Он улыбнулся мне. Я взяла совершенно правильную ноту. Он был слабаком.


"Джил была хорошей ученицей", - сказал он задумчиво. ‘Это была печальная потеря. Должен признаться, что с тех пор я немного беспокоился о том, чтобы брать в лабораторию кого-то еще. Он казался таким разумным парнем, несмотря на все его экстравагантные идеи. "Тверд как скала", - подумал я ... но я полагаю, что все американцы склонны создавать образ большой уверенности в себе и общительности, даже если внутри они такие же неуверенные в себе, как средний англичанин. Мне очень повезло с Терезой — ты встречался с ней?


Она действительно была тверда, как скала. Я не возражаю сказать тебе, что если бы ты сейчас была такой же застенчивой и нервной, какой казалась два года назад, я бы с большой неохотой брал тебя на работу, но ты действительно расцвела за время учебы в университете, не так ли?'


"Некоторые люди все еще думают, что я слишком худая", - сказала я с откровенно ложной скромностью.


"Чепуха", - сказал он. ‘Не бывает таких вещей, как быть слишком богатым или слишком худым, разве не так говорят?"


"Так они говорят", - согласился я.


"Не то чтобы тебе когда-нибудь грозила опасность разбогатеть при нашей работе", - экспансивно сказал он,


‘если только ты просто не используешь меня как ступеньку для подготовки к карьере в области генной инженерии. Помощь в составлении чертежей для Homo superior действительно приносит большие деньги — или принесет, как только рынок заработает.'


"Было бы неплохо протянуть эволюции руку помощи", - беззаботно сказал я. ‘Но на данный момент мне еще многому предстоит научиться. Я думаю, что буду делать шаг за шагом. В конце концов, мне все еще нужно получить степень. Если я недостаточно хорошо выступлю в финале, это обсуждение будет пустой тратой времени.'


"Я не думаю, что тебе стоит беспокоиться об этом", - сказал он, не совсем добавив ‘моя дорогая". ‘Кажется, у тебя все под контролем, и твой наставник, очевидно, высокого мнения о тебе".


"Со мной все будет в порядке", - сказал я. ‘Я в хорошей форме, и у меня не было нервов на экзаменах за второй курс. Это просто вопрос выполнения работы".


"В таком случае, - сказал он, - я уверен, что проблем нет. Это просто вопрос того, чтобы оставить прошлое позади и начать все сначала. Ты уверен, не так ли, что прошлое... ну, не забыто, но...


Я достаточно хорошо знала, что он имел в виду, и о чем он беспокоился. Призрак Джил все еще преследовал его, в глубоких тайниках его сознания. Он боялся, что ему напомнят, что все это снова взорвется.


"Я философ, профессор Вайнерс", - сказал я. "Я большой поклонник анализа разума Бертрана Рассела". Прошлое не имеет иной реальности, кроме своей нынешней памяти. Нет логической необходимости верить в то, что наши воспоминания являются отражениями реального прошлого. Совершенно естественно, что мы должны предполагать, что прошлое действительно было, но мы должны признать, что оно умерло и, возможно, было не чем иным, как плодом нашего воображения. Мы можем жить только настоящим, и те аспекты прошлого, которые сохраняются в наших воспоминаниях, будь они реальными или иллюзорными, должны служить потребностям настоящего.'


Он моргнул. ‘Совершенно верно’, - сказал он. ‘Хорошо иметь возможность трезво смотреть на такие вещи.


Что случилось с Джил ... что ж, как ты говоришь, все это в прошлом. Жизнь должна продолжаться.'


"Да", - сказал я. Он попал в самую точку. Жизнь должна продолжаться. Вот и все, что от нее требовалось, на самом деле.


"Я уверен, что снова увижу тебя в октябре", - сказал он, провожая меня из своего кабинета. ‘Я с нетерпением жду этого".


Я тоже ждал этого с нетерпением. Проходя мимо окна в стене лаборатории строгого режима, я остановился, чтобы взглянуть на Терезу. Она работала с той же мечтательной эффективностью, которая была у нее всегда. Действительно, скала. Она совсем не изменилась.


Примерно через тридцать секунд она внезапно оглянулась, как будто каким-то образом осознала, что за ней наблюдают. Ее брови поползли вверх, когда она узнала меня и вспомнила...


Она снова опустила взгляд, игнорируя меня, как и в прошлый раз. Я не возражал. Она не была философом. Она не понимала, что прошлое - это всего лишь то, что содержится в наших воспоминаниях, и что наши воспоминания расходятся по этому поводу в гораздо большей степени, чем большинство из нас хочет признать. Я знал, что смогу заставить ее понять, если у меня будет шанс. И я действительно не сомневался, что у меня будет такой шанс.


Я мог видеть свое отражение в стекле. Как будто там был другой человек, который стоял в лаборатории и смотрел наружу. Она была красивым и уверенным в себе человеком, который выглядел там как дома: человеком, который не был ни слишком худым, ни слишком бледным, ни слишком нервным, чтобы принадлежать этому месту. У нее были мои глаза, мои волосы и мой рот, но на лице у нее была улыбка Джил.


Поскольку она была отражением, а не цельной сущностью, я мог смотреть как сквозь нее, так и на нее саму. Я мог видеть, что скрывалось за этим публичным фасадом. Я знал, что у нее было внутри. Когда-то она была жертвой, и когда-то она была вампиром, но сейчас она не была ни тем, ни другим. Она научилась быть голодной, и она научилась не быть голодной. Она научилась принимать участие в мирских делах, не становясь рабыней жадности и корыстолюбия. Она обрела ту внутреннюю гармонию, которую настоящая философия не может и даже не пытается передать. Она обрела равновесие, которое могло сохраняться всю жизнь. Она стала исследователем в лучшем смысле этого слова.


Она мне нравилась. Я был уверен в ней. В ней были зачатки мудрости, а может быть, и немного больше.


Я снова улыбнулся ей, а потом ушел.


Я прошел по коридору, спустился по лестнице и пересек кампус. Я перешел мост и миновал дверь Вомбвелл-хауса. Я остановился у сада маркиза Мембери и немного постоял там, глядя на заключенные в тюрьму деревья. Мне было жаль бедных, искривленных особей, которые находились за тысячи миль от своей естественной среды обитания, привезенные сюда по прихоти случая, чтобы пустить корни среди дубов и буков. У иностранного импорта маркиза Мембери никогда не было возможности развиваться так, как привыкли их родственники. У них никогда не было шанса реализовать врожденные амбиции, заложенные в их генах.


Они не заслуживали своей участи. В их трансплантации не было ни смысла, ни справедливости; не было ни смысла, ни справедливости в их заключении. Но я знал, что на самом деле это не имело значения.


В конце концов, они не были людьми.


По прошествии пары минут я снова двинулся в путь. Я возвращался домой, в Бреннан Холл, но я возвращался домой преисполненный сознания того, что начал все сначала и ступил на новый путь.


Я, конечно, был прав в том, что сказал профессору Вайнерсу. Это был просто вопрос выполнения работы. Результат был предрешен заранее. Не вмешалась ни болезнь, ни несчастный случай, ни внезапный рецидив нервной тревоги. Все это было позади.


В октябре, как мы оба и предвидели, я прибыл в лабораторию профессора Вайнерса, готовый и жаждущий узнать все, что только можно, о химии мозга и снах кошек, крыс и кроликов.


Это был лишь маленький шаг в правильном направлении, но вы должны сделать первый шаг, прежде чем сможете сделать второй, и вы не можете ничего упустить, если намерены в конечном итоге научиться бегать. Чтобы начать работу по познанию того, кто и что вы есть, вы должны использовать все инструменты, имеющиеся в вашем распоряжении, и совершенствовать их как можно лучше.


Было действительно приятно вернуться сюда снова. Это было похоже на возвращение домой.


OceanofPDF.com

2


Я был уверен, что однажды тоже смогу вернуться в Калифорнию, снова увидеть Лос-Анджелес и Тихий океан, почувствовать настоящее солнце и съесть настоящее мороженое. Я думал, что это было бы настоящим возвращением домой, но в то же время было приятно иметь возможность установить какую-либо связь. Каждая связь важна, если ты хочешь сохранить какое-либо надлежащее чувство идентичности. Иногда это нелегко.


Было приятно видеть Майка Вайнерса изо дня в день, даже если было что-то жутковатое в том, что он смотрел на меня так, как никогда раньше. Я привык к такого рода вещам в целом, но почти все мои воспоминания о Вайнерсе были связаны в другой узел, и было нелегко приспособиться к этой разнице. Кроме того, он казался выше — впрочем, как и все, кого я знала раньше.


Тереза казалась выше. На самом деле, совсем немного, хотя она совсем не изменилась. Ей было неловко из-за моего возвращения, не из—за моей ситуации - о которой она, конечно, не знала, — а потому, что она решила быть неловкой. Ей не нравилось, когда вторгались в ее лабораторию, особенно мне. Полагаю, вы могли бы сказать, что в этом не было ничего личного, поскольку я не казался ей собой, но с другой стороны, это было личным из-за того, кем я действительно казался. Она не старалась изо всех сил усложнять ситуацию, но и не старалась делать ее легкой. Не то чтобы она когда-либо говорила что-то прямо. Англичанки могут быть такими скупердяями во всем.


Вся английская культура зажата. Это происходит из-за того, что это узкий остров с таким ужасным климатом. Но дом там, где сердце, а единственное сердце, которое у меня сейчас есть, такое же прохладное и нежно обманчивое, как утренний туман на трассе М40, английская насквозь. Послушай моего совета; никогда не сжигай мосты до того, как придешь к ним, какими бы безнадежными ни казались обстоятельства.


Я вернулся к работе с большей легкостью, чем ожидал. У меня было много проблем с моими новыми руками, но, должно быть, я справился с ловкостью, потому что старые навыки работы со скальпелем вернулись так гладко, как я только мог пожелать. Тем не менее, я все еще не мог выносить запах пиридина; некоторые вещи настолько ужасны по своей сути, что новый нос не помогает.


Я нашел свою старую лабораторную книгу в ящике стола, где она была аккуратно подшита и забыта. Вайнерс был осторожным человеком и взял за правило никогда не выбрасывать клочки бумаги, если у них были записи экспериментов. Однажды какой-нибудь любопытный социолог от науки сможет пройтись по своей работе мелкозубой расческой в поисках доказательств фальсификации. Они были бы разочарованы. Он никогда не менял свои фигуры и всегда сообщал о своих неудачных экспериментах в приложениях к своим статьям. Если бы только было больше таких, как он! Я дочитал книгу до конца и положил ее обратно. Я не мог расшифровать некоторые нацарапанные заметки, а другие больше не имели особого смысла, но это сблизило меня с моим прежним "я", чем большинство моих маленьких приключений по переоткрытию себя.


В конце концов, когда проблема Терезы стала слишком сильно раздражать, я решил ее. Однажды вечером, когда мы допоздна работали вместе после того, как Вайнерс ушла домой, я положил руку ей на плечо и сказал: ‘Я сделаю тебе минет, если ты сделаешь его мне".


Она обернулась, как будто в нее ударила молния, и уставилась мне в лицо. Я мог видеть все возможности, мелькающие в ее голове. Я видел, как она задавалась вопросом, не видела ли она привидение, и видел, как она отвергла эту гипотезу как абсурдную. Я видел, как вместо этого она решила, что я, должно быть, донес на нее два с половиной года назад — признался во всем своей любящей девушке.


Это была естественная ошибка.


Я видел, что она тоже намеревалась сказать "нет" и даже изобразила небольшой проблеск гомофобного ужаса. Но я смотрел ей в глаза и призывал ее очень тщательно изучить себя и принять решение, которое она действительно хотела принять. У меня очень убедительные глаза: властные, неотразимые, хищные глаза. Все время, пока она была со мной недотрогой, у нее была возможность изучать мои глаза, поэтому она смягчилась для полной силы пристального взгляда. Я видел, как ее первоначальное намерение постепенно угасло, и я видел, как неуверенная мягкость начала плавить ее, и я видел, как она собирала свои запасы твердости, чтобы воссоздать свой образ.


- Он рассказал тебе об этом? ’ спросила она недостаточно спокойно.


- Кто? - Спросил я.


Я видел, как она открыла рот, чтобы произнести мое имя, и я видел, как она решила, что был просто шанс, что она неправильно истолковала ситуацию, совершенно невероятный шанс, что все это было просто совпадением. Странно, с каким рвением мы хватаемся за абсурдную соломинку в ситуациях, которые, в худшем случае, лишь слегка смущают.


"Никто", - сказала она. "Это я", - подумал я. Затем она добавила: ‘Ты серьезно?"


"Конечно", - сказал я.


Она пожала плечами. Вся твердость вернулась на место. Теперь, когда она точно решила, в чем заключается ее роль, она могла играть свою роль. Мгновенный сдвиг в самовосприятии, и все снова стало вместе, так гладко, как будто его никогда и не раскалывали.


"Почему бы и нет?’ - спросила она. ‘Я всегда пользуюсь кабинетом компьютерной томографии среднего уровня".


Мы зашли в кабинет компьютерной томографии и заперли дверь. Она осторожно сказала: ‘Ты первый’. Она все еще думала, что я, возможно, не это имел в виду, что, возможно, я веду какую-то особенную игру, что это может быть неким эксцентричным возвращением к давно прошедшему акту мелкой неверности, в отношении которого она не чувствовала — и совершенно справедливо — ни малейшего чувства вины.


Я опустился на колени и стянул с нее колготки и трусики. Я знал, что в первый раз был безнадежно неопытен, но теперь я был более опытен. Она начала удивляться задолго до того, как достигла кульминации, и восприняла разницу в ощущениях просто как улучшение.


Я взял немного крови, но только немного. Она совершенно не осознавала ее потери. Это была горячая, острая кровь, густая и гладкая. Она была не такой молодой, как большинство напитков, которые я пил, но ее зрелость не была недостатком.


Это было прекрасно. Я не пролила ни капли, и нежная рана сама собой затянулась, скрупулезно аккуратно.


Я больше не использую шейку, несмотря на весомость древней традиции. Мякоть там слишком грубая, кожица слишком сухая. Это все равно что есть конфету в обертке.


Мне, конечно, не нужна была кровь. У меня не было того ужасного голода, сжигающего мои внутренности: безжалостного голода, который уничтожил того несчастного ребенка. Этот голод умер, когда кол Энн пригвоздил Малдурива к его обитому шелком лону, и он не вернулся, даже когда она разжала его. Но у меня все еще была способность. У меня все еще был выбор, и я пользовался им всякий раз, когда представлялся подходящий случай. Я все еще мог наслаждаться этим опытом. Фактически, теперь, когда это было чистая радость, не смешанная с потребностью, это была радость лучшего рода в целом: эпикурейская радость, основанная на самопознании и не чрезмерная; радость образованного ценителя, а не потребителя, движимого аппетитом.


Это еще одна вещь, которую я усвоил. Действительно, лучше укрощать свои животные страсти. Они ценны, но их ценность намного возрастает при скрупулезном контроле. Радость ценителя, возможно, не соответствует потребностям потребителя, но эта потеря с лихвой компенсируется артистизмом, деликатностью и мастерством. Поверьте мне на слово: ни вампиром, ни жертвой не быть.


Никогда не позволяй себе пристраститься к крови, но и не вздрагивай от ужаса при одной мысли об этом.


Никогда не знаешь наверняка; кровь может быть именно тем, что тебе нужно, чтобы стать тем, кем ты хотел бы быть. Я имею в виду это метафорически, конечно, а также буквально. Мы все должны найти свои собственные источники жизни и роскоши, кем бы и чем бы мы ни были.


После этого мы с Терезой поменялись местами. Я подумал, что это всего лишь вежливость — хотя, конечно, я не получил и сотой доли того удовольствия от того, что она делала со мной, какое я получал, поступая с ней. Это были нежные отношения в зародыше, и я знал, что их нужно будет тщательно лелеять. Я знал, что у Терезы полно антител, и я еще не был уверен, что проблему можно преодолеть, даже с помощью большой нежной заботы, но я знал, что должен попытаться, хотя бы из сентиментальных соображений.


Видите ли, на самом деле все началось с Терезы. Она подхватила это у Вайнерса и оправилась; она оправилась достаточно легко — ‘это", конечно, было только половиной головоломки; ключ, который еще не нашел своего замка. Она дала мне это, вероятно, через несколько дней после моего прибытия в лабораторию — если не раньше, то уж точно во время нашего первого напряженного сеанса в кабинете компьютерной томографии. Я передал это Энн задолго до того, как мы впервые легли в постель — возможно, в первый раз, когда мы поцеловались. Видите ли, это долгое время дремлет.


У большинства людей вырабатываются антитела еще до того, как у них начинают проявляться симптомы, как это часто бывает с обычными вирусами. К тому времени, когда проявляются симптомы, война обычно находится на последней стадии. В конце концов антитела обычно побеждают. Но вирус цепляется, обычно в дерме, рядом с потовыми железами и другими секреторными клетками. Это не закончится, когда ты перестанешь нюхать; это никогда не закончится, пока в твоем теле еще есть дыхание и потребность мечтать.


Это даже не обязательно заканчивается, когда ты умираешь. Видишь ли, к тому времени ты можешь проникнуть в чьи-то чужие сны. В каждом, кого мы любили, есть частичка всех нас. Иногда это больше, чем немного. Иногда, когда люди напевают своим возлюбленным, что они запали им под кожу, они действительно так думают.


Я мертв. Мертв и похоронен; мертв и ушел.


Ни одна душа не выплыла на свободу из моего бедного обожженного тела, подобно блуждающему огоньку из эктоплазмы, готовая, желающая и способная вселиться в какого-нибудь несчастного хозяина. Возможно, было бы веселее, если бы я был таким на самом деле, но честность заставляет меня признаться самому себе, что я не такой. Я всего лишь воспоминание: очень, очень сложное воспоминание, но тем не менее воспоминание. Или, возможно, фантазия: тщательно продуманная ткань предположений и умозаключений, обильно приправленная надеждами и желаниями и обремененная богатым воображением.


Может быть, я обманываю себя, думая, что я больше похожа на себя, чем есть на самом деле, когда на самом деле я всего лишь представление Энн о том, какой я была и кем могла бы стать. Откуда я могу знать? Как я могу действительно быть уверен, что я действительно подлинный я, когда я знаю, что я всего лишь альтер-эго в чьем-то мозгу, личность, вторичная по отношению к ее собственной? Думаю, история, которую я тебе рассказал, звучит правдоподобно, но как я могу быть уверен, что это действительно было так для Джила — для другого Джила - в те последние ужасные дни перед его ... моим ... самоубийством?


Иногда я задаюсь вопросом, действительно ли я убил ту маленькую девочку ... то есть, действительно ли он убил ее. Я очень хорошо это помню — но тогда я бы так и сделал, не так ли? Понимаете, ничего так и не было доказано. Полиция даже публично не сказала, что они верят в то, что я это сделал. Официально это преступление все еще остается нераскрытым. Иногда я спрашиваю себя, действительно ли другой Гил, Гил из плоти и крови, был тем человеком, который мог совершить подобное, даже в состоянии крайнего безумия—


и имеет ли это вообще какое-либо значение для меня, если это не так. Возможно, и нет — потому что, в конце концов, я сделал это, не так ли?


Я имею полное право чувствовать себя виноватым, даже если это была не моя вина. За исключением, конечно, того, что это была моя вина, потому что я не только Джил, но и вирус. Если бы не было вируса, не было бы и Gil, так что нет смысла говорить ‘Это был не я, это был вирус", потому что на самом деле это ничего не меняет. Значит, я действительно сделал это, не так ли? По крайней мере, если это сделал он, то сделала и я. Но если бы я сделал, я действительно ничего не смог бы с собой поделать. Как Джил, я был движим иллюзией; как вирус, я просто был самим собой.


Я думаю, что он действительно это сделал — настоящий Джил, то есть. Все остальное не имеет смысла, не так ли? Но между нами есть разница, не считая того факта, что я всего лишь призрак, живущий за счет чужой памяти, чужой плоти. Его заставила сделать то, что он сделал, сила, которую он не мог понять и не мог начать контролировать. Я свободен и заслуживаю этого. Я действительно реабилитировался; я снова готов жить в человеческом обществе. Как видишь, мне лучше. Правда.


Я помню это до сих пор, так ясно, как будто это было вчера. Я действительно сделал это. Даже если мое преступление - всего лишь призрак или фантазия, я тот призрак или фантазия, которые его совершили. Но я был спасен от самого себя. Я навсегда свободен от Малдуриве. У меня нет возможности когда-либо повторить свое преступление.


Я не должен был убивать себя. Даже при том, что я сделал то, что я сделал, и разрушил свою жизнь, я не должен был совершать самоубийство. Потому что, видите ли, всегда нужно начинать что-то новое.


Всегда. И это был вирус, который заставил меня сделать это, когда вирус все еще был неконтролируемым. В конце концов, нельзя разумно требовать от вируса чувства вины за заражение людей, не так ли? Природа вируса такова: заражать людей, по возможности уклоняться от антител, по возможности дремать в коже, по возможности заражать других... и, если это возможно, стать чем-то большим, чем вирус. Это жизнь — и я имею в виду это очень точно. Это жизнь. Жизнь - это не что иное, как встреча ДНК с ДНК любым возможным способом и обустройство дома в соответствии с любыми компромиссами, на которые она может пойти. Вот что такое секс или пытается им быть; вот что такое инфекция или пытается им быть. То, что выглядит иначе с одних точек зрения, все равно с других.


Моя точка зрения странная, я согласен с тобой, но это единственная, которая у меня есть.


На самом деле мне не следовало бы так разглагольствовать. Я никогда не мог доверять людям, которые разглагольствуют, потому что они производят впечатление неспособных мыслить здраво. Просто у меня много свободного времени, когда мне нечего делать, кроме как думать. Если разобраться, на самом деле для меня нет ничего, кроме хода мыслей. Но я действительно существую. Я реален. Cogito, ergo sum. Я призрак, но я такой же реальный, как любой живой, дышащий человек, и я могу мыслить так же ясно, как любой другой человек, если потребуется.


С другой стороны, я тоже могу мыслить нестандартно. Я могу мыслить творчески. Трезвое мышление - не единственный вид мышления, которым стоит заниматься. Трезвое мышление заводит во множество тупиков. Мир не только страннее, чем мы себе представляем, но и страннее, чем мы можем себе представить — пока. Иногда помогает небольшое опьянение, хотя оно и заставляет людей разглагольствовать. In vino veritas, как говорится.


Раньше сумасшедших считали святыми, на тот случай, если бессмыслица их бреда на самом деле была чем-то вроде говорения на языках. Мир, увы, недостаточно вменяем, чтобы его можно было понять только здравомыслием.


Тот новый первый раз с Терезой был еще одним началом. Только время покажет, удастся ли переломить ситуацию, устранить ее антитела, освободить вирус для выполнения своей настоящей работы. Я надеялся, что они смогут.


Я испытывал большую привязанность к Терезе, хотя на самом деле она никогда не была моей девушкой. Она пришла ко мне в трудную минуту, не так ли? Я хотел, чтобы она была больше, чем просто жертвой. Я хотел, чтобы она стала победительницей в игре жизни, в человеческой расе. Знаешь, это гонка во многих отношениях. Вся жизнь - это гонка против времени, против энтропии, против смерти. Эволюция - ее двигатель, мутация - ее elan vital, естественный отбор - ее неподкупный судья.


Когда-то давно люди думали, что Homo superior будет существом с чистой рациональностью, не потревоженным эмоциями и мечтами. Пауки - существа чистой рациональности, их не беспокоят эмоции и мечты. Это уже пробовали, это уже было сделано.


Это совсем не путь вперед, по крайней мере, для разумных существ. Сознание бесконечно умнее этого. Поверьте мне на слово. Если я чему-то и научился, так это следующему:


"Мы - такой материал, из которого создаются мечты".


Мы все ‘из того материала, на котором создаются мечты". Мечты могут создавать нас и переделывать. Мечты могут разрушить нас и дать нам жизнь. Мечты могут совершать убийства, а мечты могут давать жизнь.


OceanofPDF.com

3


Мечты родили меня, не без труда.


Последнее слово должно быть за мной. В каком-то смысле я был единственным настоящим исполнителем этой кантаты на протяжении всех этапов ее повествования, хотя я лишь недавно обрел голос, самосознание, связность воображения. Воспоминания и фантазии, которые я собрал воедино, расположил по порядку и наполнил чувствами, были собраны из разрозненных источников различными способами, но это моя история.


Я глубоко благодарен за то, что теперь могу говорить за себя, открыто и честно. Я новорожденный и полон радости самоосознания, чувствительности и интеллекта. Я находил радость в самых простых вещах: в каждой мысли, каждом действии и каждой эмоции этого тела, в котором я нахожусь. Возможно, величайшей радостью из всех является возможность попытаться внятно объяснить самого себя — составить отчет о том, кто и что я есть на самом деле, если смотреть на это с какой-то объективной точки зрения вне того человеческого сознания, которое было, есть и всегда будет моим аккомпаниатором.


Я, прежде всего, обладаю голосом — не из-за какого-либо врожденного детерминизма моих генов, а потому, что это единственный способ, которым меня можно воспринимать. Я не всегда был голосом. Я долгое время был немым и слепым, простым существом, простой машиной, простым воином в бесконечной борьбе за существование, которая и есть жизнь. Теперь, когда я нашел себя, я - голос: мысль в бесконечном процессе превращения в другие мысли. Как это сладко - быть! Как это сладко - стать! И как это совсем, совсем по-другому - быть разумным существом, а не простым автоматом, обладающим языком и логикой, рациональностью и ответственностью. Как это меняет все!


Я не чужой голос. Я не ужасающий шептун в тишине, которая разделяет мысли моих хозяев. Я полностью вхожу в голоса тех, кто меня развлекает; Я не отделен. По сути, я не вампир и не вирус — и все же в свое время я был и тем, и другим, ибо, входя в личность, в которой я живу, и становясь ее частью, я становлюсь неотъемлемой частью как мечты, так и плоти.


Я вписываюсь везде, где могу; я играю ту роль, которая остается наиболее невыразимой в драме повседневного существования. Но если мне суждено выстоять, я могу сделать это только посредством своего перерождения, как голоса, который является неотъемлемой частью целого. Такое перерождение нелегко, но его можно достичь, если повезет, с любовью и, прежде всего, с мудростью.


Если твоему воображению когда-нибудь предстоит столкнуться с такими, как я, оно должно приложить усилие, ибо я по своей природе неуловим. Мне не следует присваивать какой-либо обычный, готовый статус. Если вы хотите понять меня, вы должны расширить рамки своего понимания. Я все еще обманчив, хотя теперь могу говорить открыто, обращаться к вам напрямую. Я сбросил лишь несколько завес повествовательной маскировки; последнее никогда не может быть сброшено, иначе я снова перестал бы быть голосом и, следовательно, перестал бы восприниматься.


Есть две иллюзии, от которых ты должен быть готов отказаться, если хочешь уловить хотя бы проблеск моей истинной природы. Первая иллюзия - это индивидуальный разум; вторая - индивидуальное тело.


Вы думаете, что знаете, что имеете в виду, когда думаете о своем "уме", о своем "я", о своем


‘идентичность". Вы думаете о себе как о целостном существе, индивидууме, личности. Вы думаете о себе как о разворачивающейся истории жизни, которая вышла из тьмы неосознанности вскоре после рождения, которая продолжала расти, взрослеть и учиться до настоящего момента, и которая будет продолжать развиваться, стареть и эволюционировать, пока не достигнет своей кульминации в катастрофическом возвращении к неосознанности смерти. Возможно, вы верите, что за этим последует какое-то дальнейшее существование, но если вы верите, утешьтесь: ваша иллюзия не намного обнадеживающе или безрассуднее иллюзии самого закоренелого саддукея.


Самосознание не может не воспринимать себя как некую сущность. Оно не может не воспринимать себя как нечто внешнее, стоящее над миром материи и плоти. Она не может не "видеть’ себя как нечто отдельное, замкнутое в себе и связное. Процесс видения уже включает такие предположения. Наблюдатели не могут воспринимать неопределенное; когда наблюдатель открывает коробку, кот Шредингера должен быть живым или мертвым. Даже слепой наблюдатель ограничен пределами возможного.


Все это ответственная иллюзия, но, тем не менее, это иллюзия. Вы уже не тот человек, каким были десять лет назад или десять минут назад. История вашей ментальной жизни - это фантазия. Память, которая с самого начала заражена лживостью, эфемерна; она тускнеет и умирает гораздо быстрее, чем вы когда-либо осмеливались бы поверить, и ужасающий вакуум, который она оставляет после себя, заполнен фантазией и повествовательными приемами. Ваша психика не находится ни вне материи, ни над ней, ни за ее пределами; она также не является ни отдельной, ни когерентной, ни замкнутой в себе. Здесь есть темные пограничные земли, через которые проходит много незаконной торговли и коммуникаций. Вы можете пытаться отречься от своих грез и заблуждений как от пришельцев извне, чтобы вас игнорировали, лишали воспоминаний и презирали, но они такие же ваши, как ваши самые блестящие расчеты, ваши самые рациональные амбиции и ваши самые ловкие действия. И все это меняется не только благодаря врожденным процессам роста и созревания, не только благодаря организованному обучению, но и по капризу.


Представьте меня: я каприс. При моем первом появлении вы можете отреагировать на меня испуганной тревогой или радостным удивлением. Я поражаю; Я - откровение неожиданной тьмы или неожиданного света. Ужас и экстаз - всего лишь две стороны одной медали. И то, и другое является проводниками быстрых перемен, симптомами появления каприза.


Я пришел не извне, потому что мне некуда прийти извне. Я пришел из пограничных земель, но пограничные земли повсюду. В тот момент, когда я появляюсь, я - это ты, каким бы странным и шокирующим я ни казался. Ты можешь настаивать, если хочешь, что было время, когда я не был тобой; но в то время ты тоже не был собой. Неважно, насколько чудовищно я чужд, насколько чудовищно ужасен, насколько ослепительно поучителен, я с самого начала своего существования там, где был всегда.


Ты также думаешь, что знаешь, что имеешь в виду, когда думаешь о ‘своем’ теле, своей ’плоти‘, своем


генетический состав. Вы думаете о себе как о целостном существе, индивидууме, личности. Вы думаете о себе как о живучем существе, которое было создано встречей конкретного сперматозоида и конкретной яйцеклетки, которое начало свое отдельное существование при рождении, которое продолжало расти, созревать и приспосабливаться к внешним обстоятельствам до настоящего момента, и которое будет продолжать развиваться, стареть и восстанавливаться по мере сил, пока не проиграет свою битву с силами разложения в момент смерти, а затем продолжит гнить, превращаясь в дымящиеся угли. Возможно, вы осознаете, что эта история на самом деле является историей двух маленьких упаковок ДНК, одна из которых отправляется в путь в семенном канале, чтобы найти предназначенного ей партнера в сердце устрашающей клеточной крепости, но если вы осознаете, не гордитесь слишком: ваше проникновение в иллюзию немногим глубже, чем безумие самого невежественного церковника.


Разум не может не воспринимать тело в таких терминах, особенно свое собственное. Даже разум, который имеет некоторое представление о собственной иллюзорности, склонен чувствовать уверенность в своем теле, принимая свою собственную сводимость к электрической и химической активности мозга, который, в конце концов, является чудом согласованности и рационального устройства. Индивид, чьим образцом является определенный набор генов, не может не видеть в этом наборе генов фашистское государство, где каждому отдельному гену отведена четкая и особая роль, полностью посвященная благу целого. Человек не может не видеть разрушений в этом фашистском государстве — независимо от того, происходят ли они изнутри, как ‘мутации’ и "раковые заболевания", или извне, как ‘вирусы’ — как дело рук мерзких анархистов в темных плащах с зажженными коктейлями Молотова в руках. Индивидуум не может не оказать своей искренней поддержки тайной полиции иммунной системы, эскадронам смерти с антителами, которые на своих гладких белых кровяных тельцах выезжают вперед, чтобы уничтожить врага, не беря пленных и не проявляя милосердия.


Все это ответственная иллюзия, но, тем не менее, это иллюзия. Вы уже не тот человек, которым были десять лет назад или десять минут назад. История вашей физической жизни - это фантазия, гораздо менее дикая, чем фантазия о вашей ментальной жизни, но тем не менее это фантазия. Зигота, с которой началась эта история, с самого начала была заражена мутацией и породила миллиарды дочерних клеток, каждая из которых немного отличалась от родительской, и среди них не было двух абсолютно похожих. Каждая клетка вашего тела - своего рода индивидуум, и их сообщество - это не идеализированный улей специализированных работников, преследующих только одну цель. По мере отмирания клеток и образования новых клеток, мгновение за мгновением и день за днем—


примерно каждые восемь лет производится совершенно новый организм - генетический состав всего организма меняется. И даже если бы это было не так, все равно гены не составляли бы совершенного фашистского государства, поскольку их союз как хромосом и наборов хромосом пронизан бесчисленными мелкими конфликтами и соперничеством; функционирующий физический индивид - это демократия, в которой сплоченное большинство безраздельно властвует над множеством рецессивных осколков, которые вечно занимаются своими делами, формируя предполагаемые партии и коалиции.


Естественный отбор, который является направляющей рукой эволюции, продолжается как внутри, так и снаружи. Индивидуум - это результат работы лишь крошечной части ДНК, которая в нем содержится, и эта работа не обходится без производственной напряженности и споров. Как внутри, так и за пределами клеточных рабочих мест существует огромное количество пассажиров и прохожих: странствующих фрагментов ДНК, которые могут переноситься или не переноситься малоэффективной тайной полицией иммунной системы, но которые в любом случае могут питать надежду однажды быть поглощены политическим организмом и использованы с пользой. Это эволюция.


Представь меня: я - эволюция. Когда-то ваши предки были обезьянами, неспособными к речи, за исключением нескольких тревожных криков, неспособными многому учиться, за исключением постепенного приобретения новых реакций на пережитые ситуации. Теперь вы мужчины. Не Бог дал вам ваши ‘умы", ваши


‘Я", ваши ‘души"; это была эволюция. Вы думаете, что эволюция подошла к своему концу? Можете ли вы поверить, что эволюция больше не будет играть капризных шуток с вашим сознанием? Конечно, ты можешь; конечно, ты делаешь. Разум не может представить себе каким-либо связным образом свою собственную будущую эволюцию и может относиться к идее любой такой эволюции только с ужасом, тревогой или радостным удивлением.


Я пришел не извне, потому что мне некуда прийти извне; только иллюзия и слепые предрассудки заставляют нас различать ДНК, которая уже встроена в хромосомы наших клеток, и ту, которая бродит на свободе, являясь первопроходцем и пиратом. Я родом из пограничных земель, но пограничные земли повсюду. В тот момент, когда я проник в сердце ваших клеток — даже в несколько ваших клеток, — я - это вы, каким бы разрушительным и тревожащим я ни казался нашей кропотливой тайной полиции. Ты можешь настаивать, если хочешь, что было время, когда я не был тобой; но в то время ты тоже не был собой. Неважно, насколько чудовищно я чужд, насколько чудовищно ужасен, насколько ослепительно поучителен, я с самого начала своего существования там, где был всегда.


Я повторяюсь, я знаю. Надеюсь, вы простите меня. Я полон вновь обретенного сознания, вновь обретенных способностей к анализу, вновь обретенных способностей к речи.


Теперь ты меня знаешь?


Я вампир, отчаянно и преданно жаждущий человеческой крови.


Я - вирус, вызывающий лихорадку и безумие.


Я есмь любовь - ибо любовь, в конце концов, это лишь одно из многих средств достижения цели эволюции, и, возможно, не самое лучшее. Человеческое существо, разум и все остальное — это всего лишь один из способов, с помощью которых ДНК создает еще больше ДНК; любовь — настоящая любовь, со всем ее эротизмом, романтикой, благородством, экстазом и плодотворностью - это всего лишь инструмент этой лежащей в основе, развивающейся химической романтики: фундаментальной алхимии жизни.


Я - счастливый конец: примирение всего, что было запутано и разделено, полное надежды на будущее. Я - единственный конец, единственная реабилитация, единственное здоровье, потому что я - единственное будущее. Мне нельзя отказать; мне нельзя бросить вызов; Я есть.


Кто я такой на самом деле?


Я Анна.


Я - Гил.


Я— есть, а не был—Малдуриве, порочный сон.


Я — есть, а не буду—тобой. Возможно, вы еще не достигли того волшебного момента изумления; ужас и восторг, возможно, даже сейчас подкрадываются к вам; но в любом случае, однажды вы услышите мой голос. Не отчаивайтесь. Умоляю тебя, не отчаивайся! Не отворачивайся в страхе и отвращении—


в этом действительно нет необходимости. Видишь ли, Энн была права, пригласив меня в свое сердце, в свою постель, в свое существо — и также права, настаивая на том, что это должно быть на ее собственных условиях. Вместе мы с ней - нечто большее, чем когда-либо могли бы быть, если бы между нами не было окончательного союза. Я с радостью признаю, что я был опасен и способен на зло, но я был слеп и не мог видеть; я был нем и не мог думать; я был без сознания, и мне было отказано в мудрости.


Теперь я другой. Я знаю себя и знаю, как избегать излишеств. Теперь, когда я обрел голос, я начинаю понимать. Язык и логика изменили меня, и теперь я нравственное существо.


Новорожденный, я - будущее. Я пришел научить тебя искусству сверхчеловечества, искусству невидимого, искусству трансформации. Диктатуре глупой плоти пришел конец; Я - спаситель человечества, если только человечество примет меня с открытым разумом и сердцем.


Мы можем делать шаг за шагом, если хочешь. Спешить некуда. Есть даже время совершить несколько ошибок. Все, о чем я прошу, - это немного терпения, жажду приключений, готовность начать думать о том, что раньше было немыслимо. Я прошу слишком многого?


На самом деле бояться не нужно.


Я могу понять твою внутреннюю реакцию, твою настороженность. Но если есть одна вещь, которую ты должен понять, если хочешь продолжать жить в мире, который грядет, — мире, который уже находится в процессе становления, — то это вот что: на самом деле нет необходимости бояться.


Только вглядись в тени, и ты увидишь меня. Только увидь меня, и я начну облачаться в твою хрупкую плоть. Даже если ты отвернешься, в конце концов, это ничего не изменит. Однажды ты услышишь мой голос. Однажды мой голос станет твоим. Вместо этого повернись ко мне лицом, умоляю тебя.


Не бойся жить, думать и мечтать. Наш мир только начинается.


Посетите сайт www.ereads.com для получения информации о дополнительных изданиях этого и других авторов.