# Порождение тюрьмы Том 3: Научные детективы и бандиты

Брайан Майкл Стэблфорд

Содержание


Титульная страница


Введение


Примечания


КОЛЛЕКЦИЯ ФРАНЦУЗСКИХ ТАЙН


Посвящение


Авторские права


Порождение тюрьмы


Том 3: Научные детективы и бандиты


Автор:


Goron & Émile Gautier


переведено, прокомментировано и представлено


Брайан Стейблфорд


Книга для прессы в черном пальто


Введение


"Флер де Банье" Горона и Эмиля Готье, здесь переведенная как "Порождение тюрьмы", первоначально была опубликована в виде серии фельетонов в парижской газете Le Journal в 1901 году. В следующем году Эрнест Фламмарион переиздал ее в виде книги под названием "Флер де Банье, римская современница" в трех томах, каждому из которых было присвоено отдельное название: "Кайенна на Вандомской площади" (переводится как Vol. 1: От острова Дьявола до Города огней), Pirates cosmopolites (Том 2: Пираты-космополиты) и Detectives et bandits scientifiques (Том 3: Научные детективы и бандиты). Эта версия была переиздана в 1904 году, но затем роман исчез из поля зрения, пока французская дочерняя компания Black Coat Press, Rivière Blanche, не выпустила новое издание под редакцией Жана-Даниэля Брека в 2012 году, каждый из трех томов был дополнен множеством приложений, соотносящих их содержание с материалами из мемуаров Горона, книг и статей Готье и репортажей из современных газет.


Оригинальная версия романа стала продолжением длинной серии фельетонов, опубликованных в Le Journal за подписью Горона, но все предыдущие серии были не вымышленными и состояли из воспоминаний о его карьере в полиции, кульминацией которой стало семилетнее пребывание на посту главы SûReté в 1887-94 годах. Его полное имя было Мари-Франсуа Горон, но в подписи он использовал только свою фамилию, потому что это казалось более соответствующим его статусу полицейского. Он был не первым главой Сюрте, написавшим свои мемуары, и, в некотором смысле, продолжил традицию, начатую полвека назад фантазером Эженом Видоком, чья почти полностью вымышленная история жизни завершилась пребыванием в должности начальника специального полицейского подразделения, и которая, безусловно, внесла огромный вклад в последующий общественный имидж Сюрте, если на самом деле не подтолкнула к изобретению и формированию философии самого учреждения. Все произведения Видока, по сути, художественная литература, но он тоже прошел путь от предполагаемых мемуаров до признанных романов — которые были гораздо менее успешными - и он тоже предпочитал, чтобы его знали только по фамилии, как если бы он был легендарной личностью (как, собственно, и стал).


Первый из фельетонов Горона, в котором предлагались его мемуары в двенадцати частях, был переиздан в виде книги в четырех томах и оказался настолько популярным в обоих форматах, что автор, должно быть, находился под значительным давлением, требуя добавить больше, что он любезно и сделал, добавив еще девять частей к своему сериалу мемуаров, впоследствии переизданному еще в трех томах. В конце концов, однако, у него закончился материал, который можно было правдоподобно представить как автобиографический, поэтому он сделал естественный следующий шаг, следуя освященной веками традиции, и переключился с повествовательных отчетов о “настоящих преступлениях” на криминальную фантастику. Хотя это был относительно короткий шаг, он, очевидно, почувствовал, что необходима некоторая помощь, и объединил усилия для создания нового фельетона со старым знакомым, который сейчас работал научным журналистом, Эмилем Готье. Однако все остальные его романы были написаны в одиночку, в том числе Парижские антресоли [Парижские притоны животных] (1901), публикация которых во время выхода фельетона может означать, что он был написан ранее.


Если бы они не знали друг друга в юности в своем родном городе Ренн, Горон и Эмиль Готье выглядели бы странной парой, поскольку Готье был знаменит — или, скорее, печально известен — тем, что оказался по ту сторону закона в 1880-х годах, когда Горон работал полицейским. Фактически, эти двое с самого детства шли по совершенно разным карьерным путям, хотя тогда они не могли быть близкими друзьями, поскольку Горон, родившийся в 1847 году, был более чем на пять лет старше Готье, родившегося в 1853 году. Последнему было всего двенадцать лет, когда Горон начал военную карьеру в 1865 году, служил на Мартинике и в Алжире, прежде чем был втянут во франко-прусскую войну 1870 года.


Горон продвигался по служебной лестнице, служа су-офицером (эквивалент “унтер-офицера” в британской армии) в морской пехоте, прежде чем был произведен в лейтенанты, а затем в капитаны, когда после войны был переведен в резерв. Затем он на несколько лет занялся оптовой торговлей вином в своем родном городе Ренн, когда предположительно возобновил знакомство с Готье, но в 1879 году отправился в Южную Америку с намерением стать серьезным колонистом в центральноамериканском регионе Формоза. Однако превратности тропической жизни побудили его вернуться во Францию в конце 1880 года, где он поступил на службу в парижскую полицию и снова поднялся по служебной лестнице организации, став самым важным действующим полицейским Парижа. Когда он ушел с поста главы SretRete, он основал частное детективное агентство, которое существует до сих пор, но он, вероятно, зарабатывал гораздо больше денег на своей писательской деятельности. Эта карьера оборвалась, когда он вернулся на действительную службу в 1914 году, и, хотя он умер только в 1933 году, он не вернулся к писательской деятельности после Великой войны, тихо прожив на пенсии.


Пока Горон служил в морской пехоте, Готье завершил свое образование и получил квалификацию юриста, но не практиковал, вместо этого начав карьеру журналиста. Находясь под сильным влиянием журналиста-социалиста Жюля Вальеса, который был одним из ведущих членов Парижской коммуны, а затем бежал из страны, Готье стал тесно связан с развитием во Франции политической теории анархизма и был одним из главных ораторов этого движения. В этом качестве власти неизбежно сочли его опасным, и он был арестован в Лионе в 1883 году вместе с Петром Кропоткиным, который сменил Михаила Бакунина на посту главного теоретика и самого громкого защитника анархизма. Готье судили вместе с Кропоткиным, хотя ни тот, ни другой не совершили никакого уголовного преступления в соответствии с положениями закона, принятого после Парижской коммуны, который запрещал членство в определенных политических институтах.


Готье и Кропоткин были признаны виновными и приговорены к пяти годам тюремного заключения, но приговор был широко и справедливо признан возмутительным, и немедленно началась кампания за их освобождение, которая в конечном итоге увенчалась успехом. Затем Кропоткин отправился в Англию, но когда в 1885 году Готье был помилован, он вернулся в Париж и возобновил свою журналистскую карьеру; за тот год он опубликовал четыре книги, в том числе Propos anarchistes [Анархистские доктрины], которые вполне могли быть написаны в тюрьме, следуя вековой традиции. Он также использовал свой неудачный опыт в своей самой обширной работе, “Мир тюрем” ["Мир тюрем"] (1889), но книга, благодаря которой он остается наиболее известной сегодня, написана им ранее, "Социальный дарвинизм" (1880), которая, безусловно, популяризировала, если на самом деле не ввела термин "социальный дарвинизм".


Хотя Готье не отказался от своих анархистских убеждений, он прекратил активную агитацию от имени движения и посвятил себя в первую очередь своей деятельности научного журналиста. Петр Кропоткин был известным ученым, в первую очередь известным своей работой зоолога, теоретика эволюции и географа — изначально он был отчужден от своей аристократической семьи, потому что они считали его интерес к науке неподобающим, до того, как он увлекся анархистской политикой — и одна из самых выдающихся французских анархисток, Элизе Реклю, была одним из ведущих географов и геологов страны: призванию, которому не было чрезмерных препятствий, когда он был навсегда изгнан. из Франции вслед за Коммуной. Тот факт, что он не смог присоединиться к Кропоткину и Готье в Лионе в 1883 году, спас Реклюса от того, чтобы оказаться на скамье подсудимых вместе с ними, но в некотором смысле он был с ними по духу.


Реклю был постоянно чтится в его отсутствие французских научных организаций раздражает его изгнании, и его фамилия была демонстративно прикрепленными к топовому ряда научных периодических изданий, в том числе Луи дома для отпуска в Ла-наука Illustrée, для которой Готье сделал хороший объем работы, в том числе повесть для журнала регулярных римских исследований характеристика. До того, как приложить руку к Флер де Банье, Готье почти десять лет был редактором La Science Française, клона La Science Illustrée, которая в 1890-х годах также выпускала вымышленный фельетон. Несколько других ведущих анархистов также увлекались написанием спекулятивной фантастики, наиболее заметной из них была Луиза Мишель, которая планировала написать шеститомную футуристическую эпопею, прославляющую триумф анархизма на всей Земле и за ее пределами, но смогла опубликовать версии только первых двух ее серий, “Человеческие микробы” (1887)1 и "Новый мир" (1888)2, и Жюль Лермина, автор сатирической анархистской утопии "Мистервиль" (1888). 1904-05)3. Связь Готье с этим направлением деятельности, несомненно, была одним из факторов, повлиявших на привлечение Гороном помощи в написании собственного ультрасовременного романа.


Положение Горона в полиции помешало бы ему открыто проводить кампанию за освобождение людей, должным образом осужденных судом — даже лионским, — но он, по-видимому, замолвил словечко за своего друга в частном порядке и, возможно, помог добиться помилования Готье. Он был бы хорошо осведомлен о том факте, что существовала значительная разница между анархистами, проводившими политическую кампанию за радикальную социальную реорганизацию, и теми, кто посвятил себя “пропаганде действием”, кто хотел ускорить эту реорганизацию кампаниями политических убийств и кто в первую очередь был ответственен за популярный образ анархистов как бомбометателей — образ, сохранявшийся в сатирических карикатурах в течение ста лет после того, как мода закончилась. Маловероятно, что Горон на самом деле испытывал большую симпатию к анархистским идеалам Готье, но он, по крайней мере, был готов терпеть их, и Флер де Банье это глубоко амбивалентный текст в политическом плане, демонстрирующий значительную симпатию не только к идеалам ученого-анархиста Соколоффа, в характере которого есть некоторые преднамеренные отголоски Кропоткина, но и к его более склонным к насилию интеллектуальным родственникам с определенным уважением. Злодей в центре сюжета жестоко эксплуатирует своих знакомых-анархистов, притворяясь верным их делу, в то же время предавая их по всей линии.


Амбивалентность текста не ограничивается его исключительной политической окраской. С точки зрения своего метода и содержания, Fleur de Bagne представляет собой любопытный гибрид старого и нового. Как фельетонный сериал, он намеренно напоминает по форме и методу таких выдающихся классиков жанра, как "Граф Монте-Кристо" Александра Дюма (1844-5; также известен как "Граф Монте-Кристо") и "Жан Диабль" Поля Феваля (1862)4. Это очень длинное произведение, и авторы явно придумывали его по ходу дела, имея в виду лишь самое смутное представление о том, как они могли бы в конечном итоге добраться до неизбежной конечной точки своей истории. Он практически лишен сюжета, блуждает как совершенно потерянный, постоянно вводя импровизации, чтобы продвинуть историю вперед, и иногда совершенно забывает о них после этого. Учитывая, что у нее два автора, впечатление, которое иногда создается, что автор текущей главы не читал предыдущую, может быть точным, но такое отсутствие преемственности и связности типично для фельетон, художественная литература, которая не может предъявлять повышенных требований к читателям с точки зрения того, что они могут запомнить из предыдущих серий. Что важно в такой художественной литературе, так это то, что происходящее на данной странице должно быть понятным и, по возможности, захватывающим, и неудивительно, что последнее требование иногда нарушается, поскольку сценаристы отчаянно тянут время, пока не придумают, что еще можно сделать дальше.


С другой стороны, роман действительно является новаторским в своей современности, исследуя потенциальное влияние развивающихся технологий как на преступную деятельность, так и на полицейскую детективную работу. Как и все значимые новаторские произведения, оно несколько страдает в глазах современников из-за того факта, что большинство его инноваций в этом отношении стали стандартными и изощренными, как в художественной литературе, так и в реальности, так что современные читатели наверняка сочтут его примитивным и довольно причудливым, но это не должно помешать нам оценить героизм начинания. По иронии судьбы, роман, возможно, был слишком современным для его же блага, поскольку некоторые из его творческих новшеств были настолько близки к горизонту практической реализации, что были превзойдены в реальном мире менее чем за десятилетие. Если бы авторы были чуть менее щепетильны в этом отношении, у романа был бы более длительный срок хранения и, возможно, он не выпал бы из поля зрения так бесследно.


Как произведение криминальной фантастики, Флер де Банье, несомненно, слаба, скорее из-за, чем вопреки долгому опыту Горона в Сюрте. За последнее столетие неумолимый прогресс мелодраматической инфляции сделал вымышленных детективов и главных преступников, которых они преследуют, все более изобретательными, достигая крайностей сложности и сообразительности, которые просто причудливы. Не имея примеров из этого наследия, на которые можно было бы опереться, Горон и Готье практически не имели представления о том, как опытный преступник может планировать гнусные схемы, или как опытный в научном отношении детектив может проникать в эти схемы и раскрывать их. Таким образом, читателя постоянно уверяют, что Гастон Розен - криминальный гений, но всякий раз, когда какой-либо из его планов раскрывается в деталях, он неизбежно представляется современному взгляду вопиющим некомпетентом, все его успехи являются результатом чистой слепой удачи — и точно так же обстоит дело с месье Кардеком, главой полиции, который должен привлечь его к ответственности. Кардек, по крайней мере, достаточно честен в этом отношении, чтобы прямо заявить, что бог полиции - случай, и что на самом деле полиция практически мало что может сделать, чтобы преступники получили моральное возмездие, кроме как терпеливо ждать, пока кто-нибудь добровольно предоставит необходимую информацию. Горон знал это, даже если его символический предшественник Видок и все его гламурные вымышленные потомки этого не знали — или, по крайней мере, отказывались это признавать.


Также как эксцентричный образец римской науки, Fleur de Bagne в наши дни наверняка покажется немного недостающим, отчасти потому, что его чрезвычайно трудоемкая разработка оставляет большую часть этого элемента истории до последней трети текста, но главным образом потому, что авторы поставили не на тех лошадей в скачках, которые уже проводились по приказу стартера. Однако их не следует судить слишком строго по этим признакам, поскольку подобные недостатки иллюстрируют неизбежную ненадежность и неуклюжесть жанра, и если можно согласиться с тем, что важна мысль, а не точная природа дара, то Fleur de Bagne, безусловно, история с умозрительной сердцевиной в нужном месте. Все, что он пытается сделать, было более успешно реализовано в более поздних работах, но тот факт, что он предпринимает так много попыток, довольно примечателен и заслуживает должной оценки. Роман является знаковым произведением во многих отношениях, и в нем все еще есть определенное очарование, если читать его осознанным ретроспективным взглядом.


Этот перевод взят из версии издания Эрнеста Фламмариона, размещенной на веб-сайте Национальной библиотеки gallica, но у меня также было доступно для справки издание Rivière Blanche под редакцией Жана-Даниэля Брека, и я нашел его дополнительные материалы и сноски полезными при составлении моего собственного комментария.


Брайан Стейблфорд


I. Медицинская любовь


Несмотря на сокрушительное поражение своего ученика в деле Нейи — прискорбный провал, последствия которого, к счастью, сохранили его инкогнито, доктор Лемуан продолжал выполнять миссию правосудия и мести, которую он взял на себя, в тени, с упорством краснокожего.


Более чем когда-либо убежденный в виновности барона де Сен-Маглуара и все еще цепляющийся за надежду рано или поздно снять с него маску, он упорно шел по всем следам, которые, как ему казалось, он нашел.


Разумеется, у него не было официального мандата на выполнение этой сложной и неблагодарной задачи, и ряд дверей, за которыми он мог бы найти разгадку — конец нити Ариадны, - оставались для него закрытыми. Однако верная дружба главы SretRete облегчила его секретную задачу благодаря разрешениям, выходящим за рамки правил, и секретным секретам, передававшим слухи и “подсказки”, полученные тайным путем.


Двое друзей часто разговаривали друг с другом об этой неясной проблеме, которая навязчиво преследовала их бессонными ночами, хотя он и не признавался в этом. Именно так Лемуан узнал о конференции на эту тему, которая проходила на площади Бово.


“Держу пари, ” сказал он Кардеку, - что министр вылил на тебя много законной святой воды. Конечно! Вы безупречные функционеры; он обязан вам прекрасными тирадами о рвении и преданности. И все это закончилось веселым: ‘Главное, никаких историй: делайте, что хотите, и я отвечу за все, при условии, что ничего не случится!”


“Вы заранее проиграли свое пари, мой дорогой доктор. Мы нашли шефа, вполне готового действовать. У нас есть карт-бланш — и, что еще лучше, гарантия того, что наши расходы будут покрыты. Я могу подтвердить вам не только то, что мой босс и все его коллеги убеждены, что Сен-Маглуар - мошенник, но и то, что их самое горячее желание - разоблачить его, чтобы увидеть спину этого загадочного и темного человека, который кажется им неопределенной, но грозной опасностью. Министр недвусмысленно дал нам понять, что у нас могут быть развязаны руки в избавлении Парижа от него, но я думаю, нам нужно действовать деликатно ”


“Конечно”, - сказал Доктор. “Они делают вид, что хотят добраться до него, но на самом деле они защищают его”.


“Вовсе нет! Они боятся его, что не одно и то же. Этот человек знает определенные государственные секреты: все скелеты в шкафу, все мелкие гнусности, которые являются валютой политики — всей политики. Чтобы защитить себя, он способен на все, если только удар кувалды не сокрушит его безжалостно. Согласно тому, что я предполагаю и что я чувствую, его арест может спровоцировать катастрофу или даже серию катастроф.”


Кардек сделал паузу, затем продолжил: “К сожалению, мы больше не в Венеции, в эпоху, когда было так легко устранять неудобных личностей, о которых больше никто никогда не слышал ... сегодня у нас масса угрызений совести, даже когда мы имеем дело с худшими злодеями. Необходимо заполнить формы...


“Ну что ж, мы заполним все необходимые формы, и это не помешает нам добиться успеха. Вот увидишь! Продолжайте свои исследования на тему нашего человека и держите меня в курсе всего нового, что вы обнаружите о его жизни. Остальное я сделаю сам. ”


“Я доставлю вам монстра живым или мертвым, или меня зовут не Лемуан!” - заявил Доктор.


С этими словами, попрощавшись со своим другом, Доктор направился прямиком в дом Сен-Маглуара.


Следует помнить, что после смерти маленького Хосе он часто навещал его, и всегда, как и прежде, баронесса принимала его, хотя хозяин дома нарочито хорошо его приветствовал. Он воспользовался этим, чтобы быть в курсе состояния здоровья Елены.


Всегда контролировавший себя Доктор делал вид, что верит в приветливость барона, но это его не обманывало. Иногда он замечал мимолетное выражение недоверия на лице банкира. Он отчетливо ощущал, что, руководствуясь инстинктом, обостренным постоянной настороженностью, барон почуял в нем врага.


Однако доктор, столь же непринужденно чувствовавший себя в этих двусмысленных гостиных, в окружении иностранцев высокого полета, как и в своей лаборатории или кабинете главы SûRete, оставался непроницаемым — настолько, что подозрения Сен-Маглуара постепенно ослабли.


Однако однажды, когда полемика, разгоревшаяся из-за трупа Дюлака, достигла своего апогея, он отвел Лемуана в сторону и, подводя разговор к этой животрепещущей теме дня, спросил его напрямик, без обиняков: “Что вы думаете, доктор, о смерти бедняги Дюлака? Вы знаете, он был моим другом; его печальный конец причинил мне много горя.”


“Боже мой, месье барон, ” мягко ответил Лемуан, ожидавший нападения, “ вы меня несколько смущаете. Я, конечно, с огромным уважением отношусь к знаниям и мастерству Оливье Мартена, и я также уверен в его добросовестности, но, не являясь специалистом в вопросах токсикологии, я не думаю, что имею право принимать чью-либо сторону в таком деликатном и противоречивом вопросе.” С превосходно наигранным безразличием он добавил: “Честно говоря, я скорее склонен полагать, что Дюлак, взбешенный жестокостью Жермен Рейваль, просто покончил с собой. С научной точки зрения, по крайней мере, если судить по неполным слухам, которые я тут и там собирал, этот тезис столь же устойчив, как и у эксперта. В его пользу также говорит психологическая вероятность. Это распространенное мнение; у него есть все шансы оказаться правдой.”


Этих простых объяснений, которые обожгли губы честного доктора, не желавшего лгать, было достаточно, чтобы убедить барона. Обманутый фальшивым дружелюбием своего гостя, он больше не спрашивал его.


Я был сумасшедшим, сказал он себе, подозревая этого Лемуана. Он наивный человек, загипнотизированный наукой. Он ничего не знает и в любом случае ничего не подозревает, как такой принципиальный человек, как он, чистый и неподкупный, может часто бывать в подозрительном доме? Если, конечно, он не придет за моей женой ... хо-хо. Quien sabe? как говорит Елена — эти ученые иногда легко воспламеняются.


Розен и не подозревал, насколько он был прав.


Требовались веские мотивы, чтобы заставить Лемуана разыграть комедию до такой степени, чтобы быть почти знакомым с человеком, которого он поклялся уничтожить. Несмотря на свой врожденный ужас перед двуличием, он был вынужден признать, что ни один другой наблюдательный пункт не стоил столько, сколько этот, поскольку он, как семейный врач и друг семьи, находился в самом центре событий.


Цель оправдывает средства.


Однако, сам того не сознавая, он был также подчинен другому чувству: желанию снова увидеть Элену, любовь к которой снова полностью завладела им. К сожалению, баронна осталась невидимой. После смерти своего ребенка она погрузилась в неизлечимое отчаяние, заперлась в своей квартире, вытирая глаза слезами и отказываясь принимать ни одну живую душу, кроме Оливы Лаварденс, своей компаньонки. Даже Доктор, о котором она не могла думать без определенного комплекса эмоций, состоящего из благодарности, привязанности и беспокойства, не нашел пощады перед этим непреклонным приказом.


Действительно, в дополнение к тому факту, что она не могла вызвать его образ, не увидев еще раз смертное ложе своего обожаемого Хосесито, рядом с которым она так неожиданно, словно чудом, обрела потерянную, но никогда не забываемую душу, она боялась отвечать на неудобные вопросы, а также чувствовать, как в глубине ее израненного сердца возрождается горячее сочувствие прошлого: страх новых осложнений, новой тоски и новых страданий. Лемуан, добрый Лемуан, мог бы, однако, быть тем доверенным лицом, о котором она мечтала, врачом души даже в большей степени, чем врачом тела, надежным утешителем, верным и преданным, способным успокоить худшую скорбь и перевязать самые тяжелые раны, не говоря ни слова...


Не раз, когда Элена знала, что он в доме, у нее возникало искушение отправиться на его поиски. Подчиняясь необъяснимым угрызениям совести, она всегда останавливала себя в последний момент.


Именно Сен-Маглуар был ответственен за то, чтобы положить конец этим колебаниям. Однажды, когда баронесса, охваченная жестоким приступом лихорадки, казалась еще более подавленной и измученной, чем обычно, он взял на себя смелость вызвать врача и настоял на том, чтобы отвести его к своей жене, которая не протестовала.


Розен, тонкий наблюдатель, даже не заметил внезапной бледности Елены, когда вошел Лемуан. Последнему, со своей стороны, было очень трудно совладать со своими эмоциями.


В тот день, поглощенный началом крупного дела, сомнительного по своей морали, но способного принести быструю и огромную прибыль, которое вот-вот должно было завершиться, банкир почти не думал ни о чем другом. Поэтому он поспешил, после нескольких банальных замечаний, оставить пациента и врача наедине, чтобы побежать на Биржу.


Елена протянула свою тонкую руку доктору, который поцеловал ее с преданным уважением.


“Друг мой, ” сказала она, - я думаю, что мне недолго осталось ждать, когда я присоединюсь к своему ребенку”. Когда Лемуан сделала испуганный жест, удивленная таким открытием, она продолжила: “Не протестуйте. Я чувствую это, а есть предчувствия, которые редко ошибаются. Ни ваша наука, ни ваше дружелюбие ничего не смогут сделать; Меня коснулась смерть. Слава Богу — ибо почему я должен больше оставаться в этом слове, где меня больше не удерживают никакие узы и где пребывать обременительно?


“Однако перед смертью я счастлив, насколько для меня возможно употребить это слово, имеющее привкус богохульства на моих губах, счастлив снова видеть вас, слышать ваш дорогой голос, сжимать ваши верные руки.


“Кроме того, я должен извиниться перед вами. Я, должно быть, показался вам очень неблагодарным и равнодушным. Простите меня — я так много страдал и остаюсь таким! Но вы же не предполагали, не так ли, что я мог забыть до такой степени, что обращался как с незнакомцем, с человеком, который однажды рисковал своей жизнью, чтобы спасти мою?”


Взволнованный до глубины души, неспособный произнести ни звука, Лемуан ограничился тем, что покачал головой в знак отрицания, при этом горячо сжимая хрупкие пальцы, которые Элена бросила ему.


Постепенно, однако, он взял себя в руки. “ Бедная женщина! Бедный друг! - запинаясь, пробормотал он. “ Мне нечего тебе прощать.…Я понял. Как я скорблю о тебе! Значит, ты помнишь Гавану? Боже мой, как давно это было! Бедный Харрис, ты знаешь, мой друг погиб в Трансваале. Я вернулся в Париж. Ты помнишь? Болезнь моей матери ... телеграмма…Мне пришлось оставить тебя там, в Нью-Йорке. Она умерла, моя бедная мама.…Я даже не успел приехать вовремя, чтобы закрыть ей глаза. Я всегда думал о тебе.…почему, о, почему ты не отвечала на мои письма, Елена Руис? Скажи мне, умоляю тебя, почему это внезапное молчание ... эта черная дыра в моей жизни? Что я тебе сделал? Скажи мне...”


Баронесса резко подняла свою бледную голову, откинутую до этого на спинку шезлонга, на котором она лежала, и в ее глазах блеснул странный огонек.


“Ты написал мне?” - воскликнула она. “Ты написал мне? Я так и не получила от тебя ни одного письма... Через шесть недель после твоего отъезда я тоже покинула Нью-Йорк, не оставив никаких следов. Lo que ha de ser no puede faltar.”5


“Куда же ты тогда пошел? Что с тобой случилось?”


“Какая тебе польза от того, что ты это знаешь? Нельзя изменить того, что сделано. Изгнанный из Нью-Йорка нищетой, ставший жертвой тысячи угроз, тысячи искушений, покинувший лучшее — как тот Харрис, о котором вы только что упомянули, несомненно, честный человек, но который не понимал моей щепетильности, — и товарищей моего отца по оружию, я был вынужден искать убежища далеко, в отдаленной стране. Именно там я встретил человека, с которым связал свою судьбу, человека, который только что ушел...”


“Мне не нравится этот человек”, - перебил его Лемуан, не в силах сдержаться.


“Ты думаешь, я этого не замечал? Что касается меня, то я обожал его — почему я должен скрывать это от тебя, у которого такое благородное сердце и широкий кругозор?" Да, я обожал Сен-Маглуара. У меня есть слабость любить его до сих пор, несмотря на его предательства, несмотря на черствость его сердца, несмотря на...” Баронесса прервала себя, и ее голос сорвался на рыдание. “Хвала Господу, я больше не буду! Высшее избавление близко”. Более мягким, почти нежным тоном, увидев, как напряглись черты доктора, она добавила: “Я заставляю тебя страдать, мой друг?”


“Да, ты заставляешь меня страдать, и жестоко”, - ответил другой. “Не сомневайся, я все еще люблю тебя. Несмотря на долгую разлуку, несмотря на отсутствие новостей, кажущуюся забывчивость, бурную жизнь, я никогда не переставал любить тебя. Ни одна другая женщина никогда не занимала пустое место, которое память о тебе оставила в моем сердце. Судьба разлучила нас, судьба снова свела нас вместе ... и я обнаружил, что ты принадлежишь другому. И какому другому! Я вижу, как ты охвачен отчаянием, желая смерти. Разве это не ужасно? ”


“Я тоже — я бы любила тебя, если бы Бог пожелал этого”, - продолжила она, понизив голос, словно разговаривая сама с собой. “Я даже любила тебя ... но Бог не пожелал... Нельзя исправить непоправимое! Поверь мне, только смерть решает все, потому что только смерть может принести покой и забвение.”


“Послушай меня”, - тогда яростно сказал Лемуан, окинув Элену долгим страстным взглядом, от которого кровь прилила к обесцвеченным щекам бедной женщины. “Послушай меня! Я не хочу, чтобы ты умирал! Я запрещаю тебе умирать! Ты любил меня, возможно, ты полюбишь меня снова ...”


“Увы, это невозможно!”


“Не говори о невозможном! Ты любишь меня, по крайней мере, как любят друга, брата. Позволь мне надеяться, что дружба однажды уступит место…Я не знаю, я не могу сказать почему или how...to love...to любовь, равная той, что горит во мне.


“Но ты должен жить!”


Лемуан долго говорил в этих выражениях, с красноречием, которое пароксизм благородной страсти делал наводящим на размышления и захватывающим, в то время как странное беспокойство, горькое и восхитительное одновременно, овладело душой Елены, и она была удивлена, обнаружив, что вкус к жизни, который, как она думала, она потеряла навсегда, снова оживает в глубинах ее существа, в суматохе противоречивых эмоций.


Каким-то образом притянутая чарами властной воли мужчины, к которому она всегда — даже во власти самых сильных бурь своей любовной жизни — сохраняла тайное благоговение, она была удивлена, обнаружив, что снова надеется, даже вопреки надежде, и смутно предвкушает восстановительный рассвет лучших дней. К тому времени, когда Доктор, гордый и довольный своей работой по воскрешению, наконец попрощался с ней, он выиграл свое дело. Все еще грустный, меланхоличный и покрытый синяками, инвалид больше не говорил о смерти. Таинственный голос шептал ей на ухо, что нечто неизвестное, что может быть миром и безмятежностью, если не счастьем, еще может вернуться, и что жизнь, возможно, тогда будет стоить той боли, которую приходится испытывать.


С того дня доктор Лемуан стал постоянным гостем в доме Сен-Маглуар.


Любовь, однако, не заставила его забыть о своем долге как представителя правосудия. Наоборот!


II. Измены телекроскопа


Хотя Сен—Маглуар все больше увлекался Жермен Рейваль, вплоть до того, что почти полностью покидал супружеское жилище, где появлялся лишь ненадолго во время обеда — часто не видя Елену, которая обычно ела в своей комнате, - он не мог не заметить усердия Лемуана. Он даже начал обижаться по этому поводу.


Случайное увлечение баронессы какой-нибудь “профессиональной кокеткой” из тех, что водятся во всех салонах, не взволновало бы его, поскольку он почти полностью отдалился от бедной женщины, которая никогда не держала его за сердце — по уважительной причине — и которая, бессильная выдержать конкуренцию со столь искусной в извращениях соперницей, как кантатриса, на некоторое время перестала удерживать его чувства.


Елена была в первую очередь полезна ему своим утонченным образованием, благородной внешностью и совершенным тактом в поддержании общественного имиджа. Однако после смерти своего ребенка и последовавшей за ней сцены насилия баронесса больше не показывалась. Она больше не была полезна финансисту, который был всецело расположен благожелательно смотреть на любовную интригу и даже одобрять ее, в надежде увидеть, как его жена под этим давлением откажется от слезливого отношения Mater dolorosa и вернется к своей роли хозяйки дома и очаровашки.


Но Лемуан беспокоил его...


Он, конечно же, совершенно не знал о прежних отношениях между Доктором и Эленой. Последняя, конечно, рассказала ему о своих приключениях в Гаване и Нью-Йорке, но, как она сама долгое время верила, он думал, что ее спаситель исчез навсегда. Более того, она никогда не говорила ему, что француз, который был так предан ей, был врачом.


Лемуан - очень распространенное имя, сказал себе барон. Он не может иметь никакой связи с тем, другим. В противном случае он не преминул бы воспользоваться ситуацией.


Однако инстинктивно он чувствовал, что серьезный ученый, полный энтузиазма и размышлений, щедрый и позитивный, своевольный и непробиваемый, опасен. С таким мужчиной, как он, и натурой, подобной натуре Елены, флирт рисковал слишком быстро перерасти в страсть. Хотя он хотел, чтобы досуг Елены был занят, а ее ревность утолена, он не хотел терять свою империю из-за нее.


Она знала слишком много!


У влюбленной женщины нет секретов от мужчины, которого она любит, сказал он себе. Ни одно неосторожное слово Елены в разгоряченный момент не останется незамеченным. Этот зверь-врач с его пытливым умом вскоре перешел бы от одного вывода к другому и обнаружил бы скрытую правду. Это было бы катастрофой!


Не решаясь, однако, из соображений благоразумия открыто порвать с Лемуаном — что, в любом случае, не было бы “парижским” — Сен-Маглуар удовлетворился тем, что за ним пристально наблюдали. Однако он ничему не научился из того, что еще не стало достоянием общественности.


Лемуан часто встречался с главой полиции, но все знали, что они были друзьями с детства, и это не было той деталью, которая могла напугать барона, поскольку, будучи связанным с высшими эшелонами государства, он имел собственный свободный доступ в префектуру полиции и Министерство внутренних дел, где ему никогда не приходилось ждать в приемной.


Кроме того, Лемуан никогда не отзывался плохо о банкире публично. Очень сдержанный, он старался не упустить ни малейшего замечания, способного вызвать двусмысленное толкование, и когда ему случалось говорить о Сен-Маглуаре, это всегда делалось в тоне легкого сочувствия, которым весь Париж с радостью делится с людьми, которые “прибыли”. Что касается его отношений с баронессой, то они всегда были безупречно корректными, с оттенком нежной галантности, никогда не выходящей за рамки сдержанного ухаживания за довольно страдающей клиенткой со стороны семейного врача и друга семьи.


Сен-Маглуар, однако, не успокоился. Инстинктом загнанного зверя он смущенно почуял скрытую опасность. Поэтому он решил сам установить наблюдение и использовать любые средства.


Если баронесса, уже больная, будет умирать постепенно, у кого может возникнуть хоть малейшее подозрение?


Идея убийства Елены быстро оформилась в голове бандита, но сначала он хотел точно увидеть, как далеко могут зайти ее отношения с Лемуаном. Перед новым преступлением бывший 883-й все еще колебался, как колебался из-за Лаварденса.


Именно тогда неистощимый гений Соколоффа предоставил в распоряжение Розена новый аппарат дьявольской изобретательности, который чрезвычайно облегчил бы его шпионскую деятельность.


Со времени изобретения телефона ряд изобретателей мечтали дополнить это устройство — которое после того, как мы поразились ему с самого начала, кажется нам сегодня самой простой и банальной вещью в мире — механизмом, позволяющим видеть черты лица человека, с которым ведется устная переписка, на расстоянии сотен километров. В течение многих лет Соколофф стремился передавать визуальные образы, используя электричество в качестве средства передачи, подобно тому, как передаются звуки, и после терпеливых и кропотливых экспериментов ему удалось мгновенно преобразовать изображение в бесчисленное количество светящихся точек, транспортируя эти отдельные элементы по проводу, похожему на телефонный провод, и восстанавливая их в точке приема в черты, которые, возможно, были немного расплывчатыми и текучими, но, тем не менее, узнаваемыми, за тот же промежуток времени, необходимый для их разложения.


Как научному магу удалось преобразовать свет в электричество до такой степени, что феномен зрения стал практически независимым от расстояния и препятствий? Вероятно, это полезно и уместно объяснить.


6Как раз в тот момент, когда Соколов, устав от бесплодных исследований и неудачных испытаний, собирался отказаться от создания телекроскопа, он подумал об использовании уникальных свойств селена, металлоида семейства сернистых, открытого в 1817 году шведским химиком Берцелиусом.


Двадцать лет назад Мэй и Уиллоуби Смит продемонстрировали7, что селен, сравнимый в этом отношении с радиопроводником Бранли, который является важным ключом к беспроводной телеграфии, является либо проводящим, либо непроводящим, в зависимости от того, стимулируется он светом или нет. Другими словами, его электрическое сопротивление меняется в зависимости от количества и качества освещения, которому оно подвергается.


С помощью управляемого светового луча, который можно включать и выключать по желанию, можно, следовательно, заставить электрический ток проходить через селен или прервать его. Таким образом, он способен передавать сигналы определенного типа на расстояние — например, сигналы азбуки Морзе — посредством прерывистого прохождения тока.


Это было то странное свойство, абсолютно уникальное для селена, которое Соколофф, с его поразительным мастерством, придумал использовать для передачи визуальных образов на расстоянии.


То, что мы называем изображением, то есть восприятием посредством глаза и фиксацией на сетчатке форм, размеров и движений внешних объектов, в конечном счете является просто световым феноменом, происходящим непосредственно из изменений освещенности. Таким образом, вместо живого глаза те световые вариации, которые на самом деле составляют все изображение, могут быть запечатлены на ряде участков селена, расположенных рядом, подобно стержням сетчатки, которая, как всем известно, состоит из бесчисленных крошечных цилиндров, известных как “стержни Джейкоба”,8 склеенных вместе деталей образуют как можно больше мельчайших граней. Они определяют в каждом из этих участков изменение, пропорциональное электропроводности, то есть разнице в силе тока. Однако эти электрические колебания можно воспроизвести на расстоянии — другими словами, передать по телеграфу.


Таким образом, можно было бы передавать ощущения, испытываемые селеном при световом тоне, на расстояние и воспроизводить в симметричном устройстве на другом конце провода вызвавшие их световые колебания. Таким образом, можно было бы получить изображение, которое, собираемое линзой и проецируемое на экран, позволяло бы видеть в точке приема то, что происходит в точке передачи.


Передаваемое изображение, конечно, не идеально. Состоящее из точек, соответствующих каждому участку селена, оно образует слегка размытый пуантилистский силуэт, сравнимый с узорами на гобелене. С другой стороны, поскольку световые волны передаются не напрямую, а после преобразования в электрические, цвета не воспроизводятся, и получается плоское, монохромное изображение, похожее на плохую дагерротипию. Наконец, такая установка стоит слишком дорого, чтобы быть действительно практичной.


Однако эти несовершенства и неудобства не могли обескуражить такого человека, как Сен-Маглуар, который, помимо того, что не беспокоился о расходах, мог довольствоваться приблизительностью в данном случае.


Поэтому он приказал умелым рабочим — которые не понимали, что это такое — установить в будуаре Елены шахматную доску, каждый квадрат которой был соединен с ячейкой, состоящей из кусочков селена, расположенных таким образом, что они поднимались или опускались, как распорки в жалюзи, в зависимости от силы электрического тока, управляющего их петлями. Этот электрический ток зависел, как только что было объяснено, от силы света, и фрагменты изображений, отраженные системой зеркал, улавливались, а составляющие их световые колебания преобразовывались в электрическое излучение, передаваемое на расстояние с помощью кабеля, состоящего из такого количества селеновых нитей, сколько “стоек” было в панели.


Этот кабель заканчивался подземным каналом, который барон получил разрешение Администрации проложить в канализации под предлогом проведения экспериментов с телефонным громкоговорителем, в идентичном аппарате, размещенном в темной комнате в мастерской на Вандомской площади. Там электрическое излучение воздействовало на клавиатуру из селеновых ячеек, которая открывалась в большей или меньшей степени благодаря различной интенсивности начальных световых изображений, изображение воспроизводилось фрагментарно, более или менее точно, и проецировалось на экран, на котором можно было видеть, что происходит на другом конце линии, как в разбитом зеркале.


Поле деятельности нескромного аппарата неизбежно было довольно узким, но Сен-Маглуар разместил его таким образом, чтобы по крайней мере занимать предпочтительный угол, в котором Элена проводила от пяти до семи часов каждый день, особенно когда она была укутана, чтобы не замерзнуть.


С другой стороны, Елена, подобно тропическому цветку, обожала свет. Темнота и даже тень причиняли ей своего рода физические страдания. Поэтому в ее комнатах шторы всегда были широко раздвинуты, чтобы впускать малейший луч солнечного света, и всякий раз, когда дневной свет начинал меркнуть, либо потому, что опускались сумерки, либо небо было затянуто облаками, она отдавала приказ осветить комнату a giorno.


В результате барон не опасался, что освещения когда-либо будет недостаточно для функционирования его телекроскопа.


Соколофф, который был очень далек от того, чтобы подозревать, для каких целей предназначалось его изобретение, не видел в установке ничего, кроме эксперимента, тем более наводящего на размышления, что он максимально приближался к нормальным условиям текущей повседневной практики, поэтому он доработал его сам, и это сработало чудесно.


Однако его ненасытные научные амбиции все еще не были удовлетворены. Он мечтал избавиться от провода и передавать изображения на расстояние без какого-либо материального контакта, на неосязаемом крыле тех таинственных волн Герца, которые служат для того, чтобы нести бремя чудес радиопроводности.


Пока русский работал над решением этой двойной проблемы, решение которой время от времени мелькало перед ним, но всегда заканчивалось тем, что ускользало от него в тот самый момент, когда он думал, что наконец-то поймет и закрепит его, Сен-Маглуар обнаружил, что телекроскоп уже сейчас, с его запутанными китайскими тенями, размытостью, разделенными изображениями и пуантилизмом, был замечательным инструментом.


Дело в том, что время от времени, когда ему хотелось, он мог с достаточной уверенностью наблюдать из своего кабинета за действиями и жестами баронессы, которая — бедняжка! — не подозревала о инквизиторском наблюдении, которое велось за ней на расстоянии нескольких сотен метров сквозь непрозрачные стены.


Барон сожалел только об одном, а именно о том, что Соколову еще не удалось совместить телекроскоп с телефонным усилителем, за параллельное изучение которого он взялся, хотя и с меньшим рвением, и который позволил бы ему также слышать слова, произносимые, пусть и шепотом, женщиной, за движениями и позами которой он следил глазами.


Но нельзя иметь все.


Именно таким образом Сен-Маглуар смог de visu убедить себя в том, что, хотя Лемуан явно ухаживал за Еленой, это всегда было в уважительной манере, которая никоим образом не могла встревожить восприимчивость мужа, даже мужа, готового, по крайней мере, сыграть роль Отелло, одержимого превентивной и возмутительной ревностью на грани непримиримости.


Однако он дорого бы заплатил, чтобы услышать их разговор.


Однажды, когда он был уверен, что Лемуан, чей путь он пересек, будет с Элен, Сен-Маглуар, раздраженный сильнее обычного, занял свое место в своей обсерватории. На этот раз на него снизошло озарение.


Сидя лицом к баронессе, Лемуан говорил с обилием жестов, необычных для этого обычно хладнокровного и собранного человека. В то же время сжатие его черт, различить которые не помешала фрагментация телекроскопического изображения, свидетельствовало о самых бурных эмоциях.


Елена, со своей стороны, казалась совершенно ошеломленной. Ее нахмуренный лоб, конвульсивное подергивание век и дрожь в конечностях свидетельствовали о ненормальном состоянии духа.


Внезапно Лемуан упал на колени и, схватив руку, которую ему протянула баронесса, страстно поднес ее к своим губам - но Элена тут же отстранилась, и, оттолкнув Лемуана одной рукой, другой порылась в своем корсаже, откуда извлекла листок бумаги, который протянула доктору.


Последний резко встал, схватившись за лоб жестом, в котором были страдание, удивление и ужас, в то время как Елена, откинувшись на спинку кресла, разразилась рыданиями.


Сен-Маглуар увидел достаточно.


В любом случае, как раз в этот момент, в силу одного из непостижимых возмущений, которым обычно подвергался телектроскоп, такой тонкий и капризный, зрение перестало быть четким.


“Это все портит”, - пробормотал барон. “Очевидно, Елена влюблена в негодяя. О, я чувствую, что она останется верна мне, несмотря на все искушения ... женщина, любовником которой был Гастон Розен, особенно такая женщина, которой я владел телом и душой, чувствами, умом и сердцем, не отдаст себя другому ... она бы слишком много потеряла в сравнении...


“Кроме того, мое предложение довлеет над ней даже в мое отсутствие; эта империя неизбежна…так что моя честь в безопасности. Моя честь ...!”


Сен-Маглуар разразился смехом — нервным и извращенным смехом — при этих словах, которые действительно необычным образом прозвучали в его устах.


“Честь! Брось, Розен, без шуток! Кроме того, если бы она существовала, я бы там не жил. Но на карту поставлена не моя честь, а моя безопасность.


“Она сошла с катушек, Элена, это точно. Что, черт возьми, может содержать секретный документ, который она только что показала Лемуану, вид которого, казалось, произвел на него такой странный эффект?"


“Maldiga medios! Мне нужно прояснить это.”


И, вызвав свой экипаж, даже не потратив время на то, чтобы попрощаться с многочисленными посетителями, ожидающими его удовольствия, он приказал кучеру как можно быстрее доставить его к дому.


Телекроскоп не обманул искателя приключений. Новая опасность, самая серьезная из всех, которым он до сих пор безудержно противостоял, только что некстати разразилась над его головой.


В ходе разговора между Лемуаном и баронессой произошло одно из тех маленьких, на первый взгляд незначительных событий, которые иногда меняют ход судьбы человека, семьи или народа.


После обычных комплиментов и, несмотря на шаблонную банальность формул, последовал всплеск сдерживаемой страсти, и после стандартных вопросов о здоровье своей прекрасной клиентки и подруги доктор умело перевел разговор на тему, столь близкую его сердцу, которую он пока не смог в достаточной степени осветить, несмотря на тонкость своей дипломатии. Что стало с Эленой после ее отъезда из Нью-Йорка? Почему она оставила его письма без ответа? Где она познакомилась с мужчиной, который должен был стать ее мужем?


Он уже десять раз задавал мадам де Сен-Маглуар эти вопросы, более или менее формально. Десять раз баронесса избегала их встречи, либо потому, что приходила прислуга как раз вовремя, чтобы перерезать нить ее откровений, либо потому, что, опасаясь, что она может сболтнуть лишнее, либо поддавшись своего рода скромности, она сама срывала цепь.


На этот раз Лемуан поклялся прижать ее к себе еще теснее и, какими бы неблагоприятными ни были обстоятельства, осторожно извлечь ключ к загадке. В тот день, более нервная или раздраженная, чем обычно, Элена была явно настроена что-то сказать; проницательность Лемуана этого не упустила. Итак, с самого начала он энергично продвигался в своем наступлении без дальнейших ораторских предосторожностей.


Баронесса расчувствовалась. “Ваш поспешный отъезд во Францию, “ сказала она, - причинил мне немало горя. На самом деле я почувствовал — мы, женщины, можем чувствовать такие вещи, — что ты была ... неравнодушна ко мне...


“Несомненно, поскольку твоя мать была больна, разлука была необходима ... но я ожидал услышать от тебя новости...


“Ничего ... ничего, ни слова! О, это было жестокое разочарование для меня”.


“Но я написал тебе дюжину писем, в которых пытался выразить тебе в выражениях, столь же уважительных, сколь и нежных, чувства ... которые все те же. Увы, все эти письма возвращались ко мне с сухой надписью, от которой у меня похолодело сердце: Уехал, не оставив адреса для пересылки. Я думал, что это было безразличие, возможно, забывчивость…Я отказался писать тебе, печально уйдя в себя, и стремился, притупляя свои чувства работой, стереть из своего сознания дорогую память о тебе”. Глухим и, казалось бы, обиженным голосом он добавил: “Хотя мне это так и не удалось”.


“На самом деле, я не оставлял адреса. Какой в этом был смысл? Единственный человек, чье ... сочувствие было драгоценно для меня, казалось, больше не думал обо мне. Ничто больше не привязывало меня к жизни. В любом случае, для меня было невозможно дольше оставаться в Соединенных Штатах, где я, несомненно, умер бы от голода, если бы не уступил отвратительным домогательствам, с которыми меня атаковали со всех сторон...


“Друзья моего отца, озлобленные поражением, поглощенные тысячью завистей и интриг, которые так часто являются постоянной раной побежденных партий, повернулись ко мне спиной. Только твой друг Харрис, английский репортер, который помог тебе подготовить мой побег, остался верен тебе, но его рвение было неумелым, а дружелюбие компрометирующим. Можете ли вы представить, что он хотел заставить меня наняться к Барнуму и Бейли, которые выставили бы меня как ‘величайшую диковинку в мире’ во всех больших и малых городах пяти континентов? Чтобы послушать его, я бы заработал кучу денег.


“Дело в том, что Бейли, с которым он меня познакомил, делал мне соблазнительные предложения ... но, как вы понимаете, мне было противно так эксплуатировать мои несчастья. Я отказался. Харрис, который не разделял того, что он называл моими "предрассудками", не понимал, что, не имея таких ресурсов, как у меня, я мог с легким сердцем отказаться от состояния…он подумал, что я сошла с ума, и постепенно я почувствовала, что его преданность остывает, и он оставил меня.


“Потеряв эту последнюю поддержку — достойного парня, учитывая все обстоятельства, — я определенно остался один в мире, у меня не было другой перспективы, кроме бедности или позора. Именно тогда, благодаря счастливой случайности, я встретила старую школьную подругу, которая предложила мне работу гувернанткой в... Центральной Америке... ” Она быстро поправилась: “ Я имею в виду Южную Америку. Я с энтузиазмом согласился и уехал, не оставив адреса...


“Избавьте меня от продолжения истории моей печальной жизни ... вам это неинтересно ... теперь, когда вы знаете, как и почему судьба, превосходящая нашу волю, разлучила нас…навсегда!”


Голос Елены затих со вздохом.


Лемуан был тронут до слез. Однако инстинкт инквизитора и искателя справедливости не покинул его.


“Вы нашли работу во французской семье?” спросил он после минутного колебания.


Елена утвердительно кивнула головой.


“Значит, вы искали убежища во французской колонии в Центральной Америке — возможно, в Гвиане?”


При этом имени, навевавшем такие ужасные воспоминания, баронесса невольно содрогнулась. Она бросила испуганный взгляд на доктора, чьи невозмутимые черты больше не выражали ничего, кроме нежной жалости, — но ничего не ответила.


Лемуан, который не мог не заметить, как вздрогнула Элена, не счел нужным настаивать. Он продолжил: “Несомненно, во время вашего пребывания там…с французской семьей ... что вы познакомились с бароном?”


“Нет, ” ответила Элена с испуганным выражением лица, “ это было во время путешествия ... на пароходе...” Она на мгновение погрузилась в себя, а затем продолжила отсутствующим голосом, вытаращив глаза, как будто обращалась к кому-то за сценой: “Я думала, что нашла счастье…Я так сильно любила его и твердо верила, что он чувствует то же самое ко мне! Теперь это ад! Я страдаю, как проклятая душа! ”


Лемуан больше не мог этого выносить. Он упал на колени, схватил повисшую руку Елены и покрыл ее поцелуями.


“Бедная, бедная любовь!” - простонал он.


Она отдернула руку и, лихорадочным жестом распахнув пеньюар, извлекла из зарослей кружев маленький картонный квадратик. Это была замечательная фотография, изображающая молодого человека с шелковистыми усами, большими мягкими глазами, широким и чистым лбом, красивого, как бог.


Она мгновение рассматривала его глазами, в которых было больше отчаяния, чем ненависти, больше сожаления, чем ревности, и протянула его Лемуану, пробормотав дрожащим голосом: “Если бы вы знали, каким соблазнительным он был десять лет назад, в полном расцвете юности и любви! Как я мог не обожать его?”


При виде портрета Лемуан вскочил на ноги, словно подброшенный пружиной. Потребовалось все его самообладание, которое не уничтожил всплеск страсти, все его интеллектуальное мастерство и вся сила воли, чтобы не издать крик: крик триумфа и одновременно крик скорби и страха.


Он был ошарашен.


У него были на то веские причины.


Черты барона де Сен-Маглуара до его превращения, которые в порыве жгучего кокетства Элена только что позволила ему мельком увидеть, представляли собой странную аналогию с портретом Розена, теперь хорошо знакомым его памяти и запечатлевшимся в неизгладимых линиях на задворках сознания, настолько пристально он изучал его с помощью увеличительного стекла в коллекции антропометрической службы.


Однако ошибка была возможна даже для такого проницательного и хорошо натренированного глаза, как у доктора.


Было трудно обмануть его память, которая обладала поразительной способностью к визуальному воспроизведению и которая даже спустя годы, вплоть до малейших деталей, воссоздавала реальное изображение виденных им вещей.


Несомненно, Сен-Маглуар изменился в лице; в его несколько осунувшихся чертах, на которые возраст и тревоги наложили патину и избороздили морщины, другое лицо было уже невозможно узнать заново...


Более того, фотография, которой владела Елена, сделанная до ареста Розен, была “отретуширована”, и это обстоятельство не допускало ничего, кроме подозрений. Однако властные и соблазнительные бархатные глаза были определенно теми же самыми.


О, если бы только можно было увеличить дизайн уха и сравнить показания с антропометрическим изображением Розен! Это было бы идеально. Дизайн уха, неизменный в своей форме с младенчества до могилы, несмотря на все физиологические превратности, устойчивый к влияниям воспитания и окружающей среды, также остается на протяжении всей жизни, подобно нематериальному наследству, неотъемлемой характеристикой личности.


Лемуан знал это. После Альфонса Бертильона, Ланнуа и Джулии, Сагласа и Ферри,9 он глубоко изучил, именно с точки зрения криминальной антропологии, морфологию органа, на который профаны обычно обращают так мало внимания, несомненно, из-за неподвижности, которая мешает ему участвовать в игре физиогномики. Он, в частности, изучал ухо Гастона Розена, самые тонкие черты спирали, ангеликса, козелка, противотракуса, мочки и бугорка Дарвина были ему так знакомы, как если бы они были у него “в глазу”, как говорится, и которые он мог нарисовать от руки по памяти с безупречной точностью.


Однако от фотографии, которую Элена показала Лемуану, было мало толку. Ухо было видно под углом, и более чем одна прядь волос закрывала его верхнюю часть. Тем не менее, Лемуан чувствовал, что находится в пределах досягаемости цели, к которой так долго стремился. Сама сдержанность Елены осуждала барона. Еще одна зацепка, одна улика, и правосудие может восторжествовать.


Но на этой картине была тень. Чтобы восторжествовала справедливость, необходимо было растоптать сердце женщины, в которую он был влюблен безудержнее, чем когда-либо.


Возможно, это убьет ее.


Затем другая мысль быстро успокоила доктора: но нет! Это будет спасение Елены ... ее спасение и избавление...


Без сомнения, это болезненная хирургическая операция, поскольку необходимо будет поднести раскаленное железо к кровоточащей ране, но которая спасет пациентку, восстановив ее честь, мир и свободу!


Свобода!


Когда она снова станет фи, возможно, тогда она согласится быть его женой.


Лемуан больше не колебался. Его решение было принято. На этот раз он думал, что поймал Розена; он не позволит ему сбежать снова.


Распростертая на подушках, обхватив голову руками, Елена тихо плакала, глубоко тронутая освобождением от этой уверенности, о трагической серьезности которой она и не подозревала. Она не подозревала о буре, которая начала бушевать в черепе Лемуана.


Появление горничной, принесшей визитную карточку, вернуло последнему все присутствие духа — не то чтобы он опасался, что у горничной, заставшей свою госпожу в слезах, возникнут какие-либо подозрения. Обслуживающий персонал дома, привыкший видеть мадам плачущей целыми днями после смерти ее ребенка, больше не обращал на это никакого внимания, несмотря на преданную привязанность, которую все испытывали к ней...


Но ему нужно было снова побыть одному, чтобы он мог подумать и составить программу и план. Появилась возможность откланяться; он поспешил воспользоваться ею.


Элена тщетно пыталась удержать его, отдавая приказы сообщить незваной гостье, что она слишком больна, чтобы кого-либо принимать ... После нескольких добрых слов Лемуан ушел.


Он подоспел как раз вовремя.


Он еще не дошел до перекрестка Елисейских полей, когда Сен-Маглуар ворвался в маленькую гостиную Елены подобно бомбе.


“Кого вы принимали за время моего отсутствия?” потребовал он резким голосом без всяких предисловий.


“Такой способ допроса, ” гордо ответила Елена, оскорбленная его жестокостью, - освобождает меня от каких-либо обязательств отвечать. Но поскольку вы, похоже, хотите — что, опять же, не принято — знать, как я провожу свое время, я не вижу причин не сообщать вам, что меня посетил ваш замечательный друг доктор Лемуан. Теперь, когда я вас проинформировал, приятного аппетита!”


И, поднявшись на ноги с достоинством оскорбленной королевы, Элена ушла в свою спальню, закрыв за собой дверь.”


“Ага!” - пробормотал барон, удивленный и раздраженный этим неожиданным бунтом. “Леди, похоже, раздражена. Значит, это серьезно, эта маленькая любовная интрижка…когда человек раздражен, это потому, что он неправ. Пришло время навести порядок ... иначе я не знаю, к чему мы придем...


“Тот листок бумаги, который она показала Лемуану, — что бы это могло быть? Возможно, я бы узнал, если бы сказал ей, что видел это собственными глазами ... но я не могу сказать ей этого; Я не могу раскрыть ей свой трюк; после этого они с ним спрятались бы ... это было бы легко, поскольку им нужно было бы всего лишь перейти в другую комнату.


“Нет! С меня хватит! Что ж, положим этому конец ... сначала с Эленой, поскольку, по крайней мере, она у меня под рукой. Когда ее здесь больше не будет, мне больше не нужно будет бояться другой женщины…которая тогда не будет так тяжела. ”


Столкнувшись с опасностью, которую представляла для него Елена, Розен снова подумал о том, чтобы убить ее — и на этот раз у него больше не было ни малейших колебаний.


Она сама напросилась на это — тем хуже для нее!


Только что был вынесен смертный приговор Елене.


III. Непонятная болезнь


Эта сцена не имела никаких последствий.


Обычно после малейшей ссоры или замечания барон систематически дулся. Иногда он исчезал из дома без каких-либо объяснений на целую неделю, как будто искал возможности продемонстрировать, urbi et orbi, свою независимость от любых супружеских уз — и когда ему приходило в голову вернуться, так же небрежно, как муж, ушедший утром по делам, было необходимо, чтобы Елена воздержалась от каких-либо проявлений недовольства или печали выражением лица, жеста, позы или слова. В противном случае месье воспользовался предлогом, чтобы снова отлучиться, произнеся жестокие слова горечи или сарказма, которые повергли баронессу в замешательство и опустошение.


На этот раз, к великому удивлению бедной женщины, ожидавшей обычного перелета, он оказался совершенно другим. Вместо того, чтобы прогуливать занятия в другой постели, он отправился навестить баронессу на следующее же утро и начал с того, что самым нежным тоном принес свои извинения.


“Прости меня, любовь моя, ” сказал он, - за мой вчерашний приступ гнева. Я был несправедлив и смешон. Ты же не будешь держать на меня зла за это, правда? Я умоляю тебя не делать этого! О, я знаю, какое-то время я был невыносимым, отвратительным — но вы не должны держать на меня зла. Жизнь не всегда легка, особенно для такого бизнесмена, как я, перегруженного заботами и ответственностью.


“Не всегда все идет так, как я хочу; мужчины такие глупые ... или такие нечестные! Затем, в дни, когда у меня бывали неприятности похуже, чем обычно, когда я возвращался сюда с усталыми конечностями и головой, которая, кажется, вот-вот взорвется, с лихорадкой, когда вся моя кровь кипела, я имел право быть немного взвинченным. Конечно, я был совершенно неправ, позволив это показать, особенно тебе, моя возлюбленная, которую я никогда не переставал любить love...in несмотря на мои faults...in несмотря на мои измены ... ”


Все это не поддавалось определению под одним из тех завораживающих взглядов, перед которыми Елена никогда не могла устоять.


Ей удалось забыть трагические обстоятельства смерти Пепе. Эти жестокие воспоминания растаяли перед признаниями в любви со стороны мужчины, которому она отдалась. Покоренная красноречием Гастона, она постепенно чувствовала, как тает ее сердце, тщетно пытаясь ожесточить его.


После некоторого колебания она бросилась в объятия мужа и тихо заплакала у него на плече.


“Мой херувимчик, ” продолжал бандит, оттеняя модуляции своего золотого голоса адским артистизмом, в то время как он гладил волосы своей жены и укачивал ее, как ребенка, “ мой херувимчик, как я причинил тебе боль! Но ведь все кончено, не так ли? Ты больше не держишь на меня зла?


Елена покачала головой, потому что эмоции застряли у нее в горле.”


Она не хотела лгать, и в ней поселилось сомнение; полуулыбаясь сквозь слезы, ее губы были совсем рядом с ухом Розен, она прошептала тоном, в котором больше не чувствовалось ни злобы, ни резкости: “Не всегда бизнес уводит тебя от меня. Будьте откровенны. Пока я плачу, вы развлекаетесь. На днях, например, тот ужин — вернее, та оргия, — о которой говорит вся пресса, я не знаю где ... в Кафе де Пари, я думаю ... с толпой шлюх, каждая из которых нашла под салфеткой великолепную драгоценность ... вы не можете притворяться, что это была политика или финансы, не говоря уже о революции...


“Если бы ты любил меня, кто бы не бросил меня, когда я страдаю ... когда мне нужна привязанность, чтобы привязать меня к жизни. Вместо того, чтобы оставаться со мной, ты играешь со шлюхами ...” Шепотом, почти с придыханием, она добавила: “Как я могу простить такое предательство?”


У Розена, искусного актера, была широкая улыбка, его глаза выражали невыразимую нежность. Он взял голову Елены в свои руки и, приблизив губы совсем близко к губам молодой женщины, чьи веки трепетали, сказал: “Ну же, глупышка, ты, дочь заговорщика, можешь относиться к этим историям серьезно! Если бы я действительно предавался разгулу, неужели ты думаешь, я бы развлекался, публикуя об этом в газетах? Потому что я тот, кто передал эти слухи прессе; я тот, кто написал их и заплатил за них.


“Неужели ты не понимаешь, что все это притворство, моя дорогая, вульгарная реклама ... театральность. Учитывая роль, которую я играю, цель, которую я преследую…что вам нужно know...it я просто обязан пустить пыль в глаза людям...


“Я часто говорил тебе, что это хорошо, что все говорят, что барон де Сен-Маглуар - расточитель, набоб, несравненный сибарит, которому могут отказать самые красивые женщины Парижа и самые дорогие nothing...in Франция, людям это нравится; все мужчины, которые достигли вершин в этой одновременно сентиментальной и пиратской стране и покорили массы, имели репутацию бездельников и повесов: Генрих IV, Наполеон, генерал Буланже ... теперь моя очередь. Не говоря уже о том, что средства не являются неприятными ... ничто так не успокаивает мои натянутые нервы, как этот вид спорта.…Мне нужна ракетка, чтобы расслабиться и оцепенеть me...it это не только реклама, но и подкуп!


“Какой вред это может вам принести, я спрашиваю вас, если все это проходит мимо сердца и стекает по коже на благо галереи?”


Елена перестала плакать.


Вопреки своей воле соблазненная живостью негодяя, который казался искренним, она больше не протестовала, разве что для проформы...


Розен счел случай благоприятным для того, чтобы продвинуть свои аргументы дальше, на более скалистую почву.


“Это похоже на мой предполагаемый роман с Ла Рейвалем ...”


При этом имени Элена содрогнулась с головы до ног. Гастон только что затронул чувствительный нерв. Еще больше смягчив свой голос, который приобрел странно гармоничный тембр, он настаивал. “Послушай меня, дорогая, выслушай меня! Да, сама Жермен Рейваль, которой я кажусь усердной, но которую я люблю не больше, чем уважаю ее; она - экспонат, как редкая орхидея, которой я украшаю свою петлицу, следуя примеру Чемберлена, чтобы все знали, что нет такой роскоши, за которую я не мог бы заплатить.


“Вы же не хотели бы, чтобы у короля Парижа не было в коллекции самой дорогой шлюхи Оперы? Тот факт, что я прослыл в глазах бездельников за то, что запряг ее в свою колесницу, - это больше, чем дополнительные двести миллионов в мой актив! Чего ты ожидала, дорогая? Когда человек отправляется на завоевание мира, он не всегда может выбрать свой маршрут, но цель оправдывает средства.”


Элена становилась все более напряженной. Восковая бледность разлилась по ее прекрасному лицу. На ее ресницах снова заблестела слеза. Казалось, что она вот—вот упадет в обморок - но долгий поцелуй Розена взбодрил ее.


Она потеряла привычку к любовным ласкам. Весь гнев и негодование оскорбленной женщины вылились в нежную снисходительность.


Более того, барон не собирался упускать вновь обретенное преимущество.


“Кроме того, - добавил он, “ я тебя больше не оставлю. Моя репутация развратника обеспечена на некоторое время. Я весь твой…Я вернулся к домашнему очагу, и это будет для меня раем...


“Послушай, не хочешь ли ты, чтобы сегодня вечером мы поужинали вместе, только вдвоем, в отдельной комнате, в знакомом мне месте?”


В опьянении этим неожиданным возвращением страсти баронесса, потеряв свободу воли, забыла все свои обиды и смирилась.


Это был изысканный вечер — вечер счастья, который должен был иметь несколько выпусков, на следующий день и послезавтра, всю ту неделю Гастон продолжал регулярно возвращаться домой, со всей дороговизной, утонченными предвкушениями и соблазнительным сиянием образцового мужа. Медовый месяц возобновился с очарованием опьянения, вкус к которому, как Элена думала, она потеряла навсегда. В эгоизме своего вновь обретенного счастья она почти пренебрегла доктором Лемуаном, который больше не мог видеть ее, кроме как мимоходом, наугад.


Ей не потребовалось много времени, чтобы вспомнить его.


Примерно через неделю после примирения Елена, которая со вчерашнего вечера испытывала странные приступы беспокойства, обнаружила, что после бессонной ночи ей серьезно нездоровится.


Непреодолимая прострация охватила ее, с резкими сменами приливов жара, доходящих до обильного потоотделения, и сильного озноба. Ее окоченевшие конечности, казалось, превратились в свинцовые массы, которыми было трудно маневрировать.


Однако, за исключением смутной головной боли и довольно болезненного ощущения, что все ее тело заключено в чрезмерно тугие пеленки, она не испытывала никакой четко выраженной боли.


Она не могла встать, и когда Сен-Маглуар, по своей новой привычке, пришел к ней пообедать, он нашел ее в постели, сильно расстроенной.


Он немедленно, с гибкостью непревзойденного актера, проявил острую заботу и, чтобы не бросать свою “бедную женушку”, приказал подать ужин на случайный столик у ее кровати - но ему пришлось самому отдать должное импровизированному обеду. Баронесса была совершенно неспособна противостоять этому.


У нее была сильная лихорадка, сопровождавшаяся частой тошнотой без рвоты, как будто у нее началась морская болезнь. Наконец, она заснула, но ее сон был тяжелым и беспокойным, с вздрагиваниями и приступами кашля.


Барон позвонил.


“Беги и приведи доктора Лемуана”, - сказал он камердинеру искусно прерывающимся голосом, который ответил на вызов, - “и немедленно приведи его сюда. Возьми мой автомобиль, чтобы не терять ни минуты.”


Прислуга поспешила выполнить приказ, тем более поспешно, что весь персонал обожал Елену за ее мягкость и великодушие. Однако, когда он уходил, вся прислуга знала, что мадам больна, возможно, опасно, и что месье в отчаянии.


“Конечно, ” назидательно заявил дворецкий, который утверждал, что разбирается в мужчинах и имеет такой же жизненный опыт, как и любой другой, - если месье случится несчастье потерять мадам, он этого не переживет”.


“Впрочем, недостатка в утешениях у него не будет”, - парировал кучер. “Юбки, которые ходят по пятам за боссом, с аппетитным мясом внутри, даже думать не хочется. Я много знаю об этом, вы знаете, поскольку это я рассказываю ему о его пороках! И даже я не знаю всего, потому что он также ездит на машине и пешком, когда не берет такси. Как раскаленные клещи!”


“Заткнись, развратник”, - сказала дуайенна горничных, пожилая женщина в очках, сморщенная, уродливая и исполненная достоинства. “Все это мелочи, но для настоящей любви достаточно взглянуть на месье и мадам, чтобы увидеть, как они обожают друг друга. Прекрасная пара! Они созданы друг для друга!”


По этому пункту все были согласны.


Сен-Маглуар не ошибся, предположив, что общественное мнение, даже среди людей, которые, видя его вблизи, должны были бы знать его лучше всех, все еще, несмотря на его громкие выходки, отличалось пылкостью и искренностью его страсти к Елене.


Пока прислуга убиралась, на дороге сгорел автомобиль.


Двадцать пять минут спустя доктор Лемуан, застигнутый за столом врасплох камердинером, прибыл на предельной скорости, огорченный плохими новостями.


Именно Сен-Маглуар поприветствовал его и объяснил суть дела с наводящей на размышления точностью, которую он вкладывал во все, и значительным количеством технических выражений, которые не смогли бы использовать самые сведущие специалисты.


“Вы знаете, доктор, ” заключил он, - что когда-то я изучал медицину как любитель. Часто в ходе моих путешествий мне приходилось применять свои знания в этом аспекте на практике, и я видел большое количество всевозможных болезней, но я не понимаю недомогания баронессы.”


“Мы выясним, что это такое”, - ответил Лемуан, чтобы не вызвать подозрений.


Они вместе зашли в комнату Елены.


При звуке их шагов она открыла глаза, и когда увидела доктора, которому протянула влажную и дрожащую руку, бледная улыбка осветила ее черты.


“Я очень больна, мой дорогой друг”, - пробормотала она, приподнимаясь — не без усилия - на локте. “Вы прибыли как раз вовремя!”


“Мы позаботимся об этом”, - ответил Лемуан. “Не волнуйся”.


Допрашивая пациента и барона, он приступил к тщательному обследованию - но ни аускультация, ни пальпация, ни приведенные объяснения не могли дать ключа к загадке. Он не смог обнаружить ничего ненормального, за исключением необычайной вялости органических функций и общей депрессии, непонятной после такого кратковременного недомогания. Была лишь небольшая аритмия сердцебиения, но кожа была гладкой и блестящей, как будто растянутой, с общей окраской, похожей на обморожение, с легкой гиперестезией, особенно в области лица и плеч, груди и шеи, хриплым дыханием и крайней слабостью.


В течение нескольких дней Елена не ела ни морепродуктов, ни дичи, поэтому не было причин подозревать какую-либо пищевую интоксикацию.


Доктор попросил показать туфли и чулки, которые она обычно носила. Возможно, это позволило бы ему найти признаки одного из настойных ядов, о которых много говорили в последние годы.


Однако после осмотра он был вынужден отказаться от этой гипотезы, очевидно ложной. Кроме того, он не заметил характерного цианоза лица и конечностей.


“Мы имеем дело только с двигательными нарушениями, ” намекнул Сен-Маглуар, “ потому что нигде нет повреждений, не так ли?”


Лемуан утвердительно кивнул головой. “На данный момент, - сказал он, - я вижу только одну правдоподобную гипотезу — о чрезвычайно сильном гриппе без определенной локализации. Вы знаете, насколько периодична, полиморфна и разнообразна эта причудливая инфекция.”


“На Кубе, - жалобно вставила Элена, - мы называем это транказо”.


“Да, "удар дубинкой". Это, безусловно, так. Это слово точно выражает жестокость и внезапность болезни ”.


В устах Лемуана это был просто способ говорить. По сути, он не был удовлетворен своим диагнозом, но придерживался его, не имея возможности найти лучший, несмотря на свои глубокие знания, блестящую проницательность и непревзойденный опыт. Он смущенно почувствовал, что находится при необычном случае, явно напоминающем злокачественную разновидность гриппа, но не такую же ... и, вероятно, еще хуже.


Даже в этом случае против него могут быть приняты позитивные меры, поскольку в игре только грипп; другие нападения могут быть предприняты позже, когда латентная болезненная сущность, наконец, решит раскрыть свою истинную личность. В то же время опасаться было нечего, и все вероятности терапевтического преувеличения можно было отбросить, поскольку традиционное лечение гриппа, состоящее исключительно из тонизирующих и моющих средств, ни в малейшей степени не является специфическим.


Таким образом, после приема огромной дозы разумной смеси сульфата хинина, антипирина и бикарбоната соды Лемуан ограничился назначением сильного очищающего средства с сердечным зельем, небольшим количеством бензонафтола для дезинфекции пищеварительного тракта и постельным режимом. Последний пункт был, в любом случае, лишним, поскольку пациент не мог встать.


Когда он уходил, все еще озадаченный и встревоженный, у него, по крайней мере, была уверенность, что такое лечение симптомов приведет к немедленному ощутимому улучшению, которое позволит ему видеть яснее на следующий день.


Он глубоко ошибался.


На следующий день состояние мадам де Сен-Маглуар ухудшилось.


На следующий день и в последующие дни вместо напрасно ожидаемого улучшения ухудшение усугублялось с каждым часом. Через неделю ситуация стала по-настоящему тревожной. Те же ненормальные симптомы сохранялись, по-прежнему с возрастающей интенсивностью, но они еще больше осложнялись множеством причудливых пертурбаций более тревожного характера.


Волосы вылезали пригоршнями, даже без прикосновения расчески, как будто их срезали с корнем. Прогрессирование облысения было настолько быстрым, что на черепе стали видны участки разного размера, полностью обнаженные, как будто его выбрили.


10После волос настала очередь бровей, а затем ресниц. Казалось, что волосяная система была нарушена у своего истока и в своей жизнеспособности хитрым вторжением какого-то разрушительного трихофитона. Однако бактериологические анализы, проведенные доктором Лемуаном, не выявили присутствия какого-либо конкретного микроба. Культуры оставались стерильными, и прививки, проведенные кроликам, собакам и морским свинкам, не произвели никакого эффекта, который мог бы служить признаком.


Следовательно, инфекция не была паразитарного происхождения. Напротив, казалось, что оно возникло в результате одного из этих спонтанных разрушений живых тканей — и кожных тканей в частности — химико-физиологического характера, которые врачи называют “трофоневрозами”. Однако Лемуан был слишком умен и слишком добросовестен, чтобы довольствоваться громкими словами, которые чаще всего служат для маскировки невежества. Правда в том, что чем дальше он заходил, тем меньше понимал.


Он начал задаваться вопросом, не притупило ли жестокое огорчение, которое мучило его при виде женщины, которую он обожал, в таком ужасном состоянии его наблюдательность, обычно такую тонкую, и не затуманило ли его интеллект.


Тем временем Элене становилось все хуже.


Вслед за волосами, бровями и ресницами пришла очередь испортиться ногтям на руках и ногах, особенно первым. Сплющенные и истонченные, рыхлые и испещренные продольными морщинами, они больше не имели никакого сходства с лепестками розы. Казалось, что они вот-вот выпадут, как волосы, при малейшем растяжении.


Сама кожа была серьезно повреждена. Во-первых, это была своего рода генерализованная эритема, более выраженная на лице и верхней части тела. Сухое, твердое и похожее на пергамент, оно все больше и больше прилипало к костям, которые, казалось, обнимало с нарастающим давлением, местами поднималось в чешуйках или выдалбливалось в трещинах, на дне которых постепенно формировались инвазивные язвы.


Аппетит и сон исчезли, а осязание было полностью отменено.


Пациентка, казалось, не испытывала чрезмерных страданий, охваченная слабостью, которая больше не позволяла ей жаловаться, за исключением повторяющихся приступов тошноты и страшного сердцебиения, которые угрожали сломать ее бедное сморщенное тело. Затем возникло постоянное ужасное ощущение, что тебя заключили в постепенно затягивающийся мешок...


Сен-Маглуар громче всех изображал отчаяние. Двадцать раз в день он приходил узнать новости об Элене, которую его присутствие, казалось, на несколько минут оживляло. Она всегда приветствовала его нежной и меланхоличной улыбкой.


Даже ночью он несколько раз вставал, чтобы подойти и поцеловать ее бедные нитевидные пальчики набожно и молча, со слезами на глазах.


Более того, весь Париж знал, что мадам Сен-Маглуар поражена странной болезнью, находится на грани смерти и что ее муж присматривает за ней и заботится о ней с героической преданностью.


Что касается Лемуана, то его тревога и огорчение были настолько сильными, что он отложил выполнение своей миссии по установлению справедливости на более поздний срок. Он, так сказать, больше не задумывался об этом и даже не рассказал главе полиции о замеченном им необычайном сходстве между портретом молодого Сен-Маглуара и фотографией для опознания Гастона Розена.


Спасти Элену было его первой и единственной мыслью. Позже будет время натравить полицию на сбежавшую преступницу.


Охваченный страхом и неуверенностью в себе, он, наконец, решил предложить барону, чьи чрезмерные проявления он едва замечал в своем отчаянии, проконсультироваться с двумя другими известными врачами, двумя принцами науки, которых он назвал.


“Я собирался потребовать именно этого шага”, - ответил Сен-Маглуар. “Я немедленно отправлюсь лично, чтобы попросить их. Миллион, два миллиона, десять миллионов, чтобы спасти мою бедную Елену. Если необходимо, я готов отдать все свое состояние ”. В качестве отступления он добавил: “Я бы вскоре заработал еще ...”


Консультация состоялась тем же вечером, но она не дала Лемуану особых разъяснений. Последний попросил и получил разрешение взять с собой самого блестящего и надежного из своих учеников, уже прославившегося, несмотря на свою крайнюю молодость, своими безупречными диагнозами: официального судмедэксперта Оливье Мартена.


При имени Оливье Мартена, роль которого во вскрытии Дюлака он не забыл, барон скорчил легкую гримасу, но это была лишь вспышка, которую Лемуан даже не успел заметить, и он принял ее со своим обычным добродушием.


Два эксперта, естественно, не пришли к согласию. Первый пришел к выводу, что это был исключительно тяжелый и стойкий случай лихорадки денге, разновидности злокачественного гриппа, или, скорее, особой восточной чумы. Это явилось результатом заявления Сен-Маглуара о том, что двумя или тремя неделями ранее баронессе показали целую партию превосходных ковров из Персии и Туркестана, привезенных в Париж армянским коммивояжером.


“Вы видите связь?” воскликнул доктор Авигдор, высокий, худой авторитарный человек, разодетый в пух и прах, с манерами и жестами вспыльчивого кавалерийского офицера. “Вы видите связь? Именно с помощью восточных ковров грипп пришел в Европу после Всемирной выставки 1889 года.


“Итак, что такое грипп, если не особая форма лихорадки денге, ослабленная воздействием окружающей среды. Но здесь мы сталкиваемся с острым и исключительно серьезным случаем, потому что ослабляющее воздействие окружающей среды не успело проявиться. Микроб подействовал немедленно, во всей полноте своей вирулентности. Как вы можете видеть, все классические симптомы лихорадки присутствуют — правда, в необычной степени — начиная с крайней депрессии, временами почти коматозной, лихорадочного состояния, отсутствия аппетита, бессонницы, истощения.”


“Однако, ” робко сказал Оливье Мартен, “ ухудшение состояния кожных тканей, облысение...”


“Даже это, ” парировал профессор Авигдор, “ даже это, мой юный коллега. В ряде случаев пернициозной лихорадки денге наблюдаются папулеобразные высыпания с язвенным шелушением кожи и, как следствие, выпадением волос.”


И он привел ссылки, среди прочих на доктора Бума из Смирны,11 бесспорного мастера в вопросах болезней, характерных для Востока, особенно лихорадки денге.


Однако другой профессор, жизнерадостный толстяк с развевающейся бородой, всегда в костюме и белом галстуке, с бархатным воротничком, покрытым перхотью, доктор Доминик, не разделял этого мнения. “Лихорадка денге, ” сказал он, - никогда никого не доводила до такого состояния. Люди, конечно, могут умирать от этого, и часто умирают, когда случай серьезный, но тогда умирание не такое медленное, а предсмертное разрушение не такое глубокое.


“Кроме того, вряд ли кто—либо когда—либо умирает от самой лихорадки денге, но от скрытых дефектов, вызванных ее шоком, - например, от почечного или легочного застоя, эмболии, сердечного приступа и т.д. - последовательное ослабление интоксикации sui generis, лишившее пациента необходимой выносливости. Затем пациент падает в направлении наклона.


“Это что-то другое. Мне кажется, что колебания невозможны. У мадам де Сен-Маглуар генерализованная склеродермия. Разрушение кожного покрова, ногтей и нервной системы, вялость, вазомоторные нарушения, гиперестезия, ощущение прогрессирующего сужения, психологическая бедность и сопротивление всем попыткам лечения — все это есть, говорю я вам.”


Гипотеза доктора Доминика, бесспорно, была более правдоподобной, хотя и далеко не полностью удовлетворительной. Например, было необычно, чтобы склеродермия, коварная и ужасная болезнь, поразила такую крепкую молодую женщину, как Елена, которая, по-видимому, не страдала ревматическим диастезом, туберкулезом, сифилисом или атеросклерозом.


Однако Лемуан и Оливье Мартен согласились, по крайней мере временно, с мнением доктора Доминик. Даже Авигдор, не без ворчания сквозь зубы и высказывания оговорок, в конце концов склонился перед большинством.


Таким образом, по общему согласию было начато соответствующее лечение: арсенат соды, введение искусственной сыворотки, мази линиментом на основе ихтиола для придания эластичности коже и заживления язв, а также электролиз позвоночника.


“Посмотрим, что из этого получится”, - заключил Доминик, который в качестве дуайена взялся за перо. “Однако я боюсь, что это постепенное ослабление будет продолжаться еще несколько дней или что возникнут какие—то внутренние осложнения - всегда опасность при такой астении, — которые будут фатальными и непоправимыми. Жаль! Такое красивое создание!”


Лемуан опустил голову и шумно высморкался. Он почувствовал, как слезы наворачиваются на глаза, и ни за что не хотел показывать скорбь, которая выдала бы тайну его сердца недоброжелателям. Однако он чувствовал, что его старый коллега с его огромным патологическим опытом был слишком прав.


“У нас плохая наука! Жалкие мы ученые!” - воскликнул он, когда полчаса спустя наконец спустился по Елисейским полям наедине со своим учеником. “Давай! Ты лично, мой дорогой друг, веришь в диагноз ”склеродермия", который мы оба поставили?"


“Честно говоря, нет, я в это не верю, ” ответил Оливье, “ но из всех выдвинутых гипотез эта все же наименее необоснованна. Необходимо принять это как последнее средство, но я такой же, как вы; у меня есть свои оговорки. ”


“Увы!”


Два врача продолжали идти молча, словно поглощенные своими печальными размышлениями. Они как раз добрались до площади Согласия, когда Оливье Мартен резко остановился, поддавшись внезапному чувству, и схватил Лемуана за руку.


“Скажи мне, мой дорогой хозяин”, - сказал он. “Не кажется ли вам, что этот непостижимый случай безошибочно напоминает воздействие — разумеется, обобщенное и многократно умноженное — на организм длительного воздействия рентгеновских лучей исключительной мощности?”


Можно было подумать, что в землю у ног Лемуана ударила молния.


Он вздрогнул, его глаза широко открылись, его била конвульсивная дрожь, как будто его глазам неожиданно представилось какое-то чудовищное зрелище.


“Спасибо! О, спасибо!” - в отчаянии пробормотал он, заикаясь.


И, не имея возможности больше ничего сказать, не пожав руку Оливье Мартену, он заявил, что бежит, его шляпа съехала набок, он размахивал руками, как сумасшедший. Мимо проезжал омнибус Porte-Maillot / Hôtel-de-Ville, почти пустой; он акробатическим прыжком запрыгнул на платформу и, оставив своего ошарашенного друга посреди дороги, скрылся в направлении улицы Риволи.


Завеса только что была сорвана.


Он мог видеть. Он знал. Он понял.


IV. Знак


Оставшись один в своем кабинете после всех текущих дел, месье Кардек погрузился в изучение досье Розена.


После конференции, в которой он принимал участие в кабинете министра внутренних дел, глава Сюрте, которому моральная поддержка верховного главнокомандующего придала грозной энергии, посвятил себя тщательному расследованию.


Президент Совета сдержал свое слово, и месье Кардеку были предоставлены специальные ресурсы, чтобы отправить в Гвиану лучшего из своих главных инспекторов в сопровождении активного и находчивого агента, который хорошо знал колонию, поскольку несколько раз служил там солдатом морской пехоты, а затем помощником исследователя, прежде чем вернуться в Париж.


Перед их отъездом глава SretRete указал двум сыщикам основные направления, в которых они должны были проводить свои исследования. Во-первых, он признал достоверной гипотезу об ошибке относительно смерти Розена.


Действительно, несмотря на самые тщательные поиски, наряду с клочьями тюремной униформы с номером 883 — номером Розена — не было найдено ничего, кроме обломков единственного человеческого тела. Не могли ли эти останки, предположительно, принадлежать изгнаннику-лодочнику, чей побег совпал с побегом знаменитого мошенника? Ничто не позволяло утверждать, что они принадлежали Розену.


В общем, колониальные власти выдали свидетельство о смерти на основании обрывков одежды, найденных рядом с костями. Было ли этого достаточно?


Эти кости были эксгумированы. По настоятельной просьбе месье Кардека восстановление скелета было проведено в Кайенне.


В тот самый момент в колонию прибыл с миссией молодой врач, который был учеником Лакассаня и был знаком со знаменитым упражнением, проводимым прославленным профессором в Лионе. С научной точки зрения Лакассань определил по останкам, найденным в Миллери, точный рост человека, которому они принадлежали, и это определение позволило идентифицировать труп несчастного Гуффе, убитого Эйро и Габриэль Бомпар.12


Молодой врач также заинтересовался любопытными антропометрическими теориями Бертильона и приобрел скрупулезный опыт в определении с точностью до нескольких миллиметров роста сбежавшего заключенного. Так вот, последний был на пять сантиметров ниже Розена!


Когда Кардек получил телеграмму от своего старшего инспектора, информирующую его об этом результате, он побежал к префекту и президенту Совета и немедленно предупредил их. Они согласились сохранить важную информацию в секрете.


Таким образом, был определен один момент: если Розен был мертв, то он погиб не в том месте, где были обнаружены фрагменты тюремной формы.


Что там произошло?


Переходя от одного вывода к другому, глава полиции пришел к выводу, что бандит убил своего товарища по побегу, чтобы завладеть его одеждой. Розен придумал жуткую инсценировку, призванную обмануть власти и выдать себя за мертвеца.


Эта гипотеза была совершенно естественной, но ее было недостаточно для установления ошибки пенитенциарных властей. Было установлено, что найденные кости принадлежали лодочнику, но это не доказывало, что левантиец все еще жив. На самом деле не было ничего невозможного в том, что он умер после того, как убил своего товарища.


Были проведены интенсивные поиски, и ничего найдено не было, но этим поискам в лесу неизбежно не хватало точности. Они могли двадцать раз пройти рядом с телом Розен, не обнаружив его. Таким образом, Кардек дал указание своим агентам продолжить расследование, как только они узнают результат судебно-медицинского анализа костного фонда на берегу реки Марони.


Заявление мадам Лаварденс о том, что у ее мужа было коммерческое предприятие в Валенсии, позволило главе полиции дать своим агентам более точные инструкции. В бумагах Лаварденса вдове посчастливилось найти имена сотрудников филиала покойного в Валенсии. Следовательно, именно в этом городе следовало провести тщательное расследование.


Усилия старшего инспектора и его помощника увенчались успехом. После терпеливого и кропотливого расследования им удалось добраться до одного из бухгалтеров каучукового бизнеса, финансируемого Лаварденс. Этот сотрудник, допрошенный и показавший фотографию Розена, предоставленную агентам SûRete, узнал левантинца, которого он дважды видел в офисе своего работодателя. Он даже вспомнил, что Шарль Лаварденс в промежутке между двумя визитами сбежавшего преступника попросил тысячу франков из сейфа и, к великому изумлению кассира, оправдал изъятие денег ссылкой на “расходы на рекламу”.


В ходе своих странствий инспекторам даже посчастливилось найти владельца таверны в Валенсии, который вспомнил, что видел Розена в компании другого мужчины, невысокого и коренастого, описание которого, к сожалению, было не очень точным, но владелец таверны официально опознал Розена, когда полицейские показали ему антропометрический отпечаток фотографии.


Таким образом, сомнений больше не оставалось. 883-му действительно удалось сбежать, и можно было с достаточной уверенностью сказать, что он все еще жив - но на этом результаты расследования закончились. Было совершенно невозможно выяснить, что стало с Розеном и его таинственным помощником. Сыщики Кардека обследовали все питейные заведения Валенсии, но никто не смог дать им ни малейшей зацепки, позволяющей выйти на след двух мужчин, и ниточка, по которой они шли, оборвалась как раз в тот момент, когда они подумали, что находятся в пределах видимости своей цели и, возможно, смогут пройти авантюрным маршрутом, выбранным сбежавшим заключенным.


Они были вынуждены вернуться в Париж, слегка удрученные, но их шеф утешил их и заметил, что большего они сделать не могли. В любом случае, Кардек был в восторге от расследования, каким бы неполным оно ни было. Оно, несомненно, продемонстрировало, что Розену удалось совершить побег, и это был важный момент.


Более того, в дополнение к фактам, которые мы только что перечислили, инспекторы сообщили своему начальнику другие подробности, которые могли бы существенно помочь в его нелегкой задаче.


Директор, который нанял Розена секретарем и знал о его отношениях с Эленой Руис, был мертв, но на службе у администрации тюрьмы находился освобожденный заключенный — мужчина, приговоренный к десяти годам каторжных работ, который, оставленный законом на территории Гвианы, был принят на работу бухгалтером в административные учреждения.


Последний был бывшим нотариусом, которого азартные игры и женщины втянули сначала в бестактность, а затем и в воровство. Быстро погубленный распутной жизнью, он использовал средства своих клиентов для удовлетворения своей страсти к картам и требований своих любовниц до такой степени, что однажды сбежал, оставив дефицит в несколько сотен тысяч франков. Вскоре, оставшись без средств, вынужденный ночевать под мостами Парижа, где он укрылся, чтобы избежать лап полиции, он попал в зачистку от бродяг, и закон отправил его в Кайенну поразмыслить об опасностях, связанных с пиковой дамой и “червонными дамами”.


В принципе, однако, вороватый адвокат был неплохим человеком. У него был только один недостаток — он слишком поздно понял, что богатство клиентов не предназначено для игры в баккару или покер и развлечения распутных женщин. Его хорошее поведение и раскаяние снискали ему благосклонность властей Кайенны, а поскольку он был умен и способен, он оказал заметные услуги в качестве бухгалтера на административной службе.


Итак, этот несчастный игрок и бонвивер, излеченный от любовных страстей десятью годами искупления под палящим солнцем Гвианы, был знаком с Розеном, когда тот исполнял обязанности секретаря директора, но он ничего не знал об идиллии левантинца с гувернанткой. Увольнение Елены, когда выяснилось, что она беременна, произошло без какой-либо суеты; истинная причина неизвестна.


Однако бывший нотариус знал достаточно, чтобы стать полезным помощником, и Кардек немедленно предпринял шаги, необходимые для того, чтобы освобожденному осужденному разрешили вернуться в Париж. С помощью министра внутренних дел ему удалось добиться для себя помилования от президента Республики.


Все это было быстро сделано, и бывший нотариус, обрадованный тем, что снова видит Францию, куда его нога больше никогда не предполагала ступить, поспешил предоставить себя в распоряжение главы полиции. Кардек, используя это вспомогательное средство, надеялся раз и навсегда решить вопрос, который его беспокоил. Был ли Сен-Маглуар Розеном?


Субсидии позволяли бывшему нотариусу одеваться подобающим образом, и глава полиции поручил ему миссию по наблюдению за домом Сен-Маглуара. Чтобы на своего информатора не повлияли какие-либо предубеждения, Кардек не стал посвящать его в свои подозрения в отношении барона.


Если спутник Розена из банье узнал его, доказательство было налицо, и на банкира можно было без лишних слов надеть железный абордаж...


Однако после нескольких дней караульной службы возле дома на Елисейских полях и банка на Вандомской площади освобожденный мужчина не смог обнаружить ничего полезного.


Ему сказали: “Вы обязательно увидите человека, которого знали в Кайенне, 883-й, которого мы хотим вернуть”, но каждое утро бывший нотариус приходил к Кардеку, которому неизменно заявлял: “Я не видел никого, вблизи или на расстоянии, похожего на Розена”.


Этот эксперимент, который он уже начал считать бесполезным, слегка смутил главу Полиции. Однако он не хотел расставаться с мыслью, что барон де Сен-Маглуар был кем угодно иным, как знаменитым мошенником, сбежавшим из банье. Если это было правдой, то Розен, должно быть, радикально преобразился.


Доктор Лемуан сказал Кардеку, что наука позволяет творить чудеса такого рода, и наблюдение за домом и банком терпеливо продолжалось.


Однажды, с целью ускорить ход событий, глава Полиции обратил внимание бывшего нотариуса именно на барона. “О, месье, ” ответил тот, - это определенно не он. У него на лице длинный шрам, который борода не совсем скрывает, а у Розена на лице не было раны”.


Это не доказательство, подумал Кардек. Впоследствии он вполне мог быть ранен...


Короче говоря, они маршировали на месте. Больше ничего не оставалось, как надеть траур по этому средству, на которое он возлагал такие большие надежды. Необходимо было найти что-то еще.


Тем не менее, чтобы успокоить свою совесть, Кардек воздержался от смены баньяра с его наблюдательного поста. Возможно, благодаря частым встречам с бароном бывший нотариус в конечном итоге обнаружил бы характерную черту физиономии или жест, которые заставили бы его узнать бывшего 883.


Эта надежда не оправдалась, но у Кардека не было причин сожалеть о своей настойчивости.


Однажды вечером, когда он был за ужином, кто-то подошел к нему и сказал, что какой-то мужчина просит срочно встретиться с ним в "Сюрте". Не тратя времени на то, чтобы доесть, полицейский судья побежал в свой кабинет. В прихожей он узнал своего часового и быстро пригласил его войти.


“У тебя есть новости?”


“Да, месье”.


“Вы узнали Розен?”


“Нет, месье”.


“Что же тогда?”


“Я поспешил прийти и рассказать вам because...it странно, что я увидел ...”


“Говори, быстро”, - нетерпеливо сказал Кардек.


“Я увидел выходящего из дома мужчину, похожего на английского букмекера. Я вижу его впервые с тех пор, как вы назначили меня на мой пост. Я последовал за ним. Он зашел в бар, где я слышал, как кто-то назвал его Робертсоном...”


“Робертсон?”


“Да, месье, они определенно называли его таким именем ... но это наверняка не его собственное. Его фамилия Робертсон не больше, чем он англичанин ...”


Пока освобожденный говорил, Кардек, обладавший превосходной памятью, попытался вспомнить, когда ему раньше встречалось это имя - и внезапно он вспомнил человека, ранее арестованного за драку и нападение на полицейского, который был освобожден благодаря вмешательству барона де Сен-Маглуара.


“В баре, - продолжил бывший нотариус, “ я смог на досуге осмотреть его ... и у меня больше нет никаких сомнений. Я видел этого человека в тюрьме”.


“А!” - сказал Кардек, явно заинтересованный.


“Я мог бы поговорить с ним, позволить ему узнать меня, но я счел благоразумным не делать этого ...”


“Ты был прав”.


“Кроме того, его очень легко опознать. Он точно такой же, каким я его видел…когда он был в Кайенне, работал механиком на катере администрации. Его зовут Бастьен, известный как Макарон...”


“Анархист?”


“Да. Это определенно он. Он сидел в банье за активное участие в пропаганде со стороны action...in Лиона, я думаю. Во всяком случае, его не было в Париже. У меня нет ни малейших сомнений, месье. Он сбежал из тюрьмы вскоре после Розена...”


В этот момент Кардек быстро установил связь между описанием Бастьена и тем, что дал хозяин таверны в Валенсии о человеке, которого он видел в компании Розена.


Указание нотариуса было бесценным. Оно тысячу раз оправдывало настойчивость Кардека в организации слежки. В голове главы Полиции забрезжил свет. Он чувствовал, что находится в пределах досягаемости своей цели.


Какой интерес мог быть у барона де Сен-Маглуара в общении с этим сбежавшим из Кайенны анархистом? Зачем же тогда он использовал свое влияние, когда псевдоангличанин по глупости дал себя арестовать за пьяную драку?


В мгновение ока Кардек собрал все эти факты воедино. Это продемонстрировало ему, что Сен-Маглуар был тем человеком, которого он искал.


Обрадованный, он назначил солидную награду подручному, который принес ему такую важную информацию.


Наконец-то! Они были недалеки от того, чтобы разоблачить Сен-Маглуара... но действовать нужно было осмотрительно, чтобы не насторожить барона. Они должны были нанести верный удар и заранее создать множество обстоятельств таким образом, чтобы смелый авантюрист был сбит с толку и пойман в ловушку.


Сразу же убедившись в этом важном открытии, глава SretRete отправился на встречу с начальником антропометрической службы. В его личном деле была только одна фотография Розена. Немедленно была сделана копия полного досье знаменитого мошенника. Глава полиции на досуге изучил его, но в отчете не было ничего, что явно соответствовало бы описанию барона де Сен-Маглуара. Если он действительно был на правильном пути, бандит хитро придумал свою новую личность...


О, если бы только можно было подвергнуть банкира скрупулезным измерениям доктора Бертильона, все могло бы сделать гигантский шаг вперед. Существуют определенные показатели и размеры лица и тела, которые ничто не может изменить ... но у барона определенно не было желания посещать антропометрическую службу. Независимо от того, насколько ловко было сделано предложение, он бы этого не сделал.


Однако, прочитав досье Розена, Кардек заметил, что в нем упоминается особый знак. На правой руке у главного мошенника была татуировка в виде Минервы в шлеме. Лицо богини было выведено синими чернилами, шлем - красными. Именно в дисциплинарных ротах авантюрист отдал часть своей кожи фантазии специалиста.


Каким образом я могу определить, носит ли барон де Сен-Маглуар это клеймо? Кардек задумался.


Невозможно было и подумать о том, чтобы спросить баронессу. В любом случае, бедная женщина была слишком больна, чтобы пытаться с ней заговорить. Олива Лаварденс, очевидно, была бы очень полезна в этом отношении, но баронесса уже некоторое время находилась в тревожном коматозном состоянии.


Поразмыслив, Кардеку пришла в голову идея.


Мадам де Сен-Лай хорошо знает барона, сказал он себе. Она, несомненно, в курсе действий клиента, для которого она, безусловно, нашла очаровательных временных компаньонок...


Глава Полиции быстро нацарапал несколько слов на листе почтовой бумаги, вложил его в конверт и позвонил.


Появился дежурный по офису. “Это письмо по указанному адресу, немедленно”, - сказал Кардек.


“Очень хорошо, месье шеф...”


Затем санитар дал Кардеку карточку, которую тот держал в руках.


“Отправьте его”.


Мгновение спустя доктор Лемуан пожал руку своему другу. “У меня новости”, - сказал он.


“Я тоже”, - ответил Кардек.


“О?”


“Я думаю, мы нашли своего человека”.


“Вы так в этом уверены?”


Глава Полиции быстро ввел доктора в курс только что описанных событий.


“Послушай, мой дорогой друг”, - сказал Лемуан, когда Кардек закончил. “Из всего, что ты мне только что рассказал, я запомнил только одно...”


“Что?”


“Открытие Макарона. Это провидение. Я пришел сюда именно для того, чтобы поговорить о нем ”.


“Нет!”


“Естественно, вы продвинулись дальше меня…Я не знал его имени ...”


“Или место его рождения”, - пошутил Кардек, пребывая в хорошем настроении от только что достигнутого успеха.”


“Шутник!” - сказал Лемуан, смеясь. “Ты знаешь, что произошло? Это экстравагантно. Я дам тебе тысячу догадок ...”


“Продолжай”.


“Мистер Робертсон влюблен в Оливу”.


“Черт возьми!”


“И я думаю, что человек, который, очевидно, знает банкира, мог бы, если мадам Лаварденс воспользуется ситуацией, дать нам какую-нибудь ценную информацию ...”


“Героические средства...”


“Олива - находчивая женщина. Ей наверняка удастся разговорить фальшивого англичанина ... но я не хотел ничего предпринимать до разговора с тобой ”.


“Это вежливо”.


“Что ж, мы сотрудничаем; ты - великий Маниту”.


“Что ж, великий Маниту приказывает вам подождать. Нет смысла навязывать бедной мадам Лаварденс флирт с этим Макароном, если я могу быть уверен, что у барона на правой руке была синяя Минерва с красным шлемом ...”


“Да ладно, старина, тебя это увлекает?”


“Почему бы и нет? Если у него есть знак, я больше не буду колебаться. Я арестую его. Он будет подвергнут ужасным мерам Бертильона ... и это сработает, поскольку я убежден, что тщательное измерение окажет нам поддержку. Чем больше я думаю об этом, тем больше убеждаюсь. Необходимо подвергнуть барона антропометрии, добровольно или нет...”


“Но знак?” Сказал Лемуан. “Значит, вы думаете, что он взял на себя труд изменить свое лицо, голос и жесты только для того, чтобы оставить этот искусственный след на своей коже?”


“Не всегда обо всем думаешь”.


“Я этого не отрицаю. Вы несколько раз демонстрировали мне, что самые умные преступники. Часто обречены на глупую ошибку — деталь, о которой подумал бы ребенок, — но, честно говоря, удалить татуировки в наши дни так просто с помощью процедуры доктора Варио с помощью электролиза13 ... несколько подкожных инъекций, небольшая боль, и знак, который долгое время считался несмываемым, уступает место легкому изменению кожи, почти незаметному белому пятну. Потребовался бы микроскоп, чтобы обнаружить исчезнувший рисунок.


“Вы должны знать, что многие женщины из высшего общества на мгновение поддались мании нанесения татуировок. Одно время это было своего рода истерией — потом мода прошла. ‘Это больше не модно, моя дорогая’. Затем было проведено исследование. Ученые нашли средство, которое с помощью кольдкрема если и не делает эпидермис этих безрассудных красавиц неповрежденным, то, по крайней мере, придает ему почти презентабельный вид.”


“Возможно, вы правы”, - вставил глава SretRete. Тем не менее, вы знаете мои принципы. Ничем не пренебрегайте. Итак, жду результатов моего исследования — и если наш человек избавился от знака ...”


“Ты расскажешь мне, и Олива получит разрешение сделать сердце зверя быстрее”.


“Согласен”.


“Тогда до скорой встречи, старина, и удачи”.


“Как вы можете видеть, бизнес продвигается вперед. Скоро увидимся”.


Не прошло и четверти часа после того, как доктор Лемуан покинул месье Кардека, мадам де Сен-Лай, она же Фифин, раскрасневшаяся и взволнованная, вошла в кабинет начальника уголовной полиции.


“Как видите, месье Шеф, - жеманно улыбнулась сводня, - я бежала всю дорогу”.


“Это очень любезно с вашей стороны, моя дорогая мадам”, - иронично сказал Кардек. “Садитесь. Я должен сообщить вам несколько неприятных вещей”.


“О?”


“Да, в течение некоторого времени вы не следили пристально за своей клиентурой”.


“Я! Могу заверить вас, что мой дом ...”


“Я очень хорошо информирован, ” улыбается глава Полиции, - И если вы продолжите, я буду вынужден попросить господина префекта закрыть это дело...”


“Это погубило бы меня! Милосердные небеса! Но…Мне не в чем себя упрекнуть...”


“Вы совершенно уверены?”


По сути, Кардек пытался запугать. Он был совершенно уверен, что на совести содержательницы борделя, как и у всех ее сверстников, должно быть не один грешок. Хотя наблюдение за борделями не входило строго в его компетенцию, он не мог не знать, что Фифин, уверенная во влиянии некоторых людей, которых она развлекала, довела свое ремесло до крайних пределов. Он сильно подозревал ее в том, что она сводила молодых девушек для респектабельных джентльменов, которые совершенно не уважали их.


Хитрая осведомительница была слишком умна, чтобы закон смог сунуть нос в ее закулисные дела; она принимала тысячи мер предосторожности, когда превышала допустимые полицией пределы, — но глава SretRete лгал, чтобы докопаться до истины.


“Вы совершенно уверены?” повторил он, сурово глядя на сводню, которая смотрела на него, поджав губы и дрожа, — и когда она не ответила, то ли потому, что была слишком взволнована, то ли потому, что сочла благоразумным хранить молчание, Кардек добавил: “Я должен сказать вам, что нашему снисхождению приходит конец. У вас больше нет никаких подсказок, кроме превосходного барона ...”


“Monsieur de Saint-Magloire?”


“То самое. Ты действительно умный, и с тобой приятно разговаривать...”


“Ну... он...”


“Он щедро платит, не так ли? Однако за деньги не всегда можно купить счастье. Есть определенные иммунитеты, которые для вас дороже банкнот ”.


“Я когда-нибудь тебе в чем-нибудь отказывала? Давай, представь мне доказательства. Тебе нужна информация. Продолжай.…Я готова ”. Файфайн сказала это с искренней настойчивостью. Она поддалась искушению предотвратить опасность, которую Кардек хитроумно позволил ей предположить.


“То, о чем я должен вас спросить, очень деликатно по своей природе”, - продолжил судья.


“О, между нами, зачем беспокоиться — здесь нет целомудренных ушей. Можно...”


Глава полиции остановил речь Фифин жестом руки. “Барон - один из ваших крупнейших клиентов...”


“С точки зрения денег - да.…для секса - нет. Ему достаточно прекрасной Рейвал”.


“Значит, он никогда...?”


“Никогда”.


“Жаль, что то, о чем я должен вас спросить, вы не можете получить от мадемуазель Рейваль”.


“Почему бы и нет?” - дерзко спросила Фифин. “Секретов не бывает, когда знаешь, как их добыть ... а я мало знаю Жермену”.


“Нет, я не могу просить тебя об этом”.


“То, что ты хочешь знать, так уж ужасно?”


“Ну, no...it относится к интимной детали личности барона”.


“О, если это все, то я знаю подробности. Тогда давай, говори! Иногда он принимает меня в своей гримерке, когда спешит. Со мной, знаете ли, это не считается. Как он говорит, у меня больше нет пола ... Я видела анатомию банкира. К тому же красивый мужчина...


“Я слушаю”.


“Что ж, моя дорогая мадам, это тривиальный вопрос, и я не знаю, почему я сделал так много обходных путей, чтобы добраться до него ... но мне нужно, чтобы вы были осторожны, и именно поэтому я принимаю так много мер предосторожности”.


“Нем, как карп”.


“В любом случае, неосторожность дорого тебе обойдется ... Ты помнишь, что я тебе только что сказал...


“Да, да”, - с тревогой сказала Фифайн. “Я обещаю тебе, что буду молчалива, как могила”.


“Тогда я скажу вам, что один из моих друзей пишет статью о татуировках в высшем обществе. Он документирует это, как может. Кто-то сказал ему, что у барона замечательная татуировка.”


“Барон! Не он!” - воскликнула сводня, щелкнув ногтем большого пальца по зубам.


“Ты уверен в этом?”


“Конечно, я!”


“У него ничего не было на руке?”


“Ничего, клянусь тебе”.


“Спасибо. Я благодарен тебе”.


“И это все?”


“Да”.


“Ты не очень требователен...”


“Да, это так ... потому что я не хочу, чтобы кто-нибудь знал, о чем мы здесь говорили”.


“Эта глупость ... Да ладно, я не ребенок ... До свидания, месье шеф. И больше никаких шалостей, как сейчас, ладно? Жизнь сегодня тяжелая ...”


“Просто будь осторожен — и, прежде всего, не пренебрегай префектурой. Я даю тебе хороший совет”.


“Я тебя слышу. Adieu...”


Фифин поспешила прочь, и вскоре шелест ее шелковых рубашек затих в длинном коридоре Тюрьмы.


Как только она ушла, Кардек взял открытку и быстро набросал несколько слов, адресованных Лемуану: Ты был прав, мой друг. Субъект практиковал вариотомию. Вы можете организовать то, о чем упомянули. Tibi. Кардек.


Глава Полиции лично отправился бросить карточку в ящик Торгового трибунала и отправился на долгую прогулку по набережной.


Во время прогулки он подумал: То, что предлагает Лемуан, может быть полезным, но я все еще думаю, что мы победим, когда скажет Бертильон.


Флирт В. Робертсона


Какими бы осторожными ни были шаги, предпринятые месье Кардеком и доктором Лемуаном, они, тем не менее, были обнаружены, по крайней мере частично, бароном де Сен-Маглуаром.


Банкир не знал, что эти два ужасных противника были так близки к цели, которую они преследовали; ему никогда не приходило в голову, что его могут арестовать в любой момент, но он знал, что в Кайенне были идентифицированы кости лодочника, убитого 883-м, и это открытие встревожило его.


На мгновение Сен-Маглуар задумался о возможности покинуть Париж, купить яхту и отправиться в долгое путешествие, но отказался от этого проекта. Прежде всего, Жермен Рейвал отказалась идти с ним, а он не хотел уезжать без женщины, в которую его все больше втягивало.


Этот влюбленный скептик, этот борец за жизнь, который в принципе исходил из того, что малейшая привязанность может оказаться для него фатальной, этот повеса, который до сих пор считал женщин игрушками, тем более горько упрекал себя за свое увлечение актрисой. Он часто пытался подавить эту страсть, но его твердая решимость всегда улетучивалась, как только он видел Жермен.


Он неоднократно называл себя слабоумным и ненормальным и говорил себе, что однажды девушка заставит его совершить какую-нибудь непоправимую глупость, но он не менее был рабом своей госпожи. Убийство Дюлака только разожгло его страсть. Кантатриса поступала с авантюристом, дерзким преступником, для которого жизни других людей значили так мало, что ей заблагорассудилось. Он был как собачонка у ее ног. Она унизила его, обманув со второсортным актером, и Розен смирился с этим, делая вид, что не знает об этом, чтобы не потерять своего кумира.


Он безумно тратил деньги, чтобы удовлетворить малейшие прихоти Жермен. Когда он предложил купить яхту, чтобы совершить великолепную экскурсию, певица не только наложила вето на это предложение, но и добилась того, что ее возлюбленный купил ей великолепное ювелирное изделие на деньги, которые он выделил на путешествие, которое, по его мнению, было спасением.


Однако, обладая складом ума, характерным для людей, которые всегда хотят смотреть на вещи благоприятно и тешат себя надеждой, чтобы не оплакивать реальность, барон был благодарен Жермен за отказ.


С моей стороны было бы глупо уйти, сказал он себе. Чего мне бояться, в конце концов? Они знают, что Розен не мертв, это понятно - но разве я не подлинный наследник баронов де Сен-Маглуар? Разве я не установил свою новую личность бесспорным образом? Почему я дрожу? Я все еще твердо стою на ногах, и пусть дьявол заберет меня, если когда-нибудь эти джентльмены, включая Кардека и Лемуана, достигнут своей цели...


И постепенно он успокоился...


Что касается Елены, то ему нечего было бояться, и его уверенность в этом отношении была настолько велика, что он больше не следил за действиями мадам Лаварден, приставленной к баронессе, как мы уже говорили, под именем Воклер.


Однако Гастон Розен был неправ, не присматривая за вдовой, поскольку в тот самый момент, когда он был наиболее спокоен по этому поводу, Олива готовила свою месть.


В соответствии с показаниями доктора Лемуана, компаньонка мадам де Сен-Маглуар поощряла мистера Робертсона ухаживать за ней. Фальшивый англичанин передвигался по воздуху.


Идиллия! С шикарной женщиной! Это изменило Бастьена, который до тех пор осмеливался гоняться за женщинами только с прейскурантами, от которых за луидор или два можно было получить гораздо больше удовольствия, чем за самые пылкие признания.


Бесстрашного пьяницу больше не видели в баре; он почти никогда не ходил на ипподромы — до такой степени, что знакомые Робертсона в один голос заявили, что он “сошел с ума”.


Олива испытывала инстинктивное отвращение всякий раз, когда этот мужчина приближался к ней, но она подавляла свое отвращение и разыгрывала перед ним роль кокетки; мало-помалу она вселяла в него надежду.


Хотя роль казалась болезненной для ее честной натуры, и даже несмотря на то, что ее лояльность пострадала при расставлении ловушки даже для жалкого бандита, она согласилась сыграть в комедии, чтобы завоевать доверие Бастьена. Она знала, что этот человек был в банье — Лемуан сказал ей об этом, — и она подумала, что это могло бы заставить его заговорить и выяснить у него, кто такой Розен, который усердно посещал дом Сен-Маглуар.


Олива часто подозревала, что барон может быть тем человеком, которого она ищет. Она никогда не делилась этим подозрением с Лемуаном, но постепенно оно укрепилось в ее сознании.


О, если Макарон проговорился правду в момент легкомыслия! Какой триумф! И окно Чарльза Лаварденса пожертвовало всем, чтобы добиться успеха в этом.


Она вспомнила неудачу, которую потерпела с магистратами, причастными к тому, что они упорно называли “несчастным случаем” в Бьюзвиль-Бреоте. Ее сочли маньячкой, отмахнулись от нее как от сумасшедшей — и она сказала себе, что ее радость удвоится, если она сможет наконец разоблачить Розена и передать его в руки правосудия. Во-первых, Чарльз Лаварденс будет отомщен, и это было единственной заботой Оливы; во-вторых, эти джентльмены из Гаврского суда получат жестокий урок за пренебрежительную манеру, с которой они отнеслись к ее официальному обвинению.


И молодая женщина с жаром бросилась на полицейскую работу; полностью отдалась этой грубой задаче, направляемая и поощряемая Лемуаном. Она стала амбициозной в своей идее мести, и, чтобы добиться результата, она была готова попробовать что угодно, отважиться на что угодно. Именно по этим причинам она согласилась флиртовать с Робертсоном.


Макарон думал, что его любят — и, приложив все усилия, он стал томным, внимательным, почти джентльменом.


Оф, если бы мадам Лаварденс знала, что влюбленный поклонник, мечту о котором она ласкала, был не кем иным, как убийцей ее мужа! Бастьен не стал бы долго откладывать искупление своего преступления. Боу, как она могла заподозрить, что у Розен был сообщник и что негодяй, о котором идет речь, был там, рядом с ней, несущий сентиментальную чушь?


Сентиментальный! Макарон стал чрезвычайно сентиментальным. Увидев Оливу, он покраснел, как девушка, деликатно взял тонкую руку вдовы в свою грубую дрожащую лапу и благоговейно поднес ее к губам.


Когда-то он усердно посещал театры, где ставились мелодрамы. Он был одним из восторженных уличных мальчишек в галерее и помнил, что часто видел подростков в главных ролях в комедиях и драмах. Он старался подражать им, в глубине души уверенный, что такое внимание покоряет женское сердце. Он был неотразимо забавен, когда пробормотал с плохим английским акцентом, который считал своим долгом поддерживать: “О, моя дорогая, твоя красота наполняет радостью мое маленькое сердечко ...”


Однако бывшему беспризорнику из предместья было трудно всегда оставаться спокойным и корректным, и им часто овладевало безумное желание пойти дальше, заключить объект своего вожделения в объятия и впиться в ее губы искренним поцелуем — одним из тех “настоящих парижских поцелуев”, как он их называл.


Однажды он попытался провести подобную демонстрацию, но Олива холодно остановила его суровым взглядом.


“Шокирует! Мистер Робертсон. Я честная женщина...”


“Да, да, миледи ... но любовь заставляет мою кровь кипеть ... и я прошу у вас прощения за внезапный порыв...”


Что, по мнению Макарона, переводится как: Зут! Шлюха немного ханжа!


Однако вместо того, чтобы оттолкнуть его, сопротивление, с которым он столкнулся, сделало его еще более влюбчивым. Он вспомнил, что в Театре Селестен в Лионе он видел, как влюбленные таким образом сохраняли вежливую сдержанность до того дня, когда, переполненные страстью, они бросились в объятия друг друга, отчаянно бормоча: “Я люблю тебя! Я люблю тебя!” И Бастьен всем сердцем стремился к этому восхитительному забвению, которое, на его вкус, наступило недостаточно скоро.


Олива хитроумно вывела из себя своего поклонника. Она хотела довести его до того момента, когда делаются откровения, чтобы расспросить о его прошлом и выяснить, как он познакомился с бароном де Сен-Маглуаром. Она надеялась, что он, принадлежащий исключительно ей, даст ей ключ к тайне, и ждала возможности заставить его выдать себя, заставить его сбросить маску, которую он упорно поддерживал, — и чтобы прийти к этой развязке, она одаривала галантного кавалера многозначительными взглядами, вздохами, от которых у него учащенно билось сердце, и рукопожатиями, от которых у него загорелась голова.


В таких перестрелках проходили дни.


Макарон, безумно влюбленный, больше не мог контролировать себя. В присутствии Оливы он больше не был сам себе хозяином. Его лицо просветлело; глаза засияли; флегматичный Робертсон постепенно растаял, уступив место вспыльчивому парижанину, предприимчивому и смелому, который нападает на сердце с такой же яростью, с какой он штурмует баррикаду.


Вдова Лаварденс внимательно следила за этим превращением. Наконец, когда она решила, что время пришло, она решила применить более решительные средства. Под предлогом сильной головной боли она заперлась в своей комнате, и мистер Робертсон получил разрешение прийти и узнать новости о своей “возлюбленной”.


Она приняла его в вызывающем виде неполной одежды, небрежно развалившись в кресле.


Олива согласилась зайти так далеко не без борьбы со своими интимными чувствами. Не раз она испытывала почти непреодолимое отвращение, позволяя мужчине, вид которого приводил ее в ужас, так близко ухаживать за собой. Она часто думала, что эта задача ей не по силам. Ее скромность была оскорблена тем, что она таким образом потакала желаниям бывшего заключенного — но в моменты слабости ей казалось, что она слышит голос Чарльза, говорящий ей: “Отомсти за меня, любовь моя. Все средства хороши, чтобы наказать трусливого бандита, который разлучил нас. Нет ничего постыдного в выполнении благородной задачи ...”


Наконец, она преодолела свое отвращение, подавила угрызения совести, отреклась от своей скромности и вооружилась мужеством для решающего боя. Внешне томная и влюбчивая, она ждала Бастьена, твердо решив заставить его потерять голову.


Когда он вошел, она протянула ему руку и сказала жалобным голосом: “Это ты, мой друг. Спасибо, что пришел. Я рад тебя видеть”.


Бастьен, который не был готов к такому приему, полностью потерял самообладание. Его сердце учащенно забилось, кровь прилила к лицу.


Олива была очаровательна. Матовая бледность ее лица подчеркивала блеск ее глаз; ее великолепная шея вызывающе виднелась в прорехе халата, а ее круглые руки с перламутровым отливом были обнажены под кружевами коротких рукавов, обрезанных по локоть.


Не нужно было так много усилий, чтобы привести Макарона в замешательство.


Прощай жесткие рамки британской букмекерской конторы. Прощай английский акцент...


Он бросился к молодой женщине, упал рядом с ней на колени, приподнял кружево на руке, которую держал в руках, и чистым бельвильским тоном пробормотал: “О, как вы добры. Воистину,…Я сплю...Я сплю...”


Говоря это, он покрывал быстрыми поцелуями атласную кожу прелестной руки женщины...


Олива позволила ему это сделать.


Она жестоко страдала; поцелуи мужчины обжигали ее, как раскаленное железо ... но боль уменьшалась от мысли, что она отомстит за Чарльза.


Ободренный этим первым успехом, Бастьен счел момент подходящим для решающего штурма ... но прежде чем он успел подняться, Олива была на ногах.


Если Макарон, увлеченный ситуацией, опьяненный женским парфюмом, возбужденный видом великолепного создания, которое он считал уже своим, больше не обладал свободой воли, Олива, напротив, была полностью хозяйкой самой себя и твердо решила остановиться, если он превысит определенные пределы.


“Нет”, - мягко сказала она. “Позже, мистер Робертсон.…когда я стану вашей женой...”


“Позже! Позже!” Повторил Макарон. “Почему не прямо сейчас? Я люблю тебя…Я обожаю тебя, видишь ли ... оф, я никогда не буду ждать так долго, чтобы доказать тебе, что я люблю тебя...”


“ Тсс! ” холодно вмешалась мадам Лаварден, энергично отталкивая Бастьена. Он отступил на несколько шагов назад, пошатываясь и ворча: “Черт возьми! Что за хватка!” Он холодно продолжил: “Почему ТСС! Никогда в жизни ... не приходи! on...it это неразумно… Я люблю тебя, говорю тебе ... Я сумасшедший ... и...”


“Я позвоню и вышвырну тебя, если ты будешь продолжать — и все будет кончено... кончено!”


Эти слова произвели эффект холодного душа на череп Бастьена.


Удрученный, с безвольно опущенными руками и влажными глазами, он, заикаясь, пробормотал: “Нет ... Я умоляю тебя ... прекрасное дитя...…Я буду good...as золотым ...”


“Хорошо. Послушайте, сядьте сюда, лицом ко мне, и давайте поговорим, мистер Робертсон...”


“Совершенно верно, - ответил Макарон, - джаспиноны...”


“Что?” Злобно спросила Олива.


“Не расстраивайся”, - пробормотал анархист. “Это argot...it вырвалось...”


“Злодейские выражения! Откуда вы знаете арго, мистер Робертсон, и почему вы сейчас говорите по-французски без акцента ... или, скорее, с акцентом уроженцев Парижа?”


“Я расскажу" you...it потому что…Я англичанин, хотя и не англичанин ... то есть мои родители были англичанами, но я родился здесь. Когда я был совсем маленьким, я уехал в Англию ... но иногда у меня акцент одной страны, иногда другой ...”


“Да, я понимаю”, - сказала мадам Лаварденс. “Это очень странно...”


“Не так ли”, - парировал Макарон. И добавил про себя: Какая оплошность, император! К счастью, тарталетка не слишком умная.


“Да, такое иногда случается. Когда-то я знал иностранца, который часто возвращался к акценту своей родной страны ...”


“Конечно, конечно...” - заикаясь, пробормотал Бастьен. “И тебе это не неприятно?” - спросил он, напустив на себя храбрый вид.


“Наоборот. Я рад, что мы соотечественники...”


“О! Тогда я рад, потому что боялся ...”


“От чего?”


“Ну, я думал, что ... что вы позволили англичанину...”


“Я бы с гораздо большей радостью предоставил это французу”.


“Это мило...”


“А теперь давайте поговорим, мистер Робертсон, потому что мне нужно сказать вам несколько серьезных вещей. Вы любите меня, не так ли?”


“Ты можешь спросить?”


“Со своей стороны, я признаюсь, что ты мне небезразличен”.


“Только это?”


“Не вынуждайте меня делать признание в ущерб моей скромности. Мы, женщины...”


“Да, да ... понял... не продолжай ... намеки понятны...”


“Итак, нам нужно подумать о браке...


“Насчет ... супружества ... да, конечно. О, мне никогда не наскучит такая маленькая женушка, как ты ...”


“Хорошо, но брак — дело серьезное”.


“Sure...it это цепь... что...”


“Семья без банье". fortune...is банье.


Бастьен вздрогнул и внезапно побледнел.


“В чем дело?” Спросила Олива.


“Со мной ... ничего ... ничего ... ну ... когда я услышал, как ты говоришь о ... браке…Я был сбит с толку balance...everything...it это волнение ...”


Олива получила прямое попадание. Как мы уже говорили, она узнала от Лемуана, что Робертсон, он же Макарон, отбывал срок в Кайенне, и именно с этим намерением она вставила в разговор слово “банье”, но Бастьен не смог уловить истинного значения этого слова.


Он взял себя в руки и добродушно продолжил. “Женитьба, банье? Это зависит. Когда человек по-настоящему влюблен ... как мы ...”


“Да, мистер Робертсон, вы правы ... но любовь не длится вечно ... и чтобы семья была прочной, в ней обязательно должны быть деньги ...”


“Да, да…Я понимаю...”


“Что касается меня, то у меня нет состояния ...”


“Увы...”


“А я люблю роскошь...”


“Я тоже...”


“Теперь, роскошь ... с тем положением, которое у тебя есть...”


“Это правда. Хотя я зарабатываю себе на жизнь...”


“Это не меняет того факта, что ваше положение ненадежно”.


“Предварительно ... да, конечно”.


“Я выйду замуж только за мужчину, способного обеспечить меня одеждой, jewels...my амбиции не заходят так далеко, чтобы требовать дом, лошадей и экипажи...”


“Слава богу!” - вздохнул Бастьен.


“Но я хотел бы по крайней мере..., чтобы каша не остывала, как говорят, бюджет в размере двенадцати тысяч франков...”


“Черт возьми!”


“Это всего лишь тысяча франков в месяц. Если ты не можешь мне их дать, лучше разорвать нашу ... связь ... прямо сейчас. Какой смысл в дальнейших страданиях?”


“А что, если я скажу тебе, что могу дать тебе их — тысячу пуль?”


“Увы, я полагаю, что вы питаете иллюзию”.


“Иллюзия? О, нет! Вовсе нет. Говорю вам, они у меня будут. Двенадцать тысяч в год ... значит,…давайте посмотрим...”


“Это составляет капитал в четыреста тысяч франков под три процента”.


“У тебя хорошая арифметика”.


“К сожалению, слишком хорошо, поскольку я демонстрирую невозможность счастья, которое мы обещали себе”.


“Подожди ... Я могу достать их ...”


“Ты?”


“Совершенно верно. С сотней тысяч франков, удачно вложенных на бирже ... да, конечно ... Босс готов к перевороту ...”


“Кто здесь главный?”


Макарон колебался ровно столько, чтобы остановить имя, которое сорвалось с его губ.


Олива наклонилась к нему, внешне бесстрастная, но охваченная явным беспокойством. Неужели она наконец-то узнает? Неужели она вот-вот убедится, что ее подозрения обоснованны? Прозвучит ли имя бандита, которое она хотела услышать, из уст Робертсона?


Но он не проговорился об имени. “Мсье ле барон де Сен-Маглуар, конечно”, - сказал он. “Он ни в чем мне не отказывает.


“Ха-ха!” - воскликнула мадам Лаварденс.


“Ха-ха!” - повторила псевдо-Робертсон, задетая сомнением, которое, казалось, выражала она. “Раз я тебе так говорю, это несомненно. Бастьен никогда не лжет”.


“Тебя зовут Бастьен?”


“Да, это мое имя. Бастьен Робертсон”.


“Красивое имя. Бастьен…Бастьен...”


В тот момент Бастьен подумал о более тонкой игре; он хотел подсластить пилюлю для вдовы, вселить в нее уверенность, дать ей уверенность в том, что брак может быть заключен. Он надеялся ослепить ее идеей обладания роскошью, о которой она мечтала ... и он пообещал себе сбежать по английскому обычаю, прежде чем предстать перед мэром; предоставление его свидетельства о рождении, безусловно, стало бы препятствием для церемонии бракосочетания.


“Вы увидите”, - сказал он. “Я говорю вам, что месье де Сен-Маглуар одолжит мне сто тысяч пуль”.


“Я повторяю, ” сказала Олива, “ что сейчас ты теряешь голову. Подумай: сто тысяч франков — это большие деньги”.


“Барон раскошелится. Я оказывал ему услуги, черт возьми”.


“Да, я знаю — в Англии”.


“В Англии и других местах”.


“Значит, вы давно его знаете?”


“Некоторые ... и он не всегда был богат. Мы были друзьями…когда он был беден ... там, в Америке ...”


Резкий звон оборвал диалог как раз в тот момент, когда Макарон запутался, и Олива подумала, что наконец-то ухватилась за ниточку, которая приведет ее к истине...


У нее уже было четкое убеждение, что барон де Сен-Маглуар был компаньоном Бастьена в Гвиане — но был ли он тем человеком, которого она хотела предать правосудию? Она пообещала себе, что еще раз воспользуется преимуществом, которое только что получила над своим поклонником, и возобновит разговор позже.


“Баронесса зовет меня”, - сказала она. “Мы поговорим об этом в другой раз" time...Mr. Робертсон.


Бастьен встал, совершенно ошеломленный, опьяненный ароматом комнаты и кокетливым отношением Оливы, от взгляда которой у него по коже пробежали мурашки. Он поцеловал очаровательную ручку, которую она любовно протянула ему.


“Скоро”, - сказал он, выходя из комнаты в сопровождении мадам Лаварденс. “И я получу сто тысяч франков, можешь на это рассчитывать ... барон раскошелится ... и с этим капиталом я скоро заработаю то, что нам нужно ...”


Олива вошла в квартиру баронессы.


Однако, когда Бастьен выходил из дома, он встретил входившую Розен.


“Откуда ты взялся?” - спросил Гастон, оглядывая своего послушника с головы до ног.


“Я ... я ... пришел поговорить с тобой, босс...”


“И для этого ты поднялся наверх?”


“Yes...no...”


Сен-Маглуар нервно взял Робертсона за запястье. “ Бастьен, ” сказал он приглушенным голосом, - ты слишком часто приходишь сюда в последнее время. Я знаю.…Я заметил…твое усердие по отношению к мадам Воклер ...”


“Ну и что? Я имею полное право ... ты сам влюблен ...”


Розен затащил Макарона в свой кабинет и тщательно закрыл дверь. “Послушай”, - строго сказал он. “Я понимаю, что ты хочешь развлечься ... но есть игрушки, к которым я запрещаю тебе прикасаться ...”


“Невозможно”, - сказал Бастьен с оттенком насмешки. “Я ... который рассчитывал выманить у тебя крупную сумму ...”


“Что?”


“Да, дело в том, чтобы сделать себе приданое”.


“Приданое? Ты женишься? На мадам Воклер?”


“Ну и что? Разве это запрещено?”


У Гастона возникло желание схватить своего сообщника за горло и задушить его. Обладая острым умом, он понимал опасность, заключавшуюся в том, чтобы позволить Макарону продолжать свои маневры в отношении вдовы. Он не мог уволить мадам Воклер, которую баронесса очень любила. Приведем условие Елены, что увольнение вызвало бы скандал, но в настоящее время ему приходилось избегать всего, что могло бы скомпрометировать, а флирт Макарона был чрезвычайно опасным. Мадам Воклер, подосланная Лемуаном, могла бы однажды разговорить имбецила, когда он был пьян...


Все эти мысли пришли в голову Розен в мгновение ока.


“Хорошо, - сказал он Бастьену, “ Но сейчас неподходящее время. Элена больна ... ей нужен преданный уход мадам Воклер. Тебе придется подождать. Я понимаю, куда ты хочешь попасть ... этот брак ... ”


“Обман, конечно!”


“Это твое дело ... но прими это как прочитанное, что если ты ступишь сюда в течение месяца, то пожалеешь об этом ...”


“ Угрозы? ” прорычал анархист.


“Советов нет. Ты прекрасно знаешь, что в префектуре проявляют большой интерес к Розену. Они расследуют побеги, которые совпали с моими ...”


“Черт возьми!” - пробормотал Макарон.


“Лично я неузнаваем, но тебя легко поймать. Ты хочешь снова оказаться на свободе?”


“О, нет! Что же мне тогда делать?”


“Что ж, старина, ” сказал Розен, смягчая голос, “ тебе не мешало бы съездить на месяц-другой в Лондон ... там туманно. После этого ты можешь возобновить свою маленькую любовную интрижку, если будет возможность ...”


Хотя эти слова были произнесены спокойным тоном, они, тем не менее, прозвучали властно.


“Это правда”, - заявил Бастьен, к которому после ссоры с Гастоном вернулось все самообладание и который теперь вспомнил неосторожные слова, вырвавшиеся у него в присутствии Оливы. “Твой совет хорош ... но послушай…жизнь в Лондоне дорогая, а я на мели...”


Барон открыл кассовый ящик, достал оттуда несколько тысячефранковых банкнот и протянул их Макарону. “С этим, - сказал он, - ты не умрешь с голоду”.


“Конечно”, - радостно сказал псевдо-Робертсон. “Сегодня вечером я сбегу. Скоро увидимся, старый друг...Я напишу тебе...”


“Да, но банальные письма, конечно?”


“Не бойся — я буду осторожен ... а потом, если случайно станет жарко ... спи спокойно; я не доносчик”.


“В данный момент, ” озабоченно пробормотал барон, “ я бы предпочел видеть тебя вон там. Однажды ты уже почти все разрушил ...”


“Да— драка с полицейским ... но с этого момента я буду держать ухо востро, мой старый друг. Дай мне добро, когда я смогу вернуться ...”


“Да...до свидания...”


В тот же вечер Робертсон уехал в Лондон.


Макарон был немного расстроен тем, что ему пришлось покинуть прекрасную мадам Воклер как раз в тот момент, когда он думал, что наконец-то тронул ее сердце, в тот самый момент, когда он вообразил, что она больше ни в чем ему не откажет ... но приказ Розена был формальным; не было никаких возни с ужасным Боссом, и Бастьен также принял во внимание тот факт, что в его собственных интересах играть в мяч.


Бах! сказал он себе в утешение, скоро пройдет два месяца. У меня есть деньги, чтобы обезболить себя, и когда я вернусь, мы возобновим нападение на прекрасную вдову!


Он намеревался написать Оливе из Лондона, сообщить ей, что срочные дела вынудили его совершить поездку и что он поехал только для того, чтобы собрать крупную сумму, необходимую для их брака.


Олива, рассказывая доктору Лемуану о прерванном разговоре, который у нее был с Бастьеном, сказала ему, как она разочарована.


“Не бери в голову, мой дорогой друг”, - ответил доктор. “То, что ты узнал, очень полезно для нас ... и я благодарю тебя за то, что ты согласился сыграть эту роль ...”


“Чтобы отомстить за Чарльза, - заявила вдова, - я говорила вам, что сделаю невозможное ... Я даже чувствую, что у меня хватит сил придушить этого Розена собственноручно, если мне когда-нибудь посчастливится держать его в своих руках”.


Мадам Лаварденс сохранила при себе убежденность, которую приобрела, заставляя Макарон говорить. Она не знала, что у господ Лемуана и Кардека уже были сильные подозрения относительно истинной личности Сен-Маглуара.


“Терпение, терпение”, - сказал доктор. “Час наказания приближается. Скоро мы доберемся до бандита”.


“Да услышит вас Бог, доктор!”


VI. Радий


Весь Париж знал, что мадам де Сен-Маглуар была больна, ей угрожала смертельная опасность, ее медленно убивала неизвестная, непостижимая болезнь, которую не понимали князья науки.


Взбешенный тем, что ему не удалось подтвердить свой диагноз, доктор Авигдор, который был очень светским человеком и много общался, без колебаний повторял повсюду, что доктор Доминик знал о том, о чем говорил, не больше, чем доктор Лемуан, и что склеродермия не имела никакого отношения к этому случаю.


Таким образом, по собственному признанию одного из врачей-консультантов, они оказались свидетелями таинственного, почти сверхъестественного случая, бросающего вызов всем возможностям науки и искусства. Авигдор больше не осмеливался рисковать гипотезой о лихорадке денге.


В салонах, клубах, редакциях, на бирже и в парламенте больше никто не говорил ни о чем, кроме болезни баронессы. Медицинские журналы бесконечно обсуждали это, выдвигая самые абсурдные предположения — вопрос о том, чтобы позволить своим редакторам продемонстрировать эрудицию. Ежедневные газеты ограничивались публикацией ежедневных отчетов о состоянии здоровья, все более пессимистичных, поскольку симптомы не переставали ухудшаться. Это было событие дня: событие, носившее одновременно политический, медицинский и социальный характер.


В то же время в самых разных кругах люди не уставали восхвалять барона де Сен-Маглуара, чья любовная преданность уже стала сентиментальной легендой, и на чью скорбь, как говорили, больно смотреть.


“Какой у вас муж, моя дорогая мадам, и какое нежное сердце!”


“Эти негодяи, мужчины, заставляют чувствовать себя лучше!”


Однако несколько злых языков, принадлежащих неисправимым скептикам или врагам Сен-Маглуара, прошептали в темных углах зловещее слово “яд”, приправленное сарказмом.


Это подозрение пришло в голову Лемуану в самом начале, как только он замешкался. Разве Гастон Розен не был способен на все? Итак, ученые начали внимательно следить за приходами и уходами барона, отслеживая малейший его жест, когда он постоянно приходил узнать новости об Элене, подходил к ее кровати и когда садился рядом с ней.


Когда Лемуан не следил за собой, эту ответственность брал на себя доктор Оливье Мартин или достойная мадам Лаварденс, которая сидела с умирающей женщиной почти каждую ночь.


Олива обладала невероятной энергией и выносливостью; эти длительные периоды бессонницы и постоянной усталости, казалось, никак не повлияли на ее хрупкое тело, обладавшее силой и гибкостью чистого металла. Цвет ее лица всегда был таким же свежим, губы такими же розовыми, а улыбка такой же пьянящей.


Если бы сердце Лемуана не сжимала ужасная тревога, он не преминул бы отметить эту прекрасную доблесть, а поскольку он обычно был склонен к остроумию, он, вероятно, заметил бы, что вдовство и жажда мести скорее подходят Оливе Лаварденс.


Правда в том, что хорошенькая вдова не осталась равнодушной к сдержанному и робкому вниманию, которое оказывал ей в перерывах между лечениями доктор Мартин, который, даже не осознавая этого, был поражен молнией, увидев ее в первый раз. Серьезная, но глубокая страсть постепенно разгорелась, несмотря на печальность ситуации, между двумя индивидуумами, обоими молодыми и одинаково соблазнительными.


Она обожала своего мужа, за смерть которого должна была отомстить, и посвятила себя телом и душой делу правосудия, но невозможно, когда тебе двадцать один год, когда ты очарователен и знаешь это, вечно носить траур по своей любви.


Возможно, в основе преданности Оливы Лаварденс, в глубине души, лежало некое нераскрытое желание оказаться в обществе доктора Мартина, жить в его атмосфере, вдыхать его дыхание, касаться его руки и показывать себя ему в сочувствующей роли Сестры Милосердия.


Этот бурный роман не помешал Мартину и Оливе внимательно наблюдать за бароном. Со своей стороны, у Лемуана была хорошая охрана, но он никогда не замечал ничего подозрительного, не больше, чем его друзья. Позиция Сен-Маглуара всегда была абсолютно правильной. Это был муж, погруженный в горе до такой степени, что потерял голову, больше не зная, что делать и кого просить, чтобы спасти свою обожаемую жену. Более того, он никогда не прикасался к Елене, за исключением того, что нежно брал ее исхудавшие руки и покрывал их поцелуями; он никогда не прикасался к ее лекарствам, не говоря уже о том, чтобы пытаться вводить их самостоятельно.


Если он пытался отравить свою жену, втайне сказал себе Лемуан, это могло быть сделано только один раз, в самом начале, одним махом ... но что это за яд, медленный и кумулятивный эффект которого мог действовать таким образом при однократном приеме? И все же, должно быть, так оно и есть, потому что мы не теряем его из виду, и я уверен, что он не смог сделать это снова. Он не смог бы, даже если бы захотел; за ним сейчас слишком пристально наблюдают. Следовательно, мы идем по ложному следу!


Мы знаем, что в конце концов, все больше сбитый с толку и больше не верящий в собственные знания, Лемуан в конце концов впал в уныние. Именно тогда, выйдя из консультации, которую он организовал сам, которая ничего ему не сказала и даже позволила что-либо увидеть, Мартин случайно, возможно, даже не придавая значения предположительному намеку, упомянул о сходстве между случаем мадам де Сен-Маглуар и усиленным и обобщенным воздействием рентгеновских лучей.


У него словно пелена внезапно упала с глаз!


Он почувствовал, что на этот раз, раз и навсегда, он, должно быть, нашел ключ к неразрешимой загадке — и, не теряя ни минуты, побежал на набережную Орфевр.


“Нам нужно, ” сказал он главе полиции после того, как нетерпеливо и сердито рассказал ему о своем открытии, “ произвести обыск в личных апартаментах бандита. Мы найдем катушку, трубку Крукса, весь адский аппарат убийства, который установлен там, теперь я уверен, за стеной. Тогда мы поймаем его, поскольку у нас будут доказательства, видимые и осязаемые, важнейшие улики ... Мы поймаем его с поличным ”.


Кардека, однако, не тронули эти стремительные возражения. На его лице появилось раздраженное выражение, какое бывает у избалованного ребенка, который хочет, чтобы ему подарили луну.


“Мой бедный друг, ” сказал он, наконец, когда Лемуан, совершенно запыхавшийся, истекающий слюной и аргументами, позволил себе упасть в кресло, дрожа, “ страсть уводит тебя прочь. Как, по-вашему, мы проведем обыск в отеле Saint-Magloire? Под каким предлогом? На основании каких доказательств? Нам понадобится ордер, не забывайте — законный ордер. Кто подпишет этот ордер? Кто возьмет на себя ответственность? Как он вообще будет составлен — по какой формуле, с какой целью?”


“Но есть подозрение в убийстве ...!” - в ярости воскликнул Лемуан.


“Сейчас, сейчас…давайте не будем увлекаться. Есть ли явный донос, улика или правдоподобная информация? Нет, нет. Так что давайте больше не будем это обсуждать.”


В ответ на протестующий жест Лемуана Кардек продолжил: “Я знаю, что вы могли бы сами подать жалобу, взять на себя бремя и риск доноса - но, откровенно говоря, верите ли вы, что это имело бы какой-либо результат, кроме как скомпрометировать вас и погубить навсегда? Несмотря на горячее желание министра добиться прогресса, чего бы это ни стоило, он не осмелился бы одобрить такой поиск. Итак, ни в Министерстве, ни во Дворце никто не захотел бы продолжать. Никто не стал бы тебя слушать. После неудачного дела со вскрытием Дюлака ты и так в тени. Одного раза достаточно, дважды было бы слишком. Люди сказали бы, что ты приносишь несчастье и что вокруг тебя дует ветер ошибок и злоключений. Ты был бы на ушах.”


Несмотря на свое волнение, Лемуан почувствовал силу аргументации судьи. За последние несколько месяцев он уже слишком часто смутно отдавал себе отчет в том, что служители закона не простят ему того, что он завел их в тупик. Возможно, они, как и он, думали, что барон де Сен-Маглуар был отъявленным мошенником, авантюристом самого опасного толка, от которого было бы полезно избавиться, но они любой ценой не хотели слышать ”истории" на этот счет — а Лемуан прослыл человеком, у которого были “истории”, и чьи “истории” оборачивались плохо, приводя в замешательство тех, у кого хватило неосторожности или недальновидности ввязаться в это дело.


Поэтому было приказано держать его в стороне.


“Я заставлю их действовать!” - воскликнул он. “Да, я заставлю их действовать! Правительство боится прессы — что ж, я все расскажу газетам. Им придется переехать, когда разразится публичный скандал.”


“Вы что, совсем спятили?” - ответил глава полиции. “Вы говорите о газетах! Где газета, которая напечатает три строчки против Сен-Маглуара?" Разве вся пресса, которую он наводняет своей роскошной рекламой и связывает с деловыми делами ИГ, не предана ему целиком? Нет ни одной газеты, ни от какой партии, которая не считалась бы с его пресс-релизами, рекламой, опционами на участие, не говоря уже о дружеских отношениях, которые он наладил с боссами главных редакторов, чтобы свести концы с концами. Как следствие, нет ни одной газеты, ни одного журналиста, достаточно независимого, чтобы взяться за него. Никто не осмелится быть неприятным этому очаровательному человеку, который достаточно силен, чтобы потопить любого, кто достаточно неосторожен, чтобы напасть на него. Вы не думаете о последствиях — их достаточно, чтобы заткнуть рты самым смелым.


“Вы найдете только, если принять ваше обвинение, даже задокументированное, темных шантажистов и изворотливых финансистов, которые надеются получить плату за свое молчание — которые все равно не продвинутся дальше, потому что у этого человека большие руки и тонкий глаз. Вы преуспеете только в том, что дискредитируете себя и потратите порох на воробьев, ничего не добившись. Никто не поверит вашему роману. Они припишут тебе неблаговидные мотивы — ты будешь злодеем. По крайней мере, ты сойдешь за сумасшедшего, страдающего манией преследования.


“Пресса! Газеты! Вы отстали от времени”.


Глава полиции поднялся на ноги. Он направился к Лемуану, который был буквально ошеломлен этой лавиной здравых аргументов. Доктор был слишком парижанином, слишком много “знал”, чтобы не оценить их превосходство и диапазон.


“Кроме того, ” продолжил Кардек тоном, пронизанным сочувствием к глубокому горю своего друга, - есть кое-что еще. Давайте поговорим быстро и по существу.


“Давайте предположим, что при содействии прессы или без нее — возможность, бессмысленность которой я только что продемонстрировал, — вам удалось сообщить о своем обвинительном приговоре префекту полиции или прокурору и даже министру внутренних дел и президенту Совета. Разве я не великодушен? Идя еще дальше, я предположу, что был получен законный ордер на обыск, и что отель "Сен-Маглуар" обыскан от подвалов до чердаков, и что мы обнаружили в комнате по соседству с "бедной баронессой" рентгенографическую установку ... как бы мы продвинулись дальше? Разве не вполне объяснимо, что у человека дома должно быть такое устройство? Это, если я не ошибаюсь, не запрещено никаким законом или полицейским постановлением. У вас самих есть — не отрицайте этого, ибо я это видел - все необходимое для рентгенографии...”


Лемуан попытался заговорить, но судья заставил его замолчать. “Подождите секунду”, - сказал он. “Я не закончил. Позвольте мне задать вам один вопрос. Искренне, между нами, вы верите, что рентгеновские лучи могут вызвать те ужасные эффекты, которые вы мне описали?”


“Да”, - ответил Лемуан. “Я верю в это. Я даже уверен в этом — при условии, что у человека есть достаточно мощный аппарат”.


“Есть ли прецеденты?”


“При такой степени интенсивности, конечно, нет — но есть множество отдельных случаев, менее серьезных и локализованных, которые позволяют мне, рассуждая по аналогии, сделать вывод с почти уверенностью ...”


“Да, я понимаю: больше индукции, больше теории ... все ученые хотят разобраться в вопросе о том, могут ли рентгеновские лучи оказывать ужасный эффект. Что ж, мой бедный друг, мы еще не закончили! Это было бы повторением отравления Дюлака: все еще неясно — с отягчающим обстоятельством, что в случае с Дюлаком у Оливье Мартена были некоторые научные предположения, некоторые экспериментальные вероятности, которые можно было бы бросить на чашу весов, в то время как на этот раз мы барахтаемся в сфере чистой гипотезы.


“У вас нет ни малейших иллюзий, которыми вы могли бы тешить себя. Даже если — что я считаю невероятным, если не невозможным, — закон зайдет за вами так далеко, вы можете быть уверены, что, как вы и думали, поскольку ваши предчувствия подтвердились фактами, вы были в поле зрения цели, большой приз ускользнет у нас из рук.


“Вы хотите, чтобы я сказал вам, что я думаю? Что ж, закон был бы не совсем неправ. Не протестуйте! Выслушайте меня. Я очень люблю тебя, Лемуан, как ты знаешь; я считаю тебя не только самым честным человеком на земле и лучшим другом, но и выдающимся ученым, и я преклоняюсь перед твоим гением. Но в данном случае, я боюсь, что предвзятые идеи могли вызвать у вас галлюцинации.


“Что бы вы ни говорили, я не могу признать, что рентгеновские лучи — которые, я знаю, иногда обжигают руки операторов, когда они слишком долго подвергаются воздействию их излучения на близком расстоянии — способны, даже умноженные в сто или тысячу раз, убить кого-либо в таких условиях. Значит, рентгеновские лучи проникают сквозь стены?”


“Конечно”, - парировал Лемуан, думая, что наконец-то нашел брешь в броне своего собеседника. “Конечно! Эти лучи проходят сквозь все тела с большей или меньшей легкостью, как если бы они были стеклянными. Толщина экрана может быть препятствием, но это не непреодолимое препятствие. Есть даже некоторые вещества, которые вообще не оказывают сопротивления ...”


“Хорошо, - сказал глава Полиции, “ я понимаю ... строго говоря, вы, возможно, правы ... но в данном случае недостаточно быть правым; необходимо убедить других в вашей правоте. Ваша теория далека от того, чтобы быть догматом научной веры, одной из тех сокрушительных истин, которые авторитетно навязываются каждому, она представляет собой парадокс, для которого необходимо начать с предоставления экспериментальных и демонстративных доказательств, и который вызовет всеобщее недоверие.


“Мы вернемся к полемике, противоречивым доказательствам, всем бесплодным спорам юридической медицины. Мы никогда не выберемся ...”


“Для убийц есть бог!” - воскликнул Лемуан с отчаянием в голосе. Он слишком ясно понимал, что глава полиции был прав и что игра снова проиграна. Хотя гипотеза, которая внезапно выкристаллизовалась в его голове, определенно казалась ему более правдоподобной, чем больше он думал о ней, он понимал, что она не может принести ему никакой пользы. Это не было тем средством, с помощью которого Розена могли поймать.


“Тем не менее существует имманентная справедливость”, - продолжал судья. “К счастью для полиции, потому что без сотрудничества с тем имманентным правосудием, которое мы называем случайным, нам не удалось бы задержать восемь преступников из десяти — но это имманентное правосудие действует только своим собственным способом и в свое время. Наше умение состоит в том, чтобы всегда быть начеку, в засаде, готовыми ухватиться за любую возможность, которую она пожелает нам предоставить. Мы еще не достигли этого; давайте наберемся терпения! Рано или поздно это произойдет.”


Лемуан ушел со смертью в душе. Он сразу же вернулся в отель "Сен-Маглуар", где обнаружил доктора Мартена и мадам Лаварден, которые сидели, ничего не говоря, но не без обмена томными взглядами, у постели умирающей женщины, которая спала, словно охваченная почти коматозным оцепенением.


Пораженный эмоциями, которые вызвал в его хозяине намек на рентгеновские лучи, Оливье Мартин тоже задумался. Постепенно в его сознании забрезжил свет. Он не ошибся; он не мог ошибиться. Предложение, которое он поначалу высказал легкомысленно, не придавая ему особого значения, и которое он сформулировал под влиянием момента, чтобы успокоить свою совесть, в конечном итоге обрело смысл.


Это было, безусловно, правдоподобно. Это даже должно быть правдой, поскольку это было единственно возможное рациональное объяснение стольких загадочных явлений.


Я позабочусь об этом, сказал он себе - и прежде чем возобновить дежурство возле несчастной Елены, он отправился в свою лабораторию, где снабдил себя экраном, покрытым платиноцианидом бария, который он использовал в своих операциях по рентгеноскопии. Вернувшись в дом, воспользовавшись оцепенением баронессы, он закрыл жалюзи и опустил шторы таким образом, чтобы создать почти полную темноту. Затем, развернув лист бумаги, в который он завернул свою ширму, он положил его в изголовье кровати, прямо над лицом больной женщины, но немного сзади, в нескольких сантиметрах от перегородки.


В тот же миг пластина засветилась зеленоватой фосфоресценцией.


Затем Оливье Мартин поместил левую руку между экраном и стеной. Как он и ожидал, на флуоресцентной поверхности четко проецировалось скелетное изображение этой руки, в которой проступали кости с мельчайшими деталями их выступов и сочленений, с полутеневым ореолом.


Молодой человек едва сдержал крик триумфа. Научное доказательство подтвердило точность его гипотезы, казавшейся такой опасной. Платиноцианид бария на рентгеноскопическом снимке, который стал светиться без какой-либо видимой причины, как только его поместили рядом с all, обязательно должен был соприкасаться с рентгеновскими лучами, которые невидимо пересекали ту стену, за которой происходило что-то ненормальное.


Учитывая это, не было необходимости искать полдень в четыре часа, не было необходимости вызывать для нужд дела призрак какой-то разновидности склеродермии или неизвестного гриппа. Необъяснимая болезнь может быть объяснена вполне естественно.


Когда Лемуан вошел, окна все еще были герметично закрыты, жалюзи опущены, а шторы задернуты — но чтобы не потерять отражение прекрасных глаз Оливы, доктор Мартин зажег одну из электрических ламп. При виде своего хозяина он резко выключил телевизор и, снова взяв в руки экран, помахал им в темноте, одновременно сжимая руку Лемуана, как будто хотел раздавить ее.


То же таинственное свечение вспыхнуло снова, создавая свет настолько яркий в своей лукавой фантасмагории, что выражения их лиц были различимы так же отчетливо, как при дневном свете.


“Ну, ” пробормотал Оливье Мартин, “ что вы об этом думаете, хозяин?”


“Да”, - ответил Лемуан безучастным голосом. “Да, это доказательство, материальное обоснование наших подозрений. Но что в этом толку? Нам никто не поверит! Час правосудия еще не пробил.


“Однако вывод не бесполезен. Теперь, когда мы, по крайней мере, знаем, с чем имеем дело, теперь мы знаем источник болезни, возможно, мы сможем если не исправить ущерб, то хотя бы прервать его разрушительное действие. Пока еще не слишком поздно!”


И, наклонившись к уху своего ученика, он вкратце изложил свой план.


Оливье Мартин одобрительно кивнул головой, глядя на Лемуана со вниманием, в котором было много восхищения и уважения.


Лемуан попросил мадам Лаварден, которая с возрастающим интересом следила за происходящим, включить свет. Разве они не получили из темноты все, что им нужно было знать? Затем он отдал приказ отодвинуть кровать от стены, наводящей ужас, и поставить ее как можно дальше, в дальнем конце комнаты, у одного из окон, выходящих в сад.


Мартин вышел, получив точные инструкции. Полчаса спустя он вернулся, сопровождаемый слугой, несущим огромную трехстворчатую ветровку, которая казалась очень тяжелой, задрапированной черным шелком, с белой деревянной отделкой и застекленными панелями наверху.


Этот предмет мебели, столь же уродливый, сколь и громоздкий, был установлен перед кроватью пациента, возвышаясь над которой более чем на метр.


“Что происходит?” Внезапно спросила Елена, проснувшись от всей этой суеты и с трудом приподнимаясь на одной руке. “Почему мою кровать передвинули?”


“Не разговаривай, мой дорогой друг, умоляю тебя — и снова ложись. Здесь тебе будет намного лучше. Здесь светлее, и вас больше не будет беспокоить сквозняк из двери, как это было там.”


“О!” - сказала Элена, откидываясь на подушку, словно измученная этим усилием. Однако, посмотрев на ветровку, которую она никогда раньше не видела, она пробормотала: “И почему этот ужас?”


“Позвольте мне поступать так, как я хочу”, - ответил Лемуан. “В этом "ужасе" есть своя польза ... очень большая польза”.


Элена, снова впавшая в оцепенение, больше не слушала.


“Да, - продолжил Лемуан mezza voce, словно разговаривая сам с собой, - в этом ужасе есть своя польза. Окрашенный в цвета на основе свинца, покрытый сверху глазурью, задрапированный снизу шелком, будь я проклят, если этот ужас не остановит проклятые рентгеновские лучи. И когда человек устраняет причину, он должен подавить следствие.”


Однако, движимый лихорадочным любопытством, он подошел и приложил ухо к стене, у которой ранее была установлена кровать баронессы. Он некоторое время слушал; затем, вызвав Оливье Мартена, попросил его выслушать в свою очередь.


На лицах двух ученых было написано яркое удивление.


“Это странно”, - наконец сказал Оливье Мартин. “Чтобы производить такие ужасные эффекты, необходима огромная мощность, колоссальный механизм ... мы должны быть в состоянии слышать через стену если не треск искр, то хотя бы гудение катушки. Но мы ничего не слышим — совсем ничего. Возможно, аппарат просто остановился — возможно, он активен только днем?”


Единственным ответом Лемуана было показать ему рентгеноскопический экран, который он только что достал из кресла и держал в воздухе параллельно стене.


Поскольку квартира была залита светом, мадам Лаварденс снова открыла ставни и раздвинула шторы, освещение было менее заметным, чем во время первоначального эксперимента. Тем не менее, флуоресценция платиноцианида бария была неоспорима.


Более того, когда Лемуан накрыл пластину лоскутом своей куртки в виде вуали, феномен вновь проявился со всей своей разоблачительной интенсивностью. Рентгеновские лучи не исчезли; смертоносные волны все еще невидимо проникали сквозь непрозрачную стену.


Лемуан расспросил мадам Лаварденс, которая знала этот дом. Что находилось за стеной? Но мадам Лаварденс не знала, за исключением того, что здесь должно быть что-то вроде библиотеки-курительной комнаты, в которой барон имел привычку уединяться с кем-нибудь из своих самых близких друзей для обсуждения конфиденциальных деловых вопросов. Когда он был здесь, один или в компании, он запрещал любые беспорядки.


При искусном допросе старая швейница, которая жила в доме с тех пор, как там поселился финансист, была немного более откровенна. В библиотеке-курительной, объяснила она, было что-то вроде черного шкафа, закрывающегося большой дверью с зеркальным стеклом. Шкаф занимал всю ширину стены, разделяющей две комнаты. Он всегда был заперт, и месье держал ключ в кармане. Предполагалось, что месье использовал его для экспериментов в фотографии.


Оливье Мартин и Лемуан переглянулись. Очевидно, это было еще одно предположение, но ничего конкретного — не доказательство.


На данный момент это не имело большого значения, поскольку от более убедительных доказательств было бы мало толку. Теперь, конечно, убеждение двух врачей было твердым. Именно там, в этом секретном кабинете, была установлена легендарная машина смерти, которая слишком хорошо выполнила свою работу.


В этот момент в дверях появился Сен-Маглуар. Более искусно собранный, чем все остальные, он носил маску беспокойства и сдержанной печали, которую он демонстрировал повсюду в течение нескольких дней — но как только он заметил смещение кровати Елены, маска сменилась гримасой ярости.


Его глаза сверкали, зубы были стиснуты, а все лицо исказила судорога; можно было подумать, что это морда дикого зверя, у которого какой-то другой свирепый зверь того же размера хотел вырвать свою добычу. Это была всего лишь дрожь, быстрая, как молния, но Лемуан это видел.


Стоя посреди комнаты, заложив руки за спину, он уставился на барона, готовый к любому нападению. На секунду взгляды двух мужчин встретились и скрестились, как лезвия мечей.


Позже Оливье Мартин сказал, что ему показалось, будто он видел в точке пересечения сноп искр, настолько напряженными были две враждебные воли, материализовавшиеся определенным образом.


У Лемуана не было ни малейших сомнений: человек, стоявший перед ним, был убийцей, пойманным на месте преступления. Более чем когда-либо, это была война не на жизнь, а на смерть между двумя мужчинами.


Барон де Сен-Маглуар тоже понял. С удивительным самообладанием, которое делало его в драматических обстоятельствах почти сверхъестественным существом, он вскоре взял себя в руки. Этот дьявольский человек был способен, когда возникала необходимость, контролировать собственное сердцебиение и замедлять циркуляцию крови в артериях, скованных усилием воли. Он мог управлять не только своими эмоциями, дрожью своей плоти, но и автоматизмом самой растительной жизни.


Ему не составило труда придать себе черты лица перед лицом опасности, неотвратимость которой он почувствовал с первого взгляда. Естественным голосом, без малейшей дрожи, способной выдать внутреннюю бурю, но в котором, тем не менее, был различим легкий намек на удивление, он потребовал объяснить, что означает неожиданная перестановка.


“Почему положение кровати было изменено, доктор? Вы боялись, что наша бедняжка может простудиться там?”


“Действительно, месье барон”, - ответил Лемуан, теперь уверенный в себе и преуспевший, не без сверхчеловеческих усилий, в овладении собой. “Я действительно боялся воздушных потоков. Вы знаете, насколько чувствительна мадам к малейшему изменению температуры. У нее необычайная гиперестезия. Я взял на себя смелость перевезти ее сюда, где она не подвергается таким же неудобствам, и из излишних предосторожностей я установил эту ширму вокруг ее кровати.


14“С другой стороны, есть кое-что еще. При заболеваниях, подобных этому, которые поражают всю нервную систему, я заметил, что направление пролежня имеет определенное значение. Пациенты, кажется, меньше страдают или, по крайней мере, кажутся спокойнее, когда их кровать ориентирована в направлении земной оси, а ножка повернута к северу, параллельно магнитному притяжению. Я действовал соответственно. ”


У Сен-Маглуара была вежливо-ироничная улыбка, обнажавшая белые зубы, острые, как у волка. “Да, да”, - сказал он. “Я слышал упоминание об этой теории, на основе которой обретается медицинская молодежь. Вы верите в такие фокусы, доктор?”


“Боже мой! Я придерживаюсь этого, но еще не верю в это, поскольку еще не собрал достаточно личных наблюдений, чтобы оценить их клиническую ценность ... но в этом, безусловно, есть доля правды. Я изучил этот предмет достаточно, чтобы быть в состоянии утверждать, что приближается день, когда мы будем иметь надежную власть над многими оккультными силами, которые незримо действуют вокруг нас и которые управляют нашей жизнью и нашим здоровьем так, что мы об этом не подозреваем, действуя на расстоянии, даже действуя сквозь стены ...”


В этот момент Сен-Маглуар, решив, что это прямое нападение, не смог подавить дрожь. Он склонился над Эленой, которая все еще была без сознания, и запечатлел долгий поцелуй на ее лбу.


Когда он снова выпрямился, на его лице снова появилось выражение разбитого сердца; никто не мог бы заподозрить ужасные мысли, которые бродили за этим широким лбом — лбом интеллектуала, художника и лидера человечества, — тень на который, казалось, отбрасывала только скорбь.


“Делайте все, что в ваших силах, ” пробормотал он, печально кланяясь Лемуану и Мартину, “ до тех пор, пока вы спасете ее для меня”.


Едва он закрыл дверь, как все это контролируемое спокойствие, так хорошо притворенное, внезапно исчезло. Лицо дикого зверя появилось снова. Не потребовалось бы многого, чтобы мощный поток ярости, который он с таким трудом сдерживал в течение последних десяти минут, внезапно взорвался.


Значит, этот шарлатан - колдун? он задумался. Если он не сатана собственной персоной, то как он проник в эту тайну, о которой сам Соколов, несмотря на свою гениальность, и не подумал бы? Но у меня нет времени, чтобы тратить его на разгадывание головоломки. Нельзя терять ни минуты. Давайте начнем с того, что избавимся от состава преступления — это может быть компрометирующим, когда по моему следу идет такая ищейка. Мы посмотрим, как свести наши счеты после — но твой гусь готов, мой маленький доктор Вельзевул! О, ты позволяешь себе вмешиваться в мою игру и сводить мои козыри на нет! Ты узнаешь, что у меня припасено в рукаве! Ты только что подписал свое смертный приговор. Сначала ты! Позже я вернусь к "хорошей жене". Кроме того, сейчас она быстро тонет...


Бормоча эти безмолвные угрозы, Сен-Маглуар заперся в библиотеке-курительной комнате, примыкающей к спальне Елены.


Помещение действительно было обставлено так, как описывали мадам Лаварденс и горничная-швея.


Барон достал из кармана ключи; он открыл обитую зеркалами дверцу таинственного шкафа, в который вошел, выйдя через несколько минут с огромными стеклянными банками под мышкой, покрытыми снаружи толстым слоем черного лака и доверху наполненными фрагментами странного вещества, металлического на вид, ослепительно белого с розовым оттенком, напоминающего висмут.


Он аккуратно положил банки на дно чемодана; затем, закрыв за собой все двери, сам отнес пакет вниз, сел в электромобиль, ожидавший у дверей, и пустился во весь опор — или, скорее, был полон жидкости — в неизвестном направлении.


Таким образом, все следы преступления, которое он совершил — или, по крайней мере, пытался совершить — исчезли.


На самом деле Лемуан и Мартин угадали правильно или почти угадали. Сен-Маглуар думал избавиться от своей жены не с помощью рентгеновских лучей. Для этого потребовалось бы слишком громоздкое и, прежде всего, слишком шумное оборудование. Его инфернальный гений предложил аналогичный метод, еще более грозный и в то же время более осторожный.


Он заменил рентгеновские лучи радием,15 невероятным металлом, самопроизвольное излучение которого — несомненно, из-за непрерывного выброса невесомых частиц, способных проходить сквозь самые толстые и непрозрачные экраны посредством своего рода атомной бомбардировки — наделено теми же свойствами, но в более высокой степени, производя те же эффекты без звука или сложной аппаратуры.


Эта идея пришла ему в голову, когда он вспомнил несчастный случай, постигший ученого — не был ли это сам месье Беккерель?— который днем принес в Академию наук небольшой образец радия в кармане брюк, чтобы провести определенные эксперименты перед ученым собранием, и был удивлен, почувствовав жжение в бедре...


Он также знал, что люди, имевшие дело с этим странным веществом, вскоре замечали, что кончики их пальцев покрываются стойкими язвами, которые сохраняются месяцами подряд.


Поэтому он скупил весь радий, который смог найти, для продажи в Германии. Это обошлось ему очень дорого — на самом деле, чрезвычайно дорого, поскольку получение радия очень трудоемко и, как следствие, очень дорого; фактически, для извлечения килограмма радиоактивного вещества требуется переработать тонны минерала, — но Сен-Маглуара не волновали расходы.


Когда его запасы смертоносных боеприпасов были исчерпаны, он приложил все усилия в своей лаборатории в Отей с помощью устройств собственного изобретения, о которых он никому не сообщал — даже Соколову, хотя он ценил свою трансцендентную науку по достоинству, — чтобы увеличить мощность радия. Он преуспел сверх своих собственных надежд. Его раздраженный радий превратился в ужасный инструмент.


Именно тогда он спрятал свои батарейки в фотолаборатории, примыкающей к спальне Елены, прямо за изголовьем ее кровати.


Остальное мы знаем.


Никогда еще столь ужасное преступление не планировалось с таким искусством науки, искусства и мистики. Потребовалась вся проницательность Лемуана и Оливье Мартена, подкрепленная удачным стечением обстоятельств, чтобы разгадать демонический план, который некоторыми почти магическими способами напоминал заклинания алхимиков и колдунов средневековья.


На следующий день, проведя ночь у постели Елены, у которой, вопреки своему обыкновению, барон больше не показывался, Лемуан решил повторить эксперимент с платиноцианидом бария. На этот раз экран не загорелся.


Доктор, который не подумал о радии, предположил, что барон предусмотрительно отключил свою трубку Крукса. Хотя он и ошибся, вряд ли было необходимо, чтобы он сделал правильный вывод.


Вскоре после этого состояние баронессы начало значительно улучшаться.


VII. Корабль-птица


Элена была спасена.


И снова изобретательность науки, поставленная на службу добру, преуспела в разрушении адских махинаций той же науки, поставленной на службу злу.


После того, как эманации радия перестали проецироваться через стену, с появлением непрерывной бомбардировки фульгурирующими и токсичными атомами патологические эффекты начали исчезать. Поскольку причина болезни была устранена, ничего больше не оставалось, как позволить природе идти своим чередом, а крепкое телосложение баронессы де Сен-Маглуар сделает все остальное.


Выздоровление, несомненно, будет долгим — очень долгим, ужасно долгим. Ей понадобятся недели или месяцы, и потребуются бесконечные меры предосторожности, поскольку ее организм, пораженный в самых своих истоках и важнейших механизмах, подвергся ужасному разрушению, но излечение было верным; Елена, несомненно, вернет себе былую силу, гибкость, молодость и красоту.


Следовательно, любовная радость доктора Лемуана была бы совершенной и безграничной, если бы он не видел, что по той же причине его месть ускользает от него. Однако с этой точки зрения игра, которую он так хорошо выиграл, казалась одновременно проигранной, пока не произошли дальнейшие события.


Обвинительные презумпции против барона накапливались ежедневно, подозрения приобретали все большую четкость, но материальных доказательств, единственного, что могло нанести один из тех ударов кувалдой, от которых не устоят сильнейшие, по-прежнему не хватало.


Напрасно две службы безопасности — Парижская служба безопасности и Генеральная служба безопасности — отправили в кампанию своих самых дальновидных и тонких сыщиков. Напрасно площадь Бово и Тур-Пойнт выпустили на волю весь рой осведомителей, любителей и профессиональных помощников, даже знатных дам и полудурков, в болото с тайными глубинами. Гончие всегда возвращались с пустыми руками, без единой смутной зацепки, без одной строчки, наживленной с квази-уверенностью.


Сен-Маглуар, у которого были свои источники разведданных, сознательные или бессознательные, всегда был своевременно проинформирован о начатом расследовании. Он немедленно предпринял ответные действия, проявив дипломатическое мастерство и тактическую плодовитость, граничащие буквально с гениальностью. Вскоре он нагромоздил мрачные осложнения, путаницу полупротиворечивых откровений таким образом, чтобы завлечь следователей на ложные тропы, заканчивающиеся тупиками.


Именно в этот момент Министерство внутренних дел, префект полиции, директор Генеральной прокуратуры и глава самой полиции начали подозревать в преданности своих агентов и задаваться вопросом, не было ли это странное бессилие куплено.


Это была ошибка. Профессиональная лояльность полицейских инспекторов, какими бы скудно ни оплачивались услуги этих полезных и преданных слуг общества, выше любых соблазнов, и деньги авантюристов не имели никакого отношения к безуспешности их усилий — по крайней мере, напрямую, поскольку само собой разумеется, что деньги, о которых идет речь, косвенно способствовали распространению во всех направлениях засад и иллюзий, в которые они попадали с необычайной откровенностью. Только среди неофициальных информаторов барон находил коррумпированных пособников, чьи неблагоразумные поступки он финансировал. Даже большинство из них частично не осознавали важности своих предательств.


В любом случае, по мере того, как убеждения властей становились тверже, тайна еще больше сгущалась вокруг флибустьера с Вандомской площади, чья политическая и финансовая мощь, казалось, по странному совпадению, достигла своего апогея.


Лемуан почувствовал, как следы уныния проникают в металл, каким бы грубо закаленным он ни был, его души, стремящейся к справедливости. Однажды за обедом он высказал это своему обычному доверенному лицу, доктору Оливье Мартину.


“Ради двух булавок, ” сказал он ему, - я бы отказался от борьбы. Задача определенно выше наших сил. Только имманентное правосудие, время которого безошибочно наступает, способно положить этому конец.”


“Придерживайтесь этого, мой дорогой хозяин”, - ответил Мартин. “Придерживайтесь этого. Прошлой ночью у меня появилась идея”.


“Я слушаю”, - ответил Лемуан. “Говорите! Но у меня нет большой надежды. Разве мы уже не изучили и даже не испробовали весь спектр практически осуществимых идей?”


“Никогда нельзя знать наверняка! В любом случае, моя идея совершенно нова. Ее не только никогда не пробовали, но до сих пор ни вы, ни я, ни кто-либо другой до этого не додумались. Следите за моими рассуждениями.


“Поскольку полицейские инспекторы и ваши собственные агенты следят за Сен-Маглуаром днем и ночью, мы знаем почти все, что он делает, час за часом, за исключением тех случаев, когда он заперт на этой адской вилле в Отей, изолированной посреди пустыря и рыночных садов, где он время от времени проводит несколько часов. Он даже иногда спит там. Я убежден, что именно там, и только там, у нас есть шанс найти ключ к этой загадке. ”


“Я тоже так думаю”, - пробормотал Лемуан.


“Именно там, за этими непрозрачными стенами и высокими, плотно закрытыми воротами, находится джекпот. У меня уже некоторое время было это предчувствие. Сен-Маглуар демонстративно старается брать с собой женщин, когда отправляется в Отей. Жермен Рейвал, в частности, является regular...it Задача состоит в том’ чтобы заставить нескромных поверить, что это любовное гнездышко, маленький дом, специально оборудованный для тайных похождений и разврата джентльмена, который с удовольствием выдает себя за повесу, попирая мораль древнего режима. Готов поспорить головой, что это обман, прикрытие. Из этого проклятого дома доносятся странные звуки, и иногда там виден странный свет. Там происходит что-то помимо оргий.”


“Конечно”, - ответил Лемуан. “Более того, в доме обитают таинственные личности, кажется, американский ученый по имени Смитсон, который, несомненно, является проклятой душой барона. Увы, все это говорит само за себя. Чтобы узнать, нужно было бы увидеть - но никто не может войти. Даже самые умные натыкаются на непреодолимые стены и порядки.


“Чтобы пройти через дверь, необходимо иметь ордер на обыск ... а чтобы получить ордер на обыск, чтобы извлечь это ‘Сезам, откройся!’ из нерешительности или малодушия Закона, необходимо было бы пройти через дверь заранее. Всегда этот проклятый порочный круг.”


“Я рад видеть, что вы разделяете мой взгляд”, - продолжил Мартин. “Учитывая это, события будут развиваться сами по себе, поскольку вы обязаны одобрить мой план. Поскольку высшее желание состоит в том, чтобы раскрыть тайну дома в Отей, мы должны найти способ проникнуть туда честным путем или нечестным, любой ценой.


“Ну, когда нельзя пройти через дверь, можно пройти через окно. Когда нельзя пройти под ней, можно пройти над головой. Не знаю, достаточно ли ясно я выражаюсь”.


“По правде говоря, нет”, - ответил озадаченный Лемуан.


“Впрочем, это довольно просто. Предположим, что мы могли бы воспользоваться дирижаблем и пролететь над логовом с хорошим телескопом ...”


“По правде говоря, идея неплохая. Возможно, нам хотя бы повезет обнаружить какую-нибудь ценную подсказку. К сожалению, ни у вас, ни у меня нет в нашем распоряжении настоящего дирижабля...


“Я только начал смотреть на проблему в себе, которая, казалось, меня не будет неразрешимых как кажется...это было даже очень неплохо, но у меня не было времени, и я не дальше, чем раньше. Другие исследователи, я полагаю, придерживаются той же точки зрения ...”


“Вот тут вы ошибаетесь, мой дорогой хозяин”, - безапелляционно парировал Мартин. Дирижабль exists...it будет в вашем распоряжении, когда вы пожелаете. Я говорю о самолете, изобретенном моим другом Лелупом, знаменитым инженером, которого вы знаете, я полагаю, по крайней мере, по репутации.”


Лемуан поежился. “Правда ли, что Лелу завершил проект, описание которого я однажды дал ему в руки — который был чудом, по крайней мере теоретически?" Я думал, что, обескураженный бесчисленными трудностями детализации, которые неизбежно связаны с такой проблемой, он отказался от игры. ”


“Вовсе нет. Его самолет был хорошо сконструирован. Он работает восхитительно хорошо. Он дает результаты, которые вы ожидали, которые, безусловно, великолепны. Если вы не знаете о сенсационном событии, то это потому, что вы были поглощены другими заботами, а также потому, что судебные процессы проводились в строгой секретности. Только несколько привилегированных лиц, пообещавших хранить молчание, были допущены к просмотру. Я был одним из них, и я могу вам сказать, что, за исключением небольшой остаточной слабости и неправильной работы двигателя, проблема решена.


“Лелуп восхищается тобой и испытывает к тебе симпатию, не зная тебя лично. Он ни в коем случае не может мне ни в чем отказать. Хочешь, чтобы мы вовлекли его в нашу игру?


“Хотел бы я этого!” - воскликнул Лемуан. “Я бы не хотел ничего лучшего. Я не очень верю, по правде говоря, в конечный успех; в таких делах всегда что-то дает трещину или ломается в последнюю минуту; но пусть никто не скажет, что я брезгую малейшим козырем! Где же она, эта чудесная машина?”


“В Сен-Море есть обширный парк, специально нанятый Лелупом, вдали от любопытных взглядов.


“Поехали”, - просто сказал Лемуан.


Двое друзей ушли.


Летательный аппарат инженера Лелупа действительно был чудом, и его друг детства Оливье Мартин не сильно преувеличивал. Более того, при упоминании имени Лемуана, одним из самых ярых поклонников которого он долгое время был, изобретатель без колебаний провел для посетителей экскурсию по своей инсталляции, где три модели разного размера, но одинакового типа только и ждали момента, чтобы взлететь.


Представьте себе что-то вроде огромной механической летучей мыши, чьи распростертые крылья с перепонками из сложенного шелка натянуты с помощью фортепианной проволоки, состоящей из множества волокон, на шарнирно сочлененный полый каркас из дерева и стали, образующий скелет. Спереди, вместо головы, у каждого из этих Зверей Апокалипсиса по два пропеллера, каждый из которых рассекает воздух гигантским плюмажем с гусиными перьями из лакированного бамбука.


Именно эти пропеллеры, вращающиеся в воздухе с высокой скоростью, должны тащить за собой остальную систему, так сказать, за счет устремления, совокупность которых — за вычетом экипажа, топлива и груза — составляет вес, варьирующийся, в зависимости от размаха крыльев модели, от 100 до 250 килограммов.


Направление достигается благодаря плавному вращению пропеллера в сочетании с действием руля, которым управляет с помощью педалей пилот, сидящий верхом на задней части машины, как мотоциклист в седле.


Что касается движущей силы, то она обеспечивается парой паровых двигателей новой модели, нагреваемых древесным спиртом, который испаряется почти мгновенно, благодаря надежному и простому усовершенствованному механизму, общий вес которого едва достигает трех килограммов на производимую лошадиную силу. Каждая машина напрямую управляет своим собственным пропеллером, вращающимся в направлении, противоположном другому, от которого она полностью независима, хотя генератор уникален.


Весь аппарат опирается на маленькие колесики, установленные на свободных осях, чтобы они могли преодолевать все неровности поверхности при взлете и посадке. На самом деле, перед взлетом необходимо, чтобы самолет набрал скорость, прокатившись некоторое расстояние по твердой трассе, пока эта скорость не станет достаточной для ее поддержания, “скользя” в воздухе.


Лемуан не скрывал своего восхищения, но со свойственной ему точностью мышления и критическими способностями задал ряд деликатных вопросов, на которые месье Лелу, очень польщенный, вложил своего рода кокетство в ответы со всей желаемой откровенностью и ясностью.


16“Авиационные машины, над которыми я долгое время работал, - объяснил изобретатель, - которые я называю ”авионами", не принадлежат к семейству самолетов, то есть летательных аппаратов в форме наклонных плоскостей, удерживающихся в воздухе с помощью двигателя, внешнего по отношению к аппарату или встроенного в него; их общая конструкция, как вы можете видеть, воспроизводит крыло летучей мыши.


“Много лет назад я заметил, что крылья всех летающих существ, от летучей мыши до стервятника и от осы до воробья, образуют в направлении движения вперед-назад особую спираль, характеризующуюся неизменным углом наклона радиуса к касательным, проецируемым в разные точки кривой. Эта спираль представляет собой более или менее четкую кривую, в зависимости от нагрузки на крылья, но она неизменно встречается повсюду. Поэтому я применил этот принцип, от которого природа никогда не отступает и который, по-видимому, является существенным и фундаментальным условием авиации, к своему собственному аппарату.


“Формы, которые я придал каркасам крыльев, очень напоминают формы крыльев летучих мышей. Их кажущиеся причудливыми вогнутости являются следствием разнонаправленных усилий, которые они должны поддерживать. Эти каркасы полые и установлены в соответствии со специальным методом, который позволяет мне добиться очень значительной жесткости, обеспечивая при этом их чрезвычайную легкость. Они удерживаются на месте с помощью стальных проволочных опор.


“Крылья или перепонки, которые служат точками опоры в воздухе, сделаны из шелковой ткани; некоторые из них эластичные, другие покрыты мелкими волокнами, внедренными в ткань в соответствии с силовыми линиями. Крылья шарнирно соединены во всех своих частях и полностью складываются. В полете крылья не бьются; они остаются расправленными в скользящем положении.


“Я могу сказать, что моя механическая бита работает идеально. Я дам вам доказательство”. И, сообразуя действия со словами, он сел верхом на седло и завел мотор. Немедленно монстр, дрожа всей своей сетью металлических волокон, начал кружить по трассе со все возрастающей скоростью.


Постепенно поддерживающие колеса оторвались от земли, над которой самолет поднялся на несколько метров, со странным шорохом шелка от трения. Пилот, очевидно, был хозяином своей машины, поскольку заставил ее описывать множество хитроумных спиралей и арабесок, не переставая скользить на высоте головы. Затем он снизил скорость, пока нижние колеса снова не соприкоснулись с “гоночной трассой”, где самолет, сделав несколько кругов, наконец, остановился со своеобразной дрожью.


“Браво!” - воскликнул Лемуан с искренним энтузиазмом, в то время как Оливье Мартен неистово захлопал в ладоши.


“Вы простите меня за то, что я не поднимаюсь очень высоко, - сказал Лелуп, спускаясь, - но я не хочу привлекать любопытных, поэтому я всегда остаюсь в укрытии своих деревьев”.


“Неважно”, - сказал Лемуан. “С того момента, как вы поднимаетесь с помощью простого взмаха крыльев над землей, даже если это всего на высоту трех сантиметров, проблема решена. Ты можешь летать — ты птица!”


Но торжествующий Лелуп уже подхватил нить своей прерванной лекции. “Вы обратили внимание на мой двигатель?” он спросил. “Как вы можете видеть, это четырехцилиндровый паровой двигатель двойного расширения мощностью пятьдесят лошадиных сил. Генератор трубчатый. Испарение происходит мгновенно, все выходы закрыты для пара, а давление на манометре поднимается на одну атмосферу в секунду. Древесный спирт, который служит топливом, сжигается в жидком или парообразном состоянии, распыляемом над огнем. Специальный конденсатор на верхней части каркаса, полностью открытый во время работы воздушному потоку, постоянно отводит воду, сконденсировавшуюся на боковых стенках, обратно в генератор.


“Машина приводит в действие два вращающихся в противоположных направлениях пропеллера, расположенных в передней части аппарата, которые прогоняют воздух назад, частично под крылья, чтобы поднять их, и частично над конденсатором, чтобы ускорить его охлаждение. Крылья, не бьющиеся, остаются расправленными во время работы, и самолет, прежде чем взлететь, должен крутиться на своих трех свободно шарнирных колесах и набирать значительную скорость на земле под действием пропеллеров.


“Они служат не только для тяги, но и для управления аппаратом. С этого конца рычаг, соединенный с рулем направления сзади, управляемый ногами аэронавта, опирающимися на соответствующие опоры, также управляет регулятором пара, принадлежащим машине, расположенной справа, и другим, принадлежащим машине, расположенной слева. Когда один открыт, другой в той же степени закрыт. Поскольку давление создает один и тот же генератор, сумма энергии остается постоянной, а эволюция устройства достигается за счет разделения энергии в сочетании с согласованным действием руля. ”


Однако Лемуан слушал объяснения изобретателя лишь рассеянно. У него появилась идея.


“Не могли бы вы, “ наконец спросил он, - позволить мне попробовать в свою очередь?”


Лелуп сделал тревожный жест.


“Вам нечего бояться”, - вставил Мартин, заметив колебание. “Доктор Лемуан из "Мот", которого я знаю, искусный механик. “С ним машина не получит никаких повреждений или зацепок - за это я отвечаю.


Лелуп кивнул в знак согласия, но его страдания были заметны. Вскоре удивление сменилось уважительным удивлением, когда он увидел Лемуана, который одним прыжком вскочил в седло, управляя сказочной машиной с такой же точностью и уверенностью, как и он сам.


Когда он спустился вниз, без капли пота на лбу и тени эмоций на лице, где читалась холодная решимость, Лелу чуть не обнял его. Лемуан ничего не заметил; всепоглощающая озабоченность завладела его умом.


“У вас слишком тяжелый мотор”, - резко сказал он Лелупу.


“Увы, я слишком хорошо это понимаю. Но разве есть выбор? Из всех различных двигателей, которые я пробовал, по очереди — паровых, нефтяных, даже на сжиженном газе, - именно его двигатель дает мне наилучшую отдачу при наименьшем объеме и весе. Конечно, это не мечта, и я далек от того, чтобы иметь, согласно идеальной формуле, лошадиную силу в корпусе часов - но, в конце концов, это все еще самый совершенный из существующих двигателей, и я сомневаюсь, что при нынешнем состоянии науки можно добиться большего.”


“Прошу прощения”, - вмешался Лемуан. “У меня уже есть кое-что получше. Не могли бы вы доверить мне один из ваших дирижаблей? Я беру на себя ответственность за оснащение его двигателем химерической легкости, мощностью даже не 500 граммов в лошадиную силу, исключительное право на эксплуатацию которого я с радостью уступлю вам, когда проведу несколько дорогих моему сердцу экспериментов.”


Настроенный скептически и озадаченный одновременно, но потрясенный наводящей на размышления уверенностью своего собеседника, чей взгляд каким-то образом притягивал его, Лелуп не знал, что ответить.


“Боже мой, это довольно просто, ” настаивал Лемуан, “ и я могу дать вам все необходимые гарантии. Мне нужен дирижабль, подобный вашему, для предприятия, которому я придаю первостепенное значение, но я не могу им воспользоваться, пока не установлю на него свой мотор. Поэтому я предлагаю принять поставку вашего самолета только после того, как вы увидите мой механизм в действии. Вас это устраивает?”


“Отлично”, - ответил Лелуп, наконец взяв себя в руки. “Договорились! Если ваш мотор так хорош, как вы говорите, моя машина в вашем распоряжении, и я доставлю ее в любое место, которое вы пожелаете. ” В ответ на вопросительный жест Оливье Мартена он добавил: “Нет ничего проще, потому что все это можно разобрать по частям”.


“Все улажено”, - сказал тогда Лемуан, сердечно пожимая протянутую инженером руку. “Не позднее полудня послезавтрашнего дня вы будете готовы — ровно в десять часов в моей лаборатории”.


“Все улажено!”


Два врача попрощались с инженером. Едва они забрались обратно в привезший их электромобиль, как Оливер Мартин, не в силах больше сдерживаться, резко задал своему хозяину вопрос, который уже несколько минут вертелся у него на языке. “Черт возьми!” - воскликнул он, - “Мне кажется, вы обещали очень многое. Пятьсот граммов на лошадиную силу? Как, черт возьми, вы осуществите это чудо?”


“Это так же просто, как поздороваться, мой дорогой друг”, - ответил Лемуан. “Термоэлектрическим аккумулятором”.


“Но я думал, что термоэлектрическая батарея, идеальная в теории, так и не была реализована на практике...”17


“Вы были правы. Ни Меллони, ни Беккерель, ни Кламон, ни Рено, ни кто-либо другой никогда не могли получить ничего существенного из термоэлектричества. Все они прошли мимо вопроса, подойдя к нему не с того конца - так что даже лучшие из их машин никогда не были ничем иным, как лабораторными игрушками. Моя, с другой стороны, работает по совершенно новому принципу.


“Я обнаружил химическое вещество, металлическую соль, которая при определенной обработке выдает столько ватт, сколько вы пожелаете, с идеальным постоянством, без трения или разрушения. Короче говоря, при весе в двадцать три-двадцать четыре килограмма, который можно хранить и перевозить в сумочке, я легко могу развить мощность в сорок-пятьдесят лошадиных сил.”


“Черт возьми! Это замечательно. Но как ты это разогреваешь?”


“С углем, коксом, нефтью или алкоголем — с чем угодно. Поверь мне, юный Мартин, это революция. Но самое смешное, что я подхватил эту первоклассную идею, бездельничая за столом в доме Сен-Маглуара.”


“Невозможно!”


“Все именно так, как я имел честь вам сказать. Там был тот старый американец — тот Смитсон, о котором мы упоминали: эксцентрик, конечно, но эксцентрик гениальный, такой выдающийся, такой величественный, со странными глазами, которые одновременно являются глазами вдохновенного человека и сумасшедшего, с детской искренностью. Мы говорили о технологиях. Он рассказал мне удивительные вещи, с ясностью, дальновидностью и логикой, которые вы с трудом можете себе представить ... он действительно мастер: ученый, какого еще никто не видел.


“В ходе беседы Смитсон обронил в отношении экспериментов Беккереля с сульфатом меди несколько хорошо подобранных слов, которые не остались незамеченными. Казалось, что с моих глаз только что спала пелена, и я мельком увидел целую цепочку неожиданных горизонтов. У меня не было ничего более неотложного, чем начать эксперименты, которые чудесным образом увенчались успехом, превзошедшим все мои надежды...


“Вот как я могу сегодня превратить самолет Лелу в нечто совершенное. Мой аккумулятор полностью готов; его нужно только настроить, как вы увидите ”.


Лемуан не преувеличивал. Его скромность была такова, что, рассказывая о себе, из опасения преувеличения, он всегда говорил слишком мало. Разве это не та черта, которая отличает людей с превосходным, но спокойным и уравновешенным интеллектом от некоторых гениев, чей запредельный эгоизм и ненормальная мания величия превращают их в чудовищ?


На этот раз Лемуан был более чем скромен. Фактически, его термоэлектрическая батарея из сульфата меди была чудом. При весе, равном среднему весу высокого мужчины — семидесяти или восьмидесяти килограммам, - он легко развивал сто пятьдесят лошадиных сил.


Таким образом, на первом испытании было быстро заключено соглашение с Лелупом, энтузиазму которого не было предела. Он поспешил разобрать лучшую из своих летательных аппаратов и предоставить ее в распоряжение ученого, который арендовал для этой цели большое поле, окруженное высоким забором и оборудованное ангаром, на улице Доктора Бланш в Отей, в непосредственной близости от таинственной виллы барона де Сен-Маглуара.


Лемуан и Мартин немедленно приступили к работе, чтобы научиться управлять сказочной машиной, которую ее изобретатель назвал “Авион", но которую Оливье Мартин, любивший живописные описания, предпочел окрестить “Кораблем-птицей”.


Через три дня двое друзей были уверены в своем мастерстве. Они прекрасно контролировали свой аэростат и могли безнаказанно противостоять опасностям воздушного океана.


Благодаря завесе высоких деревьев, которые простирались вокруг их импровизированного аэродрома подобно непроницаемому зеленому экрану, их ежедневные эксперименты не привлекали особого внимания в окрестностях, которые, в любом случае, были довольно пустынными — не говоря уже о том, что в то время аэронавигация была очень модной, вызывая буквально фурор в определенном обществе. Каждый день, при условии благоприятной погоды и стихания ветра, где-нибудь над Парижем можно было увидеть пять или шесть дирижаблей самых различных форм, более или менее управляемых.


Пресыщенная публика больше не обращала никакого внимания на эволюцию таких воздушных судов. Avion был замечен не больше и не меньше, чем другие летательные аппараты. Только один научный обозреватель Le Journal, пораженный необычной формой гигантской летучей мыши, сделал периодическое появление темой в высшей степени фантастической статьи, неоднозначные выводы которой, несмотря на их далеко идущие научные и философские последствия, не смогли научить самого проницательного читателя чему-либо новому.


Только глава Полиции был посвящен в тайну.


Лемуан даже установил в своей частной квартире беспроводной телеграфный аппарат с автоматическим диктофоном на случай, если ему придется срочно сообщить интересную информацию в воздухе.


VIII. Воздушная полиция


С тех пор как доктор Лемуан усовершенствовал авион Лелу, он совершал полеты каждый день. Он поднялся достаточно высоко, чтобы охватить взглядом относительно обширную панораму, не подвергая себя излишней неосторожности ближайших соседей.


В этом отношении место на улице Доктора Бланш было выбрано особенно удачно. Завеса деревьев, окружающих территорию со всех сторон, создавала идейный экран. Авион можно было увидеть только с расстояния, на котором невозможно было разглядеть малейшие детали и обосновать какие-либо подозрения, даже допустить, что какие-либо подозрения могут возникнуть. Снизу, за исключением ограждения, которое доктор превратил в свой аэродром - так сказать, в самом начале работ, — никто ничего не мог обнаружить.


Однако на охоте нет особого смысла быть невидимым; необходимо, чтобы тебя видели. Для этого, по живописному выражению Оливье Мартена, который, будучи чистокровным уроженцем Монмартра, имел в себе черты уличного мальчишки, необходимо “показать свою шкуру”.


Лемуан знал это, но поскольку его врожденная осмотрительность, еще более подчеркнутая серией разочарований, в некоторой степени связанных с поспешностью, запрещала ему полагаться на волю случая, он хотел только рискнуть и “выйти из укрытия” разумно, с максимальным количеством козырей на руках.


Итак, он умножил свои испытания, чтобы стать таким же уверенным в седле, как профессиональный велосипедист на своем стальном коне. Иногда вместо него выступал Оливье Мартен. Затем они решили подняться наверх вместе, поскольку термоэлектрический двигатель был достаточно мощным, чтобы без труда поднять вес двух мужчин и не бояться потери равновесия. Он поднял бы даже больше.


Конечно, для этой цели было необходимо модифицировать пассажирское сиденье, состоящее, как вы помните, не столько из кронштейнов, сколько из простого велосипедного седла. Однако для такого технолога, как Лемуан, это превращение было детской забавой. Ему не потребовалось много времени, чтобы найти механизм, позволяющий летать по воздуху в паре.


Модификация заняла несколько дней, которые, в любом случае, не были потрачены впустую, потому что Лемуан воспользовался этим, чтобы установить новую модель беспроводного телеграфного передатчика, который он мог брать с собой в свои воздушные экскурсии, не ограничивая свободу передвижения.


Его намерением было, на случай, если он обнаружит с высоты полета какой-нибудь инцидент, заслуживающий немедленного освещения, без промедления предупредить главу Полиции, в кабинете которого, как мы уже говорили, был установлен приемник, чувствительный к волнам Герца.


Наконец, настал момент, когда все было готово для того, чтобы они окончательно отправились в поход. Иногда один, а иногда со своим учеником за спиной Лемуан начал подниматься над линией выступа непрозрачной листвы, которая до сих пор служила защитой. Постепенно он даже начал описывать концентрические круги увеличивающегося радиуса вокруг своей отправной точки, зайдя так далеко, что пролетел прямо над таинственным ограждением, в тайну которого он поклялся проникнуть.


Первые эксперименты были не очень удачными. Ни в доме на улице Жасмин, окна которого оставались герметично закрытыми, ни в огромном саду, ни даже поблизости от здания они никого так и не увидели. Если бы из труб иногда не вырывались потоки черного дыма, чей божественный запах иногда интриговал воздухоплавателей, затаившихся в засаде в облаках, и если бы по вечерам они не видели многоцветных отблесков причудливого света, просачивающегося сквозь закрытые ставни, Лемуан и его ученик могли бы подумать, что дом заброшен. Однако те признаки, которые имели что-то похожее на цвет и запах алхимии, не позволяли принять такую гипотезу.


Что-то ненормальное должно было происходить за этими стенами, под этой крышей, несмотря на очевидное отсутствие какого-либо живого существа.


Отчеты инспекторов полиции, которым было поручено следить за окрестностями таинственного дома, как и прежде, предполагали, что это было любовное гнездышко, в которое Сен-Маглуар тайно приходил, чтобы порезвиться с дивой Жермен Рейваль. Вполне возможно, что эти предположения были верны; двух влюбленных действительно часто видели в литтл-хью поздно ночью. Наблюдения, сделанные Лемуаном с высоты его воздушной обсерватории, однако, убедили его, что дом должен служить какой-то другой цели, а не укрывать любовные похождения барона и кантатрисы.


Согласно имеющейся у полиции информации, там должен был проживать еще один человек, американец Смитсон; он редко выходил на улицу и имел репутацию аскета. Лемуан знал его, поскольку встречался с ним раз или два в доме Сен-Маглуара - и у этого сурового человека должны были быть очень веские причины терпеть, что финансист приходит туда “разыгрывать свои шалости”. Прочные узы должны были связать двух мужчин, таких разных внешне и по характеру.


Это была именно та связь, которую доктор надеялся обнаружить.


Однажды он увидел, как Смитсон выходит из дома в компании Сен-Маглуара. Ученого было легко узнать по его высокому росту и апостольской голове. Он был одет как рабочий в брюки до колен и рабочий халат. Он был с непокрытой головой, а закатанные рукава позволяли видеть его мускулистые руки.


Какого дьявола этот человек мог там делать? Осмотр его одежды указывал на то, что он, должно быть, работает, и это наблюдение в сочетании с ранее сделанным наблюдением подозрительных паров, извергаемых из трубы, показало, что у ученого была лаборатория, в которой он проводил исследования — и эти исследования должны были заинтересовать Сен-Маглуара, который часто навещал его.


Американец — именно так Лемуан думал о Соколове, личность которого ему была неизвестна, — должно быть, работал на барона, но как он мог точно выяснить, в чем заключалась природа этой работы? Лемуан был разочарован. Наблюдения авиационных детективов не только не прояснили загадку, но и еще больше ее усложнили.


Тем не менее, одна вещь была очевидна: Сен-Маглуар по-прежнему приходил в дом в Отей, но больше не приводил с собой Жермен Ревьяль. И когда барон приезжал навестить своего друга Смитсона, он приезжал на такси, иногда даже пешком.


Лемуан придавал большое значение этим наблюдениям. Он знал, что банкир был не из тех людей, которые выставляют себя напоказ, чтобы наносить тайные визиты в этот отдаленный квартал без важной причины, в которой сантименты не могли играть ни малейшей роли. Американец, должно быть, его сообщник. Однако он производил впечатление честного человека. Лемуан, который был физиономистом и методично тренировался расшифровывать самые замкнутые лица, мог бы поклясться, что принадлежит к разряду достойных личностей.


Американец мог быть сумасшедшим, мистиком, занудой или фанатиком — асимметричная форма его черепа, манера жестикулировать и взгляд изобличали фанатизм, — но он не походил на мошенника. У бандита не могло быть таких ясных глаз, такой откровенной улыбки и всего этого проявления честности, почти рыцарства, которые вызывали уважение.


Дон Кихот? Возможно. Cartouche? Никогда.


Но тогда как можно объяснить такое знакомство с Сен-Маглуаром и такую экспансивность? Исходя из этого, доктор сделал вывод, что Смитсон был одурачен бароном; его воображение, работая сверхурочно, начало создавать целый роман. Он видел в американце некоего эксцентричного миллионера, втершегося в доверие к Сен-Маглуару с намерением, которое было легко разгадать. Он, несомненно, ограбит его, возможно, убьет...


И добрый доктор, увлеченный этими щедрыми гипотезами, подумал, не лучше ли ему предупредить ученого, возможно, подбросив в его сад анонимную записку, обернутую вокруг камня, давая ему понять, что он попал в плохую компанию...


Более хладнокровный и менее перегруженный работой Оливье Мартен с удивлением выслушал эти гротескные признания, и слово его ученика быстро вернуло мастера к реальности ситуации, которая заключалась в том, что необходимо было определить роль, которую играл этот Смитсон: очень важную роль, если судить по чрезвычайному уважению, которое выказывал ему Сен-Маглуар, свидетелем которого Лемуан был в доме на Елисейских полях.


Мучил вопрос: почему этот загадочный американец, которого он видел ведущим себя как безупречного человека слова, образованного джентльмена дома, в гостиной, здесь, одетый как человек из народа, в костюм механика или цинковщика?


Лемуан и Мартин продолжили наблюдение. Почти каждый день, иногда по нескольку раз в день, чтобы успокоить свою совесть, один или другой из них, если не оба, садились верхом на механического гиппогрифа и отправлялись исследовать атмосферу. Увы, они всегда возвращались с пустыми руками.


За целую неделю они не увидели ничего нового. Американец почти не показывался; они лишь мельком видели, как он время от времени прогуливался по саду с рассеянным выражением лица, все еще одетый как рабочий. Только однажды он появился одетым как джентльмен, в фетровой шляпе, с большим шелковым шарфом на шее, в поношенном пальто. В тот день человек, в котором аэронавты без труда узнали Ю, доверенного слугу-китайца Сен-Маглуара, таинственным образом проник на территорию отеля, и Смитсон вышел вместе с ним ... но вскоре они потеряли их из виду в запутанном лабиринте боковых улочек Отей.


Все это было расплывчато и только еще больше запутывало дело. Время шло, а Лемуан так и не смог сообщить главе Полиции какую-либо важную информацию. Ночные экскурсии, на которые рискнули пойти уставшие от войны полицейские-любители, доведя свою неосторожность до того, что заглянули в дымоходы виллы, научили их не более чем дневным восхождениям. Самое большее, они заметили, что поднялся странный шум, сравнимый с отдаленным гулом мощной динамо-машины, быстро вращающейся в обитой войлоком комнате, с глухими и ритмичными пульсациями, подобными раскачиванию гигантского маятника.


Наконец, однажды, когда Лемуан, убедившись в результате чрезмерно длительной экскурсии, что у него полностью отведено время, готовился вернуться на землю, даже не думая о возвращении, Сен-Маглуар снова появился на территории, словно возникнув из ниоткуда. Однако на этот раз он был не один; он привел к американцу еще одного посетителя: невысокого, коренастого мужчину с переваливающейся походкой, одновременно гибкой и нетвердой, производящей впечатление у моряков на берегу и гимнастов на воздушной трапеции, характерной для истинных сынов барьеристов.


Насколько мог судить Лемуан, этот человек мог быть крупье в казино или букмекерской конторе. Однако, учитывая отношение трех человек, не было никаких сомнений, что Сен-Маглуар и американец относились к новоприбывшему как к товарищу. Он фамильярно взял их под руки.


Лемуан был ошеломлен. Его мысли метались, и в их сумятице он не мог найти элементов логического и удовлетворительного объяснения. Доктор маневрировал авионом таким образом, чтобы подойти немного ближе, и разглядывал человека с помощью своего бинокля.


“Но мне кажется, ” пробормотал он, - что этот парень не кто иной, как мистер Робертсон, поклонник Оливы”. Затем он издал приглушенное восклицание. “Черт! Они видели меня. Сейчас не время лететь сюда. Вперед! Сегодня я не терял времени даром, и мой отчет заинтересует Кардека. Смитсон, Робертсон, Сен-Маглуар. Вперед! Наверняка барон задумал что-то необычное...”


Разговаривая сам с собой, Лемуан совершил смелый маневр. Его намерением было создать впечатление простого экспериментального полета. Он думал, что это могло бы усыпить подозрения людей, которые могли его заметить. Мощным взмахом крыльев он поднял свою машину на высоту шестисот метров и, описав огромный круг над виадуком Пойнт-дю-Жур, вскоре скрылся из виду троицы.


Пять минут спустя он вернулся по касательной, прячась за верхушками деревьев, как раз вовремя, чтобы увидеть, как финансист, американец и букмекер заходят в изолированную пристройку в углу территории, резко закрыв за собой дверь.


Не оглядываясь назад, он начал возвращаться в свой ангар с помощью медленного спирального спуска.


Однако, если бы его взгляд смог проникнуть сквозь крышу таинственного здания, в котором, как он видел, укрылись трое подозреваемых, доктор увидел бы, что они следят за малейшими его движениями. Его воздушное инкогнито было скомпрометировано. Роли поменялись; охотник стал добычей.


Давайте оставим доктора Лемуана и проникнем вместе с тремя коллегами в комнату, в которой они себя заперли.


Все еще крайне встревоженные видом пролетающего над головой самолета, они разговаривали вполголоса.


“Ты знаешь, ” обратился Соколов к Сен-Маглуару, - что это за странный летательный аппарат?" Я уже видел его время от времени мельком за тополями, описывающим арабески в небе.”


“Я ничего об этом не знаю”, - ответил барон. “В наши дни над Парижем можно увидеть всевозможные дирижабли и тому подобное. Не проходит и дня, чтобы кто-нибудь не попросил меня профинансировать новый. Это настоящее повальное увлечение, и единственное, что меня удивляет, это то, что несчастных случаев больше нет. Должен быть бог, который защищает безумцев, клянусь!”


“На этот раз вы ошибаетесь”, - вставил Соколофф. “Это, конечно, не продукт безумия. Это что-то очень интересное, очень серьезное. Я не смог с достаточной точностью определить, к чему это приводит, поскольку у меня были другие дела, но я чувствую, что человек, сконструировавший и обслуживающий эту машину, - не кто-нибудь другой. Кроме того, это не обычный воздушный шар. Эта штуковина, похожая на летучую мышь, явно является машиной ‘тяжелее воздуха ’.


“О, я помню!” Заявила Розен. “Должно быть, я что-то читала об этом в газете. Верно! Но, по правде говоря, я не обратила на это особого внимания”.


“Вы ошибались”, - ответил русский. “Этот самолет работает великолепно, и его пилот, кажется, управляет им с невероятной уверенностью. Вы должны выяснить, кому принадлежит эта машина…у вас есть средства для получения точной информации. Поверьте мне, это очень важно, во-первых, потому что проблема воздушной навигации сама по себе является одним из самых захватывающих научных вопросов, которые я знаю - я бы многое отдал, чтобы увидеть ее решение, — а во-вторых, подумайте о мощном содействии, которое такая машина могла бы оказать анархизму в день, который, я надеюсь, не заставит себя долго ждать, высшей битвы!”


Барон де Сен-Маглуар едва заметно пожал плечами, а на его губах появилась ироничная улыбка. Тем не менее, он пообещал навести необходимые справки.


“Понятно”, - сказал Соколофф. “Я надеюсь, что вы узнаете это завтра. Я жду вас здесь, в то же время, с Бастьеном ”.


На следующий день Сен-Маглуар допросил нескольких журналистов, но получил лишь уклончивые ответы. В Париже в тот момент общественное мнение было полностью поглощено тремя сенсационными событиями: во-первых, делом о разводе, главные действующие лица которого принадлежали к высшему политическому обществу, к тому, что условно называют “республиканской знатью”, и которое обещало быть особенно изобильным на пикантные и скандальные разоблачения; во-вторых, эпической борьбой директора субсидируемого театра и в высшей степени хорошенькой актрисы сомнительного таланта, которую ему навязал в обмен на ее благосклонность важный человек, близкий к главе государства; и, наконец, темным делом о шпионаже, быстро разросшимся из-за политической ненависти, которая спонтанно ухватилась за этот предлог, чтобы взорваться ... доносы летели во все стороны, инсинуации похуже официальных обвинений; очень важные люди были вовлечены в драму, которая разыгралась. в судебную сферу, к большому ущербу для страны.


Там было достаточно, чтобы надолго загипнотизировать бульварные и предместные сплетни, любопытство которых газеты также взялись возбуждать, значительно подкрепив драматическими или пикантными подробностями. Никто не имел ни малейшего представления о том, чтобы беспокоиться об аэронавтах, и Auteuil avion привлекал к себе не больше внимания, чем другие летательные аппараты, соревнующиеся за покорение воздуха.


Итак, когда Сен-Маглуар в сопровождении Бастьена отправился на свидание с Соколовым, у него не было ничего нового, чтобы сообщить ему. Русский, однако, был не в настроении настаивать. Он вызвал двух своих коллег, чтобы поговорить с ними о деле совершенно другого рода, которое было гораздо дороже его сердцу.


По его настоятельной просьбе Сен-Маглуар вернул Бастьена из Лондона, куда отправил, чтобы прервать его компрометирующую идиллию с мадам Воклер. У барона было несколько возражений. Он заявил, что Макарон находится в Англии с совершенно особой миссией, устанавливая контакт с несколькими товарищами в изгнании, но Соколофф был тверд и властно потребовал отозвать Бастьена.


Во всех скоплениях рабочих Франции, но главным образом в центрах добычи полезных ископаемых, всеобщие забастовки были в порядке вещей. Они организовывались в тени, без шума и деклараций, как обширный заговор, о котором у правительства не было даже смутного представления.


Организаторы, среди которых анархистской партии удалось привлечь самых энергичных, хотя и наименее шумных и наименее популярных апостолов-мирян, настолько хорошо руководили своим делом, что государственные власти не приняли никаких мер предосторожности. Еще несколько дней, и извержение произошло бы повсюду в одно и то же время, к великому изумлению правящих классов, посреди суматохи всеобщей паники. Было официальное заверение, что Красные Профсоюзы,18 сформированные убежденными революционерами, они пойдут вместе, чтобы помочь перевороту.


Можно представить радость, с которой Соколов встретил эту новость, которая показалась ему сигналом к Великой Работе, высшей целью его жизни. Ему показалось, что он слышит первый звук трубы Страшного суда.


Даже Сен-Маглуар, несмотря на лицемерие своих притворных убеждений, не был равнодушен к данному движению, хотя и по другим причинам. Фактически, после того, как он предупредил министра внутренних дел и военного министра, как только услышал об этом, чтобы они могли вовремя мобилизовать жандармерию и армию для подавления пролетарского восстания в зародыше, даже ценой потоков крови, он решил извлечь выгоду из общественных эмоций, организовав двойной переворот в отношении акций горнодобывающей промышленности и импорта американского угля. Все его батареи были на месте, все приготовления завершены. В конечном результате больше не могло быть ни малейших сомнений; он получит прибыль в размере добрых двенадцати миллионов.


Это объясняло торжествующее и сияющее выражение его лица, которое обычно было немного раздраженным, когда он приходил в Отей. Соколофф и Макарон соответственно, в своей наивной откровенности, восприняли это выражение как отражение сокровенного кипения его революционной веры.


Трое “товарищей”, собравшихся во второй раз, чтобы разработать план нападения, расхаживали по территории поместья, вполголоса обсуждая свои мечты о будущем, когда на земле у их ног внезапно появилась причудливая тень, как будто геометрически очерченное облако только что закрыло солнце.


Макарон первым машинально поднял голову. “Черт возьми!” - воскликнул он. “Опять этот летающий зверь, которого мы видели вчера”. И, указывая тростью в воздух, он указал на авион, который парил на высоте едва ли ста метров, почти неподвижный, слегка взмахивая своими огромными крыльями.


“Это действительно летающая машина”, - говорит Соколов. “Посмотри, Сен-Маглуар, какая она любопытная и как хорошо летает!”


“Все-таки странная манера крутить педали”, - добавил Макарон. “Это потрясающе! Но, черт возьми, можно подумать, что этот парень шпионил за нами. Посмотри, как он вытягивает шею в нашу сторону. Ну, парень, у тебя и наглость есть!”


“Это правда”, - в свою очередь сказал Сен-Маглуар, и от удивления и гнева его голос задрожал. И, посмотрев на корабль-птицу в маленький карманный телескоп, он добавил: “Макарон прав. Этот человек следит за нами. Он шпион”.


“Если он шпион, то он ужасно опасен”, - ответил Соколофф, разрываясь между ненавистью к злоумышленникам и страстным восхищением шедеврами науки, “потому что, несомненно, гениальный человек создал эту чудесную машину. Как жаль, что вы не смогли выяснить, кто этот человек ... просто пока у нас нет причин сожалеть об этом! Никто не должен знать, что здесь происходит. Горе тому аэронавту, если ему взбредет в голову совать свой нос в наши дела, даже находясь в небе. Нам нужно это прояснить. Давайте побежим в уборную в дальнем конце сада. У меня там есть коллекция мощных морских телескопов, которые позволят нам узнать больше. Давай— нельзя терять ни минуты.”


“Зут!” - воскликнул Макарон, следуя за Розеном и Соколовым, которые быстро шли к указанному зданию. “Слишком поздно — он сбежал! Он пронюхал о том, что его появление встревожило нас, и он не вернется в ближайшее время. Он ушел играть с сильфами навсегда. ”


“Нет, нет”, - сказал Соколофф. “Это его привычка вот так сворачивать направо и налево, но он всегда возвращается. Он, должно быть, базируется где-то поблизости”.


“Пошли!” - сказал Сен-Маглуар. “Не так много разговоров. Давай сначала выясним, с кем мы имеем дело. Мы можем обсудить это позже ...”


Макарон угадал правильно. Увидев их в саду, Лемуан позволил себе подойти достаточно близко, чтобы изучить их физиономии и, в окружающей тишине, уловить несколько обрывков их разговора. Увлеченный своим наблюдением, он не заметил, что облачное небо, которое позволило ему приблизиться, не привлекая внимания, постепенно прояснялось. Луч солнечного света, пробившийся сквозь разрыв в облаках, внезапно отбросил тень самолета на троих гуляющих.


Доктор заметил жест Макарона. На этот раз сомнений не было. Его заметили - и он должен был улететь как можно быстрее. Затем он успешно выполнил тот же дерзкий маневр, что и накануне.


Едва авантюристы укрылись за ставнями на чердаке павильона, каждый из которых был оснащен мощным телескопом, как снова появился авион, стремительно летящий со стороны Пойнт-дю-Жур. Достигнув завесы деревьев, окаймлявших территорию, но имевших широкий проход именно в этом месте, он замедлился и развернулся по спирали, готовясь к спуску. Были различимы малейшие детали всех их лиц.


Соколофф не смог подавить восторженный возглас, но он резко оборвал себя, услышав яростное восклицание Сен-Маглуара: “Гром Господень! Опять этот проклятый доктор Лемуан!”


“Я тоже узнал его”, - сказал Макарон. “Я часто видел его с мадам Воклер, и я несколько раз видел его на скачках с главой SretRete. Ему платят за Тур-пойнт. Но что это за машина с медными деталями у него на коленях? Она блестит, как золотые монеты.”


“Это телеграфный аппарат!” Ответил Соколофф. “Я понял — он посылает сигнал беспроволочного телеграфирования. Да, да…Я могу разглядеть катушки резонатора, большую катушку, манипулятор, все! Теперь я понимаю, почему у него на буксире какой-то трос или цепь, похожая на хвост воздушного змея. Смотрите! Вы видите это на конце его цепи? У него между ног есть маленькая лебедка, с помощью которой он поднимает ее всякий раз, когда хочет взлететь вверх, но когда он скользит, он позволяет ей свисать до земли; она служит своего рода антенной и соединением с землей. В этом нет никаких сомнений; он проводит воздушные эксперименты по беспроволочной телеграфии.”


“Да, ” парировал Сен-Маглуар, “ и это за наш счет, можете быть уверены. Он наблюдает за нами, пытаясь понять, что здесь происходит, чтобы мгновенно передать информацию. Я давно подозревал этого парня. Я не могу гарантировать, что он уже чего-то не знает. По крайней мере, у него есть свои подозрения.”


“Я несколько раз видел его в вашем доме”, - ответил Соколофф, к которому вернулось все его самообладание. “Я даже подробно поговорил с ним о термоэлектричестве — и что меня поразило, так это то, что двигатель его самолета похож на термоэлектрический мотор. Только двигатель такого типа мог развивать такую мощность при таком малом шуме и с таким небольшим трепетом. Можно подумать, что он воспринял мою идею ... ”


“Этот проклятый Соколофф”, - вмешался Макарон. “Ему нет равных в том, что он выдает вещи и позволяет людям разговорить себя”.


Но Соколофф продолжил: “Он первоклассный ум, редкий ученый. Он также произвел на меня впечатление хорошего человека с широким кругозором…Я бы поклялся, что у него было сердце анархиста.”


“С носом и глазами полицейского”, - яростно выкрикнул Сен-Маглуар, который, лучше других чувствуя неотвратимость и серьезность опасности, подчеркивал каждое из этих пустых слов. “Анархист или нет, честный человек или негодяй, нам нужно снять с него шкуру, если мы не хотим, чтобы он снял нашу. Пошли — мы больше ничего не увидим. Он приземлился вон там, за тем большим домом, который выходит, если я не ошибаюсь, на улицу Иветт. Его логово должно быть вон там. Завтра я выясню то, что хочу знать, и мы примем меры. А пока — благоразумие! Мы больше не должны показывать даже кончики наших носов. ”


“Тем временем, - парировал Соколофф, - есть дела поважнее. Поскольку этот Лемуан развлекается отправкой сообщений по беспроволочному телеграфу с воздуха, я попытаюсь перехватить его секретные сообщения в полете. У меня в лаборатории есть приемник с автоматическим приемником. Мне нужно только подключить его к трубке Бранли. После этого он может посылать телеграммы столько, сколько захочет; мы будем получать его сообщения в то же время, если не раньше, что и их предполагаемый получатель. Через несколько минут все будет готово.


И на максимальной скорости своего широкого шага он направился обратно на виллу, увлекая за собой двух своих спутников, которые, несмотря на спокойный цинизм, который обычно был для них характерен, с трудом скрывали свое беспокойство. Особенно Макарон, который был менее самоконтролен, разразился потоком ругательств, на которые были исчерпаны богатые запасы богохульственного словаря французского и английского — или, скорее, арго и сленга.


Чудеса науки, о которые спотыкалось его неразвитое воображение, иногда казались ему скорее колдовством, пробуждающим старую закваску суеверного ужаса, которая таилась в глубинах его внешне скептической и насмешливой души уличного араба. Человек, который не дрогнул бы ни перед каким клинком — в том числе, как он любил повторять в моменты интимной откровенности, из “Вдовы”19 — на этот раз был определенно напуган, боялся непостижимого.


Соколову было мало чем заняться в превосходно оборудованной лаборатории, занимавшей целый этаж его дома, чтобы привести свой аппарат в рабочее состояние. У него там была батарея свай с телеграфным реле, подсоединенным с одной стороны к стержню громоотвода, а с другой - к приемному устройству с автоматически разматывающейся лентой.


Он встроил в схему трубку Бранли, или радиопровод, то есть один из тех маленьких хрустальных футляров, наполовину покрытых серебряными опилками, которые служат ключом, открывающим, так сказать, чувствительное сердце беспроводных телеграфных установок. В обычном состоянии такая трубка не пропускает электрический ток, поэтому цепь остается разомкнутой, как если бы электроды не соприкасались, а реле не работали - но если поблизости возникает электрическая искра определенного вида, которая вызывает дрожание волнового поля вокруг нее, и создаваемое таким образом излучение, сравнимое со световыми волнами, за исключением того, что они невидимы, попадает на трубку, последняя немедленно становится проводящей. Другими словами, цепь замыкается, как если бы электроды, расположенные на противоположных концах кристаллического корпуса, были соединены вместе; отсюда следует, что ток, прерванный до этого момента, течет и реле функционирует, так что приемник, на ленте которого автоматически ставится либо точка, либо тире, в соответствии с продолжительностью прохождения тока, вызванного электрической волной. Более того, как только электрическая волна — волна Герца, согласно принятой терминологии — перестает действовать, по трубке ударяет маленький молоток, известный как декогерер, и этого удара достаточно, чтобы восстановить первоначальное сопротивление опилок. Ток больше не передается, пока новое излучение волн не сделает его снова проводящим, и так далее.


И поскольку вся передача в вопросах беспроволочного телеграфирования состоит в создании потока волн Герца, периодически прерываемого интервалами различной продолжительности, можно видеть, что таким образом можно обмениваться на расстоянии, без какого-либо промежуточного материала, понятными явлениями в виде сигналов, закодированных в алфавите Морзе, который состоит из точек и тире.


Однако, поскольку волны Герца распространяются во всех направлениях концентрически — или, скорее, сферически — само собой разумеется, что все приемники, расположенные в пределах досягаемости, будут регистрировать изменения одновременно и одинаковым образом, таким образом собирая передаваемые сообщения так же, как и приемник в предполагаемом пункте назначения.


Настраивая свой аппарат, начав с проверки его непрерывной связи с землей — ибо в противном случае ничего бы не произошло, — Соколов тщетно пытался вдолбить эти краткие объяснения в череп Макарона, хотя последний упрямо и угрюмо качал головой, повторяя как лейтмотив: “Я ничего не понимаю в этой ерунде”.


С другой стороны, Сен-Маглуар понял это и даже высказал возражение. “Если приемник назначения, ” пробормотал он, - специально настроен на передатчик самолета, мы вообще ничего не получим”.


“Это маловероятно”, - ответил Соколофф. “Я, конечно, знаю, что можно синхронизировать такое устройство таким образом, чтобы передатчик и приемник были согласованы для передачи и приема определенных волн, исключая другие. В таком случае мой приемник может функционировать с пользой только при условии, что он тоже вибрирует в унисон, и секрет связи проклятого аэронавта будет защищен, но я не верю, что это будет так. Синхронизация, о которой вы говорите, на самом деле может быть реализована только с помощью специальных катушек, требующих определенного размещения. Мы только что не заметили ничего подобного. Из этого я заключаю, что мы имеем дело с банальным и банально неосмотрительным аппаратом. ”


Он еще не закончил, когда внезапно раздалась серия выразительных щелчков. Трубка спонтанно пришла в действие.


Трое мужчин посмотрели друг на друга: Соколов и Сен-Маглуар с торжествующей радостью, которую они не пытались скрыть, Макарон - с комичным недоумением, которое он сам заметил и над которым первым рассмеялся.


“Я, должно быть, похож на курицу, нашедшую нож”, - сказал он.


В течение пяти минут синяя бумажная лента продолжала разматываться, покрываясь маленькими кабалистическими знаками, которые Соколофф и Сен-Маглуар, оба знакомые с криптограммами азбуки Морзе, пытались прочесть по мере их появления.


“Это странно”, - внезапно сказал Соколофф. “Я ничего из этого не понимаю”.


“Я тоже”, - сказал барон. “Это не что иное, как бессвязные знаки, салат из разрозненных букв, у которых нет ни головы, ни хвоста”.


Соколофф поджал губы, и его соломенного цвета локоны встали дыбом, как львиная грива. Он подождал, пока тик-так приемника прекратится, указывая таким образом, что передатчик перестал работать и, следовательно, сообщение было завершено. Он оторвал полоску с отпечатанным текстом и начал изучать ее, как головоломку, судорожно наморщив лоб и брови, что свидетельствовало о его умственном напряжении, в то время как Макарон зевнул так, словно вывихнул челюсть, а Сен-Маглуар нетерпеливо и раздраженно затопал ногами.


“Ага!” - наконец воскликнул русский, размахивая синими кольцами. “У меня есть ключ к загадке. Телеграмма составлена в соответствии с обычным шифром, секретным шрифтом — но это не шифр, который математик не может расшифровать, не секретный шрифт, к которому он не может найти ключ. Просто дай мне час, и мы все узнаем.”


И, вылетев, как бомба, он сбежал вниз по лестнице, чтобы запереться в комнате, заваленной книгами и бумагами, которую он называл своим кабинетом, а Макарон - комнатой для размышлений.


IX. Заблудшее сообщение


Не существует безошибочной криптографии — не поддающегося расшифровке шифра, как выразился Соколофф.


Точно так же, как с помощью намагниченных колесиков можно в конечном итоге отделить железо от меди в куче железного лома, опытный криптолог может, опираясь на особенности языка, довольно быстро вернуть каждый условный знак на место и сделать понятными самые сложные и запутанные секретные письмена. Заговорщикам и прелюбодеям, нарушителям правил политики и любви не мешало бы принять это к сведению.


Конечно, задание отличается сложностью, деликатностью и неторопливостью. Чтобы завершить это быстро и надежно, недостаточно быть опытным, проводить долгие дни и ночи, корпя над проблемами такого рода, решение которых, подобно шахматной партии, захватывает страстных любителей. Необходимо обладать даром, то есть особым математическим складом ума, с чутьем sui generis в сочетании с незаурядной способностью к вниманию и терпению, стойким ко всему. Всеми этими качествами, всеми этими условиями Соколофф обладал в высшей степени.


Возможно, в другой среде, отличной от той, в которую его забросил Хазард, при других обстоятельствах, отличных от тех, что преобладали в is life, он мог бы стать соперником Вите, Россиньоля де Вимбуа, Триксандьера, Керкхоффса, коменданта Базери и других знаменитых взломщиков кодов.20


Добавим, что во время вынужденного досуга во время ссылки в Сибирь его однажды заставили, чтобы подавить бунты своей плоти и души, одинаково нетерпеливых к рабству, работать над трансцендентной криптологией, причем таким образом, что он стал настоящим мастером такого рода игры, к которой он иногда возвращался, чтобы отвлечься.


Шифр, который использовал Лемуан для своих воздушных телеграмм, мог быть чем-то исключительно тонким, но Соколофф лучше, чем кто-либо, смог бы найти ключ. Однако это было не так. Шифр, о котором идет речь, был одним из самых простых, какие только можно вообразить, если не сказать, что самым детским.


Доктор Лемуан никогда не предполагал, что корреспонденция, передаваемая таким неожиданным способом, может быть перехвачена в полете, поскольку беспроволочный телеграф, несмотря на его относительное совершенство, еще не вошел в обиход. У него было всего несколько применений на борту кораблей и у берегов цивилизованных стран. Он думал только о том, чтобы обезопасить себя от возможных неосторожных действий сотрудников префектуры полиции, договорившись с главой SûRete об использовании шифра без какого-либо злого умысла и не придавая этому особого значения.


Таким образом, Соколофф, ожидавший, что ему придется преодолеть чрезвычайные трудности, на решение которых могут потребоваться часы, был весьма удивлен, что после нескольких минут умственной концентрации смог бегло прочитать каббалистический кодекс.


Это сообщение, отправленное с неба, было не очень длинным. В глазах неосведомленного человека оно не могло бы означать ничего особенного, или означать что-то серьезное или очень точное.


Однако Соколофф, Сен-Маглуар и Макарон вздрогнули, когда прочитали это, поскольку почувствовали самую страшную и неотвратимую из угроз, нависших над ними.


Наш человек находится в Отей с англичанином и американкой. Срочно отправьте агента следить за англичанином, когда он уйдет.


“Ну и черт с ним!” Макарон зарычал. “Все, что говорится в сообщении, это то, что за нами шпионят”.


“Это очень серьезно, очень серьезно”, - сказал Соколофф, наконец сильно встревожившись. “Бесспорно, за нами наблюдает этот человек, и если он наблюдает за нами, то дело не только в том, что у него враждебные намерения, что было бы достаточно плохо, но и в точных подозрениях, что еще хуже”.


“Давайте не будем преувеличивать”, - ответил Сен-Маглуар, полностью овладев собой после нескольких секунд молчания. “Они напали на след меня, и только меня, это очевидно. ‘Наш человек в Отей’ — это я. Ты замешан в этом деле только потому, что тебя видели со мной. Однако они не знают, кто вы на самом деле, поскольку называют вас ‘англичанином’ и ‘американцем’. Теперь мы знаем, что за Макароном будут следить, ему будет легко избежать встречи с этими господами с помощью туннеля.


“Итак, я единственный, о ком идет речь. Как следствие, это гораздо менее серьезно. У меня очень много врагов; На меня часто нападали, на меня доносили — мне приходилось отражать так много ударов, что я пресыщен подобными упражнениями. Какое значение имеет одним больше или меньше? Посмотрим, за кем останется последнее слово, тем более что теперь у нас есть хорошее представление о том, с чем мы имеем дело. Предупрежденный человек стоит двоих. ”


“Итак, трое предупрежденных стоят шестерых”, - вставил Макарон, чье неисправимое чувство юмора никогда не подводило, даже в самые трагические моменты.


“Только один момент остается для меня неясным, ” продолжал Сен-Маглуар, понизив голос, словно разговаривая сам с собой, - и это роль, которую играет Лемуан в этом бизнесе. Что, черт возьми, он имеет против меня, этот врач за четыре су, который не интересуется политикой или финансами, с которым у меня никогда не было ни малейших трений? Возможно, это потому, что ...”


Он не закончил. Непроизвольно воспоминание о Лемуане, стоящем на коленях у ног Елены, каким он однажды мельком увидел его в телекроскоп, завладело им, как ночным кошмаром. В этот момент одержимость приобрела четкость и чудовищную интенсивность...


Может быть, баронесса, испытывавшая смутные чувства к Лемуану, проболталась об этом? Не могла ли она в бреду болезни, столь несомненной и так искусно вызванной, от которой ее спас Лемуан, вопреки всем ожиданиям, проговориться о каком-нибудь компрометирующем откровении? Или доктор — хитрый парень, этого нельзя отрицать, и дьявольски умный — что-то обнаружил или вывел?


Жестокая загадка!


В любом случае, необходимо было любой ценой избавиться от препятствия. В этом трое сообщников были согласны. Даже Соколофф, несмотря на свое отвращение к средствам насилия, чувствовал, что это вопрос самообороны, не говоря уже о защите священного дела анархизма, воплощенного, до дальнейшего уведомления, в трио.


“Гусь разбойника приготовлен”, - в конце концов продолжил Сен-Маглуар. “Я позабочусь о нем лично. Вы двое, не двигайтесь. Это мое дело, и оно не займет много времени. За исключением того, что я буду ждать подходящего времени и места. Кроме того, лучше узнать как можно больше об этой перепалке между воздушным шаром и префектом полиции ... потому что он определенно телеграфирует в префектуру, поскольку в депеше упоминается отправка агентов за нами. Чтобы узнать больше, нам нужно украсть больше сообщений. Итак, завтра утром, мой старый Соколофф, ты знаешь, что тебе нужно сделать. ”


“Отлично”, - ответил русский. Ни одна волна Герца не пройдет в пределах досягаемости без того, чтобы я немедленно не отследил ее здесь.


“Смерть шпионам!” взвыл Макарон. Затем ему в голову пришла внезапная идея. Он предложил, что следующей ночью ему следует побродить по территории, где базировалась летающая машина, при необходимости перелезая через стену, чтобы раз и навсегда выяснить, с чем они имеют дело.


Каждый раз, когда появлялась возможность для драки, и каждый раз, когда нужно было защищаться от опасности, Бастьен чувствовал пробуждение своих анархистских принципов, которые легкая жизнь и удовольствия таверны усыпили. Счастливый и безмятежный, Макарон едва ли задумывался об обновлении человечества, которое ему очень нравилось, но когда разразилась опасность, он был готов отказаться от спокойной жизни, которую вел под именем Робертсон, и быстро стал безрассудным товарищем, чистым анархистом, готовым к самым дерзким нападениям...


“Такую машину нельзя положить ни в карман, - сказал он, - ни в ящик стола. Готов поспорить на что угодно, что я смогу вынюхать ее меньше чем за час. После этого у меня есть товарищи — настоящие анархисты, боевые псы, а не болтуны—братья, которые помогут мне разобраться с этим. Мы все это взорвем и в придачу подожжем это место! Невидимый и неизвестный!”


“Не в этой жизни”, - сурово ответил Сен-Маглуар. “Это было бы худшей из глупостей, и я запрещаю это. Вы можете считать само собой разумеющимся, что сарай должен охраняться, и что полиция сидит там в засаде. Вас обязательно схватят, вас и ваших анархистов. Тогда у нас были бы большие неприятности.”


“Хорошо, босс, хорошо”, - продолжал Макарон, остывая. “Я буду хорошим. Тогда дело за Соколовым — он вытащит нас из этого”.


“Да, это зависит от Соколова”, - заключила Розен. “Но я, со своей стороны, не буду тратить свое время впустую. В любом случае, встретимся здесь в то же время. Мы можем вернуться сюда, поскольку они знают— что мы пришли, но по пути держи ухо востро и безрассудства.”


С этими словами букмекер и финансист распрощались с ученым. Последний на мгновение задержал барона и заговорил с ним тихим голосом.


“Действительно”, - пробормотал банкир, отвечая на желание, выраженное Соколовым. “Идея в том, чтобы получать их депеши и не давать им их получать. Я дам вам знать, когда придет время.”


Макарон ушел вперед. Парижский уличный араб и финансист пошли каждый своей дорогой, прижимаясь к стенам, не без проверки, что за ними никто не следует.


Улица была абсолютно пустынна, как почти всегда бывает в этом эксцентричном квартале, скорее сельском, чем городском.


Ни Сен-Маглуар, ни Макарон не заметили ничего подозрительного по той простой причине, что никто за ними не следил и что никто в Сюрте ничего не заподозрил. Послание Лемуана не дошло по назначению.


В тот самый момент доктор был в процессе обретения печальной уверенности в этом факте.


Как только "авион" оказался в безопасности в своем ангаре, куда его тихонько доставили, покатав на колесиках, которые поддерживали его на круге, и он осмотрел различные его части с суетливостью машиниста локомотива, прибывшего на конечную станцию, он на предельной скорости помчался на набережную Орфевр, даже не потрудившись вымыть руки.


“Ну, - воскликнул он, входя в кабинет месье Кардека, “ что вы думаете о моих советах? На этот раз мы на верном пути?”


“Какие советы? Какой трек?”


“Депеша, которую я тебе только что отправил! Ты не нашел ее достаточно наводящей на размышления? Честное слово, с тобой сложно. Эта троица что-то замышляет. Следуя за Макароном, мы могли бы выяснить, о чем идет речь ...”


“Я не получал никакой депеши”, - заявил глава SûRete.


“По беспроволочному телеграфу — закодированное сообщение?”


“Я еще раз повторяю, что я ничего не получал ни по проводам, ни по беспроводной связи”.


К величайшему удивлению, Лемуан потребовал показать аппарат, который Кардек установил в своей частной квартире, которая находилась прямо над его офисом. Как только они поднялись наверх, доктор осмотрел аппарат. Радиопроводник — трубка Бранли — был на своем месте, как и традиционная синяя бумажная лента, намотанная на барабан. Лемуан размотал конец ленты между лихорадочно дрожащими пальцами. Она была пустой. На ней не было никаких надписей. Очевидно, что по причине, которую так же трудно определить, волны Герца, излучаемые авионом, туда не поступали.


Лицо Лемуана исказилось. У него было такое разочарованное выражение, что Кардек, склонный видеть комичную сторону людей и вещей, не смог удержаться от смеха.


“Ну, в чем дело, старина? Кто-то украл твою депешу?”


Лемуан пробормотал сквозь зубы проклятие. “Оставь меня в покое, проклятый шутник. С помощью беспроводного телеграфа действительно можно перехватывать сообщения в полете, но это не мешает им достигать места назначения. Их читают несколько человек, вот и все - но они не испаряются так быстро...


“Все равно не повезло. Аппарат, который работает так хорошо, так тщательно настроен, у которого не было ни малейшей поломки. Нам пришлось обнаружить его неисправность как раз в критический момент! Просто мне повезло! Если, по крайней мере, никто тайком не перережет конец полоски?”


“Невозможно. Я остался здесь после обеда. Я спустился вниз всего четверть часа назад и поставил санитара у двери моей квартиры, чтобы он мог сообщить мне, если зазвонит звонок на аппарате.”


“В таком случае, - сказал Лемуан, - должно быть, какая-то случайная причина остановила распространение волны Герца, поскольку, в общем, ваш приемник в полном порядке”.


“И что, по-твоему, я должен с этим делать?” Ответил Кардек. “Даже у точных хронометров есть свои капризы. В конечном счете, это не такая уж большая беда, поскольку ты здесь и можешь передать мне свое сообщение лично. Вместо того, чтобы оплакивать свою потерянную депешу, тебе лучше рассказать мне о ней.”


“Но сейчас слишком поздно срочно делать то, о чем я просил вас по телеграфу”.


“Давай!” - сказал глава SretRete. Бесполезно плакать из-за пролитого молока. Если слишком поздно, очень плохо. Это не мешает тебе вводить меня в курс дела. Я слушаю.”


Рассуждения были здравыми. Лемуан понимал это. Поэтому он поспешил вкратце рассказать своему другу обо всем, что он видел со своей воздушной обсерватории. К своему глубокому разочарованию, Кардек, казалось, не был взволнован этим.


“Если это единственный совет, который ты можешь сообщить по итогам своих экскурсий по дымоходам, старина, то он действительно не стоит того, чтобы каждый день рисковать сломать себе шею. По правде говоря, игра не стоит свеч. Сен-Маглуар встречается с подозрительными персонажами в таинственном доме в глубине отдаленного квартала? Ну и что? Что это доказывает? Что это говорит нам о нем такого, чего мы еще не знали? Какое новое оружие дает нам против него это замечательное открытие?


“Кроме того, мы знаем двух сомнительных компаньонов, которых вы видели с ним. Вы сами опознали старого — это американец Смитсон, которого, по вашим словам, вы видели на Елисейских полях: старый сумасшедший, эрудированный, как бенедиктинец, но совершенно безвредный. Вероятно, он изобретатель без гроша в кармане, мечтатель, которого Сен-Маглуар эксплуатирует...”


“Нет, ” вставил Лемуан, “ он светский человек — у него манеры истинного джентльмена”.


“Хорошо, я поверю вам на слово. Он провидец, растрачивающий свои деньги в погоне за химерами. Если Сен-Маглуар съест его и выжмет как лимон, это его дело. Он съел многих других.


“Что касается другого, то это этот Робертсон, псевдоангличанин, неисправимый пьяница, которым официально интересуется Сен-Маглуар, которого он вытащил из этого бизнеса, когда агенты однажды вытащили его из канавы. С тех пор я узнал, что настоящее имя Робертсона Бастьен, что он сбежал из Кайенны ... и я прошу вас поверить, что если я до сих пор не отправил его обратно в колонию, то это потому, что я думаю, что этот парень может когда-нибудь пригодиться нам в разоблачении барона. Мы не потеряем его из виду — не волнуйтесь. Но что, по-вашему, мы должны сделать по поводу вашего наблюдения? Избавит ли это нас от Сен-Маглуара?”


“Я слышу вас, ” сказал Лемуан с оттенком раздражения, - но я думаю, что мы топчемся на месте. Я считаю, что мы должны обыскать этот дом в Отей, из которого доносятся странные звуки.”


“По какому праву? У вас есть ордер на обыск, чтобы предъявить мне? Если бы я пошел на такой шаг, меня обвинили бы в самоуправстве; пошли бы разговоры ни о чем ином, как о моем увольнении ... и люди задались бы вопросом, не следует ли отправить меня в банье взамен исчезнувшего Гастона Розена. К злоупотреблению властью относятся недоброжелательно - и у меня будут большие неприятности. Все, что я могу сделать, это организовать более активное наблюдение вокруг знаменитого дома. ”


“О, это ни к чему хорошему не приведет”, - сказал доктор. “Я знаю все о полицейском надзоре и слежке ... обычно это заканчивается тем, что инспекторы полиции заболевают простудой и бронхитом. Как вы думаете, таким людям, как Сен-Маглуар и его сообщники, потребуется много времени, чтобы ускользнуть от ваших агентов?”


“Однако я не могу делать ничего другого до дальнейшего уведомления — пока вы не предоставите мне более точную информацию, что-нибудь более осязаемое”.


“Все в порядке”, - ответил Лемуан, поднимаясь на ноги с сердитым жестом. “Вы получите необходимые вам материальные доказательства завтра, послезавтра, через шесть недель или три месяца. Каждый день я буду возобновлять свои воздушные засады. Будь я проклят, если в конечном итоге не выясню, где зарыт приз ... или я умру, пытаясь. ”


“Будь осторожен, чтобы они не узнали, чем ты занимаешься”, - дружелюбно сказал Кардек. “Ты уже говорил мне, что они заметили твое присутствие. Будь благоразумен”.


“Бах! Мой авион вызывает сенсацию, куда бы он ни попал. Нечестность не исключает любопытства ... бандиты в Отей, вероятно, смотрели на меня так, как они могли бы смотреть на монстра, как они смотрели бы на любой дирижабль, пролетающий над головой, не больше и не меньше. Во времена обильного раздувания это не имеет значения. В любом случае, очень плохо — пусть никто не говорит, что последнее слово всегда будет за злодеями. ”


“Тогда вперед, мой дорогой Лемуан, и удачи тебе!”


“Этого достаточно, чтобы человек отчаялся в науке”, - пробормотал доктор. “Вы едва ли утешаете”.


“Что ты хочешь, чтобы я сказал, мой бедный друг? Ты великий ученый, а я всего лишь простой полицейский, не очень сведущий в науке, и мне интересно, стоит ли вся эта канитель с полицейской деятельностью—любителем - не обижайся, весь этот беспроволочный телеграфный аппарат, этот более или менее управляемый воздушный шар и т.д. Хотя бы одного хорошего сыщика, располагающего вульгарными средствами, но наделенного тонким нюхом и закаленного в своей профессии. Точно так же, как нельзя стать врачом, пройдя курсы в Школе изящных искусств, нельзя слепить полицейского даже из самого эрудированного человека. У вас крепкая вера, но этого недостаточно.


“Я позволил тебе идти своим путем, потому что ты апостол, и потому что, в конце концов, твои махинации мне не помешали, а, наоборот, заинтересовали меня. Я не враг нового, но готов поспорить, что именно я, профессионал со своим скромным багажом, найду брешь в броне. Подобно охотнику, затаившемуся в засаде, я высматриваю добычу; мое терпение неистощимо, и настанет день, когда она окажется на расстоянии выстрела. Когда этот день настанет, я подам тебе сигнал, и ты сможешь участвовать в убийстве. Прощай, мой дорогой друг. Не расстраивайтесь ... Каким бы сильным ни был наш человек, мы уже знаем о нем довольно много, и малейший инцидент может привести его к нам ...”


И пока разочарованный Лемуан уходил, глава Полиции сел за свой стол, с сожалением качая головой.


“Бедный доктор”, - пробормотал он. “Он навредит себе, и все напрасно!” И добавил в заключение: “Бандиты начинают прибегать к ресурсам науки. Лемуан хочет бороться с ними тем же оружием. Все это, несомненно, любопытно наблюдать ... но я продолжаю думать, что старые средства более надежны. Мы еще не готовы к научной полиции. Это все еще из области фантастики ...”


X. Падение


Пока Лемуан доблестно продолжал свое воздушное наблюдение— которое не выявило ничего нового, Сен-Маглуар и Соколофф пытались найти способ избавиться от надоедливого аппарата, который каждый день пролетал над владениями Отей.


“Безусловно, есть одно средство остановить эту проклятую машину и человека, который ею управляет ... но я hesitant...it не могу ...”


Именно этими загадочными словами Соколов поприветствовал Сен-Маглуара однажды утром, когда тот на рассвете спешил в Отей, его лоб был озабочен, а губы скривлены морщинкой, которая появлялась в плохие дни: в те, которые были особенно опасны или создавали препятствия на его пути.


Гастон решил, чего бы это ни стоило, избавиться от Лемуана, даже если ему придется сделать это собственноручно, как он сделал с Дюлаком, и отправить его в царство, где самые грубые проступки бесплодны, учитывая, что оттуда никто никогда не возвращается. Лемуан был им приговорен к смертной казни. Оставалось определить, каким образом приговор должен быть приведен в исполнение.


Это было не совсем удобно. Париж - это не Гран-Чако, и парижская цивилизация, столь благосклонная к определенным оккультным злодеяниям, которые растут там, как грибы на навозной куче, имеет свои ограничения, которые Сен-Маглуар — впервые с тех пор, как он сконструировал свою новую личность — испытал искушение проклинать. Определенные меры предосторожности были необходимы, поскольку Лемуан не был Дюлаком, способным безрассудно броситься в пасть волку.


В любом случае, сам факт того, что он действовал на воздушном шаре, на высоте нескольких сотен метров, в почти сказочных условиях, делал задачу еще более сложной. Как до него можно было добраться? Прежде всего, как можно было немедленно связаться с ним, если это самое важное? Ибо действовать нужно было быстро, срочно, не теряя ни минуты, чтобы больше не оставлять его на высоте его воздушной обсерватории, чтобы не дать ему времени все рассказать Префектуре полиции.”


Несомненно, он не мог узнать очень много. Его взгляд, устремленный вниз, на территорию виллы, очевидно, не мог проникнуть сквозь крыши или стены настолько, чтобы распознать фальшивое оборудование и другие подозрительные предметы, скрытые в их тени. Но для него было уже слишком, что он заметил его в том таинственном убежище, в довольно неожиданной компании Соколова и Макарона. Лемуан счел эту встречу необычной, даже подозрительной, поскольку немедленно телеграфировал, требуя ”хвоста".


Кроме того, он был врагом: явным, неоспоримым врагом. Большего и не требовалось, чтобы его подавление было обязательным, при условии, что подавление не имело неприятных последствий — но в этом-то и заключалась загвоздка.


Проклятого шарлатана, конечно, можно было бы легко поймать в один прекрасный день в Париже. Человек на жалованье у барона, поселившийся в доме виноторговца напротив его жилища, уже шел по его следам, чтобы никогда не терять его из виду и следить за всем, что он делает. Поэтому рано или поздно можно было бы догнать его в безлюдном месте и расправиться с ним точным ударом.


Макарон, безусловно, мог бы сделать это великолепно. Он знал свое дело, и теперь, когда у него появился вкус к дорогим винам и ликерам, не было никакой опасности, что он позволит соблазнить себя гнильцой подвального бармена. Итак, как сказал бы он сам, “о работе бы позаботились”, тем лучше, если бы он нервничал из-за этого, это лучший способ уберечь его от совершения каких-либо глупостей или опрометчивостей.


Но какой прекрасный ход! За Макароном, должно быть, следили за ним самим, и было бы глупо поручать ему следить за Лемуаном. В любом случае, барон интересовался этим хвостом только из любопытства. Возможно, придется следовать за добычей в течение нескольких дней или недель, чтобы найти прекрасную возможность убить ее без риска. Какая возможность представилась слишком поздно?


Всю ночь, которую он провел, расхаживая по своей комнате, как тигр в клетке, Сен-Маглуар снова и снова прокручивал свои мысли в измученном мозгу, не будучи в состоянии найти практическое решение.


“Только Соколов, ” сказал он себе, наконец, - может вытащить нас из этого. Он один способен найти нам уловку. О, каким идиотом я был бы, если бы размозжил ему череп, что у меня было сильное желание сделать, в тот день, когда он впервые показал мне секрет аргентаурума. Иногда он сводит с ума, но все же от него гораздо больше пользы для меня…потому что он все знает, этот человек, и может все. О, если бы я только был в его шкуре, если бы я знал то, что знает он, если бы я мог делать то, что умеет он!”


Несмотря на свое непомерное тщеславие, Сен-Маглуар был слишком умен, чтобы не отдать должное гению Соколова. По опыту он знал, что никто никогда не стучится напрасно в дверь этого чудесного мозга, где чудеса постоянно кипят, всегда готовые выплеснуться наружу и воплотиться в осязаемую реальность. Поэтому он не был удивлен, когда Соколофф, словно откликаясь, подобно эху, на суматоху его интимных забот, обратился к нему со словами, процитированными выше.


“Средство? У тебя есть средство? Что? Давай, быстро, выкладывай. Мы обсудим твои угрызения совести позже ”.


“Это довольно просто”, - спокойно ответил русский. “Прошлой ночью я вычислил все константы этого дирижабля. Сейчас я знаю их наизусть; при необходимости я мог бы создать нечто подобное завтра ...”


“Да, я знаю, что нет необходимости показывать вам вещи дважды — но я полагаю, вы не думаете о том, чтобы преследовать человека в облаках или уничтожить его с помощью воздушного боя, битвы орлов ...”


“Терпение! Я добираюсь туда. Самолет - настоящее чудо: чудо равновесия, но равновесия неустойчивого. Его нестабильность такова — я установил это математически, — что малейшее нарушение или повреждение ... оборванный провод, неловко выдвигающаяся пружина ... и бах!” На мгновение возвращенный химере нераскаявшегося изобретателя, Соколофф продолжил, понизив голос, как будто разговаривая сам с собой: “Это решающий и фатальный недостаток этих чудесных машин”.


“Ну и что?” - яростно вмешался барон. “Было бы необходимо нарушить это неустойчивое равновесие, сломать одну из лап монстра, чтобы вызвать несчастный случай — конечно! Я уже думал об этом. Но этот метод ускользает от меня. ”


“Хорошая винтовка в руках такого меткого стрелка, как ты, который может пустить десять пуль из десяти в темноту с трехсот метров...”


“Давай, Соколофф, ты что, с ума сошел? Ружейный выстрел с детонацией и дымом поднял бы квартал на ноги! Нас бы схватили через пять минут после этого. Спасибо, но я еще не готов покончить с собой.”


Соколов улыбнулся в свою длинную бороду, и его зеленые глаза сверкнули за очками в золотой оправе. “Я говорю не об обычной винтовке”, - тихо сказал он.


“Может быть, духовое ружье?” - спросил Сен-Маглуар, явно заинтересованный.


“Лучше, чем это! Винтовка со сжиженным газом. Пойдем, я хочу тебе ее показать”.


И, утащив Сен-Маглуара, он отвел его в свою лабораторию, где дал ему в руки странного вида карабин, внешне напоминающий обычное высокоточное оружие, за исключением того, что ударно-спусковой механизм, оснащенный двумя рифлеными спусковыми крючками, имел ненормальную форму, а под стволом, к которому он был прочно прикреплен паяными и клепаными кольцами, проходила длинная стальная трубка, закрытая колпаком из того же металла.


“В этой винтовке, - объяснил Соколофф, - движущая сила снаряда обеспечивается не за счет воспламенения пороха, а за счет высвобождения запаса сжиженного газа, хранящегося в этом баллоне. Сначала я попробовал жидкий воздух, но пришлось отказаться от него и отдать предпочтение углекислому газу...”


“Да, да”, - восхищенно вставил Сен-Маглуар. “Это винтовка Жиффара!”21


“Значительно улучшено, мой дорогой друг. Нижняя секция магазина углекислого газа оснащена автоматическим клапаном с пружиной. Клапан управляется ударником. Если нажать на спусковой крючок, курок ударяет по ударному штифту, который активирует клапан резервуара, из которого выделяется капля жидкого газа. Капля немедленно испаряется, придавая силу, необходимую для отстрела пули.”


“Как далеко может пролететь пуля?”


“По крайней мере, пятьсот метров; и у вас в запасе достаточно — будьте осторожны, он заряжен — чтобы сделать около пятидесяти выстрелов, не опуская ружья. Излишне говорить, что нет ни шума, ни дыма.


“Значит, мы нашли нашего человека!” - воскликнул Сен-Маглуар. “Я бы и двух су не дал за его шкуру. Это то решение, которое нам нужно!” И он протянул руку, чтобы завладеть волшебным оружием.


Соколофф отступил назад. “Остановитесь на этом”, - сказал он своим серьезным апостольским голосом. “Если воздушный шар разобьется, пораженный таинственной пулей, Лемуан - покойник. Мы не можем этого сделать! Человеческая жизнь священна ... если только на то нет причин высшего порядка...триумф анархизма, например...”


Сен-Маглуар произнес ужасное богохульство. На мгновение у него возникло искушение силой вырвать винтовку у Соколова и немедленно пустить ее в ход, сначала чтобы избавиться от непосредственной помехи, от слабонервного ... но он тут же взял себя в руки. Он знал, как победить угрызения совести Соколоффа.


“Конечно, - сказал он своим самым сладким голосом, - человеческая жизнь священна. Следовательно, ваша жизнь священна, моя священна, и Бастьена тоже. Теперь наши три жизни под угрозой; они будут принесены в жертву, если мы пощадим врага, который наблюдает за нами и не пощадит нас. Иногда необходимо убить одного человека, чтобы спасти другого, чья жизнь не менее священна. Теперь, сегодня, речь идет не просто о спасении одной жизни посредством жестокого, но необходимого действия, а о спасении трех — наших!”


Соколофф сделал неопределенный жест, в котором слышались парижская насмешка и славянский мистицизм, указывающий на то, что смерть, в конце концов, была ему безразлична. Чуть раньше, чуть-чуть later...it это было обычным делом, и революционеры, как никто другой, всегда должны были быть готовы совершить прыжок.


Сен-Маглуар, у которого был свой план, принял вдохновенное выражение лица. “О, ” продолжил он, - если бы мы были единственными в игре! Мы сыграли в хорошую игру, у нас много чего получилось, всем спокойной ночи! Как честные игроки, которыми мы являемся, мы смело принимаем судьбу, подобно солдату, павшему на поле боя. Но разве вы не понимаете, что это дело погибнет вместе с нами накануне победы? Это нанесло бы ущерб анархистскому движению, к которому так тщательно готовились.


“Все пришлось бы начинать сначала, и в неблагоприятных условиях. Мы отвечаем за революцию, мой друг, давайте не забывать об этом. Мы не имеем права поступаться интересами, которые мы олицетворяем, которые гораздо ценнее и священнее, чем жизнь жалкого шпиона, из-за пустой сентиментальной щепетильности. Мы не имеем права сдерживать международное правосудие. Вы только что сказали: триумф анархизма оправдывает смертный приговор человеку, который является препятствием.


“Помните, что в любой момент с высоты своей летающей обсерватории он может обнаружить секретный выход, через который вылетают изготовленные вами бомбы”.


Соколофф колебался, явно обеспокоенный.


Сен-Маглуар настаивал: “Были ли когда-нибудь у великих революционеров такие слабости в критические моменты? Отступали ли они перед необходимостью кровопролития? Помните Эмиля Анри, Равашоля, Рысакова, Желябоффа, Веру Засулич”.22


Услышав эту фамилию, Соколофф вздрогнул. Сен-Маглуар попал в точку, вызвав воспоминания о женщине, которая была воспитателем, близким другом и сестрой по оружию женщины, которую он обожал, повешенной у него на глазах на площади, чей заветный образ все еще преследовал его в снах и от мести которой он никогда не отказывался. Он провел рукой по лбу, словно отгоняя кошмар, и откинул назад свою длинную гриву соломенного цвета.


“Вы правы”, - сказал он ровным голосом. “Этому нужно было положить конец. Наше собственное сохранение, необходимое для триумфа анархизма и мстительной заботы правосудия, повелевает нам действовать. Плохо тем, кто встает на пути революционной работы!”


И без дальнейших колебаний, энергично приняв решение, он принялся подробно объяснять Сен-Маглуару механизм и манипуляции со своей винтовкой с присущей ему восхитительной ясностью.


Сен-Маглуар быстро учился. За пять минут он знал столько же, сколько изобретатель.


Он хотел сразу же попрактиковаться в стрельбе из него, чтобы полностью и окончательно ознакомиться с оружием.


Мишень, сделанная из небольшого куска дерева площадью в квадратный дециметр, была прикреплена к огромной стене, отделявшей территорию от соседнего монастыря, и барон начал стрелять, сначала со ста метров, затем со ста пятидесяти, двухсот и еще двухсот пятидесяти. Это было максимальное расстояние, дальше которого размеры объекта запрещали ему отступать.


С уверенным взглядом ковбоя он всадил семь пуль одну за другой в одно и то же отверстие, почти в геометрическом центре мишени, без единого легкого шипения — пшшатт! — свидетельствующего об обильной стрельбе.


“Это идеально”, - сказал он наконец. “Лемуан может прийти прямо сейчас; я прикончу его, как куропатку, первым выстрелом”.


“Будьте осторожны!” - сказал тогда Соколофф. “Необходимо не использовать свинцовые пули. Снаряд может быть найден после крушения в каком-нибудь фрагменте обломков летательного аппарата. Этого может быть достаточно, чтобы осудить злонамеренность и направить полицию по следу. Давайте ничего не будем оставлять на волю случая. Вместо обычных пуль я дам вам медные пули той же длины и калибра, которые произведут тот же эффект, но которые, с другой стороны, могут сойти за изготовленные из материалов, использованных в конструкции самолета.


И, сочетая действие с речью, он приступил к вырезанию из листа меди металлической пилой нескольких фрагментов точно такого же размера, как патроны к двуокисному ружью. Едва он закончил эту операцию, как приглушенный гул возвестил о приближении авиона.


Сен-Маглуар быстро вставил один из маленьких металлических цилиндров в казенную часть винтовки и, держа палец на спусковом крючке, спрятался в густых зарослях гигантских веретенообразных деревьев.


Соколофф, который бежал за ним, внимательно следил за движениями Корабля-Птицы. Были видны малейшие детали каркаса, его алюминиевые волокна сияли серебром на фоне обивки крыльев цвета хаки.


“Ты видишь, куда тебе нужно целиться?” - прошептал он на ухо Гастону Розену. “Нужно бить не в человека, поскольку необходимо, чтобы это считалось несчастным случаем, а в сочленение крыла. Это критическая точка равновесия ”.


“Да”, - ответил Розен через плечо. “Я это знаю”.


Авион плавно скользил над пустырем улицы Жасмин на высоте около ста метров, примерно в ста восьми метрах от того места, где они находились. Неуловимое ритмичное подрагивание приводило в движение его крылья. Оно казалось почти неподвижным в великолепии восходящего солнца. Встав на педали, Лемуан осматривал в бинокль кусты на территории и приоткрытые жалюзи на окнах первого этажа виллы.


Внезапно, безо всякого звука, авион резко взмыл в небо, подобно взлетающей птице. Затем он начал вращаться, одно из его крыльев жалобно свисало вниз, и падать с возрастающей скоростью, описывая неправильную параболу, как воздушный змей в процессе "пикирования”, до высоты завесы деревьев, за которой он исчез.


“Вот!” - сказал Розен. “Волна Герца, которую животное не ожидало. Вот и беспроволочный телеграф, до конца! Депеша отправлена не по неправильному адресу”.


“Бедняга”, - пробормотал Соколов, как эхо. “Это позор — такой прекрасный интеллект!” Затем ученый снова взял верх. “Вы видели, - спросил он, - как самолет, получив повреждение, начал подниматься в воздух вместо того, чтобы мгновенно упасть камнем?" Это была движущая сила двигателя, который, больше не будучи уравновешенным, внезапно изменил направление. Все равно это очень любопытно!”


“Да, да, ” ответил Сен-Маглуар, - и это означало, что он упал по меньшей мере на дополнительные пятьдесят метров”.


С этими словами, довольный своей работой, со спокойным умом и легким сердцем, он приготовился радостно завершить день, так хорошо начатый, в то время как Соколов, неисправимый математик, вернулся в свой кабинет, наедине с классной доской, чтобы попытаться рассчитать, в силу какого закона дирижабль с только что сломанным крылом мог бы для начала подняться вверх, вместо того чтобы падать вниз.


XI. Ресурсы науки


Сен-Маглуар не слишком спешил праздновать неизбежную смерть своего врага. Он не слишком торопился сочинять в частном порядке надгробную речь, такую проникновенную и проникновеннейшую, которой он приветствовал бы на бирже, в салонах, за кулисами и в кабаре — повсюду — печальную весть о глупом несчастном случае, стоившем жизни человеку такого уровня, как Лемуан.:


“Мартиролог науки насчитывает на одну жертву больше... У науки тоже есть свои поля сражений, где льется кровь и скапливаются трупы... Даже земли недостаточно для его амбиций; он действует в бесконечном космосе - и убивает. Наверху, как и внизу, он должен уйти: минотавр, ненасытный до человеческих жертвоприношений…Природа никогда не выдает свои величественные секреты даром! Но какая потеря для Франции, для цивилизации! Жизнь такого человека, как Лемуан, одного из самых замечательных людей современной эпохи, который, надо сказать, еще не отдал всего себя, — слишком высокая цена за такой плодотворный прогресс, как решение раздражающей проблемы. ”


Безусловно, это сенсационное событие — гибель человека при крушении воздушного шара — явление довольно редкое - стало бы хорошей возможностью для “Короля Парижа” принять изящные позы и добиться прекрасного ораторского эффекта. Все определенно складывалось к лучшему, поскольку от этого выигрывал его престиж, а также его безопасность.


Но было необходимо, чтобы новость о катастрофе первой распространилась по городу — и вечерние газеты не обмолвились об этом ни словом, даже в разделе “Стоп пресс”.


Сен-Маглуар был слегка удивлен этой тишиной, но не слишком обеспокоен этим. Несомненно, Лемуан упал на каком-нибудь пустыре или на каком-нибудь заброшенном рабочем месте, и никто не видел крушения. Могли пройти часы, возможно, дни, прежде чем его тело было найдено среди обломков его сломанной машины.


Тем лучше. В конечном счете, разве эта задержка не была еще одной удачей?


Правда, однако, была совсем иной.


Правда заключалась в том, что доктор Лемуан не был мертв. На нем не было ни малейшей царапины. Еще одно чудо - научное чудо, преднамеренное и спланированное — спасло его.


В то утро, сам не зная почему, Лемуан был полон надежды.


Идеально здоровый телом и разумом, с большей смелостью и решимостью, чем когда-либо, он отправился в путь, руководствуясь странным предчувствием. Своего рода предсказательная интуиция, которой иногда обладают тонкие психологи, привыкшие к утонченным наблюдениям, очень тихо сообщила ему, что он, наконец, приближается к концу своей эпической борьбы со злым гением и что дня не пройдет без какого-нибудь серьезного события.


Когда он мощным взмахом крыльев взмыл в прозрачный утренний воздух над аэродромом, все на таинственной вилле казалось мертвым. Только слегка приоткрытые ставни и тонкая струйка дыма, выходящая из одной из труб, свидетельствовали о том, что дом не был полностью необитаемым.


Доктор направил свой авион так, чтобы он скользнул над завесой деревьев, ограничивающих территорию, и там, чтобы иметь возможность более удобно наблюдать, он начал зависать, то есть оставаться неподвижным, не поднимаясь и не опускаясь, не отклоняясь вправо или влево, с помощью маневра, который он усовершенствовал после долгой практики.


Он был там, такой же спокойный, как в кресле в своем кабинете, когда внезапно над его головой раздался зловещий треск, похожий на удар камня, сильно брошенного в деревянную перегородку.


Не успел бесстрашный летчик поднять глаза, как почувствовал, что его поднимает — или, скорее, подбрасывает в воздух — вместе с его машиной, словно непреодолимым давлением снизу вверх. В то же время левое крыло авиона резко опустилось, вывихнулось, скрыв горизонт за неподходящим экраном.


Если бы инстинкт самосохранения, который срабатывает в критические моменты рефлекторно, без участия воли, не заставил его энергично сжать колени, он был бы сброшен с седла.


Однако он не потерял самообладания.


Одно из моих крыльев сломано, сказал он себе. У самолета больше нет достаточной поверхности, чтобы уравновесить подъемную силу движущихся винтов. Вот почему я восстаю. Это может быть опасно; давайте положим этому конец.


И, нервным жестом повернув коммутатор, расположенный у него под рукой, он отключил ток. Когда мотор перестал вращаться, движение вверх на долю секунды превратилось в падение — не вертикальное падение, а, из-за приобретенного импульса, падение по наклонной параболии - и на время вспышки молнии у Лемуана возникло мучительное ощущение человека, падающего с ускоряющейся скоростью с вершины Триумфальной арки или Эйфелевой башни.


Однако он не пришел в восторг, поскольку знал, что делает. Это нападение было преднамеренным, опасность, которой нужно было противостоять, была предвидена и предотвращена заранее. То, о чем инженер Лелуп с лихорадочным энтузиазмом изобретателя забыл, - возможность несчастного случая, нарушения равновесия или повреждения машины никогда не приходила ему в голову, — Лемуан обдумал заранее и принял меры, чтобы свести риски к минимуму.


Конечно, нельзя помешать летательному аппарату, особенно тому, который по определению “тяжелее воздуха”, подчиняться закону всемирного тяготения, когда никакая движущая сила не уравновешивает действие этого закона, но можно, по крайней мере, замедлить падение.


Свинцовая пуля и пучок пуха одинаково подвержены действию силы тяжести; однако из-за сопротивления воздуха пучку пуха требуется гораздо больше времени, чтобы опуститься. Лемуан знал это, как и все остальные, но, как никому другому, возможно, и в голову не пришло бы, он разработал свой авион в результате.


Поэтому, еще до начала своего падения, он начал с остановки двигателя, убрав правое крыло аппарата с помощью спускового крючка, управляемого пружиной. Продолжаясь само по себе, оно не могло не привести к нарушению равновесия, за которым, вероятно, последовал катастрофический обвал.


Как только оба крыла были симметрично сложены, первое из-за попадания пули, которая сломала его сочленение, второе в результате произвольного маневра, движение снижения автоматически раскрыло над авионом огромный парашют в форме зонтика, состоящий из системы шелковых панелей, натянутых на двойную раму из алюминиевой проволоки.


При движении вверх эти панели поддерживались почти вертикально, но во время спуска, особенно резкого, они склонялись к горизонтали и слипались, как рыбья чешуя, создавая, таким образом, достаточно прочную поверхность для противодействия давлению воздуха, чтобы замедлить падение до такой степени, что оно практически не представляло опасности.


Из этого следовало, что авион никогда не мог падать вертикально, парашют, который раскрывался proprio motu, как только возникала необходимость, также управлялся пилотом с помощью системы тросов и блоков, размещенных на расстоянии вытянутой руки.


Как только парашют раскрылся, Лемуану больше нечего было бояться. Он снова стал хозяином “Корабля-Птицы”, как будто ничего не произошло, за исключением того, что для него стало невозможным подняться. Однако спуск, которым он все еще управлял по своему желанию, был достаточно медленным, чтобы не представлять особой опасности.


Однако он успел как раз вовремя. Когда парашют с щелчком дерева и шелка раскрылся, авион находился не более чем в пятидесяти метрах над землей. Еще секунда, небольшая жесткость панелей подвески в кузове или неисправность, достаточная для разрыва ... и машина безжалостно врезалась бы в тротуар улицы или угол крыши.


К счастью, хитроумный механизм сработал так, как было задумано, достаточно быстро, чтобы Лемуан смог выбрать место приземления, но, с другой стороны, слишком поздно, чтобы замедление падения, прерванное неожиданным вмешательством парадоксального предохранительного механизма, сообщило убийце, что его выстрел не удался.


Умножая пируэты и виражи, для которых он заставил парашют играть роль импровизированного руля, Лемуану удалось вернуться на свою базу, где авион, наконец, осел, немного тяжело, как огромная раненая птица, со скрежетом металла.


Удар был немного грубоватым, но Лемуан, который позаботился о том, чтобы выпрыгнуть из седла легким прыжком назад как раз в тот момент, когда это должно было произойти, отделался легким потрясением, которое на несколько секунд оглушило его.


Ничего не сломано, сказал он себе, ощупывая свои конечности и разминая все суставы. Отмечаю, что сломано ... за исключением моего бедного авиона! Все в порядке! Мне очень повезло, и я могу сказать себе, что я чудом избежал наказания. Учитывая все обстоятельства, необходимо верить, что я родился под счастливой звездой!


Однако для такого вдумчивого наблюдателя, как Лемуан, было недостаточно выйти из драматического приключения целым и невредимым; ему нужно было точно знать, что произошло, какова была его причина — короче говоря, как и почему произошел этот непонятный несчастный случай. В критический момент, когда необходимо было заняться более неотложными делами, он даже не задал себе этого вопроса, но теперь, когда он чувствовал себя в безопасности, твердо стоя на земле, его инстинкт исследователя, всегда стремящегося докопаться до сути вещей — особенно загадочных — пробудился острее, чем когда-либо.


Поэтому он начал тщательно осматривать поврежденный корпус авиона и вскоре обнаружил смертельную рану.


В сочленении левого крыла, в том месте, где алюминиевые провода соединялись в пучок, имелся отчетливо заметный перелом, по-видимому, сделанный тупым предметом, таким как топорик или мощный молоток.


Не услышав взрыва, Лемуан даже не подумал о ружейном выстреле, хотя повреждение имело странное сходство с пулевым отверстием. Пуля, в любом случае, исчезла. Медная пуля, которую Сен-Маглуар использовал в качестве снаряда, осталась в отверстии, которое она проделала в алюминиевой арматуре, но в тот момент, когда изуродованный авион приземлился, она была извлечена. Пуля выпала и затерялась в траве, где доктор, которому даже в голову не пришло искать ее там, ее не нашел.


Он заметил в месте перелома — так сказать, по краю раны — несколько желтоватых отпечатков, легко отличимых от серебристо-серого алюминия, которые его заинтриговали. Однако он не уловил никаких указаний, достаточно точных для того, чтобы сделать из них даже малейшее гипотетическое предположение.


Должно быть, в этом замешан дьявол, сказал он себе. Не могла ли преступная рука прошлой ночью нанести удар напильником или пилой по стыку крыла, что впоследствии вызвало перелом под действием механической работы? Это возможно, но маловероятно ... если бы это было так, я бы не был в воздухе три минуты, но я, должно быть, летел или, по крайней мере, четверть часа.


Я сдаюсь. Я вернусь позже, чтобы найти ключ к тайне вместе с Оливье Мартином и Лелупом. Три пары глаз лучше, чем одна! Сейчас это не самое срочное. Лучше сходить в Сюрте и посмотреть, что там происходит.


Как только он приземлился, он передал новость о своем несчастном случае Кардеку по беспроводному телеграфу. Он должен немедленно отправиться туда, чтобы успокоить своего друга.


Кроме того, депеша была перехвачена Соколовым, который поспешил сообщить Розену о результате выстрела из винтовки.


Русский был рад узнать, что Лемуан жив. Самолет на некоторое время выйдет из строя. Это уже было немало, и у него будет время вытащить свое “снаряжение”, прежде чем доктор сможет возобновить наблюдение с воздуха.


Без особого волнения, как если бы несчастный случай произошел с кем-то другим, а он был всего лишь свидетелем этого, Лемуан спокойно пошел пешком по набережной, обдумывая события бурного утра, которые, в общем, занимали его больше, чем он хотел признать, не будучи в состоянии пролить на это какой—либо свет.


Как ни странно, мысль о том, что Сен-Маглуар, возможно, не новичок в катастрофе, которой он так чудом избежал, даже не приходила ему в голову. Однако, когда он покидал набережную Орфевр, чтобы войти в коридор, ведущий к кабинету главы Полиции, на него снизошла интуиция.


Что, если бы это был Розен?


Однако на этом он не остановился.


Телепатия должна была бы достичь исключительного прогресса, сказал он себе, чтобы можно было убить мандарина на расстоянии простым внушением или сломать металлические прутья одним усилием.


Он все еще смеялся, почти вслух, над собственной наивностью и ребяческой гипотезой, когда подошел к двери и спросил дежурного, здесь ли месье Кардек.


“Да”, - ответил санитар. “Месье комиссар там, но я не знаю, сможет ли он вас принять. С ним дама, которая попросила о встрече десять минут назад. Должно быть, дело серьезное, потому что шеф сразу впустил ее и даже сказал, что больше ни к кому не будет заходить.”


Черт! Сказал себе Лемуан. Наш друг магистрат ведет себя непросто...


Вслух он сказал: “Приказ ко мне не относится. Вы знаете, что месье Кардек никогда не заставляет меня ждать. Скажите ему, что это доктор Лемуан и что это срочно”.


Дежурный сделал, как ему сказали, и вернулся через несколько минут.


“Месье Шеф просит вас подождать в кабинете его секретаря или минутку. Он примет вас, как только сможет”.


XII. Друг Жермены


Вскоре после этого Лемуан зашел в кабинет главы полиции.


“Ну, старина, это немного чопорно — принимать женщин, пока твои друзья пинают каблуками в прихожей!”


“Вы простите меня, - ответил Кардек, - когда узнаете, что человек, которого я принял и отослал, по крайней мере временно, в вашу пользу, не кто иной, как Жермен Ревьял. Ты думаешь, я флиртовал?”


“Жермен здесь! Черт возьми! Обстановка накаляется? Есть ли новые разработки? Факел горит?”


“Возможно, мой друг. Я не знаю, что из этого выйдет. Возможно, эта женщина пришла ко мне только по поводу одной из тысячи глупостей, к которым склонны люди, вращающиеся в парижском обществе, но, в любом случае, я готов воспользоваться обстоятельствами, которые привели ее сюда, чтобы вытянуть из нее какую-нибудь полезную информацию.”


“Ты вполне способен на это, потому что прекрасно понимаешь, как разговорить людей ...”


“С женщинами, как правило, все просто, особенно когда они злы. Кто вообще может проанализировать, что происходит в женском мозгу? Вот, например, один из них, на которого Сен-Маглуар расточал любовь и деньги — что ж, было бы неудивительно, если бы в порыве ярости, в резком приступе раздражительности она начала экстравагантно изводить его.”


“Что было бы крайне желательно”.


“Мы посмотрим на это сегодня вечером, когда она вернется. Она может многое знать, и я обещаю, что добьюсь от нее как можно более полного признания ”.


“Еще раз, старина, я доверюсь твоему тонкому чутью, но поскольку ты оказываешь мне услугу, я должен сразу рассказать тебе, что со мной произошло. Ты был близок к тому, чтобы никогда больше не увидеть меня — по крайней мере, живым.”


“Что?” - спросил Кардек. “На тебя напали?”


“И необычным образом. Я совершил погружение на своем корабле-птице. Я телеграфировал, чтобы сообщить вам ...”


“Я ничего не получал”.


“Ты шутишь, мой дорогой Кардек. Ты разыгрываешь меня...”


“Я клянусь, что это не так. Со вчерашнего дня мой получатель не зарегистрировал ни одного сообщения ”.


Лемуан нахмурился. Он на мгновение задумался, затем сказал, подчеркивая слова: “Вы уверены в том, что все люди имеют доступ в ваше помещение?”


“Почему?”


“Ты поймешь, но сначала покажи мне свой аппарат. На этот раз нам нужно получить объяснение, почему он не сработал ”.


“Добровольно”.


Они оба поднялись наверх, в квартиру главы полиции. Доктор внимательно осмотрел все детали прибора и через мгновение сказал: “Вы коснулись радиопроводника”.


“Нет. С тех пор, как вы установили это, я клянусь, что ни я, ни кто-либо другой ничего не трогал. Единственный человек, который касался этого, - это вы, на днях, в связи с отправкой, которую я не получил ”.


“Что ж, мой дорогой друг, я могу заверить вас в обратном — и доказательством является то, что этот радиопроводник не может функционировать, в то время как тот, который я установил, был в идеальном рабочем состоянии и все еще должен быть ...”


“Кто, черт возьми, по-твоему...?”


“О, ” сказал Лемуан, “ больше нет смысла спорить об этом. Здесь кто-то был”.


“Иногда я впускаю своих агентов, когда им нужно сообщить мне что-то срочное, но никто из них не вызывает подозрений”.


“Вы больше никого не принимали?”


Нет ... за исключением ... того, что кто-то приходил чинить мои электрические звонки ...”


“Ну, мой друг, ” быстро сказал Лемуан, “ Сен-Маглуар просто заглянул. Один из его помощников проник сюда под видом электрика. Конечно, он починил ваши колокола, и, должно быть, сделал это хорошо, но в то же время он заменил рабочий радиопровод на тот, который не работает. Проводите любые расследования, какие пожелаете, но факт очевиден и неоспорим...”


“Ты меня пугаешь”.


“О, ты видишь, мой друг, что мы имеем дело с могущественным противником. Барон - дьявол, и самое время, чтобы шанс — бог полицейских — помог нам победить его; в противном случае мы проиграем. В любом случае, это объясняет одну вещь, которую я не понял. Конечно, Сен-Маглуар, или, скорее, его друг Смитсон, который является несравненным ученым, нашел способ получать мои телеграммы вместо вас. Это относительно просто, учитывая, что у нас есть только стандартное оборудование. Как всегда, полиция отстает от времени. Не протестуйте — мы отсталые, и вместо этих инструментов, годных для мусорного ведра, у нас должна быть синхронизированная аппаратура.”


“Честно признаюсь, что вы сбили меня с толку всем этим научным жаргоном”.


“Если бы у нас был этот аппарат, Смитсону потребовалось бы некоторое время, чтобы найти приемник, настроенный на наш. Вместо этого мы сейчас сгорели — хорошо сгорели. Нам нужно найти другое средство ... и снова наша наука потерпела поражение ”.


“Мы, конечно, вернемся к старым средствам...”


“Почему бы и нет. Ты находчивый человек. У тебя есть воображение...”


“Да ладно, доктор, не увлекайтесь”, - вмешался Кардек. “Итак, вы сказали, что бандит чуть не убил вас ...”


“Да, если бы не случайность провидения, мне бы пришел конец. Причиной падения моей машины стал перелом одной из стоек крыла. Теперь этот перелом, похоже, был вызван сильным ударом — можно подумать, что в него попал снаряд. ”


“Бах! Откуда прилетел снаряд?”


“Это животное Сен-Маглуар, конечно. Он снова на шаг впереди нас. Он обнаружил и ликвидировал наблюдение, которое я установил за ним, благодаря тем телеграммам, которые вы не получали, но которые он перехватил, как я вам только что сказал. Это тот адский барон, который заставил мою птицу упасть с помощью какого-то другого изобретения, наверняка полагая, что убьет меня ...”


“К счастью, он ошибся”.


“Да, Провидение было на стороне добра”.


“О, - пробормотал глава Полиции, “ если бы только мы могли доказать это покушение на убийство”.


“Это невозможно, мой друг. Кто поверит, что наш бандит нашел способ поразить мою воздушную машину с расстояния трехсот или четырехсот метров без какого-либо взрыва, свидетельствующего о попытке?" Люди просто рассмеялись бы нам в лицо, сказав, что мы спим ”.


“Мы все равно доведем это до конца!” - воскликнул полицейский. “В тот день, когда я получу хоть малейший рычаг давления, я могу заверить вас, что это будет все, что мне нужно ...”


“Возможно. Мы уже заставили его отказаться от некоторых его теневых операций, поскольку никто не может избавить меня от мысли, что он был тайным главарем банд, совершавших дерзкие кражи, за которые вы и префект были прикованы к позорному столбу.”


“Очевидно. Сен-Маглуар, будучи членом нескольких клубов и знакомый со всем высшим обществом, мог легко узнать, когда кто-либо уезжает провести зиму в Ницце, Ментоне или Монте-Карло, или лето в Биаррице, Руайане, Параме, Дьеппе или Трувилле, или осень в замке. Не вызывая подозрений, он мог сообщить своим людям, которые, таким образом, могли действовать свободно ...”


“Что доказывает, что наши подозрения обоснованны, так это то, что серия краж со взломом прекратилась как раз в тот момент, когда мы начали наше наблюдение, которое злодею пришлось сразу же прекратить”.


“И мы также увидели конец финансовым хищениям, поскольку ограбление грузовика с доставкой, несомненно, было его работой ”.


“Конечно. Ему пришлось щедро возместить облигации, которые он начал выпускать в обращение ...”


“Щедро и оперативно”, - сказал глава SûRete, улыбаясь.


“Его щедрость была продуманным расчетом. Она защищала его от любых подозрений, и за этой ширмой дерзкий мошенник мог спокойно продолжать свои финансовые операции ”.


“И он все еще использует их!”


“И жестокое обращение с ними”.


“В общем, ” заключил Кардек, “ мы вынуждены прибегать к старым средствам. Сегодня вечером я тщательно поджарю Жермен Рейвал”.


“Это ваше дело. Я надеюсь, что она даст вам полезную подсказку ... и что все пройдет хорошо ”.


“Я уверен. Не хотите послушать интервью?”


“Я был бы чем-то вроде помехи”.


“Вовсе нет. Вы можете разместиться в кабинете моей секретарши, по соседству с моим. Дверь толстая, но я оставлю ее приоткрытой, за занавеской”.


“Идеально. Мне было бы очень интересно ...”


“И вы могли бы быть мне полезны, внимательно выслушав ответы дивы”.


“Пока я могу слышать...”


“Не волнуйся ... мы будем громко разговаривать. Вот уже несколько дней любовница Сен-Маглуара не успокаивается; она заплачет, если я ей позволю”.


“Тогда до сегодняшнего вечера — во сколько?”


“Я назначил ей встречу на десять часов. Сегодня она не поет ... кроме того, она говорит, что больна”.


Когда Лемуан пожал ему руку на прощание, Кардек удержал его. “Не поужинать ли нам вместе? Так было бы практичнее”.


“Случайно?”


“Конечно — по-товарищески”.


“Согласен”.


Глава Полиции спустился в свой кабинет и отдал несколько распоряжений; затем двое мужчин отправились в ресторан.


Выйдя из кабинета главы полиции, Жермен Рейваль пошла по коридору, который вел в Квази-дез-Орфевр. Ее ждал экипаж, запряженный парой лошадей.


“Дом”, - проинструктировала она.


Дом Жермены, подарок Сен-Маглуара, находился на улице Прони. Это было одно из тех симпатичных современных зданий, расположенных между внутренним двором и садом. Веранда выходила на улицу, а апартаменты находились на другой стороне, куда не мог проникнуть посторонний взгляд.


Когда ее экипаж остановился под входной аркой, Жермена проворно спустилась и взбежала по лестнице, ведущей на второй этаж. С той же поспешностью она открыла двери и вошла в будуар, стены которого были обиты розовым атласом, примыкающий к гостиной.


В этой тихой комнате на диване, обитом той же тканью, что и гобелены, лежал довольно полный мужчина и курил сигарету. Он не встал, когда вошла молодая женщина, и продолжал созерцать причудливые спирали дыма, поднимающиеся к потолку.


Кантатриса на мгновение замерла, казалось, ожидая слова или улыбки от человека, который сидел там как дома. Она слегка кашлянула.


Человек, казалось, не заметил прибытия Жермена; последний, наконец, решил заговорить.


“Это я, Огюст”, - сказала она, робко приближаясь к человеку.


“Я вижу это”. Ответил Огюст хриплым голосом. “Конечно, это ты. Я не думал, что это президент Республики”.


“Ты не сдвинулся с места с тех пор, как я вошел. Я думал, ты меня не слышал”.


“Ты же не хочешь, чтобы я утомлял себя, кланяясь тебе. Сама идея! И ты сам очень вежливый! Я пинаюсь здесь как минимум два часа ”.


“Это не моя вина, дорогая”, - запинаясь, произнесла Жермен. “Я задержалась. Ты знаешь, что я не хочу тебя раздражать.”Умоляюще она добавила: “Ну же, не ворчи ... подойди и поцелуй меня”.


Месье Огюст встал. Это был мужчина лет двадцати пяти, среднего роста, но широкоплечий, довольно массивный. У него было очень темное лицо, короткие волосы и он был чисто выбрит.


23Месье Огюст был артистом. Он пел Полин во второсортных и третьесортных мюзик-холлах. Абсолютно лишенный таланта, низкий комик лишь очень плохо имитировал свою модель. Хотя ему не хватало способностей на сцене, он обладал даром доставлять удовольствие определенной категории женщин ... среди них у Огюста была репутация, которая, вероятно, несколько переоценивала его, но он был очень популярен в той среде. Женщины рвали друг на друге волосы из-за него. Он был героем многочисленных приключений, и женщины сходили с ума от его телосложения.


Жермен, которая с удовольствием общалась с отбросами общества, хотела покорить Донжуана кафе и ради показухи и гордости украла его у танцовщицы, в которой победа приобрела смертельного врага.


Лемуан верно оценил Ла Рейваль. За ее красотой скрывалась порочная душа. Она была шлюхой в полном смысле этого слова. Только случай и ее талант певицы спасли ее от нищеты. Неспособная на более тонкие чувства, она предала Дюлака ради банкира, который обеспечил ее первой роскошью. Затем она бросила банкира ради Сен-Маглуара. Наконец, она обманывала Сен-Маглуара с месье Огюстом, "лириком” ради сохранения видимости, но на самом деле сутенером.


Парень высмеивал ее, эксплуатировал, оскорблял и бил, но Жермен испытывала к нему то, что принято называть “влюбленностью”. Она очень хорошо поддерживала его, и месье Огюст, видя, что стратегия увенчалась успехом, отплатил ей все более подчеркнутой жестокостью.


Однако любезный парень зашел слишком далеко. Он больше не воспринимал свою роль искреннего любовника всерьез, до такой степени, что актриса, несколько недель сходившая по нему с ума, постепенно устала от этого режима, оригинальность которого соблазнила ее с самого начала, но который со временем стал невыносимым.


За исключением того, что, когда она попыталась избавиться от Огюста, последний, находя свое положение прибыльным и приятным, держался стойко. У него получилось даже лучше. Он недвусмысленно заявил Жермен, что, если она порвет с ним, он сообщит и банкиру, и Сен-Маглуару, что она обманула их обоих с ним.


“Они оба уберутся отсюда”, - добавил он с циничным смешком. “Это будет забавно!”


Угроза шантажа повергла Жермена в постоянное беспокойство, и Огюст воспользовался этим, чтобы удвоить свою наглость. В начале связи он казался влюбчивым и вдумчивым, поначалу приходя к ней тайно; теперь у него был ключ от служебной лестницы, и он поселялся в доме, как будто это был его дом, когда бы он ни пожелал. На малейшее замечание он реагировал жестокими сценами, сопровождавшимися побоями, и, если Жермен не уступит его требованиям, пригрозил немедленно отправиться к Сен-Маглуару и его сопернику и “выложить все начистоту”.


Целью визита Жермены к месье Кардеку было попросить помощи против шантажиста, из-за которого она в любой момент могла потерять свое положение. Однако, оказавшись в кабинете главы Полиции, она была охвачена нерешительностью и, почти обрадованная тому, что ее не видели прямо здесь, она быстро вернулась в дом, где ее ждал Огюст, покуривая сигареты. Она надеялась, что сможет умилостивить ужасного злодея.


“Поцелуй меня”, - повторила она с нежной интонацией.


“Zut! Я встаю, раз уж ты здесь, ” простонал Огюст, протягивая руки. “ Я поцелую тебя позже, когда ты расскажешь мне, где был.


“Я был на уроке музыки”.


“Я не задерживал дыхание ... но мне скучно. Ты здесь, это главное. Я сегодня здесь обедаю?”


“Невозможно, дорогая. У меня свидание с бароном”.


“Ты думаешь, я в это поверю?”


“Зачем мне лгать?”


“Хватит суетиться — ты уже некоторое время напускаешь на себя странный вид. Ты, должно быть, планируешь какую-то грязную выходку против Биби. Берегись!”


“От чего?”


“От меня. Я думаю, ты хочешь избавиться от меня”.


“Я? Ты думаешь...?”


“Да, и ты знаешь, я этого не потерплю”.


“Я клянусь...”


“Ты мне надоедаешь. Я знаю, о чем говорю. Я не прячу глаза в карман — я знаю, какие женщины, одна злобнее другой. Но запомни одну вещь, моя дорогая…Мне нравится здесь, с тобой, и, как сказал маршал: ‘Я здесь, и я останусь ”.


“Ты становишься невыносимым”, - ответила Жермена, изображая бунтарство. “Мы не женаты”.


“Это ничуть не хуже, и если у вас есть идеи по поводу того, как отпустить Огюста, вам лучше, как говорится, не считать цыплят. После боя я сделаю то, что обещал, по отношению к твоему несчастному барону и другому твоему хахалю ... и что потом, а? Я не люблю сцен. Поскольку мы не можем поужинать вместе, предложи мне аперитив — я хочу пить.”


“С удовольствием, дорогая. Что бы ты хотела? Портвейн или мадеру?”


“Абсент, если у вас есть"…Он по-прежнему мой любимый. Сегодня я не пою. Мой вечер свободен. “ Добавил он с заметным ударением. - Я тоже пойду поразвлечусь в городе“.


Однако, вопреки надеждам Огюста, эта инсинуация не возымела ожидаемого эффекта. Жермен уже давно не испытывала ревности. Она пожала плечами, позвонила и послала за запрошенным абсентом.


“Ты не хочешь капельку?” Спросил Огюст. “Верно, ты боишься этих духов для своего барона. Бедняжка, он такой хрупкий”.


Молодой женщине потребовалось все ее мужество, чтобы не взорваться. Мужчина никогда не казался таким неблагородным.


“О, ” пробормотала она, - подумать только, что я была способна полюбить это!”


Огюст добросовестно допил свой ликер. - А теперь, - сказал он, вытирая губы, - до свидания, моя милая. Передай мои наилучшие пожелания дорогому барону и постарайся избавиться от него завтра, чтобы мы могли провести вечер вместе. У меня полно приятных слов для тебя.”


Он поцеловал ее. Жермена ответила на поцелуй и скрыла свой гнев за вымученной улыбкой. “Прощай”, - сказала она.


“До завтра”, - крикнул Огюст с порога.


Актриса не ответила.


О, сказала она себе, когда он ушел, я все еще могу разыгрывать комедию любви с теми, кто мне платит, но с этим человеком - никогда! Он вызывает у меня отвращение. Я больше не могу оставаться во власти иг. Нет, нет, нет! Что бы он ни сделал, я должен избавиться от него.


Она позвонила снова.


“Немедленно подайте ужин и запрягайте экипаж к девяти часам. Я ухожу”.


“Что, если придет месье барон?”


“Я ни с кем не связан”.


Горничная поклонилась и вышла, немного удивленная.


“Поехали!” Пробормотала Жермена. “Жребий брошен. С этого момента мне нужно быть спокойной”.


XIII. Секреты


В десять часов, в точное время назначенной встречи, Жермен Рейваль вошла в кабинет главы Полиции.


Она все еще находилась под впечатлением сцены, которую только что разыграл "ее Огюст“, и месье Кардек не преминул заметить, что кантатрица была очень перевозбужденной.


Хорошо, сказал он себе. С нервной и сердитой женщиной мне будет легче вести разговор так, как я намереваюсь. Обращаясь к Жермен и указывая ей на место рядом со своим столом, он сказал: “Садитесь, моя дорогая мадам. Прежде всего, простите меня за то, что я попросил вас вернуться ...”


“О, месье, ” сказала Жермена, - это я должна извиниться перед вами за то, что пошла на этот шаг. У вас так много дел, а времени так мало, что, честно говоря, я чувствую себя виноватым за то, что отвлекаю вас вопросами личного характера ... интимными, я бы сказал.”


“Разве это не мой долг - помогать всем?” - сказал Кардек, улыбаясь. “Разве я здесь не своего рода исповедник, призванный даровать спокойствие людям, находящимся под угрозой?" Я считаю, что роль полицейского никогда не бывает более полезной, чем когда он может предвидеть драму, предотвратить совершение злодеяния. Одним словом, я предпочитаю профилактический метод лечению. Вы пришли ко мне, и у вас все хорошо получилось. Я сделаю все возможное, чтобы избавить вас от неприятностей. Если я правильно понял несколько кратких объяснений, которые вы мне недавно дали, это вопрос шантажа, которого вы хотите избежать?”


“Да”, - ответила дива, сжимая свои изящные кулачки. “Да, я нахожусь под властью негодяя, которого мне когда-то не повезло полюбить. О, бандит!”


“Успокойтесь, успокойтесь! Я понимаю ваше возмущение, но необходимо не позволять гневу увлечь себя — иначе мы ничего не добьемся...”


“Я так несчастен! Этот трус плохо обращается со мной. Он поселяется в моем доме, грабит меня, оскорбляет, даже бьет ... и когда, движимый отвращением, я заговариваю о том, чтобы вышвырнуть его вон, он угрожает лишить меня моего положения ...”


“Так что же заставило вас броситься в объятия индивидуума?”


“В самом деле! Но нам, женщинам, знаете ли, нужна ласка, а он казался таким вежливым, таким внимательным...”


“Так всегда начинаются подобные вещи...”


“И тогда…Я должен рассказать тебе всю правду ...”


“Конечно”.


“Когда я взяла Огюста в любовники, я подчинилась чувству тщеславия...”


“ Тщеславие? ” переспросил Кардек, делая вид, что не понимает.


“Огюста добивалось столько других женщин, что я хотела заполучить его полностью в свое распоряжение. О, мне определенно это удалось! Сегодня, он заставляет меня расплачиваться за это с моей головой...и мне нужно избавиться от этого М...onsieur...любой ценой. Но он только поговорить, и я бы пропал...”


“По-моему, ты паникуешь...”


“Вовсе нет. У меня есть двое любовников, которым я обязана всей своей роскошью. Пожалуйста, позвольте мне не вдаваться в подробности ...”


“Напротив. Как я уже говорил вам, я исповедник...”


“Они оба не подозревают, что я их обманул...”


“Естественно”.


“Если бы они узнали, что я заплатил месье Огюсту, возможно, это не вызвало бы у них большого раздражения ...”


“Ты так думаешь?”


“Да. Я мог бы легко убедить их, что в этой неверности есть ... сентиментальная сторона, которую они бы мне простили. Актер не имеет значения. Любовник - это джентльмен, которого принимают тайно и который благоразумно удаляется, когда появляется господь и повелитель...”


Кардек не смог сдержать улыбки, услышав это объяснение, предложенное так простодушно.


“Однако, ” продолжала Жермена, - ни один из моих любовников не простил бы мне того, что я получала другие субсидии, кроме их...”


“Я понимаю. Это уязвило бы их тщеславие”.


“И я отчетливо чувствую, что для них я предмет роскоши, который они хотят оставить при себе ... они, они одни, хотят иметь возможность покупать. Это необходимо для галерки. Барон никогда бы не смирился с тем, что кто-то другой помогал мне поддерживать себя…так что ты понимаешь, как мне было бы жаль, если бы этот негодяй Огюст сунул ноги в тарелку ... ”


“В общем, ” заявил Кардек, “ ты во власти этого Огюста”.


“Да. Я пою ... и страдаю, потому что боюсь”.


“Мне жаль вас”, - ответил глава Полиции с превосходно наигранным выражением сочувствия.


“Правда? Я знаю, насколько ты хорош. Я не сомневался, что ты спасешь меня...”


“О! Давайте не будем забегать вперед. Возможно, это не так просто. Давайте посмотрим: есть ли у вас какое-либо оружие против человека, который вас мучает? Знаете ли вы о каком-либо инциденте или деле, которое позволило бы мне надеть на него намордник?”


“Увы, нет — иначе я бы не ждал так долго, чтобы начать действовать”.


“Черт. Ты ничего не знаешь о его жизни?”


“Я знаю, что он мерзкий человек, грязный индивидуум, сутенер...”


“Это что-то и ничто. Закон 1895 года не может его коснуться. Он работает ...?”


“О, не так уж много...”


“Он артист...”


“Шут...”


“Я не говорю ничего другого, но у него есть профессия, и я ничего не могу против него сделать. У нас нет права действовать произвольно...”


“В таком случае, ” простонала кантатриса, - я считаю, что остается только одно — убить Огюста”.


“Плохой" вариант means...it дорого обойдется вам и не позволит избежать скандала. Наоборот...”


“О, я наказан ... жестоко наказан. Подумать только, что меня любили ... по-настоящему loved...by человек, который был самоотверженным, хорошим, честным...”


“И вы позволили этой редкой птице сбежать?”


“Бедняга покончил с собой...”


“Для тебя?”


“Так оно и есть said...so в это верят ... потому что однажды я ушла от него. Хотя это было необходимо. Драматическая карьера требует своего. Мы не хозяйки своих поступков ...”


“Однако, ” вставил глава SretRete, - Дюлак - ведь это о нем мы говорим, не так ли?”


Жермена кивнула головой.


“Дюлак приобрел блестящую ситуацию и мог бы ...”


“Удерживал меня? Скажите это, месье. Да ... но в тот момент я была любовницей барона де Сен-Маглуара...”


Кардек был в восторге от того, какой оборот приняла беседа, без необходимости подводить ее к интересующему его вопросу.


“Ты мог бы оставить барона...”


“Он бы убил Дюлака, месье...”


“Неужели? Говорят, у барона широкий кругозор, и он был первым, кто выразил сожаление по поводу смерти несчастного Дюлака, найденного повешенным на ваших воротах...”


“Я могу заверить вас, что барон никогда бы не допустил, чтобы я стала любовницей этого человека. О, многое было сказано против меня в связи с этой смертью.…В некотором смысле, меня считают ответственной. Люди даже зашли так далеко, что говорят, что я сделал об этом рекламу ...”


“Очевидно, это клевета”, - сказал Кардек.


“Какая-то реклама!” - горячо воскликнула Жермен. “Это доставило мне столько хлопот. Мне пришлось уйти из того дома, где я не могла оставаться, после той драмы. Мне пришлось ответить на повестку о явке в суд ...”


“Я помню, в fact...it утверждалось, что Дюлак последовал за вами и бароном в Отей”.


“Это правда. По дороге Сен-Маглуар сказал мне это ... и я вздрогнул; я испугался, потому что барон одно время угрожал; он хотел остановить карету и разобраться с незваным гостем. У меня от этого жутко разболелась голова ... но когда я вышел из кареты, когда мы прибыли в Отей, Дюлака больше не было. Я успокоился. Сен-Маглуар вернулся веселый ”.


“Вы не сообщили эти подробности судье ...”


“В чем был смысл? Это не имело значения, и, честно говоря, я боялся придать вес тем злонамеренным слухам, которые приписывали смерть Дюлака моему кокетству. И если бы барон не умолял меня так настойчиво, я бы не показал им записку, найденную в моей гардеробной.”


“О. Это был барон, который...”


“Ну, было необходимо замолчать некоторые абсурдные обвинения. Это был мой долг...”


“Конечно”.


“И все же невозможно было иметь ни малейших сомнений в самоубийстве Дюлака...”


“Закон любопытен”, - сказал Кардек.


“И нескромный. Я должен был сказать, что барон ни на мгновение не оставлял меня в ту ночь ”.


“Что, должно быть, было для вас не очень приятным ...” И, поскольку Жермен Рейваль непонимающе посмотрела на него, глава Полиции добавил: “У вас была ужасная головная боль ...”


“Это правда, но мой любовник, который очень хорошо разбирается в химии — он ученый — напоил меня чаем, в который добавил несколько капель спиртного ”соверен", и я заснула как по волшебству..."


“Ты долго спал?”


“Почему ты об этом спрашиваешь?”


“Не хочу вас смущать”, - парировал глава SretRete со странной улыбкой, устремив взгляд на актрису, которая была смущена этим проницательным взглядом.


“В конце концов, нет”, - нерешительно ответила она. “Я знаю, что хорошо спала. Как долго? Я не знаю. Что я точно знаю, так это то, что, когда я проснулся, барон был рядом со мной ... и что у меня больше не болела голова.”


“Очевидно, ” продолжил Кардек, снова принимая невозмутимое выражение лица, - что все эти обвинения против барона несостоятельны. В любом случае, он едва знал Дюлака...”


“Вы ошибаетесь”, - вставила Жермена. “Напротив, они знали друг друга долгое время...”


“О!”


“Да. Сен-Маглуар, Соколофф и Дюлак познакомились в Буэнос-Айресе несколько лет назад...”


“Соколов?” - спросил глава полиции, пораженный именем, которое он слышал произносимым раньше. “Кто он?”


“Соколофф”, - повторила Жермена, дрожа с головы до ног. “Я сказала "Соколофф"... О Боже мой!”


“В чем дело?”


“О, я умоляю тебя ... если бы Сен-Маглуар знал это, он был бы здесь" capable...of...no, нет ... ты ведь не выдашь секрет, который я проговорился, правда? Sokoloff...is скрываешься в Париже под вымышленным именем ”.


“Может быть, Смитсон?”


“Ты знаешь это?”


“И многое другое тоже. У меня хорошая память. Соколов - русский князь, который был вынужден покинуть свою родину после нигилистического заговора ...”


“Я не знаю... но однажды в доме в Отей Сен-Маглуар спросил Ю, своего слугу—китайца, там ли Соколов. До тех пор он будет представлен мне под именем Смитсон. А после барон заставил меня поклясться, что я никогда не буду упоминать об этой ошибке с его стороны ... ”


“Вы нарушили свое слово”, - сказал Кардек, смеясь. “Но это не проблема, мадам. Не волнуйтесь. Я желаю вам только добра, вы это знаете. И, кстати, предположим, мы вернемся к месье Огюсту, поскольку, в конце концов, именно из-за него вы пришли ко мне ... и мы несколько отвлеклись. Я заставил тебя вспомнить вещи, которые могут быть неприятны господину барону де Сен-Маглуару, которого ты любишь...”


“О, я любила его. Сегодня я терплю его, потому что он щедрый...”


“Признание, лишенное надуманности!”


“Полностью”.


“Значит, медовый месяц с бароном закончился?”


“Да. Люди думают, что я хуже, чем я есть на самом деле ... они говорят, что я бессердечный ...”


“Невозможно”.


“Да, они так говорят, потому что мне по-королевски платят. Почему я должен поступать иначе? Но, видите ли, поскольку я делаю свое признание, я могу сказать вам, что я больше не люблю Сен-Маглуара. Начнем с того, что он грубо обошелся со мной, когда я выразил свои сожаления по поводу смерти Дюлака ...”


“Это было деликатное чувство с вашей стороны...”


“Не так ли? Отношение барона потрясло меня ... и я был охвачен своего рода преклонением перед человеком, который обожал меня до такой степени, что чуть не умер от этого. Это может показаться странным в такой женщине, как я — шлюхе, как говорят здравомыслящие люди ...”


“Но нет, нет ... когда у тебя есть твой талант, ты можешь не бояться определенных предрассудков. Есть две морали: одна для использования обычными смертными, а другая, более широкая, для использования гения и таланта. Артистам многое позволительно - и ты великий артист...”


Улыбкой Жермен поблагодарила Кардека за эту небольшую рассчитанную лесть.


Глава Полиции только что узнал несколько чрезвычайно важных вещей, и он не хотел, чтобы дива заметила, какой интерес он проявил к нескольким откровениям, которые она проговорила.


“Что ж, ” сказала Жермен, - теперь, когда он мертв, я снова начала любить Дюлака. Память о нем мне дорога ... и я полностью отдалилась от барона. Он мой поставщик денег, и это все. Более того, во время тяжелой болезни баронессы, когда он был со мной, я видел его веселым и жизнерадостным, хотя люди повсюду восхваляли его скорбь и восхитительную преданность. Мне даже пришлось напомнить ему о приличиях. Он хотел устроить новоселье в моем доме на Рю де Прони, когда его жена умирала! Он понял ... и мы отложили наш маленький праздник ... до послезавтра...”


Подперев подбородок правой рукой, Кардек размышлял. Внезапно ему в голову пришла идея. “Будет ли ваша вечеринка успешной?”


“Я надеюсь на это. Будут пение, комедийный спектакль, обед с шампанским. У нас приглашено много гостей ... все известные люди литературы и искусства, все самые красивые женщины Парижа ...”


“Людям не будет скучно”, - смеясь, сказал месье Кардек.


“Нет ... и если бы я осмелился... но ты слишком серьезен, слишком суров ... в противном случае я бы пригласил тебя ... но ты бы отказался”.


“Почему? Наоборот. В жизни, как говорит поэт, необходимо смешивать серьезное и нежное, приятное и суровое...”


“Значит, ты согласен?”


“С удовольствием. Я даже попрошу два приглашения”.


“Для подруги?”


“Нет ... мужчина…который тебя очень заинтересует”.


“Как его зовут?”


“Я тебя с ним познакомлю”.


“Тайна?”


“Возможно”.


“Тогда договорились. У вас есть два приглашения — и вы расскажете нам истории о разбойниках ...” Жермен закончила со взрывом смеха. Затем, со свойственной ее натуре разносторонностью, она добавила со смущенной гримасой. “Есть один человек, от которого я хотела бы быть подальше — он испортит мне все удовольствие ...”


“Auguste Chiron?”


“Что? Ты знаешь его имя?”


“И история его жизни. Весьма поучительная, уверяю вас”.


“К сожалению!” - вздохнула Жермена.


“Наоборот — вы увидите”. Глава полиции нажал кнопку звонка.


Вошел дежурный по офису. “Скажи моей секретарше, чтобы принесла мне файл 254”, - приказал Кардек.


“Но это же невероятно!” - утверждала кантатриса. “Как вам удалось все узнать that...so быстро?”


Глава полиции ответил не сразу. Удивление Жермены Рейваль было забавным..


На самом деле не было большой трудности следить за приходами и уходами месье Огюста, который, в общем-то, был никем иным, как старым неудачником. Когда он увидел Жермена в первый раз, он немедленно навел справки, которые вскоре позволили ему получить досье этого человека.


“Вы можете видеть, - сказал он после короткой паузы, - что парижская полиция эффективна“…что бы ни говорили люди...”


В этот момент один из секретарей главы SûRete принес запрошенный файл. Кардек открыл его и достал кусочек карточки, к которой были приклеены бок о бок две фотографии: одна в профиль, другая анфас.


“Смотри”, - сказал он Жермен. “Ты знаешь этого красивого парня?”


Певица колебалась. “О, — сказала она, - это Огюст, но не в его лучшей форме”.


Действительно, на фотографиях, сделанных антропометрической службой, изображен человек с угрюмым лицом, которому нечесаные волосы и густые усы придавали дикое выражение. Рубашка без воротника оставляла шею полностью обнаженной, а посередине груди номер, прикрепленный к жилету маленькой булавкой, придавал портрету зловещий вид.


“Вы находите его менее привлекательным, чем при жизни”, - сказал глава Полиции, улыбаясь смущенному выражению лица Жермены.


“Дело в том, что он и так довольно уродлив!”


“И если бы вы увидели его таким, вы бы никогда не раскрыли ему объятий. Наши фотографы в префектуре - ужасные люди.…они не украшают своих клиентов. Они не прибегают к ретуши, к тем выгодным позам, которые умеют принимать художники-портретисты. Это природа.


“С другой стороны, когда в тот день его поставили перед объективом, месье Огюст был не в лучшем расположении духа. У него была веская причина — бедняжку только что ущипнули за небольшой шантаж, предпринятый против слегка зрелой леди, которая имела слабость - как и вы — быть сраженной его charm...at Гранвилл, куда он отправился выступать в казино...


“И Огюст, который уже попадался нам на глаза два или три раза, прекрасно знал, чего ожидать: пятилетнего отпуска в Пуасси. Держу пари, он никогда не упоминал об этом очаровательном пребывании ...”


“О!” - сказала кантатриса, совершенно сбитая с толку. “Тюремная птичка...”


“Боже мой, да! Но не слишком расстраивайся из-за этого; мне будет легче избавиться от него ради тебя. Достойный парень в лице гражданина Бельгии. Если он не уйдет тихо, его доставят на границу между двумя агентами после получения приказа о высылке. Как видите, вам больше не о чем беспокоиться. Он еще долго не будет вас беспокоить ...”


Жермен Рейвал поднялась на ноги, сияя. “Как вы добры. Я никогда не буду достаточно благодарна за то, что вы для меня сделали, и я не знаю, как вас отблагодарить...”


Она встала, чтобы попрощаться с месье Кардеком; последний проводил ее до двери.


“Еще одно слово”, - сказал он, удерживая ее. “Чтобы я мог действовать в полной безопасности, никому не рассказывай о том, что ты сделала сегодня. Продолжай быть любезной с Огюстом до окончания вашего званого вечера. Он уйдет смирно, как ягненок. Сохрани наш разговор в секрете. Пообещай мне это. ”


“Я клянусь”.


“Тогда до послезавтра”.


“В десять часов. Понял — и тысяча благодарностей...”


Веселая и улыбающаяся, она ушла, шурша шелком, оставив пьянящий запах фиалок в мрачном коридоре тюрьмы Сюрте.


Снова закрыв дверь своего кабинета, глава SretRete направился прямиком в секретарскую, где находился доктор Лемуан. “Ну, ” сказал он торжествующе, “ вы слышали?”


“Все”.


“Я полагаю, что теперь мы близки к нашей цели ...”


“Как это?”


“Ну, старина, барон - друг Соколова, а русский - опаснейший анархист. Конференции, которые вы заметили со своей воздушной обсерватории, должны иметь какую-то связь с революционным движением, которое назревает в провинции. Теперь я могу дать министру серьезный повод для принятия мер и разоблачения Сен-Маглуара ... ”


“Вот почему тебя пригласили...”


“И почему я пригласил и тебя тоже ...”


“Я?”


“Да, ты таинственный друг. У меня есть план, и я гарантирую, что он сработает ... но уже поздно. Приходи ко мне завтра, и мы уладим детали завтра — и пусть дьявол заберет меня на этот раз, если мы не доберемся до проклятого Розена...”


“Я в вашем распоряжении — даже если для этого потребуется применение силы”.


“Достаточно хитрости”, - заключил Кардек. “До завтра”.


После энергичного рукопожатия двое друзей расстались, и, пока доктор Лемуан уходил, заинтригованный, Кардек вернулся к себе в квартиру, насвистывая популярную мелодию, которая для него была признаком крайнего удовлетворения.


XIV. Новоселье


Время приближалось к полуночи, и на улице де Прони, в доме мадам Жермен Рейваль, царило оживление.


На первом этаже, полностью отведенном под помещения для прислуги, сторожку консьержа, гараж, конюшни и кухню, царило непривычное оживление. Перед духовками повар, чье багровое лицо, казалось, готово было взорваться под белым колпаком, расхаживал взад-вперед с внушительной осанкой генерала накануне великой битвы. Он изводил двух своих помощников во время приготовления основных блюд уверенной рукой настоящего художника.


В погребе месье Жан, сомелье, которому помогал кучер, нанятый специально для этого случая, выбирал вина, позаботившись о том, чтобы оставить по нескольку бутылок каждого сорта для них и их приятелей.


В нижней части коридора, соединяющего кухню с комнатой для прислуги, месье Жозеф, камердинер из соседнего дома, пришедший помочь, передавал посуду и столовые приборы дворецкому месье Пьеру и его помощникам, занятым сервировкой маленьких столиков в большой столовой, буфеты и комоды которой были завалены хрусталем и столовым серебром.


Жермен Рейвал на руках у двух горничных заканчивала одеваться.


Артистка сверкала красотой, но на ее лице читалась тревога.


Что происходило в тюрьме Сюрте, куда, как и обещал месье Кардек, уже должны были вызвать Огюста?


Как бы он это воспринял? Не может ли он попытаться отомстить, придя и устроив скандал посреди вечеринки? С другой стороны, молодая женщина вспомнила некоторые подробности визита к главе полиции. Месье Кардек очень быстро принял приглашение на ее званый вечер. Он с такой настойчивостью рассказывал ей о Сен-Маглуаре и просил ее держать в секрете свое знакомство с Сюрте. Более того, барон несколько дней была встревожена и нервничала - и, несмотря на все, что она говорила себе, чтобы успокоиться, ей не удалось прогнать свои опасения.


Гости, которые начали прибывать, постепенно заставили ее забыть о своих тревогах. Ей было необходимо показать новоприбывшим дом. Жермена, очень гордившаяся возможностью демонстрировать свою роскошь большому количеству глаз, тем не менее, была избирательна в выборе гостей: только самые модные женщины, самые красивые и дорогие; что касается мужчин, то она и Сен-Маглуар пригласили самых видных, сливки общества, любящих вечеринки, независимо от их официального или социального статуса.


Когда их встретили, хорошие друзья актрисы пришли в восторг от богатства и божественного вкуса заведения, с восхищением, сильно приправленным завистью.


Прихожая, выполненная в чистом готическом стиле, выходила в обширный зимний сад, украшенный редкими растениями; три декоративные двери вели в главный зал, будуары и столовую.


Все уже собрались в этом огромном зале и занимали свои места за маленькими столиками для ужина.


Сен-Маглуар, переполненный энтузиазмом и хорошим настроением, воссел на трон рядом с Жермен. Барон никогда не был в лучшей форме, но когда лакей доложил о месье Кардеке, главе Полиции, и докторе Лемуане, любовнике Жермены, он вздрогнул и внезапно побледнел.


“ Что они здесь делают? - быстро спросил он свою любовницу.


“Я пригласила их”, - ответила она. “Они друзья”.


“Вы могли бы, по крайней мере, предупредить меня”, - пробормотал банкир, стиснув зубы, но он был не из тех, кто позволяет своему раздражению проявляться долго. Никто, кроме Жермена, не заметил, какое впечатление произвело на него появление вновь прибывших.


Присутствие главы Полиции в доме кантатрицы не было неожиданностью для людей, которые там находились, для всех парижан, которым когда-то понадобилось обратиться к месье Кардеку за информацией или советом. Несмотря на свою абсолютную порядочность, последний никогда не колебался в своей приветливости и был полезен, когда мог. Заботы о долге не мешали главе полиции быть веселым собеседником и любителем удовольствий. Однако никогда магистрат не пренебрегал ради этого своим делом, постоянно думая о нем.


Жермена быстро подошла к месье Кардеку. Немедленно, с лихорадочной поспешностью, она спросила его тихим голосом: “Огюст?”


“В наморднике”, - улыбаясь, ответил глава полиции. И, представляя ее доктору, который держался немного позади него: “Мой друг доктор Лемуан”.


“Приятный сюрприз”, - радостно сказала кантатриса. “Я много слышал о докторе, и я польщен оказанной честью...”


Лемуан учтиво поклонился.


“Пойдемте, господа, я познакомлю вас с бароном”.


Однако Сен-Маглуар не стал дожидаться, пока они придут к нему. Его лицо озарила доброжелательная улыбка, он шел навстречу гостям своей любовницы с протянутыми руками. “Не нужно представляться, моя дорогая. Я знаю месье шеф-повара Сюрте, который никогда не упускал возможности быть любезным со мной. Что касается доктора Лемуана, то он больше, чем друг — он спаситель.” Затем, обращаясь к Лемуану тоном, полным теплой заботы, он добавил: “Я рад видеть, что вы не пострадали в результате вашего несчастного случая, доктор. Это лишило нас ваших визитов в дом — но я надеюсь, что вы вернетесь, не так ли? Поскольку баронесса нуждается в вашей просвещенной заботе...”


Не отвечая, доктор поклонился и вяло пожал барону руку.


Последний заметил враждебное отношение доктора, и его лицо на мгновение сморщилось, но он быстро развеял это впечатление и сказал веселым голосом: “Добро пожаловать, господа. Вы находитесь в доме королевы Парижа, чей девиз: ‘Да здравствует удовольствие!’ Позор серьезным людям во дворце самой красивой парижанки!”


“Боже!” - воскликнула Жермен, поначалу обеспокоенная поведением доктора Лемуана. Она указала на столик, за которым сидели две молодые женщины, и сказала: “Я представлю вас мадемуазель Аните из Буфф-Паризьен и мадемуазель Ван Хове из Театра Антуана, двум моим хорошим подругам”. После представления она добавила: “Теперь я вас покину, господа. Вы знаете пароль: ‘Наслаждайтесь!”


Глава полиции и доктор сели. Заметив, что Сен-Маглуар наблюдает за ними, они завязали очень оживленную беседу со своими спутниками. Вскоре раздался взрыв смеха, громче, чем у их соседей.


Могу ли я ошибаться? Барон задумался. Их присутствие здесь действительно случайно? Увидев, как доктор выпивает бокал шампанского, он почувствовал себя совершенно успокоенным.


Трапеза продолжалась, становясь все более оживленной.


Хотя бильярдная была открыта, чтобы служить комнатой для курения, несколько мужчин закурили сигары, не вставая из-за столов; женщины разрешили им это сделать. Либеральность была провозглашена, и никто больше не церемонился.


Разговор перешел от частного к общему.


“Знаете ли вы, что мы все должны делать?” - заявила мадемуазель Анита.


“Нет”.


“Что ж, вам следует присоединиться к моим просьбам о том, чтобы месье шеф-повар Сюрте посвятил нас в тайны Тур-Пойнта. Мы только что говорили об Антропометрической службе — это, должно быть, очень любопытно.”


“Да... да...”


“Вы должны рассказать нам истории о разбойниках”, - сказала Жермен Рейвал.


“Вы получите их, моя дорогая мадам...”


“Особенно современные”, - сказала гостья женского пола.


“Их подадут горячими”, - ответил судья, бросив взгляд на барона де Сен-Маглуара, сидевшего в первом ряду.


Последний, слегка встревоженный, почувствовал на себе пристальный взгляд Кардека. Он задавался вопросом, какое отношение вся эта полицейская интрига может иметь к вечеринке в честь Жермены. Он решил отвлечь внимание, взяв слово.


“Мое мнение, - сказал он, - таково, что лекция об антропометрической службе была бы наиболее интересной. Что касается меня, то я был бы в восторге от этого, поскольку я пообещал себе изучить эту важную отрасль полицейской работы.”


“К сожалению, - сказал кто-то, - у господина начальника полиции нет здесь оборудования, которое было бы полезно для демонстрации...”


“Действительно, было бы интересно провести несколько экспериментов по измерению, ” небрежно ответил Кардек, - и привести вам несколько примеров распознавания с помощью записей, но...”


Наступила пауза. Барон улыбнулся, довольный разочарованием гостей. Глава Сюрте испортил эффект; это доставило ему удовольствие. “Нам придется поискать другой способ отвлечься”, - сказал он. “Господа, игра ждет вас ...”


“Минутку!” - сказал Кардек, обрывая барона. И, взяв тон уличного торговца, он продолжил: “Дамы и господа, подобно знаменитому Роберу Гудену, я обладаю способностью творить чудеса...”


“Ха-ха!” - хором воскликнули гости.


“Это так, как я имею честь вам сообщить ... и я это докажу. Смотрите — я нажимаю на эту кнопку три раза...”


Соответствуя действию и речи, глава полиции нажал кнопку электрического звонка. Предполагалось, что это шутка, и среди зрителей разразился смех.


В дверях прихожей появился лакей. “ Мадам звонила? - спросил он посреди всеобщего молчания.


“Нет, это был я”, - ответил Кардек. “Иди к фиакру, который привез нас сюда ... номер 883, я думаю ...”


“Нет”, - сказал Лемуан. “Это был 963-й”.


“У тебя память лучше, чем у меня, мой дорогой друг. Спасибо.” И, продолжая отдавать распоряжения прислуге, он продолжил: “Возьми две коробки, которые под сиденьем кучера — он отдаст их тебе...”


Сен-Маглуар нахмурился. Он с тревогой посмотрел на Кардека. Число 883, которое глава полиции произнес безразличным тоном, заставило его вздрогнуть. 883 был номером Розена как заключенного, и Кардек не мог упомянуть его случайно.


Он понимал, что против него плетется заговор, но, как истинный игрок, он был полон решимости противостоять шторму, который, как он чувствовал, грохотал вдалеке. Он услышал несколько перешептываний в аудитории.


“Это предвидение”, - говорили некоторые.


“Нет, нет”, - заявляли другие. “Это как фокус ... обязательная карта ...”


“Нет, ” заявил Кардек, - только хазард, бог полиции, приходит мне на помощь. Я подумал, что, возможно, речь пойдет о криминологии, и поскольку мой друг Лемуан тщательно изучил теорию Альфонса Бертильона, и, более того, очаровательная леди, которую мы чествуем, сказала мне, когда приглашала меня, о своем желании послушать истории о разбойниках…Я принял все меры предосторожности, вот и все, и снабдил себя всем необходимым, чтобы заинтересовать людей, если возникнет необходимость.”


Запыхавшийся лакей принес Кардеку две коробки, за которыми тот ходил. Круг вокруг голов Сюрте и Лемуана несколько расширился. Барон, напустив на себя храбрый вид, сел в первом ряду рядом с Жермен Рейвал.


Полицейский судья открыл одну из коробок; это был продолговатый плоский футляр, в котором с помощью крючков и колышков удерживались различные инструменты, напоминающие чертежные. Там были циркули, градуированные линейки и инструмент, похожий на тот, который используют сапожники для измерения ступней своих клиентов; измерительная линейка, руководство и распечатанные карточки дополняли содержимое небольшого чемоданчика.


“Это портативный набор”, - сказал Кардек. “Мы намерены дать вам здесь нечто большее, чем краткое представление об этой интересной и сложной отрасли полицейской работы. Позвольте мне объяснить вам, как используются различные инструменты, которые у вас перед глазами, и рассказать вам, какие огромные услуги оказали терпеливые и изобретательные схемы Альфонса Бертильона криминальным исследованиям.


“Предположим, например, что мы арестовываем бандита, который тщательно скрывает свою личность. Вот как мы действуем. Его доставляют в Антропометрическую службу, и там с него снимают мерки...”


Во время разговора Кардек подошел ближе к Сен-Маглуару. “Мне нужен доброволец, - сказал он, - который согласился бы участвовать в эксперименте. Вы, например, барон...”


Банкир покачал головой.


“Не бойтесь”, - со смехом сказал глава Полиции.


Однако, заметно раздраженный, барон искал способ избежать роли объекта. “Было бы интереснее снять мерку с леди”, - сказал он с легкой дрожью в голосе, которую заметили только Лемуан и судья.


Гости, увидев, что Амфитрион пытается сбежать от того, что они считали простой шуткой, настойчиво потребовали, чтобы он участвовал в демонстрации.


“Да... да... Барон!”


“Продолжай, мой друг”, - сказал ему Жермен. “Проповедуй примером...”


“Барон! Барон! Барон!” - хором закричали женщины под мелодию песни пьяниц.


Сен-Маглуар понимал, что дальше сопротивляться может быть неловко.


“Хорошо, хорошо!” - засмеялся он. “Я уступаю просьбе прекрасного пола. Я никогда ни в чем не отказывал дамам...”


“Всегда доблестный!”


“О, очень хорошо, очень хорошо...”


“Не хотели бы вы сесть здесь”, - продолжил глава SûRete. “Мой друг Лемуан теперь займет мое место. По ходу он объяснит этапы измерения, его существенные особенности, процесс быстрого достижения признания ...”


Доктор приступил к действию.


С помощью инструментов из коробки он последовательно снял измерения с Сен-Маглуара.


Банкир прилагал огромные усилия к самообладанию. Несмотря на это, Лемуан чувствовал, что он дрожит.


Когда он закончил демонстрацию процедуры измерения, умело выделив основные особенности, чтобы помочь непрофессиональной аудитории понять, он вручил Кардеку распечатанную карточку, на которой он записал все измерения, которые он сделал по ходу работы.


“Итак, ” добавил глава Полиции, - это способ установить, является ли бандит, которого только что измерили, старым знакомым префектуры. Прошу прощения, барон, это просто манера выражаться...”


“Я понимаю это”, - сказал Сен-Маглуар со сдержанным смехом.


“Здесь, - продолжил Кардек, ” серия подлинных записей, за которые я признателен главе отдела антропометрии...”


На этом этапе мы должны дать читателю объяснение.


Когда глава Полиции с готовностью принял приглашение Жермена, у него уже была идея. Впоследствии он доработал его совместно с Лемуаном, который счел его превосходным, и он пошел, чтобы передать его префекту полиции.


Предлог для нападения на Сен-Маглуар был найден. Было известно, что он часто встречался с нигилистом Соколовым в маленьком домике в Отей. Также было известно, что Бастьен, он же Макарон, бесспорный анархист, участвовал в обсуждениях, о которых идет речь. Эти приезды и уходы трех загадочных личностей указывали на то, что они вынашивали какой-то заговор против общества, и было необходимо пресечь его в зародыше. Разве знаменитая статья 10 Уголовно-исполнительного кодекса не наделяла префекта полиции всеми полномочиями действовать в подобных обстоятельствах?


Короче говоря, месье Кардеку был предоставлен карт-бланш. Ему было разрешено приобрести в Антропометрической службе все необходимое для выполнения плана, который он составил и который, как мы видели, был приведен в действие. Месье Бертильон был в отъезде, и Лемуан был назначен помощником главы полиции.


“Давайте предположим, ” напыщенно провозгласил Кардек, “ что путем серии выборок, сделанных по росту, цвету глаз, волос и т.д., и т.п., мы найдем определенную группу, включающую данные, которые убедят нас в личности джентльмена, которую он тщательно скрывает...”


Во время разговора Кардек не спускал глаз с барона. Он заметил, что его взгляд, словно загипнотизированный, прикован к коробке с подлинными записями, которую рекламировал глава Полиции.


Человек, о котором идет речь, который никогда не трепетал при предыдущих обстоятельствах, этот смелый и могущественный авантюрист, в этот момент почувствовал слабость. Он понимал, что ему угрожает опасность, и не мог полностью разгадать ее природу.


Не раз он спрашивал себя, не лучше ли было бы прервать сцену и под предлогом недомогания отлучиться - чтобы избежать тех душевных пыток, которым полицейский подвергал его своим подтрунивающим тоном ... но он сказал себе, что бегство было бы глупым, если этот ”эксперимент", очевидно спланированный заранее — в этом он не сомневался — был предпринят только с целью подтолкнуть его к выдаче себя...


После нескольких секунд напряженного ожидания, чтобы заставить аудиторию затаить дыхание, глава полиции, положив палец на крышку коробки с записями, переданными ему месье Бертильоном, продолжил, слегка повысив голос.


“Я собрал здесь описания нескольких известных убийц, нескольких гениальных мошенников, многочисленных головорезов, мошеннических банкротов и т.д. Некоторые из них на любой вкус! Но есть один конкретный случай, который касается самой экстраординарной личности, с которой мне приходилось иметь дело в течение моей карьеры.”


Здесь Кардек открыл коробку, порылся в записях и извлек одну из них.


“Вот оно, - сказал он, “ вот оно! О, парень, полное описание которого приведено на этой маленькой карточке, дал нам неплохую ниточку для распутывания ... он был умным человеком — ум, к сожалению, преданный злу. Вы все знакомы с историей этого удивительного преступника "Дамы и господа". Несколько лет назад она заполняла колонки парижских газет; сейчас, вероятно, нет необходимости напоминать вам ... ”


“Нет ... Нет!” - воскликнули несколько гостей, захваченных скороговоркой Кардека. “История... История!”


“Я повторяю, что вы все знаете it...at по крайней мере, до того момента, как его отправили в Кайенну. В криминальной аристократии он занимал очень высокое положение ... принц воров, король мошенничества...


“К сожалению, он плохо кончил. Так считалось, по крайней мере, на сегодняшний день мы не можем быть полностью уверены, что он погиб, убегая из Кайенны. Кто знает? Возможно, он среди нас!”


Сен-Маглуар начал бурно, что все восприняли как возмущенный протест хозяина дома, которого упрекали в том, что он развлекает человека с сомнительной репутацией. “Эта шутка переходит все границы!” - сказал он голосом, который постарался придать твердости.


“Я не шучу, месье барон“, и мне бы и в голову не пришло предавать очаровательное гостеприимство, оказанное мне мадам Рейваль. Меня попросили рассказать историю о разбойниках; я рассказываю ту, которая кажется мне наиболее интересной. Я сказал, что этот гениальный мошенник может быть среди нас. Я имел в виду, что он в Париже ... потому что здесь мы все знаем друг друга, и я не совсем понимаю, почему месье де Сен-Маглуар вмешался...”


“Прошу меня извинить”, - заявил барон, немного придя в себя. “Я неверно истолковал...”


“Это я должен извиниться”, - парировал глава SretRete, бросив злобный взгляд на Сен-Маглуара, который вздрогнул. “Я знаю, как тщательно были составлены приглашения, которые собрали нас вместе в этом восхитительном доме. Но я вернусь к своему рассказу. Итак, бандит, о котором идет речь, может быть жив — и, справедливо или ошибочно, мы подозреваем, что под уважаемым именем, прикрываясь безупречной репутацией и блестящим положением, он является автором преступлений и краж, которые заставили Париж содрогнуться в последнее время. Я не удивлю вас, дамы и господа, если назову название этого современного картуша ... Он помахал карточкой, которую держал между большим и указательным пальцами. “Имя этого императора преступности было Розен”.


Сен-Маглуар побледнел, но твердо держался под проницательным взглядом Кардека и Лемуана, который, как он чувствовал, давил на него.


“Но мы уходим от нашего антропометрического эксперимента”, - сказал Кардек, отказываясь от своего декламационного тона. Переходим к тебе, Лемуан. Identify Monsieur le Baron de Saint-Magloire...”


Лемуан взял карточки, которые были в коробке, и, дав несколько объяснений по методу, принятому для фильтрации сравнительных отчетов, сделал вид, что внимательно изучает несколько из них.


“О!” - сказал он. “Здесь кое-что любопытное!”


“Что это?”


“Этого достаточно, чтобы заставить усомниться в системе Бертильона!”


“Продолжай”.


“Да ... этот краткий отчет, который я только что составил об измерениях месье ле Барона, пункт за пунктом соответствует измерениям Розена”.


Это замечание было встречено всеобщим взрывом смеха.


“Да, - продолжил Лемуан, когда воцарилась тишина, “ здесь все: длина и ширина черепа ... расширение средней и левой ушной раковины ... размеры правого уха и т.д., и т.п. Это потрясающе! Если бы мы не были уверены, что находимся в присутствии настоящего барона де Сен-Маглуара ... если бы мы не имели чести быть гостями его друга, я бы сказал человеку, с которого только что снял мерку: месье, вы Розен.”


“И, - сказал глава Полиции, положив руку на плечо барона, - я бы добавил: “Именем закона я арестовываю вас”.


Кардек чувствовал, что барон дрожит как осиновый лист. Его глаза сверкали яростью. Он был жив.


Но гости, не предупрежденные заранее, не заметили этих деталей.


Шквал аплодисментов поблагодарил главу Полиции и его друга за сцену, которую они только что разыграли...


Это отвлекло внимание Сен-Маглуара и позволило ему немного прийти в себя. На мгновение он подумал, что все кончено. Он с тревогой посмотрел на главу Полиции, полагая, что тот вот-вот предъявит ордер на арест, что инспекторы вот-вот прибудут в ответ на условленный сигнал и что он покинет отель с наручниками на запястьях ... но ничего этого не произошло, и надежда возродилась. Это действительно была комедия ... и он предположил, что его не предали.


Он встал и, смеясь, заключил: “Это забавно ... очень забавно...”


“Не так ли?” - с иронией спросил Кардек. И глава SretRete снова заговорил тоном коммивояжера, закричав громким голосом: “Давайте, мадам, чья очередь? Мой друг Лемуан и его компасы в вашем распоряжении. У кого нет ее маленькой визитки? Воспользуйтесь возможностью ...”


“Я! Я!” - закричали несколько женщин, чрезвычайно удивленных.


Лемуан приступил к измерению нескольких хорошеньких гостий подряд, которые с радостью согласились на операцию.


Пока доктор был занят этой игрой, к которой все проявляли живой интерес, Кардек не терял из виду Сен-Маглуара.


Воспользовавшись всеобщим невниманием, барон подошел к столу, на котором стояла коробка, в которой глава Полиции заменил регистрационную карточку Розен. Барон не думал, что Кардек отслеживает его передвижения, но, делая вид, что помогает Лемуану, магистрат внимательно наблюдал за банкиром.


Последний, делая вид, что с любопытством изучает содержимое коробки, деликатно извлек из нее досье Розен и направился к большому камину, где ярко пылали дрова.


В этот момент Кардек подошел к нему. Самым естественным образом в мире Сен-Маглуар заложил руки за спину и принял позу человека, согревающего ему ноги.


“Вам холодно, барон?” - саркастически спросил глава полиции.


“Да”, - ответил Сен-Маглуар. “Я неважно себя чувствую, и я собираюсь попросить у наших гостей разрешения удалиться ... тем более что мадам Сен-Маглуар больна, и...”


Внезапно, щелчком пальцев, он бросил карту, которую держал в руках, в камин - но прежде чем она упала в огонь, Кардек поймал ее в воздухе.


С глазу на глаз двое мужчин некоторое время хранили молчание. Затем судья вручил карточку окаменевшему Сен-Маглуару.


“Ты уронил это”.


“Я”.


“Да. Ты глуп, барон... Розен. Образец не уникален. Давай, Розен, ты выдала себя двадцать раз. С тебя сорвали маску. Вы попались.”


“Умоляю вас, ” пробормотал Сен-Маглуар, “ не арестовывайте меня здесь. Избегайте скандала... ради Жермены”. Лицо банкира было обезумевшим. Он едва мог встать. Удар, пришедшийся ему прямо в грудь, был грубым.


Но Кардек уже вернулся на свое место рядом с Лемуаном. Сеанс антропометрии продолжался. Каждый хотел иметь карточку ... и двух операторов было недостаточно.


Однако ночь тянулась своим чередом...


Было четыре часа утра...


Внезапно Джермейн Рейвал, обеспокоенная тем, что больше не сможет увидеть барона, принялась расспрашивать своих гостей.


Все искали барона.


“Барон!” - воскликнул Кардек. “О, я забыл; некоторое время назад он внезапно заболел и был вынужден попросить меня извинить его...”


Глава полиции подошел к Жермен, многозначительно пожал ей руку и тихо сказал: “Ни слова — барон сбежал...”


“О, Боже мой”, - пробормотала молодая женщина. “Сбежал! Он! Значит, это была не шутка?”


“Сохраняйте это в тайне, я сказал. Я хотел избежать ареста, который вызвал бы скандал в вашем доме”. И, повысив голос так, чтобы быть услышанным собранием, судья поблагодарил Жермен за ее гостеприимство.


Лемуан добавил свои комплименты к комплиментам своего друга, и они оба вышли, неся коробки, которые незадолго до этого сыграли такую фантастическую роль.


Жермена, готовая разрыдаться, проводила их до двери - но она сделала усилие, чтобы скрыть свое беспокойство, и с улыбкой на губах вернулась в гущу своих гостей.


В фиакре, который вез их домой, доктор Лемуан допрашивал своего друга Кардека. “Я не понимаю. Ты позволил ему убежать”.


“Совершенно верно. Поверьте мне, я убежден, что большие начальники будут благодарны мне за то, что я действую именно так, а не иначе ”.


“Но это безумие. Он побежит домой, заберет свои деньги, а завтра он установит границу между собой и законом. Это безумие ...”


“Забрать его деньги?” - парировал глава SretRete. “Я надеюсь на это. Банк и дом находятся под наблюдением”.


“О!”


“Да ладно — я полагаю, вы не принимаете меня за новичка. Без су Розен далеко не уйдет - и, кроме того, все мои меры приняты; мы всегда будем знать, где его найти, когда захотим. В любом случае, Париж от него свободен — Божья милость! Сегодня утром в банке, его доме и доме в Отей будут проведены обыски. Мы арестуем Соколоффа и Бастьена там ...”


“Будьте осторожны в Отейле. Дом заминирован”.


“Хорошо, хорошо ... это ничего не изменит”.


“Наконец, ” заключил Лемуан, “ за нами осталось последнее слово ... и вся честь за это принадлежит вам”.


“Ты сыграл свою роль, старик”.


“Завтра, - заявил Лемуан, расставаясь со своим другом, - я должен пойти к Елене. Бедная женщина...”


“Ты напрасно ее жалеешь. Бандит когда-нибудь убил бы ее”.


XV. Разгром


Когда глава полиции покинул барона де Сен-Маглуара после только что описанной нами сцены, последний на мгновение застыл как вкопанный. Он дрожал, как будто его внезапно охватила эпилепсия. Ему казалось, что его сморщенный, иссушенный мозг раскачивается в черепе, как колокольный звон.


Вне себя от ярости, он хотел, чтобы два инспектора забрали его и доставили в участок в наручниках. Жалкий конец грандиозной мечты...


Колосс на глиняных ногах рухнул. Бандит, который планировал доминировать, рухнул с высоты своих безмерных амбиций.


На этот раз это будет не банье. Преступления, совершенные после побега, обрекли его на гильотину. Его голова принадлежала месье де Пари. Розен уже чувствовал, как позорное лезвие опускается на его шею. Вздох, почти предсмертный хрип, вырвался из его горла. Ему пришлось опереться о мраморный камин, чтобы не упасть.


Однако, когда он понял, что его оставили в покое и что никто не пришел его арестовывать; когда он увидел Кардека и доктора Лемуана, спокойно продолжающих свои антропометрические эксперименты, как будто ничего не произошло, Сен-Маглуар постепенно восстановил самообладание. Улыбка скользнула по его обесцвеченным губам; его взгляд вновь приобрел осмысленное выражение.


Я сумасшедший? спросил он себя. Арестуйте меня, отдайте под суд? Они бы не посмели. Это просто предупреждение, которое они мне делают. От меня требуют исчезнуть, я отрекаюсь от престола. В моих руках слишком много людей, чтобы у них хватило смелости подать на меня в суд; они покупают мое молчание...


Что ж, да, я пойду; да, я пойду и устроюсь где-нибудь в другом месте ... Игра, в которую я играю, еще не окончательно проиграна...


Давай, Розен, будь храброй! Последнее слово за тобой.


Он снова выпрямился во весь рост и, уверенный, что гости Жермена, отвлеченные объяснениями Лемуана, не могут его видеть, направился в прихожую, быстро надел пальто и вышел из дома.


Внизу слуги весело опустошали бутылки, отставленные сомелье, и никто не обращал никакого внимания на месье ле Барона.


На улице выстроились экипажи под охраной двух или трех кучеров. Остальные отправились к ближайшему виноторговцу поиграть в Занзибар и поболтать.


На мгновение Сен-Маглуар подумал о том, чтобы взять свое купе, которое было припарковано возле дома Жермен, но отказался от этого плана. По какому адресу он бы поехал сам? Разве его слуги не заметили бы его волнения?


В любом случае, барону нужно было прогуляться. Ночной воздух пошел бы ему на пользу.


Он ускорил шаг и направился в сторону парка Монсо, предварительно убедившись, что за ним никто не следит. Внимательный осмотр успокоил его. Казалось, никто не преследовал его по пятам.


Розен ошибся. Трое мужчин прицепились к его хвосту. Первые двое осторожно двигались вдоль ограды парка, в тени, отбрасываемой его границей. Это были двое агентов месье Кардека, которых он разместил поблизости от дома Жермены Рейваль с приказом не терять барона из виду. Третий человек, вышедший из охраны одного из экипажей, выстроившихся вдоль улицы Прони, следовал за ним на некотором расстоянии. Его было легко узнать по высокому росту и экзотическому костюму; это был китаец Ю.


Добрый слуга был застигнут врасплох. Ему показалось странным, что барон не сел в свое купе. Наделенный большой проницательностью, он заметил порывистую походку банкира. Почему человек, обычно такой спокойный, шел так быстро?


Ю захотел узнать, куда он направляется, и отправился, оставив лакея охранять машину.


Пройдя некоторое время, Сен-Маглуар, к которому полностью вернулась ясность ума, замедлил шаг, чтобы собраться с мыслями.


На мгновение он подумал о том, чтобы отправиться в Отей и предупредить Соколоффа, но не стал настаивать на этой идее. Зачем предупреждать Соколоффа? Самым неотложным было немедленно воспользоваться предоставленной ему возможностью побега. Остальные не имели для него особого значения. Они выпутывались из неприятностей как могли - и, в конечном счете, Соколофф и Бастьен были несколько неудобны. Было бы не так уж неприятно увидеть, как они исчезают. ”


В этот момент по бульвару Курсель проезжал фиакр. Это был один из тех ночных транспортных средств, которыми управляет пожилой, сморщенный кучер, один из тех бесчисленных некрашеных транспортных средств, которые разваливаются на части, металлически звенят, казалось бы, удерживаемые вместе чудом равновесия, вроде тех, которые пассажиры, выходящие ночью в Париже на железнодорожных станциях, находят в своем распоряжении. Старинная колымага, проезжавшая мимо Сен-Маглуара, была настоящим образцом такого типа. Лошади, кучеру и самой карете, казалось, было сто лет. Можно было бы подумать, что это чудо, что установка все еще движется. Изнемогающее от голода чудовище невозможно было распрячь с незапамятных времен; водитель, казалось, был прикован к изъеденным червями сиденьям; внутри потертые и засаленные подушки воняли плесенью. От “ролика” исходил странный запах: смесь остатков старых труб, пота и конского навоза.


Увидев Розена, размеренно шагающего по тротуару, кучер почуял клиента и окликнул его хриплым голосом: “Экипаж, мой принц? Обычная цена. Давай, позволь себе это. go...it Никаких проблем.…ты хорошо покатаешься ...”


Сен-Маглуар на мгновение заколебался; затем он подумал, что не найдет обычного купе, и вскочил в карету, которая застонала под его весом. В тот момент он был настолько занят, что не обратил внимания на отвратительную грязь автомобиля. Даже его обоняние не пострадало от вони, исходившей от подушек, на которые он сел, усталый и согнутый зверским страхом, который все еще пронизывал его.


“Куда едем, буржуа?” - спросил кучер.


“Place Vendôme.”


Полагая, что он один, барон отчетливо заговорил. Один из полицейских — тот, что был ближе к барону — услышал. Он сделал знак своему коллеге, который подошел ближе.


“Сейчас нет необходимости преследовать”, - пробормотал агент. “Мы знаем, куда он направляется. Приказано его отпустить”.


Колымага уже тронулась в путь, производя адский грохот на проезжей части.


“Подождите”, - сказал один из полицейских. “Кто этот парень, бегущий за драндулетом на максимальной скорости?”


“Китаец!” - изумленно переспросил другой.


“Что ж, старина, если он будет продолжать в том же духе всю дорогу до Вандомской площади, он заслужит аплодисменты.


“Мы закончили, верно?”


“Полностью. Теперь, я думаю, пора ложиться спать”.


“Это мое мнение. Поскольку месье барон разрешает ... не забудьте упомянуть китайца в вашем отчете ”.


“Понятно. Au revoir.”


Пока двое мужчин расходились, карета ускорилась, а за ней, задыхаясь, бежал Ю.


Запряженная в фиакр изможденная кобыла, возбужденная щелчками кнута кучера, обрадованная тем, что нашла клиента, скакала галопом, как чистокровная лошадь.


Сен-Маглуар, полностью владея собой, разрабатывал план кампании.


У меня в банковском сейфе около тысячи двухсот тысяч франков, сказал он себе. Это кругленькая сумма ... и я смогу возобновить нападение ... создать себе новую личность за границей, ожидая лучших дней ... и вернуться в Париж через несколько лет. Опять же, я не хочу оставлять им свои документы, потому что завтра, естественно, в банке будет обыск. Любознательные ничего не найдут. Глупо с их стороны было не схватить меня сразу ... они были готовы отпустить меня, потому что боялись моих разоблачений...


Жалостливая улыбка скользнула по его губам.


Я определенно сильнее их. Я переверну их ... до конца...


Карета уже собиралась завернуть за угол улицы Капуцинок и бульвара, когда барон велел кучеру остановиться. Он счел излишним сообщать мужчине, куда именно тот направляется. Он вложил луидор в руку ослепленного Автомедона, и благословения сопровождали клиента до самого угла.


Добравшись до Вандомской площади, Сен-Маглуар подавил ругательство. Перед банком взад-вперед сновали мужчины. В этот нечестивый час они явно не были прохожими.


Это был жестокий удар. Разочарование бандита было горьким.


Он понимал, что борьба невозможна, и у него была интуиция, что в настоящее время Кардек играет с ним, как кошка с мышью. Очевидно, он попался в сети полиции. Последний не хотел арестовывать его в доме Жермены; он был готов подождать, чтобы арестовать его в свое время, не устраивая сцен. Необходимо было бежать, чтобы избавиться от агентов Префектуры, которые, как он чувствовал, следовали за ним по пятам. Но как он мог добраться до границы с той смехотворной суммой, которая была у него при себе?


Ситуация становилась критической.


Что он мог делать без каких-либо других денег, кроме нескольких стофранковых купюр, лежавших в его бумажнике?


В тот вечер он не счел нужным брать с собой много денег. В доме Жермены азартные игры были бы не очень дорогими.


Это определенно было фиаско ... жалкое бегство, жизнь без средств к существованию sou...an существование средств ... мелкие преступления, которые он был бы вынужден совершить...


Если бы он только мог отправиться в свой дом на Елисейских полях! Там, в его личном сейфе, у него было около двухсот тысяч франков облигациями на предъявителя и двадцатью тысячефранковыми банкнотами; он также мог забрать драгоценности Елены ... с ними все еще можно было бы сделать что-то серьезное...


Но дом на Елисейских полях должен был охраняться, как и здание на Вандомской площади.


Мрачный, со сжатыми кулаками и дрожащими губами, он быстрым шагом отступал под Аркады улицы Кастильоне.


И он снова подумал о Соколове. У русского были деньги. В доме в Отей хранились средства, которые должны были обеспечить продовольствием армию анархистов в тот день, когда она будет мобилизована для всеобщего переворота. Но позволит ли ему Соколов залезть в свой военный сундук? Он бы, конечно, запретил это.


Но тогда нет! Розен сможет завладеть им, хотя бы ценой преступления. Зачем медлить с убийством Соколоффа?


Все эти мысли бессвязно вертелись в голове негодяя. В своем замешательстве он не сразу сообразил, что дом в Отейе, должно быть, находится под наблюдением, как и дом на Елисейских полях, — и когда эта мысль пришла ему в голову, он понял, что окружен железным кольцом. Это действительно был конец, без надежды снова подняться.


В этот ранний час улица Кастильоне была пустынна. Постепенно барон почувствовал, что самообладание покидает его. Он бесцельно бродил, разговаривая сам с собой, как пьяница. Все эти сменявшие друг друга эмоции лишили его физической силы. Его глаза были затуманены; он шел, словно в кошмарном сне, и в темноте стал жертвой своего рода кошмара.


Ему вдруг показалось, что он видит маячащий перед ним труп Дюлака. У его бывшего товарища на шее была веревка, которую он перекинул через ворота виллы Жермена ... и Дюлак зловеще смеялся.


Розен подумал, что сходит с ума.


Рядом с Дюлаком он увидел Лаварденса, а затем лодочника из Кайенны, а затем мальтийца, убитого Макароном, а также бедного гаучо, истинного Сен-Маглуара, документы которого он украл...


Все эти фантомы преследовали его ... и вскоре группа пополнилась всеми товарищами-анархистами, расстрелянными на Королевском острове.


Пошатываясь и сбитый с толку, барон остановился.


Самый сильный и закаленный из мужчин под влиянием физической усталости иногда теряет всю свою умственную энергию. Страх и паника овладели им... и Розен, который никогда ничего не боялся, задрожал.


Однако это впечатление страха быстро рассеялось. Более того, кто-то только что оказался рядом с ним, и он встал, готовый защищаться, если бы это был полицейский.


“О, это ты, Ю”, - пробормотал он. “Я обречен, мой бедный Ю, обречен ... за святое дело”.


Даже в этот критический момент актер в "Розене" выжил. За несколько секунд он сочинил целую историю о раскрытом заговоре.


“Видите ли, это конец”, - заключил он. “Я ничего не могу поделать. Нет денег accessible...it это конец ... конец”.


Китаец улыбнулся и покачал головой.


“Нет?” - спросил Сен-Маглуар. “Ты говоришь ”нет"?"


Немой взял грифельную доску, с которой никогда не расставался, и при свете уличных фонарей барон смог прочесть слова, которые Небожитель нацарапал в спешке: Учитель, скажи Ю, что он может сделать, чтобы спасти тебя, и Ю сделает это.


“Если бы я только мог попасть в свой дом, - ответил барон, - хотя бы на четверть часа”…Я мог бы найти то, что мне нужно, чтобы уехать за границу и возобновить борьбу ...”


В глазах Китайца мелькнул огонек надежды. Революционер не мог признать, что человек, олицетворявший в его глазах великое дело общественного возрождения, мечту его жизни, бога его религии, потерпел поражение. Он был готов на все, чтобы помочь ему снова взять себя в руки.


Он быстро написал на грифельной доске: Пойдем со мной. Ты войдешь в дом. И физиономия Сына Неба выразила мрачную решимость.


Надежда вернулась к Розену. Это была смутная надежда, но в его нынешнем бедственном положении он ухватился бы за малейшую соломинку.


“Пошли”, - сказал он.


Они оба молча ушли по улице Риволи; они прошли через площадь Согласия и поднялись по авеню Елисейских полей.


Поравнявшись с улицей Вашингтон, Вы взяли барона за руку и показали ему дощечку. Розен прочитала: Войдите через маленькую дверь на улицу Бальзака.


Идея китайца была превосходной. Почему он не додумался до этого раньше? Возможно, дверь, ведущая в сад при доме, плохо охраняется. В конце концов, возможно, полиция не знала об этом потайном выходе, которым обитатели дома никогда не пользовались.


Однако, когда они свернули с авеню Фридланд на улицу Бальзака, барон издал приглушенное восклицание. На тротуаре перед маленькой потайной дверью стояли двое мужчин.


Кардек ничем не пренебрегал. Он все предусмотрел. Это был тупик, в который он завел авантюриста. Из-за отсутствия официального наказания он назначил ему наказание, которое, возможно, было для него более суровым, чем те, которые предусмотрены Кодексом: нищета! Он, Сен-Маглуар, привыкший выбрасывать деньги из окон, был бы вынужден жить скудно — умирать, так сказать, с голоду...


Но Юй взял его за запястье и, указывая на двух мужчин, знаками дал ему понять, что позаботится о них, и что Розену нужно позаботиться только об одном: попасть в дом.


Розена охватил приступ искренней благодарности; он с любовью пожал руку этому драгоценному человеку. Ни на мгновение он не подумал, что предает бедного китайца, который верил, что работает на революционное дело, но чья преданность служила только интересам вора и убийцы...


Ю ответил на рукопожатие матери выразительным рукопожатием и отправился прочь, огибая стены, за ним на некотором расстоянии последовал барон.


Он решительно подошел к маленькой двери и сделал вид, что собирается ее открыть. Одним прыжком один из агентов Сюрте, выставленных на улице, оказался рядом с китайцем.


“Вы не можете туда войти”, - сказал он.


Единственной реакцией полицейского был удар кулаком в голову, который сбил его с ног на проезжей части. Все произошло так быстро, что второй инспектор не успел протянуть коллеге руку помощи. В свою очередь, он бросился на китайца, и между двумя мужчинами завязалась ужасная борьба.


Спрятавшись под аркой подъезда, Сен-Маглуар наблюдал за происходящим, с тревогой ожидая, когда путь освободится.


Первый агент снова поднялся, и теперь Юй яростно сражался с двумя противниками, но в порыве отчаяния он так сильно встряхнул двух инспекторов, что они были вынуждены отпустить его. Затем Небожитель, указав на Сен-Маглуар, бросился на Елисейский проспект.


Инстинктивно два инспектора бросились в погоню, и один из них выстрелил из револьвера в воздух, чтобы предупредить своих коллег на проспекте.


Стратегия Юя полностью удалась.


Поворотом запястья Сен-Маглуар открыл дверь, вышел в сад своего дома и быстро закрыл ее за собой.


На углу авеню и улицы Бальзака Юй столкнулся с группой из четырех мужчин — инспектора и трех блюстителей порядка, привлеченных выстрелом, которые побежали на помощь своим товарищам. В мгновение ока китайца схватили и повалили на землю — но в борьбе, которую он вел с силой, десятикратно умноженной отчаянием, Юю удалось вырвать штык у одного из сержантов де вилль, и он встал, оттолкнув группу людей, которые держали его. Несколько сбитые с толку этой неожиданной энергией, полицейские отпрянули и выхватили револьверы.


Юй был пугающим. Его глаза были выпучены; рот, перекошенный в ужасной гримасе, позволял видеть ужасное увечье языка, от которого он когда-то страдал. Во время борьбы его лицо было исцарапано ногтями, и из-под синяков текла кровь. Его одежда была в лохмотьях.


С обнаженным клинком в руке он размахивал руками, пытаясь прорваться, но агенты держали его на расстоянии, наставив револьверы.


Продолжая угрожать полицейским, китаец посмотрел в сторону улицы Бальзак. Он увидел, что Сен-Маглуара там больше нет, и его лицо просветлело.


В этот момент один из агентов приказал ему бросить оружие. Юй покачал головой. Револьверы снова были направлены на него, и Небожитель понял, что побег невозможен.


Он предпочел покончить с этим. Им овладел безумный гнев. Он не хотел попадать в руки полиции.


Затем, бросив вызывающий взгляд на всех людей, которые, по его мнению, были врагами Революции, китаец поднял свой клинок, направил острие к своей груди и пронзил себя насквозь одним ударом.


Мгновение он трагически стоял прямо, обратив лицо к небесам; затем он развернулся и рухнул, испустив грозный вздох.


“Ну, старина, это должно было случиться!” - воскликнул один из блюстителей порядка.


“Мы должны рассказать боссу”, - сказал один из инспекторов.


И пока уносили труп человека, который умер за него, Сен-Маглуар, полностью успокоенный, крадучись прошел через сад своего дома и бесшумно вошел в здание.


XVI. Полет


Внутри дома все было тихо. С бесконечной осторожностью Сен-Маглуар открыл дверь, ведущую в сад. Чтобы облегчить себе выход, он не стал закрывать ее.


Включив коммутатор, он осветил лестницу и на цыпочках поднялся в свой кабинет, опасаясь, что каждая ступенька, какой-нибудь скрип или удар могут выдать его присутствие.


Все еще имея в виду быстрый побег, он оставил дверь на лестничную площадку приоткрытой.


В любом случае, этот дверной проем был задернут занавеской, достаточной для того, чтобы заглушить любой слабый звук, который он мог издать, разбирая бумаги, которые хотел унести.


Оказавшись в своем кабинете, куда никогда не ступала нога никого, кроме него самого и его верного Ю, он почувствовал некоторое успокоение. Его взгляд упал на сейф, установленный в углу комнаты, и в его глазах появился радостный огонек. Наконец, он собирался завладеть двумястами тысячами франков, которые в нем находились, и компрометирующими документами, которые он запер вместе с ними, благодаря которым он смог бы шантажировать многих людей.


Эта мысль немного восстановила силы, которые покинули его незадолго до этого.


Двести тысяч франков, очевидно, были ничтожной суммой по сравнению с колоссальными суммами, которыми он распоряжался, но с таким капиталом, сказал он себе, такой находчивый человек, как он, быстро восстановит свое состояние.


Драгоценности Елены? Он пока не стал о них рассказывать. Было бы опасно заходить в квартиру баронессы, чтобы нагло встретиться с ней; лучше сыграть скромную роль и довольствоваться тем, что у него было под рукой.


Розен снова был на ногах.


Поразмыслив, он больше не считал свое положение таким критическим, как думал некоторое время назад, в момент охватившего его безумия.


Экстрадиция ... он думал об этом, но он мог бы избежать этого, если бы кто-нибудь хотя бы удосужился попросить об этом. Важно было уехать как можно скорее, первым поездом в Брюссель. Необходимо было не дать полиции времени вернуться...


Очевидно, все меры предосторожности, принятые Кардеком, доказывали, что глава полиции не считал нужным арестовывать кого-то столь важного в "Бароне де Сен-Маглуар". Полицейский судья не хотел нести ответственность за скандал, который стал бы неизбежным следствием такого ареста, и он рассредоточил своих агентов повсюду, чтобы действовать в случае, если приказ Министерства внутренних дел разрешит ему это сделать.


Давай, Розен, сказал себе авантюрист. Сейчас ты немного ослаб ... возьми себя в руки; немного мужества, и победа все еще возможна...


С этим личным предостережением он приступил к открытию сейфа - но как бы осторожно он это ни делал, он не смог избежать легкого щелчка, издаваемого защелкой.


Он вздрогнул. Ему показалось, что он услышал чьи-то шаги в соседней комнате. Он прислушался.


Ничего. Тишина была абсолютной.


Очередная галлюцинация, подумал он. Ты определенно слабеешь, Сен-Маглуар.


Он достал из ящиков сейфа различные пачки и, быстро осмотрев их, засунул облигации и банкноты в бумажник, а драгоценный сверток положил рядом с грудью, между жилетом и манишкой.


Затем он просмотрел бумаги, разбросанные по его столу, сохранил те, которые его заинтересовали, а остальные бросил в камин. Когда это было сделано, он поджег последнюю стопку бумаг.


Им нет необходимости находить элементы дела для обвинения во время обыска, сказал он себе. Не стоит утруждать себя введением их в курс моих маленьких операций.


Присев на корточки перед очагом, он помешивал кочергой листки бумаги, чтобы убедиться, что они полностью сгорели, когда услышал, как кто-то тихо позвал сзади: “Розен”.


Одним прыжком он выпрямился. Бледный, глаза безумные, тело сотрясала конвульсивная дрожь ... но в кабинете никого не было.


Подавив свои эмоции, он продолжил копаться в кипе бумаг.


Во второй раз он услышал, как шепотом произносят его имя: “Розен”.


“Черт возьми”, - пробормотал он сквозь стиснутые зубы, охваченный зверским страхом. “Я схожу с ума? Кто произнес мое имя? Что оно означает?”


Занавес, скрывающий дверь, был поднят.


Ее глаза сверкали, твердая и решительная женщина стояла там, угрожая ему револьвером. “Это значит, негодяй, что ты выдал себя дважды”.


“Мадам Воклер”, - пробормотал он.


“Нет—Олива Лаварденс: вдова несчастного человека, который доверился вам и которого вы убили”.


Это действительно была Олива, которая мстительно стояла перед Сен-Маглуаром.


Мадам Лаварденс, разбуженная шумом схватки Ю с полицией, услышала, как открылась дверь в сад. Она, так сказать, следила за всеми передвижениями Розена и в течение нескольких мгновений, спрятавшись за занавеской в дверном проеме кабинета, наблюдала за передвижениями бандита.


На мгновение Розен подумал о том, чтобы вцепиться Оливе в горло, но он мельком представил последствия этого действия: дом проснулся, слуги и Елена бросились бежать...


Он изменил свое мнение и с идеально притворным удивлением ответил: “Мадам, я не понимаю этой комедии. Будьте добры, вернитесь к баронессе и дайте мне поработать ...”


“О, ты не понимаешь? Это не ты, Розен, убила моего бедного Чарльза, как трус, которым ты и являешься?”


“Розен? Шарль? Мадам Воклер, вы с ума сошли...”


“Нет, я не сумасшедший. Нет, ты действительно Розен ... на данный момент твое имя, произнесенное тихим голосом, повергло тебя в такой ужас, что ты больше не мог себя контролировать ...”


“Еще раз, я умоляю вас...”


“ Заткнись, ” властно приказала Олива, “ и послушай меня. В тот день, когда у меня перед глазами оказался окровавленный и изуродованный труп мужа, которого я обожала, я поклялась, что найду его убийцу и передам его в руки закона. Я посвятила свою жизнь этой задаче. Терпеливо, принимая самые печальные доказательства, я продолжал свое дело goal...to отомстить за жертву отвратительного преступления. Я уже некоторое время знал, что барон де Сен-Маглуар был беглым каторжником ...”


“Безумие...” - простонал банкир.


“Правда. Спроси своего сообщника, того Робертсона, чье позорное общество я терпел, который признался, что знал тебя там. О, ему не нужно было говорить мне, что это было в Кайенне; я понял ... и если я не действовал раньше, Розен, это потому, что я знал, что ты будешь разоблачена. Сегодня вечером они должны были вас арестовать.


“До сих пор тебе удавалось ускользать из когтей полиции ... но Небеса поставили меня на твоем пути. Ты не сбежишь от меня. Я передам вас в руки закона, и вы, наконец, ответите за свои преступления. Для меня не имеет значения, что вы скомпрометируете других или что разразится скандал. Я хочу попасть на эшафот, чтобы отомстить за смерть моего мужа. Ты неизбежно будешь приговорен к смерти, как только попадешь в руки судей. Никакое милосердие не остановит наказание. ”


“Это уж слишком”, - наконец сказала Розен. “Я собираюсь позвонить кому-нибудь, чтобы от тебя избавились”.


“Ты не будешь звонить; я не хочу, чтобы ты будил несчастную женщину, которую ты предательски поставил на край могилы. Она была бы мертва, если бы доктор Лемуан не был рядом, чтобы спасти ее. Слушай меня внимательно, Розен. Я собираюсь остаться здесь с тобой, пока за тобой не приедет полиция. Если ты сделаешь хоть шаг, чтобы уйти, я убью тебя, как собаку.”


“Это хорошо”, - пробормотал бандит. “Подождите, пока вы сами не осознаете нелепую ошибку, которую совершили. Видите ли, мадам Воклер, мое отношение должно продемонстрировать вам, что я не испытываю ничего, кроме сочувствия к вашим абсурдным обвинениям, но завтра ... или, скорее, очень скоро — вы покинете этот дом.. Я не хочу, чтобы в моем доме были сумасшедшие. Вы позволите мне, по крайней мере, сесть за мой стол. Мне нужно закончить важную работу. ” С саркастической улыбкой он добавил: “О, вы мне не помешаете. Вы можете постоять на страже, если хотите”.


Уверенная в себе Олива согласилась с этим желанием. Она и подозревать не могла, что творилось в голове у этого человека, наделенного дьявольским интеллектом. Слушая мадам Лаварденс, Розен придумал способ выпутаться из неприятностей.


Вместо того, чтобы сесть за свой стол, как он просил, он постепенно приблизился к Оливе и быстрым, как молния, жестом схватил ее за запястье, которое сжал, как будто хотел сломать.


Боль вынудила вдову выронить оружие, которое она держала в руке. Она тщетно пыталась поднять его. Розен пнула револьвер под столом.


“А теперь, Олива Лаварденс, ” сказал он с пугающим спокойствием, - ты не помешаешь Розену сбежать.


На мгновение охваченная ужасом Олива попыталась позвать на помощь, но железная рука Гастона Розена заглушила крик несчастной женщины.


“Ты сам напросился на это — очень плохо!” И пока он сжимал горло молодой женщины, словно в тисках, он взял со своего стола кинжал, который использовал как нож для разрезания бумаги, и нанес Оливе страшный удар.


Она упала неподвижно, ее грудь была проколота: еще одно преступление, отмечающее маршрут 883-го.


“Она сама напросилась”, — пробормотал Розен и, не глядя на труп своей жертвы, убедился, что бумажник рядом с его собственной грудью не сдвинулся, спокойно взял со стола бумаги, которые отложил в сторону перед приходом Оливы, и спустился вниз.


Рассвет только начинался, когда он появился на улице. Он посмотрел направо и налево, но никого не увидел. Затем он быстро пошел по улице Бальзака, замедлив шаг только на углу предместья Сент-Оноре и бульвара Осман.


Спокойным шагом он направился к вокзалу Сен-Лазар.


Несколько мародерствующих кучеров уже бродили в поисках клиентов, которых можно было бы взять на борт. Он остановил один из экипажей и уселся в него, предварительно сказав кучеру: “Северный вокзал ... хорошие чаевые”.


Почти в то же время человек, которого он не заметил, предусмотрительно следовавший за ним от улицы Бальзак, забрался в другой фиакр, быстро сказав несколько слов Автомедону.


Второму экипажу не потребовалось много времени, чтобы обогнать "Сен-Маглуар", и он прибыл на Северный вокзал за несколько минут до него.


Мужчина спустился и поспешно вышел в комнату ожидания.


Пять минут спустя Бартон де Сен-Маглуар купил билет первого класса до Брюсселя.


Сразу за ним двое путешественников, выглядевших как провинциальные мелкие буржуа и не подавших виду, что узнали его, попросили у окошка билеты второго класса до того же пункта назначения.


Кардек хорошо все организовал, и барон де Сен-Маглуар, находясь в бегах, не мог, согласно освященной веками поговорке, остаться незамеченным.


XVII. Последняя битва


Месье Кардек в ту ночь не ложился спать.


Ему было недостаточно разоблачить Сен-Маглуара; уверенный, что авантюристу не удастся избежать сетей, расставленных вокруг него, и что он может взять его под стражу, когда тот пожелает, даже если тот попытается покинуть страну, глава полиции, несмотря на ранний час, предупредил своего непосредственного начальника, префекта полиции.


Горячо поздравляем за инициативу, которую он доказал, и за разумный такт, с которым он действовал. Кардек быстро ввел префекта в курс дела.


Раскрытый сговор между Сен-Маглуаром, Макароном и Соколовым был явным доказательством того, что на вилле в Отей вынашивался анархистский заговор, вдохновителем которого он был.


Меры, принятые главой полиции, не позволили банкиру предупредить своих помощников или избавиться от важных бумаг, хранившихся в помещении на Вандомской площади, где должны были храниться средства анархистской партии, что привело бы к попаданию основных членов этой опасной организации в руки полиции.


Не теряя ни минуты, префект полиции предупредил министра внутренних дел, и на рассвете, в тот самый момент, когда Сен-Маглуар направлялся в Бельгию, сопровождаемый двумя сыщиками из Квази-де-Орфевр, полицейские силы были в движении.


Суд немедленно подключился к делу, и были выданы ордера на арест Соколоффа Сэнда Бастьена, псевдонима Макарон. Другие незаполненные ордера ожидали имен, которые выдадут обыски, назначенные немедленно в помещениях на Вандомской площади, Елисейских полях и в Отей.


Обыск в банке Сен-Маглуар был поучительным в отношении теневых операций бывшего заключенного. Следственный судья с помощью Кардека и нескольких джентльменов из полиции опечатали все изъятые бумаги, а также бухгалтера банка — и швейцар Флоран, совершенно сбитый с толку и очень огорченный ужасными вещами, которые происходили с месье бароном, дрожащим голосом сообщил всю информацию, какую только мог. Поскольку он был, в общем, честным человеком, хорошим служащим, на которого не могло пасть ни малейшего подозрения, его оставили в банке, где два агента охраняли печати.


Магистраты хотели бы допросить месье Бейкера, главного служащего, которого назначили правой рукой босса, но Бейкер, слишком хитрый, чтобы броситься в пасть волку, почуял, увидев банк под охраной, что это место для него больше не безопасно, и просто и флегматично развернулся на каблуках и немедленно отправился паковать чемоданы для поездки в свободную страну Англию, где, как он знал, его никто не будет искать.


Другой человек аналогичным образом пришел побродить по окрестностям банка. Увидев толпу любопытных на площади перед банком, он почувствовал, что его ударили ногой в живот. Это был Бастьен, который пришел “выманить” у Сен-Маглуара несколько банкнот. Следуя строгому приказу барона, он больше не переступал порога дома на Елисейских полях, а когда хотел увидеть босса, просил его позвать к себе в кабинет.


Чтобы точно выяснить, что происходит, Макарон присоединился к зевакам. Он собрал кое-какую информацию справа и слева и узнал, что барон де Сен-Маглуар сбежал и что в банке проводится обыск. Уже ходили разговоры о заговоре.


В мгновение ока сообщник Розен заметил опасность. Он понял, что “человек с воздушным шаром”, как он называл Лемуана, должно быть, донес “копам” о собраниях в доме в Отей.


Однако его поразила одна вещь. Почему Розен не предупредила его?


Ему не потребовалось много времени, чтобы найти ответ на этот вопрос, который он мысленно задал себе.


Почему? Потому что он, конечно, не брат. Другие для него ничего не значат. Он попал в беду ... выкарабкайтесь, если сможете, остальные из вас. Я, я выберусь! Черт возьми, если я догоню его, этого Розена…Я плюну ему в глаз. Но это еще не все ... нужно предупредить Соколова ... спасти товарищей. Жаль, если тамошние поисковики приберут к рукам, что вполне вероятно, деньги ассоциации…это пойдет нам на пользу...


Бастьен, как мы уже говорили, чувствовал, как в минуты опасности в нем возрождаются чувства анархистского братства. Он был бандитом, способным на самые преступные деяния, убийцей-дилетантом, но он не был предателем, и вместо того, чтобы сбежать, как Розен, оставив своих друзей в беде, он предпочел быть арестованным, пытаясь спасти пламенных приверженцев революционного дела. Более того, он испытывал восхищение Соколовым, граничащее с богослужением; для Бастьена русский был богом ... и необходимо было любой ценой предупредить его об опасности. Несомненно, он был достаточно силен, чтобы отразить надвигающуюся бурю.


Пока Макарон предавался этим размышлениям, он отделился от группы любопытствующих, которая набиралась на Вандомской площади, и прибыл на улицу Риволи. Несколько раз он машинально оглядывался назад и замечал на некотором расстоянии позади себя двух мужчин, которые, казалось, следовали тем же маршрутом, что и он.


Черт! сказал он себе. Я думаю, что это два фильма, которые довольно неудобны, и если есть способ избавиться от них, это было бы большим подспорьем для моего дела...


Конечно, в тот момент, когда Розен был убит, я должен был быть таким же...


Он шел быстро и следил за тем, чтобы двое мужчин точно так же двигались. Сомнений больше не было; они были инспекторами — и у них был приказ не терять его из виду. Они, вероятно, думали, что он пойдет к своим друзьям, анархистам, чтобы отдать им информацию warning...it был чист как хрусталь.


На площади Согласия он увидел проезжавшее мимо пустое купе. У него в кармане все еще было два луидора. Он подбежал к кучеру. “Эй, старина, два луидора с тебя, если сможешь отвезти меня в сторону Королевского поля, без обиняков. Срочное дело”.


“Прекрасно”, - сказал кучер. “Заплати вперед”.


“Вот один луидор. Второй ты получишь в свое время”.


Бастьен нырнул в купе, которое быстро отъехало.


Подняв матерчатую ширму, закрывавшую маленькое окошко в задней части автомобиля, анархист увидел, что двое агентов отчаянно ищут другое такси, но оно уже было на Кур-ла-Рейн и удалялось с дьявольской скоростью, пока инспекторы еще не нашли фиакр.


Хорошо, сказал он себе. Теперь у меня есть время опередить копов. Пока все хорошо.


Высунувшись из окна, он назвал кучеру адрес, совершенно отличный от адреса виллы Соколова.


Прибыв к месту назначения, он отдал второй луидор Автомедону, который, довольный тем, что так легко заработал свое дневное жалованье, рассыпался в выражениях благодарности, слушать которые Бастьен был не в настроении.


Оказавшись в одиночестве, он прошел по переулкам Отей и зашел в уединенный дом, ключ от которого у него был


Они не приставили охрану к этой двери, сказал он себе. Нельзя предусмотреть все.


Он осторожно закрыл за собой дверь, положил ключ обратно в карман и быстро спустился в подвал дома. Небольшой дом, купленный Соколовым вскоре после приобретения виллы в Отей, примыкал к стене, ограждавшей территорию. Подземный туннель соединял подвалы двух домов. Соколов принял меры предосторожности не с целью возможного побега, а для того, чтобы иметь возможность вывезти из своей лаборатории, не вызывая подозрений, взрывные устройства, которые он изготовил для товарищей, работающих над социальным обновлением и одновременно сеющих ужас в четырех уголках Европы.


План русских состоял в том, чтобы иметь возможность взрывать целые кварталы столичных городов. Человек, от природы такой мягкий, стал более свирепым, чем самые страшные убийцы, когда в своих галлюцинациях он верил, что действует во имя будущего блага человечества. Вот почему воздушное наблюдение доктора Лемуана встревожило его. Если бы наблюдение продолжалось, аэронавт мог в любой момент обнаружить секретный выход, через который должны были быть вывезены бомбы, изготовленные на вилле, — и именно по этой причине он приложил руку к преступлению ... ради успеха священного дела.


Вернемся к Бастьену.


Оказавшись в туннеле, он нажал кнопку, установленную рядом с дверью, и хранилище осветилось. Он быстро подошел к двум большим панелям, оборудованным коммутаторами, медь которых сверкала в лучах электрических ламп.


“Тяжелая артиллерия”, - сказал он. “Поворот запястья и бум! Все взлетело до небес. Все равно у этого проклятого Соколова самые восхитительные изобретения.”


Добравшись до конца туннеля, он обнаружил небольшую железную винтовую лестницу, на несколько ступенек которой он поднялся. Он узнал об этом по нажатию звонка. Зазвонил звонок, и почти сразу же была поднята панель. Бастьен увидел Соколоффа, холодного и решительного, ожидающего у входа в туннель.


“Почему вы пошли той дорогой? Что происходит?” спокойно спросил русский.


“То, что происходит, хозяин, ” сказал Макарон, закрывая люк, - довольно просто. Мы объелись! В течение получаса полиция, закон и вся эта свора будут здесь.”


“А как же Розен?”


“Розен сбежал. Я не знаю, что произошло прошлой ночью, но этим утром, когда я шел на Вандомскую площадь, чтобы повидаться с ним перед нашей встречей здесь, я обнаружил, что он исчез, не предупредив своих друзей. Он предатель.”


“Возможно, ты прав, Бастьен”, - заявил ученый. “Вчера я получил несколько писем, которые дошли до меня окольными путями, потому что я боюсь chambre noire, как вы знаете ... и я ожидал получить серьезные объяснения от Розен сегодня. Определенные крупные суммы денег, которые я поручил ему распределить для нашей пропаганды в охваченных забастовками регионах, не дошли до места назначения.


“Долгое время я упрекал нашего сотрудника за его легкомысленный образ жизни и небрежное отношение к нашему делу, но я думал, что он был верным, если не сказать пылким...”


“Что ж, хозяин, ” простонал Бастьен, “ если ты хочешь объяснений от барона, тебе придется сесть на поезд. Хочешь совет?”


“Говори”.


“Сделай то же самое. Уходи. Время еще есть”.


“Нет”, - ответил Соколофф. “Я не хочу уезжать, не собрав все наши документы и не поместив их в безопасное место — похороненными в подвалах маленького дома в конце туннеля”.


“Но вы не поняли”, - растерянно сказал Бастьен. “Полиция скоро будет здесь — у вас нет времени. Уходите. Пошли, быстро—быстро!”


“Двери прочные, “ парировал ученый, - и прежде чем наши враги проникнут внутрь...”


Времени говорить что-либо еще не было. В подъезд кареты на улице Жасмин снова забарабанили молотком.


“Вы слышите”, - пробормотал Макарон, бледнея от страха. “Это они”.


Они оба прислушались. Громкий голос снаружи крикнул: “Откройте, именем закона!”


“Это они”, - повторил Макарон, дрожа с головы до ног. “Пойдем, хозяин, пойдем ... пожалуйста ... и мы взорвем дом...”


“Люди будут убиты”, - печально ответил Соколофф.


“Ну и что? А потом? Я не думаю, что ваши бомбы сделаны для собак. Большое несчастье, когда мы убьем копов и детективов ...”


“Заткнись”, - сказал русский, - “и внимательно слушай то, что я собираюсь тебе сказать. В данный момент мне нужно, чтобы мне подчинялись…как лидеру”.


Эти слова были произнесены таким властным тоном, что Бастьен пробормотал: “Продолжай. Я сделаю все, что ты захочешь, и если придется умереть ... что ж, я в этом с тобой...”


“Нет, ты пойдешь. Я останусь здесь, один...”


Пока они спорили, снаружи был отчетливо слышен шум. У входа в вагон раздался усиленный стук молотка; очевидно, они пытались его выломать. Но те звуки, которые заставили парижанина вздрогнуть, нисколько не испугали ученого. Спокойно и вдумчиво он взял пачку писем, лежавших на его рабочем столе, и бросил их в огонь.


“Они этого не найдут ... и мы избавим наших друзей от ареста...”


“А как же бумаги в соседней комнате?” Заметил Бастьен. “Ваши архивы.. вся организация партии, по секциям, со специальными инструкциями для каждой должности ...”


“Слушайте внимательно”, - сказал Соколофф. “Я приближаюсь к решающему моменту. Я стар. С другой стороны, я не знаю почему, но мной овладевают сомнения. Не ошибаемся ли мы? Действительно ли мы следовали правильным путем? Я чувствую, что у меня больше нет веры! Я стар, устал ... испытываю отвращение к жизни. Для меня смерть станет облегчением. Для остальных это будет примером...


“Кровь мучеников подобна благотворной росе для корней революционного древа...”


“Ты сумасшедший! Покончи с собой! Это глупо! Я не хочу этого, черт возьми!”


“Заткнись. И делай, как я приказываю...


“Они собираются выломать дверь, и я позволю им войти. Я не буду использовать ни одно из мощных средств, которые у меня есть, чтобы остановить их. Я не хочу использовать оборону, которую я организовал на вилле. Итак, они войдут, и я тот, кто их примет. ”


“Они заберут тебя, и ты отправишься в баню — ты, хозяин! Очень жаль! Я останусь и позволю схватить себя вместе с тобой, раз уж так сложилось...”


“Они не схватят меня. Я хочу умереть, и моя смерть послужит нашему делу. Это докажет партии, что человек, стоявший во главе ее, был способен пожертвовать своей жизнью...


“Вы будете искать Розена. Вы убедитесь, что он предал нас — и если вы добьетесь этого осуждения, ваша рука отомстит за нас. Этот пример также послужит делу анархизма. В наших рядах не должно быть предателей. Поклянись мне, что ты отправишь правосудие...”


“Конечно, вы можете на это рассчитывать. Уверток не будет, я гарантирую...” Зловещий блеск промелькнул во взгляде Макарона.


“Хорошо”, - сказал Соколофф. “Теперь возьми эти деньги”. Русский протянул ему бумажник, набитый банкнотами.


“Изрядная сумма наличных!” - пробормотал парижанин, взволнованный мыслью о том, что у него при себе целое состояние.


“Там двести пятьдесят тысяч франков. Двести тысяч я хочу, чтобы ты отвез их в Санкт-Петербург. Все инструкции ты найдешь в бумажнике. Я сохранил здесь только это. Остальное было на хранении на Вандомской площади ...”


Хорошее место, подумал Бастьен.


“Остальные пятьдесят тысяч франков для вас"…чтобы вы использовали их на благо нашего дела. Поезжайте повсюду во Франции, скажите товарищам, что мое последнее прощание было с ними ”.


“Нет, нет...”


Сильный удар, за которым последовал громкий треск, оборвал слова Макарона. Только что обвалился вход в карету. В саду были слышны голоса.


Соколов подошел к окну и увидел осторожно приближающихся мужчин с револьверами в руках. “Давай, беги”, - приказал он парижанину. Остановитесь у электрического щитка в туннеле и через двадцать минут, с часами в руках, включите коммутаторы, помеченные буквами A и Z. Прощайте — и да здравствует анархизм!”


В этот момент кто-то постучал во входную дверь виллы.


Соколофф протянул руки Бастьену. У последнего, хотя обычно и не очень чувствительного, в глазах стояли слезы. На мгновение они двое застыли так.


“Прощай, брат...”


“Прощай, хозяин...”


Затем Соколофф решительно поднял люк, через который исчез Бастьен.


“Через двадцать минут”, - повторил ученый. “Это понятно. Розен... компаньоны…Санкт-Петербург...”


“Не волнуйся, черт возьми! У одного нет Приза месяца, но он чист ... и у него есть мужество...”


Люк откинулся.


Оставшись один, Соколов закрыл все двери, ведущие в комнату, где он находился, которая служила ему кабинетом. Это была прихожая его лаборатории. Необходимо было пройти через нее, чтобы попасть в помещения, где находились секретные документы анархистской организации, и готовые к приему бомбы, спрятанные в небольшом подземном хранилище в дальнем конце здания.


Все двери, которые только что закрыл русский, были обиты железом, и замки мог открыть только тот, кто знал их секрет.


Когда это было сделано, он достал из буфета крошечную склянку с пробкой из матового стекла, которую держал в руке, а затем пошел открывать дверь, в которую прокурор в сопровождении следователя и главы полиции все еще стучали и кричали: “Именем закона, откройте!”


За спинами магистратов стояли агенты и блюстители порядка, готовые предпринять попытку штурма таинственной виллы.


Когда дверь открылась, взорам магистратов и полицейских предстал Соколов, величественный и импозантный. Он выпрямился во весь рост; его мужественное и умное лицо, казалось, было окружено светящимся ореолом.


Вновь прибывшие на мгновение остановились, обездвиженные, пораженные восхищением перед этим Титаном анархистского дела.


Соколов был знаменит. Они помнили его прошлое, жертвы, которые он принес ради революционных идеалов. Люди, стоявшие перед ним — прокурор, следственный судья и Кардек, знали, что эрудированный человек отказался от своего положения и богатства, чтобы служить анархизму, — и, выполняя свой долг, который заключался в аресте человека, опасного для общественного порядка, они не могли не испытывать к нему своего рода уважения.


Русские думали, что они боятся.


“Не бойтесь, господа”, - сказал он с улыбкой. “У меня нет намерений убивать вас. Послушные солдаты, вы действуете от имени общества, которое я ненавижу, чьи устои я хотел бы подорвать, чтобы восстановить его на основах справедливости и братства...


“Вы - орудия эгоистичной буржуазии, которая провозглашает права человека, но которая сегодня, вопреки своим клятвам, давит всех слабых. Вы - исполнители законов и варварских желаний могущественных и трусливых лицемеров, которые считают людей мерзким стадом, годным только для удовлетворения своих аппетитов...


“Я буду бить не вас. Вы здесь не по своей воле; вы послушные рабы приказа...”


“Арестуйте этого человека”, - приказал прокурор, прерывая пылкую речь ученого.


“Минуточку!” - крикнул Соколофф. “В интересах ваших жизней...


“В этом доме есть бумаги, которые ваша миссия - захватить, машины, которые вы должны уничтожить. Я мог бы впустить вас и жестом без предупреждения уничтожить вас всех.


“Повторяю, это больше не входит в мои намерения. Я не бью слуг. Я хочу достичь господ. В обстоятельствах, когда донос труса привел к провалу работы в тот самый момент, когда все было готово…когда всеобщий террор мог бы придать нам Силы…Я проиграл игру. Я осуждаю себя, оставляя другим заботу о продолжении...”


Прежде чем кто-либо успел его прервать, он быстро откупорил маленькую бутылочку, которую держал в руке, и проглотил ее содержимое.


“Через минуту, “ продолжал он, ” я буду мертв ... но не пытайтесь обыскивать дом. Бегите, если не хотите погибнуть...”


Он заметно побледнел и пошатнулся, прислонившись к двери...


Поколебавшись, на мгновение сбитые с толку трагической сценой, которой они не ожидали, магистраты и глава полиции побежали к Соколову. Однако глаза ученого уже затуманились, а его фиолетовые губы едва могли произнести какой-либо звук.


Смерть надвигалась стремительно.


“Идите ... идите ... ради своих семей ... взрыв ... взрыв...”


Он потерял сознание, и в последнем порыве всего своего существа, как будто жизнь внезапно вернулась к нему, он громко закричал: “Да здравствует анархизм!”


Затем по его телу пробежал сильный спазм, и он испустил дух.


Пока разворачивалась эта драма, агенты и блюстители порядка забрались на окна и, стоя на подоконниках, пытались открыть их плоскогубцами, которые они нашли в мастерской, расположенной в одном из уголков сада.


Прокурор, следственный судья и глава полиции совещались. Разве все это не было простой бравадой побежденного человека, пытающегося терроризировать своих победителей, испуская свой последний вздох?


Пылкий следователь хотел сразу продолжить, но Кардек остановил его.


“Лучше подождать, месье, ” сказал полицейский, - на случай, если на вилле спрятана какая-нибудь адская машина; благоразумие повелевает нам отозвать наших людей. Я наблюдал за несчастным, пока он говорил — он мог быть искренним ...”


“Вы правы, месье”, - заявил прокурор. “Так будет лучше...”


Магистрат не закончил. Мощный взрыв поднял землю.


Облако пыли окружило троих мужчин, в то же время обломки камней и дерева, разлетевшиеся во все стороны, дождем посыпались обратно на территорию. Раздались крики агонии.


Инспекторы полиции и стражи порядка в панике бросились к выходу - и на бегу спотыкались о железные провода, натянутые по всей лужайке, а со всех сторон яростно звонили колокола.


На мгновение воцарилось неописуемое замешательство, но Кардек и магистраты быстро взяли себя в руки. Они отделались сильным потрясением и толстым слоем пыли, покрывавшим их одежду.


Глава Полиции быстро вернул всех своих людей на их посты. В нескольких словах, показав им пример собственного хладнокровия, он успокоил их, и они приступили к подсчету ущерба, нанесенного взрывом.


Вся левая сторона виллы обрушилась. Огонь начал уничтожать то, что еще уцелело. К сожалению, были жертвы. Один инспектор полиции лежал на земле с разорванными конечностями. Двое стражей порядка, которых можно было узнать только по их наполовину сгоревшей униформе, больше не были ничем иным, как ужасным месивом из перемешанной плоти и обломков.


Пока пожарные спешно прибыли на место, чтобы потушить пожар, трупы Соколова и солдат полиции, погибших при исполнении служебных обязанностей, были увезены.


В очередной раз анархизм принес в жертву скромных. Они были тремя нитями народа, пораженными слепой утопией.


Месье Кардек, магистраты и все, кто был близок к дому, чудом избежали наказания. Если бы Бастьен точно следовал инструкциям Соколоффа, ни один из тех, кто был там, не избежал бы катастрофы, но ядрами взрыва управляла комбинация коммутаторов A и Z, которыми необходимо было управлять в таком порядке, и Макарон сначала повернул коммутатор с пометкой Z, в результате чего взрыв произошел только в комнате, где хранились архивы., и не распространился на бункер для хранения взрывчатых веществ, которые Соколофф подготовил для приведения в действие бомб, предназначенных для транспортировки аффилированными лицами провинциальным товарищам.


Тем не менее, цель русского ученого была достигнута. Магистратам, несмотря на тщательные поиски, не удалось обнаружить ни одной бумаги, которая могла бы помочь им наложить лапу на главных членов грозной ассоциации, душой которой был Соколов.


XVIII. Охота на предателя


Хотя месье Кардек со вчерашнего дня натворил всякого, он и не думал об отдыхе. Очень активный и нервный, часто случалось, что, когда он был занят важным делом, он не спал несколько ночей подряд — и ни одно дело никогда не было ближе его сердцу, чем остановить бандита, который годами издевался над полицией и терроризировал Париж.


Имя Соколова, небрежно и бессознательно оброненное Жермен Рейваль, стало проблеском света для главы SûRete. Наконец-то он нашел слабое место, щель в броне. Соколов, русский анархист, надолго пропавший из виду, Бастьен, он же Макарон, пропагандист по профессии, и Сен-Маглуар, очевидно, готовили какой—то грандиозный заговор - и благодаря этому открытию Кардек был уверен, что его начальство даст ему карт-бланш на действия.


Мы видели, как он выполнил первую часть плана, который он разработал для уничтожения Розена. Банкир был в бегах, разоблачен и безвозвратно пал ... но он смог, ускользнув от части провизии главы SûRete, забрать достаточно денег, чтобы попытаться вернуться.


Однако было необходимо не останавливать бандита, чьи преступления — убийство Лаварденса, покушение на убийство Елены — было бы трудно, если не невозможно, доказать. Грозный авантюрист избежит эшафота. Его, конечно, отправят обратно в тюрьму, но после какого скандала и каких сенсационных разоблачений? Сколько несчастных, доверившихся ему, были бы обрызганы грязью из-за откровений псевдобарона?


Таким образом, было необходимо найти другой способ заставить мерзкое существо исчезнуть — и месье Кардек нашел это средство.


Сразу после драматической операции в Отейле полицейский судья отправился в кабинет министра внутренних дел, который уже был введен префектом полиции в курс всех серьезных событий, которые только что произошли.


Верховный глава полиции сразу же увидел главу полиции, и когда тот вышел из здания на площади Бово, он сиял.


Кардеку доставили эту радость не комплименты, которые были расточены в его адрес; он был особенно счастлив получить разрешение министра вести войну с преступником, которая не могла быть доведена месье де Пари до конца.


От Министерства внутренних дел глава Службы безопасности лично отправился в Министерство по делам колоний в Павильон де Флор и поднялся наверх, чтобы встретиться с директором пенитенциарной службы. Там ему сразу же вручили объемистое досье, касающееся осужденного Розенкруза.


Ознакомившись с этим досье, Кардек издал торжествующий возглас. Там была изложена вся история анархистского восстания на Королевском острове, спровоцированного Розеном и им же осужденного. Отчет, составленный директорией исправительного учреждения, касался “услуги, оказанной колонии № 883”, и упоминал о “ликвидации” анархистов, проведенной благодаря предательству левантийца.


По прибытии на набережную Орфевр полицейский обнаружил ожидающего его доктора Лемуана, который немедленно успокоил его относительно судьбы мадам Лаварден.


Удар, нанесенный Сен-Маглуаром отважной женщине, оказался менее страшным, чем предполагалось изначально, когда вскоре после бегства барона люди прибежали, услышав стоны раненой женщины. Спешно вызванный Оливье Мартин проявил свою разумную заботу о вдове и перевязал рану, поскольку после серьезного осмотра ее состояние стало менее тревожным. У пациентки не было лихорадки, и были все основания надеяться, что она встанет на ноги в течение нескольких дней.


Лемуан, продолжая информировать своего друга, также рассказал ему, как Элена стоически перенесла трагическое приключение, которое навсегда разлучило ее с негодяем, которого она любила. Доктор не мог умолчать о своем восхищении этой энергичной женщиной, достойным потомком героического человека, погибшего в защиту свободы Кубы. Он говорил много, добрый доктор, с красноречием, которое шло от сердца, — и Кардек слушал, улыбаясь, делая пометки в блокноте.


“О, - сказал Лемуан, завершая свой рассказ, - поистине прискорбно, что этот человек все еще жив, потому что, в общем, вы разоблачили его, погубили, уничтожили ... но с человеком его круга можно ли когда-нибудь знать, что может случиться?" Однажды он способен встать на ноги и возобновить подвиги, которые вы так умело прервали в другом месте, под другим именем ...”


“Нет, ” парировал Кардек, “ он не поправится ... Я гарантирую это. Я обещал, что вы будете участвовать в убийстве, и я сдержу свое обещание ... или почти сдержу, поскольку я не знаю точно, где будет убит дикий зверь. ”Когда доктор удивленно посмотрел на него, не понимая смысла его слов, глава Полиции добавил: “Вы поймете со временем. Я прошу лишь немного терпения. Он нажал кнопку звонка, установленную на расстоянии вытянутой руки.


Дежурный по офису явился в ответ на вызов.


“Скажите моим секретаршам, чтобы они немедленно пришли”.


“Да, сэр”.


Несколько мгновений спустя месье Кардек расхаживал взад-вперед по своему кабинету, диктуя довольно длинную записку своим секретаршам, в которой он рассказывал о роли Розенкруза в драме на Королевском острове.


“Срочно сделай копии этого”, - приказал он. “Принеси их мне, как только они будут готовы”.


“Что вы собираетесь делать с этой историей?” - спросил Лемуан, как только секретари вышли.


“Сегодня вечером это появится во всех парижских газетах, а завтра - во всех провинциальных и заграничных”. Глаза Кардека сияли. “И я надеюсь, что это не останется без внимания ... теперь ты понимаешь?”


“Нет— признаюсь, со вчерашнего дня ты меня опередил”.


“Что ж, мой друг, эта история эквивалентна вердикту присяжных без смягчающих обстоятельств. Если я не ошибаюсь, это смертный приговор человеку, которого, как я сожалею, не отправили месье Дейблеру.”24


“Но он сбежал”.


“Не волнуйся. Инспекторы, которые следуют за ним по пятам, сообщат мне телеграфно со специальными инструкциями, и я проявлю чрезвычайную щедрость, сообщив его адрес всем товарищам, у которых, возможно, случайно возникнет желание догнать его ...”


“Черт возьми!” - воскликнул доктор. “Это макиавелли. Это свирепо ... но очень умно”.


“Свирепый!” Ответил Кардек. “Честное слово, можно подумать, что ты испытываешь жалость к бандиту такого сорта. Посчитай тела, которые он оставил на своем пути. Товарищи с Королевского острова, Лаварденс, Дюлак. Виноват ли он в том, что Элена Руис все еще жива? Вы думаете, что он не смог убить Оливу Лаварденс намеренно? А как насчет тебя — твоего падения с воздушного шара? И многих других "добрых дел", о которых мы не знаем. Если ты думаешь, что он не заслуживает смертной казни ...”


“Двадцать раз подряд”, - сказал доктор. “Да, вы правы. Необходимо убить бандита”.


“Я сделаю все, что в моих силах, - продолжал Кардек, - и надеюсь, это не займет много времени. Уверяю тебя, мой дорогой друг, несмотря на мое обычное отвращение к смертной казни, я испущу вздох облегчения в тот день, когда "несчастный случай со смертельным исходом" сразит наповал барона де Сен-Маглуара...”


“И вы будете не одиноки”, - заключил Лемуан. “Весь честный народ будет с вами”.


“Честные люди, - сказал глава SretRete, улыбаясь, - и многие другие тоже, потому что в данный момент в поле зрения находится довольно много людей, которые, более или менее, не празднуют, я могу вас заверить, и они будут рады избежать скандала и шантажа, к которым, возможно, в недалеком будущем, негодяй не преминул бы прибегнуть, чтобы попытаться снова подняться на плаву”.


В тот же вечер во всех парижских газетах появились необычные статьи:


Конец авантюриста.


От Кайенны до Вандомской площади.


Новоселье на улице Прони.


В полете.


Смерть принца.


Ужасный взрыв.


Анархистский заговор.


И др.


Никто в Париже не говорил ни о чем, кроме рассматриваемого дела. В каждой газете целые колонки были посвящены истории барона де Сен-Маглуара - и явно на виду в прошлом авантюриста была заметка, составленная месье Кардеком, который любезно позволил взять у него интервью, информируя “Товарищей” об измене человека, которого они всегда считали, благодаря посредничеству Соколова, братом.


Человеком, который был ошеломлен больше всех, был Бастьен, он же Макарон.


“Черт!” - прорычал он, сжимая кулаки. “Я с него шкуру спущу, свинья...” Сообщник Сен-Маглуара был искренен в своей ненависти. Смерть Соколова, который ему очень нравился и которым он глубоко восхищался, которого считал воплощением революционного идеала, уже настроила его против Розена, а разоблаченная история измены бывшего 883-го довела его ярость до пароксизма.


Он наверняка убил бы предателя. Разве не нужно было доказать товарищам, что он непричастен к грязному заговору на Королевском острове?


Макарон забыл, что там у него было не так много угрызений совести, и что он принял помощь Розен, чтобы сбежать из тюрьмы, с закрытыми глазами. Это был один из любопытных аспектов разносторонней натуры парижского геймена.


И нисколько не заботясь о собственной безопасности, Бастьен, который предусмотрительно спрятался, покинув дом в Отей после взрыва, который, по его мнению, был закончен— сел в фиакр и сам отправился на гору Сент-Женевьев, в дом одного из самых ярых последователей анархизма, товарища Дюлу.


В тот момент в доме Дулупа собирались несколько адептов пропаганды действием, и Макарон добился настоящего успеха, когда объявил о своем намерении “содрать шкуру с фальшивого брата”.


Дюлу и еще один товарищ, анархист Санклер — колосс, который, казалось, был вырезан ударами багра из сучковатого ствола дерева, — с энтузиазмом предложили Бастьену помочь в его деле мести.


Требовалось примерное наказание.


Барон де Сен-Маглуар как помощник, ответственный за непоправимую проверку, которой только что подверглась революция. Именно из-за него Соколов героически погиб, уничтожив все документы, которые могли передать лидеров партии полиции. Это был тот жалкий банкир, этот сибарит, этот предатель, который, очевидно, выдал тайну дома в Отей, точно так же, как он выдал братьев, погибших в Гвиане под ружейным огнем солдат, вооруженных рабов печально известной буржуазии...


И Дулуп в нескольких подстрекательских заявлениях поклялся не успокоиться, пока предатель не заплатит за свое предательство.


Недостатка в деньгах не было; у Бастьена было достаточно при себе, чтобы организовать серьезную охоту на человека.


В тот же вечер Бастьен и двое его помощников сели на поезд до Брюсселя, где, согласно газетам, должен был укрыться Сен-Маглуар.


В столице Бельгии трое товарищей разделили поиски. Они побывали в главных отелях и домах анархистов, которых они знали и с которыми поддерживали связь, но они не смогли наложить лапу на барона.


Последний, заметив по прибытии в Брюссель, что за ним следят, не чувствовал себя в безопасности и пробыл в городе всего несколько часов. Он сел на первый поезд до Роттердама.


Его план был прост. Он намеревался сесть на первый пароход, отправляющийся в Америку, и надеялся ускользнуть от двух агентов Сюрте, следовавших за ним по пятам.


На самом деле, когда он вышел на платформу Роттердамского вокзала, он больше не мог видеть сыщиков с набережной Орфевр. Полностью успокоенный, он отправился в один из лучших отелей города и поужинал со здоровым аппетитом.


На следующее утро он отправился в гавань, чтобы получить информацию о кораблях, которые готовились к отплытию в ближайшем будущем. Было объявлено об отправлении парохода послезавтра. Розен забронировал место и вернулся в свой отель, не без тщательной проверки, чтобы убедиться, что за ним нет слежки, но он не увидел ничего подозрительного.


К нему уже начало возвращаться дыхание.


Пережитое им потрясение сильно потрясло его, и с момента бегства с Елисейских полей он жил в ужасном страхе. Он все еще не совсем понимал, почему его до сих пор не арестовали.


Чтение газет, однако, дало ему информацию на этот счет. У него было время прочитать их теперь, когда он считал себя в безопасности. Его арестовали не потому, что они боялись его разоблачений; они думали, что он ушел навсегда, и они больше не боялись его.


Они были неправы! Потому что он пообещал себе, что отомстит.


Он оставил в стороне все подробности, которые были предоставлены относительно смерти Соколова и его собственного прошлого; это было не то, что его интересовало. Он хотел знать, намеревалась ли полиция арестовать его; это было для него самым важным.


Внезапно он побледнел. Им овладела нервная дрожь.


Нет! - пробормотал он.


Он перечитал строки, которые его напугали.


Мы уверены, - говорилось в газете, которую он держал в руках, что Розен, он же барон де Сен-Маглуар, нашел убежище в Роттердаме и что правительству Нидерландов был направлен запрос об экстрадиции. Арест авантюриста теперь вопрос нескольких часов.


“В таком случае, - сказал себе беглец, - неужели за мной так долго следили? Что означает статья mean...in очевидное противоречие тому, что я прочитал до сих пор?”


Он сердито скомкал газету, вскочил на ноги и лихорадочно зашагал взад-вперед по своей комнате, сжимая кулаки и сверкая глазами.


“Тогда пусть они арестуют меня! Посмотрим, кто посмеется последним! Если я пойду ко дну, я унесу с собой множество других”.


В этот момент раздался стук в его дверь.


Его волосы встали дыбом; рука сжала кинжал, который он носил в кармане брюк, и он немедленно вытащил оружие из кожаных ножен.


Кто-то постучал во второй раз.


Он не ответил ... и встревоженно стоял, готовый дорого продать свою шкуру, если это были агенты, пришедшие арестовать его. Он намеревался наброситься на них с поднятым оружием, когда они выломают дверь, и он подумал, что преимущество внезапности может дать ему возможность вырваться из лап полиции.


Навострив уши, он прислушался — но никаких подозрительных звуков слышно не было.


Внезапно легкая дрожь пробежала по его телу, когда он увидел белый конверт, который только что просунули под дверь.


Он быстро поднял его и открыл.


Он задрожал, как будто в него ударил ледяной порыв ветра. Ему пришлось сесть и подождать несколько секунд, прежде чем он смог прочитать записку, которую развернул.


Ужас почти не действовал на этого человека; он быстро подавлял самые бурные эмоции.


“Еще бы”, - сказал он, одновременно удивленный и довольный. “Это от Бастьена”.


И он прочитал: Старик, после всех грязных выходок последних дней я тоже пустился наутек. Поскольку я нашел твой адрес — я объясню как — и поскольку я считаю, что встречаться с тобой опасно, я пишу тебе. Будь в порту в полночь; я буду ждать тебя. У меня есть наличные, которые я могу передать вам от имени нашего бедного друга Соколоффа, и я нанял лодку, которая доставит нас обоих в Англию.


Робертсон.


Нервы Розена расслабились. Он вздохнул с облегчением.


“Давай”, - сказал он себе. “Еще не все потеряно. Соколов подумал обо мне”.


Ему ни на секунду не приходила в голову мысль, что для него могла быть расставлена ловушка. Он абсолютно верил в преданность Бастьена. В тот момент, когда Соколофф что-то заказывал, Макарон пунктуально выполнял заказ.


Вот как все работало...


Что заставило его улыбнуться больше всего, помимо вопроса о деньгах, отправленных русским перед его смертью, так это идея Макарона нанять лодку, чтобы отправиться в Англию.


Очевидно, они будут наблюдать только за пароходами.


И, совершенно успокоенный, барон приказал подать ужин к нему в номер.


Здесь необходимо краткое объяснение. Невозмутимо следуя своему плану, Кардек, которого его агенты держали в курсе передвижений Розена, немедленно передал информацию в газеты.


Поскольку он предположил, что бандит попытается проехать на корабле, он добавил небольшую заметку о запросе об экстрадиции. Этого было достаточно, чтобы предупредить Сен-Маглуара, что ему не следует пытаться сесть на корабль, если он не хочет быть немедленно арестованным.


Проинформированный специальным комиссаром Северного вокзала, который наблюдал за отъездом Бастьена и двух его спутников, Дюлу и Санклера, в Брюссель, глава SretRete, зная, что они прочтут газеты, направил их по следу добычи, за которой они охотились.


В Роттердаме, следуя по следу Розена, Бастьен вскоре обнаружил его отель.


Первоначально, по прибытии в Роттердам, товарищи Дюлу и Санклер предложили отправиться в тот вечер в отель, чтобы разобраться с предателем, но Бастьен потребовал этой чести и, “зная парня”, как он выразился, придумал заманить его ночью в безлюдное место.


В назначенный час трое анархистов ждали в гавани. Виден был только Бастьен; двое других спрятались, готовые прийти ему на помощь в случае необходимости.


Ночь была темной и туманной, а доки плохо освещены.


Только что пробили полночь на ближайших часах, когда Макарон увидел силуэт Сен-Маглуара, вырисовывающийся в тумане в нескольких метрах от него; он сразу узнал его.


Когда барон подошел к нему, он взял его за руку и отвел в угол, рядом с дорожкой пустыря, где служащие порта выбрасывали свои бытовые отходы, которые сборщики ночного грунта убирали на рассвете.


В правой руке Бастьен сжимал складной нож, который он позаботился открыть.


Парижанин почувствовал уверенность в себе. Он знал, что один удар его “усами”, удачно расположенными посередине туловища, отправит его человека в плен, поэтому он хотел сначала насладиться ужасом Розена.


“Поехали”, - немедленно сказал Сен-Маглуар. “Где лодка, которую вы наняли? Мы поговорим позже ...”


“Одну минуту, полковник. Сначала я должен вам кое-что сказать”.


“Вы уверены, что за вами не следили?”


“Послушай”, - парировал Макарон. “Есть вопрос, который мы должны решить”. Волна гнева захлестнула мозг анархиста, и, не в силах сдержаться, хриплым голосом он сказал своему старому другу, чью руку он с силой сжимал: “Только мы двое, Гастон Розен — нас двое, ложный брат. Товарищи, которых ты предал на Королевском острове, взывают к мести…требуют, чтобы ты заплатил за свою измену. Я убью тебя, свинья!”


“Ты сумасшедший”, - пробормотал Гастон. “Если ты беспокоишь меня из-за таких глупостей...”


“Нет, это для того, чтобы воткнуть это себе в кожу!” Сопоставляя действие со словами, Бастьен поднял нож.


Сен-Маглуар заметил это движение. Сильным толчком он вырвался из хватки Макарона. Парижанин упал на землю.


“Черт возьми!” - прорычал Розен. “Ты тот, кто умрет”.


И прежде чем Бастьен успел подняться, левантиец, чья сила была десятикратно увеличена из-за опасности, в которой он находился, бросился на своего бывшего сообщника.


Произошла короткая, жестокая драка.


Пытаясь освободиться от рук Розена, которые сжимали его горло, Макарон сделал выпад, но нож скользнул по плечу Сен-Маглуара, и, разорвав его одежду, лезвие лишь задело его.


Одна из рук барона отпустила шею анархиста и схватила его за запястье, как будто собираясь сломать его. Под этим сильным нажимом рука разжалась, и оружие выпало.


Затем, отчаянным усилием, Розен поднял своего противника и снова ударил его головой вперед.


“Помогите!” - взвизгнул Макарон.


Несмотря на то, что Дюлу и Санклер отреагировали на этот призыв так быстро, у них не было времени спасти своего товарища.


Сен-Маглуар, опьяненный яростью, снова схватил парижанина за горло и двумя резкими ударами размозжил ему череп о камни причала.


“Ты сам напросился”, - прорычал он. И он добросовестно принялся обыскивать карманы своего бывшего напарника.


Место было совершенно пустынным; у него было достаточно времени, чтобы завладеть деньгами, переданными Бастьену этим идиотом Соколовым.


Внезапно, однако, Розен почувствовал, что его потянули назад и уложили на землю - и, даже не успев сделать жест, чтобы защититься, ему заткнули рот кляпом, удерживая Геркулесово запястье Санклера. И пока последний удерживал негодяя, Дюлу надежно связал его куском бечевки.


Когда это было сделано, двое товарищей осмотрели Бастьена. Им не составило труда установить, что он мертв. Его череп был расколот сильным ударом, и мозговая ткань вытекла наружу.


“Бедняга”, - пробормотал Санклер, охваченный жалостью. “Он сдох”.


“Он тоже будет отомщен”, - прорычал Дюлу.


Затем они подняли Розена и поставили его вертикально под уличным фонарем.


“Знаете ли вы, ” сказал анархист с пугающим спокойствием, “ какая участь уготована тем, кто нас предаст?" Мы приняли на себя ответственность вместе с товарищем, которого вы только что убили, за то, что отомстили за наших братьев, которых вы трусливо продали на Королевском острове. Вы также должны отчитаться перед нами за смерть Соколова ... и мы хотим, чтобы вы достаточно пострадали, чтобы искупить свой позор.


“Это я, товарищ Дюлу, покажу вам, как мы наказываем предателей. Вашей кровью я напишу вам приговор ...”


С обезумевшими от страха глазами Розен корчился в своих оковах. Он пытался зубами вырвать кляп, который душил его.


Ему хотелось позвать на помощь, сбежать от своих палачей. Опасность быть узнанным и арестованным сейчас не имела значения. Он хотел сохранить свою жизнь — жизнь, которая позволила бы ему сражаться в другой раз, возможно, с преимуществом...


Но Дулуп хладнокровно раскрыл свой большой нож и резким выпадом порезал правое запястье Розен, из которого потекла кровь.


Санклер протянул своему товарищу чистый лист бумаги, который тот развернул — и последний, обмакнув палец в кровь Розена, написал заглавными буквами:


ПРЕДАТЕЛЬ АНАРХИЗМА


“Вот видишь”, - сказал он Сен-Маглуару. “Люди узнают, почему мы казнили тебя. Об этом написано в этой газете, которую мы собираемся приколоть тебе к груди”.


Анархист осторожно приложил к туловищу левантинца, чье тело страшно корчилось, газету, в которой статья о бойне на Королевском острове была обведена черным. Он поместил поверх него "неумолимый приговор" и правой рукой удерживал бумаги на нужном месте. Затем он передал нож Санклеру.


“Переходим к тебе", - сказал он. “Порази сердце...”


Санклер подчинился и одним ударом вонзил клинок в грудь приговоренного.


Розена сотряс спазм. Его глаза неизмеримо расширились, и из горла сквозь кляп вырвался хриплый хрип. Затем он тяжело упал лицом вперед.


“Он получил по заслугам”, - сказал Дюлу. “Давай, помоги мне — мы должны отвести его к месту последнего упокоения — единственному, которого он заслуживает”.


И они отнесли труп в хранилище отходов.


“Падаль на навозной куче!” - провозгласил Санклер. Вот и вся надгробная речь человека, который был королем Парижа.


И на рассвете, когда ночные сборщики почвы из Роттердама пришли, чтобы убрать мусор, они увидели наполовину зарытый в грязь, перепачканный грязью и кровью труп человека, мечтой которого было жить в апофеозе власти и роскоши.


“Вы и не мечтали о столь полной мести”, - сказал Лемуан Кардеку, когда они узнали о гибели бандита.


“У этих назойливых палачей, - ответил глава SûRete, - действительно рука тяжелее, чем у их официального коллеги, но у меня не было выбора в вопросе средств. В любом случае, Розен мертва, и Бастьен тоже. Двумя прекрасными негодяями меньше! De profundis! Как гласит пословица, Мертв зверь, мертв яд — вечная истина, особенно в Париже, где люди быстро забывают об этом в вихре лихорадочной жизни, в которой какое-нибудь новое событие ежедневно прогоняет тех, кто был накануне.”


Через три месяца после трагического приключения в Роттердаме о покойном бароне де Сен-Маглуаре почти не упоминалось. Одиссея этого экстраординарного бандита уже не соответствовала реальности. Отныне она принадлежала тем популярным историкам, которых мы называем романистами, чей талант стремится показать нам жизнь через волшебный фонарь с увеличительными линзами.


По правде говоря, следует сказать, что, особенно среди тех, кто был ближе всех к барону и кто жирел на крошках отъявленного мошенника, никто не хотел знать его. Все они отвергли злодея, который пришел к такому жалкому концу.


Пожалуй, был только один человек, который сохранил хоть немного благодарности к Розену, и это был месье Кардек, который был обязан ему самым интересным делом в своей карьере.


На следующий день после исчезновения мужчины, с которым она жила в качестве супруги, Элена Руис покинула дом на Елисейских полях и поселилась в скромном семейном пансионе.


Перед отъездом в Гавану она подождала, пока мадам Лаварденс полностью поправится. Олива должна была отправиться в это путешествие вместе с Эленой.


Кубинская женщина надеялась, что воздух родины очистит ее и что среди воспоминаний о своем детстве она сможет постепенно забыть годы, проведенные с авантюристом, невольной сообщницей которого она была.


Сожалея о расставании, Лемуан, по совету месье Кардека, поддержал молодую женщину в ее плане. И в тот день, когда врачи заявили, что мадам Лаварден может перенести усталость от долгого путешествия, две женщины в сопровождении Оливье Мартена и Лемуана сели на поезд в Бордо с вокзала Аустерлиц.


Когда персонал закрывал двери вагона, выкрикивая традиционное “Все в вагон!”, с обеих сторон раздались эмоциональные объятия.


Они расставались с надеждой скоро снова увидеть друг друга.


Любовь не знает преград!


Что касается Жермен Рейваль, которую эмоции, пережитые в ночь падения ее богатого покровителя, лишили дара речи, она отказалась от театральной карьеры. В мире финансов банки имели непреодолимую привлекательность для экс-дивы - она искала преемников Сен-Маглуара. Ее часто видели в Булонском лесу, всегда красивой, всегда вызывающей, но сопровождающий ее джентльмен редко был одним и тем же.


“Дело в том, ” сказала она, “ что дважды в жизни не встретишь такого любовника, как Сен-Маглуар, между пальцами которого так легко утекали чужие деньги”.


Примечания


1 т.н. Микробы человека, издательство Black Coat Press, ISBN 978-1-61227-116-3.


2 т.н. Новый мир, издательство Black Coat Press, ISBN 978-1-61227-117-0.


3 т.н. Мистервилль, издательство Black Coat Press, ISBN 978-1-935558-27-9.


4 пер. с Джоном Девилом, издательство Black Coat Press, ISBN 978-1-932983-15-9.


5 Автор вставляет сноску: “Испанская пословица, которую можно приблизительно перевести как: ‘От своей судьбы не убежишь’. Буквально: ‘То, что должно быть, не может не быть”.


6 Термин “телекроскоп” часто использовался в 19 веке для обозначения гипотетического телефона, который передавал бы изображения так же, как звук. Давний друг и бывший коллега Готье Луи Фигье использовал этот термин в 1876 году для рекламы устройства, которое, как он ошибочно полагал, уже существовало. Яну Щепанику удалось получить британский патент на такое устройство в 1897 году, хотя оно никогда не выставлялось, что побудило Марка Твена сослаться на него в своем рассказе “Из времен 1904 года”.


7 Уиллоуби Смит опубликовал статью, содержащую это наблюдение, в выпуске Nature от 20 февраля 1873 года. Джозеф Мэй был главным техником компании, в которой работал Смит, которая специализировалась на прокладке электрического кабеля, и сотрудничал с ним в экстраполяции (изначально случайного) открытия.


8 Слой внутреннего глаза, содержащий палочки и колбочки, известен как “мембрана Джейкоба”, что позволяет использовать эту несколько необычную терминологию.


9 В оригинальном тексте указано окончательное имя Фере, но контекст убедительно указывает на то, что речь идет об итальянском криминологе Энрико Ферри, бывшем ученике Чезаре Ломброзо. П. Э. Ланнуа действительно провел обширное исследование формы ушей в контексте антропологической криминологии, и в 1889 году в Лионе была опубликована книга под названием "Об орейле с точки зрения антропологии и медико-правовой науки", подписанная J. Julia. Я не могу найти никаких следов Сагласа; возможно, название перепутано.


Трихофитон 10 - паразитический грибок, вызывающий такие кожные заболевания человека, как микоз стоп и стригущий лишай.


11 В 1889 году в Смирне произошла вспышка лихорадки денге, но имя “доктора Бомжа” не фигурирует в опубликованных медицинских отчетах о происшествии.


12 Убийство судебного пристава Туссена Гуффе в 1889 году было одним из самых известных дел Горона, когда он был главой Полиции. После того, как Александр Лакассань подтвердил, что тело, сброшенное недалеко от Лиона, действительно принадлежало Гуффре, Горон в конце концов опознал авантюриста Мишеля Эйро и его подругу Габриэль Бомпар как вероятных убийц. Судебный процесс в 1890 году вызвал сенсацию, отчасти потому, что защита Бомпар утверждала, что она была невольной сообщницей, действовавшей под гипнозом.


13 Метод удаления татуировки, впервые обнародованный в 1888 году Гастоном Варио, включал использование дубильной кислоты; он используется до сих пор.


14 Медицинский термин, обозначающий “лежачий”.


15 Хлорид радия был открыт Марией и Пьером Кюри в 1898 году, вызвав сенсацию, сродни той, которую вызвало открытие рентгеновских лучей тремя годами ранее, но он не был выделен в металлическом состоянии до 1910 года и после этого оставался баснословно дорогим, что делало щедрую покупку Сен-Маглуара крайне маловероятной. Мария Кюри была ученицей Анри Беккереля, который в 1896 году заново открыл радиоактивность урана (впервые обнаруженную в 1857 году). Хотя обжигающий эффект рентгеновских лучей был быстро обнаружен, реальные последствия лучевой болезни были полностью поняты лишь спустя долгое время после публикации настоящего романа, который, вероятно, был первым, но ни в коем случае не последним примером криминального романа, в котором радиация используется в качестве орудия убийства.


Авион 16, конечно, стало общеупотребительным французским словом, эквивалентным американскому “самолет”, но когда этот отрывок был написан, это все еще был эзотерический термин, поддающийся специальной адаптации, как здесь, в том смысле, что он отличается от аэроплана. Я оставил это без перевода, вместо того чтобы заменить термин “орнитоптер”, хотя это могло бы быть более подходящим термином для того, что описывает повествующий голос. Терминология текста в этом отношении довольно бессистемна; голос повествователя и различные персонажи также называют рассматриваемое устройство ”аэростатом" и “воздушным шаром”, хотя очевидно, что ни то, ни другое не является таковым в буквальном смысле. Когда роман был опубликован в 1901 году, никто еще не совершил новаторского полета на аппарате тяжелее воздуха, хотя эксперименты действительно проводились в изобилии. Таким образом, это прохождение опередило свое время, хотя вскоре его превзошли реальные события.


17 Фактически, в 19 веке была произведена целая серия термоэлементов с тех пор, как Эрстед и Фурье сконструировали первый в 1823 году, но их мощность была небольшой; термоэлемент на коксовом топливе 1879 года, разработанный Кламондом в 1879 году, выдавал 192 Вт, но это было массивное устройство


18 Французские крайне левые в то время маршировали под двумя противоположными флагами: красным флагом социализма и черным флагом анархизма; двум революционным партиям редко удавалось по-настоящему объединить силы, хотя мало кто из посторонних мог увидеть большую разницу между их конкурирующими разновидностями эгалитаризма, за исключением того, что анархизм по определению отказывался от всех назначенных или избранных лидеров, в то время как социализм обычно предусматривал некое республиканское, а следовательно, и президентское, правительство.


19 Автор вставляет сноску, поясняющую, что “вдова” - это гильотина.


20 Математик Франсуа Вьет (1540-1603) прославился тем, что взломал шифр, которым пользовались испанцы во время работы на Генриха IV, что в значительной степени способствовало дипломатическим маневрам Франции. Антуан Россиньоль (1600-1682) и его сыновья продолжили работу с того места, где остановился Вьет, в конечном итоге разработав “Великий шифр” для Людовика XIV и руководя его кабинетом нуар [Черная палата], таким образом, сделав этот термин общим названием предприятий по взлому кодов. Великий шифр оставался неразрушимым до 1890-х годов, когда Этьен Базери (1846-1891) разработал метод его расшифровки. Огюст Керкхоффс (в оригинальном тексте искаженное название Керкхофф) был криптоаналитиком 19 века, опубликовавшим классическое эссе по военной криптографии в 1883 году. Имя Триксандьер, по-видимому, неправильно передано; предполагаемая ссылка, предположительно, может относиться к Йоханнесу Тритемиусу, который разработал знаменитый шифр в 15 веке и опубликовал первую книгу по криптологии.


21 Французский инженер Поль Жиффар получил патент на конструкцию пистолета, который мог использоваться совместно со сжатым воздухом или сжиженным газом в качестве топлива. В конце 1880-х годов был выдан более практичный патент на углекислотный пистолет, который фактически был запущен в массовое производство, пробудив большие надежды, которые вскоре не оправдались, поскольку оружие не могло конкурировать с обычным огнестрельным оружием по мощности и дальности стрельбы.


22 Рысаков и Желябофф были русскими нигилистами, участвовавшими в попытках покушения на царя Александра II, причем первый был неудачливым первым бомбардировщиком в атаке, вторая ракета которого выполнила задачу. Веру Засулич судили за покушение на репрессивного губернатора Санкт-Петербурга Теодора Трепова, в которого она стреляла и ранила, но сенсационно оправдали присяжные, члены которых, очевидно, считали, что Трепов заслуживал расстрела; впоследствии она обратилась в марксизм и перевела ряд работ Маркса на русский.


23 “Полин” был сценическим псевдонимом Пьера Поля Марсалеса (1863-1927), ведущей фигуры французских мюзик-холлов того периода.


24 Анатоль Дейблер был французским палачом с 1890 года и до конца 20 века.


КОЛЛЕКЦИЯ ФРАНЦУЗСКИХ ТАЙН


М. Аллейн и П. Сувестр. Дочь Фантомаса


А. Анисе-Буржуа, Люсьен Дабриль. Рокамболь


Ги д'Армэн. Док Ардан, Золотой город и прокаженные


A. Bernède. Бельфегор


A. Bernède. Judex (с Луи Фейядом)


A. Bernède. Возвращение Джудекса (с Луи Фейядом)


А. Биссон и Г. Ливе. Ник Картер против Fantômas


В. Дарлей и Х. де Горсс. Люпин против Холмс: театральная пьеса


Пол Феваль. Джентльмены ночи


Пол Февал. Джон Девил


Пол Февал. ’Салем-стрит


Пол Феваль. Невидимое оружие


Пол Феваль. Парижские джунгли


Пол Феваль. Спутники сокровища


Пол Феваль. Стальное сердце


Пол Феваль. Банда курсантов


Пол Феваль. Шпагоглотатель


Эмиль Габорио. Monsieur Lecoq


Горон и Готье. Порождение тюрьмы


Морис Леблан. Arsène Lupin vs. Графиня Калиостро


Морис Леблан. Белокурый призрак


Морис Леблан. Полая игла


Морис Леблан. Многоликий Арсен Люпен


Гастон Леру. Chéri-Bibi


Гастон Леру. Призрак оперы


Гастон Леру. Рультабий и тайна Желтой комнаты


Гастон Леру. Рультабий у Круппа


Жан-Марк и Рэнди Лоффисье. Сказки о Людях-тенях 1


Жан-Марк и Рэнди Лоффисье. Сказки о Людях-тенях 2


Жан-Марк и Рэнди Лоффисье. Сказки о Людях-тенях 3


Жан-Марк и Рэнди Лоффисье. Сказки о Людях-тенях 4


Жан-Марк и Рэнди Лоффисье. Сказки о Людях-тенях 5


Жан-Марк и Рэнди Лоффисье. Сказки о Людях-тенях 6


Жан-Марк и Рэнди Лоффисье. Сказки о Людях-тенях 7


Жан-Марк и Рэнди Лоффисье. Сказки о Людях-тенях 8


Жан-Марк и Рэнди Лоффисье. Сказки о Людях-тенях 9


Фрэнк Дж. Морлок. Шерлок Холмс против Джека Потрошителя


P.-A. Ponson du Terrail. Рокамболь


Антонин Решаль. Приключения мисс Бостон


П. де Ваттайн и Ю. Уолтер. Шерлок Холмс против Fantômas


Дэвид Уайт. Фантомас в Америке


Спасибо Жану-Даниэлю Бреку.

Английская адаптация и введение Защищены авторским правом


Авторские права на иллюстрацию к обложке


Посетите наш веб-сайт по адресу www.blackcoatpress.com