# Создатель людей и его формула

Брайан Майкл Стэблфорд

Содержание


Титульный лист


Содержание


Введение


СОЗДАТЕЛЬ ЛЮДЕЙ


ДОКТОР ФУНТ


МАЙСТЕР ФУЛЬТ


МЕХАНИЧЕСКАЯ ПАРА


Примечания


Коллекция французской научной фантастики и фэнтези


Авторские права


Создатель людей и его формула


Автор:


Jules Hoche


переведено, прокомментировано и представлено


Брайан Стейблфорд


Книга для прессы в черном пальто


Содержание


Введение 4


СОЗДАТЕЛЬ ЛЮДЕЙ 13


ДОКТОРСКИЙ ФУНТ 199


МАЙСТЕР ФУЛЬТ 211


МЕХАНИЧЕСКАЯ ПАРА 249


КОЛЛЕКЦИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ И ФЭНТЕЗИ 271


Введение


"Закон о человеке и его формуле" Жюля Гоша, здесь переведенный как "Создатель людей и его формула", был первоначально опубликован Феликсом Жювеном в 1906 году. Жюль Гош был относительно плодовитым автором, написавшим более двадцати книг на свое имя — трудно быть уверенным в точном количестве, поскольку в Национальной библиотеке, похоже, нет копий их всех, — но, похоже, никакая биографическая информация о нем не была собрана; у него нет записи в Википедии или любой другой энциклопедии, доступной онлайн. Гош также не упоминается в Энциклопедии научной фантастики Пьера Версена (1972), хотя он написал по меньшей мере три романа, подпадающих под сферу действия этой энциклопедии, один из которых — переведенный здесь — является одним из самых замечательных произведений необычайно плодотворного периода, последовавшего за знакомством французских читателей с произведениями Герберта Уэллса. Предположительно, его художественную литературу так трудно найти, что Версенсу за долгие годы работы в качестве усердного коллекционера так и не попалась ни одна из трех книг.


Однако благодаря огромному количеству документов во всемирной паутине теперь возможно составить хотя бы отрывочную биографию автора, который представляется гораздо более интересным, чем предполагает его фактическое отсутствие в истории литературы. Он родился в 1858 году в Эльзасе и провел большую часть своей юности в Страсбурге, где завершил свое образование. Хотя тогда его имя писалось как Хош и он говорил не только по-французски, но и по-немецки, он определенно считал себя французом и очень сильно не одобрял аннексию Эльзаса Германией после франко-прусской войны 1870 года. В 1917 году он опубликовал длинный ностальгический рассказ о провинции и ее жителях, с нетерпением ожидая возможности возвращения ее Франции после окончания Великой войны, озаглавленный "Отвоевание Эльзаса".


Хотя в каталоге Национальной библиотеки Жюль Гош не идентифицируется как Жюль Хош, в нескольких недавних библиографиях специалистов, заполняющих пробел, оставленный Версином, и признающих его вклад в спекулятивную фантастику, это делается; однако, как ни странно, ни в одной из них не упоминается, что его вклад в этот жанр начался с единственной полнометражной книги, которую он опубликовал под своим оригинальным названием, сборника из пяти рассказов Folles amours [Безумные любови] (1878). В высшей степени своеобразные истории в этом сборнике собраны под общей рубрикой патологические исследования, хотя у двух из них также есть разные подзаголовки, демонстрируют не только его горячий, но несколько скептический интерес к научной перспективе, но и его кривое и желтушное отношение к предмету любви, который он характеризует здесь и во многих своих более поздних книгах как разновидность психического отклонения само по себе, а также богатый источник неврозов. Существует определенный соблазн рассматривать самую длинную историю в книге “Матильда” — рассказ о страстной, но обреченной любви, проанализированный как пример из психической патологии, — как автобиографическое преображение; если это так, это могло бы каким-то образом объяснить амбивалентность и порочность его увлечения на протяжении всей жизни, но подобные выводы всегда опасны, и предположение может быть сделано, как выразился бы сам Гош, “со всеми оговорками”.


Во всяком случае, автор переименовал свое имя на французский, когда его студенческие годы закончились и он отправился в Париж, чтобы получить работу журналиста — карьере, которой он следовал на протяжении всей своей трудовой жизни. Его первая книга за подписью Гоша, Parisiens chez eux [Парижане дома] (1883), была основана на интервью, которые он брал у различных известных личностей, включая Жюля Верна, в которых он уделял особое внимание их домашнему окружению, пытаясь использовать декор как ориентир для формирования характера. Его первым романом был " Сентиментальный порок " [Сентиментальный порок] (1885), исследование любви, скорее антропологическое, чем психопатологическое, но не менее амбивалентное, чем рассказы из его более раннего сборника. С тех пор он регулярно публиковал как художественную, так и научно-популярную литературу. "Парижский путь в Европу" был успешным, его несколько раз переиздавали, и его следующая научно-популярная книга "Путешествие и антропологическое исследование Палестины и Сирии", "Круазады" [Страна крестовых походов] (1885), похоже, также имела успех, но его художественная литература, похоже, так и не прижилась. Самой успешной из всех его книг была "Время Бисмарка" (1898; тр. как Бисмарк у себя дома), в котором содержался явно непочтительный отзыв о великом человеке. Столь же беззаботный "Время императора Гийома II" ["Император Вильгельм II наедине"] (1906) мог бы преуспеть не хуже, если бы его долгосрочные перспективы, по понятным причинам, несколько не пострадали от последствий Великой войны.


Гош попробовал свои силы в фельетонной беллетристике в 1880-х годах, но степень его увлечения трудно установить; единственный сериал, упоминание о котором сохранилось, “La Faubourguienne” [приблизительно, Девушка из трущоб] (L'Evénement, 1887), не переиздавался под этим названием, а возможно, и вовсе не переиздавался, хотя есть вероятность, что это то же произведение, что и La Fiancée du trapèze [предположительно, Невеста трапеции] ( 1887). Однако он сохранил свое стремление создать более авторитетную работу в умеренно претенциозной "Исповеди человека литературы" [Confessions of a Man of Lettres] (1890). Однако в его творчестве произошел перерыв после Романтической жизни, Феерии [Романтическая жизнь, феерия] (1892), и только на рубеже веков он внезапно стал плодовитым писателем-фантастом, его озабоченность извращениями любовного влечения была подробно отображена в группе романов, некоторые из которых он сгруппировал под коллективной рубрикой Moeurs d'exception [Исключительные нравы].


Последовательность началась с Saint Lazare, roman social (1901), исследования тюрьмы, в которую отправляли парижских проституток, когда они нарушали правила, налагавшиеся на их профессию, и антропологически настроенных Chez les ilotes, внесоциальных любовей [Среди илотов; Внесоциальные любови] (1902); это продолжилось с Le Vice mortel [Смертный порок] (1903), La Carrière de Lucette [Карьера Люсетты] (1903), La Corruptrice [Растлительница] (1904) и Le Mauvais baiser [Поцелуй зла] (1905). Фоторепортаж Мои 5 женщин, эссе о полигамии [Мои пять жен; эссе о полигамии] (1905) можно рассматривать как эксцентричное продолжение набора.


1Следуя непосредственно из этого кластера — который мог быть написан в течение более длительного периода, но поначалу испытывал трудности с поиском издателя, Le Faiseur d'hommes et sa formule, должно быть, казался радикальным отходом от Гоша, хотя он появился в то время, когда в Париже были опубликованы несколько других известных романов, полностью или частично вдохновленных переводами Герберта Уэллса Анри Давре, в том числе "Caresco surhomme"Андре Куврера (1904), "Доктор" Арно Галопена . "Омега" (1906)2, "Народ поля" Шарля Деренна (1907)3 и "Доктор Лерн, су-дье" Мориса Ренара (1907)....................."................."4, все из которых были написаны авторами, не имевшими значительного послужного списка в римской науке. Гош, по крайней мере, возвращался на территорию, которую начал исследовать тридцать лет назад, хотя, вероятно, никто, кроме него, этого не знал. "Искусство человека и его формы" - одна из самых ярких работ в серии, и трудно понять, почему она оказалась в большей безвестности, чем другие.


Как и Куврер, Галопен и Ренар, начав экспериментировать с тем, что Ренар называл “научной фантастикой marvel” — термин, изобретенный, чтобы отличать “уэллсовскую” научную фантастику от ранее доминировавшей “вернианской” разновидности, - Гош стремился продолжить, и список книг автора, включенных в предварительный выпуск Le Faiseur d'homes et sa formule , указан как “sous presse” Les Bouleverseurs du monde [Разрушители мира], хотя эта работа не была опубликована в журнале. , фактически опубликованный Ювеном и, по—видимому, на самом деле не был “в печати".” Такого названия никогда не появлялось, но представляется вероятным, что предполагаемая книга представляет собой повествование, вышедшее у Ференци в 1908 году в виде двадцати серий под общим названием "Гил Дакс, император воздуха" [Gil Dax, Empereur of the Air], в формате, ориентированном на молодых читателей, гораздо более дешевом, чем предыдущее произведение. Его третий роман в этом духе, опубликованный Альбером Мериканом, "Тайна Патерсона" [The Paterson Secret] (1911) представляет собой сильно проработанную и географически перенесенную версию основной темы комедии “Мейстер Фульт” из Folles Amours, который, хотя и переделан в триллер, сохраняет фарсовую адаптацию сцены на балконе из "Ромео и Джульетты", показанную в оригинале. Роман, вышедший вслед за ним от того же издательства, "Смерть воланта" (1913), представляет собой криминальный роман без спекулятивного содержания.


Великая война неизбежно предоставила Гошу обильную журналистскую работу, в то же время ограничив его публикации в виде книг, но он, похоже, продолжал писать художественную литературу, и, когда обстоятельства улучшились, ему удалось опубликовать романы "Premier Amour" [Первая любовь] (1917) и "Le Mannequin de cire" [Восковая кукла] (1918), а также "Торжество Эльзаса", и он опубликовал "Filles d'Alsace" [Дочери Эльзаса] (1919), "Федора" (1919) и "Иль faut aimer [Любовь необходима] (1919) после этого в спешке. Перед своей смертью в 1926 году он опубликовал еще несколько романов, в том числе Сентиментальный Маки [предположительно скрывающиеся чувства] (1922); триллер с участием гипноза, Авантюра Эффаранта [Пугающее приключение] (1923); Чужое самозванство [Странное самозванство] (1923) и Флория, орфелин де герр [Флория, сирота войны] (1925). Об этих романах доступно мало информации, но сама эта неизвестность, а также тот факт, что единственная заметная рецензия на L'Effarante aventure описывает его как “опасный для слабого воображения и совершенно тщеславный для других”, наводит на мысль, что падение авторского рейтинга продолжалось. Поэтому вполне возможно, что Работа о человеке и его формуле ознаменовала вершину его достижений в области художественной литературы.


"Работа о человеке и его формуле" явно вдохновлена "Островом доктора Моро" Герберта Уэллса и воспроизводит основную структуру сюжета Уэллса, но это явно попытка пойти дальше Уэллса в творческом плане, предлагая гораздо более смелый проект по созданию человеческих существ с более сложными результатами. В то время как доктор Моро ограничился хирургическими методами адаптации, доктор Брилла-Дессень из Гоша позаимствовал проект из другой известной работы римской научной школы, книги Луи Буссенара "Секреты синтеза" (1888)5, которая включала в себя начало с нуля — с гипотетического уршлайма Эрнста Геккеля [первобытной слизи] - и подвергание ее процессу ускоренной эволюции. Конечный успех эксперимента месье Синтеза, однако, был кратковременным и сомнительным, в то время как Гош очень крепко ухватился за колючую проволоку и начинает свой рассказ только спустя много времени после того, как первоначальный эксперимент увенчался успехом, но, возможно, неизбежно столкнулся с трудностями после него.


Действительно, Брийя-Дессень идет дальше, чем стремились Моро или Синтез, пытаясь поднять низшие формы жизни до человеческого уровня в великой цепи бытия; он убежден, что его Чистые формы жизни - это не просто люди, но предвосхищение окончательного человечества, истинная кульминация прогрессивной эволюционной шкалы. Самая интересная особенность романа, рассматриваемого как философский конт — это также мелодрама с поразительно экстравагантной кульминацией — это тот факт, что Чистые решительно не согласны с мнением своего создателя об их превосходстве. Гипотетический рассказчик, оказавшийся между ними, не из тех людей, которые способны разрешить спор, который, таким образом, остается широко открытым для размышления читателя, но приводятся многочисленные подсказки, помогающие в его осмыслении. Хотя у меня возникло искушение сократить название перевода по соображениям экономии, я решил этого не делать, потому что истинным предметом рассказа является “формула” Брийя-Дессена, не в смысле рецепта, по которому он приготовил своих искусственных людей, а в смысле его по существу спорной формулы человеческого совершенства.


В каком-то смысле увлечение Гоша трудностями и извращениями любви лежит в самой основе этой истории, как и во многих его произведениях, но здесь оно рассматривается двумя совершенно разными способами, сопоставление которых рассматривается непосредственно лишь мимоходом и фактически предоставлено говорить само за себя с неизбежной двусмысленностью и иронией. Это, возможно, не способствовало популярности произведения — многие читатели предпочитают гораздо более четкие формулировки того, что автор хочет, чтобы они подумали, независимо от того, готовы они согласиться или нет, — но, безусловно, можно утверждать, что это скорее достоинство, чем недостаток. Некоторые читатели, возможно, также сочли роман не гениальным по той же причине, по которой многие люди сочли Остров доктора Моро не гениальным, поскольку это удивительно жестокое произведение, демонстрирующее смерть и разрушения в массовом масштабе. В какой-то степени это обусловлено самим масштабом его изобретения, учитывая, что это та история, для которой требуется “нормализующий финал”, чтобы свести на нет все его нововведения, но следует признать, что добавление к схеме Нечистых, в отличие от Чистых, а также открытие множества интересных биологических и философских вопросов, добавляет элемент ужасающей причудливости к жестокости кульминации, которую некоторые читатели могут счесть чрезмерно кричащей. Однако после более чем столетнего раздувания мелодраматизма в жанрах популярной художественной литературы современные читатели вряд ли смогут испытать тот же шок, который некоторые из первых читателей могли испытать в 1906 году.


Чем бы роман ни пожертвовал с точки зрения шокирующей ценности, однако он ничего не потерял в плане своей способности стимулировать мысль и воображение и остается одним из выдающихся произведений “научной фантастики о чудесах” своей эпохи. В качестве интересного дополнения я приложил три из пяти рассказов из Folles Amours, все из которых имеют некоторое отношение к эволюции roman scientifique, хотя только один из них квалифицируется как “научная фантастика marvel".” Это “Майстер Фульт”, довольно небрежный рассказ, несомненно, написанный автором в студенческие годы, но, тем не менее, увлекательный не только из-за размаха воображения, но и потому, что само отсутствие связности придает ему сюрреалистическую абсурдистскую текстуру, намного опередившую свое время; это подлинный предшественник работ Альфреда Жарри в "римской науке". “Le Docteur Quid”, здесь переведенный как “Доктор Квид", и “Un Couple mécanique”, здесь переведенный как “Механическая пара", одинаково необычны и новаторски в своем повествовательном использовании науки, и последний, в частности, в высшей степени своеобразен в своем сочетании буквального и метафорического, не только в своей терминологии, но и в своем квазиаллегорическом сюжете. Хотя их можно рассматривать всего в одном шаге от juvenilia, три коротких рассказа по-своему столь же поразительны, как и роман, и помогают дополнить представление читателя о писателе, который обладал поистине замечательным взглядом на мир и представлял его в художественной литературе.


Перевод Le Faiseur d'hommes et sa formule был сделан по фотокопии ювенального издания, сделанной Жан-Марком Лоффисье с копии, предоставленной Марком Мадуро. Я очень благодарен им обоим за то, что они позволили мне перевести название, представляющее для меня особый интерес в силу его тематики. Переводы трех рассказов были сделаны с копии "Folles Amours" 1878 года выпуска, размещенной на веб-сайте Национальной библиотеки галлика.


Брайан Стейблфорд


СОЗДАТЕЛЬ ЛЮДЕЙ


Я


Во-первых, декор:


Необъятность, то есть не что иное, как небо и море, очень синее море, очевидно, свободное от изначальных физических законов, поскольку, несмотря на вселенский пожар, оно не проявляет ни малейших признаков кипения. И, несомненно, эти вещи находятся в таком порядке в этом месте — посреди Индийского океана, в окрестностях Суматры — на всю вечность. То, что не вечно, хотя и участвует в мрачной неизменности его рамы, и что является всего лишь совершенно преходящей случайностью картины, - это хрупкая белая лодка, издали напоминающая пятно на престижном холсте, и в которой лицом к лицу сидят два человека, свирепо бесстрастных на вид: моя жена и я.


Ты знаешь, что я не способен лгать, мой дорогой Жюль Гош; Я клянусь тебе, что именно в этот момент — то есть в тот момент, когда взбунтовавшийся экипаж "Самаранга" высадил нас посреди Зондского архипелага, — начался очень простой сюжет нашей фантастической истории.6


Обратите также внимание, что морской участок в районе экватора в точности напоминает морской участок у берегов Марселя, и что на какой бы широте не было необходимости ожидать от Океана какого-либо нового эффекта, если вы твердо не решили добыть его самостоятельно. Ведь только изменение нашего окружения увеличивает или ухудшает качество вещей, а декор имеет только ту ценность, которую мы в него вкладываем. Лично я ничего намеренно в это не вкладывал, и мое душевное состояние очень напоминало состояние моряка-любителя, лавирующего между Ниццей и Болье.


Это было не то же самое для моей жены, чье восхитительное лицо, суровое и непреклонное только для меня, всегда вызывало у меня, с момента нашей женитьбы, ощущение прекрасного парка с нежными пастбищами, свежими зелеными волнами, от которых меня отделяла стена, ощетинившаяся осколками разбитых бутылок, — стена ее почти ненавистного безразличия, — но которая на данный момент позволяла сильному любопытству просочиться сквозь эти осколки, относительно того, что я могу думать о ней и обо всем, что с нами произошло по ее вине.


Потому что это была ее вина, как вы можете себе представить. В сорок лет такой путешественник, как я, трижды объехавший вокруг света, больше не мечтает ни о чем, кроме мира и покоя в неизменном окружении, которое не меняется и не меняется с годами. И, конечно же, именно с этой мыслью я предложил себе в жены восхитительную драгоценность, которая в четырех стенах какого-нибудь маленького загородного домика могла бы продолжать пробуждать всю рассеянную в мире магию.


Но подумайте теперь обо всех маленьких девочках, которые за пять или шесть лет до того, как началась эта история, отскакивали мячиками от стен почти везде, где были скопления людей, которые нужно было содержать; представь, что одна из этих маленьких девочек — безусловно, самая красивая и озорная — возможно, все еще играла бы в эту безвкусную игру, если бы я запоздало не подумал, что траектория ее ребяческой судьбы внезапно не сделала бы ее женой — моей женой — и представь гнев этой маленькой девочки, чей мяч я конфисковал, дав ей взамен миллион: миллион, который я пообещал ей в виде приданого, чтобы получить прощение за мой и ее возраст.


Чего вы ожидаете? Я так привык платить за все золотом, что мне совершенно естественно пришла в голову идея купить человека, который украсил бы мое убежище, вместо того, чтобы искать, возможно, годами, невероятный шанс найти кого-то, способного полюбить меня ради меня самой. Моей жене было всего восемнадцать. Но не безнаказанно в жизни молодой женщины появляется мужчина, который преждевременно и, возможно, немного деспотично выводит ее из эпохи невинных игр. Она дала мне понять это в самую ночь нашей свадьбы, сказав мне самым спокойным образом в мире: “Я буду твоей женой, поскольку это мой долг, и поскольку я была вынуждена согласиться на сделку, к которой ты в некотором смысле принудил моих родителей, но при одном-единственном условии, которое заключается в том, что ты всегда будешь выполнять мои приказы и никогда не попросишь меня любить тебя”.


Я согласился, позволив ей предположить, что мое понимание наших взаимных обязанностей не слишком далеко ушло от ее идеала бессердечной куклы. Более того, она смогла представить мне доказательства. Как вы можете себе представить, ее не пришлось упрашивать. И вот почему она без колебаний и угрызений совести возложила на меня — на меня, который, как она знала, был одержим мечтой об окончательном отдыхе в ковровых тапочках, — скучную рутину свадебного путешествия на Дальний Восток.


Я восхищался ею тогда, потому что, когда все обернулось плохо, и наша ситуация стала почти критической, она смогла оставаться равнодушной, стоической, менее озабоченной страхом, который она, несомненно, испытывала, чем тем, который, как она думала, она причиняла мне, не поддаваясь желанию, естественному для женщин, которым есть кого тиранить, переложить на меня ответственность за ее личные ошибки.


Обратите внимание, мой дорогой друг, что я разделяю ваше мнение; Я считаю, что некоторые женщины - изысканные создания, что необходимо любить их так сильно, как только можно, соблюдая при этом осторожность, чтобы не позволить им чрезмерно осознать это. Однако вы согласитесь, что их пол, рассматриваемый в целом, представляет собой такое же неравенство, как и наш. За исключением редкой элиты, заслуживающей нашего восхищения и нашего самого высокого избирательного права, большая часть может законно претендовать только на определенное количество пинков под зад, чтобы не дать им стать невыносимыми, если не сказать опасными.


Я не говорю, что моя дочь заслуживала отнесения ко второй категории, но несомненно, что она взяла на себя заботу обо мне, имея единственное право на мою предшествующую нежность — то есть ту самую причину, которая подтвердила ее врожденную неполноценность.


В любом случае, наше брачное путешествие только что вступило в настолько тревожную фазу, что, как мне казалось, логически должно было закончиться позорной для нас обоих развязкой. Фактически, на борту небольшого португальского корабля, на котором мы плыли в Малакку, вспыхнул мятеж. Я вмешался, приняв сторону капитана, с которым мятежники обращались самым отвратительным образом, и именно тогда нас высадили, достаточно вежливо, поблизости, как сказали зачинщики, от некоего острова X, крутые берега которого можно было различить на расстоянии четырех-пяти миль, недалеко от экватора на девяносто градусах долготы, то есть на морском пути, по которому ходят австралийские почтовые суда.


У нас был выбор: неловко топтаться на месте в ожидании первого проходящего парохода или отправиться на малый остров X, где уже несколько лет обосновались французские колонисты, которые не могли не оказать радушный прием двум своим соотечественникам...


Все это, очевидно, не представляло собой безвыходной ситуации, но вы согласитесь со мной, что это также не заслуживало выражения благодарности Демиургу, который держит нити нашей судьбы. В течение часа с лишним, пока я работал веслами, мы быстро продвигались по плоскому морю, и остров X находился от нас не более чем на расстоянии ружейного выстрела. Вид его берегов, которые, как можно было подумать, были нарисованы мастером-пейзажистом, вызвал возглас восхищения даже у моей жены. Именно тогда, уже привыкнув не доверять ее энтузиазму, я отпустил весла, чтобы обернуться и в свою очередь созерцать происходящее.


Поистине, вид был восхитительным. Можно было подумать, что таинственный занавес только что поднялся над волшебной обстановкой; появилась низкая прядь, розово-зеленая, образующая своего рода яркий пояс для тонкой завесы из небольших лесистых гор, чьи зубчатые очертания казались скорее жизнерадостными, чем суровыми, и которые на расстоянии можно было принять за веер из зеленых перьев. Короче говоря, этот затерянный остров, обозначенный на специальных табличках наших мятежников самой алгебраической и загадочной буквой в алфавите, был пастелью, миниатюрой.


Глаза моей жены, очень большие и очень синие - голубые с фиолетовым оттенком - обладают удивительной способностью к преломлению. Некоторые женские глаза отражают небо, море и все, что они созерцают; ее глаза рассеивают светящиеся лучи так же верно, как призма, удерживая лишь своего рода светящуюся пыль в самой глубине зрачков. По крайней мере, это было то, что я находил каждый раз, когда погружался в ее пристальный взгляд, и я верю, что именно сила преломления в ее глазах гарантирует, что никто никогда не узнает, о чем она думает.


На этот счет вы могли бы сказать мне, что глаза других женщин, как правило, настоящие зеркала, но никто все равно не знает, о чем они думают, потому что зеркала не думают, и снова мы были бы согласны.


Когда я добавляю, что моя жена напоминает маленькую девочку с точки зрения ее роста, но что твердость ее глаз, трепещущие ноздри, волевой изгиб слегка пухлого носа и властная дуга ее перцово-красных губ раскрывают темперамент огня и железа, несмотря на ее светлые волосы и кожу нежную, как лепестки розы, я не вижу никакой возможности нарисовать для вас более откровенный портрет. Я знаю, что романисты стараются скрупулезно описывать черты своих персонажей, но я не верю, что кто-либо из них когда-либо давал своим читателям представление о мужчине или женщине, которых он пытается изобразить, потому что физиономия чего бы то ни было — даже банального холма, не говоря уже о человеческом лице — всегда ускользает от тех, кто притворяется, что фиксирует это с помощью простых слов в облике кисти или карандаша.


“Как ты думаешь?” - внезапно спросила моя жена, “ "мы выберемся из этого печального приключения целыми и невредимыми?”


“Я не верю, что наши шансы будут иметь большое значение для оценки страховой компанией, но, в конце концов, если этот остров X действительно населен, и если на нем живут европейцы, особенно французы...”


“Как ты думаешь, кем он будет населен?”


Я на мгновение заколебался, испытывая сильное искушение просветить ее относительно определенных вероятностей, подтверждаемых самыми элементарными географическими и этнографическими знаниями, а именно, что довольно много островов, затерянных в Зондском проливе, все еще дают приют свирепым каннибалам. И, по правде говоря, если я и не поддался этому злонамеренному порыву, то исключительно из восхищения самообладанием, которое она демонстрировала до сих пор.


“Никем”, - просто ответил я.


“Необитаемый остров!” - сказала она, улыбаясь. “Бах! Они больше не существуют, кроме как в приключенческих рассказах; арендная плата везде слишком высока, чтобы какой-нибудь заброшенный остров мог существовать где угодно, не став добычей какого-нибудь предпринимателя из колониальных поселений. В любом случае, у нас есть все необходимое, чтобы прокормиться самим, пока мы ждем следующего парохода, который заберет нас и репатриирует. ”


Я кивнул головой, но без особой убежденности, занятый инвентаризацией ограниченных запасов продовольствия, оружия и боеприпасов, которые мы смогли взять с собой вместе с нашими сундуками, гамаками и несколькими ржавыми инструментами, которыми я не знал, как пользоваться. Издалека, должно быть, создавалось впечатление, что мы везем к экватору содержимое одной из тех ручных тележек, в которых находятся ненадежные пожитки жертвы выселения из дома. И я сжал кулаки от ярости при мысли о негодяях, которые так плохо обошлись с нами, и о грязном португальском каботажном судне, парус которого теперь полностью исчез за горизонтом.


О, свинья! Если бы только в этой водной пустыне были жандармы! Только близость двух моих револьверов и шестизарядного карабина — превосходного оружия, купленного у лучшего оружейника Парижа, — защищала кокетливый силуэт острова, на который мы собирались высадиться, от назойливого потока чрезмерно отчаянных подозрений.


Моя жена, не отрывая глаз от бинокля, изучала берег, который становился все ближе и ближе: пляж с мелким песком, который прибой окаймлял полосой пены.


“Это восхитительно, - пробормотала она, - но здесь нет и следа человеческих существ”. Однако внезапно у нее вырвалось восклицание. “Там, в той группе деревьев, которые, кажется, падают в воду ...”


“Мангровые заросли”. Я уточнил.


“... Мне показалось, что я мельком увидел обнаженную кожу ... возможно, человеческую кожу ...”


Я, в свою очередь, схватил бинокль и разглядел очертания существа, которое стремительно нырнуло в ветви мангрового дерева — во всяком случае, достаточно быстро, чтобы я не смог составить никакого представления о его виде. Это было животное или человек? Его поспешное исчезновение из поля зрения бинокля, если и не было случайным, несомненно, указывало на человека — и, более того, на цивилизованного человека.


“Вот видишь”, - сказала моя жена. “Эти негодяи говорили правду”.


Мы приземлились. Мы собирались это выяснить.


Тем временем, чтобы одержать верх в любом противостоянии, я схватил свой карабин и просунул два револьвера за фланелевый пояс, завязанный по такому случаю узлом поверх рубашки — поскольку я был в рубашке без рукавов, ввиду жары, и, поверьте, из-за отсутствия у меня оружия, у меня совсем не воинственный вид. В Париже, на бульварах, меня приняли бы за сумасшедшего, и если бы не серьезность момента, моя жена, несомненно, высмеяла бы меня; она не упустила гораздо менее благоприятной возможности сбежать.


Я думаю, на самом деле, что она не отдавала точного отчета в нашей ситуации до того момента, когда мы коснулись той неведомой земли, где, возможно, нас подстерегала смерть, потому что я увидел, как она внезапно побледнела, и она придвинулась ближе ко мне, заговорив со мной с мягкими интонациями, которые, как я мог раньше подумать, отсутствовали в ее голосовом регистре.


“Ты действительно уверен в себе, Морис?” Это был первый раз, когда она назвала меня по имени.


“Уверен в себе так же, как и в тебе”, - сказал я тем же тоном, не без внутренней улыбки от двусмысленности ответа.


И мы сошли на берег, наши глаза и уши были настороже. Должно быть, было семь часов вечера. Был сентябрь, и солнце быстро опускалось за горизонт, готовое нырнуть между небом и морем.


Наши первые шаги по песку обратили в бегство группу гигантских черепах и стаи водоплавающих птиц, гнездящихся среди камышей на болоте, которое простиралось в глубь острова в заливе. Сразу за болотом, илистые берега которого мы предусмотрительно обошли, лесистые мысы возвышались над стрэндом, нависая над ущельем с пологими склонами, покрытыми густыми джунглями, в которых, будь они вдвое или втрое выше нас, мы бы исчезли. Нигде не было никаких следов пути, и хотя я изображал совершенное спокойствие в лаконичных ответах, которые я противопоставлял оптимистичным гипотезам моей жены, я был гораздо менее уверен, чем она, потому что мне становилось все более очевидным, что если остров и был населен, то не цивилизованными людьми.


Хуже всего было то, что эти проклятые мысы тянулись по всему берегу, настоящие скалы высотой около тридцати метров, закрывающие обзор и не позволяющие угадать, что может быть за ними. Любой ценой необходимо было масштабировать один из них.


Я доверил один из револьверов своей жене, которая ждала меня у лодки, пока я рисковал совершить восхождение.


“Прежде всего, моя дорогая Ивонна, никаких несвоевременных тревог. Выстрел вызвал бы здесь могучее эхо, и не стоит привлекать любопытных, прежде чем выяснить, к какой расе они принадлежат и каковы их намерения. Кроме того, необходимо экономно расходовать наши боеприпасы.”


“Хорошо, но не задерживайся надолго, Морис”.


Восхищенный новым прогрессом, скрытым в этом замечании, оттененном подобием нежной интонации, я как раз отправлялся в путь, держа в руках что-то вроде абордажного топора, который играл роль мачете, используемого охотниками и первопроходцами, когда яростный чих пригвоздил меня к земле в позе комичной ярости, смягченной страданием, которую я принимал каждый раз, когда мне официально угрожали простудой головы.


“Черт возьми, это все, что мне было нужно!”


И я сам улыбнулся, услышав традиционную фразу, слетевшую с моих губ, наивно удивленный тем, что простуда на голове могла вызвать у меня на экваторе точно такое же глупое выражение лица, как в Париже.


“Благослови тебя господь!” — передразнила Ивонн, но почти сразу же была наказана за свое саркастическое намерение чиханием, еще более сильным, чем мое. В то же время едкий привкус схватил нас за горло, и я внезапно понял. Сделав несколько шагов, я достиг точки на берегу, откуда снова мог видеть горы внутренних районов. Моя жена последовала за мной.


“Вулканы!” Сказал я, улыбаясь и указывая на голубоватые вершины, теперь украшенные бледными отблесками, хорошо различимыми в сумеречном небе.


Моя веселость раздражала ее. “Ухудшение нашего положения”, - простонала она.


“Фу ты! Бездействующие вулканы уволились с работы.…то есть они сонные и на три четверти потухшие. Кроме того, разве худшая из возможностей не предпочтительнее уверенности в простуде головы?”


“Я не знаю — у меня их никогда не было”.


Я быстро отодвинулась, не желая комментировать это лживое утверждение, несомненно, являющееся следствием закоренелого женского кокетства.


Подъем на утес был относительно легким, но я старался как можно обильнее окровавить руки и лицо, избегая безобидных зарослей рододендрона и мяты и предпочитая прятаться в папоротниках и колючих лианах, разбросанных по плато. Разве не было необходимости приобрести ореол героизма в глазах Ивонны, чтобы сгладить путь раскаяния, на который она вступила?


В любом случае, результат небольшой экспедиции был отрицательным. Как всегда бывает, когда взбираешься на неизвестные скалы или плато, я не открыл никакого нового горизонта, а просто множество других плато и выступов, каждый из которых более загадочен, чем предыдущий. Часть острова, открывшаяся моему взору, казалось, была разделена на ряд тонких ломтиков, более или менее симметрично тянущихся к морю. Вдоль их склонов и в их промежутках девственный лес распространял свою таинственность вплоть до подножия линии вулканов — иными словами, на протяжение примерно пятидесяти или шестидесяти квадратных километров, ибо, хотя ближайший из этих гребней находился едва ли в лиге слева от нас, отделяя контрфорс, который, казалось, погружался в море, вся цепь изгибалась, погружаясь вглубь и снова приближаясь к берегу только на противоположной оконечности острова.


К счастью, мой компас позволил мне определить нашу ориентацию — или, скорее, ориентацию берега: великолепный пляж, идущий по дуге круга с южной стороны, где французы, несомненно, давным-давно построили бы казино.


“Из чего вы заключаете, ” сказала моя жена, когда я поделился с ней своими впечатлениями, - что эти несчастные моряки ошибались”.


“Кто может сказать? Вполне могло случиться так, что колонисты, если они существуют, очистив только север острова, основали какой-то важный центр на противоположном берегу, за естественной преградой, образованной горной цепью.”


“Лучше всего было бы пойти и посмотреть”.


“Завтра”, - ответил я, не дрогнув, и мы посмотрели друг на друга с довольным выражением людей, которые только что решили совершить экскурсию в Сен-Жермен или Фонтенбло.


Моя жена добавила: “Как жаль, что твои брюки в таком состоянии”.


Я ничего не ответил. Как только я появился снова, в ее глазах засияло нежное чувство, и она почти взяла на себя смелость остановить кровь, выступившую из моих царапин, но теперь она снова взяла себя в руки и, несомненно, опасаясь скатиться по склону жалости, схватилась за прорехи на моих брюках. Однако это было ее брачное путешествие, и она была моей женой! И я все еще был достаточно без ума от нее, чтобы удивляться тому, что наша ситуация, такая сложная, и реальные опасности, нависшие над нами и становящиеся хуже — по крайней мере, по нашим предположениям — с наступлением ночи, еще не убедили ее обнять меня и попросить прощения.


Я не знаю, исследовало ли ее воображение в то же время область, смежную с этими размышлениями; во всяком случае, она нарушила наше молчание, чтобы самым естественным тоном в мире спросить меня, какие приготовления мы собираемся предпринять, чтобы провести ночь.


“Это довольно просто. Я выгружу наш необходимый багаж и подтяну лодку к берегу до самой расщелины, где нам нечего будет опасаться прилива. Мы устроимся там как можно лучше, и, поскольку я не хочу спать, я буду дежурить до рассвета, пока вы спите. Кроме того, там, в джунглях, много сухих веток, бамбука и хвороста. Мы воспользуемся этим, чтобы разжечь большой костер, который, если и не привлечет внимания какого-нибудь парохода или парусника, то, по крайней мере, убережет нас от неосторожных визитов диких зверей и плотоядных, включая змей и комаров.”


“Это правда — я читал об этом в книгах о знаменитых путешествиях”.


“Я тоже — это еще одна вещь, которая у нас общая, не так ли?”


Насмешливая улыбка озарила ее губы, доказывая, что она оценила колкость.


Моя работа по транспортировке и приготовлению костра заняла у меня всего час. Однако внезапно наступила ночь, когда я наконец смог сесть рядом с Ивонной, которая заняла свое место в высушенной лодке.


“К столу!” - сказала она мне почти добродушным тоном.


И я похвалил ее не только за то, что она сохранила свой аппетит в таких обстоятельствах, но и за то, что она проявила снисходительность до того, что лично готовила и раскладывала консервы, составляющие наше меню, на белой салфетке, расстеленной на центральной скамье лодки.


“Я такая же жена, как и любая другая”, - согласилась она немного наивно.


Боже мой! Что она говорила?


Вечная магия тропического неба! По мере того, как тьма сгущалась вокруг кольца пламени, которое защищало нас, мы впадали в оцепенение, в глубокой безопасности, излитой на нас спокойным светом звезд и внезапной, кажущейся религиозной тишиной ночной необъятности.


Мы оставили остатки нашего ужина большой рыжей обезьяне, у которой хватило смелости приблизиться к линии костров. Его каперсы очень позабавили мою жену; что касается меня, я также оценил его дерзость и фамильярность, но не без любопытства, подразумевают ли они отсутствие каких-либо человеческих существ на острове. Я предусмотрительно воздержался от того, чтобы моя жена участвовала в этих размышлениях. Лежа на дне лодки на кровати, импровизированной из одежды и дорожного одеяла, она уже впадала в полубессознательное состояние, которое предшествует сну.


Только оставшись наедине со своими мыслями, я, наконец, осознал тот факт, что в этом проклятом приключении не было и сотой доли того веселья, которое мы заставляли себя вкладывать в него, и мной овладела подавленная, раздраженная вялость, которой сон был бы в сто раз предпочтительнее. Почему я не лежал в тот момент в прохладе и абсолютном спокойствии моего маленького антресоля на авеню Марсо? Когда и как я смогу вернуться в то окружение, которое было мне дорого, в знакомую упряжь, так хорошо приспособленную к моим эксцентричным выходкам четырехлетия?


И впервые я почувствовал чувство ненависти к женщине, которая была косвенной причиной этого отвратительного раздвоения моей судьбы.


Я всегда спал так отвратительно чутко, что в Париже мышиный писк, донесшийся до меня через три этажа, заставил меня сесть в постели. Поэтому я был уверен в бессонной ночи, хотя усталость и скука навевали на меня сонливость. Насекомые — мухи и мотыльки - поджаривали свои крылышки в огне, а затем кружились вокруг нас с изнуряющим шипением и жужжанием. Неподалеку по песку было слышно осторожное скольжение более или менее тяжелых и медлительных животных, к которым я испытывал глубочайшее отвращение. Более того, в самом лесу больше не было полной тишины, поскольку я уже несколько раз слышал отдаленное хихиканье какого-то дикого зверя или ночной птицы.


Я не знаю, похожи ли вы на меня, но мой мозг ужасно похож на мой желудок; ни тот, ни другой никогда не отдыхают. Даже ночью, когда я теряю сознание, они продолжают функционировать, опустошая себя, уничтожая идеи и пищу, заполняя свой досуг и мой сон ужасными кошмарами. В случае бессонницы это еще хуже; неописуемые ужасы заставляют меня задыхаться на подушке, и у меня нет другого развлечения, кроме чтения, которое я ненавижу.


На этот раз, снова — думаю, ближе к полуночи — я прибегнул к этому крайнему средству, рискнув поместить его в пределах досягаемости моих рук в виде "Грациеллы", единственного тома, который моя жена сочла своим долгом взять с собой в путешествие. Тридцать лет назад я читал эту книгу, не будучи впечатлен классическими красотами, которые находят в ней любители Ламартина.7 На этот раз я открыл ее с твердым желанием исправить несомненно ошибочное суждение мальчика в былые времена, и я улыбнулся, подумав о странном и сложном стечении обстоятельств, которое потребовалось, чтобы навязать современному человеку чтение произведения, которое ребенок, которым он был, когда-то считал скучным.


Я снова открыл ее, как уже сказал, готовый перечитать с пылом и беспристрастностью, за которые заранее хвалил себя ... и менее чем через пять минут я крепко спал.


II


Когда я снова открыл глаза, багровый рассвет рисовал гуашью контуры нашего убежища, и я сразу осознал тот факт, что мое пробуждение не было вызвано естественным путем. Моим первым жестом было потянуться за оружием, которое должно было быть на расстоянии вытянутой руки. Оно все еще было там.


В тот самый момент, когда я сделал это обнадеживающее замечание, позади меня послышались легкие, крадущиеся шаги. Я обернулся и отчетливо различил человеческий силуэт, скользящий между теперь уже потухшими кострами лагеря. Судя по его одежде — индийскому жилету и короткой юбке, удерживаемой на талии поясом, — это должен был быть малаец.


В то время как от совершенно законного колебания у меня застыли руки и ноги, человек обернулся, и мое замешательство сменилось изумлением. Подозрительные и встревоженные глаза, которые смотрели на меня в течение мгновения, равного вспышке молнии, сверкали на белом, совершенно безволосом лице, общий тип которого, а не его симметричные очертания, на первый взгляд, уходили корнями за пределы настоящего времени, за пределы известных рас, абстрагируясь от любого определения, как и от любой этнографической классификации. Я имею в виду, что я не смог бы сказать, было ли это странное существо молодым или старым, мужчиной или женщиной, арийцем или семитом — какими-либо особенностями, которые заметны с первого взгляда в обычном облике. Во всяком случае, не успели наши взгляды встретиться, как он одним прыжком вылетел за пределы обугленных ветвей и исчез в джунглях.


Как вы можете себе представить, я не стал подробно останавливаться на антропологической загадке, скрытой в этом явлении. Прежде всего, было важно знать, был ли ночной посетитель просто изолированным вором или любопытствующим человеком, или представителем враждебной группы, с которой нам вскоре предстояло повздорить.


Быстрая инвентаризация нашего багажа убедила меня, что ничего не пропало - ничего, кроме книги, которую, как я сначала подумал, я куда-то затерял, но которую так и не удалось обнаружить.


Более того, я закончил тем, что вспомнил, что таинственный индивид держал в руке предмет, в точности похожий на книгу, — и меня охватило легкое веселье при мысли, что более или менее дикий индивид додумался снять сливки с необычных смертей, забросивших нас на этот тропический остров, стащив ужасно снотворную книгу, за которую парижский книготорговец не дал бы и пяти сантимов.


То, что последовало дальше, еще раз докажет вам, как часто мы ошибаемся в суждении о действиях, смысл которых ускользает от нас, как будто жизнь не предлагает опасностей и разнообразия, так что книга, столь лишенная ценности для остального человечества, может стать бесценным сокровищем в руках предопределенного человека.


“Почему ты смеешься?” - спросила моя жена, которую мои приходы и уходы наконец-то разбудили.


“Потому что я жизнерадостный. И я жизнерадостен, потому что у меня есть твердая надежда, что мы скоро выпутаемся из неприятностей. Пока ты спал, я осмотрелся и обнаружил цепочку свежих следов ... европейских следов...


“Я не знал, что у тебя есть такой талант ...”


Я тоже. Вы поймете, что это была ложь во спасение, история, придуманная, чтобы ввести ее в заблуждение и позволить мне отправиться одному на поиски таинственного человека - поскольку человек, который удовлетворился кражей книги, когда он мог наложить руку на бесконечно более ценную добычу, в частности на мое оружие, не мог быть опасным противником.


Таким образом, мне было важно как можно скорее подружиться с ним или, по крайней мере, стать помощником, и я твердо решил броситься в погоню за ним, не теряя ни минуты. Однако не стоило и думать о том, чтобы взять с собой жену. Даже предполагая, что она сможет последовать за мной через джунгли, я не осмеливался связывать ее с такой опасной экспедицией. Лучше доверить ей охрану лагеря; поэтому было уместно не тревожить ее с помощью маленькой лжи, которая представляла меня опытным следопытом.


“Если ты не боишься охранять дом, ” сказал я ей, улыбаясь, “ я пойду прямо сейчас — и я убежден, что в течение часа мы будем проинформированы о качестве и настроениях островитян”.


“Я не буду бояться ... если ты пообещаешь мне не уходить слишком далеко”.


“Понятно. В любом случае, я оставлю вам два револьвера, и поскольку я не выйду за пределы слышимости взрыва, вам придется выстрелить только из одного в случае тревоги. Но теперь я абсолютно уверен, что жители острова цивилизованны и, как следствие, безобидны.”


Она приняла это немного рискованное утверждение без возражений, и мы поцеловали друг друга ... в лоб. Затем, с топором в руке и карабином через плечо, я ушел легкой поступью.


К моему великому удивлению, мне потребовалось всего несколько минут, чтобы пройти сквозь завесу джунглей, которая, как мне показалось накануне вечером, заполнила всю глубокую расщелину мыса. Высокая трава и тростник внезапно закончились, уступив место древовидным папоротникам, в которых я, естественно, потерял след — видимый до тех пор — моего книжного вора: след, по которому ребенок мог бы пойти так же легко, как и я, мужчина не потрудился скрыть его, то ли потому, что презирал мое преследование, то ли потому, что считал это невыполнимым.


Сами папоротники росли только на очень ограниченном участке ущелья, которое они превратили в мрачный туннель, дно которого постепенно поднималось, и мне потребовалось больше четверти часа, чтобы пройти по нему из-за нагромождений песка или гранитных скал, о которые я иногда болезненно спотыкался. Мои глаза постепенно привыкли к полумраку, и я начал ясно видеть, несмотря на новый свод, на этот раз из лиан, мешающий яркому свету, позолотившему верхние пределы расщелины.


Здесь маршрут перестал быть утомительным; в тени цветущих беседок, населенных птицами, воцарилась восхитительная прохлада. Итак, несмотря на то, что я полностью потерял след неизвестного человека, а стены ущелья тревожным образом сближались, я решил продолжить свой маршрут, убежденный, что он должен куда-то привести.


На самом деле, некоторое время меня преследовала почти полная уверенность в том, что люди проходят по этому естественному коридору так же часто, как животные. Что я говорю? Временами у меня возникало ощущение на поверхности моей кожи близости множества людей, чьи чувства, по-видимому, были более тонкими, чем мои, поскольку я не мог уловить звук их шагов, в то время как они чувствовали мое приближение и удалялись при моем приближении. Несомненно, они были спутниками неизвестного человека, который предпочел отступить, а не противостоять моему присутствию. Но почему они боялись меня? С другой стороны, почему они, казалось, прятались, подобно совам, в самых темных углублениях этого мыса?


Возможно, это было потому, что низменная земля, разрушенная древними землетрясениями, представляла собой лишь череду оврагов, захваченных морем. Эта гипотеза объясняла, почему во время моего осмотра с высоты птичьего полета предыдущим вечером я не смог заметить никаких следов человеческой деятельности. Но тогда откуда они узнали о моем приближении? Как можно объяснить кражу книги и суматошное бегство странного человека, совершившего эту мелкую кражу?


Эти вопросы напирали один на другой в моем бдительном мозгу, даже воздействуя на мои нервы, перевозбужденные растущим, почти осязаемым ощущением тайны. Слегка запыхавшись, я сел на кварцевую глыбу и воспользовался этим, чтобы обильно вытереть лицо, потому что в этой части коридора снова царила температура паровой бани, а фланелевая рубашка намокла. В то же время я навострил уши и совершенно отчетливо услышал на некотором расстоянии плеск водопада и, совсем близко, прерывистый шелест, похожий на перемежающийся песчаный дождь. Исходил ли этот шорох от отступающего отряда людей или от стаи обезьян, двигавшихся вдоль стен ущелья, местами покрытого песком? Я встал и двинулся вперед, на этот раз почти бегом, торопясь прояснить этот вопрос.


Меня ожидало разочарование; путь был перекрыт, потому что примерно через сотню шагов ущелье резко расширилось и открылось под прямым углом над настоящим ущельем в зловещей базальтовой скале, между стенами которого ревела бурная река, усеянная порогами, чье русло было почти перпендикулярно дороге, по которой я ехал до сих пор.


Однако, приглядевшись к реке повнимательнее, я обнаружил, что она скорее шумная, чем опасная. Я даже с удовольствием заметил, что мой маршрут продолжался по противоположному берегу; во всяком случае, прямо напротив того места, где я стоял, была расщелина, очень похожая на ту, из которой я выбрался. И поскольку русло реки в этом месте было загромождено черными или слюдянистыми глыбами, некоторые из которых поднимались со стремнины, я пришел к выводу, что там был ряд ступенек, служивших проходом для всех, кто следовал по маршруту. Таким образом, я действительно был на подлинном пути, который куда-то вел и на котором я неизбежно с кем-то столкнулся бы. Это был просто вопрос продолжения.


Переправиться через реку было относительно легко, потому что я все еще хороший прыгун, а ступеньки находились не дальше, чем на обычном расстоянии прыжка. Добравшись до другого берега, который был довольно крутым. Я взобрался на вершину в два прыжка. И я уже направлялся к зияющей расщелине, через которую — по крайней мере, в моем воображении — продолжался национальный маршрут этой странной страны, когда из-за одного из углов расщелины выскочило привидение, один вид которого парализовал меня ужасом.


Представьте себе осьминога с человеческим лицом, стоящего вертикально на одном из своих щупалец, в то время как остальные вяло обвиваются вокруг него. Сравнение, возможно, не совсем точное, потому что верхние щупальца больше напоминали гриву или ветви, чем цепкие придатки. Все тело, мягкое и сегментированное в одних местах, студенистое и как бы расплывчатое в других, лишенное четких контуров, было прозрачным для дневного света. Более плотная, чем у остальных, даже голова была полупрозрачной, по крайней мере, в определенных положениях; он представлял собой нечто вроде овального бутона в верхней части тела, но лицо, сизое на вид, с опалово-перламутровыми отблесками тут и там, имело правильные черты, удивительно человеческие, с жалким, звериным выражением, линейным ртом, рыбьим носом, двумя огромными флуоресцентными глазами, разделенными вертикально, которые трепетали с какой-то нежностью, и все это было окутано таинственным ореолом, одним из тех размытых пятен, которые можно наблюдать на испорченных фотографических отпечатках, создающих впечатление изображения, воспринимаемого сквозь жидкую жидкость. слои. Покровная субстанция монстра, включая щупальца, была покрыта длинными жесткими языками, которые дрожали в непрерывных спазматических движениях.


Само собой разумеется, что большинство этих деталей поразили меня только позже, когда у меня была возможность рассмотреть другие экземпляры этого вида с более близкого расстояния. На мгновение мой ужас был настолько глубок, что отбросил всякий дух проверки, и я, несомненно, убежал бы со всех ног, если бы элементарное благоразумие не посоветовало мне напустить на себя храбрый вид. Чудовище, в любом случае, еще не заметило меня. Когда его взгляд упал на меня, произведенное впечатление было таким, что мой страх мгновенно исчез. Его первым движением было отскочить назад, а затем броситься плашмя на землю и застрять там, как будто ему хотелось вжаться в поверхность.


В то же время я заметил изменение в оттенке его тела, которое внезапно приобрело оттенки скалистой террасы, на которой оно было инкрустировано, и тогда я вспомнил множество низших животных, наслаждающихся способностью к миметизму, которая позволяла им принимать цвет окружающей среды, чтобы лучше уклоняться от своих врагов. Таким образом, монстр боялся меня, и наступление было полностью обозначено. Однако при первом же моем шаге вперед оно вскочило одним прыжком, буквально свернулось в клубок и, вращаясь, унеслось прочь, его щупальца и языки ускорили вращательное движение, которое отбросило его вдоль берега реки, при первом повороте которого оно исчезло с невероятной скоростью.


Я на мгновение присел, наполовину задохнувшись от эмоций, обеими руками сжимая свое сердце, которое билось так, словно готово было разорваться. У меня никогда не было ни малейшей склонности ни к суевериям, ни к предположениям о сверхъестественном, и, насколько я знаю, я совершенно невосприимчив к галлюцинациям. Поэтому я ни на мгновение не мог поверить в фантастическое видение, не говоря уже о видении, порожденном моими нервами или моим мозгом.


Вследствие этого я был вынужден признать реальность существа, представляющего в биологическом плане мост между людьми и самыми примитивными моллюсками: существа, которое, вопреки законам эволюции, приобрело несколько человеческих черт, сохранив в целом форму головоногого моллюска. В конечном итоге я был вынужден заключить, что острова Сунда, которым мы уже обязаны Питекантропу прямоходящему,8 это ископаемое связующее звено между человеком и обезьянами также содержит неизвестных монстров, которые там очень живы, тератологические исключения из животного мира, ускользнувшие от исследований натуралистов точно так же, как сам питекантроп прямоходящий до недавнего времени избегал палеонтологических раскопок.


Все было бы хорошо, если бы я был ученым в экспедиции, для которого самые выдающиеся открытия - это такая же неожиданная удача, которая может дать ему ключ к еще одной биологической загадке. Лично я был просто мужчиной, совершающим, очень неохотно, самое необычное из свадебных путешествий. И я спешил — о, как сильно!— увидеть конец всему этому, а не желать раскрыть какие-либо секреты этого негостеприимного острова, не производящего ничего, кроме монстров или сомнительных представителей человечества, которые рыскали вокруг в поисках книг, чтобы пожрать, как в Апокалипсисе.


Эти не очень веселые размышления подстегнули мою энергию, я решил продолжить свое исследование и без дальнейших промедлений проник в расщелину, у входа в которую мне явилось чудовище. Я был, однако, вынужден остановиться еще через пятьдесят шагов. Огромные глыбы черного гранита, покрытые мхом или покрытые прожилками глазури, как на порогах, были сложены на высоту по меньшей мере двадцати футов — такой же высоты, как стены расщелины, — и не было никаких сомнений в том, что они были извлечены из русла потока и сложены специально для того, чтобы перекрыть проход. Фактически, они сделали это совершенно невыполнимым, и я размышлял о том, что делать дальше, когда звук легких шагов, доносившийся от входа в расщелину, заставил меня резко обернуться.


Еще одно чудовище, почти в точности похожее на то, которое я обратил в бегство, приближалось гарцующей походкой на двух своих щупальцах, которые оно ставило одно перед другим, как человеческие ноги.


Он не заметил меня из-за полумрака, царившего в этой части коридора, но поскольку я боялся его вязкого контакта, я сделал несколько шагов, чтобы выйти из темной зоны. Мгновенно студенистое существо приняло оборонительную позу; его щупальца втянулись, оно свернулось другой рукой и начало вращаться подобно колесу, в то время как его языки из-за набранной скорости образовали вокруг него ореол, похожий на бледный погреб, и издавали резкий гул.


Я сделал движение, и гудящий шар, который до этого не продвигался вперед, взлетел по противоположной стене, которая была почти вертикальной, и исчез за вершиной.


Таким образом, эти галлюцинаторные существа, находящиеся в движении, объединили с тактильной силой своих щупалец, подвесок или вибрирующих ресничек силу и скорость движения, которыми не обладало ни одно другое животное, и которые почти полностью освободили их от закона всемирного тяготения! И я подумал, как бы между прочим, что им повезло, что их природная безобидность и робость — по крайней мере, очевидно — превзошли их ловкость, иначе я выглядел бы жалкой фигурой перед такими противниками, особенно если бы им пришла в голову идея напасть на меня численностью.


Все эти размышления могли только усилить мое глубокое замешательство и душевное расстройство. Я, как вы знаете, много путешествовал и многое видел, и мое воображение, необычайно гибкое, довольно легко приспосабливается к самым неожиданным и экстраординарным обстоятельствам. Однако на этот раз я не мог бороться с чувством — все более сокрушительным с каждой минутой — моей слабости перед фантастической неизвестностью, в которой я барахтался с самого начала экспедиции, целью которой было найти способ вытащить меня и мою жену из ситуации, которая сама по себе уже была достаточно критической.


Моя жена! Прошел почти час с тех пор, как я расстался с ней, и мне не потребовалось бы много времени, чтобы полностью забыть ее, настолько верно, что сильные эмоции разрушительно воздействуют на интеллект, способный уничтожить самое твердое присутствие духа. Ее образ теперь оживил мою память с силой и нежностью, присущими возвращению сознания, которое следует за определенными кошмарными запретами. Я вновь пережил очарование ее первого нежного поцелуя — того, которым она наградила меня в лоб в тот момент, когда я покидал ее, и я почувствовал, что мой долг перед неизвестными опасностями, которые подстерегали нас, состоял в том, чтобы немедленно вернуться к ней и больше не покидать ее.


На этот раз, не теряя ни минуты, я вернулся по своим следам. Я готовился снова пересечь пороги, когда, к своему великому ужасу, увидел, что ступенек больше не существует. Наполовину погруженные в воду камни, с помощью которых я пересек реку в несколько прыжков, казалось, были оторваны и разбросаны по руслу, в илистые глубины, которые поглотили их. Но это была работа Титана, и ослабленные существа, подобные тем, что я видел, не смогли бы, несмотря на свои хватательные органы, выполнить это за такое короткое время.


Все более обескураживающие выводы, которые я извлекал из этой новой тайны, вскоре усилились из-за мучений, вызванных общим шумом воды. В том месте, где я оказался, глубина была такой, что не было никакой возможности перебраться через нее, кроме как вплавь, рискуя быть унесенным течением. Более того, как вверх, так и вниз по течению, это было единственное место, где, казалось, был берег; повсюду река протекала между двумя вертикальными каменными стенами, образуя коридор, подобный тому, из которого я вышел.


На этот раз полностью деморализованный, я, тем не менее, почувствовал настоятельную необходимость, даже с риском для жизни, перебраться на другой берег, и как раз собирался снять фланелевую рубашку, когда, устремив взгляд на изгиб, образованный стремниной, в пятидесяти метрах ниже по течению увидел вынырнувший тонкий нос судна, корпус которого все еще был скрыт изгибом. Судно продвигалось вверх по течению с большим трудом, судя по медленности, с которой продвигалась видимая часть носа.


У меня было время сделать несколько шагов назад и прижаться к углу глухого коридора, чтобы иметь возможность наблюдать за вновь прибывшими до того, как они заметят меня.


Прошло две смертные минуты, и затем вся лодка, наконец, появилась в поле моего зрения. На ней находились шесть человек, вид которых поначалу вызвал у меня огромное удивление. Их доминирующей чертой, по сути, было единообразие и почти идеальное сходство их шести одинаково безволосых лиц, которые напоминали мне, насколько я мог вспомнить, облик моего ночного вора. Более того, все они были одеты в те же костюмы, что и он, и увенчаны белыми шлемами, во всех отношениях похожими на тот, что был на мне самом.


Их слегка загорелые лица имели обескураживающий вид, который я ранее приписал отсутствию каких-либо этнических особенностей; при ближайшем рассмотрении их черты не выражали ничего, кроме наивности или безразличия, хотя их взгляд показался мне меланхоличным с оттенком удивленной горечи, которая застыла в глазах людей в изгнании. Опять же, у них не было какого-либо определенного возраста, и я не мог сделать никаких предположений относительно их пола, учитывая тот факт, что их шиньоны и короткие юбки являются общими для обоих полов в Малайзии. И я мог бы легко принять их за малайцев — любого пола, — если бы мои знания основных азиатских типов не были глубокими.


Малайцы невысокого роста, мускулистые, но с грубым телосложением; их костная структура напоминает структуру примитивных народов Полинезии, их лица широкие, как бы приплюснутые, с курносыми носами. Кроме того, у малайцев выдающиеся скулы и раскосые темные глаза, как у больших кошек, проницательных и хитрых зверей. Душа пирата, не полностью освобожденная от каннибальского происхождения, витает в их угрожающем взгляде, а выступ скул подчеркивает челюсти, созданные для переламывания костей. Люди, которые были у меня перед глазами, были высокими и стройными, и их общий вид, если не считать темных шиньонов и юбок, смутно соотносил их с множеством современных цивилизованных типов.


Здесь позвольте мне раскрыть скобки. Я утверждаю, фактически, что однородных рас больше не существует среди цивилизованных народов, сами европейские расы воспроизводят все этнографические типы всего мира, от наиболее очевидного западного типа до самого звериного дикаря Океании. Лица белых негров, например, в изобилии встречаются в Европе, и каждый день мы сталкиваемся плечом к плечу с парижанками, у которых кошачьи черты лица или глаза, похожие на глаза грозных зверей, с таким же успехом могли бы родиться в Малайзии или Полинезии. Какой вывод можно сделать из этого факта, если не тот, что люди действительно происходят от одного уникального вида, ветви которого бесконечно изменчивы и упорно воспроизводят более или менее случайно, в соответствии с каким-то законом эмбриологии или атавизма, исходный тип, то есть антропоморфную обезьяну?


Это сказано для того, чтобы вы поняли, что, несмотря на загорелые лица неизвестных людей, их прически и слегка вводящие в заблуждение костюмы, и даже несмотря на их примитивное вооружение — топор и мачете, — у меня ни на мгновение не возникло искушения принять их за малайцев. В результате к тому времени, когда тот, кто казался их лидером, скомандовал: “Стой!” — междометие, скорее английское, чем французское, но которое, тем не менее, восхитительно пощекотало мои натурные волокна, — я твердо решил вступить с ними в переговоры.


Они остановились у берега, когда я вышел из своего укрытия. Из соображений благоразумия я продвинулся всего на несколько шагов, моя правая рука была прикована к прикладу карабина.


Эффект моего появления был столь же ошеломляющим, сколь и неожиданным. Единым движением шесть человек, встав и собираясь сойти на берег, сложились пополам, прикрепив свои шиньоны к краю лодки; затем они медленно приподняли верхнюю часть туловища, сохраняя головы склоненными в позе благоговейного уважения.


Хотя я был несколько ошеломлен и смущен, как любой человек, который внезапно обнаруживает, что облечен престижем, причину которого он не может понять, я постарался придать своему голосу форму, чтобы растопить лед, ничего не компрометируя.


“Друзья мои, вы говорите по-французски?”


“Мы не знаем другого языка”, - ответил вождь на чистейшем французском.


С тех пор я был полностью уверен. Пока я искал формулу, адекватную ситуации, то есть условия, позволяющие ввести их в мое критическое положение без ущерба для пьедестала, на который меня вознесло их боязливое уважение, шеф добавил: “Если мы понадобимся месье, пусть он командует”.


И в один голос группа добавила: “Мы смиренные слуги божественного”.


После всего, что я увидел за последний час, мой запас удивления был почти исчерпан, так что я вообще ничего не проявил. Мое обожествление, однако, ужасно позабавило меня, и мне с некоторым трудом удалось изобразить гримасу двусмысленной улыбки, которая тронула мои губы. Когда кризис миновал, я подошел к шефу и в нескольких словах рассказал ему то, что ему нужно было знать.


Пока длился наш разговор, я не терял из виду остальных и впервые в жизни испытал удовольствие от того, что на меня буквально созерцали несколько пар восторженных глаз. Мое лицо было опозорено неприлично неровной и кустистой бородой, неизбежно неопрятной — настоящей бородой ассирийского бога, которая вызвала бы у меня отвращение, если бы зеркало показало мне мое собственное отражение. Однако эта борода была центром внимания всех этих пар глаз, ритуальным объектом их почтительного и униженного восхищения. И я не сомневался, что последнее прилагательное является ключом к тому уважению, которое я внушал этим неправдоподобно, отвратительно голым людям — голым до такой степени, что невооруженным глазом можно было пересчитать довольно крупные веснушки на их загорелой и обожженной солнцем коже. Со временем вы увидите, что я ошибался лишь отчасти.


Без лишних слов вождь предложил мне гостеприимство Чистой земли — его собственной земли, расположенной примерно в двух километрах вверх по реке. Понятно, что меня не нужно было упрашивать принять ее.


В нескольких словах мы договорились, что он будет ждать меня со своими людьми на небольшом берегу, пока я пойду за своей женой из лагеря. Я должен мимоходом отметить выдающуюся любопытную деталь: слово “жена”, казалось, сорвалось с его губ; он сам употребил его только после того, как услышал, как я произношу его несколько раз, и с запинкой школьника, артикулирующего слово, значение и объем которого ему неизвестны. Из чувства собственного достоинства я отказалась от сопровождения, которое он хотел ко мне приставить.


Наш багаж, в любом случае, будет доставлен персоналом другого, более крупного судна, которое только что завершило, совместно со своим, полицейское патрулирование в нижнем течении реки и которое должно догнать их в любой момент. Их миссия состояла в том, чтобы на определенном протяжении перекрыть течение порогов и преследовать упрямых Нечистых, которые упорно строили там переходы и вторгались в Чистые земли.


Слово “нечистый” поразило меня, и я попросил объяснения, но получил только очень расплывчатое и неясное. Все, что я смог собрать, это то, что Нечистые, с двумя образцами которых я только что столкнулся, были “примитивными” и “нечистыми” существами, происхождения которых они, Чистые, не знали или делали вид, что не знают. Они обратили их в рабство, ограничив их четко определенным местом жительства, и общались с ними только определенными маршрутами, специально приспособленными для передвижения, доставки инструментов, машин и промышленных товаров. Доступ к Чистой территории был им, более того, формально запрещен, как и плавание по реке, к которой они проявляли, даже больше, чем к морю, “неорганизованную” склонность.


Однако, несмотря на все принятые меры предосторожности: строгие репрессии, дневное и ночное патрулирование рек, блокирование важных каналов из Нечистой долины с помощью искусственных оползней, непокорные личности все еще нарушали запрет, преодолевая все препятствия с помощью своей необычайной ловкости, игнорируя все приказы, заражая и унижая самые отдаленные Чистые районы, особенно те, что на побережье, пока железо не посчиталось с ними.


“Ибо, запомни это хорошенько, — сказал мне вождь в заключение, - огнестрельное оружие ничего не может сделать против Нечистых; пули проходят сквозь них, не причиняя им никакого вреда; необходимо отрубить им головы - если они у них есть. Это единственное средство убить их. Если вы когда—нибудь поссоритесь с кем-нибудь из них - хотя не известно ни одного случая, чтобы они нападали на божество, — простой удар топором или мачете избавит вас от этого.”


Вождь произнес это холодно, вкрадчивым и ребяческим тоном, который, казалось, был естественным тембром его голоса — тембром, который превосходно соответствовал выражению его лица. Ни один ребенок среди нас не говорил бы более невинно о раздавливании слизняка, вивисекции мухи или разбивании панциря улитки.


Я был несколько ошеломлен, но, повторяю еще раз, я очень быстро адаптируюсь, когда это необходимо, потому что, имея крепкие нервы и развитый желудок, я более искусен в смаковании острых необычных соусов, даже приправленных нереальным, чем переваривая самые сытные повседневные блюда.


Воодушевленный этим добрым советом, я направился к лагерю. На этот раз я шел бодро, чувствуя себя, несмотря ни на что, в сто раз легче, чем в начале моей экспедиции. Я приносил благую весть своей жене. Что я говорю? Я приносил ей спасение. Благодаря встрече с этими достойными людьми мы собирались оказаться защищенными от всякой нужды и всех опасностей, способными в полном спокойствии ожидать возможности для репатриации.


По пути я попытался осознать значение слов “нечистый”, “чистый” и “божественный", чтобы сориентироваться в ситуации, которая, несмотря ни на что, была несколько запутанной и суть которой все еще полностью ускользала от меня.


Скатившись немного дальше, чем было уместно, по склону юмористических гипотез, я даже начал задаваться вопросом, не были ли Чистые просто колонией сбежавших сумасшедших. Но нет, это было невозможно. Их тип, уникальный в мире, их идентичные лица и силуэты, которые делали их, в некотором смысле, взаимозаменяемыми и лишенными индивидуальности, исключали любое банальное объяснение, окружая их тайной, столь же непроницаемой, как та, в которой существовали Нечистые.


Это была та раздражающая двойная загадка, над которой я трудился изо всех своих умственных способностей, спотыкаясь о базальтовые блоки папоротникового туннеля, когда услышал позади себя жужжание, почти сравнимое с шумом электродвигателя. На этот раз я знал, что — или, скорее, кто — это делал, и, поскольку было довольно темно, я счел благоразумным отойти в сторону, чтобы не быть сбитым с ног чудовищем.


Хорошо, что я это сделала, потому что он пронесся мимо меня, как торнадо, почти задев меня и оставив за собой зловонный след, похожий на шлейф мускуса, морских водорослей и рассола. Очевидно, он не видел меня, но почуял мимоходом, потому что внезапно замер на свету в том месте, где папоротниковый лес расступался перед джунглями, и я почувствовал слабость от ужаса.


Пока я жив, у меня перед глазами будет стоять отвратительное привидение, которое гарцевало в высокой траве, раскачиваясь на своих щупальцах, словно топталось на месте, готовое броситься вперед. У чудовища не было головы, но в недрах раздутой подушки, заменявшей брюшко, торчали два мясистых стебля, заканчивавшихся фасеточными глазами, которыми оно метало во все стороны, как улитка делает своими рожками.


Чувствуя, что дерзость окупится, я продолжал продвигаться вперед. Вскоре нас разделял интервал всего в дюжину метров, и тогда я смог различить сквозь прозрачную кожицу, непосредственно над двумя плодоножками, очертания двух ноздрей и человеческого рта. Ужасное существо скорчило гримасу, открыло рот, и его конвульсивно дрожащие губы передали краткие звучные вибрации в мочевой пузырь, похожие на икоту.


Внезапно я потерял голову и, схватив свой карабин, выстрелил из него почти в упор в грудь человека-головоногого моллюска. В местах проникновения гранул появилось несколько отверстий, которые почти сразу же снова закрылись. Насмешливый рот не переставал гримасничать и кудахтать, как курица, несущая яйцо. Только тогда я вспомнил рекомендации Чистокровного вождя и, схватив свой топор, на полном ходу бросился к монстру, который, получив удар в тело, был буквально разрублен надвое.


Любопытство взяло верх над отвращением, я прыгнул вперед и смог стать свидетелем зрелища, которое казалось волшебным. Две усеченные половинки, лежавшие на земле, вытянулись навстречу друг другу. В итоге они снова слились воедино. Но щупальца втянулись и подверглись быстрому рассасыванию. Менее чем за минуту эскиз ноздрей и рта растаял, исчез, как завеса на передержанной фотопластинке.


Теперь у меня перед глазами больше не было ничего, кроме дрожащей, сморщенной, зеленоватой массы, выделяющей вязкую жидкость с сильным запахом. Жизнь, однако, была далека от того, чтобы покинуть чудовище, ибо, когда я склонился над ним со смесью страха, отвращения и не знаю какой неописуемой жалости, я смог различить в прозрачной толще нижележащих клеток интенсивный кровоток. Более того, под действием этих внутренних волн я видел, как он разлагался и претерпевал метаморфозы, как будто его субстанция проходила в обратном направлении несколько фаз своего эволюционного прогресса.


Он последовательно принял форму рептилии, затем рыбы и, наконец, медузы, инвагинированные листья которой в конечном итоге растворились в протоплазматической массе. И больше ничего не осталось, кроме однородной лужи бесцветного желе, которая начала постепенно перемещаться по джунглям, несомненно направляясь к морю.


В этот момент со стороны пляжа раздался пронзительный крик. Я узнал голос моей жены, звавшей на помощь, и побежал в направлении лагеря.


Я прибыл как раз вовремя.


С револьвером в руке моя храбрая Ивонна держала на расстоянии двух Чистокровных, которые, как она рассказала мне позже, подошли к ней с очевидными жестами радушия и внезапно, чрезвычайно заинтригованные, начали ощупывать ее и задирать одежду самым неприличным образом, как дикари, которые никогда не видели европейскую женщину. Именно тогда она начала звать на помощь, целясь в них из револьвера, которым, по ее мнению, было бы благоразумно воспользоваться только в качестве последнего средства.


В то же самое время прозвучал мой выстрел, и двое Чистых, которые отскочили назад при виде револьвера, застыли, словно окаменев от ужаса.


Я ожидал увидеть, как они рухнут передо мной в униженной ритуальной позе других, но, либо потому, что они не ожидали милосердия от разгневанного божества, либо потому, что они рассудили, что лучший способ избежать наказания - просто сбежать, поскольку позже я не смог бы узнать их среди равных, они приветствовали меня косым преклонением колен — жестом мальчиков из хора в спешке — и затем убежали так быстро, как только могли нести их ноги.


Вы можете себе представить, что я не пытался глубже разобраться в инциденте, объяснение которому могло дать только продолжение нашей истории. В любом случае, моя жена не дала мне времени. Убежденная, что одного моего боевого вида было достаточно, чтобы обратить ее агрессоров в бегство, она упала мне на грудь, побежденная навсегда, радуясь возможности обнять атлетический торс, излучавший силу и защиту.


Полностью отдавшись этим излияниям, таким новым для меня, я не спешил сообщать свои хорошие новости. Я решился на это только после того, как — увы, отчасти как мародер - выразил до последней капли амброзию этой юной и бьющей через край нежности.


Объявление об успехе моей экспедиции принесло мне новые знаки признания, продолжительность которых, к моему великому сожалению, я был вынужден ограничить этим временем, опасаясь, что Чистые, которые ждали нас, могут потерять терпение и уйти без нас.


Однако они были верны своему слову, и мы нашли их на их посту, когда прибыли. Их число удвоилось, или даже утроилось, увеличившись за счет личного состава второй лодки, которая тем временем присоединилась к ним. Я мимоходом заметил, что все эти люди, за исключением вождя, смотрели на мою жену с пристальным любопытством, из которого, казалось, исключалось уважение, которое они проявляли ко мне: еще одна загадка, которую нам придется разгадать позже.


Лодки уже отчаливали от берега, прокладывая путь сквозь пенящиеся волны. Началось трудное восхождение по порогам с его сложными, иногда опасными маневрами; и поскольку все Чистые, включая вождя, прилагали максимум своей физической и умственной энергии для выполнения этой задачи, нам ничего не оставалось делать, чтобы никому не мешать, кроме как вполголоса обсуждать новую фазу, в которую вступало наше причудливое брачное путешествие.


III


И сегодня, если подумать об этом, впечатление, которое преобладало в начале нашего пребывания в стране Чистых, остается таким же, как от изысканного и чрезмерно короткого медового месяца. Ни одна из прискорбных климатологических, географических, орографических или даже этнографических забот, которые обычно неотделимы от путешествия на любое большое расстояние, не обрушилась на нас. Погода была великолепной, жара умеренной, окружающая природа - веселой и благоухающей. Кратковременные и частые периоды дождей производили на нас эффект ливней с розовой водой, хотя розы отсутствовали, их заменили орхидеи всех цветов с сильным ароматом.


Что достойно восхищения в тропиках, так это то, что самые жестокие атмосферные кризисы столь же эфемерны, сколь и внезапны. Как только дождь и гром прекращаются, от них не остается и следа, и солнце появляется снова, торжествующее и непобедимое, как будто дождя не было годами и больше никогда не будет. В Европе, напротив, именно дождь неизменно создает обескураживающее впечатление того, что он никогда не прекратится, в то время как заходящее солнце вселяет веру в непоправимую и окончательную катастрофу.


Даже нравы наших друзей, столь сильно отличающиеся от наших, никоим образом не причиняли нам неудобств, потому что эти различия касались деталей, слишком интимных, чтобы они могли повлиять на наши чисто поверхностные отношения.


Необходимо сразу сказать, что вся Чистая нация состояла примерно из тридцати человек, и что районы, над которыми они, казалось, царствовали, едва ли занимали дюжину километров вдоль двух берегов реки. Это не помешало им говорить о своей стране как о людях, лишенных какого-либо представления о сравнительной географии и склонных считать себя и свой остров центром вселенной.


Их кампонг, если воспользоваться малайским выражением, находился на склоне плато с видом на овраги, ущелья, лощины и другие впадины, выдолбленные плутонийскими пожарами на южном побережье этого странного острова. У каждого человека была своя хижина: маленький деревянный домик, украшенный цветочным бельведером и окруженный садом. Эти хижины и пристройки к ним были беспорядочно разбросаны по пологому склону плато, как содержимое случайно опрокинутой коробки из-под игрушек. Между этими хижинами, довольно удаленными друг от друга, не было ни прихода, ни ухода, вообще никакого оживления; чистые не были добрососедами и общались друг с другом только по вопросам, представляющим коллективный интерес: коммерческие перевозки, ремонт дорог, общая охрана порядка и т.д.


Их совершенно одинаковая одежда дополняла сбивающее с толку единообразие силуэтов. Моя жена даже придумала на основе их взаимозаменяемости забавную шутку, спросив меня, как каждый из них смог узнать свою собственную хижину или узнать самого себя. Все они были одеты в короткую куртку и малайский саронг. Саронг - это очень просторный кусок ситца или хлопка, обернутый вокруг бедер, концы которого прикрепляются сзади после прохождения между ног на высоте колен, образуя подобие юбки-кюлота. Этот костюм дополняли широкий малайский пояс и белый шлем - единственная европейская деталь их униформы.


В этой связи, разве не интересно отметить, что именно с головы начинаются цивилизующие изменения среди экзотических популяций — изменения, которые затем постепенно распространяются к ногам, так что прическа всегда на несколько лет опережает остальную экипировку, особенно обувь. Так обстоит дело, например, с пересаженными китайцами, которые решают перенять моду окружающей среды, в которой они живут. Они долгое время носят европейские шляпы, в то время как по-прежнему продолжают носить восточные тапочки на тройной подошве, которые так сильно выделяют ступни большинства небожителей. То же самое можно сказать и о японцах.


Этот психофизический закон нашел еще одну санкцию среди Чистых в том, что эти загадочные существа, очень современные в шлемах, французы по языку и, в целом, достаточно цивилизованные в своих публичных действиях, носили только ненадежные хлопчатобумажные сандалии. Некоторые из них даже перешли решающий Рубикон в области обуви и оставались босиком столько, сколько могли. Но давайте пройдем дальше.


Теперь вы могли бы сказать мне, как получилось, что вы больше не стремились узнать, кто были эти существа и откуда они пришли? Запомни, мой дорогой друг, слова Экклезиаста: для каждой цели есть время; и не упускай из виду необходимость медового месяца, отложенного на несколько месяцев из-за требований Кодекса и обычая. Я был так счастлив, что наконец-то покорил свою жену, а у Ивонны был такой значительный запас удач, чтобы восстановить силы. За неимением других причин, этих было бы достаточно, чтобы оправдать нашу взаимную беззаботность, но у нас были и другие.


Самое определяющее заключалось в самом характере Чистых: необщительные, чрезмерно молчаливые, лишенные каких-либо, так сказать, безличных связей между ними. Я полагаю, что они не знали о солидарности и всех чувствах, лишенных ее. Между собой они встретились и расстались без единого жеста или любезного слова. В любом случае, они говорили и жестикулировали как можно меньше и никогда не улыбались, в результате чего нельзя было сказать, были ли они счастливы — и, возможно, на самом деле они таковыми не были, несмотря на пословицу о людях без истории.


Тот, кто приносил нам пищу и кто, возможно, не всегда был одним и тем же, исчез так же, как и появился, не разжимая зубов. Его — скажем, их-отношение к нам, тем не менее, было запечатлено с самым подобострастным почтением, с намеком на лукавство только по отношению к моей жене, за которой они никогда не переставали тайно шпионить.


9Я сокращаю. То, что Чистые получили от verdachtlich, в целом, пробудило наше аналитическое любопытство только после возвращения с экскурсии на север, вверх по течению от первых порогов. В этом месте река змеилась по идиллической долине, проиллюстрированной торжествующей тропической флорой, которая в этот утренний час усиливала ярко-зеленый свет, восхитительный свет европейских лесов. Начнем с того, что вдоль берега тянулась аллея коричных деревьев, арековых пальм, тамариндов и капустных пальм с хрупкой зубчатой листвой, словно раздавленная роскошным занавесом цветущих лиан, с проблесками свежести шумных притоков. Затем водянистая дорога исчезла на развилке, и авеню уперлась в опушку кедрового и кленового леса.


В тишине и безвестности — впечатляющей безвестности и почти религиозной тишине, — царящей в этом лесу, были переплетены дорожки из тысячи маленьких цветов, покрытые нежным мхом, который едва сохраняет отпечаток леса. Внезапно в покрытых листвой сводах образовался просвет; косой солнечный свет скользнул по едва заметной серости. Мы подошли к подножию чего-то вроде огромного набора грубо обработанных каменных полок, вырытых с рядом ниш, похожих на те, что предназначены для хранения Будд, но абсолютно пустых.


“Храм, - предположила моя жена, - из которого боги переехали жить”.


“Если только они никогда не использовали это место жительства”, — предположил я, поскольку не было никаких доказательств того, что в пустых нишах когда-либо находились изображения какого-либо божества. Однако их пьедесталы и фризы были проиллюстрированы грубыми сценами, в которых силуэты Чистых убивали диких зверей и апокалиптических монстров, для которых Нечистые, несомненно, послужили моделью.


“Возможно, ” сказал я, - они ждут смерти своего бога, чтобы воздвигать ему статуи и поклоняться его изображению”.


“Что, если у них нет бога?”


“Они определенно принимают нас за божества”.


“Говори за себя”.


Этот точный ответ Ивонны, наконец, побудил нас ответить на волнующие вопросы, которые ни она, ни я до сих пор не осмеливались задать вслух:


Почему моя жена, казалось, была исключена из сферы почитания, объектом которого я был?


Почему поклонению Чистых своему богу, кем бы он ни был, не было придано никакого внешнего символа?


Как можно объяснить отсутствие у них индивидуальности и почему им нельзя было присвоить точный возраст или определенное этническое происхождение?


Почему их социальная группа была такой ограниченной?


Почему они были абсолютно неграмотны?


Кто научил их французскому?


Как они были похоронены, если на их территории не было кладбища?


Откуда взялись Нечистые, тератологические, несостоявшиеся создания, пахнущие кошмаром и адским жаром?


Почему все Чистокровные были безволосыми, и почему среди них не было ни женщин, ни детей?


“Возможно, ” вставила моя жена, “ именно с этого вопроса нам следовало начать, поскольку только он может дать нам ключ к разгадке. У меня есть идея, что Чистокровные — это не мужчины, то есть они не могут претендовать на мужской пол.”


“Они женщины?”


“И это тоже”.


“И что?”


“У них нет секса”.


Встревоженный, я посмотрел на Ивонн. Ее простая логика только что, в мгновение ока, прояснила тайну, в которой мы плавали с поистине необдуманным спокойствием. И снова торжествующая женская проницательность рассеяла смятение. По крайней мере, ее объяснение осветило большинство темных граней Загадки.


Да, Чистокровные были бесполыми существами. Только эта гипотеза объясняла некоторые из поразивших нас странностей.


Более того, все подтверждало это: голые лица Чистых и их почитание бороды, которую они считали абсолютным и исключительным атрибутом мужественности, а также признаком высшей сущности, которую они квалифицировали как божественную. Их бесцветные голоса и общий тип, приводящий в замешательство на первый взгляд, происходили именно из того факта, что они едва ли были отмечены чем—либо, кроме того, что было общим для двух полов, разделенных природой, и казались не столько компромиссом между двумя, сколько третьим полом, возможно, впервые появившимся на земле - ибо, думая об их силе, мощи их мускулов, легком ритме их движений, их благородной и гордой походке, мы ни на мгновение не испытывали искушения отнести их к категории мужчин. евнухи.


Но что же тогда? Были ли они особым продуктом острова, биологической случайностью, временной ошибкой природы? Нет, природа не чародейка и не ведьма, и она не действует резкими скачками. Более того, она никогда не бывает обманчивой. Нечистые были, в этом смысле, более “естественными”, чем они, поскольку у них, по крайней мере, были предки на нижних ветвях генеалогического древа животных. Во всяком случае, нормальных человеческих существ, лишенных каких-либо сексуальных признаков, никто никогда не видел.


Поэтому мы были вынуждены, в конечном счете, рассматривать Чистых как искусственных существ, несмотря на дрожь ужаса и отвращения, вызванную этой гипотезой. Да, искусственные существа, которых таинственная и, возможно, зловредная воля, в любом случае, столь же всемогущая, как у Бога Библии, и, возможно, даже более того, поскольку способность создавать все целиком была задействована нашим библейским демиургом только в течение короткого периода бытия — следовательно, человеческой волей — извлекла этих существ из небытия, чтобы спроецировать их в нормальную жизнь, где они стали бы тем, кем могли.


И, несомненно, это была та же самая воля, на которую необходимо было возложить ответственность за прискорбно испорченный суд над Нечистыми.


Не останавливаясь на этой высшей гипотезе, от которой у нас закружилась голова, мы затем возобновили серию поставленных уравнений, последовательно переводя их как функции предполагаемого x.


Таинственная воля, некоего человеческого Демиурга, преуспела в создании двух категорий жизнеспособных явлений целиком.


Тем, кто принадлежал к первой категории, Он дал название Чистых, потому что они были бесполыми и, как следствие, освобождены от низменного рабства плоти.


Название, принятое для Нечистых, было оправдано противоположными аналогиями.


Чистые сделали бороду божественной, потому что их Демиург был бородатым.


Противоположные причины, взятые из их собственного образа, объясняли отсутствие у них уважения к женским изображениям.


Чистые говорили только по-французски, потому что их Демиург, сам Френч, научил их только этому языку.


“Это очень забавно, ” вмешалась моя жена, “ применять алгебру к психологическим индукциям. Скоро мы обнаружим, что Демиург, о котором идет речь, - старый ученый в очках и с седыми волосами, который нюхает табак и питается лягушачьими лапками.”


И мы расхохотались, несмотря на растущее иррациональное предчувствие, демонстрирующее нам нашу мнимую умственную и материальную защищенность в процессе танца джиги на близлежащих вулканах.


В общем, Чистые теперь предстали перед нами с единственной точки зрения, с которой они были понятны. Их создание, должно быть, относится к относительно недавней эпохе, и это объясняет, почему у них не было кладбища — по крайней мере, по-видимому. Что касается отсутствия женщин и детей, то это логично вытекало из помещения. Только тот факт, что они были неграмотны, оставался определенно необъяснимым, но этот момент представлял лишь второстепенный интерес.


На данный момент становилось неотложным приостановить разработку наших силлогизмов, какими бы тонкими они ни были, чтобы предоставить результаты на одобрение самих Чистых. Хотя мы с общего согласия решили продлить наше пребывание на этом острове грез, который создавал чудесную рамку из красок, тишины и воспоминаний для нашего зарождающегося медового месяца, элементарное благоразумие подсказывало нам, что мы должны прояснить его тревожные тайны как можно быстрее.


Когда наша экскурсия была завершена, я отправился один в хижину вождя. Я нашел его сидящим на веранде и читающим — и, Боже милостивый, с каким усердием! Усилие понимания заставляло выделяться его храмы, вызывая образ востоковеда, взявшегося за тамильскую рукопись.


С первого взгляда я узнал том, над которым он корпел таким образом: это был наш экземпляр Грациеллы.


“Ты нашел эту книгу в нашем багаже, не так ли?” Я сказал ему, благожелательно улыбаясь, чтобы не запугать его.


Голубоватый ореол окружил его глаза — несомненно, это была его манера краснеть. “Я собирался вернуть это вам немедленно, поверьте мне, но это так интересно ...”


Я не дал ему времени закончить.


“Сохрани это, мой друг; я только рад подарить это тебе, и поверь, что моя благодарность не ограничится этим скромным сувениром”.


Он поклонился и предложил мне сесть. Не упуская из виду основную цель моего визита, я выразил свое удивление тем, что он умел читать, его товарищи казались значительно менее продвинутыми, чем он.


“Действительно...нас не учили ни читать, ни писать. Поэтому у меня возникли необычные трудности в обучении ... самостоятельно. Я думал, что на это у меня ушли годы ... или, по крайней мере, месяцы ”.


Очевидно, он был немного не уверен в соответствующей продолжительности месяцев и лет.


“Эту книгу, ” добавил он, в то время как вокруг его глаз снова появились круги, - которая, несомненно, кажется вам простой и ее легко читать, я могу понять, только расшифровав ее предложение за предложением”.


Повисло смущенное молчание. Мой взгляд блуждал по внутренним стенам хижины. Они были украшены цветными гравюрами, по-видимому, вырезанными из иллюстрированных периодических изданий.


“Откуда у тебя эти фотографии?” Я спросил.


Он склонил голову. Затем медленно, с видимым усилием произнес: “Я нашел их поблизости от Резиденции”.


“Какое место жительства?”


Еще одно колебание. Орбиты его глаз побагровели. Указательный палец указал на север. “Там, - объявил он, - за горами”.


“Значит, север острова обитаем?”


“Да”.


“Почему ты не сказал об этом сразу?”


“Потому что Отец запретил нам это делать под страхом самого сурового наказания. В любом случае, никто другой никогда не высаживался на этом острове, который принадлежит ему”.


“Кто Отец?”


“Он Всемогущий. Он живет в Резиденции с божествами, людьми, созданными по его образу и подобию, которые повелевают ветрами, молниями, животными и всем творением”.


Хотя я ожидал такого ответа, который подтвердил все наши гипотезы, я не мог сдержать дрожи. Вождь встал, охваченный глубокой тревогой. Он сделал несколько шагов по террасе, а затем остановился передо мной.


Он продолжил: “Он тот, кто создал нас…к нашему несчастью. Мы верим, что он также создал Нечистых”.


“Почему ты говоришь о нашем несчастье?”


Еще одно молчание; затем вождь медленно произнес: “Я не могу ответить на you...at настоящее. Сначала мне необходимо дочитать эту книгу ... а затем…Я расскажу тебе; Я все объясню ... и, возможно, ты снизойдешь до того, чтобы заступиться за нас перед Отцом. Возможно, я имею в виду, ты снизойдешь до того, чтобы стать отголоском наших законных устремлений ”.


Я остановил его жестом, посчитав, что его скрытность вносит слишком много неясного в наш диалог.


“Согласен, мой друг. Я с закрытыми глазами принимаю миссию, которую вы хотите мне доверить, — тем более охотно, что я сгораю от любопытства познакомиться с выдающейся личностью, которой, как вы думаете, вы обязаны появлением на свет божий. Если он наш соотечественник, как я полагаю, он с радостью согласится позволить нам отстаивать ваше дело, каким бы оно ни было, и, более того, несомненно, предоставит нам средства для возвращения на континент. Но еще раз, почему ты сразу ничего не сказал?”


Гримаса боли исказила черты лица вождя.


“Откуда я знаю? Мы бедные существа, погруженные во тьму ужаснейшего невежества... мы не знаем, как доверить другим то, что происходит внутри нас... большинство из нас даже не принимают во внимание тот факт, что они думают. И потом, послушайте: я не совсем уверен, что для нас существует скорбь, но я уверен, что мы не знаем удовольствия, никакого удовольствия.”


Когда он повторил утверждение о том, что они не знали никакого удовольствия, в его голосе появились душераздирающие нотки.


“Мы не похожи на другие существа. У нас так мало общего с этими мужчинами и женщинами, о которых говорится в ваших книгах. Мои спутники ничего не чувствуют feel...do они ничего не чувствуют ... они ни радостны, ни печальны, ни нежны, ни жестоки; они вообще ни к чему не испытывают страсти; они едва ли существуют сами по себе. Жизнь течет в них, и они совершают действия неосознанно.


“Я клянусь вам, что они ничего не подозревают о мире, истинном мире. Для них человечество ограничено тем немногим, что они видят, и обитаемая вселенная не простирается за пределы этого острова. Я, поскольку умею читать, с тех пор как я научился читать, я увидел мир в новом свете. Ваша книга наконец открыла мне глаза, прояснила мои сомнения, мои предчувствия...


“Теперь я знаю, что существование, подобное нашему, не стоит того, чтобы его прожить...”


Размышляя таким образом, несчастный упал на свое место, подперев лоб рукой, перед томом, из которого он извлек эти бунтарские зародыши. Его глаза оставались сухими; в его организме, несомненно, не было слезного секрета - но горькая гримаса прорезала его безбородые щеки, нахмурила лоб и стиснула челюсти, создавая образ страдания, более захватывающего, чем у человека в слезах. Более того, его природная молчаливость, казалось, была исчерпана этим ораторским усилием, поскольку он не произнес больше ни слова.


Бессильный предложить ему какое-либо утешение и, во всяком случае, только подозревая истинную причину его волнения, я ограничился тем, что пожал ему руку; затем я оставил его, почти обрадованный мыслью, что крылья кошмара, все еще распростертые в небе над нашей воображаемой кроватью — ведь мы спали под открытым небом, на террасе нашей хижины, — наконец-то перестанут биться.


IV


С тех пор я часто спрашивал себя, почему я так внезапно покинул этого беднягу, чье рудиментарное внутреннее сознание, возможно, подвергалось уникальному расширению. Разве не было бы интереснее понаблюдать за первыми поскуливаниями его сознания в процессе неуклюжей эволюции, которое вот-вот должно было слоняться вдоль реки с озорной девчонкой, занявшей место женственности?


Возможно, но я должен сказать в качестве объяснения, что непосредственная близость вождя, особенно теперь, когда я почти установил истину относительно его происхождения, вызвала у меня непреодолимое недомогание, в чем—то аналогичное — если можно сравнить физическое ощущение с ментальным - тому, которое я однажды почувствовал в присутствии человека-собаки, представленного мне в Обществе антропологии.10


С другой стороны, я спешил сообщить Ивонне свежие новости и воздать должное ее торжествующей проницательности. Увы, сегодня я думаю, что именно наше страстное желание размотать клубок тайн, с которыми Ивонна играла, как котенок, это стремление узнать все, докопаться до сути вещей ускорило развитие ужасных катастроф, нависших над островом. Я говорю себе это и хотел бы уменьшить нашу ответственность, насколько это возможно, — но я обязан сказать тебе правду, мой дорогой друг; в противном случае моя история, особенно теперь, когда она вскоре достигнет самых ужасных поворотов, больше не была бы достойна твоего внимания.


Демиург Чистых, человек, которого мы с тех пор в шутку называли “человеком Резиденции”, начал обретать форму в наших умах, в лихорадке предсказаний. В наличии оставались только две гипотезы, и они были второстепенного порядка: либо он был великим ученым, либо он был мошенником огромного масштаба. В любом случае масштаб личности и его роль свидетельствовали о гениальности человека. Более того, во второй гипотезе Нечистые остаются слишком загадочными, поэтому мы были вынуждены склониться к первой.


Великий ученый открыл секрет искусственного генезиса, спонтанного творения. Он изготовил определенное количество человеческих образцов, воспитал их как мог, а затем потерял к ним интерес, как каждый гениальный творец теряет интерес к созданному произведению, когда оно закончено. Что касается Нечистых, то, несомненно, они были неудачным испытанием, первым экспериментом, несчастным случаем, независимым от его воли.


“Да, это верно”, - саркастически сказала Ивонн в этот момент нашего обмена мнениями. “Несчастный случай: кто-то опрокинул генетическую кастрюлю для приготовления пищи...”


И она не подозревала, что все пропорции сохранены, насколько она была права.


Болтая о моде, мы поднялись на что-то вроде скалистого отрога, на который нам указали накануне, откуда открывался вид на всю Долину Нечистых.


“В любом случае, ” внезапно добавила она, - если бы Нечистых не существовало, было бы почти необходимо изобрести их из-за услуг, которые они оказывают. Смотри ...”


Долина, которая была перед нашими глазами, была почти параллельна нашей, орошаемая пенящимся потоком, несомненно, притоком нашей реки. Узкое и голое плато, по краям которого мы двигались, разделяло две территории. На “Нечистой стороне” этот край опускался почти вертикально и упирался в другой гребень, не менее крутой. Между этими двумя склонами располагалась Долина Нечистого шириной около километра, образующая настоящий овраг, в глубины которого наш взгляд не мог погрузиться. По обе стороны от этого удушения были деревни. Но какие деревни! Хижины тропических сборщиков тряпья, разбросанные по двум берегам потока, все покосившиеся и шаткие на своих тростниковых опорах. У некоторых даже создавалось впечатление, что они упали в воду, где они плавали изо всех сил, втиснувшись в шаткие черные столбы, остатки которых были разрушены водной эрозией и нашествием грызунов.


На западе череда хижин внезапно обрывалась, и начинался просторный проспект, ведущий прямо к подножию одного из холмов Чистой Земли и пересекающий его по туннелю, перекрытому опускной решеткой. Восклицание моей жены было вызвано оживленным движением на этом проспекте. Под присмотром двух ленивых чистокровных часовых, которые рассеивали мрачную скуку наших полицейских постов, две непрерывные вереницы схематичных, деформированных головоногих существ, иногда безголовых или рогатых, приходили и уходили. Те, кто шел нисходящей вереницей, несли тюки или корзины, к которым они теряли интерес, как только ставили их на землю, чтобы присоединиться к восходящей веренице, непринужденной и гарцующей, и все это создавало иллюзию не выполненной рутинной работы, а ритуала, совершаемого в рамках популярной церемонии, посвященной богу свободного обмена и взаимности.


“Рабы, которые принимают во всем хорошее участие”, - усмехнулась моя жена.


И я подумал про себя, что, несомненно, независимо от их воли, благодаря единственному действию инстинкта, старого как мир, эти получеловеческие монстры проиллюстрировали на примере биологическую максиму, в силу которой труд является осуществлением естественной функции. Тем не менее, они были чудовищами; хуже того, существами, изолированными в творении, неспособными превзойти каких-либо предков, которым нечего ожидать, не на что надеяться ни от эволюции, ни от естественного отбора — но вы увидите, что я ошибался относительно более позднего момента и что их биологическое будущее, напротив, было обеспечено.


Несомненно, у них был только зачаточный мозг и сознание, и они даже не знали, является ли жизнь, существование состоянием, предпочтительным небытию. Организмы едва развились, по крайней мере в своем составе, они были связаны с человечеством лишь смутными чертами, тогда как, с другой стороны, они сохранили тысячи дефектов и грубых несовершенств, некоторые из которых были капитальными, например, их асимметричная и звериная анатомия. Более того, они были немыми, следуя примеру всех животных, издавая только бульканье, вопли, мычание и другие нечленораздельные звуки.


Моя жена забеспокоилась из-за моего медитативного молчания и, как всегда иронично, предположила, что успокаивающее зрелище, которое предстало перед нашими глазами, выиграет от того, что его можно будет увидеть с близкого расстояния.


Вспоминая свои неудачные встречи в низовьях реки — встречи, о которых я счел за лучшее умолчать, — я заговорил об опасности, которая могла возникнуть при контакте с Нечистым сбродом, но она была упряма. Чистый сказал ей, что они совершенно безобидны. И она саркастически добавила, что если Нечистых пугает Чистое, то тем больше причин, по которым они должны бояться божественного. Опять же, в конце концов, разве мы оба не были вооружены, она револьвером, а я мачете, которое я получил от одного из наших хозяев и с которым я никогда не расставался?


Я был вынужден уступить, и сегодня я не могу достаточно сожалеть об этом, поскольку катастрофический исход нашей экспедиции, несомненно, сыграл важную роль в развитии грозных событий, которые готовились.


Мы добрались до туннеля, который вел к коммерческому шоссе, о котором я только что упоминал. Опускная решетка была опущена, потому что обычно ее поднимали только для того, чтобы товары можно было переносить от входа к вагонам, скользящим по двойным железным железнодорожным путям. Чистый на страже, однако, без труда открыл заднюю дверь, маскирующую небольшой боковой проход. Тем не менее, он рекомендовал нам не отходить слишком далеко от зоны наблюдения.


Это, однако, не устраивало мою жену, чье ненасытное любопытство было страстным желанием увидеть именно то, чего нельзя или не следовало видеть — домашние нравы Нечистых — даже больше, чем их жизнь под открытым небом. Она потащила меня за собой в направлении ущелья, мрачные очертания которого мы видели с высоты нашей обсерватории. Она надеялась удивить обитателей Долины их мелкими интимными и знакомыми занятиями.


Мы прошли мимо нескольких изолированных хижин, временно незанятых, чьи низко посаженные и перекошенные проемы зияли перед фулиганским интерьером. Эти примитивные редуты, построенные из соломы и тростника, росли подобно наростам на краю унылого, безмолвного рукава ручья, среди корней мангровых деревьев, быстрый рост которых наверняка привел бы к тому, что они оказались бы в воде. Некоторых из них, казалось, уже постигла такая участь, поскольку они положительно парили на связках бамбука, которые служили им опорой. В определенных местах вода высохла, и хижина просто покоилась на грязи или была инкрустирована корневищами.


Большинство этих водных убежищ служили средой обитания для вида маленьких и отвратительных головоногих моллюсков, эмбриональные головы и цепляющиеся псевдоподии которых мы несколько раз видели между камышом крыш и поплавков. Были ли они истинными владельцами всего лишь временных гостей?


На пороге одной из этих плавучих лачуг, бесконечно обветшалых, прогнивших и полуразрушенных, мы случайно стали свидетелями зрелища, которое решило вопрос, не оставив места ни для малейших сомнений. Чешуйчатый, рогатый Нечистый с мордой краба внезапно выскочил вперед, схватил одного из этих паразитов, в мгновение ока содрал с него кожу заживо, а затем, усевшись на его основание — то есть на свернутый и значительно уменьшенный хвостовой отросток, как у краба, — постепенно поглощал его, пока самое последнее щупальце не исчезло между его липкими щупальцами, которые подрагивали от удовольствия: щекотка, удивительными часовыми движениями которой моя жена долгое время восхищалась.


Мы покинули этот почти пустынный регион, где растительность росла не между камнями мостовой, а у самой воды, которая в конце концов исчезла под ненуфарами и лотосами. Мы видели другие пустые хижины и другие рукава болотистой воды, где витал гнилостный запах, который, казалось, исходил от самой застоявшейся воды.


Большая тихая территория привлекла наше внимание, потому что там бродили упитанные черные свиньи, среди обескураженных бродячих собак в поисках невероятной пищи.


Мы уже думали, что сбились с пути, потому что почти час блуждали по этой тошнотворной территории, когда наконец увидели вход в ущелье, которое решили исследовать. Можно было подумать, что это треугольная зеленая дыра, открывающаяся над узким тальвегом розовой земли. Тропинка проходила по извилистости потока, едва различимого под переплетением ветвей, в котором резвились настоящие миниатюрные люди, веселые белокурые и бородатые обезьяны.


Мы погрузились в это. Ничто не двигалось. Тишина стала еще более глубокой; самое большее, мы услышали позади себя особое похрустывание, бесконечно легкое и осторожное шуршание, которое отличало поступь изолированного Нечистого. Детские коляски были здесь не меньшей редкостью, чем где-либо еще.


Тропинка внезапно пошла под уклон. Небо почти исчезло. Убогие хижины выступали из теплой, густой тени ущелья; нереальные бородавки росли между многочисленными стволами фиговых деревьев, некоторые, казалось, были подвешены к низким ветвям самовоспроизводящихся деревьев, другие, как можно было подумать, были вырезаны в скале или стояли еще выше, демонстрируя фрагмент ненадежной и покосившейся крыши, наполовину скрытый свисающими лианами.


В одной из этих низких хижин было представлено устрашающее зрелище. Безголовый Нечистый сидел между сосудом из коры, в котором дрожало отвратительное зеленое желе, и кучей не менее отвратительных сегментов змей или нарезанных и очищенных головоногих моллюсков. Он брал кусочки один за другим, макал их в желе, а затем погружал в круглое углубление, которое было видно в центре его брюшка — пупок, рот или выделительный канал; сказать было невозможно, настолько жалкой была его форма. Углубление превратилось в воронку, и пища втянулась в плоть, которая закрылась над ней: система пищеварения и питания, несомненно, удобная, но слишком напоминающая ротовую клоаку примитивной монеры.11


“И все же, ” заметила моя жена, всегда склонная к капризам, - кто может сказать, не может ли такой простой пищеварительный аппарат, приобретенный людьми, освободить их интеллектуальные способности от вечной тирании желудка?”


Я уже собирался протестовать от имени своего желудочного разума, который я считал таким же интересным, если не таким благородным, как и другой, когда Ивонн толкнула меня локтем.


На пороге другого логова два ничтожных существа гарцевали лицом к лицу. Они приблизились друг к другу, и наступил момент колебания, торжественного волнения, выраженного гротескным трепетом их щупалец. Затем они сошлись вместе, и сквозь переплетение прозрачных конечностей мы различили их два сопряженных тела, слившихся воедино и которые в материальном плане теперь составляли единое целое.


Потрясающее зрелище, воскрешающее самые ранние эпохи зарождения животных! Разве это не был простой способ спаривания простейших? И что же должно было произойти с этим мгновенным, чудесным превращением двух существ в одно?


Я подошел к самому порогу хижины. Аморфная масса была теперь не более чем уникальным организмом, через который проходили интенсивные кровеносные токи. Через несколько минут дрожь взбудоражила внутренние клетки существа, усилилась и была локализована в точной точке, которая, как мне показалось, постепенно увеличивалась. Принимал ли я за реальность то горячее желание, которое у меня было, увидеть, как принципы размножения почкованием конкретизируются и проверяются на моих глазах? Во всяком случае, мое научное любопытство требовало удовлетворения, и тогда у меня возникла идея повторить варварский эксперимент, которым ознаменовалась моя первая экспедиция в глубь острова.


Без малейшего подозрения о страшной опасности, которую я собирался обрушить на наши головы, я вытащил свое мачете и разрезал студенистую массу сверху донизу.


Я должен заявить в свое оправдание, что последний, становясь все более аморфным, полностью перестал производить на меня впечатление живого существа. Уже вспоминая о том, что произошло в джунглях, и наслаждаясь абсурдным тщеславием, преувеличивающим дидактические действия, – тщеславием педантичного школьного учителя и показухой в амфитеатре, — я заранее сообщал Ивонне о странных явлениях, которые вот-вот должны были произойти у нее на глазах, когда позади нас раздался какой-то резкий и дикий рев.


Обернувшись, я увидел большую фигуру, движущуюся между деревьями — несомненно, то существо, шаги которого я слышал позади нас. Но оно повернулось к нам спиной и в полумраке, казалось, скорее отдалялось, чем двигалось к нам, при этом оглушительно ревело.


Очень чувствительная, с ее привычной интуицией неизбежного, Ивонн первой чувствовала угрозу, витающую в воздухе, каждый раз, когда это неизбежное отклонялось от нормы. Она спросила меня, не думаю ли я, что нам следует немедленно покинуть театр моего печального подвига, но я успокоил ее, хихикая, и высказал мнение, что убегающий монстр испугался за себя своим визгом, похожим на вопль скопы. Однако она настояла, чтобы мы пошли, и когда она взяла меня за руку, я уступил, с сожалением отпуская педантичного учителя верхом на моем интеллекте и языке, готового интерпретировать великолепный урок трансформистской теории, последовавший за ударом моего клинка.


Едва мы сделали несколько шагов, как Ивонн остановила меня, надавив на локоть, и сказала: “Нам нужно возвращаться”.


Мой взгляд скользнул вверх по склону ущелья. Теперь в ярком круге входа виднелись очертания неподвижного монстра, который выл изо всех сил. Отдаленные звуки отзывались на это таким же образом, даже более пугающим, потому что мы не могли видеть существ, произносящих их. Мы остановились, чтобы подвести итоги.


В считанные секунды голоса, казалось, стали значительно ближе, и нас охватила дрожь при мысли, что мы находимся под угрозой.


“Я думаю, было бы неблагоразумно, - сказала моя жена, - продолжать в этом направлении. Лучше вернуться и углубиться в ущелье, пока мы не найдем выход на Чистые холмы”.


Фактически, именно это мы и сделали, напрягая слух — не без зарождающегося опасения, в котором мы не осмеливались признаться, относительно ужасного шума, наполнявшего ущелье позади нас. Он нарастал приступами, переходя в яростное крещендо, а затем, внезапно, наступила гробовая тишина — тишина на несколько секунд, более ужасающая, чем все остальные.


В промежутке одного из таких молчаний среди деревьев, у нависающей стены, пронесся гул, и из-за лиан высунулись два серых рога, на конце которых были два глаза, смотревшие на нас со свирепым выражением. Я говорю “подсматривал”, потому что тривиальность термина почти вызывает в воображении низменный гротескный оттенок, которым была пропитана вся трагедия, но жаргонный термин “глазеть”, по своей сути более неблагородный, возможно, передает его лучше.


Теперь мы оказались на все более ограниченном и темном участке ущелья, и наше положение могло бы стать критическим, если бы не боковой поворот, облегчающий наше отступление. Не то чтобы мы действительно боялись монстров, но мы боялись — особенно моя жена — их вязкого и вонючего контакта. Однако ужасный грохот приближался с каждой минутой. Хотя мы запыхались и взмокли от пота, мы бросились бежать, внимательно осматривая по пути малейшие выступы в скале.


К счастью, на моей жене была юбка-кюлот, которая не стесняла движения ее ног, и таким образом мы смогли пробежать довольно большое расстояние. Как долго это могло продолжаться? Я понятия не имел, но когда мы наконец подумали, что находимся в безопасности, потому что небо снова появилось в просветах между деревьями и лианами, которые перестали образовывать свод, оказалось, что мы в ловушке.


Действительно, в сотне шагов дальше огромный кварцевый обвал заканчивал ущелье тупиком. Должно быть, мы достигли одной из точек границы, которую Чистые блокировали описанным мной способом, и я знал по опыту, что бесполезно пытаться карабкаться по крутым склонам, где ни руки, ни ощущения не могли найти никакой цели.


Поток монстров теперь наступал нам на пятки с неистовым шумом, состоящим из пронзительных завываний, похожих на рыдания ночной птицы, от которых у нас мурашки бежали по коже. Несомненно, они заранее праздновали кульминацию охоты, зная, что у нас больше нет никаких средств ускользнуть от них.


Несколько стволов фиговых деревьев на мгновение скрыли нас от их глаз, но когда они были почти рядом с нами, я сказал своей жене: “Я собираюсь показать себя при полном свете. Возможно, мое бородатое лицо вызовет у них уважение. Заряди свой револьвер и, если они продолжат наступать, стреляй в толпу. ”


Одним прыжком я оказался посреди тропы, лицом к ревущей орде, но кровь застыла у меня в жилах при виде того, кто вел воинство. Это была наполовину окаменевшая личинка человека с руками и ногами, как у нас, морщинистой кожей, покрытой ихтиозом, зашитым, варикозно расширенным, изуродованным лицом, на котором моргали два никталопических глаза, а губы и нос, словно окостеневшие, соединялись в хищный клюв. Голова, едва прикрепленная к туловищу чем-то вроде волокнистого жгута, была обернута в пучок волос цвета гнилых морских водорослей. Несомненно, этот человек не имел ничего общего с Нечистыми. Откуда он взялся и почему был у них во главе?


Тем временем все говорило о том, что это был самый опасный из нападавших. Он направился прямо ко мне, издавая хриплое рычание и отвратительно подрагивая своими тройными веками, которым мешал рассеянный свет, отражавшийся от камней. Он остановился только тогда, когда почувствовал перед своим лицом поток воздуха, создаваемый вращением моего клинка.


В то же время в ближайших ветвях раздался взрыв, отразившийся в глубинах ущелья грозным эхом, и я увидел, как одна из чешуек монстра разлетелась вдребезги - но пуля, несомненно, лишь срикошетила от его грязной брони, поскольку он не дрогнул.


Моя жена произвела еще пять выстрелов из своего оружия в быстрой последовательности по существу или его окружению, не получив никакого другого результата, кроме оглушительного грохота.


Наши агрессоры ответили визгом, кваканьем, ревом и толчками друг друга таким образом, чтобы постоянно сокращать пространство, отделявшее нас от них. Некоторые из них, утонувшие в рукопашной схватке, забрались на спины или плечи своих соседей, размахивая перед нами своими бессильными щупальцами. Были некоторые, кто выбрал этот воздушный маршрут, чтобы добраться до первого ряда, где их импровизированные верховые животные сбивали их с ног и топтали ногами.


Теперь все ущелье вздымалось и кишело, наводненное легионами этих отвратительных существ, которые прибежали, не зная почему, не понимая, возможно, повинуясь инстинктивному давлению паники, которая уже во времена битв животных за обладание территорией вынуждала объединять особей одного вида для спасения или уничтожения. Воздух стал удушливым, непригодным для дыхания, и полчища монстров продолжали расти по мере того, как ко входу в овраг постоянно прибывали новые люди. Каждый путь наверху, должно быть, извергал их сотнями.


В какой-то момент несколько виртуозов, рассеянных в толпе, начали формировать колеса и вращаться, пролетая подобно тупым болидам сквозь ветви фиговых деревьев и вдоль неровностей скалистой стены. Затем стая больших обезьян, напуганных этим адским видением, выскочила из темной листвы, схватила акробатов и разорвала их на куски. Основная масса нападавших, казалось, ослабла и распалась.


Я решил, что настал момент действовать. Немного смелости и несколько хороших ударов ножом могли бы обратить только что вспыхнувшую панику в паническое бегство. Но мои обезьяноподобные помощники уже исчезли. В довершение моего несчастья, мой клинок переломился надвое у плеча существа с головой пугала. Его клюв изобразил зверский смешок, и своей лапой размером с ладонь, с длинными крючковатыми пальцами, он насмешливо привлек внимание орды к обрубку клинка, который остался в моей руке. Победный крик подчеркнул этот жест, и новая волна монстров накрыла небольшую территорию, которую отвратительный прилив до тех пор оставлял пустой.


Я понял, что мы безнадежно обречены.


Я бросился перед своей женой, которая была полумертва от ужаса, и загородил ее своим телом, нанося удары наугад, со всей энергией отчаяния. Я сразил нескольких; других пронзил насквозь мой сломанный клинок — но я прекрасно понимал, что рано или поздно я сдамся под тяжестью численного превосходства.


Я помню, что в тот ужасный момент, когда моя жизнь пронеслась перед моими глазами, меня охватило бесконечное сожаление: я увидел, что мой медовый месяц внезапно прервали эти скоты, которые понятия не имели, как трудно мне было его организовать.


И почему они хотели моей смерти? Потому что, движимый любопытством, которое было совершенно законным, поскольку имело научное значение, я стремился раскрыть тайну их происхождения.


Критические фазы нашей жизни излучают своего рода собственный свет, более ослепительный, чем молния, который преимущественно очерчивает тонкие грани нашего сознания с его существенными складками. Таким образом, ребяческие сомнения, которые у меня были относительно законности удара мачете, которым была убита пара Нечистых в процессе распускания почек, постепенно переросли в мои любовные сожаления и остались уникальным стержнем моих высших размышлений.


Все, что произошло после, сегодня похоже на сон — или конец кошмара, если хотите. Время от времени старое пугало появляется с осколком кварца в руке и целится в меня так ловко, что попадает мне в правый локоть — чрезвычайно чувствительное место, как вы знаете. Острие клинка ускользает от меня; Я обезоружен. Вся печально известная стая бросается на нас с дикими криками, как стая человеческих крыс, и я уже чувствую их липкий и зловонный контакт на своей коже. Хитрые щупальца ощупывают мою одежду, прикрепляя присоски к моей коже, обвиваясь вокруг моих конечностей; другие, рассекая воздух, стремятся схватить нас за шею и за волосы.


Однако у меня все еще свободна одна рука, и эта рука бьет, пронзает, давит; черепа лопаются с тихим звуком, размазывая молочный ихор их мозгов по моей одежде; панцири разлетаются вдребезги, глаза вываливаются; липкое желе сочится там, где мои ботинки скользят и проворачиваются...


Но мои силы на исходе, я задыхаюсь, оглушенный толчками поршней в моих собственных артериях, а фекальное дыхание монстров затуманивает мое сознание...


Я закрываю глаза, чтобы больше ничего не видеть...


И вдруг я открываю их снова.


Только что раздался пушечный залп, от которого завибрировал воздух наверху, у подножия склона, по которому с ревом лился поток; затем последовала череда глубоких, скорбных призывов, похожих на удары мощного гонга, заставивших стены ущелья зазвучать. Буйство Нечистых стихает, словно по волшебству. Насколько могут видеть мои глаза, их бурные волны, кажется, улеглись.


С первым ударом гонга я почувствовал, как отвратительные захваты, осквернявшие мое тело и парализующие мои конечности, расслабились. Гигантский змей существ в бреду, который извивался от одного конца ущелья до другого, внезапно обездвижен; его кольца, которые извивались минуту назад, застыли; можно подумать, что он был оглушен грозными звуками, заставляющими воздух дрожать и стонать.


Следующий залп ударов гонга возвращает их к движению, но в обратном направлении...


Я дышу. Происходит всеобщее бегство. Старый лемур12 исчез, как призрак. Единым равномерным напором монстры устремляются обратно к вершине склона, и их спины, пузыри, которые перекатываются и вздымаются, съежившиеся, плоские и бледные, теснятся в узких проходах, издали имитируя волнообразные движения огромной рептилии в полете.


Это потому, что вдалеке только что появились человеческие силуэты — по—настоящему человеческие, эти - угрожающие, размахивающие клинками, которые сверкают на солнце. Это Чистые. поначалу они не могут присоединиться к нам, поскольку им мешает бегущее войско. В течение минут, которые кажутся нам веками, они остаются неподвижными, словно опутанные отвратительным роем, который разделяется вокруг препятствия и снова соединяется за ним.


Я замечаю, что они не наносят ударов, а довольствуются тем, что со страшной силой размахивают своим оружием над головами грязного скота, чьи головы на мгновение опускаются под обдувающим их смертоносным ветром, чтобы тут же снова подняться, а затем снова склониться, словно загипнотизированные, и исчезнуть в суматохе бегства.


Несколько мгновений спустя перед нами наши освободители, но наши эмоции таковы, с обеих сторон, что никакое объяснение невозможно. В любом случае, этого не было слышно, потому что набат гонга продолжает раздаваться в начале долины, и мы безмолвно отправляемся вслед за горсткой храбрецов, которые только что спасли нам жизни.


Сейчас у меня слегка кружится голова, и я ошеломленно смотрю на свою одежду, разорванную в клочья и загрязненную. Реакция Ивонны более интенсивная; она потеряла сознание, а когда приходит в себя, чувствует такую слабость, что я решаю нести ее, чтобы не задерживать нас.


Вся местность снова погрузилась в ровное спокойствие. Последние вибрации набата затихают. На самом деле это гонг, объясняет вождь; Чистые с готовностью используют этот инструмент против Нечистых, у которых он вызывает своего рода гипнотическую тупость, особенно если звонкие волны ассоциируются со светящимися волнами: ярким пламенем, сверкающими лезвиями, металлическими отблесками и т.д.


Долина все еще слегка потревожена, но из-за нашего приближения повсюду открылся проход, и аллея, ведущая к Чистой земле, кажется совершенно пустынной в тот момент, когда мы поднимаемся по ней.


Вскоре мы с женой оказываемся в целости и сохранности в нашей хижине, где Ивонн наконец заливается слезами, ее дорогое заплаканное лицо прижимается к моей щеке, ее руки заключают меня в отчаянные объятия.


Она умоляет меня ни на день больше не оставаться в этой адской долине, тем более что теперь мы уверены, что найдем там, за горами, цивилизованных существ, настоящих людей, французов, способных предложить нам гостеприимство, которое менее ненадежно и, при прочих равных условиях, более достойно нас.


И она настолько разумна, что я заявляю о своей готовности немедленно снять лагерь, если смогу убедить Чистых предоставить нам проводников и обеспечить перевозку нашего багажа.


V


Здесь уместно вспомнить старую пословицу: Чего хочет женщина, того хочет и Бог.


На следующий день после драматических событий, о которых я только что рассказал, желание моей жены было исполнено. Мы отправились в таинственную Резиденцию.


Вы не забыли туманное обещание, которое я дал вождю, заступиться за Демиурга — давайте пока воспользуемся этим титулом — в отношении разницы, все еще неясной для меня, которая разделяла их. Благодаря этому обещанию, возобновленному под присягой, я смог получить от него то, что хотел. Созданный его заботой, наш конвой был составлен следующим образом: четверо разведчиков сменялись, расчищая тропу в еще нетронутых участках леса; нечто вроде узкой двухколесной повозки для перевозки самого необходимого багажа, запряженной старым буйволом-астматиком; и, наконец, основная часть отряда, состоящая из меня и моей жены, Чистокровного вождя и четырех его товарищей, все верхом на маленьких местных пони.


Пони были очаровательными животными, едва ли выше горных собак, стройными и умными, с озорными глазами — “но чей вид с каждым днем приближается к вымиранию”, - доверительно сообщили мне Чистокровные безразличным тоном существ, абсолютно закрытых, и не без оснований, для тайн улучшения и воспроизводства видов.


На короткое время поднимался вопрос о возможности путешествия по морю, но многочисленные рифы северного берега сделали бы высадку слишком рискованной. В любом случае, у моей жены не было желания снова видеть лодку, которая несла нашу судьбу перед медовым месяцем, и я горел желанием любезно передать это свидетельство нашего несуществующего раздора нашим друзьям и спасителям.


Наш окончательный маршрут, намеченный заранее, состоял из трех этапов по три дня; его маршрут проходил через самое сердце леса и к концу третьего дня должен был достичь границы божественной территории, то есть подножия самого высокого массива на острове. Мы должны были отделиться от наших гидов, поскольку доступ к Резиденции, расположенной на северном склоне этого массива, был, по-видимому, запрещен Чистым в радиусе нескольких километров. Вождь подтвердил, что двое из них, отважившись выйти за пределы этого предела, заплатили за этот акт безрассудства и неподчинения своей свободой. Это бросало тень на картину, но не было никаких оснований думать, что так называемые богословы окажут такой же прием потерпевшим кораблекрушение соотечественникам.


Кошмарные сцены предыдущего дня все еще преследовали наше воображение с такой силой, что они служили единственной темой наших разговоров в первые часы марша. Когда я говорю “сохранение”, сведите это к подробным вопросам, задаваемым мной вождю, и редким и скупым ответам, которые я с большим трудом извлек из его непобедимого лаконизма. Казалось, что его мозг, столкнувшийся с какой-то неразрешимой проблемой, не жалел сил на непредвиденные обстоятельства, недостойные его внимания. Представьте Архимеда, который искал закон удельного веса веществ.


Была ли это загадка Грациеллы, которая расстроила его до такой степени? Возможно, ибо, как вы увидите позже, существовала тесная связь между размышлениями, навеянными ему чтением этой книги, и желаниями и требованиями, которые я был призван изложить к ногам Демиурга, о которых я тогда еще ничего не знал. Фактически, было решено, что текст этих желаний будет сообщен мне только тогда, когда наступит момент нашей разлуки, либо потому, что шеф недостаточно доверял моей памяти, либо потому, что их суть еще недостаточно созрела в сознании их автора.


Итак, в целом, и несмотря на нежные свидетельства благодарности, которые я расточал ему в те моменты, когда нам случалось ехать бок о бок, — свидетельства, которые его явно тронули, — характер нашего обмена мнениями относительно событий предыдущего дня был кратким. Вождь в любом случае требовал, чтобы он не смог объяснить причину внезапного и беспрецедентного восстания, а я не осмелился представить ему свое собственное объяснение, которое заключалось в том, что, разделив два сопряженных существа, возможно, на глазах у члена их семьи, я нанес преступный удар будущему расы, и что это было то преступление, за которое Нечистые хотели наказать меня. Вы согласитесь, что наш друг был слишком недостаточно посвящен в тайны книги Бытия, чтобы последовать за мной в этом направлении.


Что касается старого лемура, то он оставался для вождя, как и для нас, отвратительной загадкой. О его существовании было совершенно неизвестно всем Чистым, и в качестве последнего средства было необходимо признать, что у этого в высшей степени фантастического существа, о котором идет речь, было жилище в каком-то подземном раскопе, из которого оно появлялось только ночью. Мимоходом отмечу, что шеф, казалось, очень сожалел, что не смог запечатлеть это. Хотел ли он подвергнуть ее допросу такого рода, чтобы прояснить свою религию в отношении некоторых наиболее непостижимых чародейств острова? Это был вопрос, который я задавал себе праздно, но на который будущее — неминуемое будущее — должно было пролить очень зловещий свет.


В общем, Чистые объясняли исключительно своим физическим и умственным превосходством господство, которое они осуществляли над Нечистыми, и слепое подчинение последних. Они не стали бы управлять ими с помощью принуждения, но они одобряли, по крайней мере, своим отношением, насильственные средства по отношению к непокорным. Чистые, в любом случае, никогда не обращались с массой жестоко. Вмешательство, которому мы обязаны своим спасением, носило чисто ментальный характер, поскольку они ни за что на свете не стали бы рисковать своим престижем, а следовательно, и своей будущей безопасностью, в драке, в которой их численное превосходство могло обернуться против них самих. Холодное оружие в их руках было прежде всего инструментом гипноза; что касается огнестрельного оружия, они использовали его для призывов и сигналов сплочения. Как нам уже вкратце объяснили, Нечистые обожали взрывы, резонанс гонга и вообще все громкие и глубокие звуки. И в связи с этим шеф, на мгновение став разговорчивым, заявил, что убежден в том, что с примитивным оркестром, состоящим из мощных инструментов, можно повести их на край света.


Позже я вспомнил мрачное и задумчивое выражение, которое он принял, когда поделился с нами этой идеей, которая поначалу задела нас за живое просто из-за гротескных образов, которые она вызывала, а также потому, что The Pure chief, казалось, путал — как, увы, и многие другие — музыку с шумом. Даже раскаты грома, добавил он, приводили Нечистых в экстаз, в то время как Чистых вызывали безумный ужас, от которого в конечном итоге освободился только он сам, с тех пор как начал читать и стремиться исследовать природу.


По странному совпадению, эта особая психопатология Чистых должна была вот-вот проявиться у нас на глазах. С момента нашего отъезда погода ухудшалась, и ближе к полудню разразился шторм.


В тропиках все преувеличено, как лучшее, так и худшее, но худшее особенно. Это была атмосферная трагедия продолжительностью в четверть часа, но какая ужасная! Непрерывные вспышки молний полосовали небо, черное, как чернила; вскоре потоки воды затопили видимый мир, как во времена Потопа.


При первом раскате грома наши разведчики издали крики боли и исчезли в подлеске. Что касается всадников сопровождения, они разбежались во все стороны, опустив уздечки. Однако все они вернулись так же кротко, как и все остальное, как только буря утихла. Вождь ограничился тем, что пожал плечами и выразил сожаление по поводу малодушия своих товарищей, но этот тривиальный инцидент, несомненно, подействовал на него сильнее, чем он хотел показать, поскольку его лоб оставался нахмуренным, и мы дошли до конца сцены, не сказав больше ни единого слова.


Мне вспоминается еще одна деталь того первого дня, о которой я сообщаю вам мимоходом, как о курьезе. Возможно, собрав все эти крохи наблюдений, вам удастся составить смутное представление о менталитете нашего странного друга.


Маршрут нашего первого этапа проходил через кедровый лес, где мы обнаружили эскиз храма, о котором я уже упоминал. На вопрос о происхождении этого произведения искусства вождь сказал нам, что некоторые из его собратьев развлекались тем, что ваяли и обтачивали эти камни, на самом деле не зная, повинуются ли они чисто художественному чувству или врожденному инстинкту иконопоклонства — слово не его; я просто использую его, чтобы резюмировать его несколько сбивчивые объяснения. И на этот счет религиозный вопрос, который я намеренно затронул, навел на некоторые размышления, которые были еще более удивительными.


“У нас нет религии. Зачем нам она? Религия может быть только индивидуальной концепцией, более или менее трансформированной, а мы, к сожалению, не индивидуальности; мы похожие экземпляры вида до такой степени, что Отец даже не дал нам отличительных имен, как это делается среди вас. Он обозначил нас, и мы до сих пор обозначаем себя числами. Эпитет ‘божественный’, который мы применяем к другим представителям человечества, тем, у кого бороды, как у нашего Отца и у вас, не имеет для нас того значения, которое вы ему придаете. Это более точно соответствует слову ‘экстраординарный", или "высший", или "сверхъестественный", качествам, по которым мы отличаем вас от нас, обычных, низших, естественных, и которые до недавнего времени вызывали намек на уважение и почитание с нашей стороны ”.


Его лицо потемнело. Он добавил медленно, с чувственной горечью: “Прежде всего, Отцу я в первые дни, когда я не думал и не мог понять, признавался в благочестивом, сбитом с толку восхищении, которое разделяли все мои братья и которое заставляло нас целовать следы его стоп... Сегодня мы больше не знаем, как относиться к нему. Мы не знаем... мы знаем больше, чем знаем... не должна ли ... единственная... жизнь, которую он дал нам, вызывать наше презрение и ненависть, а не нашу благодарность... Решать ему.”


В тот вечер, когда мы с Ивонной оказались одни под навесом из листьев, который служил нам палаткой, она напомнила мне об этих словах, которые были ей едва понятны, а затем сказала: “Кто бы мог предугадать, что может произойти в примитивном сознании этих жалких феноменов? У каждого из нас есть душа под кожей - по крайней мере, под кожей лица, поскольку ее относительно легко прочитать по чертам. Их лица производят впечатление закрытой книги — книги, переплет которой, однако, изнашивается с пугающей быстротой. Вы заметили, как сильно они постарели за последние две недели?”


Я вообще не замечал этого, но это было правдой, и мне пришлось еще раз восхититься тонкой бдительностью моей жены, постоянно занятой обнаружением физических отпечатков тайны, которая тянула нас за собой, в то время как я ограничивался слабым изучением идеального субстрата. Если бы я вызвал Чистых такими, какими они были при нашей первой встрече, я был бы вынужден признать, что они, казалось, постарели почти на два года. Их походка стала тяжелее, черты лица более строгими; вокруг их глаз появились круги, кожа потрескалась, а морщины на лбу и в уголках рта, особенно те, которые были вызваны мимическими сокращениями, вызванными солнечным светом, разгладились, словно под действием кислоты. Наконец — признак ускоренного взросления, более примечательный, чем все остальные, — их виски, которые еще две недели назад имели юношеский вид, украшенные волосами, такими же идеально черными, как и остальная часть головы, начали седеть.


Мне нет нужды говорить тебе, мой дорогой друг, что мы не теряли времени даром ни в ту ночь, ни на следующий день в поисках вероятной причины этой новой аномалии, которая могла зависеть от тысячи биологических факторов. Редактор, ответственный за все эти странные вещи, вскоре сам сообщит нам; наше любопытство могло бы поставить его в известность на сорок восемь часов.


Кроме того, наше путешествие становилось в высшей степени увлекательным, и рассвет застал нас готовыми уделить наше исключительное внимание девственному лесу, в который мы входили. Солнце еще не взошло, когда мы двигались вереницей по-индийски - багажная тележка замыкала шествие — сквозь хрустящее кружево папоротников, среди гладкой глади кокосовых пальм и бананов, в атмосфере, насыщенной необычными запахами, и фантасмагорической тихой полутени.


Но я вижу, как темнеет твое чело, мой дорогой друг; ты боишься одного из тех описаний, в которых преуспевают фабриканты необычайных путешествий. Ну, нет; Я вложу свою лиру в ножны. Правда в том, что эти два дня марша по лесу были, в общем, утомительными и изматывающими. Я потерял все свои иллюзии относительно очарования девственных лесов. Как правило, даже самые живописные пейзажи не выигрывают от того, что их можно увидеть с близкого расстояния.


“Ничто не выигрывает от того, что на тебя смотрят вблизи, “ говорит персидский поэт, - потому что наше дыхание затуманивает даже зеркало, в которое мы смотрим на себя”. Замечательный Шопенгауэр, со своей стороны, очень хорошо выразил особое разочарование от расположения в лесу, сделав замечание, что, как только человек проникает в него, это уже не лес; он просто находится среди деревьев. Девственные леса приводят к такому же пессимистическому выводу, возведенному в n-ю степень.


Прежде всего, средь бела дня здесь темно из-за непрозрачности покрытых листвой сводов и куполов, которые густые лианы превращают в настоящие растительные катакомбы. С другой стороны, там задыхаешься, потому что тепловые лучи проникают повсюду, как рентгеновские лучи. С другой стороны, в этой жаре и мраке живут миллионы дьявольски агрессивных насекомых, не говоря уже о диких зверях и змеях, несовершенных и отсталых животных, которые никогда не могли привыкнуть к близости людей, если только их не защищали от них прочные прутья клетки зверинца. Наконец, девственный лес создан для того, чтобы отпугивать путешественников верхом или пешком, поскольку колючие заросли, поваленные стволы деревьев и более или менее колючая трава превращают обычный марш в отвратительное упражнение в акробатике. Кажется, что сам гумус участвует в этом процессе, выделяя неизвестный яд, который придает жизнь и очарование престижным цветам, украшающим деревья, но с воздействием которого на человека экспериментировать не стоит.


К счастью для нас, наши разведчики постоянно находили тропы, которые уже были частично расчищены, что делало использование мачете практически ненужным, в результате чего мы продвигались достаточно быстро, и наш второй этап вывел нас немного за пределы намеченной точки — мы набрали несколько километров. Таким образом, к полудню следующего дня мы достигли области сольфатар: области искусственной простуды в голове, как выразилась Ивонна, узнав по моему внезапному чиханию — у меня обонятельная чувствительность — о геологической обстановке задолго до того, как Чистокровный вождь объявил, что мы достигли предела нашего путешествия.


Фактически, после получасового перехода, во время которого мы огибали все еще невидимую гору, лес поредел, а морской бриз освежил нас и заставил заржать наших пони. Мы пересекли берег из голубоватой глины и, наконец, ступили на подножие обширной скалистой террасы, на вершине которой через несколько минут увидели в глубине бухты, имеющей форму амфитеатра, Землю Обетованную, то есть группу зданий, составляющих Резиденцию.


На первый взгляд, это была крошечная зеленая цитадель, инкрустированная в крутой утес. Окружающая стена — в данном случае гранитная — опиралась под острым углом на нижние ступени горы, а затем две ее стороны раздвигались и спускались к стрэнду. За этой стеной несколько зданий выделялись белыми пятнами на фоне темных куп деревьев, в которые они были встроены. Сразу за цитаделью прибой поднимал дымку над рифами, обрамлявшими залив, и необычайно голубое море уходило в еще более голубое небо. У наших ног расстилались зеленым ковром рисовые плантации, чередующиеся с другими плантациями, расположенными ступенчато, которые, казалось, были соединены дорогой, отходящей от подножия цитадели.


Все это находилось в уникальной трещине в скале, напоминающей, если смотреть издалека, огромную зеленую атласную полосу, врезанную в окружающие гранитные массивы. Остальная часть горы казалась бесплодной, обугленной и выветренной, напоминая самые пустынные пейзажи Иудеи.


В полутора тысячах метров над цитаделью главный вулкан возвышал свой пик таинственности и тоски, окруженный двумя или тремя кратерами поменьше, потухшими, черными, как обреченные на покой курильщики. На полпути к вершине одного из этих кратеров круглая полуразрушенная каменная конструкция имитировала разрушенный газометр; шеф полиции не без некоторого смущения заявил нам, что никогда не знал о его назначении.


И когда я спросил Ивонн, что она думает об этой впечатляющей панораме, она просто ответила в своей типичной эллиптической манере: “Теперь я убеждена, что хозяин Резиденции не обманщик”.


VI


Если бы я писал свою историю, а не пересказывал ее вам вкратце, я бы счел себя обязанным посвятить главу эмоциональному прощанию Чистых и химерической миссии, которую возложил на меня шеф, — химерической в том смысле, что сама ее цель переводила ее в область радикально неосуществимого. Затем я бы взялся подробно описать по порядку наши собственные душевные состояния в противостоянии колоссальной тайне, в дверь которой мы собирались позвонить. Но я знаю, что необходимо позаботиться о вашем рассеянном внимании, и что неумолимый поезд будет ждать вас ровно в полночь на вокзале Монпарнас, поэтому я сокращу рассказ.


Я позволю храбрым личностям, которым мы дважды были обязаны жизнью, удалиться, не позволяя себе ни малейшего признака эмоций, и останусь немым, как карп, относительно миссии, на которую продолжение моего рассказа обяжет меня пролить достаточный свет.


Должным образом укрепленная Резиденция, как мы видели, имела только два входа: один на вершине треугольника, врезанного в гору, другой у ее основания, то есть на самом берегу. Тот, что на вершине, как сказал нам вождь, был “запрещен” для непосвященных, потому что открывал доступ непосредственно в личные сады Демиурга. Тот, что у основания, с другой стороны, был общественным входом, и именно к нему мы направились по тропинке через террасные плантации, которая привела нас к подножию цитадели менее чем за полчаса.


Было условлено, что, как только нас впустят в загон, мы пошлем кого-нибудь за нашим багажом из "Серебряного стола" — так, по-видимому, назывался покрытый слюдой каменистый выступ, на котором мы остановились в прошлый раз. До тех пор Чистые будут наблюдать за тележкой на расстоянии. Они разобьют лагерь, как только увидят приближающихся людей из Резиденции, поскольку они были полны решимости, принимая во внимание предыдущий опыт, не вступать в контакт с божествами ни под каким предлогом. Однако они вернутся ровно через неделю, чтобы узнать о результатах моей миссии, и тогда об их появлении мне сообщит большой костер, который они разожгут вечером в день своего прибытия в "Серебряный стол". Теперь, когда путь расчищен, им будет очень легко, заявил вождь, преодолеть сорок или пятьдесят километров, на которые нам потребовалось три этапа.


Опускалась ночь, когда мы добрались до входа в Резиденцию: круглого и низкого портала, над которым были начертаны слова: Морская зоологическая станция. Наше использование дверного молотка вызвало за дверью такой концерт, какого мы никогда не слышали. Объедините в мыслях всех мыслимых животных и еще нескольких других, и представьте, что из этого Ноева ковчега в унисон доносится мощный вокальный взрыв, каждый из которых пытается доминировать в своем личном диапазоне. Внутренний звонок, который, несомненно, откликнулся на наш стук, восстановил относительную тишину, а затем за его решеткой открылся глазок.


“Расщепители?” осведомился веселый низкий голос с сильным немецким акцентом.


“Жертвы кораблекрушения, - ответил я, - просят гостеприимства”.


“Ах! паровая жвачка, паровая жвачка ... Совершенство”.


Невидимый индивидуум сказал это веселым тоном, с которым человек извиняется перед старыми знакомыми, которых не может сразу вспомнить.


Еще один звонок, и дверь слегка приоткрылась, чтобы пропустить нас. Череда белых аркад открылась в дальний двор, где еще оставалась полоска дневного света.


“Присоединяйтесь, джентльмены, латис, компания!”


Высокий парень в одежде с короткими рукавами, с мартышкой на плече, с головой, покрытой копной льняных волос, пряди которых падали ему на глаза, поклонился нам с самым комичным видом. В то же время он издал позади себя громкое: “Чутье, Мария!”, очевидно, адресованное одному из голосов в концерте savage, который возобновился громче — но какому именно? Я сразу скажу вам, что мы так и не выяснили этого, как из-за большого количества животных, населяющих этот странный двор фермы, так и из-за клоунского характера привратника. Последний был дружелюбным полусумасшедшим эльзасцем, который, проведя лучшие годы своей жизни в своего рода зверинце, казался себе зверинцем в миниатюре, из которого постоянно вырывалось какое—нибудь неожиданное кудахтанье, неоправданный смех, хлопанье крыльев или карканье в пустоте — все звукоподражания языка животных.


Теперь он потирал руки в веселой и настойчивой манере владельца отеля, который видит прибывающих важных клиентов, и повторял, невыразимо моргая: “Паромная жвачка ... паромная жвачка ... фон знает это ... ах, да! Страница ... фон Вилль Хафф их проверил сразу, страница джентльмена и латиницы ... из ”Silfer Taple ... ja ..." (Перерыв для меня, чтобы подвести итог нашей истории.) “Ja! Да, это опровержение! Вот как чентлмен, латиша, оказалась на нашем острове ... не имея возможности бояться тог ...! (Быстрый намек, сделанный мной на наш щедрый прием Чистыми.) “Ах! Ja, ja! Совершенство, совершенство... паромная забава ... Буре, те, кого Baubers...as Я называю зем...” (Оглушительный взрыв смеха, с которым Ноев ковчег подпевает хором.) “Да ... бауберы ... фон знает, что это такое are...ve возьмите здесь двоих из них ... Тех, кого я ищу для чтения, — звенит колокольчик, - в “Silfer Taple”, нет?


Он исчез, улетев с неумелым трепыханием цыпленка, и вернулся, прыгая, как козел. “Дело сделано, я разобрался с ортерами ... ах! Жаль, что я решился оторвать зубчики, чтобы поговорить с ними, с этими астеками ... Они съедают вульву из твоего рюкзака ... не то чтобы они пад-бипл, но у зера всегда бывают какие-то странные ворчания и хрюканье домашних животных между заир-диетами ... до зера были отклонения и зиры, и голосуйте вы за что угодно. Ах, зи, они с нами на паром катаются…если бы кто-то знал, что они произошли от ... твинса, помощника посса зайса ... это все, что я знаю ... но оззеры, где-то там, в зоте, где ты бываешь, это все киф-киф, как у вакеса, это аббревиатура ... вунни, нет? И ворс, вальс саффажа Зея, потому что они настоящие, как и мы ... и они говорят по-французски, как и мы, только они настоящие мужчины, которые никогда не служили в армии. anyvere...me чего ты ожидаешь…Я не знаю никого, кто мог бы носить оружие ...”


Мы сели, чтобы дать возможность многословию эльзасца иссякнуть, и только тогда я заметил, каким мертвенно-бледным и свинцовым было его лицо. Можно было подумать, что его заживо съедает анемия, с его вытянутыми, нестареющими чертами лица, лишь несколькими щетинистыми волосками над линейным ртом и тусклыми впадинами, заменяющими мягкую плоть щек. Очертания его лица были еще более удлинены из-за начинающейся акромегалии, которая придала ему подбородок, похожий на полишинель. И что еще больше сбивало с толку, так это контраст между его глупым взглядом и обезьяньей болтливостью со сдержанным и задумчивым молчанием мартышки, которая изучала нас с высоты его плеча.


Я воспользовался первой паузой в его словоохотливости, чтобы прояснить ситуацию, дав ему понять, что, хотя его общество доставляет нам удовольствие, мы также были бы рады видеть "посс”. Это вызвало дальнейшую болтовню, из которой мы извлекли следующие едва ли обнадеживающие лакомые кусочки:


Что касается босса, то проще говоря, его никто не видел, его никогда не видели, он говорит, что его нельзя видеть, и, кроме того, у него нет времени. Месье Мустье, начальник его лаборатории — поскольку эльзасец настаивал на том, что босс был “великим химиком, очень великим химиком”, — был раз и навсегда наказан заступаться за него при появлении любого незнакомца. Как можно себе представить, они чрезвычайно редки. Более того, босс выделил бунгало — то самое, к которому он собирался нас сопроводить, — для предоставления в распоряжение посетителей, которым необходимо пробыть на станции несколько дней, но он редко имеет с ними какие-либо прямые отношения.


13“Я, тот, кто говорит с вами, — сказал эльзасец - я перестану подражать его акценту— видел его всего два или три раза, два года назад, когда я был в его доме, и с тех пор не видел”. Дрожь прошла по его телу, как под холодным душем. “О, нет — с тех пор нет”. Тень ретроспективного страха пробежала по его гномоническому носу, а затем он расхохотался под искрящимся эффектом, который, по-видимому, произвел упомянутый холодный душ. “И, как вы видите, мне больше не причинили никакого вреда”.


“Он полный идиот”, - прошептала мне Ивонн. “Попроси его отвести нас в дом незнакомцев; после установки нам придется от него избавиться”.


Наконец-то этот странный человек понял мои просьбы.


“Очень хорошо, очень хорошо”, - сказал он. “Каждый знает, что к чему. Я отвезу тебя в твое бунгало. Оно шикарное, удобное ... дай мне знать. Не обращай внимания на зверинец ... Они не злобные, все птицы ... просто немного шумные. Заткнись, Мария! Чего ты ожидала — это моя страсть, птицы ...”


Мы прошли по внутреннему мощеному двору, где резвились самые причудливые представители птичьего царства, в основном хищники: пеликаны, журавли, ибисы, казуары, аисты и т.д. Зарешеченные клетки с четырьмя гранями содержали множество других животных: плотоядных, альпинистов, грызунов, великое множество обезьян, а также тюленя.


“Когда-то они служили для лабораторных экспериментов”, - объяснил нам эльзасец, дружески шлепнув прикованного к цепи гиббона, который ухватился за подол его белых брюк.


Внутренний двор выходил на огромный парк, где склон утеса сразу же стал круче. Аллеи деревьев всех видов отходили от центральной лужайки и поднимались вверх по цветущим улицам, теряясь в огромной массе зелени, над которой возвышались величественные вершины кедров и баньянов. Казалось, что каждая аллея вела к одному или двум бунгало, затерянным в растительном приливе до такой степени, что их было совершенно не видно. Наше преимущество заключалось в том, что мы находились на полпути вверх по склону, очень близко к окружающей стене, прямо над пляжем, от которого его отделял всего лишь лесистый склон в сотню метров. Дом - небольшое кубическое сооружение из белого камня, был украшен портиком и стройной колоннадой, обрамленной по углам кроной бананового дерева или зонтичной сосны.


Повсюду были вьющиеся розы, и, в силу уже укоренившейся привычки, моя жена сорвала два букета, которые, по ее словам, украсят нашу каминную полку, что вызвало веселье у нашего долговязого гида, столь же молчаливого, сколь и загадочного, оправданное несколько мгновений спустя открытием, что каминной полки нигде нет.


Интерьер дома был полностью обставлен в восточном стиле: шкатулки и диваны, вдоль стен расставлены зеленые растения — и это все. Но в комнатах, выходящих во внутренний дворик, было удивительно прохладно, а поскольку дневной свет быстро угасал, мы поспешили объяснить овчарке, что нам не терпится обрести заслуженный отдых. Он не высказал никаких возражений, тем более что, по его словам, “спал как убитый”. Перед выходом он показал нам в вестибюле панель с электрическими кнопками, звонки которых соответствовали различным внутренним службам — приемам пищи, ваннам, гардеробу и т.д. — каждая из которых, как он объяснил, обслуживалась “взводом кули”, которые откликались, как только их вызывали.


В то же время он повернул коммутатор, и волшебное Электричество мягко засияло среди белизны аркад.


“Электрический свет!” - воскликнула Ивонна, как только он ушел. “Камердинеры, официанты, повара — а две недели назад мы думали, что высаживаемся на остров каннибалов!”


Ради двух булавок она бы пустилась в пляс от радости. Я сам присоединился к ее энтузиазму, но не без некоторых оговорок относительно “ложки дегтя в бочке меда”, представленной в самом начале приключения неустойчивым психическим равновесием эльзасца. Этот человек наверняка вызвал бы у нас головную боль. Но моя жена увидела в нем еще одно доказательство того, что хозяин Резиденции действительно был человеком из наших гипотез.


“Только великие ученые, ” вынесла свой вердикт она, - окружают себя таким персоналом”.


Однако та первая ночь принесла нам несколько небольших разочарований. Во-первых, апельсиновый сок, приготовленный тысячами сверчков, вывел нас из восстановительного сна, на который мы рассчитывали. Затем ревущие денежки начали оскорблять друг друга в соседнем лесу и заткнулись только после того, как им удалось заставить рыдать какую-то старую ночную птицу. Затем со стороны двора фермы раздались еще два гортанных голоса, несомненно, попугаев или ара, один из них громко звал воображаемого “мальчика”, другой оскорблял загадочную Марию, которой овчарка так часто приказывала заткнуться.


Был также необычный ящер, который из глубин своего логова выразительно произнес семь или восемь раз подряд имя “Хьюго", после чего прокомментировал презрительную тишину, в которую погрузился его призыв, скорбным вздохом, напоминающим сдавленную икоту.


Незадолго до рассвета вся домашняя птица привратника под звуки фанфар устроила громкий подъем, и в конце концов послышался его собственный жизнерадостный голос, наслаждающийся самой оживленной беседой с ними.


Затем, наконец, взошло солнце, и мы смогли лечь спать.


VII


Как только мы встали, мы продолжили осваивать окружающую обстановку. Резиденция была определенно маленьким Эдемом — вы позволите мне, не так ли, продолжать использовать слово "Резиденция", более простое и короткое, чем научное название станции, — как по декору, так и по климату, жара не превышала тридцати градусов, и в отношении морального состояния. Редкие белые люди, которых мы время от времени встречали на дорожках парка, казалось, были немного удивлены, увидев нас, но, тем не менее, их приветствия предшествовали нашим, и они проходили мимо, не задавая нам никаких вопросов. В любом случае, они были, по большей части, простыми ремесленниками, и мне показалось, что я узнал в них электриков, механиков, заводских мастеров, матросов и официантов.


Женщины, должно быть, были чрезвычайно редки, потому что мы встретили только двух: одну горничную, а другую старую деву, которая, как нам сообщили, была стенографисткой. Домашний персонал состоял полностью из индусов мужского пола с величественными ниспадающими бородами - этническая прерогатива, которая заслужила самые почтительные приветствия со стороны двух Чистых, которые действительно были сохранены в качестве дисциплинарной меры.


Последние были осуждены за шпионаж — деталь, о которой привратник, по—видимому, не знал, скажем мимоходом, - и теперь, приговоренные оставаться там месяцами, они чувствовали себя потерянными в обществе, которого не понимали, без какого-либо реального контакта с людьми, которые, вероятно, подозревали об их сомнительном происхождении. Накануне вечером они сами заметили, что ласковый тон, которым мы поблагодарили их за доставку нашего багажа, доставил им ощутимое удовольствие, поскольку никто в Резиденции не заговорил с ними, кроме носильщика, настоящего мужлана, а они сами ни с кем не разговаривали.


С небольшого бастиона, занимающего западный угол ограждающей стены, мы могли последовательно видеть высокие заросли парка, поднимающиеся до первого выступа вулканического массива, который издали имитировал треугольный зеленый ковер, наброшенный на зловещие скалы сольфатар; нижние беседки, лужайку на перекрестке и центральный двор; и, ниже, две скалы по углам окружающей стены, которая постепенно расширялась по мере спуска к берегу, ее две оконечности соединялись с двумя скалистыми холмами. причалы небольшой естественной гавани.


На востоке, за стеной, несколько деревьев указывали на зигзагообразную тропинку, ведущую к Серебряному Столу, чья очень заметная голая платформа казалась на таком расстоянии багровой раной, разъедающей край леса. На западе настоящий скалистый хаос создавал впечатление сурового и пустынного края суши, парящего над морем.


От одного берега залива до другого рифы к северу от острова образовывали венок из черных скал, похожих на шипы полузатопленного чудовища, фантастический хвост которого, казалось, извивался под напором волн - море здесь бурлило и пенилось, извергая гейзеры в виде шлейфов и вееров, в которых солнце рисовало нежные и эфемерные радуги.


Внезапно, когда мы еще немного склонились над реданом, из наших переполненных восторгом грудей вырвалось одно и то же восклицание: “Спасены!”


В маленьком внутреннем порту, который мы сначала не заметили, потому что он был защищен нависающим бастионом, красивая белая яхта дремала на ржавой стали мертвой воды, сама казавшаяся слегка мертвой, с ее пустынными палубами и потухшей трубой, создавая впечатление, что ее забросили туда на долгие годы. Несомненно, никто в Резиденции не потрудился придать ей жизнь и движение.


Но теперь мы были там! И поскольку эмоции всегда имеют свое действие и свою реакцию, уверенность в спасении временно отодвинула желание осознать это, чтобы срочно направить нас к способам проникновения в тайну, которая тяготела над островом.


На следующий день меня представили месье Мустье, руководителю лаборатории Демиурга. Его бунгало располагалось на вершине одной из сводчатых аллей, которые радиально расходились к центральной лужайке от вершины вокзала — аллей, которые были почти прямолинейными, с рыхлой почвой, красная глина которой выделялась среди зелени травы, напоминая окровавленные внутренности какого-то гигантского арбуза.


Едва я вручил свою визитку слуге-индусу, появившемуся на веранде, как последний ввел меня в скромный кабинет, где я оказался в присутствии мужчины лет сорока, корректного и холодного поначалу, но который постепенно оживился до такой степени, что повысил свой тон до самого изысканного дружелюбия.


Я до сих пор вижу его выдающиеся черты: чистый и здоровый цвет лица и лоб мыслителя, изборожденный преждевременными морщинами. У него были серые глаза — глаза народов северной Европы, которые, кажется, смотрят внутрь себя, но никогда не избегают взгляда собеседника. С самого начала нашего разговора он заверил меня, что знает мое имя, поскольку читал его в конце многих журнальных статей, и что он приложит все усилия, чтобы добиться для меня как можно скорее — то есть в течение двух—трех дней - интервью с “боссом”, месье Брийя-Дессенем.14


Я вздрогнул, услышав это имя, которое никто в Резиденции еще не произносил в моем присутствии. Итак, фантастический Демиург, в рассуждениях о котором мы с женой так часто проявляли свой энтузиазм, был не кто иной, как Брилла-Дессен, знаменитый химик, пионер синтеза простых веществ, один из ученых с самой высокой репутацией во Франции и Европе. И я вдруг вспомнил, что, достигнув апогея своей славы, Брийя-Дессен исчез пятнадцать лет назад, когда распространился слух, что его здоровье, сильно подорванное переутомлением, обрекло его отныне на жизнь в абсолютном уединении.


Несомненно, из соображений благоразумия месье Мустье не задавал мне никаких вопросов о цели интервью, о котором я просил. Я подумал, что должен взять инициативу в свои руки, и без всяких ораторских предосторожностей очень искренне рассказал о наших приключениях, за исключением опасной стычки в Нечистой долине, которая, как мне показалось, из-за первоначальной роли нашего любопытства, могла навредить нам в глазах наших хозяев. Тем не менее, я выразил свое горячее желание услышать, как великий ученый объяснит мне из его собственных уст двойную тайну, которая превратила юг острова в своего рода пристройку к тератологическому музею.


Выражение лица моего собеседника омрачилось. Он считал вопрос сложным. Были все шансы, что “мастер” откажется объяснять. Он никогда никому не открывался. Единственный из всего персонала станции, его руководитель лаборатории был посвящен в тайну экспериментов и знал роль, которую они сыграли в происхождении Чистых и Нечистых. Что касается двух заключенных, помещенных в Резиденцию, в которую они однажды проникли, переодевшись индусскими кули, он тогда запретил под страхом смерти говорить кому бы то ни было о том, что они знали или во что верили о своем происхождении.


“В любом случае, ” добавил месье Мустье, “ если их и держали здесь, то только для того, чтобы подать пример, затормозить шпионаж Чистых в целом, который может стать очень неприятным, если обнажит скудость нашего престижа и нашу недоступность”.


Некоторое время мы обсуждали тот факт, что, самостоятельно открыв и проникнув хотя бы в поверхностный слой тайны, я не мог считаться простым любознательным. Более того, само собой разумеется, что если я и разглашу то, что мне стало известно после моего возвращения в Европу, то только с согласия месье Брийя-Дессена. Месье Мустье в конце концов признал, что весомость этих аргументов в сочетании с моей личной ценностью могут убедить Мастера сделать исключение. Все будет зависеть от моей дипломатичности и нынешнего состояния ума знаменитого химика. Цикл великих биологических экспериментов, в любом случае, был завершен несколько месяцев назад, и их разглашение в Европе — при условии, что я их разглашу — не могло иметь никаких неприятных последствий.


В конечном итоге месье Мустье подтвердил свое обещание защищать мое дело.


“Если я прошу у вас два-три дня, ” сказал он мне, провожая к выходу, - то это потому, что месье Брийя-Дессень в этот самый момент занят оценкой окончательных результатов эксперимента по растительной химии, фазы которого он отслеживал месяцами, в результате чего вход к нему строго воспрещен. Меня не допустят к нему самому по крайней мере в течение сорока восьми часов. Это оставляет мне некоторое вынужденное свободное время, которое я с удовольствием посвящу вам, если смогу быть вам чем-либо полезен ”.


Я перехватил мяч в полете. Мы с женой были бы рады осмотреть ближайшие окрестности Резиденции, включая вулканы, если он соизволит стать нашим чичероне. Здесь, должно быть, есть на что посмотреть.


Ученый наконец улыбнулся. Если мы хотели предвосхитить возможные откровения Мастера, нас ждало разочарование; нигде не было видно никаких “монстров”, а территория Резиденции практически не отличалась по внешнему виду от любого другого яванского региона. Тем не менее, он предоставил себя в наше распоряжение — и в тот же день, как только спала жара, мы начали наши экскурсии под его руководством.


Наш первый визит, естественно, был в порт. Нам не терпелось рассмотреть яхту с близкого расстояния, которая оставалась стержнем наших мечтаний о скором возвращении на континент — возвращении, в котором она так или иначе не могла не участвовать.


На палубе судна нас ждал сюрприз. Три артиллерийских орудия, включая пулемет, были расположены на юте.


“Прихоть босса”, - объяснил месье Мустье. “Он купил их в Батавии одновременно с яхтой, около двух лет назад, чтобы украсить наши бастионы. С тех пор они оставались на борту, месье Брийя-Дессень забыл дать какие-либо инструкции в их отношении. Сама яхта, которой никто не пользовался, представляет собой настоящий плавучий арсенал в миниатюре. Вы найдете порох и гильзы в винном магазине, а салун, как вы можете видеть, завален саблями и винтовками, большинство из которых к настоящему времени безнадежно заржавели и годятся в лучшем случае для превращения в театральные принадлежности. Я думаю, что у босса было намерение на некоторое время пересадить сюда жителей соседнего острова, которых он намеревался подвергать различным экспериментам по ускорению цивилизации. Этому оружию было предназначено вызвать у них уважение, если эксперимент окажется неудачным, но я говорю вам это только со всеми оговорками. ”


"Плавучий арсенал”, в который внезапно превратился объект наших надежд, слегка опечалил нас. Нам было нелегко представить себя плывущими на судне, битком набитом порохом и пиратским оружием, с пушками на палубе вместо кресел-качалок. Со своей стороны, я подсчитывал время, которое потребуется для разгрузки этого громоздкого груза в тот день, когда нам было разрешено доверить яхте наши жизни. Расчет был осложнен тысячей темных точек, закончившихся коварным вопросом, который я задал месье Мустье с самым невинным выражением лица в мире.


“Сколько европейцев в Резиденции?”


“Ровно дюжина”, - сказал он. “Тринадцать, если считать носильщика”. Когда моя жена начала с цифры тринадцать, он добавил: “Но он не в счет, потому что бедняга наполовину спятил”.


“Всего дюжина”, - сказал я зловещим тоном. “А обслуживающий персонал насчитывает почти двести индусов. Честно говоря, я не буду скрывать от вас, что на вашем месте я бы предпочел видеть все это оружие и амуницию внутри заведения, а не снаружи.”


Но ученый расхохотался. “Наши сингальцы - самые безобидные люди в мире. Их кроткий и раболепный характер является характерной чертой расы. Здесь могла бы быть тысяча, и ты мог бы спать спокойно.”


Я больше ничего не сказал, но я очень ясно помню, что той ночью мне приснилось, что, зафрахтовав яхту, которая доставит нас на Цейлон, мы поспешили разоружить плавучий арсенал, выбросив пушки за борт. Что касается порошка, то мы использовали его для организации великолепного фейерверка, когда пересекали экватор.


На следующее утро, очень рано, мы отправились к вулканам, все еще в компании нашего любезного чичероне. Спиральная тропа, прерываемая выбоинами, болотистыми джунглями и более или менее сернистыми потоками, проходила за северной оконечностью цитадели, огибая три кратера, которые до определенной высоты образовывали единое тело. Затем он разделился на две нити, которые нырнули в лианы и папоротники, чтобы вновь появиться на сотню футов выше в виде наклонных ступеней, соединяющих последнюю буйную растительность леса с обнаженными и опустошенными проходами двух верхних кратеров.


Когда мы подошли к развилке тропинки, на краю некоего подобия лужи из илистой глины, обрамленной несколькими скудными кустиками мяты, моя жена внезапно отступила назад и тихо сказала мне: “Я только что видела, как что-то скользило в этой траве”.


“Змея?” - Спросила я.


“Нет”, - сказала она. “Это как очень маленькое существо с множеством ног и кожей ... необыкновенной ... кожей...”


Она не закончила, но по ее бледности я понял, что зверь, которого она мельком увидела, вызвал своей формой или оттенком ужасное видение созданий Нечистой Долины. Я догнал месье Мустье, который шел в нескольких метрах впереди нас в качестве разведчика.


“Вы уверены, ” спросил я, “ что монстры юга острова никогда не давали потомства в вашем регионе?”


“Насколько я знаю, нет. В первые месяцы после их случайного рождения — Мастер объяснит вам, что я имею в виду — существа, скорее отталкивающие, чем опасные, наводнили наш регион, где они появились на свет, но, я полагаю, их было всего пятьдесят, и вскоре мы с Мастером загнали их обратно в южные ущелья, откуда они больше никогда не появлялись.”


Я сообщил об этом своей жене, которая покачала головой, сказав: “Все равно…то, что я видел, было неестественным”.


Я улыбнулся и стал подыскивать, чтобы успокоить ее, какое-нибудь остроумное замечание по поводу неизменно сверхъестественных происшествий нашего брачного путешествия, когда отдаленный гул, который наш слух теперь мог различить слишком хорошо, пригвоздил нас обоих к месту.


Месье Мустье обернулся. Увидев нас расстроенными, он сочувственно улыбнулся.


“Значит, ты этого не слышал?” - Воскликнул я.


“Да, я слышал неясное жужжание, возможно, рокот, и, если у вас нет возражений, я охотно приписал бы его газообразным недрам этой, по сути, вулканической почвы”.


Флегматичность и безмятежность этого человека начинали меня раздражать.


“Вы полностью ошибаетесь, ” сказал я шутливым тоном, “ и если бы вы только что не утверждали, что регион годами избавлялся от своей ... тератологической фауны, я бы приписал тот же самый звук, который вы считаете плутоническим или сейсмическим, вращению Нечистого в процессе вытягивания его щупалец.


Месье Мустье громко расхохотался, настолько комичной показалась ему эта идея.


Мне становилось очевидным, что, не зная о нашей трагической связи с монстрами, он не имел ни малейшего представления о том, во что превратились за эти годы странные химические продукты, которыми их лаборатория одарила землю. Мне также показалось, что, живя среди экстраординарного, манипулируя нереальным и поразительным, ученый утратил представление о нормальной природе — так что верно, что привыкание к необычному расширяет обычное человеческое видение, рискуя исказить его, точно так же, как созерцание банальностей ограничивает и обедняет его.


Мы вышли на ровную площадку, где путь стал легким.


“Смотрите”, - сказал наш гид. “Там, собственно говоря, находится колыбель — утроба, если хотите, — всех тех существ, которые вас так сильно интригуют, как Чистых, так и остальных”.


Его указательный палец указал на цилиндрическое каменное сооружение, открытое небу, у подножия которого проходил наш маршрут: то самое причудливое сооружение, частично заключенное в стену горы, вид которого поразил меня издали в день нашего прибытия и которое я ранее сравнил с разрушенным газометром.


С помощью нескольких наложенных друг на друга камней я смог добраться до одного из проемов в круглой стене и заглянуть внутрь - но я был сильно разочарован, потому что в глубине огромного чана густо поросла трава, а сами стенки не представляли собой ничего особенного, за исключением того, что они все еще были покрыты тонким слоем студенистой эмульсии, которая, по-видимому, в них содержалась.


От него исходил невыразимо тошнотворный запах, который месье Мустье со смехом сравнил с запахом фабрики по производству древесного угля животного происхождения.


Гирлянды из мха, плюща и вьющихся растений были вкраплены во все щели цилиндра, служа креплениями для зеленого плетения, которое великолепная экваториальная природа поспешила бросить на завоевание. Мои глаза, исследующие растительные заросли внизу, в конце концов различили в одном месте круглую выпуклость, почти лишенную травы, которая напоминала большой ржавый диск, прикрепленный к земле.


“Это действительно диск”, - объяснил Мустье. “Железный диск, который представляет собой секретную пломбу погреба, вырытого под чаном, в котором мы храним наш запас динамита”.


“Динамит!” Сказал я, вздрогнув. “Но...”


Ученый прервал меня, догадавшись, какую связь я собирался установить.


“Нет, это не дополнительный арсенал — самое большее, простой пороховой склад, пороховой склад, который был предложен нам природой, поскольку именно молния проделала работу по выкапыванию ямы, в которую мы заложили наш динамит, в результате удара молнии девять или десять лет назад, во время мощной грозы.


“После той грозы, которая положила конец нашим экспериментам, из-за того, что трещины в резервуаре позволили вытекнуть всему драгоценному веществу, с которым мы работали, месье Брийя—Дессенью пришла в голову идея воспользоваться выемкой, произведенной молнией, и расширить ее с помощью разреза, проделанного динамитом, способного вскрыть склон горы, - поскольку необходимо сообщить вам, что этот кратер, самый маленький из трех, как вы можете видеть, скрывает в своих недрах огромный кратер, образовавшийся в результате взрыва. озеро с кипящей водой, чрезвычайно содержащей серу, и дно этого озера соответствует, согласно нашим расчетам, скальные наслоения, из которых состоит дно чана, образуют внешнюю кору.


“Месье Брийя-Дессень подумал, что с помощью нескольких зарядов динамита можно было бы взломать эти слои, чтобы озеро могло вытекать наружу, и что его дно, все еще горячее, то есть огромная воронка, которую оно оставило бы после себя, стала бы для нас новой лабораторией биологической химии. Идея была столь же грандиозной, не так ли, сколь и смелой? Это было слишком смело, потому что ... минутку ... встаньте сюда, мадам, ” Мустье подвел мою жену к краю пропасти, образованной самим склоном горы, почти отвесным в этом месте, — и посмотрите прямо себе под ноги.…видите этот маленький белый куб, утопающий в треугольнике зелени? Это бунгало месье Брийя-Дессена на самом краю станции. Теперь вы понимаете, почему проект босса был невыполним.”


“Конечно!” - сказала Ивонн, всегда находчивая. “Был риск, что взорванная гора упадет вам на головы вместе со всем, что в ней находится”.


“Совершенно верно. И поскольку это жанр риска, для которого не придумано страховки ...”


“По правде говоря, - сказал я, - не буду скрывать от вас, что мне было бы очень любопытно посетить этот маленький кратер, учитывая, что он все еще цел, и искупать ноги в упомянутом озере”.


“Я не советую вам этого делать ... и на то есть веские причины. Здесь можно совершить и другие экскурсии, особенно в компании дамы. Например, с берега открываются очаровательные виды...


“Что касается вулкана, то он очень любопытен на расстоянии, даже на том относительно небольшом расстоянии, на котором мы сейчас находимся, но только при условии, что это расстояние больше не уменьшается. Поверьте мне, не стоит слишком доверять невинному виду этих ‘мешков с лавой’, как называет их наш шутливый портье; в дополнение к их предполагаемой причастности к землетрясению, которое совпало с электрической бурей, о которой я упоминал минуту назад, они скрывают за своими боками целый раскаленный ад, с которым нехорошо вступать в близкий контакт.


“Местами есть ямы, заполненные горячей водой, выделяющие удушливые кислотные пары; в других местах есть филиграни из кристаллической серы, которые при малейшем дуновении ветра разбиваются, как стекло, маленькие горки тлеющих углей, гигантские турецкие пастилки из серы и растительных остатков, которые, несомненно, воздают Плутону дань уважения своими смертоносными парами. В других местах есть обугленные или сваренные призраки деревьев, чьи непостоянные останки крошатся и рассыпаются в пыль при малейшем прикосновении.


“И все это, несомненно, было бы интересно увидеть с близкого расстояния ... да, возможно, было бы интересно взгромоздиться над одной из этих зияющих дыр, чтобы услышать, как стонут и рычат несваренные внутренности земли ... но самый любопытный из любопытных почувствовал бы, как его пыл угасает при мысли, что грозный котел только ждет благоприятного момента или таинственного слова наставления от природы, чтобы посеять разруху и скорбь по человеческому миру, как на Мартинике.15


“Отсюда, где мы стоим, вы можете невооруженным глазом разглядеть внешние края небольшого кратера, который возвышается примерно на пятьсот футов над нашими головами; на большом массиве зрелище было бы точно таким же, но вам пришлось бы преодолеть по крайней мере шесть километров крутого склона, чтобы просто добраться до такой удобной обсерватории, как эта ...”


Моя жена заявила, что не будет настаивать; теперь у нее есть четкое представление о прелести экскурсий на вулканы, и мы можем вернуться.


Спуск был быстрым, и вскоре мы снова увидели развилку, где произошел инцидент, вызвавший скептические замечания ученого. Едва мы сделали несколько шагов по краю болота, как он подал нам знак не двигаться дальше. Он остановился, застыв в позе охотника, высматривающего добычу. Внезапно мы увидели, как он рванулся вперед и бросил свой шлем на землю, а затем снова осторожно поднял его обеими руками.


Он только что поймал животное, вид которого так напугал мою жену. Это было существо с мягким панцирем, едва покрытым несколькими песчинками: своего рода гигантский краб, который представлял собой уменьшенное изображение, полностью анимированное, самого отвратительного из монстров Нечистой долины.


Ученый поворачивал животное то в одну, то в другую сторону, в то время как мышцы его лица были напряжены от безмерного недоумения.


“Любопытно, любопытно!” - пробормотал он. Затем, видя, что мы ищем объяснения, он неуверенно произнес: “Это действительно одна из наших лабораторных реакций одиннадцатилетней давности ... Период испытаний... Но в те дни мы получали только недолговечные формы, то есть очень эфемерные, чье существование не выходило за рамки времени года, в которое они родились. Таким образом, я могу объяснить выживание этого существа только феноменом инцистенции, что также объясняет нынешнее состояние его панциря, к которому все еще прилипло несколько кремнистых зерен. Другой феномен, феномен возрождения, достаточно распространенный среди простейших, его филогенетических предков, должно быть, вывел его из периода инкапсуляции, который, должно быть, длился более десяти лет. Тогда оно возобновит жизнь, и восстановит нечто очень похожее на ту форму, в которой мы видим его сейчас ”.


На этот раз мы с женой торжествовали, опасения, над которыми насмехался ученый, оправдались сверх всякой меры. Кто же тогда мог бы подтвердить, что не было произведено других побегов и что еще не исследованные ущелья острова не были заселены подобными “лабораторными реакциями”, более или менее развитыми, которые, должно быть, привели к появлению среди населения Нечистой долины дополнительного контингента монстров, все еще неизвестных самим ученым? Когда нарушаются законы природы, не стоит ли чего-нибудь ожидать, и не было ли уже симптомом очевидного изменения законов эволюции то, что эти, по сути, простейшие способности к зарождению и возрождению были переданы животным, столь развитым, как то, которое мы имели перед нашими глазами?


“По крайней мере, вы можете видеть, ” заметил я саркастическим тоном, - что я имел некоторое право привлечь ваше внимание к возможным ... отклонениям ... фауны, которой вы украсили остров: фауны, которую мы, возможно, знаем в настоящее время лучше вас, поскольку несколько раз вступали с ней в контакт”.


Мустье неуверенно улыбнулся. “Я складываю оружие”, - заявил он. “Вы можете поделиться своими наблюдениями с самим месье Брийя-Дессенем, который, я уверен, запишет их с глубочайшей благодарностью. Возможно, на самом деле, наше отношение было немного...легкомысленным…по отношению к существам и личинкам существ, которым мы дали жизнь, но продолжение наших экспериментов поглотило нас до такой степени... Опять же, не стоит преувеличивать ... даже если бы весь остров был населен этими маленькими монстрами, не было бы причин для беспокойства…это, повторяю, простые лабораторные реакции, фантомы существ, почти противоречивые скелеты ... И доказательство, смотрите...”


Он уронил существо, которое все еще было заключено в его шлеме, на землю и, наступив на него ногой, показал нам его, превратившееся в бесформенную массу.


“Видите, ” заключил он, “ от них можно избавиться простым жестом”.


В этот момент мы все трое совершенно отчетливо услышали гул, который уже привлек наше внимание, когда мы проходили мимо грязевой ямы; казалось, он доносился из зарослей кустарника на склоне горы, который в этом районе был покрыт непроницаемыми для взгляда зарослями.


Мустье моргнул, словно от удивления, и пожал плечами, сказав: “Опять начинается эта бессмыслица”.


На этот раз мы с женой воздержались от каких-либо комментариев, опасаясь взять на себя роль тех людей, сбитых с толку магией, которые издают громкие крики при каждом взмахе волшебной палочки.


Мы вернулись в Резиденцию, совершенно безмятежно беседуя. Я заметил, однако, что ученый охотно позволил разговору затянуться, и что его лицо в состоянии покоя прорезала тревожная складка, которая была ему не свойственна.


VIII


Больше, чем когда-либо, мой дорогой друг, я сожалею, что не обладаю даром вызывать цвет вещей, материальную атмосферу любого окружения вообще. Я хотел бы дать вам точное и осязаемое представление не только о месье Брийя-Дессене, но и о том незамысловатом образе, в котором он предстал передо мной в памятный день нашего первого разговора.


Я, несомненно, могу изобразить для вас, очень близко, лицо, фотографию которого можно найти во всех витринах, где выставлены наши парижские знаменитости; я также могу описать впечатляющую физиономию кабинета, в котором он меня принял: комната с низким потолком, приземистыми колоннами, почти без окон, где, однако, было достаточно освещения, чтобы иметь возможность читать, писать или выступать посредником, с роскошными коврами на полу. В одном углу стоял диван, на который Мастер садился, чтобы “подумать”, и куда он ложился спать по ночам. Три стены из четырех исчезали за рядами книжных полок; четвертая представляла собой арматуру, приспособленную для быстрых химических манипуляций, заставленную ретортами, пробирками, варварскими машинами, линзами, призмами, инструментами для микрофотографии или микрометрии и несколькими другими инструментами, сам силуэт которых был мне совершенно незнаком.


Мой повествовательный талант мог бы дать вам представление, по крайней мере приблизительное, обо всем этом — но чего я не могу описать, так это особой атмосферы, царившей там, магического круга, в котором мне явился Мастер, и который, возможно, был всего лишь миражом моего испуганного воображения — и, возможно, также прямым намеком на магнетическое пристальное внимание этого лица, чья матовая бледность явно скрывала невыразимое, неразборчивое, почти безвременное.


Позвольте мне добавить, на случай, если я буду вынужден затронуть это здесь, что, несмотря на это, в этом человеке не было ничего трупного. Я имею в виду, что он никоим образом не производил того слегка прискорбного впечатления, которое, выражаясь современным языком, связывает стереотипный образ ученого с запахом смерти.


Внешность придавала ему максимум лет пятьдесят. Еще моложе была злобная улыбка, сопровождавшая его выходки, нелепые образы, граненые слова, которыми он охотно приправлял ужасный словарный запас биолога. В любом случае, вы знакомы с его знаменитым профилем, слегка выпуклым лбом, волевым, жилистым носом, аскетичными скулами, переходящими в бороду алхимика; вы также знаете необыкновенный стальной взгляд, который когда-то горел в глубине кустистых надбровных дуг. Вы можете легко представить себе тот же взгляд сегодня, усиленный, возвышенный упорной борьбой, которую мысль вела там в течение пятнадцати лет против связанных с ней тайн жизни и природы.


Вы можете представить себе мою еще легче, уважительную и внимательную, полностью приспособленную теперь к фантастической чудовищности, в которой я барахтался несколько дней, настолько хорошо приспособленную, что мне не потребовалось бы многого, чтобы думать о себе как о простом лабораторном реакторе, более или менее мимолетном, которому нечем гордиться в том превосходстве, которое давала ему более высокоразвитая спинномозговая система над другими животными.


Таким образом, вы достаточно “поляризованы”, чтобы заменить впечатляющую ноту, которой мне не хватает, и я могу позволить Мастеру говорить в соответствии с моими стенографическими заметками, умолчав о моих собственных перерывах — по крайней мере, о тех, которые не имели целью отметить некоторые существенные детали наших предыдущих приключений.


Мы сидели лицом друг к другу, он держал голову прямо, подперев подбородок рукой, его речь была громкой и четкой, замедляясь от источника, иногда с легким эльзасским акцентом, который временами напоминал невыразимого носильщика, таким образом уничтожая еще одно общее звено, идею расы, поскольку одна и та же человеческая порода — ученый и носильщик, оба родившиеся в Кольмаре, — могут производить типы, так сильно отличающиеся друг от друга.


“Да, я понимаю, вам должно показаться странным, что мне удалось создать живую человеческую субстанцию — людей, в общем, почти похожих на нас. Я сам, если бы открытие было сделано кем-то другим, поверил бы в это, только увидев и прикоснувшись к нему, как это сделали вы. Однако не будем преувеличивать. Моя роль была, на самом деле, довольно скромной, поскольку я не только воспользовался работами моих предшественников, во-первых, всех тех, кто создавал химию, и, во-вторых, мастеров современного химического синтеза, биологии и смежных наук — всех тех, как я уже сказал, кто делал шаги по тому же пути или параллельным путям до меня, - но и мое открытие, как и большинство великих открытий, также выиграло от сотрудничества с Хазардом.


“Долгое время, как и многие другие, я увлекался обманчивой рутиной специальных синтезов. Я выделил примитивные элементы вещества и, после определения его формулы, попытался воспроизвести вещество, рабски комбинируя его элементы в соответствии с обнаруженной формулой. Мне нет нужды говорить вам, что всегда не хватало волшебной искры, самого принципа жизни: движения. Ибо именно в движении заключается весь секрет превращения косной материи в живые клетки — иными словами, секрет самопроизвольного зарождения и самовыражения, что означает, на мой взгляд, создание живых существ без предварительного размножения.


“Я не говорю " без оплодотворения любого рода", поскольку любое происхождение, каким бы простым оно ни было, предполагает и подразумевает вмешательство оплодотворяющего принципа или, если мы хотим отбросить это старое слово, принципа множественного сродства, который при наличии идентичных или противоположных сродств соединяется с ними и дает начало прорастанию, распространению, расхождению — всем явлениям, составляющим эмбриональную жизнь, собственно говоря: явлениям, для которых последующий рост существа является лишь результатом ". явное повторение оккультных фаз.


“Я, конечно, оставляю в стороне ребяческое так называемое искусственное оплодотворение, поскольку, если вы создаете цветочное семя, например, оплодотворяя пестик этого цветка натуральной пыльцой, вы вообще ничего не создаете, а просто усложняете ситуацию, заменяя волшебную руку природы своей неумелой рукой. Если, напротив, вам удалось оплодотворить икру морской звезды с помощью углекислоты, как это сделал профессор Ив Делаж в своей лаборатории в Роскоффе,16 тогда вы сотворили, потому что вы дали жизнь неодушевленному веществу — рассматриваемой углекислоте. Следовательно, это уже своего рода спонтанное зарождение.


“Лично я хотел пойти гораздо дальше. И поскольку необходимо начинать все с малого — природа сама дала нам пример этого — именно на бесконечно малое я обратил свое внимание в первую очередь. Да, я посвятил большую часть своих лет в Париже поиску синтетической формулы примитивной клетки, инфузории, и, фактически, я нашел ее, или очень близко к этому. Фактически, мне удалось получить объект, который воспроизводил морфологический тип пластид в целом, но, конечно, в масштабе в тысячи раз большем, поскольку он имел размеры маленького яйца, а обычные пластиды - микроскопические существа. За исключением того, что в нем не хватало одного: жизни. Я забыл зажечь свой фонарь — и вы увидите, что это изображение более точное, чем может показаться.


“Мое отсутствие успеха, по крайней мере, привело к счастливому результату, направившему меня на правильный путь: предварительное и эксклюзивное изучение протоплазмы. Вы знаете — а может, и нет, — что, по общему мнению моих предшественников, протоплазма полностью отличается от всех других известных химических веществ. Что ж, и это правда, и это не так. Их разделяет это простое и уникальное различие: жизнь, то есть, еще раз, движение. Протоплазма - это живая субстанция.


Итак, следовательно, существо, которое я создал, то, которое составляло мою гигантскую инфузорию, не было наделено ни броуновским движением,17 или амебоидным движением, ни каким-либо другим движением вообще. Почему оно не было живым? Потому что у него не было ядра. Я опустил ядро, которое ученые называют яйцеклеткой существа, стоящего на более высокой ступени животной лестницы. Необходимо было начать с яйцеклетки, поскольку только она является источником и очагом всей жизни, жизненным принципом, который в совокупности путают с принципом размножения. Да, но это яйцо само по себе состояло из живой протоплазменной субстанции, и я был неспособен создать ее.


“Как мне было выбраться из этого порочного круга?


“Возможно, я бы никогда не избежал этого, если бы не работа Геккеля над Батибием. Вы знаете Батибия? Да? Нет? Смутно? Я бы не хотел поучать кого-то, кто подписался на научные фантазии, которые могут быть поняты четырехлетним ребенком. Позвольте мне использовать строго необходимое количество варварских слов, и я обещаю вам быть ясным в отношении всего остального, за исключением нескольких формул, которые я все еще вынужден прятать под спудом. Среди других секретов, которые я не могу объяснить подробнее, то, что в состав моего первого нуклеина вошла высокоферментированная человеческая сыворотка — не издавайте громких криков, не зная, о чем идет речь. Гордый тем, что, в свою очередь, отдает дань уважения науке, наш носильщик, мой соотечественник, предоставил в мое распоряжение всю кровь, текущую в его жилах.


“В любом случае, он часто пускал себе кровь как показатель здоровья, поскольку человек очищает себя, и именно злоупотреблению этими кровотечениями я приписываю его нынешнюю анемию, как мозговую, так и мышечную. В конце концов, в любом случае, я отказался от использования сыворотки, которая стала ненужной. Так что давайте не будем упоминать об этом снова.


“Теперь я вкратце изложу историю Батибия, или “существа из бездны”, названного так, как вы, вероятно, догадались, потому что оно встречается только на морском дне и на экстремальных глубинах. Во всяком случае, первый известный образец был поднят с глубины 8000 метров волокушами английского корабля, участвовавшего в научной экспедиции в Атлантике. Это было своего рода живое желе, способное к незаметным движениям. Он мог расти и удлиняться бесконечно — и это свойство сохранялось, когда он разделялся, в каждой из частей, с добавлением той экстраординарной особенности, что если две части снова сталкивались друг с другом, они снова сливались, как будто их никогда не разделяли.


“Мой сожалеющий и прославленный коллега Хаксли изучил это феноменальное существо и дал ему имя Батибий геккелий, чтобы доставить удовольствие Геккелю, который уже был крестным отцом Монеры и который с благодарностью принял на себя серьезную ответственность за эту новую опеку. Я говорю ‘могила’, потому что Геккель, естественно, ссорился со всеми теми, кто не был сторонником единого и простого происхождения жизни. Тем не менее, было продемонстрировано, что мы наконец-то оказались в присутствии знаменитой первобытной слизи, уршляйм немцев, это бессмертное и индивидуальное существо, которое оставалось живым свидетелем флоры и фауны, которыми оно населяло мир.18


“Именно от Батибия, - сказал я себе, - необходимо требовать решения великой проблемы синтеза живых существ. Поэтому я искал Батибий и в конечном итоге обнаружил его на берегах этого самого острова, к которому нас привело долгое и безрезультатное траление по морским путям из Европы на Дальний Восток. Обширный слой простирался здесь над известковым грунтом глубиной всего в сто метров.


“Как только размер месторождения был подтвержден итоговым зондированием, я приказал построить большой каменный резервуар, руины которого вы видели на полпути к небольшому кратеру, над нашими головами. В то же время я вступил в переговоры с правительством Нидерландов об аренде этого почти необитаемого острова. Затем я собрал в своем резервуаре весь Батибий, который мы смогли добыть, и начал свои эксперименты с помощью моего преданного сотрудника Мустье.


“Тем временем я активно занимался химическим синтезом яйцеклеток животных, естественно начав с яиц низших животных, особенно гидр и моллюсков, и я получил очень удовлетворительные результаты. Поэтому оставалось только заменить искусственный нуклеин и ввести в мою яйцеклетку настоящую зародышевую плазму, вырабатываемую самим веществом Батибия.


“Моя первая яйцеклетка живого животного неизбежно привела меня к яйцеклетке человека. Я, несомненно, мог ошибаться, но мои рассуждения подкреплялись известной истиной, что стадия яйцеклетки является общей для всех живых существ. В этом смысле человеческая яйцеклетка - всего лишь ядро усовершенствованного пластида. К этим ‘ужасным деталям’ я добавлю утверждение о двух законах отбора, которые являются полностью моими собственными и которые позволили мне постепенно варьировать и усложнять примитивную яйцеклетку, вплоть до конечного типа, человеческой яйцеклетки:


“Во-первых, закон эмбриональных эквивалентов, в силу которого каждая из частей эмбриона низшего животного может при определенных условиях, таких как задержка или ускорение эволюции, приобретать отличительные способности соответствующих частей гораздо более высокого животного, причем последние сами по себе являются всего лишь совокупностью колонизированных пластид.


“Во-вторых, закон ретроградной адаптации, который приписывает эмбрионам высших животных, даже очень специализированных, при помещении в вышеупомянутые условия способность адаптироваться и развиваться подобно эмбрионам низших животных, которые едва дифференцированы.


“Но я не хочу надевать на себя больше перчаток, чем я мог бы надеть; вы заметите, что второй закон, в общем, на самом деле просто обратный первому, члены которого он почти переворачивает. Я даже добавлю, чтобы отдать должное Цезарю, что оба тезиса более или менее непосредственно вытекают из великого биологического закона, согласно которому каждый эмбрион в процессе своего развития воспроизводит в более или менее сокращенном виде эволюционные фазы своих предков - закон, подтвержденный, в частности, человеческим эмбрионом, который проходит стадии гаструлы, рыбы, рептилии, курицы и т.д.19


“Следовательно, я должен был бы достичь восходящего ряда в своих генах, задерживая или ускоряя развитие своих яйцеклеток, по мере необходимости. Но в этом-то и заключалась загвоздка. Нельзя поймать дьявола, у которого нет волос. Я не могла повлиять на развитие своих яйцеклеток, потому что они не развивались. Они были живыми, свидетельствовали о кровообращении и ощутимом выделении тепла с помощью моих микрофотографий, но и только. Я снова зашел в тупик.


“На этот раз именно радий вывел меня из затруднительного положения. Только что в прессе было распространено сообщение из Кавендишской лаборатории в Кембридже, в котором сообщалось, что молодой ученый Батлер Барк только что преуспел в новом эксперименте по самопроизвольному зарождению. Этот эксперимент просто состоял из помещения частицы радия в строго стерилизованный раствор желатина. Через час или два микроскопическое исследование выявило существование культур, образованных черными точками, которые медленно увеличивались в объеме и разделялись на несколько новых элементов, когда их рост достигал примерно одной шестидесятитысячной дюйма.


“Для меня это была вспышка просветления. Да, возможно, именно радий, этот новый и таинственный динамический агент, содержал в себе силу, способную ослабить узы, в которых природа упрямо держала в плену созданные мной существа. Поэтому я поместил немного радия в резервуар, в котором варились мои яйца, защищенные от климатических колебаний слоем незанятого батибия.


“Увы, я, вероятно, переборщил с дозой, потому что яйцеклетки погибли, и мне пришлось начинать все сначала. Мы с моим коллегой вернулись к работе, и в течение года повреждение было устранено. Хотя мы возобновили эксперимент с радием, добавив различные дозы, однако наши новые яйцеклетки продолжали жить, не развиваясь. Я уже начал рвать на себе волосы от отчаяния, когда произошел счастливый случай, о котором я упоминал в начале моей небольшой лекции. Хазард, бог из машины изобретателей и ученых, наконец вмешался.


“Во время одного из тех ужасных штормов, сопровождающихся сейсмическими толчками, на которые наши широты расточительны, молния ударила в водохранилище и заставила наши яйца ... вылупиться, или прорасти. То, чего не смог сделать радий, атмосферное и теллурическое электричество совершили одним махом. Я не могу описать острое чувство, охватившее меня изнутри, когда, склонившись над первым яйцом, обнаруженным после удара молнии, я распознал в инвагинированных листках бластодермы рисунок эмбриона позвоночного, обладающего всеми характерными признаками человеческого плода.


“Я также не могу описать свое оцепенение от ужаса при виде бесформенного монстра, который гримасничал за полупрозрачной стенкой другого яйца. Продукты низкопробных кукушек попали в наши орлиные яйца! И нам некого было винить, кроме самих себя, ибо только наша непреднамеренность могла позволить смешать наши человеческие яйцеклетки с этим лабораторным мусором.


“Возможно, предположил мой коллега Мутье, было необходимо записать этот колдовской ход в раздел ‘необычные эффекты молнии’ — молнии, которая опрокинула наш котел для приготовления пищи или, по крайней мере, перемешала его так тщательно, что от Батибия больше не осталось и следа.


“Простая шутка, но основанная на факте, который был слишком очевиден: наш запас Батибиуса исчез, как будто улетучился, и в один миг нашим экспериментам пришел конец, потому что у меня больше не было капитала, необходимого для финансирования дальнейших дноуглубительных экспедиций в Индийском океане. Дно резервуара было сухим, и только на его разрушенных стенках, самое большее, все еще оставались остатки поджаренной протоплазмы, пахнущей горелым рогом.


“Сначала я думал уничтожить абортивные семена, подозрительная анатомия которых, возможно, объяснялась только некомпетентностью наших манипуляций, но после зрелого размышления я ничего не предпринял, решив, что их последующее развитие и активность могли бы обогатить тератогенетическую науку, все еще такую молодую и пробную.


“Теперь ты знаешь, как родились Чистые и Нечистые. Последнее ты, конечно, знаешь лучше, чем я сейчас. Мустье рассказал вам, как мы загнали их на юг острова, где их простое и быстрое размножение по образцу простейших могло быть только явлением, имеющим отношение к закону ретроградной эволюции, который я только что процитировал. Мне остается поговорить с вами о Чистых, чья история намного сложнее, а также более достойна интереса, поскольку, в конце концов, речь идет о человеческих существах, которые почти нормальны.


“Я могу сказать только ‘почти", потому что мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что они, к сожалению, страдали двумя врожденными дефектами, которые помещали их в промежуточный эшелон: у них не было секса, и их продолжительность была чрезмерно ограничена. В первые дни они заметно росли и взрослели; через два года они достигли своего нынешнего роста и развития, и тогда я смог подсчитать, что старость наступит к ним примерно на десятый год — то есть неизбежно, поскольку сейчас прошло примерно девять с половиной лет — и что, в любом случае, они не превзойдут максимальную продолжительность жизни ньюфаундлендской собаки. Более того, наблюдения и информация, которые вы мне предоставили, доказывают, что я не ошибся в своих ожиданиях. Всего их тридцать, и поскольку ни один из них еще не умер, вполне вероятно, что все они умрут одновременно и в ближайшем будущем.


“Я, конечно, в принципе отказался от вмешательства в социальную жизнь столь высокоорганизованных существ. Члены моего окружения, за исключением Мустье, не знали о своем происхождении и о своих физиологических дефектах, и еще не наступил момент разглашать секрет наших экспериментов. Поэтому мы держали их защищенными от всякого мирского любопытства, и как только они полностью выросли, я отправил их основать закрытую колонию на юге острова, где Нечистые еще не поселились.


“Только тогда я понял, что эта группа бесполых, неиндивидуальных существ, без корней в прошлом или каких-либо истинночеловеческих привязанностей, освобожденных от всех страстей, проистекающих из полового инстинкта, представляла собой новую формулу человечества, совершенно беспрецедентный моральный и социальный тип, наблюдение за которым могло бы внести интересный вклад в историю искусственного отбора.


“Моя работа, а также мои личные склонности отговаривали меня от столь увлекательного исследования, но в то время я предложил гостеприимство университетскому профессору, участвовавшему в межтропической ботанической экспедиции, который хотел исследовать южную часть острова. Он с энтузиазмом принял миссию, которую я ему доверил, чувствуя, что у него к ней еще больше способностей, потому что в его жилах, по его словам, течет миссионерская кровь.


“Мне следовало бы не доверять этой крови, поскольку, в конце концов, я доверял ему не апостольство. В лучшем случае, ему было поручено дать моим подопечным подобие образования в соответствии с их организмом и кратким пребыванием на земле. Но вы не можете запретить выпускнику университета играть школьного учителя. Он изобрел для использования этими беднягами мрачную теодицею, которая вращалась вокруг меня, их Отца и их Провидения, которое также включало "богословов", то есть всех бородатых мужчин на острове. Подводя итог, он без труда внушил им абсолютно ложные представления о мире и его происхождении, скрыв от них все секреты жизни, включая тайну полов, и сформировал у них своего рода антропоцентрическое сознание, ограниченное регионом, в котором они жили, и покидать который им, по сути, было запрещено.


“Также несчастному завещанию этого маньяка — с тех пор он умер, давайте будем снисходительны, — мои подопечные обязаны своим причудливым ярлыком Чистых, в отличие от других, которые стали Нечистыми. К счастью для них, символизм этих ярлыков не может их мучить, поскольку они не знают... они ничего ни о чем не знают. Именно для того, чтобы сохранить для них, по крайней мере, преимущества их полного отсутствия культуры, я впоследствии решил оставить все в статус-кво.


“Я объясню, что я имею в виду. Чем больше я думал об их исключительном положении, уникальном в мире, тем больше я говорил себе, что они представляют теоретически совершенно счастливое человечество — человечество, которого не существует и никогда не существовало, но, несомненно, будет существовать в конце человеческой эры. Человечество действительно не будет знать о женщинах, потому что женщин больше не будет, и это будет конечный нейтральный продукт древних половых различий.


“Я вижу, как вы улыбаетесь, но я скоро докажу вам, что высшая стадия эволюции человека будет отмечена подавлением полов, то есть подавлением антагонистических мужского и женского типов, что будет справедливо спутано с вымиранием вида. Сначала позвольте мне объяснить, что я подразумеваю под теоретически счастливым человечеством, к которому я отношу Чистый тип.


“Счастье, как вы знаете, является негативным условием бытия. Никакое другое определение невозможно. Таким образом, счастливое человечество — это то, у которого нет истории20 - во множественном числе, нет?— тот, кто не истязает себя сексуальными побуждениями; тот, кто не опустошен потребностью в размножении; тот, прежде всего, над кем не тяготеет проклятие генезиса; тот, в общем, кто не знает любви и всех катастроф, которые она влечет за собой. И это действительно то человечество, которое произвели наши искусственные яйцеклетки — но это также человечество конечной стадии человеческой эволюции, или будет человечеством, и вот почему:


“История общей эволюции показывает нам, что способность к размножению совершенствуется и уменьшается по мере усложнения животного. У одноклеточных существ она одновременно примитивна и безгранична. Клетка делится и может продолжать делиться бесконечно. По мере того, как мы поднимаемся по животной шкале, мы видим, что плодовитость уменьшается одновременно с совершенствованием и уменьшением репродуктивных органов.


“Среди сегментированных многоклеточных все еще есть несколько пар репродуктивных органов, и уже исчезли способности к почкованию или бинарному делению. С этого момента размножение вида ограничено, как и жизнь отдельного человека. Точно так же, как в растительном царстве, по мере совершенствования типов, мы видим, как они отказываются от генетической расточительности, которая позволяла агамное или криптогамное размножение, гермафродитизм, партеногенез и другие отклонения природы в бреду. Как правило, как только пол дифференцируется в достаточной степени, чтобы стать конкретным у индивидов, размножение уменьшается.


“Среди людей, наконец, больше нет ничего, кроме единственного сексуального союза по обоюдному согласию и крайне ограниченной способности к размножению, которая уменьшается день ото дня и вскоре будет сведена к нулю. И тогда репродуктивные органы исчезнут, став бесполезными, как исчезает все бесполезное в природе. Источники человеческой мужественности иссякнут; женщины перестанут рожать. Самое большее, мы увидим, как у нескольких упрямых самок проявляются временные партеногенетические способности, как переходный феномен, предшествующий полному исчезновению человеческой плодовитости. Но зачатые таким образом поколения больше не будут знать любви, поскольку ‘постыдная’ и ребяческая тайна полов исчезнет вместе с отличительными признаками самих полов, и жизнь последних людей станет поразительным комментарием к теории абсолютного счастья — того, которое заключается в отсутствии каких-либо страстных эмоций ...”


Впервые за те полчаса с лишним, что ученый говорил, он остановился как вкопанный, как будто у него ослабел голос. Он провел рукой по глазам, и затем я увидел, как его взгляд затуманился. Было ли это проявлением плохо сдерживаемых эмоций? Во всяком случае, этот взгляд, казалось, погружался не в химерические дали, которые он вызвал, а в печальное сентиментальное прошлое: невыразимое прошлое, которое все мы носим в наших увядших сердцах и во имя которого мы предаем анафеме любовь и ее щедрые иллюзии.


Что меня смутило в тот момент, так это то, что Хазард назначил меня носителем полного опровержения его тонкой теории совершенного счастья, основанной на исчезновении сексуального импульса и неправильном понимании любви. Ибо это опровержение было самой основой миссии, которую Чистые возложили на меня. Жестокая нерешительность на мгновение сковала меня, я не мог произнести ни единого слова.


Ты знаешь, что я никогда не был особенно смелым. В нынешних обстоятельствах смелость не только едва ли была в моих силах, но я даже не пользовался никакой свободой суждений, испытывая все трудности в мире, сохраняя целостность своего сознательного "я" посреди грозных и хаотичных впечатлений, попеременно темных и ярких, которые вызвал разговор ученого.


“Я оставил вас в некотором замешательстве?” внезапно спросил он с вымученной улыбкой хозяина дома, извиняющегося перед гостем, который, кажется, недостаточно развеселился. “Прошу прощения, но я не мог бы рассказать вам, даже вкратце, о тайнах острова, не показав кое-что о химике”.


Я запротестовал. Напротив, его история меня очень заинтересовала. Более того, его заключение, в частности, перевернуло все мои представления, тем более что — Боже мой, каким я был хитрым! — сами Чистые поручили мне обратиться к нему с просьбой, несомненно, напрасной и бесплодной заранее, но которая, тем не менее, позволила уловить проблеск состояния сознания с их стороны, которое совсем не соответствовало формуле, которую он только что изложил.


“Черт возьми!” Ученый расхохотался. “Если вы, в свою очередь, собираетесь стать амфигорией ... не могли бы вы объяснить?”


Ну, нет, я бы предпочел отложить это тщетное объяснение до другого дня. Объясняя себя немедленно, я, по-видимому, пытаюсь бросить камень в огромный антропологический сад, экскурсию по которому его гений только что провел для меня. Более того, мое объяснение было бы пропитано глубоким беспокойством, с которым все еще боролся мой интеллект, и тогда оно приняло бы такое нелепое выражение, что я рисковал бы прослыть слабоумным.


Пока я изо всех сил извинялся, прося Мастера дать мне время собраться с мыслями, за занавеской рядом со столом, за которым мы сидели, раздался свисток. Короткий обмен мнениями состоялся через акустический канал. Мгновение спустя появился кули и подарил ученому маленького головоногого моллюска, в точности похожего на того, что был найден на торфяном болоте.


Он долго изучал ее, а затем повернулся ко мне, нахмурившись и нервничая больше, чем хотел показать.


“Это было животное такого рода, не так ли, с которым вы столкнулись во время вашей экскурсии с Мустье?” В ответ на мой утвердительный кивок он добавил: “Ну, мне сказали, что в данный момент наши плантации грабят тысячи подобных существ. Если мы хотим избежать голода в течение нескольких месяцев, необходимо будет принять немедленные и энергичные защитные меры. Поэтому я покидаю вас, мой дорогой месье, и прошу вас вернуться завтра в это же время. Тем временем я рассчитываю на то, что я нашел способ остановить распространение бедствия, о котором было доведено до моего сведения, и мы сможем возобновить наш чат в полной безопасности. Мы снова встретимся на самом театре их подвигов ... прощайте! Если я еще раз смогу понять ... о, грязные твари!”


Он был на ногах, нервно жестикулируя, больше ни с кем не разговаривая, кроме самого себя. Мое желание исполнилось; мне оставалось только согласиться и уйти, что я и сделал, спеша выяснить масштабы катастрофы, которая далеко не оставила меня равнодушным. Однако ученый уже изменил свое мнение и догнал меня в вестибюле.


“На самом деле, - сказал он, - почему бы тебе не пойти со мной, если твое время не занято другими делами? Через несколько шагов мы будем на месте катастрофы, и вы увидите зрелище, которого вы, безусловно, никогда раньше не видели ... и я тоже ”.


Извилистый путь привел нас к маленькой железной двери в окружающей стене, на вершине треугольника, образованного Резиденцией. После манипуляций с тяжелым замком мы оказались снаружи.


IX


Первое, что меня поразило, было то, что восхитительной тишины, которая обычно царила над страной, особенно в этот час, больше не существовало. Можно было подумать, что тысячи маленьких пар ножниц, хотя и невидимых, резали воздух, объединяя свои щелкающие голоса в непрерывную, дрожащую модуляцию, которая охватывала все пространство.


С того места, где мы стояли, мы могли любоваться пологим ковром чайных и кофейных плантаций, террасы которых поднимались вдоль дороги, ведущей к Серебряному Столу. У подножия ковра волнистая линия рисовых плантаций; именно с той стороны доносился шум. Мы направились к нему боковой тропинкой.


“Как ты думаешь, сколько Нечистых там, на юге?” - внезапно спросил меня ученый.


Я колебался, нелепый ложный стыд сжимал мне горло — тот самый, который помешал мне рассказать всю правду Мустье: паника ребенка, который, потревожив осиное гнездо, не осмеливается пожаловаться на них владельцам дерева. Однако со вчерашнего дня меня преследовало смутное предчувствие, я не знаю, какой катастрофической возможности, которую я должен был предотвратить, высказавшись, — в результате чего на этот раз я принял решение.


“Их по меньшей мере пять тысяч ... возможно, десять тысяч ... возможно, даже больше”.


Месье Брийя-Дессень казался пораженным. Его удивление, однако, было едва заметным, настолько большим самообладанием обладал этот человек. После нескольких секунд молчания он продолжил самым обычным тоном.


“Тогда очевидно, что они размножались по образцу низших животных”.


“Как можно объяснить этот факт среди существ, столь возвышенных по своей организации, в некоторых отношениях почти человеческих?”


“Это не может быть объяснено биологическими теориями, о которых я рассказывал вам некоторое время назад. В эмбриональном состоянии эти монстры, должно быть, выиграли от значительно ускоренной эволюции, первоначально благодаря нашим химическим реакциям, а затем благодаря комбинированному динамическому воздействию радия и молнии. Возможно, здесь были замешаны другие биомеханические влияния.


“Я только что сказал вам, что атмосферные потрясения и колебания оказывают явное влияние на эмбриогенез. Таким образом, мы оказываемся в присутствии существ, которые, хотя и узурпировали морфологические преимущества вида, гораздо более высокоразвитого, чем их собственный, остались адаптированными к органическим условиям того скромного типа, от которого они произошли. И обратите внимание, что это объяснение полностью согласуется с филогенетической теорией — скажем, биологической теорией, чтобы без необходимости не множить варварские термины, — которая показывает нам величайший эволюционный прогресс, достигнутый благодаря замедлению развития сексуальности.


“Чистые достигли той интенсивности эволюции, которая сделала их совершенными людьми, только ценой полного подавления секса. Точно так же быстрая эволюция Нечистых совпала со стагнацией их грубой, едва очерченной сексуальной модальности. В сумме и в соответствии с самой краткой формулой они являются высокоразвитыми существами, приспособленными к очень отсталым функциональным действиям. В этом случае ...”


Ученый заколебался, смущенно глядя на меня, как будто, несмотря ни на что, он не чувствовал себя в полной безопасности за своим валом гипотез, и замолчал.


“А маленькие головоногие моллюски, которые в настоящее время играют роль саранчи?” Спросил я, пытаясь обратить это в шутку. “Что вы о них думаете?”


“Пух! Это действительно моллюски — головоногие моллюски...лабораторные головоногие моллюски, конечно. В начале наших экспериментов мы получали животных этого умеренно сложного типа с простейшими реакциями. Почему? Я так и не узнал, как и не знаю, как они приспособились к земной жизни — и, прежде всего, как им удавалось оставаться скрытыми до сих пор. Когда они появились из материнской урны, мы поместили их в слой Батибия в резервуаре. После грозы мы их больше не видели.


“Мустье, который является убежденным сторонником моей теории ретроградной адаптации, предположил, что выжившие, скрытые в глубинах чана, были способны в определенный момент проявить феномен инкапсуляции, который наблюдается у некоторых инфузорий. Это возможно — но также возможно, что они просто эмигрировали на юг острова вслед за Нечистыми, к которым их привлекал таинственный инстинкт гомологии.


“Впоследствии они размножались почкованием— или бинарным делением, то есть в соответствии с модальностью фазы, через которую они проходили в наших ретортах: модальностью, которую они заново открыли в результате ретроградной адаптации, жизненные потребности требуют, чтобы они быстро размножались, точно так же, как Нечистые. Возможно, последний впоследствии одомашнил их и держал в неволе либо из-за их съедобных качеств, либо по какой-то другой причине...


“В любом случае, это не имеет значения, поскольку ничто из этого не объясняет, почему эти дегенеративные и ... недовольные ... кальмары, если мне будет позволена эта неподходящая, но забавная терминология, пришли сегодня разорять наши плантации”.


“Возможно, ” сказал я, рискуя, не без некоторого умысла, “ мы могли бы допросить двух Чистых, интернированных на станции. По крайней мере, есть шанс, что они что-то знают о повадках этих существ.”


“Двое наших заключенных! Болваны, мой дорогой месье; я никогда не мог вытянуть из них ни слова, никогда не мог получить ни малейшей информации ни о них самих, ни о Нечистых На Руку. Я был на грани организую экспедицию на юг, когда вы приехали. Я думаю, в реальности, что эти ребята боятся меня как огня...как Израиль боялись Иегову!”, - добавил он, смеясь.


В то же время он погрузил руку в длинные стебли рисовой плантации.


“Ага!” - сказал он. Вот тот, кто заплатит за остальных, ожидая масштабных репрессий ”.


Появилась его правая рука, сжимающая головоногого моллюска, извергнувшего поток чернил.


“Это была единственная способность, которой ему все еще не хватало!” - воскликнул ученый. Затем, показав мне клюв, похожий на клюв попугая, торчащий из отвратительной пасти, он сказал: “Смотрите, вот что издает звук ножниц, который вы можете услышать — держу пари, им можно резать самый крепкий сахарный тростник — и это действительно нижнечелюстной аппарат классического осьминога. Однако их туловище больше напоминает фриносому, разновидность ящерицы с ложной внешностью жабы, из которой я однажды препарировал редкий экземпляр, происходящий из Америки.21 Более того, вы заметите, что большая часть его щупалец преобразована в рудиментарные органы передвижения. Это не имеет значения — я не горжусь своей работой, и доказательство...”


Жестом отвращения левой рукой он оторвал головоногому моллюску голову и выбросил два куска, все еще трепещущие.


Почти мгновенно мы были окружены дюжиной монстров, которые извергли на наши ботинки отвратительное содержимое своих чернильных мешочков. Несколько энергичных пинков избавили нас от них.


“Чума на этих животных!” - проворчал ученый, пока мы ускоряли шаг. “Они умны, как осы, а может, и больше. К счастью, их чернила безвредны”. Он повернулся ко мне. “Не всегда можно сказать то же самое о ваших, господа писатели!”


Я не удостоился этой мягкой насмешки. Казалось, мы больше не испытывали симпатии друг к другу.


Тропинка, по которой мы шли, поднималась через верхние плантации и в конце концов выходила на дорогу к Серебряному Столу примерно в трех-четырех километрах от Резиденции. Щелканье головоногих моллюсков, подрезающих молодые побеги чайных растений, кофейных кустов и сахарного тростника, теперь наполняло воздух справа и слева от тропинки, вдоль зеленых террас, расположенных амфитеатром вокруг скалистой стены, в которую была вписана маленькая гавань. Он смешивался там с адским мяуканьем, доносившимся от подножия станции, интенсивность которого удесятерялась из-за исключительной звучности атмосферы и отсутствия ветра.


Месье Брийя-Дессень, очень нервничая, иронично поджал губы. “Вероятно, это наш привратник, развлекающийся тем, что взбивает свой зверинец, вместо того чтобы с пользой заняться борьбой с напастью, первыми жертвами которой вполне могут стать его жильцы”.


Однако он клеветал на достойного Эльзасца. Когда мы вышли из зарослей банановых деревьев, мы увидели его в центре чайного поля, сидящим в одной из воздушных клеток, повсеместно распространенных на острове Сунда: простая решетка из тростника, покрытая, но не закрытая, и поддерживаемая четырьмя палками, из которых с помощью веревок крепится ряд пугал, предназначенных для отпугивания птиц, — пугала обычно состоят из шеста, на вершине которого вращается один или несколько пальмовых листьев. Бедняга приводил в действие эти устройства изо всей силы своих рук, при этом ужасно выл, несмотря на насмешки группы зрителей, среди которых я узнал свою жену и Мустье.


Группа пришла познакомиться с нами, и я воспользовался возможностью, чтобы представить Ивонн месье Брийя-Дессень, который похвалил ее доблесть и хорошее настроение. В то же время сильный отряд кули промчался по плантациям, вооруженные цепами, обычно используемыми для обмолота пшеницы, которыми они убивали головоногих моллюсков дюжинами. Однако можно было подумать, что какой-то таинственный перелив заполнял пустоты, как только они появлялись в своих рядах, поскольку ни щелканье, ни грязное извивание среди зеленых побегов не уменьшалось.


На недавно оголенном участке у подножия воздушной клетки между бамбуковыми шестами колыхалось что-то вроде огромной серой волны. В любой момент последняя могла быть перерезана, и тогда несчастный носильщик был бы сброшен на землю — или, скорее, на кишащую, пускающую слюни массу головоногих моллюсков, которые, не колеблясь, напали бы на него и нанесли ему экстравагантные татуировки.


“Слезай оттуда, трус!” - крикнул месье Брийя-Дессень, - “или тебя поджарят!”


“Тем более, - добавил Мустье, - что то, что вы делаете, совершенно бесполезно. Все молодые кустики исчезли — ни одного не осталось на ногах, а что касается овладения этими грязными существами с помощью террора, то это невозможно, особенно с такими машинами, как эти ”.


Ученый химик, казалось, задумался. “Очевидно, “ заявил он, - что только энергичное средство способно избавить нас от them...an энергичных и радикальных средств”.


“Ошпаривать их?” - предположил Мустье.


“Я думал об этом. Мы могли бы подключить один из наших источников горячей воды. В любом случае, это помогло бы нам убрать трупы и смыть их в море — но сначала нам нужно лишить этих сумасшедших пристрастия к чаю, если я осмелюсь так красочно выразиться ”.


“Тогда серная кислота?” Мустье предлагает.


“Все наши посевы были бы обречены, и надолго. Нет, если я вспомню результаты некоторых старых экспериментов Клода Бернара, эфира будет достаточно ... тем более что серная кислота слишком ценна и постоянно полезна, чтобы тратить ее впустую”.22


“Бах! У нас в подвалах есть сотня банок купороса”.


“У нас столько же эфира — а эфир ничего не разрушает и, как следствие, менее полезен для нас. Принесите графин эфира, ведро, наполовину наполненное водой, и ручной насос. Я возьму на себя все остальное ”.


Приказ ученого был выполнен с такой быстротой, что менее чем через двадцать минут ручной насос заработал, подавая на головоногих смесь эфира и воды, веерообразная струя которой вскоре образовала пустоту в зоне своего действия.


Все головоногие моллюски, которых коснулся ливень или которые даже находились поблизости от него, немедленно втянули свои щупальца и обесцветились, их пепельно-серый оттенок приобрел оттенок абсента, что в большинстве случаев соответствовало смерти или, по крайней мере, полному обезболиванию субъекта. Цепы и лопаты кули довершили работу. Выживших отбросили назад и скатили вниз по склону. Их видели, липкую массу склеенных гроздей, почти инертных, каскадом перелетающих с одной террасы на другую, вплоть до подножия утеса, где поток горячего источника уносил их в море.


Мы вернулись в Резиденцию через большой портал, выходящий на стрэнд. Стоя посреди своего птичьего двора, привратник, который бежал впереди нас, в отчаянии заламывал руки.


Спотыкающиеся, полуослепшие, с ощетинившимся и перепачканным оперением, его птицы барахтались в приливной волне чернил, посреди которой лежал труп его любимой мартышки.


“Зажаренный, бедный зверь!” - взвыл он. “Зажаренный, сваренный — они свернули ему шею, дикари. И где Мария? Марии больше нет, ни малейшего следа. Они убили ее, бедную невинную женщину! Убили ее, говорю тебе!! И он в ярости затопал ногами, кружась, как дервиш.


“Но что? Что сделало это?” - спросил месье Брийя-Дессень.


“Откуда я знаю? Наверное, кальмар”.


“Это невозможно”, - заявил Мустье. “Для мартышки, может быть, но для Марии! Они никогда бы не смогли считаться с чем-то настолько большим”.


“Что не имеет никакого значения для того факта, что она исчезла. Кто знает? Возможно, здесь есть другие паразиты, более опасные, чем кальмар. Когда я вошел, я услышал какой-то гул ... и мне показалось, что я увидел большую тень, исчезающую за стеной. ”


Глубоко расстроенная, Ивонн отвела меня в сторону. “Ситуация становится слишком тревожной, чтобы мы не насторожили наших хозяев. Я думаю, что Нечистые идут по нашему следу с тех пор, как мы покинули Долину, и что они истинные зачинщики всех этих грабежей.


“Это вполне возможно. В любом случае, мы скоро узнаем, что происходит, поскольку уже завтра Чистые вернутся за Серебряный стол, чтобы узнать результат моей миссии. Они наверняка дадут нам ключ к разгадке ”.


Мой ответ, похоже, не успокоил мою жену, тем более что она уже некоторое время была убеждена в бессмысленности этой миссии и ожидала, что доброе расположение наших друзей изменится к лучшему. Поскольку она настаивала, я подумал, что должен уступить ее желанию, но двое ученых только что ушли, и я обнаружил, что они заперлись в своей лаборатории до следующего дня.


“Что ж, жребий брошен”, - заявила Ивонн тоном крайнего разочарования. “Одному Богу известно, когда мы сможем убраться с этого проклятого острова”.


Вечером мы, как обычно, спустились на берег, чтобы насладиться чудесной пиротехникой заката. Но случилось так, что небо оставалось хмурым, и что довершило наше мрачное впечатление, так это то, что с наступлением ночи мимо прошел эпический носильщик в сопровождении отряда кули, которых он вел к яхте. Фантастический, с развевающимися на ветру волосами, в пижамных штанах, развевающихся на худых ногах, он безостановочно жестикулировал и завывал, и мы слышали обрывки фраз, доносимых морским бризом:


“Эту мерзость нужно убивать свинцом ... гром Божий ... да, именно свинцом их нужно поить ... но попытайтесь заставить этих ученых понять ...scheissdreck und schmussbarieundess.23 Я, я покажу им, на что способен старый солдат…Я собираюсь принести пулемет и добрую дюжину пистолетов...и мы посмотрим, кто посмеется последним ...”


“Ты слышишь этого великого дурака?” - Сказал я в шутку своей жене.


Но ее лоб не разгладился, и она ответила: “Глупец, в чьем вдохновении в данный момент вполне может быть что-то Провиденциальное”.


X


“А теперь я слушаю вас”, - произнес месье Брийя-Дессень, когда мы снова встретились на следующий день в условленное время, сидя лицом к лицу за его столом.


“Знаешь, - сказал я тогда, - что я подумал, когда ты рассказал мне о том, как воспитывались Чистокровные?" Что, сознательно или нет, ваш ботаник построили стилизация Библии Теогонии, ограждающих будущее чисто в своеобразной экранизацией книги Бытия , основываясь на Библии, в рай, лишенный накануне, в котором роль древа познания, запретный плод, была представлена книга—то, читая, дар чтения, факультет самообразования. В результате они оказываются сегодня по отношению к вам в той же ситуации, что и первый человек из Книги Бытия по отношению к христианскому Богу.”


“О первом человеке до грехопадения, да, и поверьте мне, аналогия — параллелизм, если хотите, — двух ситуаций не ускользнула от меня. Именно для того, чтобы не изменять порядок вещей, внезапное нарушение которого после смерти ботаника могло иметь самые серьезные последствия, я, в свою очередь, подражал католическому Богу, сделавшись невидимым и как можно более недоступным. Поскольку, вдобавок, вера является коррелятом отсутствия интеллектуальной культуры, я поддерживал Чистых в невежестве и суеверии. Блаженны нищие духом, не так ли? Чтобы оставаться счастливыми, было необходимо, чтобы они не приближались к древу науки — книге — и чтобы у них не было общения с богословами, то есть со страстной человечностью, от которой их отделяет сама физиология. Который позаботился обо всем.”


Месье Брийя-Дессень произнес это с глубокой флегмой, доказывая, что не имеет ни малейшего представления, к чему я клоню.


“Нет, не все — ибо предположим теперь, что один из Чистых, один из тех людей, которые так надежно связаны вашим фальшивым генезисом, самый умный из них, захотел, несмотря на все запреты, попробовать с древа науки. Предположим, что ценой самого похвального упорства ему удалось научиться читать — что бы с ним стало?


“Этот человек, возможно, счастливый, согласно предложенной вами формуле, перестал бы понимать цель и полезность своего существования. Он захотел бы познать любовь, это престижное слово, на котором зиждется вся жизнь других людей; он захотел бы вкусить священные радости и печали, связанные с проявлениями сексуального инстинкта, все трепеты плоти в радости, всю магию и все тревоги Желания и Удовлетворения.


“И тогда этот человек пришел бы к тебе, своему Отцу, своему Богу, и в своем наивном и трогательном невежестве, приняв тебя за всемогущего Демиурга, он попросил бы тебя дать ему органы, которых ему не хватает, что сделало бы его равным богословам, равным Библейскому Адаму, который предпочел быть проклятым и изгнанным из Рая, чем не вкусить радостей, обещанных ему устами Евы”.


На этот раз месье Брийя-Дессень следил за мной с большим интересом. Мои последние слова вызвали едва заметное пожатие плеч, в то время как вспышка эмоций промелькнула на его лице. Затем, улыбаясь и беззлобно, он сказал:


“Что ж, теперь мы прибыли. Если я понял твои извинения, Чистый научился читать, открыл истинную человечность — жалкую сексуальную человечность — своим братьям и этим несчастным...потому что с тех пор им не повезло ... они поручили вам, проходившим мимо, подавать их жалобы, ходатайствовать передо мной, их Демиургом, как вы выразились, чтобы убедить меня исправить мою работу и превратить их в существа, подобные нам. Обратите внимание, что самым раздражающим аспектом этого дела является то, что мне кажется невозможным заставить их понять, что то, о чем они меня просят, не в моей власти ”.


“Это именно то, о чем я подумал”.


“Как можно объяснить им, на самом деле, что они просто химические продукты, если можно так выразиться, то есть результаты серии чрезвычайно сложных реакций, в которых я не принимал никакого участия, поскольку я был способен спровоцировать эти реакции и направлять их ход, но мое вмешательство ограничивалось этим, и на то были веские причины. Следовательно, истинный создатель Чистых - Химия, а не я. Но химия похожа на природу в том смысле, что она ничего не может добавить к живому организму. Более того, если бы Чистые были детьми природы, если бы они представляли, подобно нам, конечный пункт многих тысяч интеллектуализированных поколений, они бы сами все поняли; но они искусственные существа, лишенные корней в человеческом прошлом, без ментального наследия, без атавистической памяти: существа столь же совершенно новые, как и символический сам Адам. Итак?”


“Я признаю, что дилемма вызывает смущение ... По самым разным причинам вы вынуждены продолжать играть роль недоступного и неумолимого Библейского Бога, в обличье которого вы были облачены. Вы не дадите им того, что они, потому что вы не можете дать им то, чего они хотят, и вы даже не можете — поскольку они бы не поняли — объяснить, почему вы не можете ... что не меняет того факта, что вы находитесь в присутствии группы существ, которые упрекают вас в том, что вы сделали их несчастными, систематически отказывая им в том самом, в силу чего мы упрекаем Библейского Бога в том, что он проклял нас: в любви.”


“Не так ли?” - воскликнул месье Брийя-Дессень, радуясь подчеркнуть замечание, которое оправдывало его.


Последовало короткое молчание, а затем он продолжил: “Все это нелепо. Эта погоня за ощущениями, которые они не могут испытать, за ощущениями, для которых у них даже нет аппарата, необъяснима! Они не знают о бурях страсти, которые волнуют нас. Они совершенно не осознают темного безумия объятий и обмороков, которое преследует человечество с момента сотворения мира. Вы знаете, что такое чувственность: дрожь, дарованная нам творением — о чем я говорю, которое и есть само творение! — в самые отдаленные века, которая снова оживает и снова умирает в нас в течение вспышки молнии, узкого промежутка, в течение которого длится дрожь.


“Чтобы быть способным чувствовать это, необходимо быть продуктом природы, а не пустой химической формулой; необходимо быть похожим на нас: импульсивными, то есть существами, постоянно находящимися во власти сексуального инстинкта, который обобщает импульсивность в целом. Чистые, как вы знаете, свободны от этого инстинкта; они не знают о его безудержной требовательности, о его безумной, а иногда и кровавой ярости. Как же тогда они могут оценить, что они несчастливы, то есть обеспокоены выполнением функций, о которых они едва подозревают, и которые не соответствуют у них ни одному органу?”


“Возможно, функция может создать орган?” Заметил я, улыбаясь. Но я тут же добавил: “По правде говоря, я полагаю, что Чистокровных мучает не столько поиск генетического сбоя; возможно, на самом деле они едва ли подозревают об этом, как вы говорите, и ценят в этом только конечную цель: продолжение рода. Я думаю, что они сожалеют не столько о том, что не стали мучениками сексуального инстинкта, сколько о тревожном миражном сентиментальном чувстве, которое преследует их умы, или, по крайней мере, разум их вождя, после прочтения старого экземпляра ”Грациеллы", который он украл из нашего лагеря. "


“Никто никогда не получает прибыли от товаров, приобретенных нечестным путем”, - хихикнул ученый, подражая моему тону. “О, бедняги! Они, в свою очередь, стали жертвами старого миража любви, который ослеплял поколения слабоумных. Они просят нести цепи сентиментальной лжи! Но что им мешает? Учитывая все обстоятельства, необходимо предположить, что, если они просят избыток мужских атрибутов, это делается с уникальной целью увековечения их эфемерной расы!”


“Кто может сказать, на самом деле, не удваивается ли для них сознание уничтожения — неминуемого уничтожения, поскольку вы даете им жить всего несколько месяцев, — ужасом исчезновения, так и не постигнув смысла жизни и не оставив никаких следов на земле?”


Месье Брийя-Дессень сделал широкий жест сострадания. “А как же мы? Понимаем ли мы это — смысл жизни? Разве мы не исчезаем полностью, даже те из нас, кто оставляет великие произведения многочисленным потомкам? Нет, поверьте мне, эти наивные индивидуумы просто поняли, что они были слишком счастливы, то есть слишком безмятежны; два родственных слова, не так ли?— и им вдруг захотелось немного поболеть, вот и все. Любовь! О, как мы можем сказать им, как мы можем заставить их понять, что заявлять о праве на любовь - значит заявлять о том, что ты добровольный обман вокального образа, слова, представляющего определенное количество отвратительных иллюзий и лжи, от которых многие люди, подобные нам, освободили себя убийством или самоубийством?”


Великий химик замолчал. Невыразимая печаль застила его голубые глаза, которые, широко открытые, казалось, несколько секунд смотрели на далекие исчезнувшие образы.


Затем он посмотрел на меня, снова щедро улыбаясь.


“Не говори им этого. Они не поймут”.


Этот вывод подвел нас к тому моменту, когда мы оказались лицом к лицу с реальной проблемой, которую необходимо решить: как ответить Чистым ... или, скорее, как отослать их прочь.


И вот таким образом я был вынужден предоставить ученому самый подробный отчет о нашей стычке с Нечистыми и привлечь его внимание к различным тревожным признакам, на которых основывались опасения моей жены, и к нашей почти уверенности в том, что зоологической станции вскоре придется защищаться от агрессоров, еще более опасных своей численностью, чем стратегическими ресурсами.


Однако я не смог убедить его, что это предмет, достойный самого тщательного изучения. Он взял на себя ответственность за уничтожение Нечистых, как и головоногих моллюсков, их предшественников — а что касается Чистых, он дал мне карт-бланш отвергать их так, как это лучше всего соответствовало их интеллекту.


На этой ноте мы расстались, казалось, что все улажено, но на самом деле все оставалось в напряжении.


“Мы не можем рассчитывать на Брилла-Дессена”, - сказал я жене, вернувшись. “Оказавшись за пределами своих химических формул, этот человек, кажется, начисто лишен практического разума”.


И было решено, что мы немедленно свяжемся с Мустье, чтобы убедить его принять несколько мер предосторожности, на всякий случай. В то же время мы хотели бы попросить его оборудовать яхту таким образом, чтобы позволить нам покинуть остров как можно скорее, поскольку более длительное пребывание там для нас недостаточно привлекательно.


К сожалению, мы не смогли встретиться с младшим химиком, который, как нам сказали, руководил таксидермическими операциями, которым подвергались некоторые трупы головоногих моллюсков, подобранные на пляже.


Это напомнило мне, что я пообещал себе, из любопытства, сохранить одно из упомянутых животных, которое я подобрал на птичьем дворе. На какое-то время я закрыл его в пустой коробке, где мы и нашли его умирающим посреди моря чернил.


При ближайшем рассмотрении монстр заметно отличался от того, которого мы видели на торфяном болоте, и от того, которого поймал Брилла-Дессен, из чего я заключил, что ’испытания” ученых привели к появлению очень разных видов. Все, что у него было от головоногого моллюска, - это щупальца, четыре из которых превратились в короткие ноги с когтями на конце; остальные четыре, украшенные многочисленными присосками на внутренней поверхности, были имплантированы парами по обе стороны головы, которая напоминала голову бомбикса.24 Что касается кожи, которая была чешуйчатой и очень блестящей, то, возможно, после химической обработки она служила каким-то художественным целям. С тех пор я много раз сожалел о том, что головокружительный темп последующих событий не позволил мне сохранить хотя бы один экземпляр этих необычных созданий.


XI


Чистые были пунктуальны на рандеву. В тот же вечер, ближе к закату, я издалека различил в вышине первые отблески костров, призванных возвестить об их прибытии к Серебряному Столу. Я немедленно отправился в путь в сопровождении двух Чистых, которые попросили об одолжении сопровождать меня. Эта услуга была нарушением правил, касающихся их, но я подумал, что, поскольку они знали о возвращении своих братьев, они должны были знать и многое другое; несомненно, они вступили с ними в контакт в день нашего прибытия, когда носильщик неосторожно послал их за багажом.


С тех пор всякое регулирование стало бессмысленным, и мне оставалось только уступить настояниям моей драгоценной Ивонны, которая с присущей ей ясностью взгляда определила целесообразность их отъезда, сказав: “Лучше бы их увезли; почти наверняка они останутся там, и в этом месте будет на двух шпионов меньше”.


Когда мы достигли лагеря Чистых, вождь подошел ко мне, не проявляя ни малейших эмоций, черты его лица оставались бесстрастными. Только его взгляд, влажный и блестящий, выдавал бурные чувства его младенческой души. Чтобы соответствовать нашим обычаям, он протянул мне руку; и когда он посмотрел на меня, не говоря ни слова, я был поражен его усталым цветом лица, еще более заметной слабостью основных мышц лица, определенной Скукоженность — нечто тусклое, тяжелое и утомленное — распространилась по всей его фигуре, и это у недолговечных животных, таких как собаки, является характерным признаком старости.


Мы вошли в круг палаток. С первого взгляда я заметил, что их было значительное количество, и я узнал, не без удивления, что присутствовали все Чистые, все они потребовали присоединиться к перемещению, которое на этот раз узурпировало серьезность военной экспедиции.


“Я был уверен в этом”, - сказал мне вождь, став мрачным, как только я вкратце рассказал ему о полном провале моей миссии. “Я знал, что он откажется”.


“Он говорит, что не может изменить законы творения”.


“Он лжет, ибо тот, кто может сделать больше, может сделать меньше всего, как сказано в ваших книгах. Почему нас извлекли из ничего, если мы должны полностью исчезнуть, едва успев пожить? Ибо мы уже подходим к концу нашего существования; наша сила убывает день ото дня; черты нашего лица становятся впалыми, наши волосы седеют, как у ваших стариков. Необходимо, чтобы вмешался Отец, чтобы он воссоздал нас по своему образу и подобию; мы не хотим умирать вот так; мы не хотим умирать, не познав, по крайней мере, всех радостей жизни. Мы требуем секса.”


“Отец говорит, что все это всего лишь мираж, что того, что вы принимаете за радости жизни, не существует, и что истинное счастье состоит в неведении о них. Что касается секса, то это проклятие людей и источник их страданий.”


“Если бы это было правдой, зачем бы тебе жить с женой — женой, с которой ты путешествуешь по огромному миру, где миллионы мужчин путешествуют с миллионами других жен?”


“У всех нас есть свои скрытые страдания, и все мы сожалеем, что являемся всего лишь детьми природы”.


“У нас нет ни радостей, ни огорчений, и о чем мы сожалеем, так это о том, что мы не дети природы. Но необходимо, чтобы это изменилось, чего бы это ни стоило. Мы хотим быть похожими на вас; мы хотим страдать; мы хотим любить; мы хотим чувствовать, как мир содрогается и трепещет в наших венах — ибо страдать - значит жить, любить - значит жить; даже умереть, как умираете вы, все равно значит жить, поскольку живая субстанция, то, что имеет душу и пол, нетленно ”.


“Вы поддаетесь очарованию слов. Душа - это всего лишь метафора, служащая для обозначения наиболее возвышенных проявлений личности. Смерть для нас, как и для вас, - это полное уничтожение этой личности; какое значение имеет остальное?”


“Это именно то, чего мы требуем: личность. Для нас не имеет большого значения, исчезнем ли мы после этого, поскольку все проходит; главное - существовать. Более того, почему Отец никогда не являет себя нам? Это значит иметь право не исполнять наши молитвы. Что ж, мы заставим его выдать нам свои секреты, и тогда мы будем всемогущи, как он.”


На этот раз угроза была слишком прямой, чтобы я не сделал шаг назад, рискуя подорвать престиж Отца.


“Ты бежишь навстречу своей гибели, бедняга! Отец ничего не может сделать для вас; его секреты - это те, которые наука крадет у природы; они доступны каждому, всем тем, кто сочетает в себе великий интеллект с настойчивостью и неутомимой решимостью.”


“Тайны природы недоступны для нас; Отец должен передать их нам, или мы заберем их у него силой. Посмотрите сюда!”


Его жест указал на опушку леса, где между разбросанными деревьями серые тени, странно подсвеченные ближайшим костром, прыгали, бегали, переплетались, рисовали фарандолы или выделывали акробатические трюки, напоминающие демонов и ведьм Брокена. Пронзительный звук, похожий на звук детской волынки, придавал ритм этим дьявольским эволюциям, и в конце концов я различил на фоне дерева — такого же жесткого и тупого, как он сам, — старого ископаемого лемура, который дул в маленький вялый черный мешочек, который, как можно было подумать, был сшит из кожи летучей мыши-вампира.


В какой-то момент мне даже показалось, что он заметил меня, перестал дуть и направил свои когти в мою сторону. Затем танцующие монстры замерли, и я увидел, как пламя погребального костра мерцает во множестве стеклянных глаз без ресниц. Затем завизжала волынка, и весь оркестр снова погрузился в суматоху, напевая, с кошмарными искажениями, размахивая щупальцами, которые, казалось, были не меньшей угрозой, адресованной мне.


“Они все пришли с нами”, - объяснил вождь своим неизменно печальным и серьезным голосом. “И вел их ископаемый человек вон там. Мы наконец обнаружили его убежище. Он много лет жил в почти непроницаемом гроте, поэтому он почти слеп. Его глаза - глаза ночных птиц, и он не может говорить, хотя почти понимает язык знаков. Я полагаю, что он не знает, откуда он пришел и кто он такой. Его никто не знает. Я один, кто много читал, угадываю в нем одного из наших братьев оттуда, несомненно, парализованного и погруженного в летаргический сон землетрясением земли или солнца, и которого другое землетрясение разбудило, когда он уже начал принимать форму и оттенок тех, среди которых он заснул.


“Кем бы он ни был, этот человек намного превосходит жалких существ, которыми Отец населил остров, поэтому он получил власть над ними; именно при его посредничестве теперь мы можем заставить Нечистых выполнять все наши требования. Единоначалие, не так ли это называется? Всегда облегчайте движение масс...


“В любом случае, вы уже видели пример того, что дисциплина может сделать с простыми животными. Нечистые, которые, по-видимому, уже шли по следу во время нашего первого путешествия, опередили нас здесь на два или три дня и, обнаружив пышные плантации на утесе, немедленно выпустили на ваши рисовые поля армию головоногих моллюсков, которых они обычно используют для гигиенических целей, но которые они также используют в качестве пищи, когда не хватает змей. Головоногие моллюски питаются только зелеными побегами. Они получили задание грабить все подряд. Вы видели их за работой. Вместо того, чтобы ослушаться их приказов, они были вырезаны до последнего. И Нечистые сделают то же самое, если мы направим их против Резиденции — за исключением того, что вы, возможно, не будете сильнее...


“Тогда иди и расскажи Отцу обо всем, что ты видел. Его судьба в его собственных руках. Пусть он исполнит наши желания, и мы отправим всех этих монстров обратно в их логова, даже если нам придется уничтожить их, чтобы избавиться от них.”


“И снова отец ничего не может для тебя сделать. Если ты нападешь на него, он накажет тебя”.


“Кто может сказать? Наше оружие так же хорошо, как и его. Но мы не желаем его гибели. Позволь ему передать нам свой секрет, и мы останемся его уважительными и благодарными детьми. Завтра утром, на рассвете, пусть он поднимет белый флаг над своей стеной, и Нечистые уйдут, не совершив ни малейшего грабежа. Даю вам слово чести.”


Теперь вождь говорил со все возрастающим волнением, и я внезапно понял, что никакие доводы не смогут преодолеть его полуинтеллектуальное упрямство. Затем видение катастроф, которые он навлечет на свою голову и головы своих собратьев своим отказом понять — и, увы, своей неспособностью понять, — предстало передо мной с такой захватывающей ясностью, что я был тронут до глубины души. В конце концов, этот несчастный был хорошим и преданным человеком, которого ввело в заблуждение одно лишь невежество. Если он прочитал книгу, которая должна была стать причиной его гибели, не было ли это нашей виной — виной тех, кого он спонтанно спас от смерти, из простого человеколюбия?


Я взял его за руку в порыве искренней жалости.


“Я прошу вас поразмыслить дальше”, - сказал я ему. “Помните, что с вами говорит друг, человек, который обязан вам своей жизнью, а также жизнью своей жены. Этот человек клянется вам, что Отец говорит правду, что он ничего не может для вас сделать. Поверьте мне; у меня нет причин обманывать вас — напротив, я желаю вам только добра ”.


“Я тоже твой друг”, - ответил вождь, и на этот раз волнение смягчило его голос. “Но я пока не хочу умирать, слышишь?—Я не хочу умирать ... и именно на нашу дружбу я рассчитываю, чтобы Отец понял, что он не должен позволять нам стареть и умирать так быстро, так ужасно быстро”, — внезапный ужас засиял в его зрачках, — “Видите ли, это слишком печально и слишком глупо - умирать, даже не успев понять, что такое существование”.


“Отец дал вам жизнь; увы, он не волен продлевать ее”.


Это признание было встречено пронзительным молчанием. Я посмотрел на вождя, который опустил голову. Его лицо сморщилось, как у ребенка, готового разрыдаться.


“Это не имеет значения”, - сказал он. “Я читал в книгах, что большинство вашего народа восстало против своего Бога, потому что он не мог дать им бессмертие. Мы всего лишь следуем их примеру. Если завтра, в полдень, белый флаг не будет развеваться над стенами Резиденции, мы немедленно начнем осаду. Когда Отец и его окружение попадут в наши руки, возможно, он согласится на переговоры. Что касается тебя, беги со своей женой как можно скорее. Найдите убежище на борту яхты, пришвартованной в гавани; наберите команду и покиньте этот проклятый остров, чтобы никогда не возвращаться. Это единственный совет, который моя дружба может вам дать ”.


“Я не могу следовать ей. Вы должны сами понимать, что бросить моих хозяев было бы предательством в такой критический момент”.


“Тогда прощай, и пусть судьба скажет свое слово между нами”.


Мы еще раз пожали друг другу руки; затем я направился к выходу из лагеря, обыскивая глазами окрестности в поисках двух Чистых, которые сопровождали меня, — но никто из них не вышел вперед, и для меня, конечно, было бы невозможно узнать их среди совершенно похожих силуэтов, расположенных по кругу в почти полной темноте, на их бесстрастных, одинаковых лицах не было ничего, кроме отражения защитных костров, которые время от времени заливали темный подлесок, где Нечистые продолжали свой Шабаш, более ярким светом. яркое пламя.


Мое воображение, терзаемое самыми зловещими предчувствиями, я спускался вниз по цветущему склону в одиночестве, по тропинке, которая вела к подножию стены, за которой спала зоологическая станция в свою последнюю ночь покоя.


XII


Великолепный рассвет следующего дня застал нас с Ивонной, облокотившихся на балюстраду нашей веранды и спокойно обсуждающих наши шансы выбраться из плачевной ситуации целыми и невредимыми. Когда взошло солнце, позолотив престижный экваториальный декор ломтиками, оживив щебечущую жизнь беседок, впечатление от ночного кошмара стало более четким, несомненно, по контрасту, превратившись в физическое недомогание перед несомненной и все более неминуемой опасностью. Если в тот момент я все еще был в состоянии спокойно поговорить со своей женой о том, что я видел за Серебряным столом, и об угрозах, нависших над нашими головами, то это было уникально, потому что мы были единственными, кто знал, кто был способен понять, кто пытался что-то сделать.


Я не знаю, замечали ли вы, насколько отсутствие или присутствие других, множества других людей, сам факт ощущения того, что вы не одиноки в осознании опасности, изменяет наше отношение к этой опасности. В Европе, где каждый чувствует близость других в любое время дня и даже ночи, те, кому угрожает какая-либо опасность, немедленно начинают волноваться, как отравленные крысы, и это волнение распространяется от соседа к соседу, распространяется и излучается, как масляное пятно, пока желаемое количество людей не осознает этого и не будет готово придать эпизоду весь необходимый шум и драматизм.


Здесь не хватало такого ресурса. Мы, видевшие Нечистых за работой, были единственными, кто знал, единственными, кто понимал, единственными, кто предчувствовал готовящуюся катастрофу. Основная масса обитателей Резиденции была неосведомлена, а ученому было наплевать.


Да, ему было наплевать — именно это выражение Брийя-Дессен употребил накануне вечером, когда я слово в слово пересказал ему свой разговор с шефом и соображения, которыми он подкрепил свой ультиматум. Никогда ничего не требовавший от Чистых, он не признавал, что они имели право требовать от него чего бы то ни было. Он дал им жизнь и снабдил средствами к существованию. То, что это в достаточной степени оправдывало в их глазах нелепое отцовство, которое они ему приписывали, не имело для него никакого значения; он не собирался идти дальше по этому пути. Более того, никогда, никогда он не признал бы, что они несчастливы, когда был убежден — это была пчелка в его шляпке, — что они обладают единственной истинной формулой счастья, той, которая заключается в жизни, свободной от каких-либо страстей.


Поскольку, вдобавок, он действительно не мог дать им того, о чем они просили, он даже не собирался общаться с ними лично, очень хорошо понимая, что невидимость, недоступность и таинственность, возможно, даже неумолимость, составляют великую силу автократов и властителей божественного права. Мустье, его помощнику, было бы поручено записать их напрасные жалобы, для проформы, если бы они проявили миролюбивый настрой. В противном случае их встретили бы ружейным огнем.


Именно это последнее утверждение мы с женой обсуждали в тот момент с мучительным ощущением, что этих слов, произнесенных слишком легко, было достаточно, чтобы отравить царственный декор, окружавший нас, смешав я не знаю, какой ядовитый оттенок с зеленью деревьев и синевой моря и сделав огненное дыхание экваториального солнца более невыносимым и смертоносным, чем разумным. Не то чтобы ружейные выстрелы, произведенные, в конце концов, в целях законной самообороны, сами по себе представляли собой нечто экстраординарное и ужасающее, — но как и из чего они будут произведены и кем? Таков был вопрос, который на данный момент заставлял нас нахмурить брови и дополнял, возможно, по иронии судьбы, иератическую позу наших силуэтов, неподвижных в цветастом обрамлении веранды.


Винтовки! Несомненно, теперь в Резиденции их было несколько, благодаря инициативе привратника, который провел добрую часть ночи, таская оружие под аркадами вестибюля, где оно производило фантастический звук, разбудивший весь птичий двор. Но в каком состоянии могло находиться это оружие, очевидно, доставленное с яхты? В любом случае, даже если бы винтовки были пригодны к использованию, патроны, должно быть, были бракованными, потому что мы только что слышали, как эльзасец распевал во весь голос своим необыкновенным чревовещательным голосом: “Сейчас нам нужен порох, порох и пули, как говорится в балладе Виктора Гюго” - слова, из которых он несколько минут спустя извлек специальный припев, сокращенный и подогнанный под мелодию песни. C’est ta poire.25


Таким образом, ружейный огонь, с помощью которого можно было бы ответить возможным агрессорам, каким бы он ни был, оставался на данный момент в области чистой гипотезы. Оставляя в стороне охотничьи ружья, которыми владели европейцы, один—единственный карабин, за который я мог ответить, был готов к стрельбе - мой, — и он никогда не выстрелил бы в людей, которым мы оба были обязаны жизнью, и к которым я был полон решимости, что бы ни случилось, не относиться как к врагам


Что касается Нечистых, вы помните, что они были невосприимчивы к пулям благодаря своему неустойчивому скелету — или, скорее, отсутствию скелета, студенистой субстанции, из которой состояли их ткани и мышцы, без каких-либо следов позвонков.


К этим пессимистичным наблюдениям — пессимистичным в том смысле, что они ясно демонстрировали скудное эффективное сопротивление, которое жители Резиденции могли оказать общему нападению враждебных сил, объединившихся против них, — добавилась очевидность их численного превосходства. По словам Мустье, европейцев было всего дюжина, тринадцать, считая носильщика, который не был в счет. И мы мимоходом прокомментировали ироническую ложь, которую придал этой насмешке сам удивительный портер, на данный момент единственный, кто организовал защиту. Оставались кули, возможно, численностью в двести человек, но помимо того факта, что большинство в настоящее время были заняты снаружи устранением ущерба, нанесенного плантациям, — все они представляли собой разноцветные пятна, которые можно было увидеть движущимися среди далеких зеленых волн, подобно насекомым, собирающим пыльцу на солнце, — нам казалось вполне вероятным, что они бросятся наутек, как только появятся Нечистые.


На этом этапе наших размышлений и догадок мне принесли записку от месье Брийя-Дессена, в которой он спрашивал, не хочу ли я сопровождать его и его сотрудника к водохранилищу, где происходили необычные вещи, которые он только что наблюдал с помощью бинокля.


Я ответил утвердительно и собрался уходить один, но моя жена заметила, что обстоятельства требуют от нас впредь оставаться вместе как можно дольше. Когда она изъявила желание сопровождать меня, я велел ей надеть бриджи, а сам заткнул мачете за пояс. Затем мы поднялись в верхние сады, где кули-охранник ввел нас в башню, служащую для различных метеорологических наблюдений.


Два химика ждали нас там.


“Дьявол меня побери, если я могу понять, что там может происходить”, - сказал нам Брилла-Дессен, направив свой бинокль на гору. “На гребне скалы, возвышающемся над водохранилищем, не различимо ни одной человеческой фигуры, и все же кроны деревьев колышутся, и время от времени падают большие камни”.


Это было правдой; я только что видел, как один из них упал без помощи бинокля.


Еще не было десяти часов. Согласно их ультиматуму, Чистые не начнут военных действий, пока солнце не достигнет своего максимума, то есть в полдень. Следовательно, это мог быть только какой-то ход со стороны их помощников. Лучше всего было пойти и посмотреть - и, если необходимо, преподать Нечистым урок, который они запомнят.


Мы немедленно отправились в путь в сопровождении двух кули, все верхом на пони. Мы пошли по спиральной тропе, знакомой нам со времен наших экскурсий с Мустье: трудный маршрут для наших лошадей, но дававший преимущество в том, что мы находились вне зоны видимости Серебряного стола.


Двадцать минут спустя мы были в пределах видимости небольшой площадки у водохранилища. В этом месте тропинка была почти ровной, и мы уже собирались пуститься галопом, когда взрыв ужасных криков остановил пони. Используя обе шпоры, мне удалось продвинуть свою до ложа, с которого была видна вся каменная кладка резервуара.


Я, кажется, уже говорил, что часть этой каменной кладки - примерно три пятых цилиндра — была приспособлена к самой стене горы, которая была там почти вертикальной и покрыта ковром из неразрывного переплетения колючих растений. Итак, в этих зарослях зияла дыра, из которой била струя дымящейся воды — определенно сернистой, о чем свидетельствовала моя сверхчувствительная слизь из носа, — которая брызгами падала в резервуар, в глубине которого смертельно выл человеческий голос. Привязанные к ближайшему баньяну три пони из Резиденции брыкались и ржали от ужаса. Я успокоил его несколькими похлопываниями по шее и перекинул поводья моего собственного пони через ветви того же дерева.


Тем временем вой внезапно стал тише. Он полностью прекратился, когда я добрался до кучи камней, которую использовал неделю назад, чтобы забраться на край резервуара.


Три человеческих тела безжизненно лежали среди высокой травы на дне чана, крутые стенки которого начинали исчезать под водой. Я узнал носильщика и двух кули. С той стороны, где я находился, резервуар с очень неравномерным уровнем воды едва достигал трех метров в глубину. Я позволил себе соскользнуть по внутренней стене и одним прыжком оказался у тел троих мужчин.


Один из кули лежал лицом вниз, смертельно пораженный камнем, который сломал ему шею. Другой все еще дышал, но истекал кровью из раны, рассекавшей его лоб от виска до виска. Носильщик, казалось, просто потерял сознание от ужаса; самое большее, он мог быть слегка ошпарен. На самом деле он пришел в себя, как только я ударила его по лицу своим носовым платком, окунув в бассейн, образованный каскадом, который падал по меньшей мере в четырех метрах перед нами.


Он немедленно заявил, стеная: “Они варят меня, грязные твари, они варят меня!”


“Вставай скорее”, - сказал я. “Ты можешь объяснить снаружи”.


Он вскочил на ноги. Его взгляд упал на два тела, лежащие у наших ног.


“Ах! Ах!” - пробормотал он. “Они убили моих кули…ладно,…ладно ... у нас найдется что сказать по этому поводу...”


Тем временем я пытался реанимировать раненого индуса, который вскоре открыл глаза и поблагодарил меня печальной улыбкой, типичной для коренных жителей Цейлона. Ему могло быть самое большее восемнадцать лет. Его рана была несерьезной; он быстро полностью овладел своими чувствами и силами и помог мне отнести тело его товарища к подножию стены, где мы временно положили его. Овчарка наблюдала за нами, хихикая и бормоча что-то вроде пародийного монолога, который постоянно возвращался к идиотскому припеву предыдущего вечера: “Это порох, это порох, это порох, который нам нужен”.


Брешь позволила нам снова взобраться на гребень стены, когда шаги возвестили о прибытии небольшого отряда, которому я предшествовал.


Брилла-Дессен, осведомленный о ситуации, покачал головой и с самого начала не сказал ни слова. Затем, заметив носильщика, он сурово отругал его, будучи не в состоянии терпеть, по его словам, чтобы служащие или функционеры станции покидали свой пост без разрешения.


“Я ходил за порохом”, - вот и весь ответ, на который эльзасец запнулся, но в конце концов объяснил, что накануне вечером, после случая со “кальмаром”, он принес с яхты вращающуюся пушку и некоторое количество винтовок, но поскольку боеприпасы были неисправны, ему пришло в голову прийти и посмотреть, нет ли пороха на складе в водохранилище.


“Ты всего лишь слабоумный”, - прогремел Брийя-Дессен. “Учитывая время, которое ты здесь пробыл, ты должен знать, что в этом бункере хранится только динамит. В любом случае, вам не разрешалось входить в него, и вы даже не смогли бы войти в него, поскольку крышка, прикрученная к диску, требует специального ключа, чтобы отвинтить ее. ”


Овчарка робко возразила, что он нашел ключ в лаборатории таксидермии и что он сделал это “из лучших побуждений”.


“Немедленно отдай мне ключ, ” сказал ученый, “ возвращайся в свой лаз и оставайся там до дальнейших распоряжений”.


Черты его лица исказились, он был еще бледнее обычного и дрожал с головы до ног, несчастный носильщик порылся в карманах, пробормотал несколько ругательств на своем непонятном идиоме, а затем обескураживающим жестом указал на резервуар. Предположительно, он выронил ключ в тот момент, когда ужасная струя обжигающей воды, смешанной с камнями, обрушилась на двух его спутников.


“Абсолютно необходимо немедленно вернуть этот ключ”, - заявил ученый. “Покажите мне, где и как вы его потеряли”.


И когда он взобрался на стену с совершенно юношеским пылом, мы все последовали за ним, включая мою жену, которой ее костюм придавал гимнастические способности, которых она ранее не проявляла. Я опасался, что вид трупа индуса потрясет ее чувствительность, но она была избавлена от этого печального зрелища, поскольку кули уже увезли своего несчастного товарища, которого на носилках отнесли обратно в Резиденцию.


Было очевидно, что существа, которые так или иначе спровоцировали истечение сернистого источника, должно быть, воспользовались одновременным ослаблением сил трех человек, чтобы завладеть ключом. Однако при повторном допросе носильщик подтвердил, что никогда не замечал никакой одушевленной формы в непосредственной близости от резервуара. Несчастный случай внезапно проявился в тот момент, когда он пытался открутить винты диска. Сначала упало несколько каменных блоков, затем с интервалом в несколько минут, а затем хлынула струя воды, которая просто из-за вытеснения воздуха сбила его с ног. Именно тогда он увидел печальное состояние кули и упал в обморок от страха.


Этот факт, в общем, довольно серьезный, стал предметом спора между Брилла-Дессенем и мной. Он заявил о своем убеждении, что преступный маневр следует приписать Чистым. Мое собственное мнение прямо противоречило его. Начнем с того, что Чистые не стали бы прятаться, чтобы действовать; это было не в их привычках, и они никогда, в любом случае, не смогли бы так полно маскироваться. Отсутствие каких-либо следов или других свидетельств разоблачения, а также выводы, сделанные из самого местоположения, явные и едва ли благоприятные для гимнастического мастерства обычных людей, - все это, напротив, указывало на то, что мы находились в присутствии существ, более проворных и способных перемещаться быстрее, чем люди.


В этот самый момент, словно в подтверждение моих доводов осязаемым и неопровержимым доказательством, в колючих зарослях, возвышавшихся над огороженной частью водохранилища, раздался гул. Обыскав глазами такого рода подвешенные заросли, я различил несколько серых пятен, шевелящихся среди лиан примерно в тридцати метрах над гребнем стены, почти на том же уровне, что и трещина, из которой бил импровизированный каскад. Я указал на подозрительное место ученому и его коллеге, которые направили свои бинокли вверх. Однако носильщик, от которого не ускользнул мой жест, уже выскочил из чана с барочным ревом.


“Ах! Я заставлю их замолчать…что для этого потребуется…что для этого потребуется?”


“Вы правы”, - сказал Брийя-Дессен, опуская бинокль. “Они действительно Нечистые и самый опасный вид — если это прилагательное можно применить к таким ничтожным и непоследовательным существам”.


“Вам не кажется, ” сказал Мустье, “ что у них есть зачатки позвонков?”


Но Брийя-Дессен отрицательно покачал головой. “Я так не думаю. Это сочлененные брахиоподы или головоногие моллюски, возникшие в результате случайного слияния небольшого количества желточника человеческой яйцеклетки с зародышевой плазмой яйца моллюска, несомненно, яйца Cuciotenthis unguiculatis26, которое мы так долго поддерживали живым в слое Батибия, оживленном радием ”.


Их дискуссию прервали крики "ура", донесшиеся из колючих зарослей, и почти сразу же кустарник расступился. Эльзасец появился на краю узкого выступа, вырезанного в отвесной стене, в десяти метрах над нашими головами, сжимая в своем мощном кулаке две щупальца Нечистого, который бился, как грызун, попавший в силки.


“Достал мне Олибриус!”27 воскликнул он. “Он мягкий, как табачная пробка, и жужжит, как голландский топ"... Подождите, и я покажу вам эту штуку с близкого расстояния.”


Мы видели, как он двумя или тремя прыжками, которые напоминали множество последовательных падений, скатился вниз по колючим зарослям, а затем появился на полустертом гребне стены.


Однако в тот же момент пленник оперся двумя свободными руками о каменную стену и нанес бедняге такой удар, что он потерял равновесие. Он пошатнулся и упал на дно чана, уже покрытого к тому моменту двумя футами сернистой воды. Одно из щупалец осталось в его руке, Нечистый предпочел оторвать конечность, чем позволить утащить себя в бездну.


Ошпаренный еще раз, на этот раз серьезнее, чем в первый, несчастный носильщик испустил ужасное проклятие, в то время как чудовище, которое, казалось, не страдало от своих увечий, приготовилось самым быстрым путем присоединиться к своим собратьям. Один или два оборота, чтобы нарастить инерцию, и хроматический гул, и он уже почти исчез, когда один из кули схватил свое мачете и метнул его параболически, на манер бумеранга. Удар пришелся сбоку по телу и был разделен на две половины на небольшом расстоянии друг от друга.


И произошло обычное явление: два дробных существа потянулись друг к другу, чтобы встретиться, настолько успешно, что они были воссоединены. Они больше не представляли для глаз ничего, кроме однородной и текучей студенистой массы, которая начала двигаться в направлении склона — зрелище, почти знакомое мне, но за которым Брилла-Дессен следил с пристальным интересом.


“Вы можете ясно видеть, ” сказал он Мустье, “ что мои предположения относительно недолговечности их формы были абсолютно правильными; этот растворился, как только прекратилось его движение, то есть жизнь, но молекулярная масса сохранила амебоидные свойства Батибия”.


Два химика, несомненно, собирались сесть на своего ужасного биологического конька, но им помешала вода, которая поднималась и загоняла нас в последний оставшийся угол резервуара. Наводнение уже лизало нам ноги; пришло время снова карабкаться по стене, что мы все и сделали, включая привратника, который продолжал визжать, как выразилась моя жена, “как ошпаренный кот”, но не выпускал из рук щупальца, оторванного от своей жертвы, которым он размахивал как трофеем.


Ученый вырвал ее у него из рук и приказал: “Возвращайся и перевяжи свои раны”.


Когда носильщик, застонав и опустив голову, собрался уходить, Брийя-Дессен окликнул его: “На самом деле, что ты там увидел наверху?”


“Это отклоненная пружина”. Сразу готовый к дальнейшим подвигам, он добавил: “Я пойду заблокирую его, если хочешь”.


“Ни за что в жизни... Давай, возвращайся на станцию”. Повернувшись к нам, ученый добавил: “Поскольку ключ утерян, будет лучше, если диск покроет несколько футов воды до дальнейшего уведомления”.


Мустье подошел поближе и с любопытством осмотрел щупальце. Оно заметно обесцвечивалось. Можно было подумать, что это оболочка воздушного шарика, сформованная из хобота миниатюрного слона.


“Этих монстров, ” сказал он, смеясь, “ при необходимости можно было бы отнести к хоботным...”


“Вовсе нет”, - парирует Брилла-Дессен. “Это действительно настоящая человеческая рука в процессе совершенствования. Посмотрите — никаких следов присосок сверху донизу, и это исчезновение, должно быть, вызвано, как всегда, атрофией из-за отсутствия использования. Следовательно, — он повернулся ко мне и моей жене, — определение ”опасный“, которое я только что использовал, должно быть чистой воды гиперболой; эти монстры тем более безобидны, что их руки утратили свойства рук кальмаров, еще не приобретя всех свойств человеческих конечностей. Обратите внимание, что у них больше нет четырех щупалец из восьми28 — очевидно, две руки и две ноги — сокращение, подтверждающее другой биологический закон, тот, в силу которого количество органов уменьшается по мере их развития, причем количество обратно пропорционально качеству. Из чего я делаю вывод, что с помощью нескольких струй серной кислоты, разбавленных водой, на этот раз приводимых в движение паровым насосом, мы можем уничтожить их за считанные минуты, даже если их несколько тысяч.


В этот момент над нашими головами раздался пронзительный, почти металлический свист, похожий на свист крупнокалиберной пули. Кули, который остался сидеть верхом на гребне стены, указал указательным пальцем в юго-западном направлении, где отчетливо выделялся острый выступ Серебряного стола, и я только тогда вспомнил, что топография мест, расположенных на одном уровне и прямо напротив друг друга, позволяла вести прямой общий обзор, скрывая маршруты, по которым к ним можно было добраться.


Сверившись с моими часами, я узнал, что было пять минут пополудни.


“Черт возьми!” - сказал Брийя-Дессен. “Это начало военных действий?”


Я ответил, что не верю в это, поскольку Чистые слишком опытные стрелки, чтобы такой промах не был преднамеренным. Для меня это было простое предупреждение или даже сигнал, адресованный людям на горе.


“Очень жаль!” - пробормотал ученый и на мгновение задумался. Затем он добавил более громко: “Теперь никаких колебаний; мы все возвращаемся и вооружаемся; станция вот-вот будет введена в осадное положение”.


Мы отправились в путь, нам предшествовали кули, чьим гордым обаянием я теперь восхищался, хотя раньше был невысокого мнения о них. Брилла-Дессен ехал рядом с моей женой, в то время как я составлял арьергард с Мустье, который после винтовочной пули казался еще более озадаченным, чем его босс.


Оглядываясь назад на хазарда, я заметил, что водопад только что иссяк, словно по волшебству.


XIII


Месье Брийя-Дессен пригласил нас на ланч, но все мы были слишком заняты, чтобы можно было долго засиживаться за столом, поэтому обслуживание было ускорено менее чем за полчаса. Затем зов сирены собрал весь мужской персонал станции в центральном дворе. Десять европейских служащих образовали своего рода исключительный взвод, состоящий, как я, кажется, уже упоминал, из кузнеца, двух механиков, двух электриков, двух секретарей и трех моряков, один из которых был рулевым. Последние трое составляли весь экипаж яхты. Эти десять мужчин были ценны в данных обстоятельствах тем, что у каждого из них было охотничье ружье и запас патронов. Две женщины, конечно, не в счет.


Кули насчитывали ровно сто девяносто пять человек. Двадцать из них были избраны в постоянную роту стражи, которой было поручено следить за окружающей стеной и окружающим ее участком. Эта компания немедленно приступила к работе, вооруженная только мачете и топорами, потому что дюжина винтовок, принесенных носильщиком с яхты, были непригодны для использования, и в любом случае боеприпасы все еще находились в камере хранения. Более того, было решено, что свободные кули совершат несколько походов на лодку в течение дня, чтобы снабдить оружием и патронами всех годных к службе людей и привезти несколько ящиков снарядов для пулемета, который был установлен на юго-западном бастионе дулом, направленным на Серебряный стол.


Выполнение этого приказа, к сожалению, пришлось отложить, потому что кули, несший вахту в маленькой метеорологической обсерватории, внезапно прибыл с ужасом в глазах и объявил, что различные дорожки, проходящие через плантации, были запружены беспорядочными массами бесформенных и неописуемых существ, которые, казалось, продвигались — или, скорее, катились — густыми колоннами к южной стене Резиденции.


Брилла-Дессен навел бинокль на врага и сказал, улыбаясь: “Это целая армия! А "Серебряный стол" продолжает извергать еще больше. Все высоты кишат безымянными существами, у некоторых из которых даже нет лиц...” Когда Мустье приблизился, он сказал: “Ты бы поверил, Мустье, что они могли быть такими плодовитыми, эти потомки Зои?”29


По его приказу паровые насосы уже были установлены в батарее у подножия стены, рядом с несколькими баками, почти полными воды, в которые ученый только что собственноручно вылил содержимое графина с серной кислотой. Затем он пригласил нас подняться на юго-восточный бастион, откуда мы могли следить за всеми событиями битвы.


Я уже упоминал о гимнастических качествах определенных видов Нечистых, чьи жесткие языки позволяли им прогрессировать с необычайной быстротой, вращаясь вертикально, как клоуны, исполняющие телеги. Весь авангард атакующего корпуса был сформирован этими быстрыми существами, некоторые из которых, увлекаемые инерцией, врезались в стену. Другие, однако, увидев опасность, преуспели в том, чтобы подняться огромными прыжками, которые перенесли их через препятствие. Однако их участь была едва ли более завидной, поскольку кули, собравшиеся у подножия кольцевой тропы, встретили их лезвиями своих мачете. Несколько сотен из них были смертельно ранены и растоптаны ногами с дикими криками. В рядах, рассредоточенных по посевам, была произведена общая остановка; затем они сплотились и сконцентрировались в компактные массы, опасаясь зарослей деревьев, которые остались стоять. Ближе к нам, у подножия склона, солнце внезапно осветило слюдяные панцири, которые начали переливаться, как река драгоценных камней, а затем незаметно погрузились в зеленые волны рисовых полей. На несколько секунд воцарилась грозная тишина, которую никто из нас не хотел нарушать. Только моя жена, наморщив лоб, у которой тоже был бинокль, прошептала мне на ухо: “Они ждут сигнала гонга”.


Едва она закончила это предложение, как с высоты Серебряного стола донесся глухой слух. Слух рос, усиливался, и мы с Ивонной узнали стремительные удары гонга, которые когда-то спасли нас от самой ужасной смерти.


Затем на нас снизошла печаль, и я почувствовал, как плечо моей жены прижимается к моему плечу. Однако воздух не вибрировал, как раньше, в размеренном и спокойном ритме. Напротив, это была быстрая последовательность резких ударов, которые озвучивали обвинение. Но ничто не сдвинулось с места на плантациях, где Нечистые были так хорошо спрятаны, что, самое большее, только ненормальное трепетание кустов или стеблей выдавало их присутствие.


Рев гонгов внезапно смолк, и снова воцарилась абсолютная тишина. Однако через несколько минут с ближайшей террасы донеслась пронзительная и ноющая песня волынки.


Затем мы увидели странное, приводящее в замешательство зрелище, хорошо рассчитанное на то, чтобы напугать кули, которые никогда не слышали о марширующем лесу из Макбета. Вся масса кустов и стеблей, которые все еще стояли, двинулась вперед единым медленным, скоординированным движением. Можно было подумать, что все посевы на утесе ожили и готовились атаковать Резиденцию.


Мустье выругался. “Что бы ни происходило, наш урожай испорчен!” Он повернулся к Брилла-Дессень. “Ничего другого не остается — я включу насосы, и как только они окажутся в пределах досягаемости струи, я...”


Ученый прервал его громким восклицанием: “Посмотрите на это!” И, не отнимая бинокля от глаз, он выделяет чуть позади марширующей детской изолированное двуногое существо, имеющее форму человека, с лицом мумии и ногами, похожими на штопоры, благодаря тысяче складок и разъединений их противоречивой субстанции: волынщик, старый лемур!


“По правде говоря, живой призрак”, - хихикнул Мустье.


Ученый продолжал рассматривать его в бинокль. “Лучше этого, - сказал он, - живое ископаемое, но которому нет аналогов в палеонтологии.30 Нам абсолютно необходимо запечатлеть это, не повредив. Ты сам будешь целиться из шланга, мой дорогой Мустье, будь осторожен и пощади его ... пощади весь этот батальон, если потребуется ... мы можем предать его мечу кули ...”


Мустье выкрикнул короткую команду механику, обслуживающему насос. Машина заработала, и химик, который вывел шланг на кольцевую дорожку, направил сопло на ближайших нападавших, тех, что были на рисовых полях. Но последние находились вне пределов досягаемости и оставались неподвижными, в то время как батальон волынщика продолжал наступать. Приблизившись к стене на расстояние сорока метров, она, в свою очередь, остановилась, крыло повернулось вокруг центра влево, обнажая целое чайное поле, которое устремилось вперед под концерт самых зловещих завываний, которые мы когда-либо слышали в своей жизни.


Однако в то же время воздух прорезал шум текущей воды; насос начал свою работу. Огромный жидкий змей прыгнул вперед, чтобы встретить нападавших, и его огромная голова, мотаясь из стороны в сторону, сеяла смерть в их рядах.


Целых две шеренги рухнули, наполовину погребенные под кустами, которые их носильщики сбросили, как только в них попали; другие прибывающие шеренги, которым мешали ветки, преграждавшие им проход, спотыкались и вставали, но только для того, чтобы быть уничтоженными в свою очередь.


Батальон волынщиков, не двигаясь, стоически наблюдал за этой катастрофой, кошмарно организованной этой самой сбивающей с толку мелодией.


Над полем резни поднимался бледный дым, и в воздухе разносился сильный запах горелого рога. Беспокойство начало замораживать волну выживших древоносов; оно передавалось от ранга к рангу, перерастая в панику. Большинство новичков поспешили сбросить свою ношу, чтобы оставаться хозяевами своих движений. Толпа все еще колебалась, когда из-за угла стены появился отряд кули с поднятыми мачете, которым было поручено завладеть ископаемым человеком.


Затем редкие кусты, которые все еще были подняты, рухнули одним ударом, и весь центр атакующей армии потек обратно к высотам.


Насос перестал играть, кули двинулись вперед, атакуя неподвижный батальон, за рядами которого был укрыт волынщик. Они уже набросились на монстров, высоко подняв клинки, когда существа, спрятавшиеся на рисовых полях, распластались по зеленым волнам, где они только что прятались. Теперь они больше не были слюдянистыми; они горели на солнце, отбрасывая красные, желтые, изумрудные и синие языки пламени, подобие вредоносного урожая, проросшего под палочкой какого-то демона.


Брилла-Дессен хлопнул в ладоши, восхищенный и ликующий.


“Изумительные имитаторы!” воскликнул он. “То, что мы приняли за крупинки слюды, было просто блеском их хромопластов в состоянии покоя. Пока они были спрятаны на рисовых полях, они приобрели зеленую окраску, и именно поэтому мы больше не могли их видеть. ”


Сбитые с толку, кули остановились, очевидно, раздумывая, должны ли они противостоять этому новому врагу или начать отступление. Затем вся украшенная драгоценностями орда вступила в бой и атаковала их в унисон, вращаясь и гудя с диким неистовством.


“Императорская гвардия отправляется в печь”, - пошутил Мустье.31


“Вы видели этих существ раньше, там, снаружи?” Брилла-Дессен спросил мою жену и, получив ее отрицательный ответ, продолжил: “Должно быть, они были заключены в капсулу и дремали в какой-нибудь расщелине в горе, а недавно прибывшие Нечистые оживили их, Бог знает как…посмотрите, как они шатаются; они наверняка слепы и руководствуются исключительно запахом. В любом случае, это самый великолепный пример существ, сохранивших приспособленность к стадии моллюска, но при этом обладающих определенными квазичеловеческими способностями. Мне абсолютно необходимо раздобыть несколько живых экземпляров ”.


Кули почти сломали строй и разбежались в тот момент, когда появились маленькие вращающиеся радуги. Они сплотились, увидев, как первая шеренга была снесена хорошо направленной струей из шланга, и все существа, составлявшие ее, были мгновенно убиты, так как множество вялых и потускневших трупов устилали землю. Их мертвые тела имели форму овального мешка, в центре которого, под обручами липких нитей, находился набросок безглазого лица.


Насос приостановил свое вмешательство, монстры возобновили свою фантастическую атаку, приветствуемые громким “Аве Цезарь!” от Мустье, чья показная ирония, пренебрегающая хронологией, поочередно вызывала в памяти Ватерлоо и Византию. Их встретила настоящая изгородь из острых клинков, на которую их сменяющие друг друга ряды насаживались до того момента, пока водоворот, вызванный скоплением панцирей, скользящих друг по другу, не погнал их в новом направлении — к бастиону, на котором мы стояли. Затем насос возобновил свою работу, уложив на землю всех тех, кто побрезговал бежать или не преуспел в этом.


“Мы собираемся предпринять массовую вылазку, - сказал Брийя-Дессень, - и сделать несколько ружейных выстрелов, чтобы завершить разгром — в то же время мы вернем пленников”.


В ответ на короткий приказ эльзасец открыл обе створки большого портала, не без суматошной пантомимы, приправленной бормотанием о “хлопушках” и “нищих”, произносимым сквозь стиснутые зубы.


“Ты станешь жнецом!” - крикнул он лично мне, когда мы вышли во главе сотни кули, и его прогноз оказался почти точным, потому что едва мы сделали несколько шагов вдоль южного фаса стены, как примерно в пятистах метрах слева от нас, на полпути к вершине утеса, прогремел залп. Это длилось самое большее десять секунд, и все пули прошли над нашими головами.


Это было, без сомнения, второе предупреждение от Чистых. Европейцы, все вооруженные, как я уже говорил, охотничьими ружьями и патронами, ответили залпом, лишенным убедительности, враг оставался невидимым.


Тем не менее, взрывы ускорили отступление Нечистых, которые на этот раз окончательно сдались, оставив на поле боя три четверти своего числа. Даже хроматофоры в конце концов поджали хвосты и устремились в противоположном направлении по голой почве, приобретая цвет земли, мгновенно становясь зелеными, как только оказывались на рисовых полях. Наши кули запечатлели несколько из них.


Только батальон волынщиков, состоящий из самых гуманных представителей Нечистых — из вышеупомянутых vitellus-Cuciothentus unguiculatis formula — держался стойко. Кули убивали их одного за другим, не без некоторого испуганного восхищения их героизмом, которое, однако, было не более чем идиотским внушением, привитым к подражательному и коллективному инстинкту существ, лишенных индивидуальной души.


Позвольте мимоходом сказать, что военные герои, на которых иногда специализируется наш вид пушечного мяса, в тот момент, когда они героически убивают, становятся жертвами аналогичного внушения.


Однако слепой и глухой — в буквальном смысле - старый лемур продолжал извлекать из своей волынки все завывания, икоту и отрыжку самой японской музыки боевых искусств. Казалось, только обоняние предупредило его о постепенном сужении вражеского круга, потому что мы видели, как он внезапно вздрогнул, сильно принюхался, его нос задрался вверх, как у ищейки, с небольшими движениями вверх-вниз, голова откинута назад, а ноздри трепещут. И он, казалось, внимательно разглядывал нас своим мертвым, наполовину обызвествленным лицом, с его пустыми, гнойными, незрячими глазами.


Внезапно он перестал дуть в свой инструмент. В его удлиненной выступающей морде, под скулами, зияли две зловещие дыры; печальное лицо скрывалось в беспокойной пакле гривы, которую он откинул на лоб жестом отчаяния. Наконец, его голова упала на решетчатую грудную клетку, и он покорно позволил увести себя.


“Ты, старина, ” хихикнул Брилла-Дессен, когда заключенный проходил перед нашей группой, “ скоро расскажешь о наших новостях нашим коллегам в Академии наук в Париже”. Мустье расхохотался.


И снова у меня сложилось очень четкое впечатление, что два химика, несмотря на то, что они шутили, не имели ни малейшего представления об опасности, нависшей над их головами. Их отношение к этим уничтоженным существам также в некоторой степени выражалось в ироническом презрении, скрытом в эпитете "лабораторной реакции”, которым они нечетко клеймили всех существ, появившихся в результате их манипуляций. На самом деле они демонстрировали только внутренности производителей химических продуктов, где Ивонн и я, которых тошнило от не поддающегося анализу запаха, исходящего от свернувшейся кучи Нечистот, ощутили в себе удручающую поляризацию того, что условно называется реакцией души...


Именно благодаря такому отклику души мы в конце концов склонились над одним из этих умирающих созданий, судя по всему, молодым, которому ударом мачете выпотрошили живот и положили, задыхающегося, к ногам представителя своего вида, несомненно, своего отца, для которого оно тщетно пыталось сделать из собственного тела оплот. Под поверхностной раной, через которую его жизнь вытекала крупными каплями сизого крахмала, его инфантильный рот бормотал мольбы — или, возможно, изрыгал анафемы — в пустоту, и для нас было мучительно мимоходом заметить это, показывая в бездонной пропасти его глаз тот печальный взгляд, который делает похожими лица всех существ, находящихся при смерти, на каждой ступени животной лестницы.


XIV


Скорбная ночь вскоре сменила этот день эмоций: небо, тяжелое, как свинцовая скала, над тихим морем, без малейшего дуновения ветра, жара, подобная печной, от которой вянут цветы и даже крылатые обитатели беседок — небо и ночь, которые сами по себе были бы для суеверного воображения самым дурным предзнаменованием. Но мы с Ивонной не были суеверны, и если наши сердца сжимались при мысли о грозной неизвестности, угрожавшей резиденции, по крайней мере, мы все еще надеялись, что все может закончиться хорошо, в соответствии с тем щадящим режимом, который до сих пор применялся в наших личных приключениях.


Однако нам было невозможно уснуть, и мы, как обычно, не ложились спать, сидя на нашей веранде, комментируя события дня, сожалея о том, что прославленный ученый, оказавший нам гостеприимство, побрезговал вступить в переговоры с лишенными наследства людьми, которых его гений вызвал к жизни, — которые могли бы сгладить все трудности и позволить нам немедленно покинуть остров, не обманывая элементарных чувств благодарности и человеческой солидарности.


Было, должно быть, одиннадцать часов, и я только что обратил внимание Ивонны на довольно подозрительный факт, что в лагере на Серебряном столе не горел огонь, когда с вершины стены, откуда-то недалеко от нашего бунгало, донесся пронзительный клич: “К оружию!” Затем мрачный звон колокола, в который изо всех сил звонил привратник, разорвал ночь. Центральный двор почти сразу наполнился шумом и оживлением. Я прибыл одним из первых, не без того, что пообещал своей жене, что присоединюсь к ней, если возникнет какая-либо опасность.


Мне сказали, что один из охранников северо-восточного бастиона — того, что выходит на гавань, — видел тени, жестикулирующие вокруг яхты при вспышке молнии.


Месье Брийя-Дессень, прибывший в свою очередь, на этот раз, казалось, осознал всю серьезность обстоятельств. Очевидно, именно Чистые пытались завладеть судном, чтобы присвоить боеприпасы, которые на нем находились, или обстрелять Резиденцию из находящихся на борту пушек. Безусловно, были отданы приказы перевезти все материалы, о которых идет речь, в безопасное место, но из-за многочисленных инцидентов, произошедших днем, их выполнение было отложено.


Мустье, введенный в курс дела, пожал плечами. В пороховом погребе не было никаких патронов, которые могли бы им пригодиться; что касается пушек, они не знали, как ими пользоваться, и, возможно, даже не знали, в чем их назначение.


Откуда он узнал? Разве чистокровный вождь не усвоил материи гораздо более глубокие, чем трактат по артиллерии или баллистике? От такого упрямого самоучки следовало ожидать чего угодно.


“С таким же успехом можно ожидать, что винтовки или пушки выстрелят сами по себе!” - пошутил неисправимый оптимист.


Но сейчас был не тот момент, чтобы придираться. Это был вопрос восстановления контроля над яхтой, пришвартованной у причала, по бортам которой было бы слишком легко взобраться Чистокровным, если бы они решили это сделать, без наблюдения. Затем можно было бы установить постоянные часы, которые позволили бы осуществлять передачу оружия и боеприпасов, которые могут понадобиться персоналу станции, когда придет время, без каких—либо помех. Таково, во всяком случае, было мудрое мнение месье Брийя-Дессена.


Люди из европейского штаба, вооруженные, как я уже говорил, превосходными охотничьими ружьями, у которых не иссякал запас патронов, спонтанно предложили возглавить экспедицию, которую они считали детской забавой. Брилла-Дессень направлял луч электрического прожектора, установленного в обсерватории, на лодку. Он пригласил меня сопровождать его, но я отклонил предложение.


“Я все еще молод, ” сказал я ему, “ и мой долг - защищать своих хозяев от всех. Я присоединюсь к тем, кто выходит, и даже буду претендовать на честь идти во главе их, но без всякого оружия — ибо я также был гостем Чистых! Я дважды обязан им жизнью, и что бы ни случилось, я не хочу пролить ни капли их крови ”.


Брилла-Дессен вежливо склонился перед этими аргументами. Что касается Мустье, который настоял на том, чтобы пойти с нами, он воспользовался возможностью, чтобы попросить меня одолжить ему мой карабин, который я захватил с собой на всякий случай. Я без труда согласился с этим, и мы вышли в черную ночь снаружи, в то время как химик, опьяненный неожиданностью и ненормальностью любого приключения, шепотом делился со мной своими впечатлениями.


“Я сам обожаю эту маленькую войну. Она напоминает мне о полку, великих маневрах ... сжигании пороха по воробьям, уничтожении химерических врагов.…что, возможно, мало чем отличается от того, что мы делаем ...”


Шквал взрывов оборвал его речь. В ста пятидесяти метрах впереди нас, над волнами гавани, короткие вспышки разрывают темноту, указывая на то, что огонь взвода велся с яхты. Чистые засекли наши движения; их глаза, приспособленные к темноте, следили за каждым нашим шагом, различая наши действия, словно средь бела дня.


“Мне кажется, этих парней много, и они полны решимости продать свои шкуры как можно дороже”, - выдохнул Мустье, несколько протрезвев.


Вскоре мы это выяснили. Луч молочного света пронесся по воздуху, казалось, на мгновение заколебался, а затем слегка замер над поверхностью воды, и внутри светящегося шара появилась яхта с мельчайшими деталями ее оснащения, ослепительно белым корпусом и изящными поручнями. Палуба казалась пустынной.


“Что это значит?” Пробормотал Мустье, пока мы продолжали приближаться.


Ему ответил еще один залп, и короткая цепочка вспышек указала на то, что выстрелы производились через иллюминаторы фальшборта судна. В наших ушах свистел смертоносный ветер. Мы остановились, чтобы не быть застреленными с близкого расстояния; затем, при слабом свете, излучаемом вокруг своей оси электрическим лучом, который проходил над нашими головами, мы посмотрели друг на друга, скорее встревоженные, чем испуганные. Ни Мустье, ни я не пострадали, но один из европейцев и четыре или пять кули лежали на земле, серьезно раненные. Сразу же в группе коренных жителей произошло множество дезертирств.


“Мы в плохом положении”, - сказал я Мустье. “Продолжать двигаться вперед в этих условиях бесполезно; нас перебили бы до последнего человека — и, кроме того, кули не последовали бы за нами. Я пойду дальше один и попытаюсь заставить их прислушаться к голосу разума. Я их знаю; вождь сентиментален и галантен; шаг, сделанный в таких условиях, не может оставить его бесчувственным ”.


“Но это безумная неосторожность!” Мустье запротестовал.


Я уже был в пути. Я подсчитал, что от яхты меня отделяло около сотни метров, и пошел на удвоение скорости, чтобы свести к минимуму риск, которому я подвергался.


Ничто не нарушало глубокой тишины ночи. Темнота постепенно рассеивалась по мере того, как я приближался к зоне электрического сияния. В десяти метрах от яхты я, собственно говоря, попал в луч. Затем, увидев несколько ружейных стволов, блестящих в иллюминаторах фальшборта, я поднял руки и закричал: “Остановитесь, негодяи! Зачем проливать кровь невинных? Ты уже убил одного божества и нескольких своих братьев-индусов. Остановись!”


“Мы не знаем братьев”, - парировал вождь, чей силуэт возник в иллюминаторе, - “и мы рады узнать, что богословов можно убить так же легко, как и нас. Страх смерти заставит Отца удовлетворить наши законные требования”.


“Никто не имеет права отнимать ничью жизнь, ” сказал я твердым голосом, - и тот, кто нанесет удар, будет поражен. Если бы ты не требовал невозможного, Отец давным-давно исполнил бы твои желания.”


Во время разговора я продолжал продвигаться вперед. Палубный трап опустился. Меня пригласили подняться; меня не нужно было упрашивать. Пока я взбирался по ступенькам, вождь сказал более мягким тоном: “Отец должен сам объяснить нам это”.


Я ступил на палубу. “ Клянусь честью, - сказал я, - постараться добиться для вас аудиенции. Но вы были неправы, применив насилие; это самое отвратительное средство убеждения. Послушайте, я пришел к вам без оружия.”


“Да, но ваш отряд там вооружен”, - возразил вождь, - “и, кроме того, ваши люди совершили сегодня ненужную резню Нечистых. Богословы хуже нас”.


“Это еще предстоит выяснить!” Сказал я с легкой иронией. “Тем временем, что ты собираешься делать?”


“Мы собираемся обсудить. Я немедленно передам моим братьям ваше предложение об аудиенции у Отца”.


Он хлопнул в ладоши, и палуба немедленно заполнилась множеством удивительно похожих друг на друга стариков — таких же по старости, какими они были в расцвете своей короткой жизни. На этот раз они были определенно старыми, все седые; только их взгляд и кожа оставались удивительно молодыми, с морщинами, искусственными, как электрический свет, с видимостью макияжа, незначительности, даже нереальности.


Все близнецы вождя выстроились в круг вокруг него - но в тот же момент ружейный залп разорвал воздух вокруг нас.


На этот раз стреляли наши, либо потому, что они думали, что я попал в ловушку, либо просто потому, что они сочли возможность благоприятной для мести. Двое Чистых пали.


Вождь посмотрел на меня с неописуемым оттенком презрения, и досада омрачила его голос.


“Вы можете видеть, - сказал он, - что богословы хуже нас. Мы приняли вас со всем доверием, а они воспользовались этим, чтобы обстрелять нас”.


“Это недоразумение!” Воскликнул я. “Я буду отдавать приказы — позвольте мне это делать”.


Я собрался спуститься обратно по служебной лестнице, но шеф удержал меня.


“Нет, ” сказал он, - мы здесь, чтобы ответить”.


Он подал знак. Одним автоматическим жестом все старики, как прекрасно обученные солдаты, подняли свое оружие.


“Я разделю свою судьбу”, - просто сказал я и бросился вперед во второй раз, но двое Чистых преградили мне путь.


“Ты останешься нашим пленником, - сказал мне вождь, - или, скорее, нашим заложником, пока Отец не согласится принять меня”.


“Это уголовное преступление!” Возмущенно воскликнул я. “Я принял тебя за друга”.


“Мы не ваши враги и, конечно же, не причиним вам никакого вреда, но серьезный поворот событий не позволяет нам действовать иначе ... особенно если мы хотим избежать дальнейшего кровопролития. Нам нужна гарантия. Можете ли вы дать нам слово, что не попытаетесь сбежать?”


“Нет, я не могу”, - сказал я, добавив в качестве неопровержимого аргумента, что моя жена, должно быть, смертельно встревожена и что мое место рядом с ней.


Я увидел, как в глазах вождя промелькнул печальный, мягкий блеск; на несколько секунд на его лице появилось неопределенное выражение. Затем, словно овладев собой, он произнес почти резко: “Поскольку это так, я поручу охранять вас этим двум мужчинам”. Он указал жестом на тех двоих, которые прервали меня. “Что касается нас, мы будем преследовать богословов до тех пор, пока...”


Он больше ничего не мог сказать.


Грохот сотен артиллерийских орудий разнесся над Резиденцией. Весь остров загорелся, извергая к небесам столб пламени. Затем он, казалось, погрузился в сомкнувшуюся над ним ночь. В то же самое время нас швырнуло через палубу, которая вздыбилась, как будто ее подняла большая волна. У меня было ощущение, что мир только что развалился на части.


Как ни странно, в этом полном обрушении, над угадывавшимся вдали хаосом, на том месте, где раньше находилась Резиденция, маленькая башня оставалась неподвижной, и также неподвижным был спектральный луч света, который соединял ее с нашей палубой.


Прошло несколько секунд ... возможно, несколько minutes...centuries...at в любом случае, затем ночь снова осветилась.


Пламя теперь поднималось над все еще стоявшими бунгало. Воздух сотрясли еще два или три взрыва, за которыми последовал короткий, но проливной дождь осколков стекла и камня, несомненно, запасов взорвавшихся лабораторий.


И затем нечто еще более трагичное усилило ужас этой сцены: нечто, чего я ожидал, на самом деле, и трепетал оттого, что не увидел, как это произошло: крик человеческого горя, призывы к страданию, безумию и агонии тех, кто пережил катастрофу, но кто не знал, кто больше не мог знать, как выбраться из этого ада. Хрипы, вой и безумные выкрики, накладывающиеся друг на друга в воздухе, а также стенания и крики крайнего отчаяния .... среди которых мне показалось, что я внезапно узнал голос моей жены: моей жены, память о которой вторглась в меня так внезапно, как будто она нахлынула из пустоты целого года забвения.


На самом деле, в течение только что прошедшей ужасной минуты я, должно быть, был поражен полной амнезией, неспособный думать ни о ком и ни о чем. Новый факт внезапно сделал образ моей бедной Ивонны более четким: зазвонил колокол в центральном дворе: тот самый колокол, который забил тревогу некоторое время назад, в тот момент, когда я покинул наше жилище без объяснений и прощания, опасаясь, что Ивонна попытается меня удержать.


Я поднял глаза и увидел облако пара, несомненно смертное, медленно спускающееся по склону утеса.


Одним прыжком я оказался на ногах и только тогда заметил, что Чистокровный вождь все еще был там, неподвижный, цепляющийся за грот-мачту, его глаза расширились от безмерного изумления, в которых не было ни капли страха. Но он заметил мое движение и снова положил руку мне на плечо и коротко приказал: “Ты должен остаться”.


Я хотел пройти мимо него, чтобы применить грубую силу, но остальные тоже встали, и по знаку вождя я оказался в окружении угрожающих фигур, которые, как я догадался, были неумолимы.


Затем, внезапно, меня осенила идея, пробудившая мое негодование и ярость против этих бездушных существ.


“Вы палачи”, - сказал я вождю. “Это вы спровоцировали эту ужасную катастрофу и собрали все эти руины. Вы взорвали пороховой склад в резервуаре.”


“Это правда, ” сказал он спокойным тоном, “ но мы не преступники, как вы говорите, потому что мы не знали точно, что содержалось в пороховницах”.


“Это был динамит, негодяй”.


Казалось, он порылся в своей памяти, а затем сказал: “Я не знал об ужасном действии динамита и полагал, что в подвале находится обычный порох. Моим намерением было просто уничтожить резервуар — как я слышал, так говорили, нашу колыбель, — чтобы его никогда больше нельзя было использовать для создания ложной человечности. В то же время я рассчитывал на благотворный эффект, который энергичная и неистовая акция произведет на воображение Отца и его окружения ”.


При любых других обстоятельствах я мог бы восхититься тем фактом, что ложная вера Чистых, идиотская вера, которую тщеславный учитель сфабриковал на крохах Библии, закончилась, подобно умирающему христианству, анархизмом и пропагандой действием, но момент был не для философских спекуляций.


Под моим грозным взглядом, который был не без намека на театральность, вождь опустил голову.


“Я уже говорил вам, ” взорвался я, “ что насилие всегда враждебно и преступно”.


“Виновато только наше невежество, и мы первые, кто сожалеет об этом”.


“А если моя жена умрет?”


Казалось, он пробудился ото сна, и внезапно его охватила нервная дрожь. Он воскликнул: “Ваша жена! О, бедная женщина! Мы ничего не имели против нее! Мы все любили ее ...”


Он остановился, его лоб и глаза помолодели, словно чудом, все его лицо озарилось нежностью и щедростью, горячим желанием искупления, самопожертвования — и затем, сразу же, с заразительным восторгом, он воскликнул: “Но я спасу ее! Ко мне, мои заботы! Следуйте за мной! Мы должны спасти жену божественного. Необходимо спасти ее или умереть вместе с ней ”.


“Я поставлю себя во главе тебя”, - сказал я.


Но он отказался и на этот раз передал меня в руки двух мужчин, раненных выстрелом наших людей. Они приняли меры предосторожности, в ответ на его приказ, связав мне запястья и лодыжки.


“Но ты не найдешь человека, которого пытаешься спасти!” Я закричал в отчаянии.


Он указал на двух своих спутников. “Они найдут ее”, - сказал он, - "потому что это те, кого держали в Резиденции”.


И он повторил заверение, что мне не причинят никакого вреда, но что им необходимо было взять заложника. Готовясь к отправлению, маленький отряд пересчитал их; их было всего двадцать шесть, двое пропавших без вести были взорваны, как я узнал впоследствии, вместе с пороховым складом.


Минуту спустя они покинули палубу и растворились в ночи, которая снова опустилась на берег. Но почти сразу же раздалась ужасная пальба, и ближайший куст, который только что загорелся, осветил сцену резни, которую у меня не хватает смелости описать для вас.


Ужас, который поднялся во мне, в сочетании с горем моей личной ситуации, был таков, что я потерял сознание под атональными взглядами двух раненых Чистых, неподвижно сидящих в потоке электрического света, который придавал им лица умирающих людей.


XV


Теперь я подытожу, в соответствии с тем, что рассказал мне исполнитель главной роли, события, которые произошли, пока я был без сознания.


В момент взрыва бойцы нашего отряда, повинуясь либо команде, либо просто инстинкту, распластались на земле. Они оставались в таком положении все время, пока продолжались частичные взрывы. Горящий куст внезапно рассеял тьму, они поднимались на ноги, когда увидели Чистых, которые бегом приближались к берегу. Они думали, что на них напали. Голос — несомненно, Мустье — скомандовал: “Огонь!”


Чистые получили залп почти в упор. Пятнадцать человек упали, сраженные насмерть. Остальные нанесли ответный удар и убили всех европейцев, плюс нескольких туземцев. Мустье, шедшему во главе отряда, раскроили череп ударом мачете.


В ужасе уцелевшие кули бежали к Резиденции. Портал все еще был широко открыт. Они бросились в погоню и, полагая, что их все еще преследуют, бросились через двор к печи беседок, в то время как Чистые остановились на пороге, воодушевленные властным голосом своего вождя.


“Пусть два наших брата направляют нас сейчас, - приказал он, - и пусть никто больше не проливает кровь без необходимости. У нас здесь нет другой миссии, кроме как спасти супругу божественного”.


Двое бывших узников станции вышли из рядов и возглавили маленький отряд, который осторожно проник в центральный двор. Время от времени все еще слышен набат, но медленно и мягко, как будто за веревочку звонка дергает рука ребенка. Брусчатка была усеяна ранеными, мертвыми и умирающими, некоторые из них были ужасно изуродованы, их конечности были оторваны, их тела лежали в лужах черной крови. У других были искаженные черты лица, посиневшие или почерневшие маски, но на них не было никаких признаков каких-либо ран.


Несомненно, столб горячего удушающего газа завершил работу динамита. По крайней мере, так я воссоздал драму. Взрыв, разворотивший небольшой кратер, привел не только к разрушению внутреннего озера, но и к частичному извержению лавы и раскаленного газа. Затем все выжившие из персонала станции - все те, кто не был брошен в огонь, или отброшен вдаль, или раздавлен под обломками рухнувших зданий, укрылись во внутреннем дворе, где и погибли, став жертвами последовательных взрывов запасов топлива.


Еще более ужасное зрелище заставило Чистых похолодеть, когда они собирались бежать в сады. Зловещий отблеск костров теперь освещал внутренний двор. В углу хранилища, прямо перед зверинцем, клетки которого больше не издавали ничего, кроме слабых стонов, в воздухе раскачивалось тело, привязанное за шею к веревке колокола. Другая человеческая форма, скорчившись на земле в восточном стиле, тянула повешенного за ноги, позволяя себе оторваться от земли восходящей силой колокола и после этого снова опускаясь в сидячее положение, пыхтя и постанывая от удовольствия при звуке похоронного звона, производимого этим слабым усилием.


Повешенным был привратник, который, несомненно, в пароксизме безумия нашел способ примирить свое мрачное уважение к приказам бывшего военного с Бог знает каким безумием чести, запрещающим ему продолжать жить среди такого количества трупов.


Таким образом, он мог продолжать бить в набат, даже мертвый.


На него было страшно смотреть: его глаза вылезли из орбит, нос наполовину обуглился, на губах застыл саркастический смех, на лбу виднелась красная рана, из которой простыней сочилась кровь, волосы были липкими, а лицо покрыто охристо-красными полосами.


Другим был ископаемый человек, несомненно сбежавший из ниши, куда он был заточен после своего пленения. Нечистые, его сокамерники, лежали вокруг него безжизненными, очевидно, убитые удушающими газами.


Напрягаясь от нарастающего ужаса и не замечая, что ископаемый человек следует за ними, Чистые побежали по лужайке к перекрестку, частично обагренному потоком лавы. Там они были вынуждены остановиться. Огонь охватил все беседки. Огромная стена пламени преградила им путь.


Вождь посмотрел на своих братьев и понял, что они не пойдут дальше.


“Где обитают два божества?” коротко спросил он.


Два гида своими руками обозначили белые арки нашего бунгало, окрашенные в розовый цвет отблесками пламени.


“Хорошо”, - сказал он. “Подожди меня здесь”.


И он бросился в печь.


Тем временем шторм, который угрожал в течение нескольких часов, наконец разразился. Упали крупные капли дождя, кроваво отражая пламя. Глухой гул наполнил воздух от одного горизонта до другого. Можно было подумать, что буйство земли запоздало отозвалось в небе. Однако пламя было таким ярким, что не позволяло увидеть молнию.


Вождь добрался до песчаной дорожки, ведущей к бунгало. Поток сернистой воды разрушил ее. Густой, удушливый дым образовал свод над его головой. Он шел медленно, наполовину ослепленный горящими хлопьями, падающими с деревьев, которые пылали, как факелы. Один из них поджег его белый жилет. Он сорвал его с груди, обжигая руки. Затем, почувствовав, что его волосы охвачены огнем, он расстегнул пояс и обмотал его вокруг головы.


Наконец он добрался до перистиля бунгало. Его мужество почти покинуло. На ступеньках лежали три трупа. Одним из них был месье Брийя-Дессень, его лицо было фиолетовым и припухшим, но, тем не менее, черты лица были спокойными, а глаза закрыты, как будто он спал. Два других трупа принадлежали двум европейским сотрудницам станции. Несомненно, ученый, спасенный взрывом, столкнулся с двумя женщинами, спасавшимися от катаклизма; они цеплялись за него, считая само его присутствие защитой, талисманом от смерти, и они последовали за ним, когда ему пришла в голову идея прийти спасти мою жену. Вихрь горячих газов настиг их по дороге, и все трое упали прямо у дома, где они могли бы найти спасение, если бы добрались до него всего несколькими секундами раньше.


Ужасная тоска схватила вождя за горло. Отец был мертв, унося его тайну в небытие. Кроме него самого, больше ничего не оставалось - но сначала он намеревался сдержать свое слово. Он спасет мою жену.


О, пусть она будет жива, по крайней мере, она, потому что, если он приедет слишком поздно, в моих глазах он сойдет за убийцу, и что еще хуже, за убийцу женщины, в которой он любил, по-своему, всех женщин.


Ибо он любил, он чувствовал это сейчас очень сильно. Он любил ее за ее изящество и ее слабость, за тревожащую тайну, которую ее пол принес во вселенную, тайну, о которой он предчувствовал — он, лишенный целого сладостного мира неопытной нежности и нетленного счастья, всего, что может проистекать из божественной искры, которая руководит рождением и поддерживает жизнь существ из настоящей плоти.


О, прижать бы ее, живую или мертвую, к своей груди!


Опустив голову, он ворвался в дом, уже окруженный ореолом пламени. Электричество горело твердо; оно излучало мягкий и радостный свет над местом трагедии — но комнаты были пусты. Хотя и не все из них, потому что в последней, которую он посетил, которая, как ему показалось, была спальней, с полдюжины Нечистых неистово метались, как крысы, попавшие в ловушку.


Как только они заметили его, они бросились к нему, враждебно размахивая своими щупальцами. Он сразил троих или четверых ударами мачете, перепрыгнул через их дрожащие обрубки и обнаружил, что проход на веранду открыт. Переступая порог, он споткнулся о тело, лежащее на земле.


Она! Это была она! И она все еще дышала, хотя и была без сознания.


Она выжила, та, за кого он охотно отдал бы десять тысяч жизней, похожих на его собственную. Он хотел поднять ее, но силы изменили ему. Затем, повысив свой срывающийся голос, он позвал на помощь,


Никто не откликнулся. Никто не пришел.


Для нее и для него это была верная и страшная смерть, которая с каждой секундой становилась все более неизбежной.


Он подбежал к балюстраде, склонился над морем огня из горящих деревьев, морем, над которым катились огромные волны черного дыма, над которым небо было не более чем огромным полотнищем из ослепительных вспышек молний.


Он собирался обратиться с настоятельным призывом к своим братьям, чьи смутные силуэты были неподвижны за завесой огня, когда ослепительная борозда прорезала облака, соединив небо с землей, метнув свой смертоносный луч в самый центр отдаленной группы. Страшный взрыв опустошил мир. Он видел, как тела падали на землю, а другие по собственной воле падали в пламя; затем больше ничего не было, если не считать ужасающих раскатов грома, которые продолжали наполнять пространство своим грохотом.


Он обернулся, чувствуя, что сходит с ума. Стоя в рамке залива, ископаемый человек смотрел на него из глубин своих гнойных орбит, его голова кивала в такт неслышимой музыке, морда покоилась на мундштуке воображаемой волынки.


Вождю не потребовалось бы много времени, чтобы прыгнуть на жуткого призрака и сразить его насмерть, но четверо плеченогих Нечистых, в свою очередь, протянули к нему щупальца, ожидая только своей любимой мелодии, чтобы начать действовать. И вождь внезапно понял, что эти гротескные существа невольно приносят ему спасение. Восстановив жесты, с помощью которых он когда-то приручил их и обучил выполнять всевозможные задачи, он приказал им помочь ему унести распростертое на земле тело.


Они повиновались мгновенно, объединив свои усилия. Вождь нес верхнюю часть тела, чтобы защитить голову от нападения пламени. Верный своей роли, старый лемур открывал шествие, кивая головой, его пястные кости раскачивались в изохронном движении, как будто он отбивал такт.


Как только они оказались снаружи и миновали ступеньки, на которых Отец и две европейские женщины спали своим последним сном, вождь хлопнул в ладоши, заставляя их ускорить шаг. Они проскочили сквозь пламя.


Воздух был таким раскаленным, что их спины дымились и раздувались, как кипящий клей. Вождь почувствовал, как кожа на его лице и руках трескается в печи. Все трупы, которые можно было увидеть, как Чистые, так и кули, были полууглерожившимися.


Вскоре, пройдя сквозь свод огня и дыма, они снова увидели небо, где электрические разряды сменяли друг друга без перерыва. Можно было подумать, что в атмосфере бушует битва между невидимой и колоссальной артиллерией — или, что еще лучше, грандиозные огневые учения, целью которых является земля.


В центральном дворе смерть закончила свою работу. Ничто больше не двигалось: ни животные в клетках, ни тела, распростертые на брусчатке; даже привратник, повешенный на веревке от звонка. Все, кошмарно освещенное огнем или молнией, создавало иллюзию чудовищного музея восковых фигур.


Поскольку опасность здесь уменьшилась, вождь объявил перерыв на несколько секунд: пришло время склониться над женщиной, чью жизнь он спас ценой своей собственной, ибо он чувствовал, что для него все кончено и что конец скоро наступит. Он превзошел предел ощущений, дозволенных его искусственному виду, и в любом случае его час пробил, его ничтожная роль была завершена. Химическая жидкость, которой он был обязан своим хрупким человеческим обликом, которая позволяла ему бродить по земле в течение нескольких коротких и несчастных лет, теперь просачивалась сквозь каждую его пору, сворачивалась вдоль его затвердевших волокон, вызывая неминуемый застой хрупкого сердечного механизма, обеспечивающего ритм его дыхания.


Но какое значение имела для него смерть, поскольку смерть Отца сделала его непоправимым, поскольку отныне он был уверен, что не сможет ни любить, ни быть любимым?


Убедившись, что ее сердце все еще бьется, он подал знак, и носильщики возобновили свое шествие.


В таком быстром темпе, что даже вождь, запыхавшийся и тяжело дышащий, шатался, они прошли через портал и направились по стрэнду к берегу. Как ни странно, они больше не подчинялись ни голосу вождя, ни направлению, в котором он пытался им указать, и хотя он встал во главе их, чтобы направлять их, и, несмотря на все их усилия, они отклонились от линии, которой должны были следовать, чтобы добраться до яхты, и направились прямо в море.


Затем в нем внезапно возникла ужасающая уверенность; либо в силу согласованной мести расе, к которой принадлежала раненая женщина, либо из-за упрямого суеверия о существах, несомненно вышедших из океана и возвращающихся в него со смертью, как люди возвращаются на землю, монстры решили, что тело должно быть выброшено в море.


И они втянут ее в это, несмотря ни на что; потому что у него больше не было физической силы, необходимой, чтобы сопротивляться им. Все, что он мог сделать, в последней крайности, это убить их всех. Но тогда как он мог самостоятельно донести тело до корабля?


Тем временем последняя точка приближалась с ужасающей быстротой. Всего в пятидесяти метрах от них ревел прибой, становясь все более оглушительным. И они почти бежали.


Позади них было потрескивающее пламя, огромный пожар на острове, который огонь пожирал заживо; перед ними была глубокая тьма вод. Они направлялись навстречу ночи.


Мгновение спустя расстояние сократилось до двадцати метров. У вождя было ощущение, что весь огромный океан устремился к ним, чтобы поглотить их. Они уже были окутаны его свежим и опьяняющим дыханием, и, возможно, такая смерть вызвала бы у него приветливую улыбку - но для нее было необходимо, чтобы она жила; было необходимо, чтобы ее спасли.


Он приложил нечеловеческие усилия, и ему удалось на несколько секунд обездвижить носильщиков, чтобы еще раз показать им светящийся ореол, в котором был вписан силуэт яхты. Затем он схватил старого лемура за плечо и подтолкнул его в том направлении.


Однако, сделав несколько шагов, последний остановился как вкопанный, казалось, дернулся, а затем снова бросился в сторону, жестами приглашая носильщиков сделать то же самое.


При яркой вспышке молнии вождь увидел скрюченные тела, лежащие на земле в лужах крови. Он узнал очертания и понял, что они достигли места, где произошла ужасная перестрелка. Пока он колебался, ища выход, носильщики снова отправились в путь со своей ношей, на этот раз продолжив свой извилистый путь без него. Ему пришлось броситься в погоню за ними, но море было всего в двух шагах, и он понял, что больше нет никакой надежды догнать или одолеть зверей.


Он обнажил свой клинок и произнес резкий призыв. Древний обернулся, и страшный удар рассек ему череп. Он рухнул, завывая самым ужасным образом.


Охваченные ужасом, носильщики остановились, бросили свою добычу и исчезли в темноте.


Прошло несколько минут, в течение которых вождь размышлял, что ему следует делать.


Свежесть моря постепенно возвращала к жизни спасенную им женщину; ее дыхание стало более объемным и ровным, но губы все еще были искривлены, глаза закрыты, лицо напоминало бледную и застывшую маску существа, которого коснулось крыло смерти.


Он попытался поднять ее и понести на руках. Увы, у него не было сил даже поднять ее с земли, и вскоре он заметил, что поднимающийся прилив лижет подол ее платья.


В том месте, однако, берег представлял собой узкую полосу мелкого сухого песка, по которой тело можно было протащить мягко, без толчков. Он попробовал, и ему удалось сделать несколько таких шагов. Таким образом, все по-прежнему было возможно.


Однако в тот самый момент, когда он сделал это размышление, он понял, что, напротив, все было окончательно потеряно - ибо теперь тени вокруг него заполнялись ползущими или надеющимися формами, число которых, казалось, увеличивалось с каждой вспышкой молнии.


Последние выжившие в Долине, привлеченные криками древнего, похожими на крики скопы, и, несомненно, ведомые своими товарищами, носильщиками-перебежчиками, были готовы отомстить вождю за все, что их расе пришлось выстрадать по приказу Чистых. Еще одна вспышка молнии, и он увидел, что окружен гримасничающими существами, которые не стали дожидаться, пока смогут ясно видеть, чтобы броситься на него.


Он опустил верхнюю часть тела, которую поддерживал на руках, и принялся выполнять круговые взмахи клинком таким образом, чтобы очертить непересекающуюся зону вокруг тела, лежащего у его ног. Но ничто больше не могло остановить перевозбужденных монстров. Определенное количество людей позволило изувечить себя, зарубить и разрезать на куски, чтобы позволить остальным сжать круг.


Затем, чувствуя, что обречен, он собрал все остатки своих сил и обратился с настоятельным призывом к яхте, пришвартованной менее чем в ста метрах от него.


“Ко мне, Божественный! Помоги!”


XVI


Именно этот крик, повторенный несколько раз, в конечном итоге вывел меня из бессознательного состояния. Я сразу понял, что ситуация, должно быть, ужасно серьезная.


“Вы слышите?” Я обратился к двум раненым мужчинам, лежащим неподалеку.


Они с трудом подняли головы и устремили на меня отстраненные, измученные взгляды, в которых уже поднимался туман смерти.


“Быстро, быстро!” Я закричал на них. “Разрежьте мои путы; вождь в опасности”.


Но они смотрели друг на друга, и их безличные лица выражали только недоверие и болезненное замешательство. Боже мой! Неужели у них больше не было сил понимать?


Однако в конце концов последний крик вождя, эхом отразившийся от стены гавани, заставил их вздрогнуть. Один из них подполз ко мне и перерезал веревку, стягивающую мои запястья, казалось, выдыхая в этом усилии ту малую жизнь, которая у него оставалась. Он безжизненно упал рядом со мной. Я схватил мачете и одним ударом перерезал веревку, связывающую мои ноги. Я был свободен. Затем я выскочил за пределы судна.


Именно ударами топора мне пришлось прорубать проход сквозь Нечистых; их было по меньшей мере шестьдесят, из которых мне пришлось разрубить или сразить больше половины, чтобы добраться до вождя. Радость от того, что я нашел мою дорогую Ивонн живой, удесятерила мои силы.


Я поднял ее на руки и одним рывком донес до самого корабля, в то время как вождь довольствовался тем, что сдерживал визжащую толпу, которая упрямо следовала за нами.


Наконец, мы в целости и сохранности поднялись на палубу, и пока шеф рассказывал гомеровский эпос, героем которого он был, я прилагал все усилия, чтобы привести свою жену в чувство. Ей не потребовалось много времени, чтобы открыть глаза. Мы смогли обменяться лишь несколькими словами; вселенская трагедия, которая окружала нас, запрещала нам поддаваться эгоизму излияний, интимных радостей.


Двое раненых умирали. Подойдя к ним вместе с вождем, чтобы забрать их последние вздохи, я заметил, что кровь, текущая из их ран — они решительно отказались позволить перевязать их — не была похожа на нашу, жидкая и темно-карминовая; она была больше похожа на бледно-киноварную, густой и сиропообразной консистенции. Я также заметил, что несчастный вождь со страхом вглядывался в их стекловидные зрачки, когда их лица внезапно окислились, сохранив в их изображении его собственный образ, при все более четком видении таинственной черной пропасти, в которую, как он чувствовал, он падал. Умереть, перестать жить — это, должно быть, имело ужасающее значение для него, который прожил так мало.


Тем временем Нечистые, которые преследовали нас всю дорогу до корпуса судна, снова приняли угрожающий вид. Несколько человек попытались взобраться на палубу. Я отразил их ударами топора. Теперь их было не больше двадцати. Внезапно они сменили тактику, забравшись друг другу на плечи, чтобы образовать нечто вроде пирамиды, поддерживаемой у основания тремя из них, которая на несколько футов превышала уровень кормового поручня. Пирамида внезапно закачалась, наклонившись над ютом; ее вершина раскололась, позволив полудюжине нападавших упасть на палубу.


Устав орудовать мачете и топориком, я загнал их к щели в поручнях и сбросил в волны. Но чисто импульсивные животные, которых два химика справедливо назвали “лабораторными реакциями”, не имели ни малейшего представления о смерти. Несомненно, они воспринимали это как простую трансформацию, переход из одного материального состояния в другое. И, возможно, смерть для них — как и для нас — на самом деле была именно такой. Во всяком случае, те, кто остался, нисколько не беспокоясь о судьбе своих товарищей, немедленно приготовились повторить их попытку.


На этот раз небеса пришли мне на помощь. Да, небеса!


32Из гигантских облаков, нависших над островом, внезапно появился болид, то есть огненный шар, диаметром в несколько сантиметров. Я видел, как он медленно снижался, следуя наклонной траектории, которая вела его прямо к кораблю, так что на мгновение я испугался худшей из катастроф — но полет был прерван восстановленной пирамидой. Он задел их и взорвался с адским грохотом и вспышкой света, которая на несколько секунд ослепила нас с Ивонной.


Когда мы снова открыли глаза, пирамиды больше не существовало. В том месте, где он появился мгновением раньше, по гравию причала растеклись две или три студенистые, кажущиеся фосфоресцирующими лужицы. Мы видели, как они вытягиваются, удлиняются, сходятся в центральной точке и завершают свое слияние. От всей фауны, которая когда-то населяла темные ущелья острова, больше не осталось ничего, кроме загадочного озера Батибий, нетленного живого желе, которое медленно и неукротимо перемещалось в направлении моря, изначального лона всех живых существ.


Электричество, которое руководило рождением Нечистых, вернулось в определенный момент, чтобы разложить их временные формы, вернуть Океану капли бессмертия, украденные наукой.


Некоторое время мы созерцали это зрелище, охваченные неясной тоской, пробуждаемой в каждом мыслящем существе вечной тайной творения, а также со смутной жалостью к тем исчезнувшим формам, которые никогда больше не появятся на земле, и за которые мы теперь упрекали себя в том, что не проявили ни капли милосердия и стыда, которыми люди обязаны всему, что дышит под солнцем, и от которых их отделяет всего несколько ступеней, более или менее преодоленных, на шкале жизни.


То же самое чувство, только пронизанное большей силой, охватило наши сердца, когда мы вернулись к вождю, теперь расположенному рядом со своими братьями. Мы увидели, как его лицо оксидировалось и опустошилось, как и у двух других, и поняли, что его час настал.


Моя жена опустилась на колени рядом с ним и поцеловала его в лоб, а затем взяла его руку в свою до тех пор, пока длилась его агония. И мне показалось, что я прочел в его чертах, что умереть таким образом ему казалось приятнее, чем жить так, как он жил. Во всяком случае, больше он не произнес ни слова. Только моя жена шевелила губами, словно в безмолвной молитве. Несомненно, она рекомендовала своему Богу этого сироту от науки о человеке и просила его принять на себя отцовство, на что он, более того, мог согласиться, не теряя лица.


В свою очередь, я сжал руку нашего несчастного друга, но не нашелся, что ему сказать. В его широко открытых глазах отражалось черное небо, герметичное и неумолимое, единственное небо, признаваемое разумом, которое непоправимо поссорилось с позолоченной химерой второй жизни — и я предпочел промолчать, а не убаюкивать его агонию благочестивой ложью.


Черты его лица постепенно исчезали, словно растворяясь в увядшей коже лица. Он, несомненно, достиг крайнего предела своего преклонного возраста, и только чудо силы воли смогло поддержать его в героическом и благородном приключении, которое увенчало его жизнь.


Душераздирающее “прощай" внезапно сорвалось с его обесцвеченных губ; пламя жизни замерцало в уголках его глаз, а затем кануло в черные глубины медленно гаснущего взгляда.


Отныне мы были одни на непригодном для использования судне, лицом к лицу с опустошенным островом, его почва была усеяна руинами и трупами: одни в этом кошмарном мире, между небом ужаса и землей проклятия. Но нас ждало кое-что похуже. Электрический прожектор внезапно погас, и на борту воцарилась черная ночь, отвратительная и ужасающая, в то время как на суше пылающая призрачная Резиденция, казалось, была окутана кровавым саваном.


Тогда мы поняли, что были настолько несчастны, что больше так быть было невозможно.


XVII


Ближе к утру море побледнело, постепенно освещаясь. Все более многочисленные волны, набегавшие с дальнего горизонта, осаждали берег. Небо оставалось темным; над апокалиптической сценой разливался зловещий дневной свет.


Остров все еще горел, но за последние несколько часов пожар распространился по всему миру; теперь горел лес: огромный девственный лес, покрывавший почти всю территорию между южными ущельями и северным вулканическим массивом. Казалось, что ближайшие высоты уже объяты пламенем; спирали черного дыма тянулись на полпути к вулканам, и если бы с моря не дул легкий бриз, наше положение стало бы шатким; сама яхта загорелась бы. Я уверен, что температура в тот момент была больше шестидесяти градусов.


Особенно к полудню ситуация ухудшилась до такой степени, что после погружения наших мертвецов нам пришлось оставаться взаперти между палубами, и мы оставались там до сумерек, закрыв все люки. К счастью, мы нашли множество банок с едой и немного овощей, что позволило нам восстановить наши силы и вселить уверенность в грядущие дни. Это было скорее умственным, чем материальным облегчением, потому что несколько раз в течение ужасной ночи, в то время как другие опасности постепенно уменьшались, перспектива умереть от голода — поскольку мы тогда не знали, что на борту есть еда — будоражила наше воображение.


На следующий день, когда жар костра ослаб по мере того, как пламя отошло, мы рискнули сойти на берег, побуждаемые тем фактом, что нас начинало тошнить от волн, а воды гавани ощущали последствия бушующего на море шторма. Мы сделали крюк, чтобы не перешагивать через слишком много трупов.


Дальний лес все еще горел. Ужасающая тишина нависла над утесом, но вдалеке мы могли слышать, как трескаются, стонут и взрываются деревья, дикие крики загнанных в угол существ и отчаянный рев хищников, обезумевших от ужаса. Ограда станции представляла собой не что иное, как руины и щебень; мы шли туда по ложу из теплого пепла.


Три вулкана обрели свой обычный облик. Однако у основания самого маленького из них была огромная выемка, из которой струился паровой каскад, издали напоминающий жидкий туман. Центральная струя описала кривую над краем утеса и упала на обожженные камни и скелеты деревьев, указывая место, где два дня назад стояла резиденция ученого. Прожекторная башня все еще стояла вертикально, изолированная посреди руин, теперь это слепой маяк, но тот, который доблестно выполнял свой долг во время ужасной драмы, и чье бдительное око погасло последним.


Стая орлов и пеликанов кружила над нашим бунгало, одним из редких домов, которые остались нетронутыми. Ближе к вечеру я рискнул выйти в центральный двор, который представлял собой не что иное, как огромный склеп, и произвел несколько ружейных выстрелов по ним через амбразуру — единственное средство защитить трупы, до которых они домогались, от их ненасытности.


Когда я обернулся, моя голова наткнулась на веревку, свисавшую со свода, которая заканчивалась в двух футах от земли. Очевидно, это была веревка от звонка, но тело привратника, которое, как сказал мне шеф полиции, он видел висящим на ней за шею, исчезло, и я должен добавить, что его так и не удалось обнаружить.


Когда я, наконец, смог подойти к нашему бунгало, из вентиляционного отверстия появилось человеческое существо. Я чуть не потерял сознание от ужаса, настолько были взвинчены мои нервы, но я быстро узнал одного из европейцев на станции: рулевого яхты. Он был в плачевном состоянии, его лицо было покрыто ранами, волосы опалены, он тащился в обугленных ботинках и с трудом собирал обрывки одежды вокруг тела.


Он был частью отряда Мустье и сбежал, когда раздался взрыв. Он провел ночь и следующий день в расщелине в скале недалеко от северных рифов. Однако, полумертвый от голода и верящий, что яхта находится в руках Чистых, он в конце концов решил вернуться на станцию, думая, что, возможно, найдет немного еды в уцелевших бунгало и что, возможно, он даже найдет выживших в катастрофе, готовых присоединиться к нему перед лицом тысячи угрожавших опасностей. Но ему не потребовалось много времени, чтобы прийти к убеждению, что все обитатели станции мертвы; на самом деле никто нигде не показывался, и никто не был занят многочисленными трупами, разбросанными вокруг.


В нашем бунгало он нашел остатки еды, которой мог утолить свой голод и накормить себя на несколько дней. Затем он решил остаться там и устроился в подвале, опасаясь дальнейших сейсмических толчков — он действительно верил, что произошло землетрясение, за которым последовало извержение вулкана.


У меня на языке вертелся один вопрос — важный вопрос, поскольку от него, возможно, зависела наша судьба. Думал ли моряк, что мы вдвоем сможем управлять яхтой и путешествовать с помощью ее парусов? Очевидно, не было и речи об использовании его двигателя.


Ответ был утвердительным.


Мы были спасены, и я до сих пор помню безумную радость, с которой мы с Ивонной обняли друг друга, когда несколько часов спустя, подняв грот и якорь, рубя швартовы ударами топора, мы почувствовали, что яхта начала медленно удаляться. Сначала он колебался, отдавая честь носом эскадре набегающих волн, покачиваясь на волне, которая, казалось, была скорее склонна поглотить нас, чем нести, а затем принял решение и гордо устремился вперед, к выходу из гавани.


Рулевой нашел на борту удобную одежду и достаточно еды, чтобы поддержать наши силы. В винном магазине даже было несколько бутылок старого вина, изготовленного химиками, которое мы без колебаний использовали из-за нехватки воды, каким бы подозрительным ни казался его вкус.


Наш последний момент на суше был посвящен погружению в воду всех европейских трупов. Только трупы двух ученых были подняты на борт, чтобы быть похороненными в море. Мы выполнили этот высший долг, как только яхта вышла в открытое море, и я некоторое время размышлял о жестокой судьбе, которая заставила такого человека, как месье Брийя-Дессень, — гения, который лишь изредка вырывается из банальной груди бурлящего человечества, — так прискорбно исчезнуть. Кто может сказать, сколько лет и сколько совпадений и экстраординарных опасностей потребуется, чтобы разум подобного масштаба появился на земле и заново открыл чудесные секреты, которые он унес с собой в бездну?


Ночь обещала быть очень плохой. Мы не могли держаться определенного направления; пришлось довольствоваться путешествием на запад по велению ветра, прочь от маленького острова, который вскоре перестал казаться ничем иным, как огромным маяком, горящим на краю неба, освещая темноту моря на дюжину лиг вокруг. Теперь мы могли считать себя счастливчиками только из-за масштабов, которые принял этот ужасный пожар, поскольку было невозможно, чтобы такое пламя не привлекло внимания какого-нибудь корабля, который подошел бы достаточно близко, чтобы увидеть наши сигналы.


Ближе к полуночи сломалась грот-мачта, и мы потеряли единственный парус, который у нас был. Тогда ситуация казалась отчаянной. Яростные волны захлестывали палубу, что стало практически невозможно. Под носом разверзлись бездны, из которых хрупкое суденышко выбралось только чудом, и не без того, что каждый раз оставляло после себя какие-то фрагменты своей плоти: лонжероны, трос, каркас койки, стекло из иллюминаторов или секцию поручня. Буря также избавила нас от двух пушек; излишне говорить, что их потеря не вызвала у нас никакого сожаления. Потеря, которая была для нас гораздо более ощутимой, по уважительной причине, заключалась в потере нашей единственной спасательной шлюпки, несомненно, плохо закрепленной.


Самое серьезное заключалось в том, что, лишенные карт и компаса, мы понятия не имели, куда плывем в этой черной тьме; мы знали только, что в проливе, усеянном островами, большими и малыми, мы в любой момент могли наткнуться на скалистый берег, на риф, о который наш корпус был бы продырявлен, опрокинут или разобьется, как стекло.


Однако утром ветер стих, словно по волшебству. Ветер укутал своих фурий; волны потеряли свои белые гривы, растянулись и в конце концов превратились в нежную убаюкивающую зыбь. Наконец-то мы смогли снова подняться на палубу и вздохнуть полной грудью.


Мы уже несколько минут сидели на юте, когда Ивонн издала радостный крик. На крайнем горизонте, в просвете неба, были различимы три спички, посаженные наискось: кончики мачт парохода. Насколько мы могли судить с такого расстояния, поскольку воронка пока не была видна, казалось, что она движется в том же направлении, что и мы.


Мы послали сигналы бедствия, хотя они наверняка были невидимы на таком большом расстоянии, и через полчаса испытали душераздирающее разочарование, заметив, что две линии, обозначающие наши соответствующие маршруты, казалось, заметно расходятся.


Внезапно наш рулевой, который по моей просьбе спустился под палубу в поисках пороха, чтобы подать еще один сигнал, появился в одном из люков с обезумевшим лицом. “К насосам, быстро!” - крикнул он. “Вода в пороховнице!”


Когда я приставал к нему с вопросами, он ответил: “Воды уже на три фута ... и дыру невозможно перекрыть ... ее не видно ... но я нашел одного из этих проклятых кальмаров с птичьим клювом, плавающим в воде ... клюв, который он, должно быть, использовал как шнек…Я разбил ему голову о ловушку ...”


Мы тщетно искали насосы; их больше не было. В конце концов рулевой вспомнил, что их доставили в Резиденцию, где один из них сыграл свою роль в битве с армией головоногих моллюсков — возможно, это еще один урок судьбы. Один из этих ничтожных монстров был готов отомстить за всех себе подобных, за всех монстров, которых мы силой вырвали из жизни, дарованной им вспышкой гения, — ибо, поскольку у нас больше не было спасательной шлюпки, мы были обречены, если не случится чуда. Вскоре корабль начнет крениться, а несколько часов спустя, став игрушкой волн, он завалится на левый борт и, наконец, затонет.


Вот, собственно, что произошло. Менее чем через три часа мы были на грани гибели, корпус судна наклонился под углом сорок пять градусов, а корма больше не показывалась над волнами.


Оставалась только одна надежда на спасение. Казалось, что далекий пароход наконец-то уловил наши сигналы, потому что он приближался, точка росла больше часа.


Вскоре мы смогли невооруженным глазом различить, что он направляется к нам, и рулевой заверил нас, что он движется на всех парах. Прибудет ли он вовремя? Это был единственный вопрос, который мы с Ивонной могли задать друг другу сейчас, взявшись за руки, готовые мужественно противостоять смерти, если она, наконец, заберет нас, после того, как так чудесно и так упорно нас спасала.


Внезапно, выбившись из сил, ее нервы были на пределе, вся ее пророческая энергия улетучилась, убежденная, что спасение придет слишком поздно и что на этот раз это действительно смерть, Ивонна рухнула мне на плечо, и я услышал, как она бормочет сквозь рыдания: “Прости меня! Пожалуйста, прости меня!”


У меня не было времени ответить. Воздух прорезал вой сирены. Над нами склонилась гигантская тень. Несколько минут спустя мы все трое были в безопасности на палубе почтового судна-спасителя, в то время как яхта затонула с трагическим, свистящим предсмертным хрипом, который затих в плеске победоносных волн.


На этом завершается история нашего брачного путешествия, история, которая вам, возможно, покажется неправдоподобной даже как любителю нереального — история, становящаяся все более неправдоподобной в глазах моей жены, которая только вчера поздравляла себя с тем, что ей не в чем было упрекнуть себя или за что просить прощения со дня нашей свадьбы.


ДОКТОР ФУНТ


Все человеческие действия являются фатальными продуктами


мозгового вещества


Тэн33


Я


Omnia in mensura, in numero, et pondera disposuisti!34


Доктор Квид расхаживал взад-вперед по своей лаборатории с мрачным взглядом и опущенной головой, верхняя часть его тела сгибалась под тяжестью огромной проблемы, за решение которой только что взялись доли его головного мозга.


Здесь было бы уместно дать описание, чтобы произвести должное впечатление на читателя и не пренебрегать основными элементами моей истории, но, смиренно признаюсь, эта задача выходит за рамки моего пера. Между доктором Куидом и его лабораторией существуют таинственные связи, которые у меня нет сил распутать. Оба они, хотя и изобилуют тысячью материальных или неосязаемых недостатков, заключали в себе и дополняли друг друга настолько хорошо, что абстрактные рассуждения, необходимые для представления их читателю по отдельности, разрушили бы эту тайную гармонию по самой ее сути.


Лаборатория, во всех отношениях похожая на лабораторию Вагнера в "Фаусте", сложные жидкости, насыщающие ее атмосферу, липкий, вязкий пол, испещренный кое-где бороздками, уносящими кристаллические остатки в нижние области, бутылки, колбы, реторты и перегонные кубики разнородных и неровных форм, побеленные стены, покрытые каббалистическими символами, свидетельствующими о том, что грубый древесный уголь иногда предоставлялся в распоряжение ученых, и, наконец, сам ученый, мрачный доктор. Квид, носящий на своем лице и во всем своем облике обвинительные отпечатки хаоса, в недрах которого он влачит свое существование, - все это составляет единое целое, крайне разнородное, но совершенно неразрывное на свои элементы.


Вам этого недостаточно? Пусть будет так; Я расскажу несколько подробностей о докторе Квиде. Как я уже сказал, он ученый. Я добавлю, что он современный ученый, поскольку женат.


В наши дни ученые делятся на два класса: древних и современных. Эти два класса полностью отличаются друг от друга по своему способу понимания использования природных атрибутов, которыми наделило их Провидение. Древний ученый соблюдал целибат; современный ученый женат. Между двумя категориями существует пропасть, которую первый может пересечь только с помощью гименеального каната. Древность все еще несколько запятнана алхимией; современность запрягла свою колесницу в триумфальное шествие, символизирующее быстрый прогресс химии.


Пусть ни у кого не остается сомнений; именно брак создал современную науку; именно супружеские контракты вытеснили химию из недр алхимии, и последняя полностью исчезнет только тогда, когда последний холостяк среди ученых или последний ученый среди холостяков свяжут себя узами брака.


Как можно объяснить влияние брака на прогресс науки? Я оставлю заботу об этой проблеме тем, кто возделывает засушливую почву социальной физиологии.


Доктор Куид обладал тонкими чертами лица, подчеркнутым профилем и аккуратной структурой костей, которые характеризуют нервный темперамент. Бледность покрывала все его лицо, бескровная плоть указывала, кроме того, на прискорбную предрасположенность к энцефалическому неврозу.


Благодаря этим физическим особенностям доктора Куида можно было легко принять во владение окружающей средой. Его лаборатория постепенно стала отождествляться с ним, и наоборот. Его глаза приобрели гиалиновую прозрачность; пропорции его тела медленно менялись. Малейшая озабоченность проявлялась внешне в неправдоподобных позах; затем его конечности группировались в соответствии с определенными геометрическими формами, заимствованными из его причудливых инструментов, и все его движения казались результатом сил, выработанных в его ретортах.


Доктор Куид уже полчаса расхаживал взад-вперед по своей лаборатории, когда внезапно остановился и скрестил руки на груди, что свидетельствовало о сильном нервном срыве.


“Что ж, - сказал он, - так больше продолжаться не может; либо я выйду из этого вопроса победителем, либо соглашусь навсегда потерять способность решать проблемы. Зрелища природы достаточно само по себе, чтобы продемонстрировать, что все в органическом царстве, как и в неорганическом, подчинено законам числа.


“Число - это первое звено, которое разум улавливает между явлениями звука, света, тепла, электричества и т.д., когда он изучает их и ищет общие взаимосвязи, которые могли бы их объединить. В каждом распространении, передаче или обмене веществ участвуют определенные количества. Следовательно, гармония, которая царит в мире, наступает немедленно.


“Число, более того, является необходимым условием для создания любой гармонии вообще. Чтобы принять это во внимание, достаточно рассмотреть слышимые явления, такие как музыка. Все звуки связаны между собой числовыми соотношениями; такая-то нота соответствует такому-то количеству вибраций, и созвучия между аккордами могут иметь место только в том случае, если количество вибраций в нотах имеет простое соотношение.


“Более того, френология сообщает нам, что существуют такие тесные взаимосвязи между соотношениями звуков и чисел, что орган чисел в мозге является как бы продолжением музыкального органа, своего рода продолжением самой нижней извилины этого органа. Во всех отраслях искусства, в самых разнообразных его формах, гармония подчиняется одним и тем же законам. Сочетание цветов или расположение линий, образующих рисунок, может понравиться только в том случае, если они выбраны или расположены таким образом, чтобы излучать вибрации, количество которых имеет простое соотношение.


“Следовательно, в принципе следует установить одно: число играет высшую роль во всем, что находится в движении; итак, движение является источником всего подобного, поэтому число играет существенную и преобладающую роль в жизни.


“Учитывая это, если мы перейдем от физической сферы к ментальной по неощутимой градации, которая ведет от физических событий к психическим, мы всегда обнаружим, что число играет одну и ту же роль в действиях, приписываемых человеческой душе. Если мы проанализируем ощущения, первоначальные истоки идей, мы обнаружим логарифмические соотношения между их интенсивностью и производными от них чувствами.


“Таким образом, определенные психологические явления, интенсивность которых увеличивается в геометрической прогрессии, пункт за пунктом соответствуют определенным физиологическим явлениям, интенсивность которых увеличивается в арифметической прогрессии. Таким образом, число связывает все чувственные явления и должно служить отправной точкой для нового способа их видения и изучения.


“Люди часто пытались объяснить, почему между двумя людьми, которых свело вместе абсолютное соответствие характеров и которые, кажется, научились понимать друг друга, не может быть согласия. С помощью теории чисел это легко объясняется. Известно, что серия из одинакового количества звуковых вибраций не может составить идеальный аккорд. Точно так же два символа, представленные одинаковыми числами, не могут совпадать; для достижения желаемого согласия необходимо, чтобы их соответствующие элементы находились в заданном соотношении. ‘Собираются те, кто похож друг на друга", - гласит народная мудрость. Это правда, но из этого не следует делать вывод, что между народами может царить какое-либо братство. Человеческое притяжение подчиняется тем же законам, что электрическое и магнитное притяжения; противоположные элементы притягивают друг друга, а сходные элементы отталкивают друг друга. Как только рядом оказываются одинаковые числа, отталкивание дает о себе знать. Вот почему люди, похожие друг на друга, могут собираться сколько угодно, но никогда не придут к взаимопониманию.


“По моему мнению, эти общие соображения должны позволить основать уникальную, ясную и простую теорию, которая применяет математику к наукам о морали, и в частности к психологии. Метафизика, плотно сжатая геометрическими рассуждениями и алгебраическими демонстрациями, тогда начнет отступление; все сомнительные вопросы будут сформулированы в виде уравнений, все неизвестные вскоре будут определены, и для человеческого интеллекта начнется новая эра: славная эра чисел.


“Да, но как мы можем приписать стольким разнообразным и сложным явлениям одну и ту же причину? Как мы можем объяснить одним уникальным законом все аномалии мышления и чувствительности, человеческой воли? Это то, что я искал долгое время и, возможно, никогда не найду. После этого не будет ничего нового под солнцем, потому что наука сможет пересечь вечные границы неизвестного! ”


В этот момент нижняя губа доктора Куида вытянулась от горечи, и он провел рукой по озабоченным складкам на лбу. Пока его рассеянный разум бился в тисках проблемы, которая его преследовала, его измученные глаза блуждали по неподвижным ретортам, которые вытягивали свои изогнутые горлышки в воздух, словно прислушиваясь к какому-то тихому звуку или постигая что-то неосязаемое. Одна из газовых ламп, горевшая почти над его головой, с пронзительным шипением отбрасывала мягкие и колеблющиеся отблески на его полированный череп.


Внезапно он вздрогнул.


Его взгляд только что упал на противоположную стену. Несколькими часами ранее, борясь со своей проблемой, он в отчаянии нацарапал углем знаменитое изречение: Ничто новое не является единственным.35


Теперь — он не мог поверить своим глазам — Ничто превратилось в величественную единицу, и над энергичной точкой, которую он поместил за четырьмя словами, словно по волшебству, теперь парил огромный вопросительный знак.


Выдавал ли уголь внутреннюю озабоченность ученого, когда последний выдохнул свое отчаяние и придал ему форму на стене? Нет — он был уверен, что написал Nihil. И опять же, откуда взялся этот вопросительный знак, который дрожал — ибо было определенно видно, как он движется, — как будто он боялся быть подвешенным над таким большим вопросом?


На губах ученого появилась легкая улыбка. Часть тайны была объяснена. Вопросительный знак представлял собой тень от большого крюка, изогнутого в форме буквы S и подвешенного к карнизу перед газовой лампой. Тепло, излучаемое пламенем, придавало ему колебание, очень слабое в реальности, но амплитуда которого значительно увеличивалась в тени. Тем не менее, превращение Ничего в Товар оставалось загадкой.


Убедив себя, что он не может объяснить эту аномалию, ученый перестал беспокоиться об этом, позволил себе упасть в кресло и возобновил свои алгебраические размышления.


Затем тихий, слабый, кристальный звук, похожий на серебристый звон упавшей булавки, разнесся в оцепенелой тишине лаборатории. К несчастью для себя, ученый его не услышал. Если бы он услышал это, то бросил бы взгляд на круглодонную стеклянную колбу, стоявшую недалеко от его носа, и быстро отпрянул бы. Во флаконе содержалась закись азота, и он только что треснул.


Газ медленно просачивался через щель в стене и распространялся до носовых окаменелостей доктора Квида.


Последнему не потребовалось много времени, чтобы ощутить ее обезболивающие свойства. Его брови тяжело опустились, как сорванные болты шасси, голова упала вперед на этот воротник, и он впал в сонное состояние, которое походило на глубочайшую летаргию.


Возможно, он оставался бы таким еще долгое время, если бы не забота его жены. Ей надоело ждать, которое, казалось, тянулось бесконечно, и, видя, что время обеда давно прошло, она решила проникнуть в святилище науки. Велико было ее удивление, когда она увидела бога, спящего посреди своих реплик.


“Ну что, любовь моя, значит, ты забыла поужинать?”


Доктор не сдвинулся с места.


Измученным рукам его жены потребовалось четверть часа, чтобы привести его в чувство.


Наконец, ученый словно очнулся от сна, и его первыми словами были: “Что это? Что происходит? Что нового?”


II


Пока доктор Квид спал, в его мозгу произошло странное явление. Интеллектуальное напряжение, существовавшее там ранее, было локализовано или зафиксировано в его голове и теперь оставалось там в постоянном состоянии.


Этот феномен, однако, представлял собой дополнительное серьезное осложнение. Доктор Квид страдал частичной амнезией, которая создала в нем совершенно новый способ существования. Он потерял всякую память о решениях проблем, которые он ранее решал, и все вопросы, которые он теперь хотел разрешить, ускользнули от него в тот момент, когда он подумал, что у него есть решение. Таким образом, придя к концу идеально аргументированного уравнения, он обнаружил, что больше не может найти значение неизвестного. Более того, все объекты, которые попадались ему на глаза, немедленно становились для него неразрешимыми проблемами. Все было переведено в его мозгу в цифры, которые он разукрасил всеми знаками, изобретенными с помощью вычислений, или в более или менее правильные линии, между которыми он пытался провести тригонометрические вычисления. Иногда его разум колебался между синусом и косинусом, иногда он колебался в конце касательной ... и все же он так и не нашел того, что искал.


Вечером того дня, когда произошел несчастный случай со смертельным исходом, он лег спать с мучительными предчувствиями. Он сразу же увидел, как на него нападает море фигур, ощетинившихся роковым блеском, и сопровождаемых вопросительными знаками, которые кружились на пологах кровати, как полчище домовых. Затем он захотел почитать— чтобы отвлечься, на что его жена согласилась лишь с большой неохотой.


Он открыл первую попавшуюся под руку книгу, которая называлась "Горе от огорчения"36, но тут же закрыл ее снова, потому что на странице, в которую только что погрузился его большой палец, он прочел эти слова, выведенные яркими буквами:


“Лидером всех наук, несомненно, является вопросительный знак; величайшим из наших открытий мы обязаны "Как"? и мудрость жизни, возможно, состоит в том, чтобы спрашивать о каждом предложении: почему?”


Его шея снова нырнула под одеяло, доктор Квид был охвачен вопросительным возбуждением, которое невозможно описать. Все его тело изогнулось и постепенно приобрело изящно изогнутую форму, которая отличает вопросительный знак. Даже стоны его жены, в чью спину он вонзался, и которая, исчерпав свое терпение, в конце концов вульгарно сказала ему, что он спит “как курок пистолета”, не смогли вернуть ему благоразумие.


На следующий день, когда он расхаживал взад-вперед по своей лаборатории, ему показалось, что реторты выстроились вокруг него, как множество вопросительных знаков, и от них исходило смутное беспокойство, лихорадочный дух исследования.


Затем, чтобы спастись от исследовательских лучей, испускаемых его колбами, он вышел на улицу. Стены были увешаны разноцветными плакатами, на которых большими буквами выделялись вопиющие призывы к любопытству публики: ЧТО НОВОГО? ЧТО НОВОГО? — за которыми следовала реклама. Этого было достаточно, чтобы свести с ума.


Через несколько дней доктор Куид стал жертвой отвратительной навязчивой идеи. Сфера его исследований в конечном итоге перешла все границы. Мельчайшие детали материальной жизни занимали его и вызывали у него ужасную бессонницу. Наиболее яростно он прикладывал усилия к вещам, которые считались необъяснимыми.


Если его жена совершала одно из тех резких, непроизвольных, нервных движений, которые иногда сопровождают регулярное действие мышцы и которые физиологи называют "сопутствующими движениями", он спрашивал ее о причине этого. Если на улице лаяла собака, он спрашивал себя, почему. Ему казалось, что все, что ходит, ползает или затоптано, должно дать отчет и обязано науке решением проблемы, заключенной в ее недрах.


Музыка, прежде всего, обладала способностью вызывать у него сильное волнение, хотя когда-то он ее ненавидел. Самый банальный и незначительный мотив имел для него четко определенный язык. Резкие ноты, упорядоченные звуки, stretti фуги - все это представляло собой ряды фигур, которые гармонично сочетались и обозначали множество вещей, которые необходимо было учитывать.


Затем доктор Квид накопил горы признаков, искал свои решения в океане x и y, ища, всегда ища ... и никогда не находя.


III


Прошел месяц с точностью до дня, когда мозг доктора Куида погрузился в загадки чисел.


Как и в тот вечер, когда мы увидели, как он впервые взялся за решение этой ужасной проблемы, ученый стоял прямо в центре своей лаборатории, сосредоточив все свои жизненные силы на скрещивании рук. Роковая услуга за услугу? все еще дьявольски сиял в рассеянном свете стены, и гигантский вопросительный знак все еще раскачивался перед ним, словно в насмешку над ним.


Чем больше ученый размышлял о Фунте, тем больше таинственный вокабуляр обретал реальное существование в его голове, собственное значение, выходящее за рамки разума, который его придумал. Этот Quid больше не был для него простым набором мертвых букв; он что-то говорил ему, вибрировал всем своим существом. Для начала, разве Q сама по себе уже не имела форму вопросительного знака? Письмо начиналось с изящного изгиба, заключающего в своих складках нечто резкое и властно вопросительное. Затем, вытянувшись подобно лебединой шее, она свободным движением поднялась вверх и, наконец, завершившись петлей, напоминающей приятную форму эллипса, завершилась изогнутым росчерком высочайшего очарования.


Несомненно, только латинские языки пользовались привилегией быть переведенными знаками, имеющими некоторое отношение к идее, которую они представляют. Англичане, которые перевели Quid как Что, и немцы, которые перевели это как Было, были очень несчастны, будучи лишенными этого огромного преимущества. У тяжелого и некрасивого W никогда не могло быть никаких вопросительных намерений.


Пока ученый предавался этим размышлениям, он бессознательно выстраивал свою позу по образцу Фунта, вытягивая голову, изгибая верхнюю часть тела, округляя ноги и постепенно переходя к скорченной и медитативной позе Сфинкса, животного, которое эффективно пользовалось, благодаря вопросительному знаку и семнадцатой букве алфавита, привилегией стереотипного представления, своего рода, прорицательной идеи, немой и постоянной проблемы. В такой позе доктор Квид, с его огромной головой, тревожно выглядывающей из-за фальшивого воротника, и загадочными фалдами пальто, торчащими за спиной, казался таинственным воплощением вопросительного знака.


Внезапно, словно охваченный безумием, он подскочил к стене и нанес колеблющейся тени крюка мощный удар кулаком.


Затем он пошатнулся.


Его невроз внезапно обострился; в мозговом веществе только что развилось поражение.


Хореические движения немедленно проявились, он покачал головой и всеми своими отводящими мышцами.


Медленно, словно во власти оккультной силы, он приблизился к гипнотическому крюку, который теперь подпрыгивал. Прибыв туда, он сорвал с себя галстук, завязал два конца узлом и надежно подвесил его к железному крюку.


Он ударил себя по лбу, словно пытаясь заставить вспыхнуть одну высшую искру, и в то же время бросил последний взгляд на стену.


Ничего не изменилось. Как ни странно, галстук не отбрасывал никакой тени!


Это было уж слишком. Он принес стул, забрался на него и просунул голову сквозь батистовый эллипс. В тот же миг стул упал, словно опрокинутый невидимой рукой, и несчастный ученый остался подвешенным под крюком.


Затем, когда быстрая перегрузка расширила его мозг, к нему вернулась вся его ясность. Теперь у него было это, решение великой проблемы, которая беспокоила его способности; оно ясно стояло в его голове.


Доктор Квид отчаянно сопротивлялся, задыхаясь. Он опоздал. Синевато-зеленые отеки уже покрывали все его лицо. Его колени подогнулись; тело извивалось, как червяк, насаженный на рыболовный крючок.


Там, на стене, теперь покачивался вопросительный знак, еще более гигантский, чем на крюке: это была его собственная тень.


И в его налитых кровью глазах ясно читалось:


Nihil novi sub sole!


Увы, больше не было никакого Фунта, кроме него, подвешенного под карнизом в лаборатории.


МАЙСТЕР ФУЛЬТ


Разум так сильно зависит от темперамента


и расположение органов тела


что если возможно найти средство для оказания


люди в целом мудрее и сообразительнее, чем они сами


до сих пор я считал, что это относится к медицине


что ее нужно искать...


Декарт


Я


Прошу прощения у читателя, но я так и не смог выяснить, в какую именно эпоху произошла история, которую я собираюсь рассказать. Однажды я целый час занимался жесткими гимнастическими упражнениями на правом колене моего дедушки. Устав от войны и опасаясь, что мои эволюции в конечном итоге могут повредить ткань его брюк, он решил рассказать мне эту историю, которую, по его словам, он узнал от своего собственного дедушки, который получил ее от своего дедушки, который получил ее от своего и т.д.


Позже я рылся в архивах Страсбурга с рвением, достойным лучшей участи, и печально заметил, что в истории о самых отдаленных временах — “отсталых” мне кажется более подходящим, чем “отдаленных”, поскольку время всегда движется вперед и никогда не поворачивает вспять, — нет упоминаний ни о каком таком потрясающем событии.


После этого признания, почти унизительного для меня, мне остается только попросить читателя пройти дальше и простить меня за этот хронологический пробел ввиду моей добросовестности.


Поэтому, чтобы закрепить идеи, я предположу, что история произошла в 40 году, уверенный, что никто не станет придавать какое-либо значение этой дате, о которой люди обычно вообще не заботятся.


В ту эпоху в Страсбурге жил человек, который не носил парика и, более того, имел неприличную шевелюру, нечесаную и щетинистую, и бороду, похожую на реку, на желтый пергамент, в пятнах, рваную и грязную — одним словом, отвратительные внешние черты, характеризующие великого ученого.


Место, где он жил, было чем-то сродни пещере, логову или берлоге, но, конечно, в нем не было ничего, что хотя бы отдаленно напоминало честные дома, которые в наши дни укрывают большинство смертных.


За логовом, о котором идет речь, простиралось огромное рабочее место, куда никогда не проникал ни один человеческий глаз, кроме глаз его хозяина. Частокол, окружавший его, едва ли позволял заподозрить о его существовании.


Мейстер Фульт долгое время был официальным именем ученого, прежде чем достойная компания пожилых женщин, которых подобное евангелическое рвение собирало четыре раза в день в соборе и у которых двусмысленный вид ученого вызывал бессонницу, набралась смелости настолько, что назвала его “Der Deifel” — Дьяволом.37


В 40-м году, увы, у набожности были свои жертвы, точно так же, как и в наши дни, и те бедные домохозяйки, которые круглый год “держали дьявола за хвост”, находили другую причину ходить в церковь, чтобы иметь уверенность, что они когда—либо увидят только его пятки - то есть пятки дьявола, — но этим простым размышлением я обязан своему дедушке.


Мейстер Фульт, которого мы собираемся узнать настолько близко, насколько позволяет традиция, действительно был великим ученым, а также — что может показаться почти противоположным — великим филантропом. Он мечтал о Страсбурге не о чем ином, как о полном обновлении во всех сферах общественной жизни, и именно наука должна была предоставить средства для этого. Мало похожий в этом отношении на идеологических мечтателей, непримиримых моралистов, свирепых социалистов и всех других легкомысленных людей, являющихся современными продуктами более развитой цивилизации, он не строил химерических планов и не лелеял тщетных утопий. Проект, который он преследовал, был колоссальным.


На что он хотел напасть? Общественная жизнь. Для того, чтобы сделать это, ему было необходимо сделать себя абсолютным хозяином одного из основных элементов физической жизни и заставить его подвергнуться огромной и радикальной модификации. Мейстер Фульт взял на себя и решил эту опасную проблему, и одного этого факта, лишенного всех причудливых явлений, которыми была отмечена социальная революция, автором которой он был, должно было быть достаточно, чтобы покрыть его имя бессмертной славой. Но история неблагодарна, и я содрогаюсь при мысли, что без моего деда и вашего покорного слуги память о Фулте была бы потеряна для потомков.


После пятидесяти лет чудовищного, гиперболического труда, о котором в наши дни никто не имеет ни малейшего представления, пятидесяти лет, в течение которых мейстера Фульта видели бродящим по улицам Страсбурга каждый день, как во сне, грызущим полуфабрикат, с затуманенным взглядом, великий ученый нашел то, что искал.


Как только он убедил себя, что справился с великой проблемой, которой посвятил свою жизнь, он свернул за угол улицы Альебард. Он ускорил шаг и, добравшись до своего логова, запер дверь. Там, убедившись, что его никто не видит и не слышит, он пробормотал очень тихо, с дрожащими интонациями, прижимая свои лишенные плоти руки к бокам, словно пытаясь сдержаться: “Эврика!” И затем снова, когда слезы потекли по его пергаментному лицу: “Эврика! Эврика!”


Затем, еще громче — и теперь он смеялся, плакал и прыгал: “Эврика! Эврика! Эврика! Эврика!”


Его филантропическая экспансивность, подавляемая в течение пятидесяти лет, вырвалась наружу настоящим потоком, который с трудом сдерживали четыре стены его логова.


Однако мейстер Фульт благоразумно остался дома, чтобы набожные старушки Страсбурга не смогли обвинить его в том, что он украл душу Архимеда.


Что же тогда обнаружил знаменитый ученый?


Он нашел — и для науки, конечно, прискорбно, что мейстер Фульт унес свой секрет в могилу — средство увеличения атмосферного давления и, как следствие, плотности воздуха.


II


Справившись со своей проблемой, майстер Фульт на следующий же день отправился к бургомистру. Последний втайне был его другом из-за больших услуг, которые ученый оказал ему, и хороших советов, которые он всегда давал ему.


Когда мейстер Фульт раскрыл свой проект, бургомистр вскочил огромным прыжком, что серьезно поставило под угрозу существование его голландской трубки, которая никогда не выходила у него из зубов.


“Но, Боже на Небесах, ” сказал он, покачав головой и мундштуком своей трубки, “ зачем ты хочешь все это делать?”


Затем майстер Фульт заговорил, и говорил он долго. По мере того, как он говорил, его голос становился все более сильным и восторженным; его матовый цвет лица оживлялся; его глаза впервые засияли почти божественным блеском. Прекрасная душа ученого и филантропа, наконец, раскрылась. Он дрожал от эмоций, совершенно сбитый с толку прекрасными идеями, которые собирался изложить. В городе люди клеветали на него, обвиняя в том, что он подписал договор с дьяволом. Для своих сограждан он был пугалом. Боже мой, он знал это! Но он простил их. Он не хотел ничего, кроме блага народа: возродить нравы своих соотечественников, которые всегда были слишком штекельбурьерскими;38 придать городу конституцию, о которой ни Солон, ни Ликург никогда не мечтали.


Затем он изложил подробный план всех своих обширных расчетов. Реформа, которую он собирался осуществить, была радикальной. В ней ничего не было упущено. Она затронула самые сокровенные стороны жизни. Всеобщий переворот был необходим для того, чтобы все подорвать, выкорчевать с корнем и не оставить никаких следов старого режима.


“И вы видите, мой дорогой бургомистр, ” вдохновенно сказал майстер Фульт, “ теперь я достиг высшей точки. Феномен произошел. Плотность воздуха увеличивается в значительных пропорциях. Рассчитайте ужасные последствия, которые это вызовет. ”


Бедный бургомистр потел крупными каплями. Особым инстинктом, характеризующим ничтожество и бессилие, он почувствовал, что находится в присутствии ужасающего хаоса, в котором не смогли разобраться самые героические усилия его разума. Человек науки сокрушал его. Он опрокинул три кружки пива, пока мейстер Фульт продолжал.


“Вы знакомы с принципом Архимеда, не так ли?”


Бургомистр сделал сомнительный жест.


“Вы знаете, что тело, погруженное в тяжелую жидкость, испытывает уменьшение веса, равное весу жидкости, которую оно вытесняет. Вы знаете, например, бургомистр, что, когда вы принимаете ванну во время Болезни, вы парите, потому что объем вытесняемой вами воды превышает ваш собственный вес.”


Бургомистр слегка отодвинул свой стул назад и бросил украдкой встревоженный взгляд назад, словно желая убедиться, что там есть выход в случае опасности. Необходимо сказать, что бедняга с возрастом и пивом приобрел почти неправдоподобные размеры. Говорили, что его живот достигал более метра в окружности.


“Хорошо, ” продолжил мейстер Фульт, - предположим, что наша атмосфера стала еще плотнее, чем вода, в которой вы плаваете. Что бы произошло? В этой атмосфере вы испытали бы восходящее вертикальное давление, которое перенесло бы вас прямо в небесные сферы.”


“Святая Дева Мария, сжалься над нами!” - взвыл несчастный бургомистр, в то время как его бледная голова упала на лицо.


“Не волнуйся, ” сказал ученый, беря его за руку, “ если я сказал ‘ты’, то только для того, чтобы подчеркнуть твои идеи с помощью примера. В действительности вы, несомненно, будете единственным человеком, на которого это явление не подействует, поскольку ваш собственный вес, действующий как направленная вниз вертикальная сила, будет достаточно значительным, чтобы нейтрализовать давление в противоположном направлении и оставить вас в состоянии безразличного равновесия. ”


“Как вы можете ожидать, что несчастье моих подчиненных оставит меня равнодушным?” - со слезами на глазах спросил бургомистр.


“Еще раз, не волнуйтесь и послушайте меня. У меня нет намерения отправлять моих сограждан на Луну или заставлять их участвовать в опасной и неопределенной жизни птиц. Возражение, которое вы выдвигаете, составляет саму основу моих реформ. Необходимо — запомните меня хорошенько, необходимо, я говорю, — чтобы ни один гражданин никогда не покидал улиц Страсбурга, потому что плавучая жизнь внесла бы беспорядок во все функции социальной жизни и не заняла бы много времени, чтобы вызвать самые катастрофические последствия. Начнем с того, что семья была бы разрушена навсегда. Больше никакой торговли и никакой промышленности; мир и закон были бы невозможны, если бы каждый мог летать, как воробей, по своей прихоти. Как вы могли ожидать законодательного регулирования нравов народа, постоянно находящегося на высоте нескольких тысяч метров над уровнем моря? Осмелились бы вы говорить о своем превосходстве над людьми, которые были так значительно выше вас? Люди посмеялись бы над вами, бургомистр.”


При мысли о подобной дерзости лицо почтенного бургомистра покрылось испариной в предвкушении. Он выпил четвертую кружку пива, чтобы собраться с духом.


“И потом, вы видите, ” продолжил майстер Фульк, “ страсбуржцы слишком позитивны, слишком приземлены, чтобы им подходила эта воздушная жизнь. Не всем нравятся облака. Необходимо иметь созерцательную, поэтическую душу — одним словом, душу безумца, — а наши добрые сограждане слишком уравновешенны для этого. Вторжение поэзии в головы страсбургцев стало бы общественным бедствием: прощай позолоченная квашеная капуста, прощай сардельки, прощай пиво, прощай трубка!


“О! О!” - жалобно булькнул бургомистр, вцепившись в свою трубку так, словно она вот-вот улетит.


“Итак, вот что необходимо будет сделать”.


И майстер Фульт достал из кармана пальто пачку бумаг разного формата. Одну за другой он показал их бургомистру.


“Вот, - сказал он, - новые Кодексы, которые вы должны ввести в действие, и законы, которые будут применяться на всей территории Страсбурга и пригородов. Вот документы о праве собственности. Это Кодекс обычных контрактов. Это процессуальный кодекс. Это уголовный кодекс и т.д. Здесь, кроме того, приведен текст плакатов, которые вы расклеите по всему городу в день, который я вам укажу. Вы видите, что я ничего не забыл. Прочтения всего этого очень внимательно, а также нескольких предварительных инструкций, которые я вам дам, будет достаточно, чтобы вы все поняли. Вся новая Конституция основана на системе веса. Каждый гражданин, чтобы не парить в облаках, должен будет носить при себе дополнительный груз, который будет фигурировать в Кодексах под названием ‘мертвый груз’. Совет Арбитров возлагает мертвый груз на ребенка в день регистрации рождения. С тех пор этот мертвый груз станет неотъемлемой частью гражданина и будет унесен в могилу. Каждое первое января всем тем, чей объем увеличился в течение года и чье социальное равновесие, таким образом, нарушено, будет выделяться новое распределение "мертвого груза".


“Система стандартных весов для каждого возраста будет храниться в городском архиве. Гражданин, желающий заключить брак, должен будет приковать свой вес к весу жены с помощью цепочки в соответствии со стандартом, хранящимся в архивах. Эта цепь, символ нерасторжимого союза, будет благословлена священником и неразрывна под страхом самых суровых наказаний. Ее можно будет временно отстегнуть только в экстренных случаях. Кроме того, пара будет обязана раз в месяц проходить проверку цепи государственным служащим. Благодаря этой цепочке жена будет вынуждена строго соблюдать статью Гражданского кодекса, которая требует, чтобы она следовала за своим супругом, куда бы он ни захотел пойти. Она также будет вынуждена заниматься той же профессией, что и ее муж. Таким образом, мы осуществим эмансипацию женщин и навсегда изгоним супружескую измену.


“Но это еще не все. Когда человек совершает преступление против общества, что делает общество? Оно мстит, навсегда исключая его из своего лона, и для этого отрубает ему голову. Очевидно, что это его право, поскольку это единственный способ избавиться от великих преступников. Но у меня есть способ получше. В моей системе смертная казнь отменена. Гражданин, на мгновение сбившийся с пути, совершает преступление, караемое смертной казнью. Я оставляю ему жизнь, но удаляю его из общества, забирая его мертвый груз. Виновная сторона отправляется искупать свой грех в облака. Таким образом, общество избавляется от преступника, но не совершает второго преступления, чтобы отомстить за первое ”.


Задыхающийся бургомистр теперь разглядывал майстера Фульта с почти суеверным восхищением и уважением. В его глазах мужчина приобретал пропорции полубога. Несомненно, если бы его трубка не была ему так дорога, он разжал бы зубы, и отверстие, зияющее, как пропасть, между его толстыми губами, в достаточной мере показало бы его изумление. Тем временем различные чувства, волновавшие его, отразились на его лице непривычным расслаблением всех лицевых мышц и расширением наивных, почти глупых зрачков.


Довольный произведенным впечатлением, майстер Фульт попрощался с бургомистром, чтобы дать ему время собраться с мыслями. Вернувшись домой, ученый бросился в кресло, обхватил голову руками и глубоко вздохнул.


“О Наука, ” пробормотал он, “ я отдал тебе свою молодость, я отдал тебе все, что у меня было из самого ценного в мире, я пожертвовал тебе лучшими годами своей жизни, и золотыми мечтами воображения, и иллюзиями сердца, и пылкими страстями души. Когда я сбился с пути, слабый и лишенный поддержки, на бескрайних полях твоих мрачных владений, никакой свет не руководил мной, никакой человеческий голос не подтверждал моего мужества, столь часто поколебленного. Никакая нежная привязанность здесь, внизу, никогда не утешала мою боль. Только надежда найти путь в этой глубокой тьме, который привел бы меня к счастью, поддерживала меня ”.


Здесь голос ученого стал тише и дрожащее. Тайная скорбь явно угнетала его.


После долгого вздоха он продолжил: “И теперь, когда я достиг цели своей жизни, теперь, когда мои сограждане будут наслаждаться плодами моего труда, и я мог бы надеяться оживить свои собственные увядшие годы зрелищем их счастья, которое будет причитаться мне, теперь вы требуете и этой жертвы! Ты не позволишь мне тоже быть счастливым! Ты не позволишь мне населять землю обетованную, к которой я привел свой народ. О, как я оскорбил тебя, в чем я ослушался тебя, что ты подвергла меня этой ужасной пытке? Но я твой раб, и я подчинюсь ... Да, я подчинюсь...”


Единственная слеза скатилась с морщинистого века ученого. Он вытер ее, и это было все.


Теперь он был спокоен. Он смирился. Он был великолепен.


III


Несколько пояснений для читателя-ученого, которого проекты майстера Фульта могли бы повергнуть в понятное изумление. В эпоху, в которую произошел мой рассказ, наука все еще была очень отсталой. Грандиозный прогресс, который он осуществит позже, не существовал даже в виде зародыша в умах ученых древности. Сегодня, когда мы знаем состав воздуха и преобладающую роль, которую он играет в органической жизни, мы можем с первого взгляда оценить совокупность плачевных последствий, которые повлечет за собой явление, о котором мечтал мейстер Фульт, — последствий, которые последний не мог предвидеть.


На самом деле, Майстер Фульт, хотя и был величайшим ученым своей эпохи, не знал, что воздух состоит из кислорода и азота, что жизнь - это явление медленного горения, что человек - это очаг, сжигающий 250 граммов углерода в день и немного водорода, и, в сумме, что человечество удаляет из воздуха при дыхании 160 триллионов кубометров кислорода в год и заменяет его таким же количеством углекислого газа. Если бы мейстер Фульт знал это, он либо попытался бы модифицировать воздух по образцу доктора Окса39 иначе он оставил бы Природу в покое, согласившись с Лейбницем в том, что все к лучшему в лучшем из всех возможных миров.


Но у выдающегося ученого была только одна идея, одна уникальная мечта: возродить физическую жизнь своих сограждан и, как следствие, их социальную жизнь.


Люди, сказал он себе, вялые и медлительные; чрезмерное количество выпитого ими пива и табачный дым, которым они вдыхают, размягчили их волокна и раздули мозги. Страсбургцы сильны только с точки зрения физической силы; энергия, которой они наделены, проявляется только в физической активности. Погружение их в более плотную атмосферу облегчит дыхание, в то время как физические движения будут затруднены. Тогда переизбыток телесных сил, возможно, будет направлен в мозг; уменьшение телесной активности будет соответствовать увеличению мозговой активности, и страсбуржцы станут элитными людьми.


Как вы можете видеть, у мейстера Фульта было совершенно ошибочное представление о жизненном динамизме, об ассимиляции и диссимиляции., но история простит его, учитывая возвышенную цель, которую он преследовал.


IV


Четвертого декабря 40-го года, когда жители Страсбурга проснулись, они, к своему изумлению, увидели, что все стены увешаны яркими плакатами, призывающими их всех в Gemeindehaus, где бургомистр должен был подготовить их к серьезным событиям, которые вот-вот должны были произойти.


Страсбургская обсерватория заранее предупредила о том, что в ночь с десятого на одиннадцатое произойдет уникальное в анналах метеорологии явление, продолжительность которого была совершенно неизвестна. В связи с таким серьезным происшествием власти города приняли меры для подготовки к самым насущным потребностям новой жизни, которую рассматриваемое явление собиралось создать для жителей.


Когда страсбургцы узнали из уст бургомистра, о чем идет речь, на мгновение разразился концерт восклицаний, слез, воплей и ужасающего замешательства. Бургомистр, на которого давили, изводили и заваливали вопросами, пропустил все это мимо ушей, хотя и был явно встревожен, и замкнулся в упорном молчании, которое, в любом случае, было навязано ему его невежеством.


Это молчание было почти фатальным для него. На мгновение возникла опасность революции. Однако обычно человек восстает только против человеческих законов, но никогда против законов Природы. Страсбургцы были вынуждены подчиниться. Следующие несколько дней прошли без каких-либо серьезных инцидентов. Власти быстро приступили к распределению мертвого груза. Чтобы проинформировать граждан о новых обязанностях, которые они будут призваны выполнять, они прибегли ко всем средствам для содействия распространению новых законов.


Через неделю после созыва среди населения снова воцарились порядок и умиротворение. В силу одного из тех поворотов, типичных для человеческого разума, головы, перевозбужденные ожиданием феномена, теперь хотели, чтобы он наступил как можно скорее. Некоторые даже мечтали о немедленной развязке и обещали доставить себе огромное удовольствие в жизни, которая так разительно отличалась бы от их прошлого существования. Души были измучены потребностью в переменах, о которой они никогда раньше не знали. Новое, искусственное и неизвестное оказывало сильное притяжение на эти простые и наивные организмы.


Только батальон набожных старух, усиленный несколькими мужчинами, чей фанатизм был устойчив ко всему, устоял перед энтузиазмом, овладевшим сердцами, и устроил новены, чтобы подчинить волю небес и предотвратить катаклизм. Алтарю Девы Марии в соборе не потребовалось много времени, чтобы исчезнуть под экс-вотосом.


V


Чем тем временем занимался майстер Фульт?


По словам жителей его квартала, ученый теперь посвятил себя ночным трудам, которые очень мешали общественному отдыху. Утверждалось, что каждый вечер длинная вереница призраков проскальзывала на его рабочий двор через невидимую дверь; затем из этого пустынного места доносились смутные слухи, приглушенный стук молотков и скрежет пил, и все это в самой глубокой темноте.


Правда в том, что мейстер Фульт, послушный внутреннему голосу, который запрещал ему самому наслаждаться плодами своего труда, готовил средства для осуществления своего ухода. Его решение было принято быстро. Он примет меры к тому, чтобы проявление феномена, который он спровоцирует, навсегда подняло его с земли его родного города и верным образом лишило благодарности его сограждан. Для этой цели он построил на своей верфи огромное судно, предназначенное для подъема в воздух, когда атмосферное давление достигнет достаточного уровня. Это был ковчег, подобный тому, форма которого сохранена для нас Библией и который, как говорят, перевозил Ноя и его голубей. Он был оснащен глубоким килем, который был герметично закрыт и защищен листовым металлом. В потолок были вмонтированы три предохранительных клапана.


Идея мейстера Фульта была довольно простой. Когда давление окружающей среды увеличивалось, давление внутри киля становилось значительно ниже; следовательно, ковчег поднимался благодаря разнице между двумя давлениями.


Однако, было кое-чего, чего следовало опасаться. Известно, что плотность слоев атмосферы увеличивается по мере подъема в высшие области, потому что солнце нагревает и расширяет те, которые находятся в непосредственном контакте с ним. Таким образом, ковчег поднимался бы в воздух с возрастающей скоростью. В результате, в силу особого явления, действующего независимо от явления, вызванного Майстером Фульком, киль мог в конечном итоге всплыть в слое воздуха, достаточно плотном, чтобы выдержать его, в то время как дом, который он поддерживал, мог погрузиться в атмосферу, которая была слишком разреженной и, как следствие, непригодной для дыхания. Предохранительные клапаны были разработаны для устранения этого неудобства. Достаточно было открыть один из этих клапанов, чтобы увеличить давление в корпусе; после этого ковчег медленно опускался, и его можно было поддерживать на постоянной высоте. Сила подъема, в любом случае, была бы рассчитана заранее.


Наконец наступило десятое декабря. Все было готово.


В тот вечер мейстер Фульт забрался в ковчег и отправился в свою каюту, которую запер.


Затем в атмосфере, в которой, как кажется, можно услышать, разливается одно из тех глубоких успокоений, благодаря вечному обмену элементами, составляющему жизненный динамизм, затаенное дыхание действующей материи.


Великая тайна вот-вот должна была начаться.


Могущественная воля ученого была готова вывести за пределы круга своей эволюции одну из тысячи скрытых сил органического мира. Покоренная Природа медленно ослабляла таинственные узы, которые все еще держали ее в плену.


VI


К четырем часам дня улицы Страсбурга были пустынны и безмолвны. Брошенные хозяевами экипажи стояли в разных местах.


В силу приказа вышестоящего начальства распространение было запрещено с момента захода солнца. Все были прикованы к своим домам с болезненными предчувствиями. С утра уровень всеобщего энтузиазма значительно снизился, до такой степени, что, когда тени начали покрывать землю, уровень стал почти отрицательным. Каждая семья представляла собой ядро интимной искрометности, о которой я отказываюсь от попыток дать какое-либо представление. Иногда все говорили одновременно; люди делились друг с другом своими страхами, надеждами и планами на будущее, в случае благоприятного исхода мистерии; иногда один сильный ум требовал высказаться наедине и высказывал обнадеживающее мнение твердым, безапелляционным, непреодолимым голосом, ругая трусов, ободряя робких и проливая бальзам на робкие души; затем наступали долгие паузы, долгое молчание, во время которого каждый пытался уединиться в своем собственном сознании в поисках духовного убежища, чтобы успокоиться. освежи душу.


В тот вечер никто ничего не ел.


Бургомистр сидел за столом вместе со своей служанкой и бутылкой пива, оба были предназначены — без ущерба для его трубки — составить ему компанию. Служанка была нема и неподвижна, как бревно; бургомистр не произнес ни слова. Он нашел средство прогнать ужас, который осаждал его с наступлением сумерек, настойчиво исследуя незначительный предмет: свою правую туфлю. Это был подарок его покойной жены. Рисунок изображал турка в расшитом золотыми блестками костюме, курящего фантастическую трубку. Эта непостижимая трубка была его ночным кошмаром; она преследовала его бессонными ночами. Он никогда не мог точно оценить его формы, размеры или расположение. Однако он был знатоком.


В тот вечер турецкая трубка, как всегда, продемонстрировала ему проблематичную трещину в чашечке, похожую на огромный синяк под глазом. Он цеплялся за нее, как за спасительную ветку, засовывал свои грезы озверевшего курильщика в вновь зажженную чашу, снова вытаскивал их через кончик стебля, следил за причудливыми спиралями ленты, украшавшей ее, всегда отыскивая уязвимое место, где гнездилось несовершенство, которое так шокировало его.


Эта ментальная концентрация в конечном итоге породила в мозгу бургомистра одну из тех банальных, вульгарных, но настойчивых идей, которые упрямо цепляются за вас и вырываются наружу в разгар самых серьезных событий, когда разум поглощен самыми острыми заботами.


С каждым мгновением эта идея становилась все более ясной в своем акцентировании, физически соответствуя в бургомистре все возрастающей вынужденной склонности. Его глаза были прикованы к туфельке с пугающей неподвижностью.


Он внезапно понял, что турецкая трубка - это не трубка.


“Боже мой! И подумать только, что на это ушло тридцать лет!” - пробормотал он, вытирая лоб.


Бургомистр был убит горем.


В этот момент часы пробили восемь. Мощный взрыв, который долго отдавался эхом, подобно раскату грома, заставил содрогнуться всю горную цепь, окружающую долину Рейна. В комнате, где находился бургомистр, раздался сухой металлический щелчок, и барометрическая трубка, подвешенная к стене, разлетелась на мелкие кусочки.


Пока бургомистр наблюдал за своей странной ошибкой, таинственное явление, вызванное майстером Фультом, развивалось медленно. Вечно верный меркурий быстрым восхождением обозначил почти мгновенное повышение атмосферного давления. Достигнув вершины барометрической камеры, он разбил стекло и теперь падал на пол гибкой сверкающей струей.


В одну и ту же минуту в один и тот же час все барометры в городе постигла та же участь. Все движения и маятники часов остановились одновременно из-за чрезмерного сопротивления воздуха. Неподвижность этих верных маятников, которые так хорошо отмечали регулярный и безмолвный ход времени и служили, так сказать, поршнем различных видов тишины, характерных для комнаты, должна была отныне образовать фатальную пустоту, которую невозможно заполнить, во всех этих существованиях, созданных из привычки и рутины.


Когда первый момент двойного удивления прошел, бургомистр попытался взять себя в руки. Он встал и сделал несколько шагов по комнате. Вскоре ему показалось, что он движется сквозь густую жидкость, которая проникала во все его тело через рот, ноздри, уши и все поры, вызывая у него довольно неприятные ощущения. В глубине комнаты жидкость, благодаря своей значительной плотности, приобрела голубоватый оттенок; комнате не потребовалось много времени, чтобы стать похожей на огромный аквариум. В довершение иллюзии служанка, которая в течение нескольких минут тщетно пыталась сопротивляться возросшему давлению, внезапно взлетела, непроизвольно, но величественно, и медленно поднялась к потолку. Там она представила бургомистру провокационное зрелище в виде растрепанной юбки, открывающей малейшие детали скрываемых ею красот.


Кресло предшествовало ей в ее воздушном путешествии и спокойно дрейфовало в промежутках между балками. Бедная девушка вцепилась в него с энергией отчаяния. Немедленно — о чудо! — она медленно спустилась вниз и вскоре оказалась на одном уровне со своим учителем, уровне, который с тех пор она стремилась больше не превзойти.


В каждом доме города происходили аналогичные события, с небольшими вариациями.


Обезумевшие от радости дети, наслаждающиеся глупыми странствиями в пространстве, заключенном между полом и потолком, отдаленно напоминают те эмалевые фигурки, которые рассказчики заставляют перемещаться по желанию в воде людионов. Плохо прикрепленные парики внезапно хитроумно взлетели, обнаружив нелепые черепа и неожиданные проплешины. Чахоточные, которые, как считалось, находились в тяжелом состоянии, демонстрировали зрелище мгновенного воскрешения, увеличение давления в их легких компенсировало вредные последствия какого-либо органического поражения.


Внешние, более или менее серьезные события сигнализировали о появлении феномена. На разных крышах из разных сточных канав исчезали кошки, повергая своих владельцев — в основном набранных из батальона набожных старух — в неутешный траур.


Несколько сотен собак, разбросанных по городу, потеряли опору на улицах и поднялись в небо, все одновременно, посреди концерта жалобного воя.


Герметично закрытый киоск, забытый на площади дю Бройль, также пытался достичь области облаков, но молодой негодяй — этот возраст безжалостен — заметив его в тот момент, когда он украдкой отрывался от земли, бросил камень в одно из его окон. Киоск наполнился конденсированным воздухом и рухнул, как терпящий бедствие корабль.


На Гранд-Рю - этот квартал, похоже, тогда, как и сейчас, обладал монополией на неприличную сушку — множество промокших предметов нижнего белья, сохнущих повсюду, сошли со своих конвейеров и разлетелись в воздухе. Некоторые люди сообщали, что их было так много, что небо потемнело, и в течение нескольких дней над городом плыло что-то вроде облака, задерживающего значительное количество света и тепла...


VII


Один мейстер Фульт, спокойный посреди пертурбаций, автором которых он был, уверенный, что сейчас никто — за исключением, возможно, бургомистра — не думает о нем, спокойно ждал в своей каюте, пока воздушные волны наберут силу, необходимую для подъема его ковчега. Примерно в половине девятого он начал двигаться. Затем ученый вышел на палубу.


Он был немного бледнее обычного. На мгновение он взглянул на ковчег, который покачивался над верфью, как будто его качали волны океана. У его ног, пустынный, безмолвный и мрачный, спал его родной город. Свет уличных фонарей был приглушен, почти потух.


Мейстер Фульт обнажил свой бледный лоб. Звездный свет придавал его костлявому ученому силуэту таинственный, почти сверхъестественный оттенок.


Он медленно протянул руку и позволил этим словам упасть в темноту:


“Прощай, моя родина! Я чувствую, что мне не следует наслаждаться счастьем, о котором я мечтал для своих собратьев. Я без горечи отказываюсь от этого счастья, которое мне дороже моей жизни. О жители Страсбурга, желаю вам долго наслаждаться славным будущим, которое я приготовил для вас!”


И мейстер Фульт твердой и стоической походкой вернулся в свою каюту.


Гробовая тишина воцарилась над ковчегом.


Большое черное облако только что окутало его густой тьмой, и огромный корабль безмятежно продолжал свой путь к небесам.


VIII


Как читатель, наверное, уже понял, схема мейстера Фульта, как и все человеческие замыслы, заключала в себе роковой зародыш, который привел бы к ее разрушению.


Серьезные неудобства, препятствия, которые ученый не мог предвидеть, могли возникнуть в любой момент в новой жизни, которую он создал для своих сограждан, и в конечном итоге приведут их, после ряда обескураживающих разочарований, к грандиозной революции.


Однако, как всегда бывает с вещами, которые обладают привилегией поражать воображение и подчеркивать определенные положительные стороны человечества, большинство людей закрыли глаза на мелкие проблемы, которые возникали то тут, то там, и хотели сначала увидеть только те исключительные преимущества, которые из этого вытекали.


Они были в восторге, потому что все виды работ на открытом воздухе и те, которые требуют неудобных положений, такие как работа каменщиков, кровельщиков, гальванизаторов и т.д. были значительно упрощены. Лестницы и строительные леса были запрещены вместе с возмущением, связанным с их использованием. У различных классов рабочих, когда-то вынужденных ими пользоваться, теперь были легкие сердца. При выполнении своих функций они убрали свой мертвый груз, что позволило им выполнять все возможные акробатические трюки; достаточно было прикрепиться, чтобы они не улетели.


Здесь необходимо сказать, что отцовские законы мейстера Фульта прямо запрещали выносить чей-либо мертвый груз в открытую, за исключением только что приведенных обстоятельств. Однако каждый гражданин с радостью принял на себя моральное обязательство никогда не нарушать этот закон, не желая подвергать себя опасности воздушного путешествия без всякой надежды на возвращение, в котором, как следствие, ему грозила бы голодная смерть.


В кругу семьи свет увидели развлечения совершенно нового типа, основанные на принципе Архимеда.


Каждый вечер, в интимных собраниях, люди сбрасывали с себя мертвый груз и предавались в высшей степени оригинальным упражнениям по домашнему воспитанию.


Родители-варвары даже в конечном итоге злоупотребляли атмосферным давлением, заставляя его служить исправительным целям, что справедливо порицалось педагогами. Впервые принцип Архимеда был замечен функционирующим как средство подавления и отнесен к объектам умерщвления плоти. Таким образом, юный Анри, сын сапожника с улицы Брюле, был приговорен провести ночь в углу потолка, где его чуть не сожрали пауки.


Это увлечение страсбургцев своей новой жизнью — увлечение, которое толкнуло их на прискорбные крайности, — не заставило себя долго ждать.


Один из самых серьезных недостатков, присущих творению мейстера Фульта, с которым бургомистр должен был столкнуться раньше всех, нанес первый удар по энтузиазму масс.


IX


В тот день бургомистр встал с постели не с той стороны.


Ему снова приснился его загадочный тапочек. Сатанинский мавр насмехался над ним несколько часов кряду, преподнося ему таинственный и непонятный предмет, который он так долго принимал за трубку.


Ему было абсолютно необходимо прояснить этот вопрос.


“Гретель!” - крикнул он, как только поднялся на ноги. “Принеси мне кипятку”.


(Я должен сразу предупредить читателя, что мой дедушка никогда точно не говорил мне, почему бургомистр попросил кипяток. Расширяя свой интеллект до самых смелых предположений, я с тех пор приобрел полууверенность в том, что мстительный страсбуржец основал на этой жидкой основе некий адский план, вынашиваемый против его туфельки, но я высказываю это предположение только со всеми оговорками.)


Бургомистр ждал кипятка десять минут. Его не принесли.


“Поц Химинель! Что ты делаешь, Гретель?” - воскликнул он властным и язвительным тоном, который был горничной незнаком.


“Оно еще не закипело”, - донесся из кухни голос Гретель. “Это не моя вина”.


Прошло еще десять минут. На этот раз кипятился бургомистр.


“Проклятие!” он пробормотал себе под нос, подбирая слоги к шагам, которые он делал по направлению к кухне. “Что я сделал, чтобы заслужить такую девушку? Ты поклялась убить меня сегодня, Гретель?”


Он остановился как вкопанный при виде расстроенного лица своей служанки. Та даже не смотрела на него. Присев на корточки перед ужасным огнем, который ревел на плите, она смотрела на свою чугунную плиту, и ее физиономия выражала недоумение, доведенное до крайних пределов.


Покоренный этой сценой и, возможно, смутно чувствуя, что в игре задействована превосходящая сила, бургомистр присел на корточки рядом со служанкой, не говоря ни слова, и, как и она, расширил свои грубые глаза.


При любых других обстоятельствах простого огня его свирепого взгляда было бы достаточно, чтобы вода вскипела, но было написано, что бургомистр не будет приводить свои подрывные планы в действие.


Вода была твердой. Она не только не кипела, но и не выделяла ни малейшего пара.


“Это потрясающе”, - сказал он. И, встав, он погрузил палец в воду. Он немедленно отдернул его, издав ужасающий вопль.


Температура воды, должно быть, была значительной, потому что его палец буквально поджарился.


“Вода кипит при ста градусах”, - пробормотал он, заикаясь, посреди стонов, которые грубо ранили чувствительность Гретель. “Вода кипит при ста градусах, но должно быть не менее трехсот. В этом замешан дьявол, Гретель, поверь мне. Мы жертвы колдовства”.


Но вода все еще не закипала.


Теперь бургомистр увидел, как в его жизни вырисовываются две мрачные тайны: тапочка и вода. Больше не зная, к какому святому обратиться, он в конечном итоге нашел убежище в своих суевериях и своей скорби и довольствовался прерывистыми стонами, перемежающимися осквернениями, в которых сатана играл преобладающую роль.


Читатели, имеющие некоторое представление о физике, наверняка уже поняли явление, которое так расстроило бургомистра, зная, что кипячение подчиняется четко определенным законам и что жидкость не может кипеть до тех пор, пока сила упругости ее паров не сравняется с давлением, оказываемым атмосферой.


В ситуации, в которой оказался бургомистр, для того, чтобы вода закипела, было необходимо, чтобы эта жидкость приобрела гораздо более высокую температуру — условие, которое не могла обеспечить кухонная плита магистрата.


X


Слух о жестоком несчастном случае, произошедшем с бургомистром, не заставил себя долго ждать, чтобы распространиться по городу.


Вода не кипела, и не только не кипела, но и не выделяла паров. Испарение было отменено. Это открытие не сильно обеспокоило большинство граждан, чей оптимизм был систематическим. На самом деле это было бедствие пострашнее чумы, потому что без испарения жизнь на поверхности земли невозможна. Фактически, медленное испарение воды с поверхности земли формирует облака. Из этого можно судить о катастрофическом влиянии, которое подавление этого явления окажет на жизнь животных.


Мейстер Фульт, однако, недостаточно осознавал ту истину, что в системе мира, рассматриваемой в мельчайших деталях, все неизменно. Если бы люди могли силой воли заставить песчинку, падающую в силу закона всемирного тяготения, отклониться от своего курса, мир был бы обречен. Жизнь - сложный механизм; ему требуется всего лишь пылинка в его шестеренках, чтобы все движение прекратилось. Малейшего нарушения, вносимого в непрерывный обмен веществ, составляющий динамику жизни, достаточно, чтобы привести к застою, то есть к смерти. Если бы страсбургцы 40-го года знали это, они скорее разрезали бы мейстера Фульта на четверти, чем позволили бы ему применить свою науку в действии. Но страсбургцы должны были быть наказаны за совершенный ими грех, которым было невежество.


Как только подозрения, сомнения и тревога проникли в сердца через многочисленные двери, которые каждый день открывались в результате новых инцидентов, женский пол первым открыто поднял знамя восстания.


Женщина, это нежное и чувствительное существо по преимуществу, всегда первой и наиболее жестоко подвергается последствиям ошибок, которые возникают в сфере цивилизации. Она страдает от этого вдвойне из-за слабости своего темперамента и ненадежного положения, которое она занимает в общественной жизни.


Мейстеру Фульту следовало бы понять, что цепи, которые он так жестоко ввел в священный институт брака, потрясут каждую женскую душу; что сама идея оков — идея, которая всегда унизительна, потому что подразумевает рабство и телесное подчинение, — в конечном итоге вызовет у женщин непреодолимое отвращение к браку. Это была, мягко говоря, оригинальная идея, если не сказать нелепая, воплотить с помощью цепи из кованого металла то, что на поэтическом языке тогда называлось “сладкими узами брака”.


Но мейстер Фульт был ученым и, в силу этого звания, обходился без какой-либо деликатности по отношению к женщинам,


В любом случае, этот новый способ объединения, из-за неприятных размышлений, которые он наводил, и по другим причинам, которые мы собираемся назвать, вскоре подвергся самой глубокой дискредитации и был освистан всей женской корпорацией.


Я не совсем уверен, как честно объяснить другие мотивы, о которых я только что упомянул. Есть ... ну, есть определенная категория замужних женщин — не хочу обидеть тех моих очаровательных читательниц, которые замужем, все они, за исключением меня, из этой категории, — которые во все времена пользовались привилегией иметь галантные приключения. Я робко добавлю, что это, несомненно, потому, что у этих дам также во все времена была сильная склонность бросать свои шляпки на ветряную мельницу.40


В благодатный 40—й год — вы можете видеть, что с тех пор прошло уже много времени и нравы не изменились - корпорация страсбургских женщин, вступившая под знамена conjugo, насчитывала в своем лоне нескольких из этих привилегированных дам, которым нравилось забрасывать свои шляпки на ветряные мельницы Финквиллера.


Накинуть шляпу на ветряную мельницу - это очень просто, не так ли, мадам? Но цепь из кованого железа дьявольски усложняет дело. Самые отважные дважды подумали бы об этом. Теперь именно потому, что было необходимо дважды подумать об этом, страсбургские женщины были недовольны. Если бы дело было только в этом ... Но их недовольство, похоже, проявлялось вовне тысячью способов. Что касается физиономии, то эти очаровательные лица, когда-то свежие и пухлые, заметно побледнели, глаза горели мрачным и молчаливым огнем, который не предвещал ничего хорошего. В вопросах действия определенные жесты стали редкостью, что является симптомом депрессии и лицемерия. В голосе интонации охватывают все диапазоны страстной гаммы, от самых мелодраматичных нот до самых пронзительных и скрежещущих.


Вот один фрагмент крушения из тысячи, которые история собрала и передала нам в результате последовательных кораблекрушений, поглотивших людей и вещи в ту злополучную эпоху. Это даст читателю точное представление о необычной сложности сцен, которые разыгрывались тогда в самых чистых супружеских отношениях.


Комната, в которой разворачивается действие, обставлена скромно, как и подобает семье с доходом в три тысячи франков в год.


Природа, дремлющая или мертвая, не знает тишины более глубокой, чем та, что царит между этими четырьмя стенами. По известным нам причинам не тикают часы и не жужжит ни одна муха - ибо само собой разумеется, что мухи и множество других более или менее вредных насекомых отправились вершить свое зло в звездные области небосвода.


Можно получить четкое представление о густой и окрашенной в голубой цвет атмосфере, наполняющей комнату, прочитав некоторые строки Байрона, в которых великий поэт говорит о “синих глубинах” Женевского озера.41 Но в этой, казалось бы, спокойной и унылой стихии бродит закваска ненависти и коварного разложения, чье гнетущее воздействие, усиленное всей тяжестью атмосферного давления, болезненно действует на сознание.


В тот момент, когда мы представляем эту пару нашим читателям, уже девять часов вечера. Муж спит в кресле с открытой книгой на коленях; женщина задумчива. Эти два разных психологических состояния черпают причину своего существования в повседневных привычках двух индивидуумов.


Каждый вечер, ровно в восемь часов, они регулярно посвящают себя, при бледном свете подвесной лампы, стратегическому безумию игры в домино. Излишне говорить, что фигуры в игре сделаны из свинца, чтобы нейтрализовать действие принципа Архимеда. Потратив положенные полчаса на этот увлекательный жанр, каждый из них волен посвятить себя любимым занятиям.


Этим вечером муж, в котором есть намек на эксцентричность, позволил себе акробатические упражнения, основанные на атмосферном давлении. Чтобы развлечь свою жену — по крайней мере, так он говорит — он лазил по стенам, как кошка, страдающая гидрофобией, а затем, подражая мухам, ходил по потолку на четвереньках. Все представление было увенчано дерзкими прыжковыми упражнениями. Отсюда усталость, которая сейчас пригвоздила его к креслу.


Жена, далекая от того, чтобы отдавать должное телесным талантам своего мужа, смотрела на них всех с презрением. Она начала понимать, что мужчина был скроен из шкуры акробата и упустил свое призвание, и поэтому пускается в океан размышлений, в которых ее самооценка подвергается различным штормам. В конце концов, охваченная нетерпением и, возможно, раздраженная разительным контрастом, существующим между психическим состоянием ее мужа и ее собственным, она встает и легонько хлопает его по плечу.


При этом происшествии спящий, внезапно проснувшийся, испытывает роковое вдохновение рискнуть пошутить, подсказанное ему его недавним акробатическим трюком.


“Зачем будить спящую кошку? Ты знаешь пословицу”.


Жестоко неверно истолковав смысл этого замечания, она отвечает горьким тоном: “Что ж, это прекрасно. Никто не смеет приблизиться к месье сейчас, когда месье погружен в сон. Между нами говоря, мне кажется, что в последнее время вы относились ко всему очень спокойно.


Муж на мгновение приходит в замешательство, встревоженный этой сердитой выходкой.


Обеспокоенный, наконец, поворотом, который принимает разговор, и зная по опыту, какой фатальный исход это может иметь, он принимает свое решение. Он противопоставляет упрекам своей жены ранящее молчание, которое только усиливает ее раздражение. Она повышает голос, постепенно становясь смелее, и осыпает его бранью. Толстый слой воздуха, окружающий их, начинает вибрировать и излучает поток своей слепой ярости во все стороны.


Муж, наконец, чувствует, что начинает разогреваться; в Страсбурге люди довольно быстро теряют голову. Он хочет избежать слишком бурной ссоры. Он говорит своей жене, что идет в таверну, чтобы дать ей время успокоиться, и выходит в соседнюю комнату, чтобы забрать свой мертвый груз и шляпу. Он возвращается только со шляпой. Мертвый груз исчез. Однако он считает, что положил его на стул, который проявлял склонность к насилию и приближался к потолку.


Внезапно его осенила ужасная мысль. Он рассматривает свою жену. Ее торжествующее выражение лица не оставляет сомнений: она спрятала его мертвый груз, чтобы помешать ему выйти. Он на мгновение справляется со своим гневом и говорит внешне спокойным голосом: “Куда ты дел мой мертвый груз? Ты прекрасно знаешь, что...”


“Твой мертвый груз заперт. Ты его не получишь. Это в твоем духе, как и все вы. Ты жертвуешь всем таверне. Ради нее ты забываешь о самых священных обязанностях, даже о своей жене. Каждый вечер ты выходишь на улицу, чтобы утопить себя в пиве и табачном дыме, вместо того чтобы спокойно сидеть дома и наслаждаться безмятежными радостями в кругу семьи.”


Последнее выражение в устах жены, должен сказать, было сильно преувеличено. В самом деле, возьмите стол из красного дерева и поставьте его в центре столовой. Расположите по окружности стола двух человек, мужчину и женщину, которые посвящают себя разработке стратегии игры в домино. Добавьте к этой роскошной картине подвесную лампу и алебастровый шар - этого никогда не было бы достаточно, чтобы создать “лоно семьи”, даже в самом простом выражении.


Нет, "лоно семьи” — читатель предоставит мне это сокращенное выражение — не может быть ограничено такими узкими рамками.


Следовательно, наша страсбургская жена была неправа, употребляя фразы, значение которых она так неправильно понимала. К этой неоспоримой ошибке она добавила еще более серьезную - напрасное провоцирование своего мужа. Развязку было легко предвидеть.


“Ты твердо решила не отдавать мне мой мертвый груз?” - спросил муж с пугающим спокойствием.


“Ты никуда не пойдешь этим вечером, я клянусь”.


“Все в порядке. Тогда я попрощаюсь с тобой навсегда”. С этими словами он направился к окну и широко распахнул его.


“Ты можешь идти к черту — я не приду тебя искать!” - воскликнула жена, обрадованная таким неожиданным исходом.


“Ад будет для тебя; я отправляюсь в Рай. Adieu.”


С этими пророческими словами он перешагнул через подоконник и взлетел.


Трепеща от радости и торжествующего опьянения, его жена следила за ним глазами. Поскольку он был довольно объемным, его тело, вращаясь, поднялось в ночь с поразительной быстротой.


Вскоре прекрасное белое облако, подобное тем, которые когда-то носили мифологических богов, скрыло его от глаз супруги. Легенда сообщает, что в воздухе, на высоте двух тысяч метров над уровнем моря, он столкнулся с бандой злоумышленников самого худшего вида, которых страсбургские суды отправили искупить свои преступления в межпланетное пространство. Он присоединился к ним.


Говорят, что каждую ночь группа отлученных, о которой идет речь, снова спускается на землю — никто точно не знает, как — со стаей собак, собранных тут и там в облаках, и совершает ужасные репрессии против общества, которое проявило к ним милосердие.


XI


Вот еще одна история совсем другого характера. Я повторяю это только для того, чтобы дать читателю представление о тысяче аномалий и причуд, возникших в результате странного существования, которое мейстер Фульт создал для своих сограждан. Поэт по имени Шекспир, появившийся на свет несколькими столетиями позже, перенес трогательную идиллию, о которой идет речь, на английскую сцену, значительно видоизменив ее и, конечно же, приспособив к нравам и атмосферным условиям своего времени.


Если моя собственная сказка — единственная достоверная, в конце концов, единственный оригинал — не придется по вкусу большинству читателей "Читал ли я Шекспира", я могу, по крайней мере, утешать себя мыслью, что она останется ценным документом для истории театра.42


Сцена представляет собой загородный дом с садом за воротами больницы. Мимо проходит дорога. Наступает ночь.


Ромео прибывает “тяжело” (мы знаем почему). Глядя на стену сада: “Могу я идти дальше, раз мое сердце здесь? Вернись, земная масса, и найди свой центр”. Он перебрасывает свой мертвый груз через стену, на которую атмосферное давление позволяет ему легко взобраться. Затем, снова подхватив свой мертвый груз, он продвигается к окнам квартиры Джульетты.


В окне появляется Джульетта: “Как ты сюда попал? Стены сада высоки, и на них трудно взобраться. О, если кто-нибудь из моих родственников найдет тебя здесь!”


Ромео: “Легкими крыльями атмосферного давления я преодолел эти стены. Гвоздь ищет другой гвоздь. То, что может сделать принцип Архимеда, осмеливается попробовать любовь”.


Джульетта: “Я боюсь, дорогой Ромео. Я слышу шум на псарне. Это просыпается Медор. С тех пор, как его брат в момент веселья разорвал свою цепь и был унесен в небо, злое животное больше не спит. Я хотел бы, чтобы ты пошел, Ромео, и все же не дальше распутной птички, которая выпускает ее из рук, как бедного узника в своих перекрученных извилинах, и шелковой ниткой выдергивает обратно. О, если бы ты могла быть моей птицей! Но твой мертвый груз!”


Ромео взволнованно: “Пусть это не выдержит. Я подброшу это вверх. Схвати это в полете”. Он бросает свой мертвый груз. Его тело медленно поднимается в воздух, и вскоре он оказывается в объятиях Джульетты.


Ромео: “О, моя дорогая Джульетта, как я рад. Мы поженимся, не так ли? Скажи мне, где и когда ты хочешь, чтобы церемония была совершена; я положу к твоим ногам свой мертвый груз и совершенно новую цепь, которую я сделал сам и которой рассчитывал удивить тебя ”.


(Мы забыли упомянуть, что Ромео был слесарем.)


Джульетта, чье лицо омрачилось от слов ее возлюбленного: “Наши родители никогда не согласятся на наш брак. Ты знаешь, что я обещана другому. И потом, эта цепочка мне не улыбается; она такая непоэтичная. Послушай: если ты сможешь, подобно мне, навсегда отказаться от этой роковой земли, прежде чем эта рука скрепит другой контракт, прежде чем мое верное сердце, ставшее вероломным, будет отдано другому, атмосферное давление посчитается с нами обоими. Облака станут нашим брачным ложем, и наш мертвый груз, брошенный здесь, внизу, сообщит нашим родителям о судьбе, которую мы выбрали ”.


Ромео, с энтузиазмом: “О да, Джульетта, давай покинем этот Ад. Давай возвысимся над остальными смертными, даже если нам придется погибнуть. Давайте вдыхать в вышине более редкий, чистый воздух. Наша любовь победоносно воспарит над позолоченными гребнями облаков. Тогда мы поднимемся все выше, еще выше, и проведем наш медовый месяц на самой звезде...”


Джульетта перебивает: “О нет, давай не будем отправляться на Луну, непостоянную луну, диск которой меняется каждый месяц, из страха, что твоя любовь может стать такой же непостоянной. Но вот наступает день; Я слышу, как жаворонок издает свои хриплые звуки. Давайте уйдем, давайте убежим, рассвет поведет нас в небесах. Иди, окно, позволь дневному свету проникнуть внутрь и зародиться нашей жизни ”.


Ромео и Джульетта взобрались на подоконник. Их силуэты, слившиеся в поцелуе, изящно вырисовываются в амбразуре. Попрощавшись в последний раз с землей, они плавно взмывают в космос. Долгое время можно видеть, как они купаются в светлом свете, покачиваясь по прихоти ветра под голубым небосводом. Восхождение, все дальше и дальше, и в конечном итоге исчезновение в небесах.


XII


Полноценная Конституция действовала два месяца, постепенно подрываясь из-за последовательного обнаружения ее недостатков. Самая блестящая эпоха ее правления едва ли продлилась две недели. Затем наступил декаданс, быстрый, глубокий и непоправимый. Те, кто был первым, кто превозносил его преимущества, были также первыми, кто выявил его неудобства, кто воспользовался малейшими придирками, чтобы преувеличить их до чудовищных обид.


Боссюэ сказал, говоря о Конституции египтян: “Среди таких хороших законов самое лучшее - это то, что каждый был воспитан в духе их соблюдения”. Вполне вероятно, что это утверждение вырвалось у знаменитого писателя в момент рассеянности и что он никогда не давал точного отчета в том, что оно означало. Ибо, рассматриваемая с этой точки зрения, Полная Конституция, для отмены которой было достаточно двухмесячного судебного разбирательства, могла бы сойти за суверена Конституций. Действительно, каждый был не только воспитан в духе его законов, но и пропитан, пронизан и насыщен фундаментальным элементом Конституции. И все же именно этот факт убил ее. Медленно, постепенно люди стали сомневаться в ее достоинствах — пока, наконец, самые смелые не осмелились громко пожаловаться, грозя кулаками небу ... и разразилась буря.


Более того, необходимо не забывать, что мы здесь рассматриваем важный вопрос патологической физиологии.


Атмосферные условия внесли глубокие изменения в темперамент всего населения. Конденсированный воздух, попадая в органы дыхания, нарушал нормальное функционирование легких. Растения тоже испытывали бесконечные трудности с усвоением углекислого газа, содержащегося в воздухе в результате сжигания животными, и атмосфера постепенно загрязнялась. Миазмы и все зловонные выделения, которые конденсировались там с разной степенью скорости, в конечном итоге породили жестокие эпидемии, не говоря уже о том, что подавление испарения и кожной транспирации уже вызывали серьезные заболевания.


Таким образом, страсбургцы витали в тошнотворной атмосфере, которая медленно отравляла их как морально, так и физически. Питание ухудшилось, чувствительность повысилась — как можно судить по сцене с участием Ромео и Джульетты. У нескольких человек мозг, неспособный выдерживать чрезмерное давление воздуха, постепенно расслабился; проявились психические заболевания.


К физическим причинам, непосредственно воздействующим на организмы, добавились ментальные причины, вытекающие из неожиданности, из странности явлений, жертвами которых стали страсбуржцы. Один великий врач сказал в диссертации о неврозе: “В каждом столетии, как только идея зарождается в человеческом роде и становится всеобщей страстью, новой жизнью общества, нервные состояния множатся пугающим образом. Это время, когда философы играют в игру восхваления добродетелей, спокойствия и безмятежного здоровья человека полей — или, что еще лучше, нецивилизованного человека. Это время, когда врачи видят появление конвульсивной эпидемии, разновидности мономании, которые уносят целые нации, которые порождают те же страхи, те же галлюцинации и те же безумия в тысячах мест ”.43


Нечто абсолютно аналогичное происходило в Страсбурге.


Несмотря на мудрые предписания Фулта, город через два месяца превратился в настоящее столпотворение. Религиозные верования рухнули, увлекая за собой мораль. А затем набожные старухи, чтобы порадовать свои сердца, предсказали все бедствия, которые Бог привык использовать в переговорах со своими созданиями: чуму, голод, всемирный потоп и мерзость запустения. Там были экстатики, люди с галлюцинациями, страдающие конвульсиями, стигматики — короче говоря, вся серия визионеров выплеснулась, словно по волшебству, из недр забвения. Чудеса возникали и множились с поразительной быстротой, к великому изумлению женского населения Страсбурга, которое никогда не видело такого пиршества.


Однако такое положение дел не могло продолжаться долго. Жизнь превратилась в ад. Перемены были необходимы любой ценой. Собрались знатные люди города. После краткого обсуждения к бургомистру была отправлена депутация с поручением обсудить с ним меры по устранению зла.


После несчастного случая, который с ним произошел, бедный бургомистр больше не выходил из своей комнаты, опасаясь столкнуться с тысячью осложнений, которые атмосферное давление создавало каждый день. Он провел свою жизнь в альтернативных состояниях сонливости и пандикуляции.


Знатные люди нашли его развалившимся в кресле перед камином, в котором пылал огромный огонь. В комнате было жарко, как в турецкой бане. Они сели вокруг него, и начался спор, но ужасающая жара, царившая в комнате, казалось, поразила все мозги бесплодием.


После часа, проведенного в бесплодных обсуждениях, бургомистр объявил, что засыпает, и обсуждение было отложено до следующего дня. Знатные люди встали и собирались уйти, когда один из них, рассматривая стулья, которые они только что покинули, издал восклицание.


“Смотрите!” - сказал он. “Неужели бургомистр положил свинец в свои стулья, чтобы они оставались спокойными? Дома достаточно оставить один из них без дополнительного веса, чтобы увидеть, как он парит под потолком.”


“И в наших домах тоже”, — воскликнули его коллеги и подошли к стульям, чтобы рассмотреть их повнимательнее. Они были не тяжелее обычных стульев, и бургомистр подтвердил, что не подвергал их какой-либо специальной подготовке.


Среди знаменитостей был ученый. Он несколько минут ходил вокруг стульев, почесывая затылок, и вдруг крикнул: “Мы спасены!”


“Что? Как?” - спросили его коллеги, заботливо окружив его.


Затем ученый, желая повысить свою значимость и сохранить свою тайну, обратился к бургомистру торжественным тоном. “Бургомистр, - сказал он, - великое зло требует великих средств. Срубите все деревья в пригороде и сделайте из них огромную кучу — чем больше, тем лучше. Очистите холмы от леса, при необходимости обезлюдьте леса, и когда все будет готово, дайте мне знать ”.


С этими словами ученый величественно удалился, оставив всех своих коллег в глубочайшем недоумении.


XIII


Инструкции ученого были выполнены с необычайной быстротой. Менее чем за неделю огромное количество срубленных деревьев было собрано в огромные костры на всех общественных площадях города.


Ученый приказал перенести их на обширные равнины за пределами укреплений и разделить на четыре кучи, которые были сложены по четырем сторонам света.


Наконец, когда все было готово, он созвал все население на площадь Армии в шесть часов вечера.


“Мои дорогие граждане, ” прокричал он посреди глубочайшей тишины, - я обещал избавить вас от бедствия, которое тяготило ваше существование в течение двух месяцев. Сегодня я сдержу свое обещание. Мои средства довольно просты. Явление, от печальных последствий которого мы страдаем, происходит из-за механического сжатия, которое наука не может объяснить.


“Накопление жизненных сил, которое уплотнило нашу атмосферу, несомненно, соответствует уменьшению в какой-то другой части земного шара. К счастью, существует мощное, энергичное средство, которое я в конечном итоге открыл. Воздух расширяется под действием тепла. Итак, разожги четыре костра, которые я приказал сложить за городом. Огромного тепла, которое будет выделено, несомненно, будет достаточно, чтобы одержать победу над сопротивлением феномена, и через час мы вернемся к нормальным условиям давления. Я сказал.”


Громкое "ура" встретило приветственную речь ученого, и весь народ, подобно разъяренному морю, побежал к кострам. Полчаса спустя город, казалось, был окружен огромным кольцом пламени. Огромное сияние озарило долину Мюнстер и окрасило небо красноватыми отблесками.44


По всему городу и в пригородах температура поднялась до пятидесяти градусов.


Люди ждали, трепеща от волнения.


Расширенные слои воздуха наконец поддались. Вскоре небо, казалось, было усеяно черными точками, которые заметно увеличивались. Трупы собак и кошек, промокшее белье и куча других предметов вскоре обрушились дождем на Страсбург, встреченные торжествующими криками населения.


Черное облако, которое некоторое время парило над этим местом, внезапно лопнуло. Сбитая с толку толпа увидела, как из-за поворота внезапно появилась непрозрачная масса, по форме напоминающая корабль. Мрачный корабль медленно опустился на землю. Когда до него оставалось не более двухсот метров, из его недр вырвалась молния, четко очертив ее в ночи. На палубе был замечен мужчина, воздевающий руки к небесам.


Ужасающий взрыв сотрясает воздух.


Там, где только что был сосуд, больше не было ничего, кроме дымчатого облака, которое спокойно поднялось обратно в небо.


Только бургомистр понимал


Он осенил себя крестным знамением и прошептал: “Да смилуется Бог над его душой!”


XIV


Через несколько месяцев после этих событий в Страсбурге поползли странные слухи. Наконец-то заметили исчезновение мейстера Фульта; никто не знал, как это объяснить. Несколько туманных слов, оброненных бургомистром, оставшимся безутешным из-за того, что ему приготовили палец, навели поисковиков на след. После долгого блуждания в области догадок они пришли к четко определенным выводам: это действительно был мейстер Фульт, который управлял ими в течение двух месяцев с помощью принципа Архимеда; и это тоже действительно был он, который стоял на палубе судна в момент, когда оно взорвалось.


В то время в Страсбурге жил ученый по имени Лезе, о котором однажды вероломно намекнули, что его имя является анаграммой слова “Эзель”, что означает ”осел". С тех пор несчастный провел свою жизнь, тщательно изучая имена своих собратьев с единственной целью обнаружить нелепые и унизительные анаграммы.


Имя Фулта было у всех на устах. Ученый завладел им и в конце концов обнаружил, что это имя было просто анаграммой слова “luft”, что означает “воздух”.


МЕХАНИЧЕСКАЯ ПАРА


Нейродинамическое исследование


Человеческие действия всегда логически структурированы,


за счет их собственной энергии и энергии других людей


воздействуя на нее и модифицируя ее.


Гольбах


Человек - это мускулистая часть человечества,


женщина - это нервная часть.


Доктор Галлей45


Я


Месье Пломбар, добрый месье Пломбар — в округе его никогда иначе не называли — с его странным телосложением, белым лицом с желтушными отблесками и дерганой походкой был попросту маньяком худшего сорта.


В этом пухлом парне, который каждое утро легко прогуливался по улице Монторгей по дороге в свой офис, была пружина, механизм. Всегда в движении, всегда возбужденный, его тело было послушно неизвестной движущей силе, которая зарождалась в его грудной клетке, откуда расходилась ко всем его конечностям.


Следовательно, понятно, что мании, тики и всевозможные нервные расстройства нашли бы в нем удивительно предрасположенного субъекта.


Однако за те пятьдесят лет, что месье Пломбар прожил на свете, эта склонность к автоматизму оставалась в нем скрытой и не проявлялась ни в каком внешнем беспорядке. Таким образом, легко можно было предвидеть, что, когда обстоятельства будут благоприятствовать этому, однажды это вырвется наружу резко, неожиданно и тем более ужасно, что пагубная энергия субъекта накапливалась в течение долгих лет упорной концентрации.


Это, по сути, то, что произошло, и вот как.


В тот день месье Пломбар, как обычно, обильно пообедав, откинулся на спинку своего дорогого кресла, раскурил свою дорогую трубку и погрузился в дым и мечты, с нежностью глядя на свою дорогую женушку, которая, склонившись над лампой, читала роман.


На самом деле все было “дорого” доброму месье Пломбару, и того нежного произношения, которым он насыщал свою речь, едва хватало для излияния его буйной эмоциональности. Уменьшительный эпитет, которым он наградил свою жену, более того, не вызвал у нее неудовольствия, поскольку она была по меньшей мере на двадцать лет моложе его, и эта заметная диспропорция в возрасте придавала мужу во всех их отношениях полуотцовский характер, который — спешу добавить - только способствовал подслащиванию их и украшению существования.


В результате семья Пломбартов была образцовой семьей и могла служить примером для всей округи.


Итак, они оба сидели там, очень спокойные и совершенно безмолвные, жена читала, а муж наблюдал, как она читает.


Таким образом, она была поистине очаровательна: ее маленькие пальчики зарылись в ледяные страницы, выражение лица серьезное, глаза лихорадочно бегают слева направо и справа налево, чтобы проследить за извилистостью линий, а на губах иногда появляется умная улыбка.


И пока месье Пломбар размышлял обо всем этом, ему в голову пришла идея: странная идея, которая должна была стать для него навсегда катастрофической. Для бедного месье Пломбара появление идеи было значительным событием, ибо его мозг был устроен таким образом, что идеи немедленно трансформировались в нем в волевые решения, а решения - в фатальные и упрямые определения, и если это было желание, пришедшее к нему в такой форме, необходимо было, чтобы за ним немедленно последовал объект желания.


Итак, идея, пришедшая в голову месье Пломбару, действительно была желанием — и угадайте, что это было.


Видя, что чтение сделало его жену такой милостивой, он подумал, что, возможно, это подходит ему не так хорошо, как ей.


Как только эта идея увидела свет в его голове, он, в соответствии с ее принципами, сформулировал ее вслух.


“Скажи мне, моя дорогая женушка, что, если бы я тоже стал читать?”


Его дорогая маленькая жена, которую он потревожил посреди самого прекрасного отрывка — без сомнения, грубого отрывка, - сначала очень выразительно надула губки, а затем, лихорадочно подергиваясь, вздернула носик.


Я должен признать, что месье Пломбар не обладал ни малейшими качествами читателя романов; у него не было ни качеств, ни недостатков, присущих таковым. Однако, поскольку недостатки всегда приобретаются легче, чем качества, внезапное решение месье Пломбара должно было вызвать серьезную тревогу у его жены.


Нельзя безнаказанно в возрасте пятидесяти лет, проведя половину жизни в мечтах и куря в кресле, заставлять свой мозг ежедневно усваивать по нескольку килограммов интенсивной и яростной прозы, изобретенной господами Монпепеном и Компанией.46 Я совершенно уверен, по моим собственным подсчетам, что, если у человека нет привилегированного организма, повседневное потребление подобных произведений неизбежно будет иметь фатальные последствия для интеллектуальных способностей.


Но в тот день предназначение должно было свершиться, и мадам Пломбар не стала предаваться всем этим размышлениям.


Однако по ее лицу пробежало легкое облачко.


Она думала, что в течение тех долгих вечеров чтения и молчания, которые пригвоздили месье Пломбара к креслу, она одна занимала мысли этого дорогого человека; она инстинктивно чувствовала, что он не сводит с нее глаз, следит за малейшей дрожью в ее лице и невольно воспроизводит в своих чертах различные выражения, которые придавало чтение ее лицу. И поскольку мадам Пломбар была такой кокеткой, какой только может быть женщина в тридцать лет, мысль о том, что отныне она будет лишена этого мелочного поклонения, причиняла боль. Тем не менее, этот маленький эгоистичный порыв длился недолго, прежде чем месье Пломбар с решительным выражением лица уже встал и лихорадочно шарил руками по полкам своего книжного шкафа.


“Делай, как хочешь, любовь моя”, - сказала она неторопливым голосом. И она опустила глаза с видом женщины, для которой каждый каприз ее мужа был доказательством безошибочного гения и бесповоротного решения.


После нескольких минут поисков месье Пломбар подошел, сел за стол рядом со своей женой и раскрыл перед ней объемистые работы Понсона дю Террайля.


Последовало одно из тех торжественных безмолвий, которые в природе предшествуют великим катастрофам, важным преобразованиям материи или тайным эволюциям жизненных жидкостей — перед спонтанным взрывом некой силы, которая до сих пор оставалась оккультной и неизвестной.


Муза художественной литературы только что схватила месье Пломбара за волосы и потащила его, перепуганного, дрожащего и обливающегося потом, через головокружительные приключения Рокамболя. В висках у него лихорадочно стучало, кожа была сухой и теплой, и он напряженно сидел в кресле, словно пытаясь сконцентрировать все свои силы и побороть охватившие его эмоции.


Именно в этот момент в его организме произошел таинственный органический процесс, последствия которого должны были быть столь смертоносными для счастья семьи. Для начала он почувствовал странные покалывающие ощущения в конечностях, несомненно, из-за возбуждения нервных сосочков; затем все молекулы его существа подверглись интенсивному вибрационному движению, и потенциальная энергия47, выработанная этим изменением состояния, была переведена в легкое подрагивание его нижних конечностей.


Наконец, активные тепловые силы, которые стремились локализоваться или вырваться наружу в какой-то точке тела, внезапно перешли в состояние ощутимой энергии, и ... было замечено странное явление, проявившееся под столом.


Месье Пломбар, совершенно запутавшийся в перипетиях своего романа, машинально подтянул правую ногу к себе и медленно поднял пятку; его плюсна на мгновение осталась неподвижной, опираясь на кончики пальцев. Затем невроз, который годами бродил в этом желчном теле, внезапно вырвался на волю с невероятной силой. Что-то вроде электрического разряда прошло по его двигательным нервам; равномерная дрожь постепенно охватила пятку, а затем и всю ступню - и менее чем за секунду изохронные колебания с пугающей быстротой охватили всю область голени.


Механический элемент только что вторгся в наш дом.


Так прошло пять минут, а затем мадам Пломбар внезапно подняла встревоженный и измученный лоб. Ей показалось, что уже несколько мгновений под столом слышны регулярные, быстро сменяющие друг друга постукивания.


Казалось, она ничего не делала, но бросила косой взгляд на своего мужа, сидевшего слева от нее. О ужас! Она видела, как его правая нога безумно двигалась, как шток поршня паровой машины. Оправившись от потрясения, она возобновила чтение, думая, что это всего лишь временный кризис, но минуты проходили, не принося никаких изменений в состояние несчастной конечности.


Объяснение было абсолютно необходимо.


“Что с тобой происходит, моя дорогая”, - сказала она сочувственным голосом, в котором слышалась легкая ирония. “Ты дрожишь под стулом, как шатающийся точильный камень”.


“Что?” - спросил месье Пломбар, чье колено немедленно перестало функционировать. “Я думаю, ты спишь”.


“Это ты мечтаешь ... о своей ноге”.


“А? Моя нога! Что с ней не так?”


“Хорошо! Теперь ты притворяешься, что не знаешь, о чем идет речь”.


“Пусть с меня заживо снимут кожу, если я знаю, что ты хочешь, чтобы я сказал”.


А тот танец Святого Витта, который захватил тебя только что, — это ничего не значило?


“Ба! Ты пугаешь меня. Неужели я, сам того не зная, был поражен танцем Святого Витта?”


“Давай! Я вижу, что чтение тревожит твое воображение. Я надеюсь, что этого предупреждения тебе будет достаточно и ты не начнешь снова”.


Месье Пломбар испустил вздох, сопровождаемый легким пожатием плеч, и снова углубился в свое захватывающее чтение.


Минуту спустя механический ток был восстановлен, и нога возобновила свое ужасающее движение.


На этот раз мадам Пломбар бросила на своего мужа взгляд, полный самого гневного пламени, и стукнула своей маленькой ручкой по столу.


“Определенно, ты становишься невыносимым. Это болезнь, которой ты подхватил?”


“Успокойся, дорогая; я не знаю, что могло вызвать твое дурное настроение до такой степени, но мы поговорим об этом через минуту. Здесь есть глава, которую я непременно должен закончить. Через две минуты я буду твоей.”


“Но так больше продолжаться не может; невозможно прочитать два слова подряд, не говоря уже о том, чтобы понять их: от твоей постоянной дрожи у меня кружится голова”.


“Головокружение!” - повторил месье Пломбар, словно из глубин сна, ибо он уже подхватил нить своего рассказа и дал волю беспорядочным движениям своей ноги.


Мадам Пломбар, видя, что заставить его прислушаться к голосу разума невозможно, захлопнула книгу и собралась идти в спальню.


Это резкое действие произвело на нашего человека большее впечатление, чем все увещевания в мире, ибо, подобно в этом отношении другим смертным, он был смиренным рабом привычек. Он поспешил закончить свою главу и пошел присоединиться к своей жене.


В тот вечер Пломбарты легли спать, не пожелав друг другу спокойной ночи, и заснули после того, как их спинные области соприкоснулись. Достойный пролог к драме, которая должна была иметь такую печальную развязку!


II


На следующее утро мадам Пломбар была очень угрюмой, и с течением дня ее плохое настроение постепенно ухудшалось. Можно было легко поверить, что ее нервная восприимчивость возрастала обратно пропорционально высоте солнца над горизонтом. Однако развитие этого волнения было вызвано всего лишь многочисленными заботами, которые грызли ее.


Во-первых, ночью ей приснился ужасный кошмар.


Она видела бледную ногу своего мужа, величественно раскачивающуюся в пустоте, и одному Богу известно, какой отвратительный вид она имела! Ее можно было принять за искусственную ногу, украденную из анатомического музея. Сквозь прозрачную кожу она различала коричневые нервы толщиной со струны контрабаса, ужасные расширенные красные вены, напряженные и окровавленные мышцы. Все это запутанное переплетение корчилось, охваченное ужасающими спазмами. Нога была подвержена гальваническим подергиваниям, и независимо от ее собственного движения другая сила заставляла ее подниматься и опускаться в середине тела огромными скачками. Внезапно — страшно сказать — оно приняло горизонтальное положение и с молниеносной быстротой опустилось на колени мадам Пломбар. Задыхаясь, она схватила окоченевшую конечность и отчаянно швырнула ее в пропасть.


Именно в этот момент месье Пломбар, которому снились менее пикантные сны, сильно пнул маленькую собачку, которая бросилась к его ногам с явными злонамеренными намерениями.


Более того, мадам Пломбар недавно прочитала популярный медицинский учебник, и в течение дня ей в голову приходили самые мрачные мысли. Она задавалась вопросом, не может ли пагубный тик, которым только что заразился ее муж, быть началом ужасного заболевания, называемого локомоторной атаксией, которое характеризуется непоследовательностью движений.


Наконец-то наступил вечер.


Едва закончился обед, как месье Пломбар отправился на поиски своего дорогого Рокамболя — ибо он уже был дороже всего на свете — и, с нежной осторожностью открыв его, начал новую главу.


Мадам Пломбар села за стол с болезненным предчувствием, и, сосредоточившись в печальном ожидании, она смотрела на строчки, появлявшиеся у нее перед глазами, не понимая ни слова.


Ей не пришлось долго ждать.


Прошло едва заметное время, когда конечность уже шла полным ходом. Однако на этот раз, чтобы довершить запустение, в движение пришла не только ножка, но и стол; механическая сила только что нашла точку приложения.


Стол, надо сказать, был чрезвычайно подвижным; малейшего нажатия было достаточно, чтобы придать ему ощутимое движение, а его колесики с замечательной легкостью поддавались самым капризным эволюциям.


Комната, которая когда-то была такой спокойной и умиротворяющей, представляла собой любопытное зрелище. Под действием мускульного трепета месье Пломбара и веса его тела стол медленно сдвинулся, увлекая за собой лампу и две книги, к великому отчаянию мадам Пломбар, которая тщетно пыталась нейтрализовать механическое воздействие своего мужа. Позже, когда он почувствовал, что изображение линий становится запутанным, и не мог больше наклонять свое тело, остановился и инстинктивно придвинул свое кресло поближе. Затем, когда он восстановил нормальное расстояние между столом и собой, то же представление возобновилось. Таким образом они несколько раз обошли комнату, причем стол всегда убегал перед ними и, так сказать, ускользал из их рук.


После часа этой прогулки мадам Пломбар, измученная, снова отказалась от чтения и встала, чтобы лечь спать, за ней последовал месье Пломбар, всегда верный своим привычкам.


Однако игра не была выиграна.


Сейчас часто повторяют общеизвестные утверждения о том, что слабые души легче других приходят в возбуждение по важным поводам и что они способны черпать из трудных обстоятельств мужество и энергию, прямо пропорциональные ситуациям, которые их порождают.


Мадам Пломбар была наделена именно таким чрезвычайно вспыльчивым темпераментом. Отчаяние вдохновило ее, и она заснула, приняв одно из величайших решений, которые когда-либо принимала женская голова.


На следующее утро восходящее солнце застало ее склонившейся над большой книгой. Это был трактат по механике, в котором она надеялась, и не без оснований, найти средство борьбы с прискорбной страстью своего мужа или, по крайней мере, ослабления ее последствий.


И вот она приступила к изучению результатов и компонентов. Это был повод, если таковой когда-либо был, сказать, что несчастье иногда полезно, поскольку пагубная мономания месье Пломбара стоила еще одного пылкого адепта науки. Поддерживаемая горячим желанием поскорее противопоставить свои знания безумным заблуждениям бедного маньяка, мадам Пломбар за считанные дни добилась быстрого прогресса. Тем не менее, ошибка, вполне простительная для тридцатилетней женщины, впервые ступившей на безводную почву науки, немедленно привела к тому, что она совершила странную ошибку.


Один из фундаментальных принципов статики оказал на нее влияние, и она решила основать на нем свою систему сопротивления. Этот принцип был сформулирован, приблизительно, в следующих терминах: Две равные и противоположные силы, приложенные к неизменной прямой линии, поддерживают равновесие.


После того, как она уточнила значение этих слов, она подумала, что сможет применить этот закон в своем собственном случае, рассматривая в качестве неизменяемой прямой линии диаметр, проходящий в горизонтальной плоскости через стол, два конца которого были заняты ею и ее противником. Поскольку его давление заставляло стол отклоняться влево, она, стоя лицом к нему, заставляла его отклоняться вправо, восстанавливая таким образом равновесие.


Полагая, что все условия теоремы были выполнены надлежащим образом, и заранее гордясь своим успехом, она была занята только приведением своего плана в исполнение. По правде говоря, это было нелегко.


Фактически, до сих пор они всегда сидели за столом рядом. Что сказал бы месье Пломбар, если бы она захотела сесть напротив него? Она не осмеливалась начинать борьбу так открыто.


Поэтому было необходимо тянуть время и медленно, незаметно прийти к желаемому изменению положения.


Во всех небольших сражениях, которые ей пришлось провести, чтобы занять это место, мадам Пломбар продемонстрировала свое абсолютное превосходство. Ни один генерал никогда не проявлял столько таланта и мастерства в присутствии врага. Все ее небольшие отступления были хитро спланированы, искусно выполнены и замаскированы самыми тонкими маневрами.


Весь ее женский разум был поглощен важной целью, к которой она стремилась. Итак, долгое время она больше не читала, хотя ее книга — стратегический ресурс — всегда оставалась открытой перед ней. Ее разум изменил направление, и ее безмерная страсть к чтению легко уступила место соображениям, более тесно связанным с холодными реалиями жизни. Иногда, когда она думала о своем прежнем счастье и беззаботности, горячие слезы подступали к ее глазам; воспоминание о безвозвратном прошлом, которое на протяжении стольких лет приводило ее каждый вечер к сияющей лампе и обрамляло мужа в кресле, заставляло ее сердце болеть, но, стремясь к лучшему будущему, она немедленно подавляла эти душераздирающие и эгоистичные эмоции.


Мадам Пломбар посвятила двенадцать дней — или, скорее, двенадцать вечеров — полукруглому плаванию за столом. На двенадцатый вечер она воссела на трон, полная невинного бесстрастия, лицом к лицу со своим мужем, ноге которого не потребовалось много времени, чтобы подать сигнал к битве. Под действием последней стол сначала наклонился влево. Мадам Пломбар немедленно приступила к работе. Но, о престиж, таинственный предмет мебели, которого требовали эти две силы, поворачивался только легче, и нога месье Пломбара, казалось, наслаждалась игрой, удваивая ее скорость и ярость.


Мадам Пломбар, совершенно растерянная, сбитая с толку и обильно вспотевшая от приложенных усилий, была вынуждена снова отступить.


На следующий день она поняла, что из-за своей поспешности совершила грубую ошибку. Самая важная часть теоремы ускользнула от нее: две силы, чтобы прийти в равновесие, должны были действовать в том же направлении, что и прямая, которой они были связаны. Учитывая это, принцип больше не был применим к рассматриваемому случаю.


Чтобы лучше учесть свою ошибку, она нарисовала на столе круг с горизонтальным диаметром, а затем представила две силы в виде касательных, начинающихся на двух концах диаметра и ориентированных в противоположных направлениях. Она сразу поняла, что произошло накануне вечером. Кроме того, обратившись к книге, чтобы проверить свои наблюдения, она поняла, что силы в том виде, в каком они были приложены, составляли “пару”, которая по самой своей природе могла иметь только уникальную результирующую и эффект вращения вокруг своей оси прямой линии, к которой она была приложена.


Все эти соображения в совокупности убедили мадам Пломбар не предпринимать ничего другого, пока она не прочтет трактат полностью. Она не без основания полагала, что полное владение всеми секретами науки позволит ей впредь избегать бесплодных попыток, которые могли бы оказаться фатальными.


Это долгое и безрезультатное исследование длилось целых три месяца, в течение которых мания месье Пломбара пустила глубокие корни.


По мере того, как невроз бедняги усиливался, а тик, казалось, был привит к его существованию, его характер ухудшался, его обычная веселость уменьшалась. Его жесты стали более частыми и угловатыми; короче говоря, казалось, что в его организм был введен новый элемент, постепенно смешивающий его функции с другими и ощутимо нарушающий их.


Пока он читал, в его мозгу внезапно проявились порывы тепла; он увидел, как между страницами книги всплыли мимолетные образы персонажей его романа. Все это двигалось, волновалось и подергивалось перед ним, запрыгивая в его голову и ужасно беспокоя его интеллект. Затем его нога тоже дернулась, им овладели столбнячные конвульсии; необходимо было дать им волю.


Бедняга, зажав голову между двумя пястными костями, перенеся весь вес своего тела на локтевые суставы, заставил вибрировать колено, мягко толкая стол перед собой, забывшись таким образом в смутном замешательстве от своего механического пыла. Возможно, в этой кажущейся жестокости было даже определенное ощущение скрытой чувственности, происходящее от бессознательного сравнения, которое он проводил между своим относительным покоем и медленным и плавным движением стола, который скользил под ним.


О сенсация! Где ты найдешь убежище?


Однако настал великий день, когда спокойствию месье Пломбара был нанесен страшный удар.


Мадам Пломбар теперь была достаточно сильна, чтобы давать советы самому выдающемуся математику. У Статики больше не было от нее секретов. Она больше не мечтала ни о чем, кроме моментов, интенсивности и центров тяжести, и ничто не могло сравниться, в ее глазах, с достоинствами параллелепипеда сил и параллелограмма вращений.


На этот раз мадам Пломбар осуществила свой план с помощью искусства и науки, граничащих с выдающимися достижениями. Измерив таблицу и все расстояния, которые имели отношение к ее задаче, она с помощью линейки нарисовала на листе бумаги диаграмму, представляющую силы и их равнодействующие. Вкратце, план мадам Пломбар был основан на теореме о том, что две параллельные силы, действующие в одном направлении и соединенные неизменной прямой линией, имеют равнодействующую, равную их сумме, которая параллельна им, действует в одном направлении и делит прямую линию на две части, обратно пропорциональные их интенсивности.


Итак, месье Пломбар толкает стол в одной точке в одном направлении, мадам Пломбар толкает его в противоположной точке в параллельном направлении, две силы действуют в одном направлении, и, если их можно считать равными, диаметр должен быть разделен на две равные части. Затем таблица будет двигаться в этом направлении. Затем оставалось только компенсировать результирующую величину путем создания некоторого сопротивления в фиксированной точке этой траектории.


Но что?


Именно в этот момент мадам Пломбино продемонстрировала очевидное доказательство своей гениальности. Она расположила стол таким образом, чтобы одна из ножек соответствовала направлению его перемещения. На определенном расстоянии от стола она прибила к полу маленький кусочек дерева длиной десять сантиметров и высотой три сантиметра. Тогда было очевидно, что, когда ножка стола достигнет этой точки, она будет остановлена препятствием, и стол больше не будет двигаться.


Это было тем более чудесно, что, придавая куску дерева ширину в десять сантиметров, мадам Пломбар просто сыграла роль ошибки в расчетах; благодаря этой предосторожности, фактически, ошибка менее чем в девять или десять сантиметров не могла поставить под угрозу успех ее предприятия.


На этот раз мадам Пломбар, заранее уверенная в успехе, проявила за ужином лихорадочную жизнерадостность, которую месье Пломбар не осмелился критиковать вслух, но, тем не менее, счел немного неуместной, не зная, чему это приписать.


Когда трапеза закончилась, мадам Пломбар сама расставила кресла в тех местах, которые они должны были занять.


Борьба началась.


Стол, поначалу уступавший усилиям месье Пломбара, начал двигаться. Мадам Пломбар немедленно двинулась в том же направлении, и послушный предмет мебели мягко двинулся к тому месту, где ему предстояло сесть на мель.


Таким образом, действие началось в идеальных условиях, и мадам Пломбар, полная уверенности в себе, тщательно воздерживалась от того, чтобы поднять нос над книгой, чтобы ничего не выдать.


Стол проехал уже метр, когда его ножка без малейшего заметного шума наткнулась на кусок дерева и остановилась как вкопанная.


Мадам Пломбар с трудом подавила торжествующий возглас, но она сдержалась и посмотрела на своего мужа.


Хотя голова бедняги все еще была склонена над книгой, он больше не читал. Его лоб был нахмурен, брови подергивались, ноздри подрагивали, он был в позе человека, охваченного сильным внутренним конфликтом. Внимательный наблюдатель заметил бы, что в его груди закипает глухой и смущенный гнев.


Внезапно, не повернув головы, не взглянув на свою жену, он встал, очень бледный, и со спокойствием, которое обозначало упрямую и бесповоротную решимость, сказал:


“Либо мы разделим этот стол надвое, и каждый из нас сможет делать со своей половиной все, что ему заблагорассудится, либо мы навсегда разделим его вечер”.


Затем он нахлобучил шляпу на голову и вышел.


Ошеломленная, мадам Пломбар не сказала ни слова и не сделала жеста, чтобы удержать его.


III


Рано утром следующего дня месье Пломбар пришел с пилой и рубанком, позаимствованными у плотника, жившего напротив. Стол был распилен на две симметрично равные части, и каждая из полукруглостей сохранила по три ножки, благодаря которым он сохранял идеальное равновесие.


Этот новый способ установки оказался на удивление успешным, и когда наступил вечер, все обернулось к лучшему. Месье Пломбар, эволюция которого значительно облегчилась благодаря снижению веса его транспортного средства, теперь путешествовал во всех направлениях, влюбленно склонившись над своим полустолом и, как следствие, не пропуская ни единого слога своего романа.


Мадам Пломбар, удалившись в угол с оставшимся у нее кусочком, наблюдала за своим мужем завистливым и почти печальным взглядом.


Что-то странное происходило внутри нее.


Нечувствительная к могучей привлекательности, которую когда-то предлагали ей книги, она больше не видела ничего, кроме удовлетворения, расцветшего на лице ее мужа, и можно было подумать, что сейчас она почти сожалеет о том, что осталась неподвижной. В этом было сильное очарование, в этом бесшумном скольжении, когда они сделали это добровольно, чтобы месье Пломбар мог получать от этого столько удовольствия. Почему бы ей не попытаться сделать то же самое, вместо того чтобы обречь себя на усыпляющее безделье в своем углу?


Но нет — это сделало бы ее смешной; возможно, месье Пломбар даже посмеялся бы над ней.


И все же она имела право поступать так, как хотела; ее муж недвусмысленно предоставил ей эту привилегию в словах, произнесенных им накануне вечером, а именно: “каждый из нас может делать со своей половиной все, что ему заблагорассудится”.


Что, если бы она попробовала? Что бы ни подумал или ни сказал ей ее муж, это очень плохо! У нее была прихоть немного пошевелиться, поступить так, как он, и она сделает это, черт возьми!


С этими размышлениями мадам Пломбар вышла из своего угла, заставив свое кресло и полукресло плавно скользнуть, а затем медленно, почти незаметно, словно повинуясь непреодолимому порыву, она начала обнимать своего мужа.


Мадам Пломбар была механизирована влиянием.


Пусть читатель не вкладывает в слово “механизированный” вульгарный смысл, который далек от моего мышления. Я использую это слово исключительно потому, что оно, как мне кажется, чудесным образом характеризует явление, о котором я хочу поговорить, которое пока не нашло своего места в патологической физиологии в силу своей чрезмерной редкости.


Случай болезненного животного автоматизма, невротической механизации, который развился сначала у месье Пломбара как результат сильного интеллектуального напряжения, а затем под влиянием его жены, я представляю здесь врачам и философам, которые, возможно, однажды подтвердят эти элементарные данные личными наблюдениями и позволят науке сделать еще один шаг вперед на пути просвещения и прогресса.


Новая фаза, в которую, как мы видели, вступила странная пара, длилась неделю. Мания месье Пломбара теперь достигла максимальной интенсивности и граничила с безумием. Он привнес даже в свои отношения с обществом и внешними вещами неопровержимые симптомы своей болезни.


Его походка стала еще более причудливой и эксцентричной, чем когда-либо. Для него было настоящей пыткой идти по прямой, когда он шел, и он избегал этого, насколько это было возможно, выбирая окольные пути везде, при любых обстоятельствах. Широкие улицы Парижа, вытянутые, насколько хватает глаз, с их высокими домами, правильно выстроенными в ряд, действовали ему на нервы. Что ему было нужно, так это извилистые закоулки, описывающие изгибы и спирали, из которых человек больше не мог выпутаться. Ему особенно нравились парабола, эллипс, гемициклические углубления и т.д., И он мог бы целыми днями бродить по городу, сочетая эти преимущества. Не было ни одного угла улицы, на который у него не возникало бы желания свернуть, ни одной общественной площади, по которой он не чувствовал бы себя вынужденным совершить экскурсию; короче говоря, в каждом путешествии, которое он совершал, в какой бы компании он ни находился, всегда и везде проявлялась его непреодолимая склонность передвигаться гиростатически.


Когда он возвращался вечером домой, он всегда чувствовал усталость из-за того, что преодолел так много ненужного пути, но это не мешало ему снова передвигаться по комнате со своим креслом и обломком стола, и теперь, когда его жена тоже передвигалась по более просторной орбите, зрелище больше не было забавным; оно было жалким; оно вызывало отвращение.


Укрывшись за полукругом из красного дерева, они торжественно скользили по комнате, увлекая за собой беспорядочную свиту предметов, избегая соприкосновения и в конце концов погрузившись в тяжелый сон, вызванный монотонностью их глиссад и мягким усыпляющим эффектом света лампы.


Тем временем мадам Пломбар, обнаружив, что такое передвижение не является неприятным и не мешает ей читать, пришла в голову еще одна из возвышенных идей, которые, казалось, зародились в ней с тех пор, как изучение механики открыло ей ее гениальность.


Теперь, когда мы снова в согласии, сказала она себе, зачем оставаться в такой изоляции? Мы могли бы снова соединить две части стола и сесть лицом друг к другу, как раньше. Наши две силы объединились бы во вращательное движение, и все было бы еще лучше.


Все тщательно взвесив, мадам Пломбар сочла идею всеобщего примирения превосходной и решила опробовать ее на своем муже в тот же вечер.


Когда они оба удалились в спальню, она придвинулась к нему поближе и, соблазнительно положив свою пухлую ручонку ему на плечо, сказала: “Мой дорогой”.


“Что я могу сделать, чтобы быть вам приятным?” - спросил месье Пломбар совершенно естественным тоном.


“Ты больше не раздражаешься, не так ли?”


“Я? Был ли я когда-нибудь таким?”


“Ну...”


“Ну и что?”


“Ну, а что, если бы мы с тобой помирились? Я имею в виду, что, если бы мы снова соединили части таблицы вместе?”


Месье Пломбар изогнул бровь таким образом, что это предложение не вызвало у него безграничного удовлетворения.


Мадам Пломбар попыталась предвосхитить его возражения.


“О, я понимаю, что тебя останавливает. Я думал так же, как и ты. Но знай, что наше примирение нисколько не помешало бы нам отправиться в наше маленькое сентиментальное путешествие. Напротив, мы получили бы удовольствие создавать их вместе, сидя лицом друг к другу. Наши две равные силы в сочетании передали бы вращательное движение столу, что является самым плавным, восхитительным и наименее утомительным из движений ”.


“Ах!” - сказал месье Пломбар, чьи глаза расширились при мысли о новом виде глиссады. Однако он с тревогой добавил: “Но что, если вы ошибаетесь? Что, если наши две силы больше не равны и объединиться им будет не так легко?”


“Я все продумала”, - торжествующе ответила мадам Пломбино. “Слушай внимательно. Ты знаешь, что такое параллелограмм вращения?”


“Нет, а ты?”


“Итак, знайте, что вращения сочетаются точно так же, как силы, следуя закону параллелограмма, который заключается в том, что если наш стол в силу неравенства наших двух сил заставить вращаться вокруг двух осей, он будет вращаться вокруг промежуточной оси, следующей за диагональю параллелограмма, построенного путем экстраполяции двух осей и пропорциональной угловым скоростям вращения. Таким образом, любое неравенство, возникающее между нашими двумя силами, будет иметь тенденцию только к смещению оси вращения, и, как следствие, наш стол будет оживляться не только вращательным движением, но и слабым перемещением, которое, к счастью, нарушит монотонность первого и позволит нам, не прилагая никаких усилий, последовательно исследовать все уголки комнаты. ”


Месье Пломбар застыл с открытым ртом перед этим возвышенным расчетом. Он не понял ни единого слова из этого, но что-то подсказало ему, что это должно быть чудесно, и он созерцал свою жену, совершая правой рукой неистовые вращательные движения и рисуя круги в пустоте, чтобы лучше вникнуть в то, что она говорила.


Видя свой успех, мадам Пломбар продолжила: “Таким образом, мы образовали бы пару. Вы знаете, что такое пара?”


“Пара? Да, да…кто не любит? Пара? Конечно!”


“И мы сможем измерить наш момент”.


В этот момент на лице месье Пломбара отразилось оцепенение, смешанное с тревогой. Он мог понять, строго говоря, что они двое составляли пару; он даже смутно припоминал, что выучил что-то похожее по грамматике, но то, что они смогут измерить свой момент, превосходило его понимание. Пары, измеряющие мгновения, казались ему чем-то свирепым, тернистым и чудовищным.


Мадам Пломбар поняла, в какое замешательство она поставила своего мужа, и захотела полностью просветить его.


“Кажется, ты не совсем понимаешь, что я имею в виду”.


“Действительно ... то есть я вижу эту пару, но, должен признаться, момент несколько ускользает от меня”.


“Ну, это просто означает, что если принять меру пар за единицу, пара, которая имеет для силы единицу силы, а для рычага - единицу длины, число, выражающее меру любой пары, равно произведению числа, выражающего меру силы в единицах силы, умноженного на число, выражающее меру рычага в единицах длины”.


Месье Пломбар пошатнулся, словно охваченный головокружением, ошеломленный научной словоохотливостью своей жены, которая только что выпалила все это на одном дыхании.


“Только это!” - сказал он, шумно дыша. И, опасаясь новой лавины такого же масштаба, он счел благоразумным не продолжать свои исследования дальше.


Он только что разделся. Внезапно ему в голову пришла идея. “Хотел бы я знать, кто научил тебя всему этому!” - сказал он.


“Никто. Этим я обязан исключительно самому себе. Последние четыре месяца я провел, углубленно изучая механику ”.


Эти слова были как откровение для месье Пломбара. Теперь у него было объяснение разумной силе, которая все эти четыре месяца тайно пыталась обуздать его каприз.


Но на первый план сразу же пришла зловещая и утешительная мысль: усилия и настойчивость его жены были совершенно напрасны, потому что теперь она переняла его фантазию.


Он только что поставил правую ногу на край кровати.


Четыре месяца учебы у его жены, ужасные трудности, которые ей пришлось преодолеть, терпеливая настойчивость, которую ей пришлось проявить, и, наконец, странный переворот, произошедший внутри нее и, так сказать, сделавший весь этот труд и усилия ненужными, - все это промелькнуло в его голове подобно вспышке молнии и вызвало у него хорошее настроение.


Затем один из тех оглушительных взрывов смеха, от которых дрожат окна, схватил его за горло, и он на мгновение скорчился в яростном приступе нервного веселья.


Он все еще смеялся, когда отвратительное сокращение скрутило мышцы его лица; краснота, которая недавно охватила их, сменилась синевой и зеленью; набухшие вены образовали грубые выступы на его коже.


Месье Пломбар хотел крикнуть, что задыхается.


Он поднял обе свои окоченевшие руки в воздух, а затем упал лицом вниз на кровать, и больше ничего не было слышно, кроме прерывистого дыхания, перемежаемого конвульсивным кашлем.


Мадам Пломбар бросилась к нему с криком: “Мой дорогой, мой бедный муж, во имя Всего Святого, в чем дело?”


На следующий день консьерж сообщил всем соседям, что месье Пломбар, добрый месье Пломбар, скончался от сильнейшего апоплексического удара.


Примечания


1 т.н. Кареско, Супермен, издательство Black Coat Press, ISBN 978-1-61227-254-2.


2 т.н. Доктор Омега, издательство Black Coat Press, ISBN 978-1-0-9740711-1-4.


3 т.р. как Люди полюса, издательство Black Coat Press, ISBN 978-1-934543-39-9.


4 пер. в роли доктора Лерне, Subgod, Black Coat Press, ISBN 978-1-935558-15-6.


5 т.р. в "Месье Синтезе", издательство Black Coat Press, ISBN 978-1-61227-161-3.


6 Примечание автора: “В свою очередь, я чувствую необходимость заявить, что моя стенография адекватно и достоверно воспроизводит историю моего друга Мориса д'Отремона; я даже изо всех сил старался сохранить форму, дорогую рассказчику, своего рода непрерывную педальную ноту юмора, которая преображает слова, великолепно проникая в чувства и иронию, одним и тем же тонким и точным штрихом обрисовывая огромное и бесконечно малое, самые необычные и самые банальные явления, все время делая одолжение самому рассказчику”. сохраняя в лоне поистине галлюцинаторных ситуаций относительную бесстрастность ".


7 В беллетризованных мемуарах Альфонса де Ламартина о его юности якобы рассказывается история его первой любви к дочери рыбака во время его первого визита в Италию.


8 В этом месте автор вставляет сноску, в которой говорится, что заметка о питекантропе прямоходящем “затерялась”. Предположительно, следовало бы отметить, что открытие окаменелостей гуманоидов на Яве в 1891 и 1892 годах Эженом Дюбуа широко рекламировалось как “недостающее звено” между людьми и обезьянами, существование которого было выведено и популяризировано эволюционистом Эрнстом Геккелем. Невозможно было бы заметить, что с тех пор таксономист Эрнст Майр в 1950 году переквалифицировал рассматриваемые окаменелости в Homo erectus.


9 Примечание автора: “Немецкое прилагательное, почти эквивалентное слову "подозреваемый", но с менее уничижительным подтекстом”. В языке оригинала это слово кажется довольно эзотерическим.


10 Я перевел homme-chien буквально как "человек-собака”; я не могу найти ни малейшего намека на то, с чем именно главный герой мог столкнуться в Обществе Антропологии под этим ярлыком.


11 Термин Монера в настоящее время используется для обозначения царства прокариотических организмов (то есть организмов, клетки которых не имеют ядерной мембраны), но на момент написания настоящего романа это был гипотетический термин, изобретенный Эрнстом Геккелем для описания самых примитивных организмов в его “эволюционном древе”. Главный герой ссылается на единственное отверстие, используемое для приема пищи и выделения, которым обладают такие примитивные организмы, как гидра, которую затем часто упоминают как своего рода архетипический примитивный организм, аналогичный предкам всех животных.


12 Неясно, почему описанное существо заслуживает описания как лемуриен [лемур], хотя этот термин явно используется не в строгом биологическом смысле, а просто для обозначения чрезвычайно примитивного происхождения человека. Также не очевидно, почему рассказчик применяет к нему термины fossile [ископаемое] и larve [личинка], за исключением того, что они имеют схожее значение.


13 В оригинале автор продолжает использовать ужасный глазу диалект для передачи речи эльзасца, но поскольку речь персонажа якобы фильтруется устным рассказчиком, я счел, что с таким же успехом ее можно перевести.


14 Первая часть двуствольного названия сразу напомнит французскому читателю о великом гастрономическом эссеисте Брилла-Саварен, в то время как глагол saigner означает “истекать кровью”, создавая, таким образом, впечатление от изысканной кулинарии кровавого характера.


15 Гора Пеле на Мартинике изверглась в 1902 году, уничтожив город Сен-Пьер.


16 Зоолог Ив Делаж (1854-1920) написал множество книг, в том числе работы по эмбриологии и эволюции, а также свой шеститомный Конкретный зоологический труд [Учебник физической зоологии] (1896-1903), но на момент публикации настоящего рассказа он еще не опубликовал свою окончательную работу о партеногенезе природы и эксперимента [Естественный и экспериментальный партеногенез] (1913, с Мари Голдсмит), для которой упомянутый здесь эксперимент был одной из значимых демонстраций.


17 Случайное движение частиц, взвешенных в жидкости, впервые наблюденное Робертом Брауном в 1827 году, было объяснено Альбертом Эйнштейном в 1905 году, но Гош не читал эту статью, поэтому он ошибочно предполагает, как и многие люди в то время, что в этом явлении задействована какая-то “жизненная энергия”.


18 Английский биолог Томас Генри Хаксли дал название Bathybius haeckelii веществу, которое он обнаружил в образце ила, поднятом со дна Атлантического океана в 1857 году и хранившемся до 1868 года, в котором, как он думал, он идентифицировал первичный уршляйм, предложенный Геккелем. Хаксли отправил образец вещества Геккелю, который, естественно, был вне себя от радости, и включил его открытие в более поздние издания своего бестселлера по теории эволюции, который был очень популярен во Франции. Скептики, однако, предположили, что предполагаемый уршляйм мог быть результатом химического распада в хранящемся образце, и Хаксли отказался от своего “открытия” в 1875 году, когда химик, прикрепленный к экспедиции Челленджера 1872 года, которая не смогла найти никаких следов Батибия во время интенсивного изучения морского дна, обнаружил аналогичные проявления в других хранящихся образцах и выяснил, как они были получены. Геккель изначально отказался отречься и продолжал продвигать Батибия в качестве доказательства своего тезиса до 1883 года, но и он в конце концов сдался. Гош, вероятно, осознавал тот факт, что цитировал устаревший тезис, приписывая Брилла-Дессень изобретение этого процесса, но был готов не обращать внимания на этот факт ввиду его полезности для своей истории.


19 “Закон Геккеля”, обычно кратко излагаемый как “онтогенез повторяет филогенез”. Это не соответствует действительности ни в каком строгом смысле, хотя закономерности эмбрионального развития позвоночных придают этому поверхностное правдоподобие.


20 Здесь уместно отметить, что во французском языке есть двусмысленность, которой нет в английском; слово histoire, помимо значения “история”, также означает “рассказ”. Хотя докладчик здесь вносит изменения в часто цитируемое изречение о том, что “у счастливых народов нет истории”, которое, как обычно считается, было заимствовано Томасом Карлайлом у Монтескье, прежде чем было более кратко процитировано Толстым, это утверждение можно интерпретировать и как применимое к литературе - альтернативное прочтение, поощряемое ролью, приписываемой в сюжете Грациелла, а также из-за акцента здесь на множественном числе: на “историях”, а не на одной “(привет) истории”.


Фриносома 21 - род рогатых ящериц, иногда известных в народе как “рогатые жабы”. Большинство его видов произрастают в США .


22 Физиолог Клод Бернар (1813-1878) провел обширные эксперименты с эфиром, в первую очередь исследуя его использование в качестве анестетика, но также и как яда.


23 Примечание автора: “Непереводимо на французский”. По-английски это приблизительно означает “Дерьмо и сахарные комочки”.


24 Род шелкопрядов.


25 Популярная песня из одноименного ревю Жюльена Сермента и Луи Батая 1887 года. Стихотворение Виктора Гюго, на которое ссылается портер, называется “L'Enfant” из "Восточных стран" (1829).


26 Примечание автора: “Во время своей последней экспедиции на Азорские острова принц Монако поймал головоногого моллюска этого вида, на десяти руках которого более сотни когтей, более острых, чем у тигра. У него также толстая броня. Его нашли в желудке кашалота, который только что, будучи пойманным, съел полдюжины монстров, обезглавив их одним укусом.” Цитируемое здесь таксономическое название было дано главным помощником принца Монако в его отчете об экспедиции, о которой идет речь, но так и не было принято в целом; Латинское название, под которым тогда легендарный вид, о котором идет речь, - “гигантский кальмар” — более обычно известно: Architeuthis. Из желудков кашалотов было извлечено более сотни частичных образцов, прежде чем в 2012 году японские рыбаки наконец поймали живой экземпляр. Слухи о его гигантстве, хотя и являются благом для авторов приключенческой литературы, которые всегда были более склонны называть этот вид ”гигантским осьминогом", сильно преувеличены, и реальные экземпляры никогда не предполагали, что их общая длина намного превышает десять метров, хотя это все равно можно считать впечатляющим.


27 “Олиприус” привратника, который на его эксцентричном диалекте соответствует олибриусу, может быть неправильным переводом “осьминога”, но такие начитанные французские читатели, как Гош, узнали бы Олибриуса как легендарного правителя Галлии, который стал обычным персонажем средневековых мистических пьес и чье имя было адаптировано Мольером и другими как общий термин для жестоких хвастунов. Поскольку портье может цитировать Виктора Гюго, нет причин, по которым он не мог бы сослаться и на Мольера.


28 Предыдущее примечание подтверждает, что автор был осведомлен о том факте, что у кальмаров десять щупалец, а не восемь, которыми обладают осьминоги, но путаница между двумя видами головоногих моллюсков была очень распространена в то время.


29 Примечание автора: “Биологи называют зоэ существо, которое появляется из яйца краба”. Этот термин, происходящий, конечно, от греческого слова, означающего “жизнь”, которое является зоологической приставкой, действительно используется в этой специфической форме во французской научной терминологии для обозначения личиночной формы различных ракообразных и используется более широко для обозначения определенной фазы постэмбрионального развития, но Брилла-Дессен также использует каламбур на основе распространенного христианского имени.


30 Как и тогда, когда рассказчик использовал термин “ископаемое” по отношению к этому существу, это предложение не обязательно подразумевает, что Брилла-Дессень подразумевает под этим термином буквально выжившего из далекой доисторической эпохи. Гипотеза, выдвинутая главой Чистых, которая приписывала происхождение “лемуров” эксперименту Брилла-Дессена, несомненно, гораздо более правдоподобна и с гораздо большей вероятностью могла прийти в голову любому наблюдателю в данных обстоятельствах.


31 Мустье цитирует Виктора Гюго, описывающего битву при Ватерлоо в “Искуплении”: “Спокойные, улыбающиеся английской картечи, императорские гвардейцы отправились в топку”.


32 Информация о явлении, которое сейчас известно как “шаровая молния”, была собрана и популяризирована во Франции Уилфридом де Фонвиллем, плодовитым научным журналистом, с которым Гош, вполне возможно, был знаком, первоначально в "Эклерах и тоннере" (1866; переводится как "Гром и молния"), а впоследствии в многочисленных статьях в газетах и журналах.


33 Социолог-позитивист Ипполит Тэн (1828-1893). Цитата взята из L'Intelligence (1870).


34 Цитата, более точно переданная как omnia в книге “Менсура и нумеро и пондерэ диспозитивити”, взята из вульгатной библейской версии Мудрости 11:21: "Ты установил всему меру, число и вес".


35 Нет ничего нового под солнцем; замена немного двусмысленна, похоже, в контексте истории она истолковывается как ”то, что [есть]“, хотя также может быть истолковано как "нечто”.


36 Роман Оноре де Бальзака 1831 года.


37 По-немецки Дьявол на самом деле Teufel; все немецкие термины, используемые в рассказе, намеренно искажены, предположительно отражая особенности эльзасского акцента.


38 Импровизированный и слегка искаженный двуязычный термин, означающий “застрявший в грязи”.


39 Главный герой повести Жюля Верна “Une Fantaisie du doctor Ox” (1872; переводится как “Доктор Окс“ или "Доктор Эксперимент Окса”) — очевидное вдохновение для настоящей истории, в которой ученый пытается улучшить жизнь своей деревни во Фландрии, установив кислородно-газовое освещение, но утечка кислорода отравляет жителей деревни и вызывает хаос.


40 Я перевел эту французскую метафору буквально, чтобы защитить ее последующую модификацию для обозначения мельниц определенного квартала Страсбурга, а не заменить менее красочным выражением “выбросить приличия на ветер”.


41 В "Манфреде" (1816-17).


42 Примечание автора: “Тех из моих читателей, которые найдут что-то неясное в этой сцене, я прошу перечитать их Шекспира. Возможно, поразмышляв над этим ...”


43 Устаревший французский медицинский термин неврозизм обозначает склонность к негативным эмоциям, которую в наши дни назвали бы “депрессией”. “Цитата” - подделка.


44 Примечание автора: “Таково было происхождение знаменитого северного сияния, зарегистрированного на ту дату в архивах Парижской обсерватории”.


45 Кажется маловероятным, что Эдмонд Галлей когда-либо делал подобное наблюдение, и ни один из французских писателей по имени Галлей, представленных в каталоге Национальной библиотеки, не кажется подходящим кандидатом. Цитата из барона д'Гольбаха, однако, полностью соответствует его произведениям и, вероятно, подлинна.


46 Ксавье де Монтепен был, наряду с Понсоном дю Террайлем, одним из самых плодовитых фельетонистов Второй империи; намеренное преобразование его имени в “Монпепен” - шутка, пепен буквально означает "косточка", а метафорически - помеха или прихоть (или зонтик, хотя в данном случае это, по-видимому, не имеет значения.).


47 Примечание автора: “Ознакомьтесь с этим отрывком из недавних работ о Мексиканской теории шалер”. Механическая теория теплоты была разработана во Франции Сади Карно в 1820-х годах


КОЛЛЕКЦИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ И ФЭНТЕЗИ


105 Адольф Ахайза. Кибела


102 Alphonse Allais. Приключения капитана Кэпа


02 Анри Аллорж. Великий катаклизм


14 Дж.-Ж. Арно. Компания Ice


152 André Arnyvelde. Ковчег


153 André Arnyvelde. Изуродованный Вакх


61 Charles Asselineau. Двойная жизнь


118 Анри Оструи. Эвпантофон


119 Анри Остри. Эпоха Петитпаона


120 Анри Остри. Олотелепан


130 Барийе-Лагаргусс. Последняя война


103 С. Генри Берту. Мученики науки


23 Richard Bessière. Сады Апокалипсиса


121 Richard Bessière. Мастера Безмолвия


148 Béthune (Chevalier de). Мир Меркурия


26 Альберт Блонар. Еще меньше


06 Félix Bodin. Роман будущего


92 Луи Буссенар. Месье Синтез


39 Альфонс Браун. Стеклянный город


89 Альфонс Браун. Покорение воздуха


98 Эмиль Кальве. Через тысячу лет


40 Félicien Champsaur. Человеческая стрела


81 Félicien Champsaur. Оуха, Царь обезьян


91. Félicien Champsaur. Жена фараона


133 Félicien Champsaur. Homo-Deus


143 Félicien Champsaur. Нора, Женщина-обезьяна


03 Дидье де Шузи. Ignis


97 Мишель Корде. Вечный огонь


113 André Couvreur. Необходимое зло


114 André Couvreur. Кареско, Супермен


115 André Couvreur. Подвиги профессора Торнады (том 1)


116 André Couvreur. Подвиги профессора Торнады (том 2)


117 André Couvreur. Подвиги профессора Торнады (том 3)


67 Капитан Данрит. Подводная одиссея


149 Камилла Дебанс. Несчастья Джона Булля


17 К. И. Дефонтенэ. Звезда (Пси Кассиопея)


05 Шарль Дереннес. Жители Полюса


68 Джордж Т. Доддс. Недостающее звено и другие истории о людях-обезьянах


125 Чарльз Додман. Бесшумная бомба


49 Альфред Дриу. Приключения парижского аэронавта


144 Одетт Дюлак. Война полов


145 Renée Dunan. Высшее наслаждение


- Дж.-К. Дуньяк. Ночная орхидея;


- Дж.-К. Дуньяк. Воры тишины


10 Henri Duvernois. Человек, который нашел Себя


08 Achille Eyraud. Путешествие на Венеру


01 Анри Фальк. Эпоха свинца


51 Charles de Fieux. Ламекис


108 Луи Форест. Кто-то крадет детей в Париже.


31 Арнольд Галопин. Доктор Омега


70 Арнольд Галопин. Доктор Омега и Люди-тени


112 Х. Гайяр. Удивительные приключения Сержа Мирандаля на Марсе


88 Джудит Готье. Изолиния и Змеиный цветок


136 Delphine de Girardin. Трость Бальзака


146 Jules Gros. Ископаемый человек


57 Эдмон Харокур. Иллюзии бессмертия


134 Эдмон Харокур. Даах, первый человек


24 Nathalie Henneberg. Зеленые боги


131 Eugene Hennebert. Заколдованный город


137 P.-J. Hérault. Восстание клонов


150 Jules Hoche. Создатель людей и его формула


140 П. д'Ивуара и Х. Шабрийя. Вокруг света за пять су


107 Jules Janin. Намагниченный Труп


29 Мишель Жери. Хронолиз


55 Гюстав Кан. Повесть о золоте и молчании


30 Gérard Klein. Соринка в глазу Времени


Фернан Колни, 90. Любовь через 5000 лет


87 Louis-Guillaume de La Follie. Непритязательный философ


101 Jean de La Hire. Огненное колесо


50 André Laurie. Спиридон


52 Gabriel de Lautrec. Месть за овальный портрет


82 Alain Le Drimeur. Город будущего


27-28 Georges Le Faure & Henri de Graffigny. Необычайные приключения русского ученого по всей Солнечной системе (2 тома)


07 Jules Lermina. Мистервилль


25 Jules Lermina. Паника в Париже


32 Jules Lermina. Секрет Циппелиуса


66 Jules Lermina. То-Хо и Разрушители Золота


127 Jules Lermina. Битва при Страсбурге


15 Gustave Le Rouge. Вампиры Марса


73 Gustave Le Rouge. Плутократический заговор


74 Gustave Le Rouge. Трансатлантическая угроза


75 Gustave Le Rouge. Шпионы-экстрасенсы


76 Gustave Le Rouge. Жертвы Побеждают


109-110-111 Gustave Le Rouge. Таинственный доктор Корнелиус


96 André Lichtenberger. Кентавры


99 André Lichtenberger. Дети краба


135 Листонай. Путешественник-философ


157 Ч. Ломон и П.-Б. Геузи. Последние дни Атлантиды


72 Xavier Mauméjean. Лига героев


78 Joseph Méry. Башня судьбы


77 Hippolyte Mettais. 5865 Год


128 Hyppolite Mettais. Париж перед потопом


83 Луиза Мишель. Микробы человека


84 Луиза Мишель. Новый мир


93 Тони Мойлин. Париж в 2000 году


11 José Moselli. Конец Иллы


38 Джон-Антуан Нау. Вражеская сила


156 Шарль Нодье. Трильби * Крошечная фея


04 Henri de Parville. Обитатель планеты Марс


21 Гастон де Павловски. Путешествие в Страну Четвертого измерения


56 Georges Pellerin. Мир за 2000 лет


79 Пьер Пелот. Ребенок, который ходил по небу


85 Эрнест Перошон. Неистовые люди


141. Джордж Прайс. Пропавшие люди с "Сириуса"


100 Эдгар Кине. Артаксеркс


123 Эдгар Кине. Чародей Мерлин


60 Henri de Régnier. Избыток зеркал


33 Морис Ренар. Синяя опасность


34 Морис Ренар. Doctor Lerne


35 Морис Ренар. Подлеченный человек


36 Морис Ренар. Человек среди микробов


37 Морис Ренар. Мастер Света


41 Жан Ришпен. Крыло


12 Альберт Робида. Часы веков


62 Альберт Робида. Небесное шале


69 Альберт Робида. Приключения Сатурнина Фарандула


Альберт Робида, 95. Электрическая жизнь


151 Альберт Робида. Engineer Von Satanas


46 J.-H. Rosny Aîné. Загадка Живрезе


45 J.-H. Rosny Aîné. Таинственная сила


43 J.-H. Rosny Aîné. Навигаторы космоса


48 J.-H. Rosny Aîné. Вамире


44 J.-H. Rosny Aîné. Мир вариантов


47 J.-H. Rosny Aîné. Молодой вампир


71 J.-H. Rosny Aîné. Хельгвор с Голубой реки


24 Марселя Руффа. Путешествие в перевернутый мир


158 Marie-Anne de Roumier-Robert. Путешествия лорда Ситона к Семи планетам


132 Léonie Rouzade. Мир перевернулся с ног на голову


09 Хан Райнер. Сверхлюди


124 Хан Райнер. Человек-муравей


122 Pierre de Selenes. Неизвестный мир


19 Брайан Стейблфорд (ред.). 1. Новости с Луны


20 Брайан Стейблфорд (ред.). 2. Немцы на Венере


63 Брайан Стейблфорд (ред.). 3. Высший прогресс


64 Брайан Стейблфорд (ред.). 4. Мир над миром


65 Брайан Стейблфорд (ред.). 5. Немовилл


80 Брайан Стейблфорд (ред.). 6. Исследования будущего


106 Брайан Стейблфорд (ред.). 7. Победитель смерти


129 Брайан Стейблфорд (ред.). 8. Восстание машин


142 Брайан Стейблфорд (ред.). 9. Человек с синим лицом


155 Брайан Стейблфорд (ред.). 10. Воздушная долина


159 Брайан Стейблфорд (ред.). 11. Новолуние


42 Jacques Spitz. Око Чистилища


13 Kurt Steiner. Ортог


18 Eugène Thébault. Радиотерроризм


58 C.-F. Tiphaigne de La Roche. Амилек


138 Симон Тиссо де Патот. Vистории и приключения Жака де Массе


104 Луи Ульбах. Принц Бонифацио


53 Théo Varlet. Вторжение ксенобиотиков (с Октавом Жонкелем)


16 Théo Varlet. Марсианская эпопея; (с Андре Бланденом)


59 Théo Varlet. Солдаты временного сдвига


86 Théo Varlet. Золотой камень


94 Théo Varlet. Потерпевшие кораблекрушение на Эро


139 Pierre Véron. Торговцы здоровьем


54 Пол Вибер. Таинственный флюид


147 Гастон де Вайи. Убийца мира


Английская адаптация и введение Авторское право


Авторские права на иллюстрацию на обложке


Посетите наш веб-сайт по адресу www.blackcoatpress.com