# Полночь

Дин Кунц

Полночь


Дин Р. Кунц


Часть первая

НА НОЧНОМ ПОБЕРЕЖЬЕ


Где жуткие фигуры прыгают

под полуночную музыку

, которую слышат только они.


- Книга печалей


1


Дженис Кэпшоу любила бегать по ночам.


Почти каждый вечер между десятью и одиннадцатью часами Дженис надевала серые спортивные штаны с отражающими синими полосами на спине и груди, заправляла волосы под повязку на голову, зашнуровывала туфли New Balance и пробегала шесть миль. Ей было тридцать пять, но она могла сойти за двадцать пять, и она приписывала свой блеск молодости своей двадцатилетней приверженности бегу.


Воскресным вечером, 21 сентября, она вышла из дома в десять часов и побежала четыре квартала к северу до Оушен-авеню, главной улицы через Мунлайт-Коув, где она повернула налево и направилась вниз к общественному пляжу. Магазины были закрыты и темно. Если не считать выцветшего медного свечения натриевых уличных фонарей, единственное освещение было в некоторых квартирах над магазинами, в таверне «Найтс-Бридж» и в католической церкви Богоматери Милосердия, которая была открыта двадцать четыре часа в сутки. На улице не было машин, и никого не было видно. Мунлайт-Коув всегда был маленьким тихим городком, избегающим туристической торговли, которой так жадно занимались другие прибрежные поселения. Дженис нравился там размеренный размеренный ритм жизни, хотя в последнее время город иногда казался не просто сонным, а мертвым.


Когда она бежала по наклонной главной улице, сквозь лужицы янтарного света, сквозь многослойные ночные тени, отбрасываемые скульптурными ветрами кипарисов и сосен, она не увидела никакого движения, кроме своего собственного и медленного, серпантинного движения тонкого тумана в безветренном воздухе. . Единственными звуками были мягкие хлопки ее кроссовок на резиновой подошве по тротуару и ее затрудненное дыхание. Судя по всем доступным свидетельствам, она могла быть последним человеком на Земле, участвовавшим в одиночном марафоне после Армагеддона.


Она не любила вставать на рассвете, чтобы побегать перед работой, а летом было приятнее пробежать шесть миль, когда дневная жара прошла, хотя ни отвращение к ранним часам, ни жара не были для нее настоящей причиной. внутреннее предпочтение; по тому же расписанию она бегала зимой. В этот час она занималась спортом просто потому, что ей нравилась ночь.


Даже в детстве она предпочитала ночь дню, с удовольствием сидела во дворе после захода солнца под звездным небом, слушая лягушек и сверчков. Тьма успокаивала. Он смягчил острые грани мира, смягчил слишком резкие цвета. С наступлением сумерек небо словно отступило; Вселенная расширилась. Ночь была больше дня, и в ее царстве жизнь, казалось, имела больше возможностей.


Теперь она добралась до петли Оушен-авеню у подножия холма, помчалась через парковку на пляж. Над тонким туманом небо скрывало только рассеянные облака, и серебристо-желтое сияние полной луны проникало сквозь туман, обеспечивая достаточное освещение, чтобы она могла видеть, куда она шла. Иногда по ночам туман был слишком густым, а небо было слишком пасмурным, чтобы можно было бежать по берегу. Но теперь белая пена приближающихся бурунов хлынула из черного моря призрачными фосфоресцирующими рядами, и широкий песчаный серп бледно светился между плещущимся приливом и прибрежными холмами, а сам туман мягко светился отблесками осеннего лунного света. .


Когда она побежала по пляжу к более твердому, влажному песку у кромки воды и повернула на юг, намереваясь пробежать милю до бухты, Дженис почувствовала себя удивительно живой.


Ричард - ее покойный муж, который умер от рака три года назад - сказал, что ее циркадные ритмы были настолько сосредоточены после полуночи, что она была больше, чем просто ночной человек.


«Тебе, наверное, понравится быть вампиром, живущим между закатом и рассветом», - сказал он, и она сказала: «Я хочу пить твою кровь». Боже, она любила его. Сначала она беспокоилась, что жизнь жены лютеранского священника будет скучной, но этого никогда не было, ни на мгновение. Спустя три года после его смерти она все еще скучала по нему каждый день, а по ночам - еще больше. Внезапно, когда она проходила мимо пары сорокафутовых скрученных кипарисов, выросших посреди пляжа, на полпути между холмами и ватерлинией, Дженис была уверена, что она не одна в ночи и тумане. Она не видела движения и не слышала никаких звуков, кроме собственных шагов, хриплого дыхания и ударов сердца; только инстинкт подсказывал ей, что у нее есть компания.


Сначала она не испугалась, так как подумала, что пляж делит другой бегун. Несколько местных фанатиков фитнеса иногда бегали по ночам, не по собственному желанию, как это было с ней, а по необходимости. Два или три раза в месяц она встречалась с ними на своем пути.


Но когда она остановилась, повернулась и оглянулась туда, откуда пришла, она увидела только безлюдное пространство залитого лунным светом песка, изогнутую ленту светящегося пенящегося прибоя и тусклые, но знакомые формы скальных образований и разбросанных деревьев, которые торчали здесь и там по прядке. Единственным звуком был низкий грохот выключателей.


Полагая, что ее инстинкт ненадежен и что она одна, она снова направилась на юг, вдоль пляжа, быстро находя свой ритм. Однако она прошла всего пятьдесят ярдов, прежде чем краем глаза заметила движение, в тридцати футах от нее оставалось стремительное очертание, скрытое ночью и туманом, которое бросалось из-за засыпанного песком кипариса к отполированной погодой скале, где она находилась. снова исчез из поля зрения.


Дженис остановилась и, прищурившись, удивилась, что она увидела. Он казался больше, чем собака, возможно, величиной с человека, но, увидев его только периферийно, она не усвоила никаких деталей. Формация - двадцать футов в длину, в некоторых местах - до четырех футов, а в других - до десяти футов - была сформирована ветром и дождем, пока не стала напоминать холм из полурасплавленного воска, более чем достаточно большой, чтобы скрыть то, что она увидел.


"Кто-то там?" спросила она.


Она не ждала ответа и не получила.


Ей было не по себе, но она не боялась. Если бы она увидела нечто большее, чем игра тумана и лунного света, это наверняка было бы животное - а не собака, потому что собака подошла бы прямо к ней и не была бы такой скрытной. Поскольку на побережье не было естественных хищников, достойных ее страха, она была скорее любопытна, чем напугана.


Стоя неподвижно, покрытая слоем пота, она почувствовала, как в воздухе витает холодок. Чтобы поддерживать высокую температуру тела, она бежала на месте, наблюдая за камнями, ожидая увидеть, как животное вырвется из этого укрытия и побежит на север или юг по пляжу.


Некоторые люди в этом районе держали лошадей, и Фостеры даже держали питомник и интернат недалеко от моря, примерно в двух с половиной милях оттуда, за северным флангом бухты. Возможно, один из их подопечных вышел на свободу. То, что она заметила краем глаза, было не таким большим, как лошадь, хотя, возможно, это была пони. С другой стороны, разве она не услышала бы топот копыт пони даже в мягком песке? Конечно, если это была одна из лошадей Фостеров или чья-то еще, она должна попытаться вернуть ее или, по крайней мере, сообщить им, где ее можно найти.


Наконец, когда ничего не двигалось, она побежала к камням и обошла их. У основания формации и внутри расщелин в камне было несколько бархатно-гладких теней, но по большей части все раскрылось в молочном мерцающем лунном сиянии, и там не было скрыто ни одного животного.


Она никогда серьезно не задумывалась о возможности того, что она видела кого-то, кроме бегуна или животного, что ей угрожала реальная опасность. За исключением случайных актов вандализма или краж со взломом - которые всегда были делом рук горстки недовольных подростков - и дорожно-транспортных происшествий, местная полиция почти не занималась ими. Преступления против личности - изнасилование, нападение, убийство - были редкостью в таком маленьком и сплоченном городке, как Мунлайт-Коув; казалось, будто в этом уголке побережья они жили в ином и более благоприятном возрасте, нежели тот, в котором жила остальная часть Калифорнии.


Обогнув строй и вернувшись к более твердому песку возле бурлящего прибоя, Дженис решила, что ее обманули лунный свет и туман, два искусных обманщика. Движение было воображаемым; она была одна на берегу.


Она отметила, что туман быстро сгущается, но продолжила движение по серповидному пляжу к южной точке бухты. Она была уверена, что доберется туда и сможет вернуться к подножию Оушен-авеню, прежде чем видимость резко упадет.


Ветерок поднимался с моря и взбивал надвигающийся туман, который, казалось, превращался из прозрачного пара в белый осадок, как если бы молоко превращалось в масло. К тому времени, когда Дженис достигла южного конца уходящего берега, ветер усилился, и прибой стал еще более взволнованным, разбрасывая брызги, когда каждая волна ударялась о груды камней искусственного волнолома, который был добавлен к воде. естественная точка бухты.


Кто-то стоял на стене из валунов высотой в двадцать футов и смотрел на нее. Дженис подняла глаза как раз в тот момент, когда покров тумана сдвинулся, и когда лунный свет осветил его силуэт.


Теперь ее охватил страх.


Хотя незнакомец был прямо перед ней, она не могла видеть его лица в темноте. Он казался высоким, более шести футов, хотя это могло быть уловкой перспективы.


Помимо его очертаний, были видны только его глаза, и именно они вызвали у нее страх. Они были мягко сияющего янтаря, как глаза животного, открывающиеся в лучах фар.


На мгновение, глядя прямо на него, она была поражена его взглядом. В свете луны, нависшей над ней, стоящего высоким и неподвижным на каменных валах, с морской струей, взрывающейся справа от него, он мог быть резным каменным идолом со светящимися драгоценными глазами, воздвигнутым каким-то культом поклонения демонам в темные века давно прошли. Дженис хотела развернуться и бежать, но она не могла двигаться, приросла к песку в тисках паралитического ужаса, который раньше испытывала только в кошмарах.


Она задавалась вопросом, не спит ли она. Возможно, ее ночная пробежка действительно была частью кошмара, а возможно, она действительно спала в постели, в безопасности под теплыми одеялами.


Затем мужчина издал странное низкое рычание, отчасти злобное рычание, но также и шипение, отчасти горячее и настойчивое крик нужды, но также холодное и холодное.


И он двинулся.


Он встал на четвереньки и начал спускаться по высокому молу, но не так, как обычный человек спускался бы по разбитым скалам, а с кошачьей быстротой и грацией. Через несколько секунд он будет рядом с ней.


Дженис сломала паралич, повернула обратно и побежала к выходу на общественный пляж - на целую милю отсюда. Дома с освещенными окнами стояли на вершине обрыва с крутыми стенами, который выходил на бухту, и в некоторых из них были ступеньки, ведущие к пляжу, но она не была уверена, что найдет эту лестницу в темноте. Она не тратила силы на крик, потому что сомневалась, что кто-нибудь ее услышит. Кроме того, если крик хотя бы немного замедлит ее, ее могут настигнуть и заставить замолчать, прежде чем кто-либо из города сможет ответить на ее крики.


Ее двадцатилетняя приверженность бегу никогда не была так важна, как сейчас; проблема была уже не в хорошем здоровье, а в самом ее выживании, как она чувствовала. Она прижала руки к бокам, опустила голову и побежала, стремясь скорее к скорости, чем к выносливости, потому что она чувствовала, что ей нужно было только добраться до нижнего блока Оушен-авеню, чтобы быть в безопасности. Она не верила, что этот мужчина - или кем бы он там ни был - продолжит преследовать ее на этой освещенной светом и населенной улице.


Высотные полосатые облака неслись по части лунного лица. Лунный свет тускнел, становился ярче, затемнялся и становился ярче в нерегулярном ритме, пульсируя в быстро сгущающемся тумане, создавая множество фантомов, которые неоднократно пугали ее и, казалось, не отставали от нее со всех сторон. Жуткий, пульсирующий свет придавал погоне сказочный характер, и она была наполовину уверена, что действительно в постели, крепко спит, но она не остановилась и не оглянулась через плечо, потому что, приснилось это или нет, мужчина с янтарем глаза все еще были позади нее.


Она преодолела половину берега между бухтой и Оушен-авеню, ее уверенность росла с каждым шагом, когда она поняла, что два призрака в тумане все же не были фантомами. Один был примерно в двадцати футах справа от нее и бежал прямо, как мужчина; другой был слева от нее, менее чем в пятнадцати футах от нее, плескаясь по краю поросшего пеной моря, подпрыгивая на четвереньках, размером с человека, но уж точно не мужчину, потому что ни один мужчина не мог быть таким быстрым и грациозным в одежде. поза собаки. У нее было только общее впечатление об их форме и размере, и она не могла видеть их лиц или каких-либо деталей, кроме их странно светящихся глаз.


Каким-то образом она знала, что ни один из этих преследователей не был тем мужчиной, которого она видела на волнорезе. Он был позади нее, то ли прямо, то ли на четвереньках. Ее почти окружили.


Дженис не пыталась представить, кем или чем они могли быть. Анализ этого странного опыта придется отложить на потом; теперь она просто смирилась с существованием невозможного, поскольку как вдова проповедника и глубоко духовная женщина, она имела гибкость, чтобы смириться с неизвестным и неземным, когда оно столкнулось с ним.


Воодушевленная страхом, который прежде парализовал ее, она ускорила шаг. Но и ее преследователи тоже.


Она услышала своеобразное хныканье и только медленно осознала, что слушает собственный мучительный голос.


Очевидно возбужденные ее ужасом, фантомные формы вокруг нее начали волноваться. Их голоса то росли, то падали, колеблясь от пронзительного, продолжительного блеяния до гортанного шороха. Хуже всего то, что перемежающиеся этими язвительными криками тоже были порывы слов, произнесенных хрипло, срочно: « Убери суку, поймаю сучку, достань суку… »


Что, черт возьми, они были ? Конечно, не мужчины, но они могли стоять, как мужчины, и говорить, как мужчины, так кем еще они могли быть, кроме мужчин?


Дженис почувствовала, как ее сердце сильно колотится в груди.


«Убери суку ...»


Таинственные фигуры, окружавшие ее, начали приближаться, и она попыталась набрать больше скорости, чтобы опередить их, но их нельзя было поколебать. Они продолжали сокращать разрыв. Она могла видеть их периферией, но не осмеливалась смотреть на них прямо, потому что боялась, что их вид будет настолько шокирующим, что она снова будет парализована и, замороженная ужасом, будет сбита.


Ее все равно сбили. Что-то набросилось на нее сзади. Она упала, ее прижимала огромная тяжесть, и все три существа набросились на нее, касаясь ее, хватая и дергая за ее одежду.


На этот раз облака скользили по большей части луны, и тени падали, как будто они были образцами неба из черной ткани.


Лицо Дженис было прижато к влажному песку, но ее голова была повернута набок, так что ее рот был свободен, и она, наконец, закричала, хотя это был не такой уж крик, потому что она задыхалась. Она билась, пинала, молотила руками, отчаянно пытаясь ударить их, но ударяя в основном по воздуху и песку. Теперь она ничего не могла видеть, потому что луна была полностью потеряна.


Она услышала, как рвется ткань. Мужчина верхом на ней сорвал с нее куртку «Найк», разорвал ее на части, в процессе выдолбив ее плоть. Она почувствовала горячее прикосновение руки, которая казалась грубой, но человечной.


Его вес ненадолго упал с нее, и она двинулась вперед, пытаясь уйти, но они набросились и столкнули ее с песком. На этот раз она была у линии прибоя, уткнувшись лицом в воду.


Поочередно вскрикивая, задыхаясь, как собаки, шипя и рыча, ее нападавшие изрыгали неистовые всплески слов, хватаясь за нее:


«… Получить ее, получить ее, получить, получить, получить ...»


«… Хочу, хочу, хочу, хочу…»


«… Сейчас, сейчас, быстро, сейчас, быстро, быстро, быстро…»


Они натягивали ее спортивные штаны, пытаясь раздеть ее, но она не была уверена, хотят они ее изнасиловать или сожрать; возможно ни то, ни другое; то, чего они хотели, было фактически за пределами ее понимания. Она просто знала , что они были преодолены некоторым чрезвычайно мощным побуждением, для зябко воздух был густой с их потребностью , как и с туманом и темнотой.


Одна из них погрузилась лицом в мокрый песок, и теперь вода была вокруг нее, всего в нескольких дюймах глубиной, но достаточно, чтобы утопить ее, и они не позволяли ей дышать. Она знала, что умрет, теперь она была зажата и беспомощна, умирала, и все потому, что ей нравилось бегать по ночам.


2


В понедельник, 13 октября, через двадцать два дня после смерти Дженис Кэпшоу, Сэм Букер ехал на арендованном автомобиле из международного аэропорта Сан-Франциско в Мунлайт-Коув. Во время поездки он играл с самим собой в мрачную, но мрачно-забавную игру, составляя в уме список причин, по которым нужно продолжать жить. Хотя он находился в дороге более полутора часов, он мог думать только о четырех вещах, связанных с Гиннесс Стаут, действительно хорошей мексиканской еде, Голди Хоун и страхе смерти.


Это густое, темное ирландское пиво всегда доставило ему удовольствие и на короткое время избавило его от горестей мира. Рестораны, в которых постоянно подавали первоклассную мексиканскую кухню, было труднее найти, чем Guinness; поэтому его утешение было более неуловимым. Сэм давно любил Голди Хоун - или изображение на экране, которое она проецировала, - потому что она была красивой и милой, земной и умной и, казалось, находила жизнь чертовски забавной. Его шансы встретить Голди Хоун были примерно в миллион раз хуже, чем найти отличный мексиканский ресторан в прибрежном городке на севере Калифорнии, таком как Мунлайт-Коув, поэтому он был рад, что она была не единственной причиной, по которой он жил.


Когда он приближался к месту назначения, высокие сосны и кипарисы заполняли шоссе 1, образуя серо-зеленый туннель, отбрасывающий длинные тени в вечернем свете. День был безоблачным, но странно суровым; Небо было бледно-голубым, мрачным, несмотря на свою кристальную ясность, в отличие от тропической синевы, к которой он привык в Лос-Анджелесе. Хотя температура была около пятидесяти градусов, резкий солнечный свет, словно блики, отражающиеся от ледяного поля, казалось, замораживает цвета ландшафта и притупляет их дымкой, имитирующей мороз.


Страх смерти. Это была лучшая причина в его списке. Хотя ему было всего сорок два года - пять футов одиннадцать дюймов, сто семьдесят фунтов, и в настоящее время он здоров, - Сэм Букер шесть раз катался на коньках на грани смерти, вглядывался в воду внизу и не нашел, что совершить прыжок привлекательным .


На правой стороне трассы появился дорожный знак: OCEAN AVENUE, MOONLIGHT COVE, 2 МИЛИ.


Сэм не боялся боли смерти, потому что это могло пройти мгновенно. Он также не боялся оставить свою жизнь незавершенной; в течение нескольких лет у него не было ни целей, ни надежд, ни мечтаний, поэтому не было ничего, что нужно было закончить, ни цели, ни смысла. Но он был бояться того , что лежит за пределами жизни.


Пять лет назад, скорее мертвый, чем живой на столе в операционной, он пережил почти смертельный опыт. Пока хирурги отчаянно пытались спасти его, он поднялся из своего тела и с потолка посмотрел вниз на свою тушу и медицинскую бригаду, окружавшую его. Затем внезапно он обнаружил, что мчится через туннель к ослепительному свету, к Другой Стороне - всему околосмертному клише, которое было основным продуктом сенсационных таблоидов супермаркетов. В предпоследний момент искусные лекари вытащили его обратно в страну живых, но не раньше, чем он получил возможность увидеть то, что лежало за входом в этот туннель. То, что он увидел, напугало его до смерти. Жизнь, хотя часто и жестока, была предпочтительнее противостоять тому, что, как он теперь подозревал, лежало за ее пределами.


Он добрался до съезда с Оушен-авеню. Внизу пандуса, когда Оушн-авеню повернула на запад, под шоссе Тихоокеанского побережья, на другом указателе была надпись «ЛУННЫЙ СВЕТ 1/2 МИЛИ».


Несколько домов были спрятаны в пурпурном мраке среди деревьев по обе стороны от двухполосной асфальтированной дороги; их окна светились мягким желтым светом даже за час до наступления темноты. Некоторые из них были выполнены в фахверковом стиле баварской архитектуры с глубокими карнизами, и некоторые строители в 1940-х и 1950-х годах ошибочно полагали, что она гармонирует с побережьем северной Калифорнии. Другие представляли собой бунгало в монтерейском стиле с белыми обшивными досками или покрытыми галькой стенами, крышей из кедровой черепицы и богатыми - если не сказать сказочным рококо - архитектурными деталями. Поскольку за последние десять лет бухта Мунлайт в значительной степени выросла, большое количество домов представляли собой гладкие, современные конструкции с множеством окон, которые выглядели как корабли, брошенные во время невообразимо высокого прилива, которые теперь оказались на склоне холмов над морем.


Когда Сэм последовал за Оушен-авеню в торговый район длиной в шесть кварталов, его сразу же охватило странное чувство неправильности . Магазины, рестораны, таверны, рынок, две церкви, городская библиотека, кинотеатр и другие непримечательные заведения выстроились вдоль главной улицы, спускавшейся к океану, но, с точки зрения Сэма, в этом сообществе чувствовалась неуловимая, но сильная странность. это вызвало у него озноб.


Он не мог определить причины своей мгновенной негативной реакции на это место, хотя, возможно, это было связано с мрачным взаимодействием света и тени. В этот умирающий конец осеннего дня, в безрадостном солнечном свете, католическая церковь из серого камня выглядела как чужеродное стальное здание, возведенное не для человеческих целей. Белая оштукатуренная винная лавка сияла, словно построенная из обесцвеченных временем костей. Многие витрины магазинов были залиты льдисто-белыми отблесками солнца, устремившегося к горизонту, как будто нарисованного, чтобы скрыть деятельность тех, кто работал за их пределами. Тени, отбрасываемые зданиями, соснами и кипарисами, были резкими, острыми, с острыми краями.


Сэм затормозил на светофоре на третьем перекрестке, на полпути через торговый район. Поскольку машин позади него не было, он остановился, чтобы изучить людей на тротуарах. В поле зрения было не так много людей, восемь или десять, и они также показались ему неправильными, хотя причины, по которым он плохо думал о них, были менее очевидны, чем те, которые усиливали его впечатление о самом городе. Они шли быстро, целеустремленно, головы вверх, с особой настойчивостью, которая казалась неподходящей для ленивого приморского сообщества, насчитывающего всего три тысячи душ.


Он вздохнул и продолжил свой путь по Оушен-авеню, говоря себе, что его воображение разыгралось. Мунлайт-Коув и люди в ней, вероятно, не казались бы чем-то необычным, если бы он только что проезжал мимо в долгом путешествии и свернул с прибрежного шоссе только для того, чтобы пообедать в местном ресторане. Вместо этого он прибыл со знанием того, что там что-то гнилое, поэтому, конечно, он увидел зловещие признаки в совершенно невинной сцене.


По крайней мере, так он сказал себе. Но он знал лучше.


Он приехал в Мунлайт-Коув, потому что там умирали люди, потому что официальные объяснения их смерти были подозрительными, и у него было предчувствие, что правда, однажды раскрытая, будет необычайно тревожной. С годами он научился доверять своим догадкам; это доверие сохранило ему жизнь.


Он припарковал арендованный «Форд» перед сувенирным магазином.


На западе, в дальнем конце серо-серого моря, анемичное солнце садилось сквозь небо, которое медленно становилось мутно-красным. Змеиные завитки тумана начали подниматься над неспокойной водой.


3


В кладовой рядом с кухней, сидя на полу, прислонившись спиной к полке с консервированными продуктами, Крисси Фостер посмотрела на свои часы. В резком свете единственной голой лампочки в потолочной розетке она увидела, что почти девять часов заперта в этой маленькой камере без окон. Она получила наручные часы на свой одиннадцатый день рождения, более четырех месяцев назад, и она была взволнована, потому что это были не детские часы с мультяшными персонажами на циферблате; он был изящным, женственным, позолоченным, с римскими цифрами вместо цифр, настоящий Timex, как носила ее мать. Изучая его, Крисси охватила грусть. Часы олицетворяли собой потерянное навсегда время счастья и семейного единения.


Кроме того, что ей было грустно, одиноко и немного беспокойно от многочасового заточения, она была напугана. Конечно, она не была так напугана, как в то утро, когда отец пронес ее через дом и бросил в кладовую. Затем, пиная и крича, она была в ужасе от увиденного. Из-за того, кем стали ее родители. Но этот раскаленный добела ужас нельзя было удержать; постепенно он перешел в низкую лихорадку страха, из-за которой она почувствовала одновременно покраснение и озноб, тошноту, головную боль, почти как если бы она была на ранней стадии гриппа.


Ей было интересно, что они собираются с ней сделать, когда наконец выпустят ее из кладовой. Что ж, нет, она не беспокоилась о том, что они собираются сделать, потому что она была почти уверена, что уже знает ответ на тот вопрос. Они собирались превратить ее в одну из них. На самом деле ее интересовало, как произойдут изменения - и кем именно она станет. Она знала, что ее мать и отец больше не были обычными людьми, что они были кем-то другим, но у нее не было слов, чтобы описать, кем они стали.


Ее страх усиливался тем фактом, что ей не хватало слов, чтобы объяснить себе, что происходило в ее собственном доме, поскольку она всегда любила слова и верила в их силу. Ей нравилось читать все, что угодно, стихи, рассказы, романы, ежедневные газеты, журналы, задницы коробок с хлопьями, если ничего другого не было под рукой. Она училась в шестом классе школы, но ее учитель, г-жа Токава, сказала, что она читала в десятом классе. Когда она не читала, она часто писала собственные рассказы. За последний год она решила, что вырастет и станет писать романы, подобные романам мистера Поля Зинделя или безупречно глупого мистера Дэниела Пинкуотера, или, что лучше всего, мисс Андре Нортон.


Но теперь слов не хватило; ее жизнь будет сильно отличаться от того, что она себе представляла. Она была напугана не только потерей комфортного книжного будущего, которое она предвидела, но и изменениями, которые произошли в ее родителях. За восемь месяцев до своего двенадцатого дня рождения Крисси остро осознала неопределенность жизни, мрачное знание, к которому она была плохо подготовлена.


Не то чтобы она уже сдалась. Она намеревалась драться. Она не собиралась позволять им изменять ее без сопротивления. Вскоре после того, как ее бросили в кладовую, когда ее слезы высохли, она осмотрела содержимое полок в поисках оружия. В кладовой хранились в основном консервированные, бутилированные и упакованные продукты, но также были прачечная, предметы первой помощи и разнорабочие. Она нашла идеальный вариант - небольшой аэрозольный баллончик с WD-40, смазкой на масляной основе. Это была треть размера обычного аэрозольного баллончика, который легко спрятать. Если бы она могла удивить их, брызнуть им в глаза и временно ослепить их, она могла бы вырваться на свободу.


Как будто читая заголовок газеты, она сказала: «Гениальная молодая девушка спасает себя с помощью обычной бытовой смазки».


Она держала WD-40 обеими руками, наслаждаясь этим.


Время от времени всплывало яркое и тревожное воспоминание: лицо ее отца, каким оно было, когда он бросил ее в кладовку - красное и опухшее от гнева, его глаза были в темных кругах, ноздри раздувались, губы раздвинуты от зубов в диком рычании. , каждая черта искажена яростью. «Я вернусь за тобой», - сказал он, брызгая слюной, когда говорил. "Я вернусь."


Он захлопнул дверь и запер ее кухонным стулом с прямой спинкой, который вклинил под ручку. Позже, когда в доме воцарилась тишина и ее родители, казалось, ушли, Крисси попыталась открыть дверь, толкая ее изо всех сил, но наклонный стул оказался неподвижной баррикадой.


Я вернусь за тобой. Я вернусь.


Его искривленное лицо и налитые кровью глаза напомнили ей описание мистером Робертом Луи Стивенсоном убийственного Хайда в рассказе доктора Джекилла, который она прочитала несколько месяцев назад. В ее отце было безумие; он был не тем человеком, которым когда-то был.


Еще более тревожным было воспоминание о том, что она видела в холле наверху, когда она вернулась домой после пропуска школьного автобуса и удивила своих родителей. Нет. Они больше не были ее родителями. Они были… чем-то другим.


Она вздрогнула.


Она сжимала банку WD-40.


Внезапно, впервые за несколько часов, она услышала шум на кухне. Открылась задняя дверь дома. Шаги. По крайней мере, два, может, три или четыре человека.


«Она там», - сказал ее отец.


Сердце Крисси заикалось, а затем обрело новое, более быстрое сердцебиение.


«Это будет не скоро», - сказал другой мужчина. Крисси не узнала его низкий, слегка скрипучий голос.


«Понимаете, с ребенком сложнее. Шаддак еще не уверен, что мы готовы к детям. Это рискованно. Она должна быть обращена, Такер. Это была мать Крисси, Шэрон, хотя она не походила на нее. Это был ее голос, конечно, но без его обычной мягкости, без естественности, музыкальности, которая делала его таким идеальным голосом для чтения сказок.


«Конечно, да, с ней нужно покончить», - сказал незнакомец, которого, очевидно, звали Такер.


"Я знаю это. Шаддак тоже это знает. Он послал меня сюда, не так ли? Я просто говорю, что это может занять больше времени, чем обычно. Нам нужно место, где мы можем удерживать ее и присматривать за ней во время обращения ».


"Прямо здесь. В ее спальне наверху.


Конверсия?


Дрожа, Крисси поднялась на ноги и встала лицом к двери.


Наклонное кресло с царапиной и лязгом вытащили из-под ручки.


Она держала баллончик в правой руке сбоку и наполовину позади нее, положив указательный палец на сопло.


Дверь открылась, и на нее заглянул отец.


Алекс Фостер. Крисси пыталась думать о нем как об Алексе Фостере, а не как о своем отце, а просто как о Алексе Фостере, но было трудно отрицать, что в некотором смысле он все еще был ее отцом. Кроме того, «Алекс Фостер» был не более точен, чем «отец», потому что он был совершенно новым человеком.


Его лицо больше не искажалось гневом. Он больше походил на самого себя густыми светлыми волосами; широкое приятное лицо со смелыми чертами; немного веснушек на его щеках и носу. Тем не менее она видела ужасную разницу в его глазах. Казалось, его переполняла странная настойчивость, острое напряжение. Голодный. Да, именно так: папа казался голодным… поглощенным голодом, обезумевшим от голода, голодным … но чего-то другого, кроме еды. Она не понимала его голода, но чувствовала его, острую потребность, которая вызывала постоянное напряжение в его мускулах, потребность в такой огромной силе, такой горячей, что волны ее, казалось, поднимались от него, как пар от кипящей воды.


Он сказал: «Выйди оттуда, Кристина».


Крисси позволила плечам опуститься, моргнула, словно сдерживая слезы, преувеличила дрожь, пробившуюся по ней, и попыталась выглядеть маленькой, испуганной, побежденной. Неохотно она двинулась вперед.


«Давай, давай», - нетерпеливо сказал он, показывая ей выйти из кладовой.


Крисси шагнула в дверной проем и увидела свою мать, которая была рядом и немного позади Алекса. Шэрон была хорошенькой - каштановые волосы, зеленые глаза - но в ней больше не было мягкости или материнства. Она была суровой, изменившейся и полной той же едва сдерживаемой нервной энергии, которая наполняла ее мужа.


У кухонного стола стоял незнакомец в джинсах и клетчатой охотничьей куртке. Очевидно, это был тот Такер, с которым говорила ее мать: высокий, худощавый, со всеми острыми краями и углами. Его коротко стриженные черные волосы встали дыбом. Его темные глаза находились под глубоким костлявым лбом; его острый нос был похож на каменный клин, вбитый в центр его лица; его рот представлял собой тонкий разрез, а челюсти были такими же выдающимися, как у хищника, который охотился на мелких животных и ломал их пополам одним укусом. Он держал в руках черную кожаную сумку врача.


Ее отец потянулся к Крисси, когда она выходила из кладовой, и она взбила банку WD-40, брызнув ему в глаза с расстояния менее двух футов. Несмотря на то, что ее отец взвыл от боли и удивления, Крисси повернулась и брызнула в лицо и своей матери. Полуслепые, они нащупали ее, но она выскользнула от них и бросилась через кухню.


Такер был поражен, но сумел схватить ее за руку.


Она повернулась к нему и пнула его ногой в промежность.


Он не отпускал ее, но силы ушли из его больших рук. Она оторвалась от него и бросилась в коридор нижнего этажа.


4


С востока над Мунлайт-Коув спустились сумерки, словно это был туман не из воды, а из дымчато-пурпурного света. Когда Сэм Букер вышел из машины, в воздухе было прохладно; он был рад, что на нем был шерстяной свитер под вельветовым пиджаком. Когда фотоэлемент включил все фонари одновременно, он прогуливался по Оушен-авеню, заглядывал в витрины магазинов и прочувствовал город.


Он знал, что Мунлайт Коув процветает, что безработицы практически не существует - благодаря New Wave Microtechnology, штаб-квартира которой располагалась там десять лет назад, - но он видел признаки неустойчивой экономики. «Прекрасные подарки Тейлора» и «Ювелирные изделия Сенгера» покинули свои магазины; сквозь их пыльные стеклянные окна он видел голые полки, пустые витрины и глубокие неподвижные тени. В модном магазине модной одежды New Attitude распродажа прекращалась, и, судя по нехватке покупателей, их товары продавались вяло, даже на 50–70% ниже первоначальных цен.


К тому времени, как он прошел два квартала на запад, до пляжной части города, пересек улицу и вернулся через три квартала по другой стороне Оушен-авеню в таверну «Найтс-Бридж», сумерки быстро отступали. С моря надвигался перламутровый туман, и сам воздух казался переливающимся, тонко переливающимся; Сливовая дымка покрывала все, кроме тех мест, где от фонарей падали ливни смягченного туманом желтого света, а над всем этим спускалась густая тьма.


В трех кварталах от нас была видна единственная движущаяся машина, и в данный момент Сэм был единственным пешеходом. Одиночество в сочетании с странным светом умирающего дня давало ему ощущение, что это был город-призрак, населенный только мертвыми. По мере того, как постепенно сгущающийся туман просачивался вверх по холму от Тихого океана-19, он создавал иллюзию, что все окружающие магазины пусты, что они не предлагают никаких товаров, кроме паутины, тишины и пыли.


«Ты суровый ублюдок», - сказал он себе. Слишком мрачно наполовину.


Опыт сделал его пессимистом. Травматический ход его жизни до настоящего времени не позволил ему улыбнуться оптимистично.


Вокруг его ног скользили завитки тумана. На дальнем краю темнеющего моря бледное солнце наполовину погасло. Сэм вздрогнул и пошел в таверну, чтобы выпить.


Из трех других клиентов ни один не был в заметно приподнятом настроении. В одной из черных виниловых будок слева, мужчина и женщина среднего возраста наклонились друг к другу и тихо разговаривали. Седовласый парень в баре сгорбился над своим стаканом разливного пива, держа его обеими руками, нахмурившись, как будто он только что увидел, как в пиве плавает жук.


В соответствии со своим названием Knight's Bridge источал эрзац-британскую атмосферу. Другой герб, каждый, несомненно, скопированный из официального геральдического справочника, был вырезан из дерева, расписан вручную и вставлен на спинку каждого барного стула. В углу стоял доспех. На стенах висели сцены охоты на лис.


Сэм соскользнул на табурет восемь ниже от седого человека. Бармен поспешил к нему, вытирая чистой хлопчатобумажной тряпкой уже безупречный, отполированный до блеска дубовый стол.


«Да, сэр, что это будет?» Он был круглым человеком во всех отношениях - маленьким круглым животиком; мясистые предплечья с густой соломой черных волос; пухлое лицо; рот слишком мал, чтобы гармонировать с другими его чертами; драчливый нос, заканчивающийся круглым клубком; глаза достаточно круглые, чтобы вечно удивляться.


«У вас есть Гиннесс?» - спросил Сэм.


« Я бы сказал, что это основа настоящего паба. Если бы у нас не было пива Guinness ... ну, с таким же успехом мы могли бы превратиться в чайную ».


Его голос был сладкозвучным; каждое его слово звучало так же гладко и округло, как он выглядел. Казалось, он необычайно стремился доставить удовольствие.


«Вы хотите, чтобы он был холодным или слегка охлажденным? Я придерживаюсь обоих подходов ".


«Очень немного холодно».


"Хороший человек!" Когда он вернулся с Гиннессом и стаканом, бармен сказал: «Зовут Берт Пекхэм. Я владею косяком ».


Сэм сказал: «Сэм Букер. Хорошее место, Берт.


"Спасибо. Может быть, вы могли бы распространить информацию. Я стараюсь, чтобы он был уютным и хорошо укомплектованным, и раньше у нас было довольно много людей, но в последнее время кажется, что большая часть города либо присоединилась к движению за трезвость, либо начала варить собственное пиво в своих подвалах, одно или другое ».


«Ну, сегодня вечер понедельника».


«В последние пару месяцев не было ничего необычного в том, чтобы оставаться полупустым даже в субботу вечером, чего никогда не случалось».


Круглое лицо Берта Пекхэма покрылось ямочками от беспокойства. Он медленно полировал стойку, пока говорил.


«Что это такое - я думаю, может быть, этот удар по здоровью калифорнийцев так долго, наконец, зашел слишком далеко. Все они сидят дома, занимаются аэробикой перед видеомагнитофоном, едят зародыши пшеницы и яичные белки или что, черт возьми, они едят, пьют только воду в бутылках, фруктовый сок и молоко синицы. Слушайте, а напиток или два в день, хорошо для вас «.


Сэм выпил немного Гиннесса, удовлетворенно вздохнул и сказал: «На вкус это точно так, как будто оно должно быть вам полезно».


"Это. Улучшает кровообращение. Поддерживает форму кишечника. Служители должны рекламировать его достоинства каждое воскресенье, а не проповедовать против него. Все в умеренных количествах, включая пару варок в день ». Возможно, понимая, что он немного одержимо полирует планку, он повесил тряпку на крючок и встал, скрестив руки на груди. «Ты только что проходил, Сэм?»


«На самом деле, - солгал Сэм, - я отправляюсь в долгое путешествие по побережью от Лос-Анджелеса до линии Орегона, слоняюсь по дороге в поисках тихого места, чтобы наполовину уединиться».


"Выходить на пенсию? Ты шутишь?"


« Пол -retire. Но тебе всего, сорок, сорок один?


"Сорок два."


«Ты что? Грабитель банка?»


«Биржевой маклер. Сделал несколько хороших инвестиций за эти годы. Теперь я думаю, что могу выйти из «крысиных бегов» и достаточно хорошо справиться, просто управляя своим собственным портфелем. Я хочу поселиться там, где тихо, без смога, без криминала. У меня было это с Лос-Анджелесом »


«Люди действительно делают деньги на акциях?» - спросил Пекхэм. «Я думал, что это была такая же хорошая инвестиция, как стол для игры в кости в Рино. Разве все не были уничтожены, когда рынок пару лет назад взорвался? »


«Для маленького парня это настоящая игра, но у тебя все получится, если ты брокер и если тебя не захватит эйфория бычьего рынка. Ни один рынок не растет вечно или вечно падает; просто нужно угадать, когда начинать плыть против течения ».


«Ухожу на пенсию в сорок два года», - удивился Пекхэм. «И когда я начал заниматься барным бизнесом, я думал, что настроен на всю жизнь. Сказал жене: в хорошие времена люди пьют, чтобы праздновать, в плохие - чтобы забыть, так что нет лучшего бизнеса, чем таверна. Теперь смотри." Он указал на почти пустую комнату широким жестом правой руки. «Лучше бы я продавал презервативы в монастыре».


«Дай мне еще пива Гиннесс?» - спросил Сэм.


«Эй, может, это место еще перевернется!»


Когда Пекхэм вернулся со второй бутылкой портера, Сэм сказал: «Мунлайт-Коув может быть тем, что я искал. Думаю, я останусь на несколько дней, почувствую это. Вы можете порекомендовать мотель? "


«Остался только один. Никогда не был туристическим городом. Думаю, здесь никто не хотел этого. До этого лета у нас было четыре мотеля. Сейчас трое вышли из бизнеса. Я не знаю ... даже такой красивый, может, этот городок умирает. Насколько я понимаю, мы не теряем население, но… черт возьми, мы что- то теряем ». Он снова схватил тряпку и начал полировать дуб.


- В любом случае, попробуйте Cove Lodge на Cypress Lane. Это последний перекресток Оушен-авеню; он проходит вдоль обрыва, так что у вас наверняка будет номер с видом на океан. Чистое, тихое место ».


5


В конце коридора на первом этаже Крисси Фостер распахнула входную дверь. Она помчалась через широкое крыльцо и спустилась по ступеням, споткнулась, восстановила равновесие, повернула направо и побежала через двор, мимо синей «хонды», которая, очевидно, принадлежала Такеру, и направилась к конюшням. Резкий шлепок ее теннисных туфель, казалось, грохотал, как пушечный огонь, сквозь быстро исчезающие сумерки. Ей хотелось бежать бесшумно - и быстрее. Даже если ее родители и Такер не дойдут до крыльца, пока ее не поглотит тень, они все равно смогут услышать, куда она идет.


Большая часть неба была выжженной черной, хотя западный горизонт отмечен глубоким красным сиянием, как если бы весь свет октябрьского дня свелся к той интенсивной алой сущности, которая осела на дне небесного котла. . Тонкий туман окутал близлежащее море, и Крисси надеялась, что он быстро сгустится, станет густым, как пудинг, потому что ей понадобится дополнительное укрытие.


Она добралась до первой из двух длинных конюшен и откатила большую дверь. Знакомый и неплохой аромат - соломы, сена, кормового зерна, конины, мази, шорно-седельной кожи и сухого навоза - окутывал ее.


Она щелкнула выключателем ночника, и три маломощные лампочки зажглись, достаточно ярко, чтобы тускло осветить здание, не беспокоя жителей. Десять просторных стойл стояли по бокам от засыпанного грунтовым полом главного прохода, и любопытные лошади смотрели на нее поверх нескольких половинных дверей. Некоторые из них принадлежали родителям Крисси, но большинство из них сели для людей, которые жили в Мунлайт-Коув и вокруг нее. Лошади сопли и фыркали, а одна тихонько заржала, когда Крисси пробежала мимо них к последнему ложе слева, где жила серая кобыла по имени Годива.


Доступ к стойлам он также мог получить снаружи здания, хотя в это прохладное время года внешние двери в голландском стиле держались запертыми сверху и снизу, чтобы предотвратить выход тепла из сарая. Годива была нежной кобылой и особенно дружелюбна с Крисси, но боялась приближаться к ней в темноте; она могла бы встать или броситься на спину, если бы ее удивила, как в этот час открылась внешняя дверь кабинки. Поскольку Крисси не могла позволить себе терять даже несколько секунд, чтобы успокоить своего скакуна, ей пришлось добраться до кобылы изнутри конюшни.


Годива был готов к ней. Кобыла покачала головой, взмахнув густой и блестящей белой гривой, в честь которой она была названа, и выпустила воздух через ноздри в знак приветствия.


Оглянувшись в сторону входа в конюшню, ожидая увидеть Такера и ее родителей в любой момент, Крисси открыла половину двери. Годива вышел в проход между рядами киосков.


«Будь леди, Годива. О, пожалуйста, будь милым для меня ».


Она не могла найти время, чтобы оседлать кобылу или поскользнуться между зубами. Прижав руку к боку Годивы, она провела своего коня мимо гвоздика и кормового сарая, которые занимали последнюю четверть сарая, напугав мышь, которая поспешила пересечь ее путь в темный угол. Она откатила дверь в том конце, и в нее ворвался прохладный воздух.


Крисси была слишком мала, чтобы взобраться на Годиву без стремени, которое могло бы помочь ей поднять ногу.


В углу у галтовки стояла кузнечная табуретка. Прижав руку к Годиве, чтобы успокоить ее, Крисси зацепила табурет одной ногой и притянула ее к лошади.


Позади нее, с другого конца сарая, Такер крикнул: «Вот она! Конюшня! » Он побежал к ней.


Табурет не давал ей большого роста и не заменял стремени.


Она могла слышать стучащие шаги Такера, все ближе, ближе, но не смотрела на него.


Он кричал: «Я поймал ее!»


Крисси схватила великолепную белую гриву Годивы, бросилась на большую лошадь и вскочила, высоко замахивая ногой, отчаянно царапая кобылу бок, сильно натягивая гриву. должно быть, это причинило вред Годиве, но старая девочка была стойкой. Она не вставала и не ржала от боли, как будто какой-то конский инстинкт подсказывал ей, что жизнь этой маленькой девочки зависит от невозмутимости. Затем Крисси оказалась на спине Годивы, опасно наклонившись, но на борту, крепко держась за колени, с одной рукой, полной гривы, и хлопнула лошадь по бокам.


"Идти!"


Такер подошел к ней, когда она выкрикнула это единственное слово, схватил ее за ногу, защелкнул ее джинсы. Его глубоко посаженные глаза были дикими от гнева; его ноздри раздулись, а тонкие губы оторвались от зубов. Она пнула его под подбородок, и он потерял хватку.


Одновременно Годива прыгнул вперед через открытую дверь в ночь.


"У нее есть лошадь!" - крикнул Такер.


«Она на лошади!»


Пятнисто-серый мчался прямо к лугам, ведущим к морю в паре сотен ярдов от них, где последний мутно-красный свет заката рисовал тусклые пятнистые узоры на черной воде. Но Крисси не хотела спускаться к берегу, потому что не знала, насколько высок прилив. В некоторых местах на побережье пляж не был широким даже во время отлива; если бы сейчас был прилив, глубокая вода в некоторых местах встретила бы скалы и обрывы, что сделало бы проход невозможным. Она не могла рискнуть зайти в тупик, преследуя своих родителей и Такера.


Даже без седла и на полном скаку Крисси сумела занять более удобное положение верхом на кобыле, и как только она перестала наклоняться в сторону, как каскадер, она погрузила обе руки в гущу. белая грива, сжимал пригоршни этих грубых волос и пытался использовать их вместо поводьев. Она призвала Годиву повернуть налево, подальше от моря, подальше от дома, обратно вдоль конюшен и по направлению к подъездной дорожке длиной в полмили, ведущей к дороге округа, где они с большей вероятностью найдут помощь.


Вместо того чтобы восстать против этого грубого метода руководства, пациентка Годива немедленно отреагировала, повернувшись влево так красиво, как будто она укусила зубы и почувствовала натиск поводья. Грохот ее копыт эхом отражался от стен сарая, когда они проносились мимо этого строения.


«Ты отличная старушка!» Крисси крикнула лошади. "Я люблю тебя, девочка."


Они благополучно миновали восточный конец конюшни, куда она впервые вошла, чтобы забрать кобылу, и заметила Такера, выходящего из двери. Он был явно удивлен, увидев, что она направляется туда, а не к океану. Он бросился к ней, и он был поразительно быстр, но он не был ровней Годиве. Они подошли к подъездной дорожке, и Крисси держала Годиву на мягком краю, параллельно этой дороге с твердым покрытием. Она наклонилась вперед, как можно сильнее прижавшись к лошади, боясь упасть, и каждый сильный стук копыт резал ее кости. Ее голова была повернута в сторону, поэтому она увидела дом слева, окна залиты светом, но не гостеприимны. Это больше не был ее дом; это был ад между четырьмя стенами, поэтому свет в окнах казался ей демоническим пламенем в комнатах Аида.


Внезапно она увидела, что что-то мчится по лужайке перед подъездом к ней. Он был низким и быстрым, размером с человека, но бежал на четвереньках - или почти так - на прыжках, ярдах в двадцати и приближался. Она увидела другую, столь же причудливую фигуру, почти размером с первую, бежавшую за ней. Хотя оба существа были освещены домашним светом, Крисси могла различить лишь их очертания, но знала, что они из себя представляли. Нет, правильно, что Она знала, кто они, вероятно, были, но она все еще не знала, что это такое , хотя она видела их сегодня утром в холле наверху; она знала, какими были такие люди, как она, но не знала, какими они были сейчас.


«Ступай, Годива, давай!»


Даже без взмаха поводья, сигнализирующего о необходимости большей скорости, кобыла увеличила длину своего шага, как будто она разделяла психическую связь с Крисси.


Затем они миновали дом, несясь по травянистым полям, параллельно подъездной дорожке из щебня, со свистом направившись к окружной дороге менее чем в полумиле к востоку. Проворная кобыла проработала свои огромные мускулы бедра, а ее мощный шаг был настолько убаюкивающе ритмичным и бодрым, что Крисси вскоре почти не осознавала, что такое покачивание-тряска во время езды; казалось, будто они летят по земле, почти летят.


Она оглянулась через плечо и не увидела двух скакающих фигур, хотя они, без сомнения, все еще преследовали ее через многослойные тени. Из-за того, что мутно-красный свет на западном горизонте переходил в темно-фиолетовый, огни в доме быстро тускнели, а полумесяц начинал выдвигать одну яркую серебряную точку над линией холмов на востоке, видимость была плохой.


Хотя она не могла видеть тех преследователей, которые шли пешком, она без труда разглядела фары синей «хонды» Такера. Перед домом, теперь в паре сотен ярдов позади нее, Такер развернул машину на подъездной дорожке и присоединился к погоне.


Крисси была вполне уверена, что Годива сможет обогнать любого человека или животное, кроме лучшей лошади, но она знала, что кобыла не ровня машине. Такер поймает их за секунды. Лицо этого человека было ясным в ее памяти: костлявый лоб, острый нос, глубоко посаженные глаза, похожие на пару твердых черных шариков. В нем была та аура неестественной жизненной силы, которую Крисси иногда видела в своих родителях - изобилие нервной энергии в сочетании со странным выражением голода. Она знала, что он сделает все, чтобы остановить ее, что он может даже попытаться протаранить Годиву с помощью «Хонды».


Конечно, он не мог использовать машину, чтобы следовать за Годивой по суше. Крисси неохотно воспользовалась коленями и гривой в правой руке, чтобы повернуть кобылу от подъездной дорожки и дороги графства, где они, скорее всего, быстро дойдут до помощи. Годива ответил без колебаний, и они направились к лесу, который лежал на дальней стороне луга, в пятистах ярдах к югу.


Крисси могла видеть лес только как черную щетинистую массу, расплывчато вырисовывающуюся на фоне чуть менее темного неба. Детали местности, которую она должна была пересечь, казались ей больше в памяти, чем в реальности. Она молилась, чтобы ночное зрение лошади было острее, чем у нее.


«Это моя девочка, давай, давай, старая добрая девочка, давай!» - ободряюще крикнула она кобыле.


Они создали свой собственный ветер в свежем, неподвижном воздухе. Крисси чувствовала горячее дыхание Годивы, струящееся мимо нее кристаллизованными перьями, и ее собственное дыхание дымилось из ее открытого рта. Ее сердце бешено колотилось в такт неистовым топотам копыт, и она чувствовала себя почти так, как если бы они с Годивой были не всадником и лошадью, а одним существом, разделяющим одно и то же сердце, кровь и дыхание.


Несмотря на то, что она спасалась бегством, она была так приятно взволнована, как и напугана, и это осознание поразило ее. Столкновение со смертью или, в данном случае, с чем-то, возможно, похуже смерти, было особенно волнующим, мрачно привлекательным до такой степени и до такой степени, что она никогда не могла себе представить. Она боялась неожиданного возбуждения почти так же, как и людей, которые гнались за ней.


Она крепко цеплялась за пятнисто-серый, иногда подпрыгивая на голой спине лошади, поднимаясь опасно высоко, но держась крепко, сгибая и сокращая свои собственные мускулы в соответствии с мышцами лошади. С каждым шагом Крисси становилась все более уверенной в том, что им удастся сбежать. У кобылы было сердце и выносливость. Когда они пересекли три четверти поля и навис над лесом, Крисси решила снова повернуть на восток, когда они достигли деревьев, не прямо к дороге графства, а в этом общем направлении, и Годива упал.


Кобыла попала в какое-то углубление - нору суслика, вход в логово кролика, возможно, естественную дренажную канаву - споткнулась и потеряла равновесие. Она попыталась прийти в себя, но потерпела неудачу и упала, блея от ужаса.


Крисси боялась, что ее скакун обрушится на нее, что она раздавится или, по крайней мере, сломает ногу. Но не было ни стремен, чтобы заманивать ее ноги, ни рога на седле, чтобы зацепить ее одежду, и, поскольку она инстинктивно отпустила пятнисто-серую гриву, ее тут же выбросило на свободу, прямо над головой лошади и высоко в воздух. Хотя земля была мягкой и покрыта густой зарослей дикой травы, она встретила его онемением, вытеснив воздух из легких и стукнувшись зубами так сильно, что ей бы откусили язык, если бы он оказался между ними. . Но она была в трех ярдах от лошади и в этом отношении была в безопасности.


Годива поднялся первым, вскочив через мгновение после падения. С широко раскрытыми от страха глазами она промчалась мимо Крисси, отдавая предпочтение своей правой передней ноге, которая, очевидно, была только вывихнута; если бы он был сломан, лошадь не встала бы.


Крисси позвала кобылу, боясь, что лошадь уйдет. Но ее дыхание было прерывистым, а имя шепотом исходило от нее: «Годива!»


Лошадь продолжала идти на запад, обратно к морю и конюшням.


К тому времени, как Крисси встала на четвереньки, она поняла, что хромая лошадь ей ни к чему, поэтому она не предпринимала дальнейших попыток отозвать кобылу. Она задыхалась, и у нее слегка кружилась голова, но она знала, что ей нужно двигаться, потому что ее, несомненно, все еще преследовали. Она могла видеть «хонду» с включенными фарами, припаркованную вдоль переулка более чем в трехстах ярдах к северу. Из-за того, что за горизонт просачивалось кровавое сияние заката, луг был черным. Она не могла определить, были ли там низкие, быстро движущиеся фигуры, хотя знала, что они должны приближаться, и что она наверняка попадет им в руки через минуту или две.


Она поднялась на ноги, повернула на юг, в сторону леса, пошатнулась на десять или пятнадцать ярдов, пока ее ноги не оправились от шока от падения, и, наконец, побежала.


6


Спустя годы Сэм Букер обнаружил, что побережье Калифорнии украшают очаровательные гостиницы с каменной кладкой высшего качества, обветренным деревом, потолками в бухтах, скошенным стеклом и пышными садами с дорожками из использованного кирпича. Несмотря на удобные образы, вызванные его названием, и необычайно живописное окружение, которым он наслаждался, Cove Lodge не был одной из тех жемчужин Калифорнии. Это была обычная оштукатуренная двухэтажная прямоугольная коробка на сорок комнат с тусклой кофейней в одном конце и без бассейна. Удобства были ограничены автоматами со льдом и газировкой на обоих этажах. Вывеска над офисом мотеля не была ни яркой, ни художественной, как какой-то современный неоновый свет, а просто маленькой и простой - и дешевой.


Клерк за вечерней регистрацией предоставил ему комнату на втором этаже с видом на океан, хотя расположение не имело для Сэма значения. Однако, судя по нехватке машин на стоянке, комнат с видом не было недостатка. На каждом уровне мотеля было двадцать номеров в банках по десять, обслуживаемых внутренним холлом, устланным оранжевым нейлоновым ковром с коротким ворсом, который обжигал ему глаза. Комнаты на востоке выходили на Сайпресс-лейн; те, что на западе, выходили на Тихий океан. Его апартаменты находились в северо-западном углу: кровать размера «queen-size» с провисшим матрасом и потертым сине-зеленым покрывалом, покрытые сигаретными шрамами прикроватные тумбочки, телевизор, прикрученный к подставке, стол, два стула с прямыми спинками, испещренное сигаретами бюро, телефон. , ванная и одно большое окно, обрамляющее покрытое ночным одеялом море.


Когда разочарованные продавцы, потерявшие удачу и балансирующие на грани экономического разорения, покончили жизнь самоубийством в дороге, они сделали это в таких комнатах.


Он распаковал два своих чемодана, положив одежду в шкаф и ящики комода. Затем он сел на край кровати и уставился на телефон на тумбочке.


Ему следовало бы позвонить Скотту, своему сыну, который был дома в Лос-Анджелесе, но он не мог сделать это с этого телефона. Позже, если местная полиция заинтересуется им, они посетят Коув Лодж, изучат его подопечных, выяснят набранные им номера и попытаются составить его настоящую личность из личностей тех, с кем он разговаривал. Чтобы обеспечить себе прикрытие, он должен использовать телефон в своей комнате только для того, чтобы позвонить по своему контактному номеру в офисе бюро в Лос-Анджелесе, по защищенной линии, на которую ответят: «Birchfield Securities, могу я вам помочь?» Более того, в записях телефонной компании говорится, что она была зарегистрирована на Birchfield, несуществующую фирму, в которой Сэм якобы был биржевым маклером; в конечном итоге это не могло быть прослежено до ФБР. Ему пока не о чем было сообщить, поэтому трубку он не снимал. Когда он уходил обедать, он мог позвонить Скотту из телефона-автомата.


Он не хотел разговаривать с мальчиком. Это был бы чисто служебный звонок. Сэм этого боялся. Разговор с сыном перестал приносить удовольствие, по крайней мере, три года назад, когда Скотту было тринадцать, и к тому времени он уже год оставался без матери. Сэму было интересно, если бы Карен была жива, мальчик так быстро или полностью испортился бы. Этот путь мысли, конечно, привел его к размышлениям о своей собственной роли в упадке Скотта. Стал бы мальчик плохим, независимо от качества родительского руководства, которое он получал; было ли его падение неизбежным, слабость в нем или в его звездах? Или происхождение Скотта было прямым результатом того, что его отец не смог найти способ направить его на лучший, более светлый путь?


Если он и дальше будет думать об этом, он потянет за собой Вилли Ломана прямо здесь, в Коув Лодж, хотя он и не был продавцом.


Стаут Гиннеса.


Хорошая мексиканская кухня.


Голди Хоун.


Страх смерти.


Список причин для жизни был чертовски коротким и слишком жалким, чтобы его рассматривать, но, возможно, этого было достаточно.


После того, как он воспользовался ванной, он вымыл руки и лицо в холодной воде. Он все еще чувствовал себя усталым, ничуть не отдохнувшим.


Он снял вельветовую куртку и надел тонкую, гибкую кожаную наплечную кобуру, которую достал из чемодана. Он также взял с собой Smith & Wesson .38 Chief's Special, который теперь заряжал. Он сунул его в кобуру и снова натянул куртку. Его пальто было скроено так, чтобы скрывать оружие; на нем не было выпуклости, а кобура так сильно прилегала к его боку, что ружье было трудно увидеть, даже если он оставил куртку расстегнутой.


Для тайных заданий тело и лицо Сэма были так же хорошо скроены, как и его куртки. Ему было пять одиннадцать, ни высокого, ни низкого роста. Он весил сто семьдесят фунтов, в основном это были кости и мышцы, немного жира, но все же он не был тяжелоатлетом с толстой шеей и в такой прекрасной форме, чтобы привлекать внимание. В его лице не было ничего особенного, ни уродливого, ни красивого, ни слишком широкого, ни слишком узкого, не отмеченного ни необычно резкими, ни резкими чертами, безупречного и без шрамов. Его песочно-каштановые волосы были подстрижены до вневременной умеренной длины и стиля, который был бы непримечательным в эпоху стрижек или в эпоху прядей до плеч.


Из всех аспектов его внешности по-настоящему привлекали внимание только его глаза. Они были серо-голубыми с более тёмно-синими полосами. Женщины часто говорили ему, что у него самые красивые глаза, которые они когда-либо видели. Одно время его волновало, что о нем говорят женщины.


Он пожал плечами, проверяя, правильно ли висит кобура.


Он не ожидал, что в тот вечер ему понадобится пистолет. Он не стал копошиться и привлекать к себе внимание; а поскольку он еще никого не толкнул, никто не был готов дать отпор.


Тем не менее, отныне он будет носить револьвер. Он не мог оставить его в номере мотеля или запереть в взятой напрокат машине; если кто-то проведет решительный поиск, пистолет будет найден, и его прикрытие будет взорвано. Ни один биржевой маклер среднего возраста, ищущий прибрежную гавань, где можно было бы досрочно выйти на пенсию, не пошел бы с курносым 38-м калибром этой марки и модели. Это была работа копа.


Сунув в карман ключ от номера, он пошел обедать.


7


После того, как она зарегистрировалась, Тесса Джейн Локленд долго стояла без света у большого окна в своей комнате в Cove Lodge. Она смотрела на обширный темный Тихий океан и на пляж, с которого ее сестра, Дженис, якобы отважилась на мрачную миссию самоуничтожения.


По официальной версии, Дженис ушла на берег ночью одна, в состоянии острой депрессии. Она приняла сильную передозировку валиума, проглотив капсулы несколькими глотками из банки диетической колы. Затем она сняла одежду и поплыла в далекую Японию. Потеряв сознание из-за наркотиков, она вскоре соскользнула в холодные объятия моря и утонула.


«Чушь собачья», - мягко сказала Тесса, словно обращаясь к собственному смутному отражению в прохладном стекле.


Дженис Локленд Кэпшоу была человеком обнадеживающим, неизменно оптимистичным - черта, столь обычная для членов клана Локлендов, что считалась генетической. Ни разу в жизни Дженис не сидела в углу, чувствуя себя жалкой; если бы она попробовала, через несколько секунд она бы начала смеяться над глупостью жалости к себе, встала бы и пошла в кино или на психологический терапевтический пробег. Даже когда Ричард умер, Дженис не позволила горе перерасти в депрессию, хотя очень любила его.


Так что же привело ее в такой крутой эмоциональный виток? Размышляя над историей, которой полиция хотела, чтобы она поверила, Тесса впала в сарказм. Может быть, Дженис пошла в ресторан, где ей подали плохой ужин, и она была настолько подавлена пережитым переживанием, что самоубийство было ее единственной возможной реакцией. Ага. Или, может быть, ее телевизор заморгал, и она пропустила свою любимую мыльную оперу, что повергло ее в необратимое отчаяние. Конечно. Эти сценарии были столь же правдоподобны, как и та чепуха, которую полиция и коронер Мунлайт Коув вложили в свои отчеты.


Самоубийство.


"Чушь собачья", - повторила Тесса.


Из окна своего номера в мотеле она могла видеть только узкую полосу пляжа внизу, там, где она встречается с бурлящим прибоем. Песок был тускло виден в зимнем свете только что взошедшей четверти луны, бледной лентой, изгибающейся на юго-запад и северо-запад вокруг бухты.


Тесса была охвачена желанием постоять на пляже, с которого ее сестра якобы отправилась в ту полуночную заплыву к кладбищу, на тот самый пляж, на который несколько дней спустя прилив вернул ее раздутый, измученный труп. Она отвернулась от окна и включила прикроватную лампу. Она сняла коричневую кожаную куртку с вешалки в шкафу, надела ее, перекинула сумочку через плечо и вышла из комнаты, заперев за собой дверь. Она была уверена - иррационально - что, просто выйдя на пляж и встав там, где якобы стояла Дженис, она откроет ключ к истинной истории благодаря удивительной проницательности или проблеску интуиции.


8


Когда серебряная луна взошла над темными восточными холмами, Крисси мчалась вдоль линии деревьев, ища путь в лес, пока ее не нашли странные преследователи. Она быстро прибыла к Пирамидальной Скале, названной так потому, что формация, вдвое превышавшая ее, имела три стороны и подходила к закругленной погодой точке; в молодости она фантазировала, что он был построен много веков назад географически перемещенным племенем египтян ростом в дюйм. Играя на этом лугу и в лесу в течение многих лет, она была знакома с местностью так же, как и с комнатами своего собственного дома, определенно лучше там, чем ее родители или Такер, что давало ей преимущество. Она проскользнула мимо Пирамид-Рока, во мрак под деревьями, по узкой оленьей тропе, ведущей на юг.


Она никого не слышала позади себя и не стала терять время, прищурившись, в темноту. Но она подозревала, что ее родители и Такер, будучи хищниками, будут молчаливыми преследователями, обнаруживая себя только тогда, когда они нападают.


Прибрежные леса состояли в основном из самых разнообразных сосен, хотя несколько сладких смол тоже процветали, их листья при дневном свете казались алым огнем осеннего цвета, а теперь черными, как куски погребального савана. Крисси пошла по извилистой тропе, пока земля спускалась в каньон. Более чем в половине леса деревья росли достаточно далеко друг от друга, позволяя холодному сиянию частичной луны проникать в подлесок и оставлять ледяную корку света на тропе. Падающий туман был все еще слишком тонким, чтобы отфильтровать большую часть этого тусклого сияния, но в других местах переплетающиеся ветви блокировали лунный свет.


Даже там, где лунный свет показывал путь, Крисси не осмеливалась бежать, потому что она наверняка споткнется о поверхностные корни деревьев, которые простираются по проторенной оленями тропе. Кое-где низко свисающие ветки представляли еще одну опасность для бегуна, но она поспешила.


Как будто читая книгу о своих собственных приключениях, книгу, похожую на одну из тех, которые она так любила, подумала она, юная Крисси была столь же уверена, насколько изобретательна и сообразительна, ее пугала тьма не больше, чем мысль о ней. ее чудовищные преследователи. Какая она была девушкой!


Вскоре она достигнет подножия склона, где сможет повернуть на запад к морю или на восток, к дороге графства, которая пересекала каньон. Мало кто жил в этом районе, более чем в двух милях от окраины Мунлайт-Коув; меньшее количество по-прежнему проживало у моря, поскольку участки береговой линии были защищены законом штата и были закрыты для строительства. Хотя у нее было мало шансов найти помощь в направлении Тихого океана, ее перспективы на восток не были заметно лучше, потому что дорога в графство была мало проделана и вдоль нее было построено несколько домов; кроме того, Такер мог патрулировать этот маршрут на своей «Хонде», ожидая, что она направится туда и остановит первую попавшуюся машину.


В отчаянии гадая, куда идти, она спустилась с последней сотни футов. Деревья, обрамляющие тропу, уступили место низким непроходимым зарослям колючих кустарниковых дубов, называемых чапаралем. Несколько огромных папоротников, идеально подходящих для частых прибрежных туманов, заросли тропой, и Крисси вздрогнула, пробираясь сквозь них, потому что ей казалось, что ее схватили десятки маленьких рук.


Широкий, но неглубокий ручей пробивался через дно каньона, и она остановилась у его берега, чтобы отдышаться. Большая часть русла ручья была сухой. В это время года только пара дюймов воды лениво перемещалась по центру канала, тускло мерцая в лунном свете.


Ночь была безветренной.


Беззвучный.


Обняв себя, она поняла, как холодно. В джинсах и фланелевой рубашке в синюю клетку она была достойно одета для холодного октябрьского дня, но не для холодного влажного воздуха осенней ночи.


Она замерзла, запыхалась, испугалась и не знала, каким должен быть ее следующий шаг, но больше всего она злилась на себя за эти слабости разума и тела. Замечательные приключенческие истории г-жи Андре Нортон были наполнены бесстрашными молодыми героинями, которые могли выдержать гораздо более длительные погони - и гораздо более серьезные холода и другие невзгоды - чем эта, и всегда с непоколебимым умом, способными принимать быстрые и, как правило, правильные решения.


Воодушевленная сравнением себя с девушкой из Нортона, Крисси сошла с берега ручья. Она пересекла десятифутовую глинистую почву, размытую с холмов сильными дождями прошлого сезона, и попыталась перепрыгнуть через мелкую журчащую полосу воды. Она шлепнулась на несколько дюймов от другой стороны, намочив теннисные туфли. Тем не менее она продолжила путь через суглинок, прилипший к ее мокрым ботинкам, поднялась на дальний берег и направилась не на восток и запад, а на юг, вверх по другой стене каньона к следующему рукаву леса.


Хотя теперь она выходила на новую территорию, на окраине участка леса, который годами был ее игровой площадкой, она не боялась заблудиться. Она могла отличить восток от запада по движению тонкого надвигающегося тумана и по положению луны, и по этим знакам она могла уверенно держаться курса на юг. Она считала, что через милю она придет к десятку домов и к обширным территориям New Wave Microtechnology, которые лежат между конюшнями Фостер и городком Мунлайт-Коув. Там она сможет найти помощь.


Тогда, конечно, начнутся ее настоящие проблемы. Ей нужно было убедить кого-то, что ее родители больше не ее родители, что они изменились, или были одержимы, или каким-то образом были захвачены каким-то духом или… силой. И что они хотели превратить ее в одну из них.


Да, подумала она, удачи.


Она была умной, красноречивой, ответственной, но при этом ей было всего одиннадцатилетний ребенок. Ей будет трудно заставить кого-нибудь поверить ей. У нее не было иллюзий по этому поводу. Я бы послушал, кивнул и улыбнулся, а потом они позвонили бы ее родителям, и ее родители звучали бы более правдоподобно, чем она….


«Но я должна попробовать», - сказала она себе, когда начала подниматься по наклонной южной стене каньона. Если я не буду пытаться кого-то убедить, что еще я могу сделать? Просто сдаться? Без шансов.


Позади нее, в паре сотен ярдов, с высоты далекой стены каньона, по которой она недавно спустилась, что-то завизжало. Это был не только человеческий крик, но и крик какого-либо животного. На первый пронзительный зов ответил второй и третий, и каждый крик явно принадлежал разным существам, поскольку голос каждого из них был заметно различающимся.


Крисси остановилась на крутой тропе, положив руку на глубоко растрескавшуюся сосновую кору, под навесом душистых ветвей. Она оглянулась и прислушалась, как ее преследователи одновременно завыли, и этот крик напоминал лай стаи койотов… но более странный, более пугающий. Звук был таким холодным, что пронзил ее плоть и пронзил, как игла, до мозга костей.


Их лай, вероятно, был признаком их уверенности. Они были уверены, что поймают ее, поэтому им больше не нужно было молчать.


«Что это ты?» прошептала она.


Она подозревала, что они видят в темноте не хуже кошек.


Могли ли они почувствовать ее запах, как если бы они были собаками?


Ее сердце начало почти болезненно биться в груди.


Чувствуя себя уязвимой и одинокой, она отвернулась от преследователей и карабкалась по тропе к южному краю каньона.


9


У подножия Оушен-авеню Тесса Локленд прошла через пустую автостоянку на общественный пляж. Ночной ветерок с Тихого океана только усиливался, слабый, но достаточно холодный, чтобы она была рада носить брюки, шерстяной свитер и кожаную куртку.


Она пересекла мягкий песок к морским теням, которые лежали за пределами радиуса свечения от последнего уличного фонаря, мимо высокого кипариса, растущего на пляже и столь радикально сформированного океанскими ветрами, что он напомнил ей скульптуру erte со всеми изогнутыми линиями. и расплавленная форма. На влажном песке у кромки прибоя, когда волна плескалась в нескольких дюймах от ее туфель, Тесса смотрела на запад. Частичной луны было недостаточно, чтобы осветить огромную катящуюся магистраль; все, что она могла видеть, - это ближайшие три ряда невысоких курток с поролоновым гребнем, устремляющихся к ней из пены. Она попыталась представить свою сестру, стоящую на этом безлюдном пляже, запивая тридцать или сорок капсул валиума диетической колой, затем раздеваясь догола и ныряя в холодное море. Нет, не Дженис.


С растущим убеждением, что власти в Мунлайт-Коув были некомпетентными дураками или лжецами, Тесса медленно пошла на юг по изогнутой береговой линии. В перламутровом свечении незрелой луны она изучала песок, широко расставленные кипарисы на берегу и старые скальные образования. Она не искала физических улик, которые могли бы рассказать ей, что случилось с Дженис; они были стерты ветром и приливом за последние три недели. вместо этого она надеялась, что сам пейзаж и элементы ночной тьмы, прохладного ветра и арабески бледного, но медленно сгущающегося тумана вдохновят ее на разработку теории о том, что на самом деле произошло с Дженис, и подход, который она могла бы использовать чтобы доказать эту теорию.


Она была режиссером, специализирующимся на различных индустриальных и документальных фильмах. В случае сомнений относительно смысла и цели проекта она часто обнаруживала, что погружение в конкретный географический регион может вдохновить на повествовательные и тематические подходы к созданию фильма о нем. Например, на стадии разработки нового фильма о путешествиях она часто проводила пару дней, небрежно прогуливаясь по городу вроде Сингапура, Гонконга или Рио, просто впитывая детали, что было более продуктивно, чем тысячи часов фонового чтения и мозгового штурма. , хотя, конечно, чтение и мозговой штурм тоже должны были быть частью этого.


Она прошла менее двухсот футов к югу по пляжу, когда услышала пронзительный, навязчивый крик, остановивший ее. Звук был далеким, нарастал и падал, поднимался и падал, а затем исчезал.


Охваченная этим странным зовом больше, чем свежим октябрьским воздухом, она задавалась вопросом, что она слышала. Хотя отчасти это был собачий вой, она была уверена, что это не собачий голос. Хотя он также был отмечен кошачьим нытьем и воплем, она также была уверена, что это не от кошки; Ни одна домашняя кошка не могла произвести такой объем, и, насколько ей известно, по прибрежным холмам не бродили никакие пумы, тем более в городе размером с Мунлайт-Коув или рядом с ним.


Едва она собиралась двинуться дальше, тот же жуткий крик снова прорезал ночь, и она была почти уверена, что он доносился с вершины обрыва, выходившего на пляж, дальше на юг, где огней домов с видом на море было меньше, чем вдоль. середина бухты. На этот раз вой закончился продолжительной и более гортанной нотой, которая могла быть произведена большой собакой, хотя она все еще чувствовала, что это должно было исходить от какого-то другого существа. Кто-то, живущий вдоль обрыва, должно быть, держит в клетке экзотического питомца, например, волка или какого-нибудь большого горного кота, не обитающего на северном побережье.


Это объяснение не удовлетворило ее, потому что в крике было что-то особенно знакомое, которое она не могла уловить, качество, не связанное с волком или горной кошкой. Она подождала еще одного крика, но его не последовало.


Вокруг нее сгустилась тьма. Туман сгустился, и по половине двухконечной луны скользнуло густое облако.


Она решила, что сможет лучше рассмотреть детали сцены утром, и снова повернулась к окутанным туманом уличным фонарям внизу Оушен-авеню. Она не осознавала, что идет так быстро - почти бежала, - пока не покинула берег, не пересекла парковку на пляже и не поднялась на половину первого крутого квартала Оушен-авеню, и в этот момент она осознала свой темп только потому, что она вдруг услышал ее собственное затрудненное дыхание.


10


Томас Шаддак плыл в совершенной черноте, которая не была ни теплой, ни прохладной, где он казался невесомым, где он перестал ощущать какие-либо ощущения на своей коже, где он казался без конечностей, без мускулатуры и костей, где у него, казалось, не было никакого физического вещества . Тонкая нить мысли связала его с его телесным «я», и в самых смутных уголках своего разума он все еще осознавал, что он человек - Икабодский журавль, мужчина ростом шесть футов два, сто шестьдесят пять фунтов, худой и костлявый, со слишком узким лицом, высоким лбом и карими глазами, такими светлыми, что казались почти желтыми.


Он также смутно осознавал, что был обнаженным и плавал в современной камере сенсорной депривации, которая выглядела как старомодное железное легкое, но была в четыре раза больше. Единственная маломощная лампочка не горела, и свет не проникал через корпус танка. Бассейн, в котором плавал Шаддак, был глубиной в несколько футов и представлял собой десятипроцентный раствор сульфата магния в воде для максимальной плавучести. Контролируемый компьютером, как и каждый элемент окружающей среды, температура воды колебалась от девяноста трех градусов по Фаренгейту, температуры, при которой плавающее тело меньше всего подвержено гравитации, и девяноста восьми градусов, при которой разница температур между температурой человеческого тела и окружающая жидкость была маргинальной.


Он не страдал клаустрофобией. Через минуту или две после того, как он вошел в резервуар и закрыл за собой люк, его чувство замкнутости полностью исчезло.


Лишенный сенсорных входов - ни зрения, ни звука, слабого вкуса или его отсутствия, никакой обонятельной стимуляции, никакого осязания, веса, места или времени - Шаддак позволил своему разуму освободиться от мрачных ограничений плоти и взлететь на недосягаемые ранее высоты. проникновения в суть и исследования идей сложности, которые иначе были бы недоступны для него.


Даже без помощи сенсорной депривации он был гением. Журнал Time сказал, что это так, так что это должно быть правдой. Он превратил New Wave Microtechnology из находящейся в затруднительном положении фирмы с начальным капиталом в двадцать тысяч долларов в предприятие с годовым оборотом триста миллионов, которое задумало, исследовало и разработало передовые микротехнологии.


Однако в данный момент Шаддак не предпринимал никаких усилий, чтобы сосредоточить свое внимание на текущих исследовательских проблемах. Он использовал танк исключительно в развлекательных целях, чтобы вызвать особенное видение, которое всегда приводило его в восторг и волновало.


Его видение:


За исключением той тонкой нити мысли, которая привязывала его к реальности, он полагал, что находится внутри огромной работающей машины, настолько огромной, что ее размеры можно было определить не легче, чем размеры самой Вселенной. Это был пейзаж из снов, но гораздо более фактурный и насыщенный, чем во сне. Подобно пылинке в жутко освещенных недрах этого колоссального воображаемого механизма, он пролетел мимо массивных стен и взаимосвязанных колонн вращающихся приводных валов, грохочущих приводных цепей, мириад толкающих поршневых штоков, соединенных скользящими блоками с шатунами, которые, в свою очередь, были соединены кривошипом. запястья к хорошо смазанным кривошипам, которые проверяли маховики всех размеров. Серводвигатели гудели, компрессоры гудели, распределители искрились, когда электрический ток проникал через миллионы запутанных проводов в дальние части конструкции.


Для Шаддака самым захватывающим в этом дальновидном мире было то, как стальные приводные валы, поршни из сплава, твердые резиновые прокладки и алюминиевые кожухи были соединены с органическими деталями, чтобы сформировать революционную сущность, обладающую двумя типами жизни: эффективной механической анимацией и пульсация органических тканей. Для насосов дизайнер использовал сверкающие человеческие сердца, которые без устали пульсировали в этом древнем лабдубском ритме, соединенные толстыми артериями с резиновыми трубками, вьющимися в стены; Некоторые из них перекачивали кровь в те части системы, которые требовали органической смазки, а другие перекачивали высоковязкое масло. В другие части бесконечной машины были включены десятки тысяч легочных мешочков, функционирующих как сильфоны и фильтры; сухожилия и опухолевидные наросты плоти использовались для соединения отрезков труб и резиновых шлангов с большей гибкостью и надежностью уплотнения, чем можно было бы достичь с помощью обычных неорганических соединений.


Здесь были объединены лучшие органические и машинные системы в одну совершенную структуру. Когда Томас Шаддак представлял свой путь через бесконечные проспекты этого места мечты, он был в восторге, хотя и не понимал - или не заботился - о том, какую конечную функцию выполняет все это, какой продукт или услугу оно стремится произвести. Он был взволнован этой сущностью, потому что она была явно эффективна в том, что делала, потому что ее органическая и неорганическая части были блестяще интегрированы.


Всю свою жизнь, на протяжении всех сорока одного года, который он мог вспомнить, Шаддак боролся с ограничениями человеческого существования, всей своей волей и сердцем стараясь подняться над судьбой своего вида. Он хотел быть больше, чем просто мужчиной. Он хотел обладать силой бога и формировать не только свое собственное будущее, но и будущее всего человечества. В своей личной камере сенсорной депривации, перенесенной этим видением кибернетического организма, он был ближе к этой долгожданной метаморфозе, чем он мог быть в реальном мире, и это воодушевляло его.


Для него это видение было не просто интеллектуально стимулирующим и эмоционально волнующим, но и сильно эротическим. Проплыв через эту воображаемую полуорганическую машину, наблюдая, как она пульсирует и пульсирует, он поддался оргазму, который он ощущал не только в своих гениталиях, но и во всех фибрах; на самом деле он не осознавал свою яростную эрекцию, не осознавал мощных эякуляций, вокруг которых сокращалось все его тело, поскольку он чувствовал, что удовольствие распространяется по нему, а не сосредоточено в его пенисе. Молочные нити спермы растекаются по темной лужице раствора сульфата магния.


Через несколько минут автоматический таймер камеры сенсорной депривации включил внутреннее освещение и подал мягкую тревогу. Шаддака вызвали из его сна в реальный мир Лунной бухты.


11


Глаза Крисси Фостер привыкли к темноте, и она смогла быстро найти путь даже через незнакомую территорию.


Достигнув края каньона, она прошла между парой монтеррейских кипарисов и вышла на другую тропу оленя, ведущую на юг через лес. Защищенные от ветра окружающими деревьями, эти огромные кипарисы были пышными и пышными, не сильно скрученными и не отмеченными роговыми ветвями, поскольку они стояли вдоль продуваемого ветрами берега. На мгновение она подумала о том, чтобы подняться высоко в эти заросли листвы в надежде, что ее преследователи пройдут внизу, не подозревая о ней. Но она не осмелилась рискнуть; если бы они почувствовали ее запах или предугадывали ее присутствие каким-либо другим способом, они поднимались бы, и она не могла бы отступить.


Она поспешила дальше и быстро достигла разлома между деревьями. Позади лежал луг, уходивший с востока на запад, как и большая часть окрестных земель. Поднялся ветерок, достаточно сильный, чтобы непрерывно трепать ее светлые волосы. Туман был не таким тонким, каким был, когда она покинула Конюшни Фостеров верхом, но лунный свет все еще оставался достаточно неотфильтрованным, чтобы заморозить сухую траву высотой по колено, которая колыхалась, когда дул ветер.


Когда она бежала через поле к следующей рощице, она увидела большой грузовик, украшенный огнями, как если бы это была рождественская елка, который направлялся на юг по межштатной автомагистрали, почти в миле к востоку от нее, вдоль гребня второго яруса. прибрежных холмов. Она исключила возможность обращения за помощью к кому-либо на далекой автостраде, поскольку все они были незнакомцами, направлявшимися в далекие места, поэтому даже меньше, чем местные жители, ей поверили. Кроме того, она читала газеты и смотрела телевизор, поэтому она слышала все о серийных убийцах, которые бродили по автомагистралям между штатами, и ей не составило труда представить заголовки таблоидов, подводящие итоги ее судьбы. МОЛОДАЯ ДЕВУШКА, УБИВАЯ И СЪЕДЕННАЯ БЕЗОПАСНЫМИ КАННИБАЛАМИ В ДОДЖ-ФУРГОНЕ; ПОДАЕТСЯ С СТОРОНОЙ БРОККОЛИ И ПАРСЛЕЙ ДЛЯ ГАРНИРОВКИ; КОСТИ, ИСПОЛЬЗУЕМЫЕ ДЛЯ СУПА.


Окружная дорога лежала на полмили ближе, вдоль вершин первых холмов, но движение по ней не двигалось. В любом случае она уже отказалась искать там помощи, опасаясь встретить Такера на его «Хонде».


Конечно, ей казалось, что она услышала три разных голоса среди жутких толчков тех, кто ее преследовал, что должно было означать, что Такер бросил свою машину и сейчас находится с ее родителями. Может быть, ей все-таки удастся спокойно направиться к окружному шоссе.


Она думала об этом, мчась через луг. Но прежде чем она решила изменить курс, эти ужасные крики снова послышались позади нее, все еще в лесу, но ближе, чем раньше. Два или три голоса завыли одновременно, как будто за ней по пятам шла стая лающих собак, хотя и более странных и жестоких, чем обычные собаки.


Внезапно Крисси растворилась в воздухе и обнаружила, что падает в то, что на мгновение показалось ужасной пропастью. Но это был только дренажный канал шириной восемь футов и глубиной шесть футов, который рассекал луг, и она катилась к его дну, не причинив вреда.


Гневные вопли ее преследователей становились все громче и ближе, и теперь их голоса приобрели более неистовый характер ... нотку потребности, голода.


Она вскочила на ноги и начала карабкаться по шестифутовой стене канала, когда поняла, что слева от нее, на склоне, канава оканчивается большой водопропускной трубой, уходящей в землю. Она замерла на полпути к арройо и обдумала новый вариант.


Бледная бетонная труба освещала сияющий лунный свет ровно настолько, чтобы его было видно как отражающую поверхность. Когда она увидела это, она сразу поняла, что это была главная дренажная линия, по которой дождевая вода уносилась с межгосударственной и окружной дороги далеко выше и к востоку от нее. Судя по пронзительным крикам охотников, ее преимущество сокращалось. Она все больше боялась, что не зарастет деревьями на дальней стороне луга, пока ее не повалили. Возможно, водопропускная труба была тупиком и предоставила ей убежище не более безопасное, чем кипарис, на который она собиралась взобраться, но она решила рискнуть.


Она снова соскользнула на пол арройо и поспешила к трубопроводу. Диаметр трубы составлял четыре фута. Слегка наклонившись, она смогла войти в него. Однако она сделала всего несколько шагов, прежде чем ее остановил такой зловонный запах, что она заткнула рот.


Что-то было мертво и гнило в этом темном коридоре. Она не могла видеть, что это было. Но, может быть, ей лучше не видеться; туша может выглядеть хуже, чем пахнет. Дикое животное, больное и умирающее, должно быть, залезло в трубу в поисках убежища, где и погибло от своей болезни.


Она поспешно вылезла из канализации, глубоко вдыхая свежий ночной воздух.


С севера пересекались светящиеся стены, от которых волосы буквально встали дыбом на ее шее.


Они приближались быстро, почти на ней.


У нее не было другого выбора, кроме как спрятаться глубоко в водопропускной трубе и надеяться, что они не смогут уловить ее запах. Она внезапно осознала, что разлагающееся животное может быть ей на пользу, потому что, если бы те, кто преследовал ее, могли почувствовать ее запах, как если бы они были гончими, зловоние разложения могло бы замаскировать ее собственный запах.


Снова войдя в черную как смоль водопропускную трубу, она пошла по выпуклому полу, который постепенно уходил вверх под луг. Через десять ярдов она уперлась ногой во что-то мягкое и скользкое. Ужасный запах разложения обрушился на нее с еще большей силой, и она знала, что наступила на мертвое существо.


«Ой, фу».


Она захлебнулась и почувствовала, как ее ущелье усилилось, но она стиснула зубы и отказалась от рвоты. Когда она миновала гнилостную массу, она остановилась, чтобы поскрести ботинками бетонный пол трубы.


Затем она поспешила подальше в канализацию. Бегая, согнув колени, согнув плечи и склонив голову, она поняла, что, должно быть, была похожа на тролля, сбегающего в свою секретную нору.


В пятидесяти или шестидесяти футах от неопознанного мертвого существа Крисси остановилась, присела и повернулась, чтобы взглянуть на устье водопропускной трубы. Через это круглое отверстие она могла видеть канаву в лунном свете, и она могла видеть больше, чем ожидала, потому что, по контрасту с темнотой водостока, ночь за ее пределами казалась ярче, чем когда она была там.


Все было тихо.


Легкий ветерок струился по трубе от дренажных решеток на шоссе вверху и на востоке, отталкивая от нее запах разлагающегося животного, так что она не могла обнаружить даже его следа. Воздух был испорчен только легкой сыростью, запахом плесени.


Ночь окутала тишина.


Она на мгновение задержала дыхание и внимательно прислушалась.


Ничего такого.


Все еще приседая, она перекладывала вес с ноги на ногу.


Тишина.


Она подумала, стоит ли ей углубляться в водопропускную трубу. Потом она подумала, не в трубе ли змеи. Разве это не было бы идеальным местом для гнездования змей, когда прохладный воздух надвигающейся ночи заставлял их укрываться?


Тишина.


Где были ее родители? Такер? Минуту назад они были рядом с ней, в пределах досягаемости.


Тишина.


Гремучие змеи были обычным явлением на прибрежных холмах, хотя и не были активны в это время года. Если гнездо погремушек -


Она была так взволнована продолжающейся неестественной тишиной, что ей захотелось закричать, просто чтобы разрушить это жуткое заклинание.


Пронзительный крик нарушил тишину снаружи. Он эхом разнесся по бетонному туннелю, мимо Крисси и отскакивал от стены к стене вдоль прохода позади нее, как будто охотники приближались к ней не только снаружи, но и из глубин земли позади нее.


Темные фигуры прыгнули в арройо за водопропускной трубой.


12


Сэм нашел мексиканский ресторан на Серра-стрит, в двух кварталах от своего мотеля. Одного вдоха воздуха внутри заведения было достаточно, чтобы убедиться, что еда будет хорошей. Этот меланж был пахучим эквивалентом порошка чили из альбома Хосе Фелисиано, бурлящего горячего чоризо , сладкого аромата лепешек, сделанных из маса-харины , кинзы, сладкого перца, терпкого привкуса чили халапеньо, лука….


Семейный ресторан Perez был таким же скромным, как и его название: единственный прямоугольный зал с синими виниловыми будками вдоль боковых стен, столами посередине и кухней в задней части. В отличие от Берта Пекхэма из таверны «Рыцарский мост», у семьи Перес было столько дел, сколько они могли. За исключением стола с двумя стульями сзади, к которому Сэма подвела хозяйка-подросток, ресторан был заполнен до отказа.


Официанты и официантки были одеты в обычные джинсы и свитера, единственная дань униформе - белые полуфартуки, повязанные на талии. Сэм даже не просил Guinness, которого он никогда не находил в мексиканских ресторанах, но у них была Corona, что было бы неплохо, если бы еда была хорошей.


Еда была очень хорошей. Не совсем, безоговорочно здорово, но лучше, чем он имел право ожидать в северном прибрежном городке с населением всего три тысячи человек. Кукурузные чипсы были домашнего приготовления, сальса густая и ломкая, суп из альбондигаса был насыщенным и достаточно острым, чтобы заставить его вспотеть… К тому времени, как он получил заказ крабовых энчиладас в соусе томатилло, он был наполовину убежден, что ему следует переехать в Мунлайт-Коув как можно скорее, даже если это означало ограбление банка для финансирования досрочного выхода на пенсию.


Когда он преодолел свое удивление по поводу качества еды, он начал уделять своим коллегам не меньше внимания, чем содержимому своей тарелки. Постепенно он заметил в них несколько странностей.


В комнате было необычно тихо, учитывая, что в ней находилось восемьдесят или девяносто человек. Высококачественные мексиканские рестораны с прекрасной едой, хорошим пивом и крепкой маргаритой - это были места для праздников. Однако в Perezs посетители оживленно болтали только за около трети столиков. Остальные две трети посетителей ели молча.


После того, как он наклонил свой стакан и налил себе новую бутылку короны, которую ему только что подали, Сэм изучал некоторых молчаливых едоков. Трое мужчин средних лет сидели в будке в правой части комнаты, натягивая тако, энчилада и чимичанги, глядя на свою еду или на воздух перед ними, иногда глядя друг на друга, но не обмениваясь ни словом. В другом конце комнаты, в другой будке, две подростковые пары усердно съели двойное блюдо смешанных закусок, никогда не прерывая трапезу болтовней и смехом, которые обычно свойственны детям их возраста. Их концентрация была настолько сильной, что чем дольше Сэм наблюдал за ними, тем страннее они казались.


По всей комнате люди всех возрастов, группами разного рода, были зациклены на своей еде. Сытные люди, у них были закуски, суп, салаты и гарниры, а также первые блюда; Закончив, некоторые заказывали «еще пару тако» или «еще один буррито», а затем также просили мороженое или флан. Когда они жевали, их челюсти вздувались, и как только они сглатывали, они быстро сгребали еще в рот. Некоторые ели с открытым ртом. Некоторые сглотнули с такой силой, что Сэм мог их услышать. Они были покрасневшими и вспотевшими, без сомнения, от соусов со специями халапеньо, но ни один из них не сказал своим товарищам комментариев вроде «Парень, это жарко», «Довольно вкусная жратва» или даже самого элементарного разговорного трюка.


Для трети клиентов, которые весело болтали друг с другом и продолжали есть в обычном темпе, почти лихорадочное поедание большинства, по-видимому, осталось незамеченным. Конечно, плохие манеры за столом были не редкостью; по крайней мере, четверть обедающих в любом городе ударила бы мисс Мэннерс, если бы она осмелилась поесть с ними. Тем не менее прожорливость многих посетителей семейного ресторана Перес показалась Сэму удивительной. Он предположил, что вежливые посетители привыкли к поведению других посетителей, потому что они уже много раз были свидетелями этого.


Может прохладный морской воздух северного побережья быть , что аппетит повышение? Смягчило ли какое-то своеобразное этническое происхождение или сложная социальная история в Мунлайт-Коув универсальному развитию общепринятых западных манер поведения за столом?


То, что он увидел в семейном ресторане Перес, казалось загадкой, для которой любой социолог, отчаянно ищущий докторскую диссертацию, будет стремиться найти решение. Однако через некоторое время Сэму пришлось отвлечься от более ненасытных покровителей, потому что их поведение убивало его аппетит.


Позже, когда он рассчитывал размер чаевых и клал деньги на стол, чтобы покрыть свой счет, он снова оглядел толпу и на этот раз понял, что никто из заядлых любителей еды не пил пиво, маргариту или что-нибудь алкогольное. У них была ледяная вода или кока-кола, а некоторые пили молоко, стакан за стаканом, но все мужчины и женщины этих гурманов, казалось, были трезвенниками. Он мог бы не заметить их сдержанности, если бы не был полицейским - и хорошим - обученным не только наблюдать, но и думать о том, что он наблюдал.


Он вспомнил о нехватке пьющих в таверне «Рыцарский мост».


Какая этническая культура или религиозная группа прививали пренебрежение к алкоголю, поощряя при этом невежливость и обжорство?


Он не мог ни о чем думать.


К тому времени, когда Сэм допил пиво и встал, чтобы уйти, он говорил себе, что слишком остро отреагировал на несколько грубых людей, что эта странная зацикленность на еде была ограничена горсткой посетителей и не так широко распространена, как казалось. В конце концов, из-за стола в задней части он не мог видеть всю комнату и всех посетителей до единого. Но на пути к выходу он прошел мимо стола, за которым с жадностью ели три привлекательных и хорошо одетых молодых женщины, ни одна из которых не разговаривала, их глаза остекленели; у двоих из них на подбородках были кусочки еды, о которых они, казалось, не замечали, а у третьей было так много крошек от чипсов, разбросанных по передней части ее королевского синего свитера, что она, казалось, панировала себя, намереваясь войти в кухня, залезает в духовку и становится пищей.


Он был рад выйти на чистый ночной воздух.


Потный как от блюд с острым перцем, так и от жары в ресторане, он хотел снять куртку, но не смог сделать это из-за пистолета, который он прятал в наплечной кобуре. Теперь он наслаждался леденящим душу туманом, который нес на восток легкий, но устойчивый ветерок.


13


Крисси увидела, как они вошли в дренажный канал, и на мгновение ей показалось, что они все собираются вскарабкаться по его дальней стороне и пересечь луг в том направлении, в котором она направлялась. Затем один из них повернулся к устью водопропускной трубы. Фигура приблизилась к водостоку на четвереньках несколькими осторожными и извилистыми шагами. Хотя Крисси не могла видеть ничего, кроме темной формы, ей было трудно поверить, что это был либо один из ее родителей, либо человек по имени Такер. Но кто еще это мог быть?


Войдя в бетонный туннель, хищник всмотрелся во мрак. Его глаза сияли мягко янтарно-зелеными, не такими яркими, как при лунном свете, тусклыми, чем светящаяся в темноте красками, но смутно сияющими.


Крисси подумала, насколько хорошо он видит в абсолютной темноте. Конечно же, его взгляд не мог проникнуть через восемьдесят или сотню футов неосвещенной трубы туда, где она присела. Видение такого калибра было бы Сверхъестественным.


Он смотрел прямо на нее.


Опять же, кто мог сказать, что то, с чем она здесь имеет дело, не было Сверхъестественным? Возможно, ее родители стали…


оборотни.


Она была пропитана кислым потом. Она надеялась, что зловоние мертвого животного скроет запах ее тела.


Поднявшись на четвереньки, присев, загораживая большую часть серебристого лунного света у входа в сток, сталкер медленно двинулся вперед.


Его тяжелое дыхание было усилено изогнутыми бетонными стенами водопропускной трубы. Крисси неглубоко дышала через открытый рот, чтобы не показать свое присутствие.


Внезапно, всего в десяти футах от туннеля, сталкер заговорил хриплым шепотом и с такой настойчивостью, что слова почти слились в одну длинную цепочку слогов: «Крисси, ты там, ты, ты? Приди ко мне, Крисси, иди ко мне, иди, хочу тебя, хочу, хочу, нуждаюсь, моя Крисси, моя Крисси.


Этот странный, неистовый голос породил в сознании Крисси устрашающий образ существа, которое было наполовину ящерицей, наполовину волком, наполовину человеком, наполовину чем-то неопознанным. И все же она подозревала, что его внешний вид был даже хуже, чем она могла вообразить.


«Помогите вам, хочу помочь вам, помогите, теперь, приходите ко мне, идите, идите. Ты там, там, ты там? "


Хуже всего в голосе было то, что, несмотря на его холодную хриплую ноту и шепотливый тон, несмотря на свою чуждость, он был знаком. Крисси узнала его как мать. Изменился, да, но голос ее матери остался прежним.


Желудок Крисси сжался от страха, но ее наполнила и другая боль, которую она не могла определить. Потом она поняла, что страдает от утраты; она скучала по своей матери, хотела, чтобы ее мать вернулась, ее настоящая мать. Если бы у нее было одно из тех богато украшенных серебряных распятий, которые всегда использовали в фильмах о страхах, она, вероятно, раскрыла бы себя, продвинулась бы в этой ненавистной вещи и потребовала бы, чтобы она отказалась от владения ее матерью. Распятие, вероятно, не подойдет, потому что в реальной жизни нет ничего проще, чем в кино; кроме того, все, что случилось с ее родителями, было гораздо более странным, чем вампиры, оборотни и демоны, выпрыгивающие из ада. Но если бы у нее было распятие, она бы все равно попробовала.


«Смерть, смерть, запах смерти, вонь, смерть…»


Мать быстро продвинулась в туннель, пока не достигла того места, где ступила Крисси скользкой, разлагающейся массой. Яркость сияющих глаз была напрямую связана с близостью лунного света, потому что теперь они потускнели. Затем существо перевело взгляд на мертвое животное на полу водопропускной трубы.


Из-за устья водостока доносился звук, как что-то спускается в канаву. Шаги и стук камней сменились другим голосом, столь же устрашающим, как и голоса других, теперь преследователь сгорбился над мертвым животным. Позвонив в трубу, он сказал: «Она там, там, она? Whatfound, что, что? »


«… Енот…»


"Что, что это, что?"


«Мертвый енот, гниль, личинки, личинки», - сказал первый.


Крисси охватил жуткий страх, что она оставила отпечаток теннисной туфли в гнилой грязи мертвого енота.


«Крисси?» - спросила вторая, отваживаясь на голос Такера. Очевидно, отец искал ее на лугу или в соседней части леса. Оба сталкера постоянно ерзали. Крисси слышала, как они царапают - когтями? - бетонный пол трубы. Оба тоже казались паническими. Нет, правда, без паники, потому что в их голосах не было слышно страха. Неистовый. Бешеный. Как будто двигатель в каждом из них мчался быстрее, быстрее, почти неуправляем.


«Крисси здесь, она там, она?» - спросил Такер.


Мать-тварь подняла взгляд от мертвого енота и посмотрела прямо на Крисси через темный туннель.


«Ты меня не видишь», - подумала-молилась Крисси. Я невидимый.


Сияние глаз сталкера потускнело до двух пятен отделанного серебра.


Крисси затаила дыхание.


Такер сказал: «Надо есть, есть, хочу поесть».


Существо, бывшее ее матерью, сказало: «Найди девушку, девушку, сначала найди ее, потом ешь, потом».


Они звучали так, словно были дикими животными, волшебно одаренными грубой речью.


«Теперь, сейчас, сжигая это, ешь сейчас, сейчас, горю» , - настойчиво сказал Такер.


Крисси так сильно трясло, что она наполовину боялась, что они услышат сотрясавшую ее дрожь.


Такер сказал: «Сожги его, зверушки на лугу, слышите их, нюхайте их, отслеживайте, ешьте, ешьте, а теперь».


Крисси затаила дыхание.


«Здесь ничего нет», - сказала мать-тварь. «Только личинки, воняют, иди, ешь, потом найди ее, ешь, ешь, потом найди ее, иди».


Оба сталкера отступили от водопропускной трубы и исчезли.


Крисси осмелилась вздохнуть.


Подождав минуту, чтобы убедиться, что они действительно ушли, она повернулась и троллем вошла глубже в поднимающуюся водопропускную трубу, слепо ощупывая стены, пока она шла, ища боковой проход. Она, должно быть, прошла двести ярдов, прежде чем нашла желаемый сток притока, размером в половину главной линии. Она проскользнула в него ногами вперед и на спине, затем перевернулась на живот и повернулась лицом к большему туннелю. Здесь она проведет ночь. Если они вернутся к водопропускной трубе, чтобы увидеть, смогут ли они уловить ее запах в более чистом воздухе за пределами разлагающегося енота, она окажется вне нисходящей тяготы, которая охватила главную линию, и они могут не почувствовать ее запах.


Она была воодушевлена, потому что их неспособность проникнуть глубже в водопропускную трубу была доказательством того, что они не обладали сверхъестественными способностями, ни всевидящими, ни всеведущими. Они были ненормально сильными и быстрыми, странными и устрашающими, но тоже могли ошибаться. Она начала думать, что с рассветом у нее есть пятьдесят на пятьдесят шансов выбраться из леса и найти помощь до того, как ее поймают.


14


В свете огней у семейного ресторана Перес Сэм Букер посмотрел на часы. Только 7:10.


Он пошел прогуляться по Оушен-авеню, набравшись храбрости, чтобы позвонить Скотту в Лос-Анджелес. Перспектива разговора с сыном вскоре заняла его и выбросила из головы все мысли о невежливых и прожорливых посетителях.


В 7:30 он остановился у телефонной будки возле станции техобслуживания Shell на углу Джунипер-лейн и Оушен-авеню. Он использовал свою кредитную карту, чтобы позвонить по телефону в свой дом в Шерман-Оукс.


В шестнадцать Скотт считал себя достаточно зрелым, чтобы оставаться дома одному, когда его отец уезжал по заданию. Сэм не совсем согласился и предпочел, чтобы мальчик остался со своей тетей Эдной. Но Скотт добился своего, превратив жизнь Эдны в ад, поэтому Сэм не хотел подвергать ее этому испытанию.


Он неоднократно учил мальчика правилам техники безопасности - держать все двери и окна запертыми; знать, где находятся огнетушители; знать, как выйти из дома из любой комнаты в случае землетрясения или другой чрезвычайной ситуации - и научил его пользоваться пистолетом. По мнению Сэма, Скотт был еще слишком незрел, чтобы оставаться дома в одиночестве по несколько дней; но по крайней мере мальчик был хорошо подготовлен ко всем непредвиденным обстоятельствам.


Номер звонил девять раз. Сэм собирался повесить трубку, виновато радуясь тому, что не смог дозвониться, когда Скотт наконец ответил.


"Привет. Это я, Скотт. Папа."


"Ага?"


На заднем фоне на большой громкости играл рок хеви-метал. Вероятно, он был в своей комнате, его стереосистема включалась так громко, что окна дрожали.


Сэм сказал: «Не могли бы вы выключить музыку?»


«Я тебя слышу», - пробормотал Скотт.


«Может быть, но я тебя плохо слышу».


- В любом случае мне нечего сказать.


«Пожалуйста, выключи это», - сказал Сэм, подчеркнув «пожалуйста».


Скотт уронил трубку, и она застучала на его прикроватной тумбочке. Резкий звук повредил уху Сэма. Мальчик убавил громкость стерео, но ненамного. Он поднял трубку и сказал: «Ага?»


"Как дела?"


"Хорошо."


«Там все в порядке?»


«Почему этого не должно быть?»


"Я просто спросил."


Мрачно: «Если вы звонили, чтобы узнать, устраивается ли у меня вечеринка, не волнуйтесь. Я не."


Сэм сосчитал до трех, давая себе время сдержать голос. Густой туман клубился над стеклянной телефонной будкой. "Как прошел учебный день?"


«Ты думаешь, я не пошел?»


«Я знаю, что ты ушел».


«Вы мне не доверяете».


«Я доверяю тебе», - солгал Сэм.


«Ты думаешь, я не пошел».


"А ты?"


"Ага. Так как это было?"


"Смешной. То же старое дерьмо ».


«Скотт, пожалуйста, ты знаешь, что я просил тебя не использовать такой язык, когда ты говоришь со мной», - сказал Сэм, понимая, что его вынуждают к конфронтации против его воли.


"Так жаль. Все та же старая какашка , - сказал Скотт таким тоном, что, возможно, имел в виду день в школе или Сэма.


«Здесь красивая страна, - сказал Сэм.


Мальчик не ответил.


«Лесистые склоны холмов спускаются прямо к океану».


"Так?"


Следуя совету семейного консультанта, которого они со Скоттом встречались вместе и по отдельности, Сэм стиснул зубы, снова досчитал до трех и попробовал другой подход. "Ты ужинал?"


"Ага."


"Делай свою домашнюю работу?"


«Нет».


Сэм заколебался, но затем решил не обращать на это внимания. Консультант, доктор Адамски, гордился бы такой терпимостью и хладнокровным самоконтролем.


За телефонной будкой огни станции Shell приобрели множество ореолов, и город растворился в медленно сгущающемся тумане. Наконец Сэм сказал: «Что ты делаешь сегодня вечером?»


«Я был слушать музыку.»


Иногда Сэму казалось, что музыка - это часть того, что раздражало мальчика. Этот громкий, неистовый, немелодичный хэви-металлический рок представлял собой собрание монотонных аккордов и еще более однообразных атональных ободов, настолько бездушных и ошеломляющих, что это могла быть музыка, созданная цивилизацией разумных машин спустя много времени после того, как человек ушел. с лица земли. Через некоторое время Скотт потерял интерес к большинству хэви-металлических групп и переключился на U2, но их упрощенное социальное сознание не могло сравниться с нигилизмом. Вскоре он снова заинтересовался хэви-металом, но во второй раз он сосредоточился на блэк-металле, группах, поддерживающих - или использующих драматические атрибуты - сатанизма; он становился все более эгоистичным, антиобщественным и мрачным. Сэм не раз думал о конфискации детской коллекции пластинок, разбивании ее на куски и утилизации, но это казалось абсурдной чрезмерной реакцией. В конце концов, самому Сэму было шестнадцать, когда на сцене появились «Битлз» и «Роллинг Стоунз», и его родители выступали против этой музыки и предсказывали, что она приведет Сэма и все его поколение к гибели. У него все получилось, несмотря на Джона, Пола, Джорджа, Ринго и Стоунз. Он был продуктом беспрецедентного возраста терпимости, и он не хотел, чтобы его разум закрывался так же плотно, как умы его родителей.


«Что ж, мне лучше пойти, - сказал Сэм.


Мальчик молчал.


«Если возникнут непредвиденные проблемы, позвони своей тете Эдне».


« Она ничего не могла сделать для меня, чего не мог сделать я сам».


«Она любит тебя, Скотт».


"Да, конечно."


«Она сестра твоей матери; она хотела бы любить тебя, как если бы ты был ее собственным. Все, что тебе нужно сделать, это дать ей шанс ». После большей тишины Сэм глубоко вздохнул и сказал: «Я тоже тебя люблю, Скотт».


"Ага? Что это должно сделать - сделать меня липким внутри?


"Нет."


«Потому что это не так».


«Я просто констатировал факт».


Якобы цитируя одну из своих любимых песен, мальчик сказал:


"Ничто не вечно;

даже любовь - ложь,

инструмент манипуляции;

нет Бога за пределами неба ».


Щелкните.


Сэм на мгновение постоял, прислушиваясь к гудку. "Идеально." Он вернул трубку на подставку.


Его разочарование превосходило только ярость. Он хотел выбить дерьмо из чего угодно, из чего угодно, и притвориться, что он издевался над тем, кто или что-то украло у него его сына.


У него также было чувство пустоты и боли в животе, потому что он действительно любил Скотта. Отчуждение мальчика было ужасным.


Он знал, что еще не может вернуться в мотель. Он не был готов ко сну, и перспектива провести пару часов перед ящиком для идиотов, просматривая бессмысленные ситкомы и драмы, была невыносима.


Когда он открыл дверь телефонной будки, завитки тумана проскользнули внутрь и, казалось, утащили его в ночь. В течение часа он бродил по улицам Мунлайт-Коув, вглубь жилых кварталов, где не было уличных фонарей и где деревья и дома, казалось, плыли в тумане, как если бы они не были приросли к земле, а были слабо привязаны и были в опасности. вырваться на свободу.


В четырех кварталах к северу от Оушен-авеню, на Айсберри-Уэй, когда Сэм быстро шел, позволяя напряжению и холодному ночному воздуху высасывать из него гнев, он услышал торопливые шаги. Кто-то бежит. Три человека, может, четыре. Это был безошибочный звук, хотя и на удивление скрытный, а не прямолинейный подход бегунов.


Он повернулся и оглянулся на окутанную мраком улицу.


Шаги стихли.


Поскольку частичная луна была закрыта облаками, сцена освещалась в основном светом, падающим из окон домов в баварском, монтерейском, английском и испанском стиле, расположенных среди сосен и можжевельников по обе стороны улицы. Район был давно зарекомендовавшим себя, с отличным характером, но отсутствие современных домов с большими окнами способствовало полумраку. В двух домах в этом квартале было закрытое и затемняющее ландшафтное освещение Малибу, а в нескольких - фонари в концах передних дорожек, но туман заглушал эти очаги освещения. Насколько мог видеть Сэм, он был один на Айсберри-Уэй.


Он снова начал идти, но прошел меньше половины квартала, прежде чем услышал торопливые шаги. Он повернулся, но по-прежнему никого не увидел. На этот раз звук стих, как будто бегуны соскользнули с мощеной поверхности на мягкую землю, затем между двумя домами.


Возможно, они были на другой улице. Холодный воздух и туман могут сыграть злую шутку со звуком.


Однако он был осторожен и заинтригован и тихо ступил с потрескавшегося тротуара с корнями на чью-то лужайку перед домом, в гладкую черноту под огромным кипарисом. Он изучил окрестности и через полминуты заметил незаметное движение на западной стороне улицы. Четыре призрачные фигуры появились в углу дома, пригнувшись. Когда они пересекали лужайку, которая была точечно освещена парой ураганных фонарей на железных столбах, их причудливо искаженные тени бешено прыгали по фасаду белого лепного дома. Они снова опустились на землю в густом кустарнике, прежде чем он смог определить их размер или что-нибудь еще в них.


«Дети, - подумал Сэм, - а они уже ничего хорошего не замышляют».


Он не знал, почему он был так уверен, что они дети, возможно, потому, что ни их быстрота, ни поведение не были взрослыми. Они либо пошалили над недолюбленным соседом, либо охотились за Сэмом. Инстинкт подсказывал ему, что его преследуют.


Были ли малолетние правонарушители проблемой в таком маленьком и сплоченном сообществе, как Moonlight Cove?


В каждом городе было несколько плохих детей. Но в полудеревной атмосфере такого места преступность среди несовершеннолетних редко включала в себя такие действия банд, как нападение и избиение, вооруженное ограбление, грабежи или убийства с острых ощущений.


В деревне у детей были проблемы с быстрыми автомобилями, выпивкой, девочками и небольшой простой кражей, но они не бродили по улицам стаями, как их сверстники в центральных городах.


Тем не менее, Сэм с подозрением относился к квартету, который скрылся невидимым среди затянутых тенями папоротников и азалий через улицу и в трех домах к западу от него. В конце концов, что-то было не так в Мунлайт-Коув, и, вероятно, проблема была связана с малолетними правонарушителями. Полиция скрывала правду о нескольких смертельных случаях за последние пару месяцев, и, возможно, они защищали кого-то; как бы маловероятно это ни казалось, но, может быть, они прикрывали нескольких детей из известных семей, детей, которые слишком далеко зашли в классовых привилегиях и вышли за рамки допустимого цивилизованного поведения.


Сэм их не боялся. Он знал, как держать себя в руках, и у него был пистолет 38-го калибра. На самом деле он бы с удовольствием преподал детям урок. Но столкновение с группой подростков означало бы последующую сцену с местной полицией, и он предпочел не привлекать к себе внимание властей, опасаясь поставить под угрозу свое расследование.


Он считал странным, что они подумали о нападении на него в таком жилом районе. Один его крик тревоги приводил людей к своим крыльцам, чтобы посмотреть, что происходит. Конечно, из-за того, что он не хотел обращать на себя столько внимания, он не кричал.


Старая поговорка о благоразумие как лучшем проявлении доблести ни в коем случае не была более применимой, чем его. Он отошел от кипариса, под которым укрылся, прочь от улицы и направился к темному дому позади него. Уверенный в том, что эти дети не знали, куда он делся, он планировал ускользнуть из района и совсем их потерять.


Он добрался до дома, поспешил рядом с ним и вошел в задний двор, где вырисовывающиеся качели были так искажены тенями и туманом, что выглядели как гигантский паук, идущий к нему сквозь мрак. В конце двора он переступил через ограду, за которой находился узкий переулок, обслуживающий отдельно стоящие гаражи. Он намеревался отправиться на юг, обратно к Оушен-авеню и центру города, но дрожь предвидения подтолкнула его к другому маршруту. Шагнув прямо через узкую переулок, мимо ряда металлических мусорных баков, он перепрыгнул через еще один низкий забор и приземлился на лужайке позади другого дома, выходившего на улицу, параллельную Айсберри-Уэй.


Не успел он покинуть переулок, как услышал тихие бегущие шаги по твердой поверхности. Подростки - если это так, их прозвучало так же быстро, но не так скрытно, как раньше.


Они шли в направлении Сэма из конца квартала. У него было странное чувство, что с помощью какого-то шестого чувства они смогут определить, в какой двор он вошел, и что они будут на нем, прежде чем он сможет добраться до следующей улицы. Инстинкт велел ему перестать бежать и лечь на землю. Да, он был в хорошей форме, но ему было сорок два, а им, без сомнения, семнадцать или меньше, и любой мужчина средних лет, который считал, что сможет обогнать детей, был дураком.


Вместо того, чтобы бежать через новый двор, он быстро двинулся к боковой двери ближайшего гаража, обшитого вагонкой, в надежде, что она будет отперта. Это было. Он шагнул в полную темноту и захлопнул дверь, когда услышал, как четверо преследователей остановились в переулке перед большой откидной дверью в другом конце здания. Они остановились на этом не потому, что знали, где он, а, вероятно, потому, что пытались решить, каким путем он мог бы пойти.


В подобной гробнице темноте Сэм нащупал кнопку замка или задвижку, чтобы запереть дверь, через которую он вошел. Он ничего не нашел.


Он слышал, как четверо детей бормочут друг другу, но не мог разобрать, что они говорят. Их голоса казались странными, шепчущими и настойчивыми.


Сэм остался у меньшей двери. Он схватился за ручку обеими руками, чтобы она не поворачивалась, на случай, если дети обыщут гараж и попробуют.


Они замолчали.


Он внимательно слушал.


Ничего такого.


В холодном воздухе пахло жиром и пылью. Он ничего не видел, но предполагал, что это место занимает пара машин.


Хотя он не боялся, он начинал чувствовать себя глупо. Как он попал в такое затруднительное положение? Он был взрослым мужчиной, агентом ФБР, обученным различным приемам самообороны, с револьвером, с которым он обладал значительными знаниями, и все же он прятался в гараже от четырех детей. Он попал туда, потому что действовал инстинктивно, и обычно он безоговорочно доверял инстинкту, но это было ...


Он услышал украденное движение вдоль внешней стены гаража. Он напрягся. Царапающие шаги. Приближаясь к маленькой двери, у которой он стоял. Насколько мог судить Сэм, он слышал только одного из детей.


Откинувшись назад, держа ручку обеими руками, Сэм плотно прижал дверь к косяку.


Шаги перед ним остановились.


Он задержал дыхание.


Прошла секунда, две секунды, три.


«Попробуй чертов замок и двигайся дальше», - раздраженно подумал Сэм.


С каждой секундой он чувствовал себя глупее и был на грани столкновения с парнем. Он мог выскочить из гаража, как если бы он был дураком, вероятно, напугал до чертиков панк и отправил его с криком в ночь.


Затем он услышал голос по ту сторону двери, в нескольких дюймах от него, и, хотя он не знал, что, во имя Бога, он слышит, он сразу понял, что поступил мудро, доверившись инстинкту, и мудро пошел на землю. и спрячься. Голос был тонким, хриплым, совершенно пугающим, а резкие ритмы речи были такими же, как у бешеного психотика или наркомана, который давно требует исправления:


«Горящий, нуждающийся, нуждающийся…»


Казалось, он разговаривает сам с собой и, возможно, не сознает, что говорит, как человек в лихорадке может безумно лепетать.


Твердый предмет царапал деревянную дверь снаружи. Сэм попытался представить, что это было.


«Накорми огонь, зажги, накорми его, накорми», - сказал ребенок тонким, неистовым голосом, который был отчасти шепотом, отчасти хныканьем, а отчасти низким и угрожающим рычанием. Он не очень походил на голос любого подростка, которого Сэм когда-либо слышал - да и вообще любого взрослого, если уж на то пошло.


Несмотря на холодный воздух, его лоб был покрыт потом.


Неизвестный предмет снова скреб по двери.


Был ли ребенок вооружен? Вдоль дерева тащили ствол пистолета? Лезвие ножа? Просто палка?


«… Горит, горит…»


Коготь?


Это была безумная идея. И все же он не мог избавиться от него. В его сознании был четкий образ острого рогоподобного когтя - осколки, выколотые из двери, когда она вырезала линию на дереве.


Сэм крепко держался за ручку. По вискам стекал пот.


Наконец ребенок попытался открыть дверь. Ручка повернулась в руке Сэма, но он не позволил ей сильно сдвинуться.


«… О боже, горит, болит, о боже…»


Сэм наконец испугался. Парень казался чертовски странным. Как наркоман PCP, летящий где-то мимо орбиты Марса, только хуже, чем это, гораздо более странным и опасным, чем любой помешанный на ангельской пыли. Сэм был напуган, потому что не знал, с чем, черт возьми, он столкнулся.


Парень попытался открыть дверь.


Сэм прижал ее к косяку.


Быстрые, неистовые слова «… накорми огонь, накорми огонь…»


Интересно, может ли он здесь меня учуять? Сэм подумал, и в сложившихся обстоятельствах эта странная идея показалась не более безумной, чем образ ребенка с когтями.


Сердце Сэма колотилось. Жгучий пот выступил в уголках его глаз. Мышцы его шеи, плеч и рук сильно болели; он напрягался гораздо сильнее, чем необходимо, чтобы держать дверь закрытой.


Через мгновение, очевидно решив, что его добыча все-таки нет в гараже, парень сдался. Он побежал вдоль стены обратно в переулок. Когда он поспешил прочь, из него вырвался еле слышный крик; это был звук боли, нужды… и животного возбуждения. Он изо всех сил пытался сдержать этот низкий крик, но все равно он ускользнул.


Сэм услышал тихие кошачьи шаги, приближающиеся с нескольких сторон. Трое других потенциальных грабителей присоединились к парню в переулке, и их шепчущие голоса были наполнены тем же безумием, что и его, хотя теперь они были слишком далеко, чтобы Сэм мог слышать, что они говорят. Внезапно они замолчали, и мгновение спустя, как если бы они были членами волчьей стаи, инстинктивно реагирующей на запах дичи или опасности, они единым целым побежали по переулку, направляясь на север. Вскоре их хитрые шаги стихли, и снова наступила мрачная ночь.


Несколько минут после ухода стаи Сэм стоял в темном гараже, крепко держась за дверную ручку.


15


Мертвый мальчик лежал в открытой дренажной канаве вдоль дороги графства на юго-восточной стороне бухты Мунлайт. Его белоснежное лицо было залито кровью. В свете двух установленных на треногах полицейских фонарей по бокам рва его широко раскрытые глаза немигающим взглядом смотрели на берег, неизмеримо более далекий, чем близлежащий Тихий океан.


Стоя у одной из ламп с капюшоном, Ломен Уоткинс смотрел на маленький труп, заставляя себя засвидетельствовать смерть Эдди Валдоски, потому что Эдди, которому было всего восемь лет, был его крестник. Ломан учился в старшей школе с отцом Эдди, Джорджем, и, строго говоря, платонически, он был влюблен в мать Эдди, Неллу, почти двадцать лет. Эдди был отличным ребенком, умным, любознательным и хорошо воспитанным. Был. Но теперь ... Ужасно израненный, зверски укушенный, поцарапанный и разорванный, шея сломана, мальчик был не более чем кучей разлагающегося мусора, его многообещающий потенциал был уничтожен, его пламя погашено, лишено жизни - и самой жизни.


Из бесчисленных ужасных вещей, с которыми Ломан столкнулся за двадцать один год работы в полиции, это было, пожалуй, худшим. И из-за его личных отношений с жертвой он должен был быть глубоко потрясен, если не опустошен. И все же вид маленького израненного тела его почти не затронул. Печаль, сожаление, гнев и шквал других эмоций тронули его, но лишь слегка и ненадолго, как невидимая рыба может пройти мимо пловца в темном море. Он ничего не чувствовал горя, которое должно было пронзить его, как гвозди.


Барри Шольник, один из новых офицеров недавно расширенной полиции Мунлайт-Коув, оседлал канаву, ступая ногой на каждый берег, и сфотографировал Эдди Валдоски. На мгновение остекленевшие глаза мальчика стали серебристыми с отражением вспышки.


Странно, что растущая неспособность Ломана чувствовать было единственной вещью, которая вызвала сильные чувства: это напугало его до смерти. В последнее время его все больше пугала его эмоциональная отстраненность, нежелательное, но очевидно необратимое ожесточение сердца, которое вскоре оставило его с ушными раковинами из мрамора и желудочками из обычного камня.


Теперь он был одним из Новых Людей, во многом отличным от человека, которым он когда-то был. Он по-прежнему выглядел все тот же пять футов десять дюймов, квадратного телосложения, с широким и удивительно невинным лицом для человека его профессии - но он был не только тем, кем казался. Возможно, больший контроль над эмоциями, более стабильное и аналитическое мировоззрение были неожиданным преимуществом Изменения. Но было ли это действительно полезно? Не чувствовать? Не горевать?


Хотя ночь была прохладной, на его лице, затылке и под мышками выступил кислый пот.


Доктор Ян Фицджеральд, коронер, был занят в другом месте, но Виктор Каллан, владелец похоронного бюро Каллана и помощник коронера, помогал другому офицеру, Жюлю Тиммерману, рыть землю между канавой и ближайшим лесом. Они искали улики, которые мог оставить убийца.


На самом деле они просто устроили представление для множества местных жителей, собравшихся на дальней стороне дороги. Даже если бы улики были найдены, никто не был бы арестован за преступление. Никакого суда не будет. Если они найдут убийцу Эдди, они прикрывают его и разбираются с ним по-своему, чтобы скрыть существование Новых Людей от тех, кто еще не претерпел Изменения. Потому что, без сомнения, убийцей был тот, кого Томас Шаддак называл «регрессивным», один из Новых людей, испорченных. Очень плохой.


Ломан отвернулся от мертвого мальчика. Он пошел обратно по уездной дороге к дому Валдоски, который находился в нескольких сотнях ярдов к северу и был окутан туманом.


Он проигнорировал зевак, хотя один из них окликнул его: «Шеф? Что, черт возьми, происходит, шеф?


Это был полуквартирный район, едва входивший в городскую черту. Дома были далеко друг от друга, и их рассеянные огни мало помогали сдерживать ночь. Прежде чем он был на полпути к дому Валдоски, он чувствовал себя изолированным, хотя находился в пределах досягаемости от людей на месте преступления. Деревья, мучимые вековым морским ветром в ночи, гораздо менее спокойные, чем эта, склонялись к двухполосной дороге, их неуклюжие ветви нависали над гравийной обочиной, по которой он шел. Он все представлял себе движение в темных ветвях над собой и в темноте и тумане между кривыми стволами деревьев.


Он положил руку на рукоять револьвера, который был в кобуре сбоку.


Ломан Уоткинс был начальником полиции в Мунлайт-Коув девять лет, и за последний месяц в его юрисдикции пролилось больше крови, чем за все предыдущие восемь лет и одиннадцать месяцев. Он был уверен, что грядет худшее. У него было предчувствие, что регрессии были более многочисленными и представляли собой большую проблему, что Шаддак осознавал - или готов был признать.


Он боялся регресса почти так же, как боялся своей новой, холодной и бесстрастной точки зрения.


В отличие от счастья и горя, радости и печали, абсолютный страх был механизмом выживания, поэтому, возможно, он не потерял бы связь с ним так же основательно, как он терял связь с другими эмоциями. Эта мысль вызвала у него такое же беспокойство, как и фантомное движение деревьев.


«Неужели страх, - подумал он, - единственная эмоция, которая будет процветать в этом дивном новом мире, который мы создаем?»


16


После жирного чизбургера, сырого картофеля фри и ледяной бутылки Dos Equis в заброшенной кофейне Cove Lodge Тесса Локленд вернулась в свою комнату, устроилась на кровати с подушками и позвонила своей матери в Сан-Диего. Марион ответила на звонок после первого звонка, и Тесса сказала: «Привет, мама».


«Где ты, Тиджей?»


В детстве Тесса никогда не могла решить, хочет ли она, чтобы ее называли по имени или по среднему имени, Джейн, поэтому мать всегда называла ее по инициалам, как если бы это было имя само по себе.


«Коув Лодж», - сказала Тесса.


"Это мило?"


«Это лучшее, что я мог найти. Это не тот город, который беспокоится о первоклассных туристических объектах. Если бы не было такого захватывающего вида, Cove Lodge было бы одним из тех мест, которые смогли бы выжить, только показывая по телевизору порнофильмы с закрытым контуром и снимая комнаты по часам ».


"Это чисто?"


"Разумно".


«Если бы он не был чистым, я бы настоял, чтобы вы съехали прямо сейчас».


«Мама, когда я нахожусь на съемках фильма, у меня не всегда есть роскошное жилье, понимаете. Когда я снимался в этом документальном фильме об индейцах мискито в Центральной Америке, я ходил с ними на охоту и спал в грязи ».


«Тиджей, дорогой, ты никогда не должен говорить людям, что спал в грязи. Свиньи спят в грязи. Вы должны сказать, что разбежались или разбили лагерь, но никогда не спали в грязи. Даже неприятные переживания могут оказаться полезными, если человек сохраняет чувство собственного достоинства и стиля ».


«Да, мама, я знаю. Я хотел сказать, что Cove Lodge - не лучший вариант, но это лучше, чем спать в грязи ».


«Кемпинг».


«Лучше, чем в палатке», - сказала Тесса.


Оба молчали. Тогда Мэрион сказала: «Черт возьми, я должна быть там с тобой».


«Мама, у тебя сломана нога».


«Мне следовало отправиться в Мунлайт-Коув, как только я узнал, что они нашли бедную Дженис. Если бы я был там, они бы не кремировали тело. Ей-богу, не стали бы! Я бы остановился, и я бы организовал другие аутопсии от заслуживающего доверия власти, и теперь не был бы никакой необходимости для вас принять участие. Я так зол на себя ».


Тесса откинулась на подушки и вздохнула.


«Мама, не делай этого с собой. Вы сломали ногу за три дня до того, как было найдено тело Дженис. Вы не можете легко путешествовать сейчас, и тогда вы тоже не могли легко путешествовать. Это не твоя вина."


«Было время, когда сломанная нога не могла меня остановить».


«Тебе больше нет двадцати, мама».


«Да, я знаю, я стара», - несчастно сказала Марион.


«Иногда я думаю о том, сколько мне лет, и это страшно».


«Тебе всего шестьдесят четыре, ты выглядишь ни на день после пятидесяти, и ты сломал ногу, прыгая с парашютом, ради бога, так что ты не получишь от меня никакой жалости».


«Уюта и жалости - вот чего ожидает пожилой родитель от хорошей дочери. Если вы поймаете, что я называю вас пожилым человеком или обращаюсь с вами с жалостью, вы надерете мне задницу на полпути в Китай ».


«Возможность надрать дочери задницу время от времени - одно из удовольствий дальнейшей жизни матери, Тиджай. Блин, а откуда вообще взялось это дерево? Я занимаюсь парашютным спортом уже тридцать лет и никогда раньше не приземлялся на дерево, и, клянусь, его там не было, когда я смотрел вниз на последнем заходе на посадку, чтобы выбрать место для падения ».


Хотя некоторая доля непоколебимого оптимизма и энергичного подхода к жизни семьи Локлендов исходила от покойного отца Тессы, Бернарда, большая часть этого - с полной степенью неукротимости - проистекала из генофонда Мэрион.


Тесса сказала: «Сегодня вечером, сразу после того, как я приехала сюда, я спустилась на пляж, где ее нашли».


«Это должно быть ужасно для тебя, Тиджай».


"Я могу с этим справиться."


Когда Дженис умерла, Тесса путешествовала по сельским районам Афганистана, исследуя последствия геноцидной войны для афганского народа и культуры, намереваясь написать сценарий документального фильма на эту тему. Ее мать не могла сообщить Тессе о смерти Дженис только через две недели после того, как тело прибило к берегу Лунной бухты. Пять дней назад, 8 октября, она вылетела из Афганистана с чувством, что как-то подвела сестру. Ее груз вины был по крайней мере таким же тяжелым, как и у ее матери, но то, что она сказала, было правдой: она могла справиться с этим.


«Ты была права, мама. Официальная версия воняет ».


«Что ты узнал?»


"Пока ничего. Но я стоял прямо там, на песке, где она должна была принять валиум, где она отправилась в свой последний заплыв, где ее нашли два дня спустя, и я знал, что вся их история - чушь. Я чувствую это нутром, мама. Так или иначе, я выясню, что произошло на самом деле ».


«Ты должен быть осторожен, дорогая».


"Я буду."


«Если бы Дженис… убили…»


«Я буду в порядке».


«И если, как мы подозреваем, полиции там нельзя доверять…»


«Мам, я ростом пять футов четыре дюйма, блондин, голубоглазый, веселый и опасный на вид, как диснеевский бурундук. Всю свою жизнь мне приходилось работать против своей внешности, чтобы меня воспринимали всерьез. Все женщины хотят стать для меня матерью или быть моей старшей сестрой, а мужчины либо хотят быть моим отцом, либо затащить меня в мешок, но, черт возьми, немногие могут сразу увидеть сквозь внешность и понять, что у меня есть мозг, который, как я твердо убежден, , больше, чем у комара; обычно они должны знать меня какое-то время. Так что я просто буду использовать свою внешность, а не бороться с ней. Никто здесь не увидит во мне угрозы ».


«Ты будешь оставаться на связи?»


"Конечно."


«Если вы чувствуете, что находитесь в опасности, просто уходите, уходите».


«Со мной все будет хорошо».


«Обещай, что не останешься, если будет опасно», - настаивала Марион.


"Обещаю. Но ты должен пообещать мне, что какое-то время больше не будешь выпрыгивать из самолетов ».


«Я слишком стар для этого, дорогая. Я уже пожилой. Древний. Мне придется заниматься интересами, соответствующими моему возрасту. Я всегда хотел научиться кататься на водных лыжах, например, и из того документального фильма, который вы сняли о гонках на мотоциклах по грязи, эти маленькие мотоциклы выглядели очень забавными ».


«Я люблю тебя безмерно, мама».


«Я люблю тебя, Тиджай. Больше, чем сама жизнь ».


«Я заставлю их заплатить за Дженис».


«Если есть кто-то, кто достоин платить. Просто помни, Тиджей, что наша Дженис ушла, но ты все еще здесь, и твоя первая преданность никогда не должна быть связана с мертвыми.


17


Джордж Валдоски сидел за кухонным столом с пластиковым покрытием. Хотя его покрытые шрамами руки были крепко сжаты вокруг стакана виски, он не мог удержать их от дрожи; поверхность янтарного бурбона постоянно дрожала.


Когда Ломан Уоткинс вошел и закрыл за собой дверь, Джордж даже не поднял глаза. Эдди был его единственным ребенком.


Джордж был высоким, крепким в груди и плечах. Благодаря глубоко посаженным глазам, тонкогубому рту и острым чертам лица, несмотря на свою общую красоту, у него был суровый, злой вид. Однако его грозный вид был обманчивым, поскольку он был чувствительным, мягким и добрым человеком.


"Как поживаете'?" - спросил Ломан.


Джордж закусил нижнюю губу и кивнул, как бы говоря, что он переживет этот кошмар, но не встретился взглядом с Ломаном.


«Я посмотрю на Неллу, - сказал Ломан.


На этот раз Джордж даже не кивнул.


Когда Ломан пересекал слишком яркую кухню, его туфли с твердой подошвой скрипели по линолеуму. Он остановился у входа в маленькую столовую и снова посмотрел на своего друга.


«Мы найдем этого ублюдка, Джордж. Клянусь, мы будем.


Наконец Джордж оторвался от виски. Слезы мерцали в его глазах, но он не позволял им течь. Он был гордым, упрямым поляком, решившим быть сильным. Он сказал: «Эдди играл на заднем дворе в сумерках, прямо там, на заднем дворе, где его можно было увидеть, если выглянуть в любое окно, прямо в его собственном дворе». Когда Нелия позвала его на ужин сразу после наступления темноты, когда он не пришел и не ответил, мы подумали, что он пошел к одному из соседей поиграть с другими детьми, не спрашивая, как следовало бы ». Он рассказывал все это раньше, более одного раза, но ему, казалось, нужно было повторять это снова и снова, как будто повторение стирает уродливую реальность и тем самым изменяет ее так же верно, как десять тысяч воспроизведений кассеты в конечном итоге. соскребите музыку и оставьте шипение белого шума.


«Мы начали его искать, не нашли, сначала не испугались; на самом деле мы были немного сердиты на него; но потом мы забеспокоились, а потом испугались, и я как раз собирался позвать тебя на помощь, когда мы нашли его там, в канаве, милый Иисус, весь в канаве, разорванный ». Он сделал глубокий вдох и еще один, и сдерживаемые слезы ярко блеснули в его глазах.


«Какой монстр сделает это с ребенком, заберет его куда-нибудь и сделает то же самое, а затем будет достаточно жестоким, чтобы вернуть его сюда и бросить туда, где мы его найдем? Если бы to've было так, потому что мы слышали ... слышали крики , если ублюдок сделал все , что Эдди здесь где - нибудь. Пришлось забрать его, сделать все это, а затем вернуть обратно, чтобы мы его нашли. Что за человек, Ломан? Ради бога, что за человек? »


«Психотик», - сказал Ломан, как он уже говорил ранее, и это было правдой. Регрессивные были психотическими. Шаддак ввел термин для обозначения их психоза, связанного с метаморфизмом.


«Наверное, на наркотиках», - добавил он и теперь соврал. Наркотики - по крайней мере, обычная незаконная фармакопея - не имели никакого отношения к смерти Эдди. Ломан все еще удивлялся тому, как легко ему было солгать близкому другу, что он когда-то был не в состоянии сделать. Безнравственность лжи больше подходила для старых людей и их бурно эмоционального мира. Старомодные представления о том, что было безнравственным, в конечном итоге могли не иметь значения для Новых Людей, потому что если бы они изменились так, как полагал Шаддак, эффективность, целесообразность и максимальная производительность были бы единственными моральными абсолютами.


«В наши дни в стране полно наркоманов. Выгоревшие мозги. Никакой морали, никаких целей, зато дешевые острые ощущения. Они - наше наследие недавнего века «Делай свое дело». Этот парень был помешанным на наркотиках, Джордж, и я клянусь, мы его поймем.


Джордж снова посмотрел на свой виски. Он немного выпил.


Затем он сказал себе больше, чем Ломану: «Эдди играл на заднем дворе в сумерках, прямо там, на заднем дворе, где его можно было увидеть, если выглянуть в любое окно ………» Его голос затих.


Неохотно Ломан поднялся наверх в спальню, чтобы посмотреть, как Нелла справляется.


Она лежала на кровати, немного подперевшись подушками, а доктор Джим Уорти сидел на стуле, который он переставил к ней. Он был самым молодым из трех врачей Мунлайт Коув, тридцати восьми лет, серьезным человеком с аккуратно подстриженные усы, очки в проволочной оправе и склонность к галстукам-бабочкам.


Сумка врача лежала на полу у его ног. На шее висел стетоскоп. Он наполнял необычно большой шприц из бутылки на шесть унций золотой жидкости.


Уорти повернулся, чтобы посмотреть на Ломана, и их взгляды встретились, и им не нужно было ничего говорить.


Услышав тихие шаги Ломана или почувствовав его каким-то более тонким способом, Нелла Валдоски открыла глаза, красные и опухшие от слез. Она по-прежнему была прекрасной женщиной с льняными волосами и чертами лица, которые казались слишком тонкими, чтобы быть творением природы, больше похожими на отточенное искусство мастера-скульптора. Ее рот смягчился и задрожал, когда она произнесла его имя: «О, Ломан».


Он обошел кровать, подошел к стороне напротив доктора Уорти и взял за руку, которую протянула ему Нелла. Было липко, холодно и дрожало.


«Я даю ей транквилизатор, - сказал Уорти.


«Ей нужно расслабиться, даже поспать, если она может».


«Я не хочу спать, - сказала Нелла. «Я не могу заснуть. Ни после… ни после этого… ни разу после этого ».


«Легко», - сказал Ломен, нежно потирая ее руку. Он сел на край кровати.


«Просто позволь доктору Уорти позаботиться о тебе. Это к лучшему, Нелла.


Полжизни Ломан любил эту женщину, жену своего лучшего друга, хотя он никогда не действовал в соответствии со своими чувствами. Он всегда говорил себе, что это чисто платоническое влечение. Однако, глядя на нее сейчас, он знал, что страсть была частью этого.


Беспокоило то, что… ну, хотя он знал, что он чувствовал к ней все эти годы, хотя он это помнил, он больше не мог этого чувствовать. Его любовь, страсть, приятная, но меланхолическая тоска исчезли, как и большинство других его эмоциональных реакций; он все еще осознавал свои прежние чувства к ней, но они были подобны другому его аспекту, который отделился и улетел прочь, как призрак, покидающий труп.


Уорти поставил наполненный шприц на тумбочку. Он расстегнул пуговицу и подтянул свободный рукав блузки Нелии, затем обвязал ее руку длинной резиновой трубкой, достаточно туго, чтобы сделать вену более заметной.


Когда врач протер руку Неллы смоченным в спирте ватным тампоном, она сказала: «Ломен, что мы собираемся делать?»


«Все будет хорошо», - сказал он, поглаживая ее руку.


"Нет. Как ты можешь говорить так? Эдди мертв. Он был таким милым, таким маленьким и милым, а теперь его больше нет. Снова все будет хорошо ».


«Очень скоро тебе станет лучше», - заверил ее Ломан. «Прежде чем вы это узнаете, боль пройдет. Это не будет иметь такого значения, как сейчас. Обещаю, что не будет.


Она моргнула и уставилась на него, как будто он говорил ерунду, но тогда она не знала, что должно было с ней случиться. Уорти вставил иглу ей в руку.


Она вздрогнула.


Золотая жидкость потекла из шприца в ее кровоток.


Она закрыла глаза и снова начала тихо плакать, но не из-за боли укола, а из-за потери сына.


«Может, лучше не заботиться так сильно, не любить так сильно», - подумал Ломан.


Шприц был пуст.


Уорти вытащил иглу из ее вены.


Ломан снова встретился взглядом с доктором.


Нелла вздрогнула.


Изменение потребует еще двух инъекций, и кто-то должен будет остаться с Неллой в течение следующих четырех или пяти часов, не только для того, чтобы вводить лекарства, но и для того, чтобы убедиться, что она не поранилась во время преобразования. Стать новым человеком не было безболезненным.


Нелла снова вздрогнула.


Уорти наклонил голову, и свет лампы ударил по его очкам с проволочной оправой под новым углом, превратив линзы в зеркала, которые на мгновение скрыли его глаза, придавая ему нехарактерно угрожающий вид.


Дрожь, на этот раз более сильная и продолжительная, охватила Неллу.


Из дверного проема Джордж Валдоски спросил: «Что здесь происходит?»


Ломен был так сосредоточен на Нелле, что не слышал, как идет Джордж. Он сразу встал и отпустил руку Неллы. «Врач считал, что ей нужно ...»


«Зачем эта игла для лошади?» - сказал Джордж, имея в виду огромный шприц. Сама игла была не больше обычной подкожной инъекции.


«Транквилизатор», - сказал доктор Уорти. «Ей нужно ...»


«Транквилизатор?» - перебил Джордж. «Похоже, ты дал ей достаточно, чтобы сбить быка».


Ломан сказал: «Итак, Джордж, доктор знает, что он ...»


На кровати Нелла попала под укол. Ее тело внезапно напряглось, руки сжались в кулаки, зубы стиснуты, а мускулы челюсти вздулись. В ее горле и висках артерии опухли и заметно пульсировали, а сердцебиение резко учащалось. Ее глаза потускнели, и она погрузилась в своеобразный полумрак, который был Изменением, ни сознательным, ни бессознательным.


"Что с ней не так?" - потребовал ответа Джордж.


Между стиснутыми зубами и скривившимися губами в гримасе боли Нелла издала странный низкий стон. Она выгнула спину, пока только ее плечи и пятки не соприкоснулись с кроватью. Она казалась полной неистовой энергии, как если бы она была котлом, работающим от избыточного давления пара, и на мгновение ей показалось, что она вот-вот взорвется. Затем она рухнула обратно на матрас, вздрогнула сильнее, чем когда-либо, и покрылась обильным потом.


Джордж посмотрел на Уорти, на Ломана. Он ясно понимал, что что-то было не так, хотя и не мог понять природу этой неправильности.


"Останавливаться." Ломен вытащил револьвер, когда Джордж отступил к холлу на втором этаже.


«Заходи сюда, Джордж, и ляг на кровать рядом с Неллой».


В дверях Георгий Валдоски застыл, недоверчиво и испуганно глядя на револьвер.


«Если вы попытаетесь уйти, - сказал Ломан, - мне придется вас застрелить, а я действительно не хочу этого делать».


«Ты бы не стал», - сказал Джордж, рассчитывая на десятилетия дружбы, которые защитят его.


- Да, - холодно сказал Ломен.


«Я бы убил тебя, если бы мне пришлось, и мы прикрыли бы это историей, которая тебе не понравится. Мы бы сказали, что мы поймали вас на противоречии, что мы нашли некоторые доказательства того, что именно вы убили Эдди, убили своего собственного мальчика, какую-то извращенную сексуальную вещь, и что когда мы предъявили вам доказательство, вы схватили мой револьвер из кобуры. Была борьба. Вас застрелили. Дело закрыто."


Угроза Ломана исходила от кого-то, кто считался близким и дорогим другом, настолько чудовищным, что сначала Джордж потерял дар речи. Затем, когда он вернулся в комнату, он сказал: «Ты позволил бы всем подумать… подумать, что я сделал те ужасные вещи с Эдди? Почему? Что ты делаешь, Ломан? Что, черт возьми, ты делаешь? Кого ... кого ты защищаешь? "


«Ложись на кровать, - сказал Ломан.


Доктор Уорти готовил для Джорджа еще один шприц.


На кровати Нелла непрерывно дрожала, дергалась, корчилась. По ее лицу струился пот; ее волосы были влажными и спутанными. Ее глаза были открыты, но она, казалось, не подозревала, что в комнате есть другие. Возможно, она даже не знала о своем местонахождении. Она видела место за пределами этой комнаты или смотрела внутрь себя; Ломан не знал, что именно, и ничего не мог вспомнить о своем обращении, кроме мучительной боли.


Неохотно подходя к кровати, Джордж Валдоски сказал: «Что происходит, Ломан? Господи, что это? Что случилось?"


«Все будет хорошо», - заверил его Ломан. «Так будет лучше, Джордж. Это действительно к лучшему ».


« Что лучше? Что, черт возьми ...


«Ложись, Джордж. Все будет хорошо ».


«Что происходит с Неллой?»


«Ложись, Джордж. Это к лучшему, - сказал Ломан.


«Это к лучшему», - согласился доктор Уорти, закончив наливать в шприц из нового флакона с золотой жидкостью.


«Это действительно к лучшему, - сказал Ломан. "Поверьте мне." С револьвером он махнул Джорджу в сторону кровати и успокаивающе улыбнулся.


18


Дом Гарри Талбота был построен из красного дерева в стиле Баухауса, с множеством больших окон. Это было в трех кварталах к югу от центра Мунлайт-Коув, на восточной стороне проспекта Конкистадор, улицы, названной в честь того факта, что испанские завоеватели разбили лагерь в этом районе много веков назад, когда сопровождали католическое духовенство вдоль побережья Калифорнии для создания миссий. В редких случаях Гарри мечтал стать одним из тех древних солдат, марширующих на север, на неизведанную территорию, и это всегда был приятный сон, потому что в этой приключенческой фантазии он никогда не был прикован к инвалидной коляске.


Большая часть Лунной бухты была построена на лесистых склонах холмов, обращенных к морю, и участок Гарри спускался к Конкистадору, обеспечивая идеальное место для человека, чьей основной деятельностью в жизни было слежение за своими горожанами. Из своей спальни на третьем этаже в северо-западном углу дома он мог видеть по крайней мере части всех улиц между Конкистадором и бухтой - Джунипер-лейн, Серра-стрит, Рошмор-Уэй и Сайпресс-лейн, а также пересекающиеся улицы, которые бежал с востока на запад. К северу он мог видеть части Оушен-авеню и даже дальше. Конечно, ширина и глубина его поля зрения были бы резко ограничены, если бы его дом не был на один этаж выше, чем большинство других вокруг него, и если бы он не был оснащен рефракторным телескопом 60 мм f / 8 и хороший бинокль.


В 9:30 вечера понедельника, 13 октября, Гарри сидел на своем сделанном на заказ стуле между огромными западным и северным окнами, склонившись к окуляру телескопа. У высокого стула были подлокотники и спинка, как у стула, четыре широко расставленные устойчивые ножки для максимального равновесия и утяжеленное основание, чтобы он не мог легко опрокинуться, когда он влезал в него из инвалидной коляски. У него также были ремни безопасности, похожие на автомобильные, которые позволяли ему наклоняться к телескопу, не соскальзывая со стула и не падая на пол.


Потому что он совершенно не использовал левую ногу и левую руку, потому что его правая нога была слишком слабой, чтобы поддерживать его, потому что он мог полагаться только на свою правую руку, которую, слава Богу, Вьетконг пощадил, даже переходя из рук в руки. Инвалидная коляска с батарейным питанием к изготовленной на заказ табурете была делом мучительным. Но усилия стоили того, потому что каждый год Гарри Талбот проживал в бинокль и телескоп больше, чем годом ранее. Сидя на своем особенном табурете, он иногда почти забывал о своих физических недостатках, поскольку по-своему участвовал в жизни.


Его любимым фильмом было « Окно в зеркало» с Джимми Стюартом. Он смотрел это, наверное, раз сто.


В данный момент телескоп был сфокусирован на задней части похоронного бюро Калиана, единственного морга в Мунлайт-Коув, на восточной стороне Джунипер-лейн, которая шла параллельно Конкистадору, но была на один квартал ближе к морю. Он смог увидеть это место, сфокусировавшись между двумя домами на противоположной стороне своей улицы, мимо толстого ствола сосны Большой Конус и через служебный переулок, который пролегал между Можжевельником и Конкистадором. Похоронное бюро прилегало к этому переулку, и Гарри открывался вид, включая угол гаража, в котором был припаркован катафалк, задний вход в сам дом и вход в новое крыло, в котором трупы были забальзамированы и подготовлены к просмотру или кремированы.


За последние два месяца он видел у Каллана некоторые странные вещи. Сегодня, однако, никакая необычная деятельность не оживила терпеливую сторожу Гарри над этим местом.


"Лось?"


Собака поднялась со своего места отдыха в углу и направилась через неосвещенную спальню к Гарри. Это был взрослый черный лабрадор, практически невидимый в темноте. Он уткнулся носом в ногу Гарри: правую, к которой Гарри все еще чувствовал.


Потянувшись вниз, Гарри погладил Лося.


«Дай мне пива, старина».


Лось был служебной собакой, которую выращивали и дрессировали собачьи компаньоны за независимость, и он всегда был счастлив, что в нем нуждаются. Он поспешил к маленькому холодильнику в углу, который был разработан для использования под стойкой в ресторанах и мог открываться с помощью ножной педали.


«Там нет никого», - сказал Гарри.


«Я забыл принести из кухни упаковку из шести упаковок сегодня днем».


Собака уже обнаружила, что в холодильнике в спальне нет Coors. Он прошел в коридор, его когти мягко цокали по полированному деревянному полу. Ковров здесь не было, потому что кресло-каталка более эффективно каталась по твердым покрытиям. В холле собака прыгнула и нажала одной лапой на кнопку лифта, и тут же мурлыканье и вой лифтовой техники заполнили дом.


Гарри вернулся к телескопу и к задней части похоронного бюро Каллана. Туман плыл по городу волнами, некоторые густые и ослепляющие, некоторые тонкие. Но огни освещали заднюю часть морга, давая ему хороший обзор; через телескоп он, казалось, стоял между двумя кирпичными пилястрами, обрамляющими подъездную дорожку, которая обслуживала задний двор. Если бы ночь была безумной, он мог бы сосчитать заклепки в металлической двери крематория-бальзамировщика.


Позади него распахнулись двери лифта. Он услышал, как Лось вошел в лифт. Затем он начал спускаться на первый этаж.


Наскучив прицелу Каллана, Гарри медленно повернул прицел влево, перемещая поле зрения на юг к большому пустырю, примыкающему к похоронному бюро. Настроив фокус, он посмотрел через пустую территорию и через улицу на дом Госдейлов на западной стороне Джунипер, опираясь на окно столовой.


Здоровой рукой он отвинтил окуляр и положил его на высокий металлический стол рядом со своим табуретом, быстро и ловко заменив его одним из нескольких других окуляров, что позволило более четко сфокусироваться на Госдале. Поскольку туман в этот момент рассеялся, он мог видеть столовую Госдейла почти так же хорошо, как если бы он сидел на их крыльце лицом к окну. Герман и Луиза Госдейл играли в пинохле со своими соседями, Дэном и Верой Кайзер, как они это делали каждый понедельник вечером и по некоторым пятницам.


Лифт достиг первого этажа; мотор перестал скулить, и в доме воцарилась тишина. Лось был теперь двумя этажами ниже и спешил по коридору на кухню.


В необычно ясную ночь, когда Дэн Кайзер сидел спиной к окну и под правильным углом, Гарри изредка мог видеть руку мужчины, изображающую пинохле. Несколько раз у него возникало искушение позвонить Герману Госдейлу и описать ему карты своего противника и дать несколько советов о том, как разыграть фокус.


Но он не осмеливался дать людям понять, что большую часть дня провел в своей спальне - затемненной по ночам, чтобы не увидеть силуэт у окна - косвенно участвуя в их жизнях. Они не поймут. Эти люди с самого начала беспокоились о человеке с физическими недостатками, потому что им было слишком легко поверить в то, что парализующее скручивание рук и ног распространяется и на разум. Они подумали бы, что он любопытный; хуже того, они могут отметить его как Подглядывающего Тома, дегенеративного вуайериста.


Это было не так. Гарри Талбот установил строгие правила, регулирующие использование телескопа и бинокля, и честно их соблюдал. Во-первых, он никогда не попытался бы хоть мельком увидеть раздетую женщину.


Амелия Скарлатти жила через дорогу от него и в трех дверях к северу, и однажды он случайно обнаружил, что она проводила несколько вечеров в своей спальне, слушая музыку или читая в обнаженном виде. Она зажгла только небольшую прикроватную лампу, между занавесками висела прозрачная простыня, и она всегда держалась подальше от окон, поэтому не видела необходимости задергивать занавески каждый раз. Фактически, ее не мог увидеть кто-либо менее подготовленный к встрече, чем Гарри. Амелия была прекрасна. Даже сквозь прозрачную одежду и в тусклом свете лампы ее изысканное тело открывалось Гарри в деталях. Пораженный ее наготой, захваченный врасплох и чувственными изгибами и выпуклостями ее длинноногого пышногрудого тела, он смотрел, наверное, минуту. Затем, охваченный смущением и желанием, он отвел от нее прицел. Хотя Гарри не был с женщиной более двадцати лет, он никогда больше не вторгался в спальню Амеллы. Часто по утрам он смотрел под углом в боковое окно ее аккуратной кухни на первом этаже и наблюдал за ней за завтраком, изучая ее идеальное лицо, когда она ела сок и булочки или тосты с яйцами. Она была красива вне его возможностей описания, и, судя по тому, что он знал о ее жизни, она тоже казалась хорошим человеком. В каком-то смысле он полагал, что влюблен в нее, как мальчик может любить учителя, которая навсегда была ему недоступна, но он никогда не использовал безответную любовь как предлог, чтобы ласкать ее обнаженное тело своим взглядом.


Точно так же, если он ловил кого-то из своих соседей в другой неловкой ситуации, он отворачивался. Он наблюдал, как они дерутся друг с другом, да, и он наблюдал, как они вместе смеялись, ели, играли в карты, изменяли свою диету, мыли посуду и совершали бесчисленные другие действия повседневной жизни, но не потому, что он хотел запачкать их или найти причину, чтобы чувствовать себя выше них. Наблюдения за ними не приносили ему никакого удовольствия. Он хотел быть частью их жизни, дотянуться до них - пусть даже односторонне - и сделать из них большую семью; он хотел иметь причину заботиться о них и, благодаря этой заботе, испытать более полную эмоциональную жизнь.


Двигатель лифта снова загудел. Лось, очевидно, прошел на кухню, открыл одну из четырех дверок холодильника под стойкой и принес холодную банку «Корса». Теперь он возвращался с пивом.


Гарри Талбот был общительным человеком, и, вернувшись домой с войны только с одной полезной конечностью, ему посоветовали переехать в групповой дом для инвалидов, где он мог бы вести социальную жизнь в атмосфере заботы. Консультанты предупредили его, что его не примут, если он попытается жить в мире целостного и здорового; они сказали, что он столкнется с бессознательной, но болезненной жестокостью со стороны большинства встреченных им людей, особенно с жестокостью бездумного исключения, и в конце концов попадет в тиски глубокого и ужасного одиночества. Но Гарри был столь же упрямо независимым, сколь и общительным, и перспектива жить в групповом доме только в компании инвалидов и опекунов казалась хуже, чем полное отсутствие компании. Теперь он жил один, но для Муса, с несколькими посетителями, кроме его экономки, миссис Хансбок (от которой он спрятал телескоп и бинокль в туалете спальни). Многое из того, о чем его предупреждали советники, ежедневно подтверждалось; однако они и представить себе не могли, что Гарри сможет найти утешение и чувство семьи благодаря тайному, но доброжелательному наблюдению за своими соседями.


Лифт поднялся на третий этаж. Дверь открылась, и Мус направился в спальню прямо к высокой табуретке Гарри.


Телескоп находился на платформе с колесами, и Гарри оттолкнул его. Он протянул руку и погладил собаку по голове. Он вынул банку с холодом изо рта лабрадора. Лось держал его за дно для максимальной чистоты. Гарри сунул банку между обмякшими ногами, сорвал фонарик со стола по другую сторону стула и направил луч на банку, чтобы убедиться, что это Coors, а не диетическая кола.


Это были два напитка, которые собаку приучили приносить, и по большей части хороший пес понимал разницу между словами «пиво» и «кока-кола» и был в состоянии запоминать команду до самого начала. кухня. В редких случаях он забывал по дороге и возвращался не с тем напитком. Еще реже он приносил странные предметы, не имевшие ничего общего с полученной им командой: тапочки; газета; дважды - невскрытый пакет собачьего печенья; однажды яйцо, сваренное вкрутую, несло так осторожно, что скорлупа не треснула между его зубами; И что самое странное, ершик для унитаза из хозяйских принадлежностей. Когда он приносил не тот предмет, Лось всегда оказывался успешным со второй попытки.


Давным-давно Гарри решил, что пес часто не ошибался, а просто развлекался с ним. Его близкое общение с лосем убедило его в том, что собаки одарены чувством юмора.


На этот раз, не ошибаясь и не шутя, Мус принес то, что его просили принести. Гарри захотелось еще больше при виде банки Корса.


Выключив фонарик, он сказал: «Хороший мальчик. Хорошая, хорошая, хорошая собака.


Лось весело заскулил. Он сидел по стойке смирно в темноте у подножия стула, ожидая, когда его отправят по другому делу.


«Иди, Лось. Ложиться. Это хорошая собака ».


Разочарованный, Лаборатория забилась в угол и свернулась калачиком на полу, в то время как его хозяин открыл вкладку пива и сделал большой глоток.


Гарри отложил Coors в сторону и поставил перед собой подзорную трубу. Он вернулся к своему пристальному вниманию к ночи, окрестностям и своей большой семье.


Госдейлы и кайзеры все еще играли в карты.


В похоронном бюро Каллана не двигался только клубящийся туман.


В одном квартале к югу от Конкистадора, в тот момент, когда он освещался лампами на дорожках у дома Стэмбэков, Рэй Чанг, владелец единственного в городе магазина телевидения и электроники, шел этим путем. Он гулял со своей собакой, золотым ретривером Джеком. Они двигались неторопливо, пока Джек обнюхивал каждое дерево вдоль тротуара в поисках подходящего, чтобы облегчить себе занятие.


Спокойствие и знакомство этих сцен обрадовали Гарри, но настроение резко пошатнулось, когда он переключил свое внимание через северное окно на дом Симпсонов. Элла и Денвер Симпсоны жили в испанском доме кремового цвета с черепичной крышей на другой стороне Конкистадора и в двух кварталах к северу, сразу за старым католическим кладбищем и в одном квартале по эту сторону Оушен-авеню. Поскольку ничто на кладбище - кроме части одного дерева - не мешало Гарри видеть собственность Симпсонов, он смог сфокусировать внимание на всех окнах с двух сторон дома. Он подошел к освещенной кухне. Как только изображение в окуляре превратилось из размытого в изображение с резкими линиями, он увидел, как Элла Симпсон борется со своим мужем, который прижимал ее к холодильнику; она извивалась в его хватке, царапала его лицо и кричала.


По всей длине поврежденного шрапнелью позвоночника Гарри пробежала дрожь.


Он сразу понял, что то, что происходило в доме Симпсонов, было связано с другими тревожными вещами, которые он видел в последнее время. Денвер был почтмейстером Мунлайт-Коув, а Элла управляла успешным салоном красоты. Им было за тридцать, они были одной из немногих местных черных пар, и, насколько Гарри знал, они были счастливы в браке. Их физический конфликт был настолько несвойственен, что должен был быть связан с недавними необъяснимыми и зловещими событиями, свидетелем которых стал Гарри.


Элла вырвалась из Денвера. Она сделала всего один поворотный шаг от него, прежде чем он ударил ее кулаком. Удар попал ей в шею сбоку. Она упала. Жесткий.


В углу спальни Гарри Мус уловил новое напряжение в своем хозяине. Пес поднял голову и фыркнул один, два раза.


Наклонившись вперед на стуле, прикованный к окуляру, Гарри увидел, как двое мужчин вышли вперед из той части кухни Симпсона, которая не совпадала с окном. Хотя они не были в форме, он узнал в них полицейских Мунлайт-Коув Пола Хоторна и Риз Дорн. Их присутствие подтвердило интуитивное ощущение Гарри, что этот инцидент был частью причудливой схемы насилия и заговора, о которой он все больше узнавал в течение последних нескольких недель. Не в первый раз он пожелал Богу понять, что происходит в его некогда безмятежном городке. Хоторн и Дорн подняли Эллу с пола и крепко держали ее между собой. Она, казалось, была в полубессознательном состоянии, ошеломленная ударом, нанесенным ее мужем.


Денвер разговаривал с Хоторном, Дорном или его женой. Невозможно сказать какой именно. Его лицо исказила ярость такой силы, что Гарри похолодел.


Третий мужчина появился в поле зрения и двинулся прямо к окнам, чтобы закрыть жалюзи Levolor. Более густая жила тумана текла на восток от моря, затемняя вид, но Гарри узнал и этого человека, доктора Яна Фицджеральда, старейшего из трех врачей Мунлайт-Коув. Он занимался семейной практикой в городе почти тридцать лет и долгое время был ласково известен как Док Фитц. Он был собственным врачом Гарри, неизменно теплым и озабоченным человеком, но в тот момент он выглядел холоднее айсберга. Когда планки жалюзи Levolor сошлись вместе, Гарри пристально посмотрел в лицо Дока Фитца и увидел твердость черт и жестокость в глазах, которые не были характерны для этого человека; Благодаря телескопу Гарри казался всего в футе от старого врача, и то, что он увидел, было знакомым лицом, но одновременно лицом совершенно незнакомого человека.


Не имея возможности больше заглядывать в кухню, он отодвинулся, чтобы лучше рассмотреть дом. Он слишком сильно прижимался к окуляру; тупая боль исходила от глазницы по его лицу. Он проклинал леденящий туман, но попытался расслабиться.


Лось любопытно заскулил.


Через минуту в комнате в юго-восточном углу второго этажа дома Симпсонов загорелся свет. Гарри сразу же приблизился к окну. Главная спальня. Несмотря на окутывающий туман, он увидел, как Хоторн и Дорн вывели Эллу из холла наверху. Они бросили ее на стеганое синее покрывало на кровати размера «queen-size».


Денвер и Док Фитц вошли в комнату позади них. Доктор положил свою черную кожаную сумку на тумбочку. Денвер задернул шторы на переднем окне, выходившем на авеню Конкистадор, затем подошел к окну со стороны кладбища, на котором был сосредоточен Гарри. На мгновение Денвер уставился в ночь, и у Гарри возникло жуткое ощущение, что этот человек видел его, хотя они были в двух кварталах от него, как если бы Денвер видел Супермена, собственный встроенный биологический телескоп. То же самое ощущение охватило Гарри в других случаях, когда он «лицом к лицу» с людьми таким образом, задолго до того, как странные вещи начали происходить в Мунлайт-Коув, поэтому он знал, что Денвер на самом деле не знал о нем. Тем не менее он был напуган. Затем почтмейстер задернул и эти шторы, хотя и не так сильно, как следовало бы, оставив между панелями двухдюймовый зазор.


Теперь, дрожа, влажный от холодного пота, Гарри работал с рядом окуляров, регулируя мощность на прицеле и пытаясь повысить резкость фокусировки, пока он не подошел так близко к окну, что линза оказалась заполненной узкой щелью между окулярами. шторы. Казалось, он стоял не только у окна, но и за ним, в хозяйской спальне, за занавесками.


Более плотные шарфы тумана сползли на восток, а более тонкая вуаль поплыла с моря, еще больше улучшая обзор Гарри. Хоторн и Дорн держали Эллу Симпсон на кровати. Она билась, но они держали ее за руки и ноги, и она не могла им сравниться.


Денвер схватил жену за подбородок и заткнул ей в рот ватный платок или кусок белой одежды, заткнув ей рот.


Гарри мельком увидел лицо женщины, когда она боролась с нападавшими. Ее глаза расширились от ужаса.


"Вот дерьмо."


Лось встал и подошел к нему.


В доме Симпсонов отважная борьба Эллы заставила ее задеть юбку. Ее бледно-желтые трусики были обнажены. На ее зеленой блузке расстегнулись пуговицы. Несмотря на это, сцена не передавала ощущения неизбежности изнасилования, даже намека на сексуальное напряжение. Все, что они делали с ней, было, возможно, даже более опасным и жестоким - и определенно более странным - чем изнасилование.


Док Фитц подошел к изножью кровати, закрывая Гарри взглядом на Эллу и ее угнетателей. Врач держал бутылку с янтарной жидкостью, из которой наполнял шприц для подкожных инъекций.


Они делали Элле укол.


Но чего?


И почему?


19


Поговорив со своей матерью в Сан-Диего, Тесса Локленд села на кровать в мотеле и посмотрела документальный фильм о природе по PBS. Вслух она критиковала операторскую работу, композицию кадров, освещение, методы монтажа, сценарий повествования и другие аспекты постановки, пока она внезапно не осознала, что говорить сама с собой звучит глупо. Затем она издевалась над собой, подражая различным телевизионным кинокритикам, комментируя документальный фильм в каждом из их стилей, что оказалось скучным, потому что большинство телевизионных критиков были в той или иной степени напыщенными, за исключением Роджера Эберта. Тем не менее, хотя с удовольствием, Тесса была разговаривала сама с собой, которая была слишком эксцентричной даже для нонконформистов , который достиг возраста тридцати трех лет без необходимости брать работу с девяти до пяти. Посещение места «самоубийства» сестры сделало ее нервной. Она искала комического облегчения от этого мрачного паломничества. Но в определенные моменты, в определенных местах, даже неудержимая плавучесть Локленда была неуместной.


Она выключила телевизор и достала из бюро пустое пластиковое ведро для льда. Оставив дверь в свою комнату приоткрытой, взяв с собой лишь несколько монет, она направилась к южному концу второго этажа к льдогенератору и автомату по продаже газировки.


Тесса всегда гордилась тем, что избегала скручивания с девяти до пяти. Абсурдно горда, учитывая, что она часто тратила по двенадцать и четырнадцать часов в день вместо восьми и была более жестким начальником, чем любой из тех, на кого она могла бы работать на рутинной работе. Ее доход тоже был не из-за чего прихорашиваться. Она наслаждалась несколькими успешными годами, когда она не могла бы перестать зарабатывать деньги, если бы попыталась, но их было намного меньше, чем в те годы, когда она зарабатывала немногим больше, чем пропитание. Усредняя свой доход за двенадцать лет, прошедших с тех пор, как она закончила киношколу, она недавно подсчитала, что ее годовой заработок составляет около 21 тысячи, хотя эта цифра будет резко снижена, если в ближайшее время у нее не будет еще одного года бума.


Несмотря на то, что она не была богата, хотя внештатное документальное кино не давало никаких гарантий, она чувствовала себя успешной, и не только потому, что ее работа в целом была хорошо принята критиками, а не только потому, что она была одарена лозунгом Локленда. к оптимизму. Она чувствовала себя успешной, потому что всегда сопротивлялась авторитету и в своей работе нашла способ быть хозяином своей судьбы.


В конце длинного коридора она протолкнулась через тяжелую противопожарную дверь и вышла на площадку, где льдогенератор и холодильник с газировкой стояли слева от подножия лестницы. В большом торговом автомате, наполненном колой, корневым пивом, Orange Crush и 7-Up, тихо гудело, но льдогенератор был сломан и пуст. Ей придется наполнять ведро в автомате на первом этаже. Она спустилась по лестнице, ее шаги эхом отражались от бетонных стен. Звук был таким глухим и холодным, что она могла бы оказаться в огромной пирамиде или другом древнем сооружении, если бы не общение с невидимыми духами.


У подножия лестницы она не нашла автоматов с газировкой или льдом, но табличка на стене указала, что буфет на первом этаже находится в северной части мотеля. К тому времени, когда она получила лед и кока-колу, она бы съела достаточно калорий, чтобы заслужить обычную колу с сахаром вместо диетического напитка.


Когда она потянулась к ручке пожарной двери, ведущей в коридор первого этажа, ей показалось, что она услышала, как открылась верхняя дверь наверху лестницы. Если так, то это было первое указание на то, что с тех пор, как она заселилась, она не была единственной гостьей в мотеле. Место было заброшенным.


Она прошла через пожарную дверь и обнаружила, что нижний коридор устлан тем же отвратительным оранжевым нейлоном, что и верхний зал. У декоратора был клоунский вкус к ярким краскам. Это заставило ее прищуриться.


Она предпочла бы быть более успешным режиссером, хотя бы потому, что могла бы предоставить жилье, которое не оскорбляло бы чувства. Конечно, это был единственный мотель в Мунлайт-Коув, поэтому даже богатство не могло спасти ее от этого резкого оранжевого сияния. К тому времени, когда она дошла до конца коридора, толкнула другую противопожарную дверь и ступила на нижнюю часть северной лестничной клетки, вид серых бетонных стен и бетонных ступенек был положительно успокаивающим и притягательным.


Там ледогенератор работал. Она открыла верх сундука и окунула пластиковое ведро в глубокую урну, наполнив ее кусочками льда в форме полумесяца. Она поставила полное ведро на машину. Закрыв сундук, она услышала, как дверь наверху лестницы открылась со слабым, но продолжительным скрипом петель.


Она подошла к продавцу газировки за своей колой, ожидая, что кто-то спустится со второго этажа. Только тогда, когда она упала в третьем квартале в щель она поняла , что что - то подлый о том , как накладные двери открыли длинный, медленный скрип ... как если бы кто - то знал , что петли были unoiled, и пытается свести к минимуму шум.


Держа палец над кнопкой выбора диетической колы, Тесса заколебалась, прислушиваясь.


Ничего такого.


Холодная конкретная тишина.


Она чувствовала себя точно так же, как на пляже ранее вечером, когда она услышала этот странный и далекий крик. Теперь, как и тогда, ее тело покалывало.


У нее было безумное представление, что кто-то находится на лестничной площадке наверху, придерживая пожарную дверь открытой теперь, когда он прошел через нее. Он ждал, когда она нажмет на кнопку, чтобы скрип петель верхней двери был перекрыт стуком банки, перекатывающейся в раздаточный лоток.


Многие современные женщины, осознающие необходимость быть крутыми в жестком мире, были бы смущены такими опасениями и не обращали бы внимания на интуитивный холод. Но Тесса хорошо знала себя. У нее не было ни истерии, ни паранойи, поэтому она ни на секунду не задумалась, не сделала ли она слишком чувствительной после смерти Дженис, не сомневалась в своем мысленном образе враждебного присутствия на верхней площадке, вне поля зрения за поворотом.


Снизу бетонной шахты вели три двери. Первый был в южной стене, через которую она прошла и через которую могла вернуться в коридор первого этажа. Второй находился в западной стене, которая выходила на заднюю часть мотеля, где между зданием и краем обрыва, обращенного к морю, очевидно проходил узкий проход или служебный проход, а третий находился в восточной стене, через которую проходил она, вероятно, сможет добраться до парковки перед мотелем. Вместо того, чтобы нажать кнопку продавца, чтобы получить кока-колу, оставив при этом полное ведро со льдом, она быстро и тихо подошла к южной двери и открыла ее.


Она заметила движение в дальнем конце холла на первом этаже. Кто-то нырнул обратно через ту пожарную дверь на южную лестницу. Она почти не видела его, только его призрачную фигуру, потому что он находился не на оранжевом ковре в самом коридоре, а на дальнем пороге, и поэтому мог скрыться из поля зрения в мгновение ока. Дверь захлопнулась вслед за ним.


По крайней мере, двое мужчин - она предположила, что они были мужчинами, а не женщинами, преследовали ее.


Наверху, в ее собственной лестничной клетке, неочищенные петли этой двери издали еле слышный, продолжительный скрип и визг. Другой мужчина, очевидно, устал ждать, когда она издаст прикрывающий звук.


Она не могла пройти в коридор. Они поймают ее между собой.


Хотя она могла кричать в надежде вызвать других гостей и отпугнуть этих мужчин, она колебалась, потому что боялась, что мотель может оказаться таким же безлюдным, как казалось. Ее крик мог не вызвать помощи, давая при этом знать сталкерам, что она знает о них и что им больше не нужно проявлять осторожность.


Кто-то украдкой спускался по лестнице над ней.


Тесса отвернулась от коридора, подошла к восточной двери и выбежала в туманную ночь, вдоль стены здания, на стоянку, за которой лежал Сайпресс-лейн. Задыхаясь, она помчалась мимо фасада Коув Лодж к офису мотеля, который находился рядом с теперь закрытой кофейней.


Офис был открыт, порог был залит туманным светом розово-желтого неона, а за стойкой сидел тот же человек, который зарегистрировал ее несколько часов назад. Он был высоким и немного пухлым, лет пятидесяти, чисто выбритым и слегка помятым на вид в коричневых вельветовых брюках и красно-зеленой фланелевой рубашке. Он отложил журнал, убавил громкость кантри-музыки по радио, встал со своего письменного стула с пружинной спинкой и, хмуро глядя на нее, остановился у стойки, в то время как она рассказывала ему, немного затаив дыхание, о том, что произошло.


«Ну, это не большой город, мэм, - сказал он, когда она закончила. «Это спокойное место, Мунлайт-Коув. Здесь тебе не о чем беспокоиться ».


«Но это случилось», - настаивала она, нервно глядя на окрашенный неоновым светом туман, плывший во тьме за дверью и окном офиса.


«О, я уверен, что вы кого-то видели и слышали, но вы неправильно это поняли. У нас есть еще пара гостей. Это те, кого вы видели и слышали, и они, вероятно, просто получали кока-колу или немного льда, как и вы ».


Когда он улыбался, у него было теплое, дедовское поведение. «Это место может показаться немного жутким, когда не так много гостей».


«Послушайте, мистер…»


«Куинн. Гордон Куинн.


«Послушайте, мистер Куинн, все было совсем не так». Она чувствовала себя пугливой и глупой женщиной, хотя знала, что она не такая.


«Я не принимал невинных гостей за грабителей и насильников. Я не истеричка. Эти парни были чертовски плохи ».


"Ну ладно. Думаю, ты ошибаешься, но давай посмотрим. Куинн прошла через ворота в стойке, в свою сторону офиса.


«Ты просто так собираешься?» спросила она.


"Как, например?"


«Безоружный?»


Он снова улыбнулся. Как и прежде, она чувствовала себя глупой.


«Мэм, - сказал он, - за двадцать пять лет управления мотелем я еще не встретил гостя, с которым бы не справился».


Хотя самодовольный, покровительственный тон Куинн рассердил Тессу, она не стала спорить с ним, а последовала за ним из офиса и через клубящийся туман в дальний конец здания. Он был большим, а она была миниатюрной, поэтому она чувствовала себя как маленькую девочку, которую ведет обратно в ее комнату отец, решивший показать ей, что ни под кроватью, ни в шкафу не прячется ни один монстр.


Он открыл металлическую дверь, через которую она сбежала по северной служебной лестнице, и они вошли внутрь. Там никто не ждал.


Автомат по продаже газировки промурлыкал, и работающий механизм льдогенератора доносился слабым звоном. Пластиковое ведро все еще стояло на сундуке, наполненное фишками в виде полумесяца.


Куинн пересек небольшое пространство к двери, ведущей в холл первого этажа, и распахнул ее.


«Там никого нет», - сказал он, кивая в сторону безмолвного коридора. Он также открыл дверь в западной стене и выглянул наружу, налево и направо. Он указал ей на порог и настоял, чтобы она тоже посмотрела.


Она увидела узкую подъездную дорогу с перилами, которая шла параллельно задней части домика, между зданием и краем обрыва, освещенная желтоватыми ночниками с каждого конца. Брошено «Вы сказали, что уже положили деньги в магазин, но у вас нет газировки?» - спросил Куинн, позволив двери захлопнуться.


"Верно."


"Что ты хочешь?"


«Ну… диетическая кола».


У торгового автомата он нажал правильную кнопку, и банка скатилась в лоток. Он протянул ей его, указал на пластиковый контейнер, который она принесла из своей комнаты, и сказал: «Не забывай свой лед».


Неся ведро со льдом и колу, горячий румянец на щеках и холодный гнев в сердце, Тесса последовала за ним вверх по северной лестнице. Там никто не скрывался. Незамасленные петли верхней двери скрипнули, когда они вошли в холл второго этажа, который тоже был безлюдным.


Дверь в ее комнату была приоткрыта, поэтому она и оставила ее. Она не решалась войти.


«Давай проверим, - сказал Куинн.


Маленькая комната, кладовая и примыкающая ванная были пусты.


"Чувствовать себя лучше?" он спросил.


«Я ничего не воображал».


«Я уверен, что это не так», - сказал он, все еще покровительствуя ей.


Когда Куинн вернулся в коридор, Тесса сказала: «Они были там, и они были настоящими, но я думаю, что они уже ушли. Наверное, убежал, когда они поняли, что я знаю о них и обратился за помощью ...


«Что ж, тогда все хорошо», - сказал он. "Ты в безопасности. Если они ушли, это почти так же хорошо, как если бы их вообще никогда не было ».


Тессе потребовалась вся ее сдержанность, чтобы не сказать больше, чем «Спасибо», после чего она закрыла дверь. На ручке была кнопка блокировки, которую она нажала. Над ручкой был замок, который она открыла. Также была предоставлена латунная цепочка безопасности; она использовала это.


Она подошла к окну и осмотрела его, чтобы убедиться, что его не может легко открыть потенциальный нападавший. Половина его соскользнула влево, когда она надавила на защелку и потянула, но ее нельзя было открыть снаружи, пока кто-нибудь не сломает ее и не потянется, чтобы открыть замок. Кроме того, поскольку она находилась на втором этаже, злоумышленнику понадобится лестница.


Некоторое время она сидела в постели, прислушиваясь к далеким шумам в мотеле. Теперь каждый звук казался странным и угрожающим. Ей было интересно, какая связь, если таковая имеется, между ее тревожным опытом и смертью Дженис более трех недель назад.


20


Проведя пару часов в ливневой канализации под наклонным лугом, Крисси Фостер охватила клаустрофобия. Она была заперта в кухонной кладовой гораздо дольше, чем в канализации, и кладовая была меньше, но бетонная водопропускная труба черного цвета, как могила, была намного хуже из двух. Может быть, она начала чувствовать себя взаперти и задыхалась из-за кумулятивного эффекта от проведения всего дня и большей части вечера в тесноте.


С супермагистрали далеко наверху, где начиналась дренажная система, тяжелый рев грузовиков эхом разносился по туннелям, вызывая в ее сознании образы рычащих драконов. Она зажала уши руками, чтобы заглушить шум. Иногда грузовики были широко расставлены, но иногда они приезжали поездами по шесть, восемь или дюжина, и непрерывный грохот становился гнетущим, сводящим с ума.


Или, может быть, ее желание выбраться из водопропускной трубы было как-то связано с тем, что она находилась под землей. Лежа в темноте, прислушиваясь к грузовикам, ища в наступившей тишине возвращения своих родителей и Такера, Крисси начала чувствовать себя в бетонном гробу жертвой преждевременного захоронения.


Читая вслух из воображаемой книги своих приключений, она сказала: «Маленькая Крисси не знала, что водопропускная труба вот-вот рухнет и заполнится землей, раздавив ее, как если бы она была насекомым, и навсегда заперла ее в ловушку».


Она знала, что ей следует оставаться на месте. Возможно, они все еще бродят по лугам и лесам в поисках ее. Она была в большей безопасности в водопропускной трубе, чем вне ее.


Но она была проклята из-за яркого воображения. Хотя она, без сомнения, была единственной обитательницей темного коридора, в котором она растянулась, она представляла нежелательную компанию в бесчисленных ужасных формах скользящих змей; пауки сотнями; тараканы; крысы; колонии кровопийц. в конце концов она начала задаваться вопросом, мог ли ребенок с годами заползать в туннели, чтобы поиграть, и, заблудившись в разветвленных водопропускных трубах, мог умереть там, не обнаруженный. Его душа, конечно, осталась бы беспокойной и связанной с землей, поскольку его смерть была несправедливо преждевременной, и не было надлежащего погребения, которое могло бы освободить его дух. Теперь, возможно, этот призрак, чувствуя ее присутствие, оживлял эти ужасные останки скелета, волоча разложившийся и высохший от времени труп к себе, соскребая куски кожаной и наполовину окаменевшей плоти. Крисси было одиннадцать лет, и она была уравновешенной для своего возраста, и она неоднократно говорила себе, что призраков не существует, но потом она подумала о своих родителях и Такере, которые, ради Бога, казались какими-то оборотнями. и когда большие грузовики проезжали по шоссе, она боялась закрывать уши руками из-за страха, что мертвый ребенок использует прикрытие этого шума, чтобы подползти все ближе.


Ей нужно было выбраться.


21 год


Выйдя из темного гаража, где он укрылся от стаи одурманенных наркотиками преступников (в чем он должен был поверить, он не знал другого способа их объяснить), Сэм Букер направился прямо на Оушен-авеню и остановился у входа. Knight's Bridge Tavern - ровно столько, чтобы купить упаковку пива Guinness Stout из шести штук.


Позже, в своей комнате в Cove Lodge, он сидел за маленьким столиком и пил пиво, размышляя над фактами дела. 5 сентября три организатора Национального союза сельскохозяйственных рабочих: Хулио Бустаманте, его сестра Мария Бустаманте и жених Марии Рамон Санчес ехали на юг из винодельческой страны, где они обсуждали с владельцами виноградников предстоящий урожай. Они ехали в коричневом фургоне «шевроле» четырехлетней давности. Они остановились пообедать в Мунлайт-Коув. Они ели в ресторане Perez Family и выпили слишком много маргариты (по словам свидетелей среди официантов и посетителей Perezs в ту ночь), и на обратном пути к межштатной автомагистрали они слишком быстро свернули на опасный поворот; их фургон перевернулся и загорелся. Ни один из троих не выжил.


Эта история могла бы подтвердиться, и ФБР могло бы никогда не привлечь к делу, если бы не несколько несоответствий. Во-первых, согласно официальному отчету полицейского управления Мунлайт-Коув, за рулем был Хулио Бустаманте. Но Хулио никогда в жизни не водил машину; более того, он вряд ли сделает это после наступления темноты, поскольку страдал от куриной слепоты. Кроме того, по словам свидетелей , цитируемых в отчете полиции, Хулио и Мария и Рамон были все отравлены, но ни один , кто знал Хулио~d или Рамон никогда не видел их пьяный до; Мария всю жизнь была трезвенницей.


Семьи Санчес и Бустаманте из Сан-Франциско также стали подозрительными из-за поведения властей Мунлайт Коув. Никому из них не сообщили о трех погибших до 10 сентября, через пять дней после аварии. Начальник полиции Ломан Уоткинс объяснил, что бумажные удостоверения личности Хулио, Марии и Рамона были уничтожены в результате интенсивного пожара и что их тела были слишком полностью сожжены, чтобы их можно было быстро идентифицировать по отпечаткам пальцев. Что насчет номерных знаков фургона? Любопытно, что Ломан не обнаружил ничего на транспортном средстве или разорванных и лежащих в непосредственной близости от места аварии. Поэтому, имея три сильно искалеченных и сожженных тела, с которыми нужно было разобраться, и не имея возможности своевременно определить местонахождение ближайших родственников, он уполномочил коронера, доктора Яна Фицджеральда, заполнить свидетельства о смерти и после этого утилизировать тела путем кремации.


«Как вы понимаете, у нас нет морга в большом городе», - объяснил Уоткинс.


«Мы просто не можем хранить трупы надолго, и у нас не было возможности узнать, сколько времени нам понадобится, чтобы идентифицировать этих людей. Мы думали, что они могут быть странствующими или даже нелегальными, и в этом случае мы никогда не сможем их идентифицировать ».


«Аккуратно», - мрачно подумал Сэм, откинувшись на спинку стула и делая большой глоток Гиннесса.


Три человека умерли насильственной смертью, были сертифицированы жертвами несчастного случая и кремированы до того, как их родственники были уведомлены, прежде чем какие-либо другие власти смогли вмешаться, чтобы проверить с помощью современной судебной медицины, действительно ли содержались свидетельства о смерти и отчет полиции вся история.


Бустамантес и Санчесес подозрительно относились к нечестной игре, но Национальный союз сельскохозяйственных рабочих был в этом убежден. 12 сентября президент профсоюза потребовал вмешательства Федерального бюро расследований на том основании, что антипрофсоюзные силы несут ответственность за гибель Бустаманте, Бустаманте и Санчеса. Как правило, преступление убийства подпадало под юрисдикцию ФБР только в том случае, если подозреваемый убийца пересек государственные границы либо для совершения акта, либо во время его совершения, либо для избежания возмездия после этого акта; или, как в этом случае, если у федеральных властей были основания полагать, что убийство было совершено в результате умышленного нарушения гражданских прав потерпевших.


26 сентября, после абсурдных стандартных задержек, связанных с правительственной бюрократией и федеральной судебной системой, команда из шести агентов ФБР, в том числе трех человек из отдела научных исследований, на десять дней переехала в живописную бухту Мунлайт. Они опросили полицейских, изучили файлы полиции и коронера, взяли показания свидетелей, которые были в ресторане Perez Family в ночь на 5 сентября, проанализировали обломки фургона Chevy на свалке и искали какие-то скудные улики, которые могли остаться на складе. само место аварии. Поскольку в Мунлайт Коув не было сельскохозяйственной промышленности, они не могли найти никого, кто интересовался бы проблемой фермерских профсоюзов, не говоря уже о том, чтобы они были возмущены этим, в результате чего им не хватало людей, заинтересованных в убийстве профсоюзных организаторов.


На протяжении всего расследования они получали полное и сердечное содействие со стороны местной полиции и следователя. Ломан Уоткинс и его люди дошли до того, что добровольно согласились пройти тесты на детекторе лжи, которые впоследствии были проведены, и все они прошли без намека на обман. Коронер также прошел тесты и оказался человеком безупречной честности.


Тем не менее что-то в этом не было.


Местные чиновники слишком горели желанием сотрудничать. И все шесть агентов ФБР почувствовали себя объектами презрения и насмешек, когда повернулись к ним спиной - хотя они никогда не видели, чтобы кто-либо из полицейских поднял бровь, ухмыльнулся или обменялся понимающим взглядом с другим местным жителем. Назовите это «Инстинкт Бюро», который, как знал Сэм, был не менее надежен, чем у любого другого существа в дикой природе.


Затем нужно было рассмотреть другие случаи смерти.


Во время расследования дела Санчес-Бустаманте агенты изучили записи полиции и коронера за последние пару лет, чтобы установить обычный порядок действий в случае внезапной смерти - случайной или иной - в Мунлайт Коув, чтобы определить, были ли местные власти рассматривал этот недавний случай иначе, чем предыдущие, что свидетельствовало бы о причастности полиции к сокрытию. То, что они обнаружили, было загадочным и тревожным, но не похоже на то, что они ожидали найти. За исключением одной зрелищной автокатастрофы, в которой оказался мальчик-подросток в сильно модернизированном «Додже», Мунлайт-Коув была исключительно безопасным местом для жизни. В то время его жителей не беспокоила насильственная смерть - до 28 августа, за восемь дней до смерти Санчеса и Бустамантов, когда в открытых отчетах стала появляться необычная серия смертей.


В предрассветные часы 28 августа четыре члена семьи Мэйзер стали первыми жертвами: Мелинда, Джон и двое их детей, Кэрри и Билли. Они погибли в результате пожара в доме, который позже власти приписали Билли, играющему со спичками. Четыре тела были настолько сильно обожжены, что опознать их можно было только по стоматологическим записям.


Выпив свою первую бутылку Гиннесса, Сэм потянулся за второй, но заколебался. У него еще есть дела сегодня вечером. Иногда, когда он был в особенно мрачном настроении и начинал пить крепкое, ему было трудно перестать терять сознание.


Держа пустую бутылку для комфорта, Сэм задавался вопросом, почему мальчик, разожгший огонь, не взывает о помощи и не разбудит своих родителей, когда он видит, что пламя не поддается контролю. Почему мальчик не убежал, пока его не охватил дым? и превратит дом - и тела в нем в груду пепла, прежде чем пожарные смогут его погасить?


Опять аккуратно. Тела были настолько охвачены пламенем, что вскрытие было бы мало пользы для определения того, был ли пожар инициирован не Билли, а кем-то, кто хотел скрыть истинные причины смерти. По предложению директора похорон, который был владельцем похоронного бюро Каллана, а также помощником коронера, следовательно, подозреваемым в любом официальном сокрытии, ближайшая родственница Майзеров, мать Мелинды Мэйзер, разрешила кремацию останков. Таким образом, потенциальные доказательства, не уничтоженные первоначальным пожаром, были уничтожены.


- Как опрятно, - громко сказал Сэм, кладя ноги на другой стул с прямой спинкой. «Какая великолепная чистота и порядок».


Количество тел: четыре.


Потом Бустамантес и Санчес 5 сентября. Еще один пожар. Затем последовали более быстрые кремации.


Количество тел: семь.


7 сентября, в то время как следы пары остатков Бустаманта и Санчеса может еще задержались в воздухе над Лунной Cove, двадцать-летний житель города а, Джим Армс в море на его тридцать футов лодке, Мэри Leandra , для раннее утреннее плавание - и его больше никто не видел. Хотя он был опытным моряком, хотя день был ясным, а океан спокойным, он, очевидно, ушел под воду при отливе, так как никаких опознаваемых обломков не выбросило на местные пляжи.


Количество тел: восемь.


9 сентября, когда рыба, предположительно, кусала утонувшее тело Армса, Паула Паркинс была разорвана на части пятью доберманами. Она была двадцатидевятилетней женщиной, которая жила одна, разводила и дрессировала сторожевых собак на участке площадью два акра на окраине города. Очевидно, один из ее доберманов повернулся против нее, а остальные пришли в ярость от запаха ее крови. Останки Паулы, непригодные для просмотра, были отправлены в запечатанном гробу ее семье в Денвер. Собак застрелили, проверили на бешенство и кремировали.


Количество тел: девять.


2 октября, через шесть дней после открытия дела Бустаманте-Санчес, ФБР эксгумировало тело Паулы Паркинс из могилы в Денвере. Вскрытие показало, что женщина действительно была укушена и зарезана когтями до смерти несколькими нападавшими животными.


Сэм дословно вспомнил самую интересную часть отчета о вскрытии: … однако следы укусов, порезы, разрывы в полости тела и конкретные повреждения груди и половых органов не полностью соответствуют нападению собак. Рисунок зубов и размер прикуса не соответствуют профилю зубов среднего добермана или других животных, которые известны своей агрессивностью и способностью успешно атаковать взрослого. И позже в том же отчете, когда говорится об особой природе нападавших на Паркинса: Виды неизвестны.


Как действительно умерла Паула Паркинс?


Какой ужас и агонию она познала?


Кто пытался обвинить в этом доберманов?


И в самом деле, какие доказательства могли бы предоставить тела доберманов о природе их собственной смерти и, следовательно, правдивости полицейской истории?


Сэм вспомнил странный далекий крик, который он услышал сегодня вечером - как крик койота, но не койота, как крик кошки, но не кошки. И он думал также о жутких, неистовых голосах детей, которые преследовали его. Как-то все подходило. Бюро Instinct.


Виды неизвестны.


Взволнованный, Сэм попытался успокоить нервы напитком «Гиннесс». Бутылка все еще была пуста. Он задумчиво чокнулся о зубы.


Через шесть дней после смерти Паркинс и задолго до эксгумации ее тела в Денвере еще два человека встретили безвременную смерть в Мунлайт-Коув. Стив Хайнц и Лаура Далко, не состоящие в браке, но жившие вместе, были найдены мертвыми в своем доме на Айсберри-Уэй. Хайнц оставил напечатанную бессвязную, неподписанную предсмертную записку, затем убил Лору из дробовика, пока она спала, и покончил с собой. Отчет доктора Яна Фицджеральда был убийством-самоубийством, дело закрыто. По предложению коронера семьи Далко и Хайнц разрешили кремацию ужасных останков.


Количество тел: одиннадцать.


«В этом городе происходит безбожное количество кремаций», - громко сказал Сэм и повернул пустую пивную бутылку в руках.


Большинство людей по-прежнему предпочитали бальзамировать себя и своих близких и хоронить их в гробу, независимо от состояния тела. В большинстве городов на кремацию приходилось, наверное, каждый четвертый или каждый пятый труп.


Наконец, при расследовании дела Бустаманте-Санчес команда ФБР из Сан-Франциско обнаружила, что Дженис Кэпшоу была внесена в список как самоубийца валиумом. Ее разрушенное морем тело выбросило на пляж через два дня после ее исчезновения, за три дня до прибытия агентов, чтобы начать расследование гибели профсоюзных организаторов.


Хулио Бустаманте, Мария Бустаманте, Рамон Санчес, четверо Мэйзеров, Джим Армс, Паула Паркинс, Стивен Хайнц, Лаура Далко, Дженис Кэпшоу: менее чем за месяц было подсчитано двенадцать жертв - ровно в двенадцать раз больше случаев насильственных смертей, которые произошли в Мунлайт Коув в течение предыдущих двадцати трех месяцев . Из всего трех тысяч населения, двенадцать насильственных смертей чуть более чем за три недели были чертовски высоким уровнем смертности.


На вопрос о его реакции на эту удивительную цепочку смертельных событий шеф Ломан Уоткинс ответил: «Да, это ужасно. И это вроде пугает. Так долго все было так спокойно, что, по статистике, мы просто опоздали ».


Но в городе такого размера, даже если он растянулся на два года, двенадцать таких насильственных смертей вышли из списка статистиков.


Команда Бюро из шести человек не смогла найти ни единого доказательства причастности местных властей к этим делам. И хотя полиграф не был полностью надежным определителем истины, технология не была настолько ненадежной, чтобы Ломан Уоткинс, его офицеры, коронер и помощник коронера могли пройти обследование без единого признака обмана, если на самом деле они были виновны. .


Пока что …


Двенадцать смертей. Четверо кремировали в доме при пожаре. Трое кремировали в снесенном фургоне Chevy. Три самоубийства, два из которых были совершены из дробовика и один - из-за Валиума, впоследствии кремированы в похоронном бюро Каллана. Один потерянный в море - совсем без тела. И единственная жертва, доступная для вскрытия, оказалась не убита собакой, как утверждалось в отчете коронера, хотя, черт возьми, она была чем-то укушена и ранена когтями.


Этого было достаточно, чтобы дело Бюро оставалось открытым. К девятому октября, через четыре дня после того, как команда из Сан-Франциско покинула Мунлайт-Коув, было принято решение отправить тайного оперативника, чтобы он изучил некоторые аспекты дела, которые могли бы быть более плодотворно исследованы человеком, которого не было. смотрели.


Через день после этого решения, 10 октября, в офис в Сан-Франциско пришло письмо, подтверждающее решимость Бюро продолжать участие. Сэм тоже запомнил эту записку:


Господа:


У меня есть информация, относящаяся к недавней серии смертей в городе Мунлайт-Коув. У меня есть основания полагать, что местные власти причастны к заговору с целью сокрытия убийства.


Я бы предпочел, чтобы вы связались со мной лично, так как я не доверяю конфиденциальности нашего телефона здесь. Я должен настаивать на абсолютной осмотрительности, потому что я ветеран Вьетнама-инвалида с серьезными физическими ограничениями и, естественно, обеспокоен своей способностью защитить себя.


Он был подписан Гарольдом Г. Талботом.


Записи армии США подтвердили, что Талбот действительно был ветеринаром-инвалидом во Вьетнаме. Его неоднократно цитировали за храбрость в бою. Завтра Сэм незаметно навестит его.


Между тем, учитывая работу, которую он должен был сделать сегодня вечером, он задавался вопросом, может ли он рискнуть выпить вторую бутылку портера сверх того, что он выпил за обедом. Пакет из шести штук лежал на столе перед ним. Он долго смотрел на нее. Гиннесс, хорошая мексиканская еда, Голди Хоун и страх смерти. Мексиканская еда была у него в животе, но о ее вкусе забыли. Голди Хоун жила где-то на ранчо с Бертом Расселом, которого у нее хватило ума предпочесть обычному, покрытому шрамами и безнадежному федеральному агенту. Он думал о двенадцати мертвых мужчинах и женщинах, о телах, обжигающихся в крематории до тех пор, пока они не превратились в осколки костей и пепел, и он думал об убийстве из дробовика, самоубийстве из дробовика, обглоданных рыбой трупах и сильно укушенной женщине, и все эти мысли приводили к ему до болезненного философствования о пути всякой плоти. Он подумал о своей жене, умершей от рака, и о Скотте, и об их междугородном телефонном разговоре, и тогда он наконец открыл вторую кружку пива.


22


Преследуемая воображаемыми пауками, змеями, жуками, крысами, летучими мышами и, возможно, воображаемым реанимированным телом мертвого ребенка, а также реальным, хотя и похожим на дракона ревом далеких грузовиков, Крисси вылезла из водостока, в который она попала. Убежище, тролль прошел по главной водопропускной трубе, снова ступил на скользкие останки разлагающегося енота и нырнул в дренажный канал, покрытый илом. Воздух был чистым и сладким. Несмотря на восьмифутовые стены канавы, лунный свет, отфильтрованный туманом, и скрытые туманом звезды, клаустрофобия Крисси улеглась. Она глубоко вдохнула прохладный влажный воздух, но старалась дышать как можно тише.


Она прислушивалась к ночи и вскоре была вознаграждена этими инопланетными криками, слабым эхом эхом разносившимися по лугу из лесов на юге. Как и прежде, она была уверена, что слышит три разных голоса. Если бы ее мать, отец и Такер отправились на юг, ища ее в лесу, который в конечном итоге привел к краю собственности New Wave Microtech, она могла бы вернуться тем же путем, которым пришла, через северные леса. на луг, куда Годива бросил ее, затем на восток, в сторону дороги графства, и в Мунлайт-Коув этим путем, оставив их искать безрезультатно не в том месте.


Конечно, она не могла оставаться на месте.


И она не могла идти на юг, прямо к ним .


Она выбралась из канавы и побежала на север через луг, повторяя маршрут, который выбрала ранее вечером, и по ходу движения подсчитывала свои невзгоды. Она была голодна, потому что не ела обеда, и она устала. Мышцы ее плеч и спины были сокращены от времени, которое она провела в узком, холодном бетонном водостоке. У нее болели ноги.


Так в чем твоя проблема? - спросила она себя, подходя к деревьям на краю луга. Вы бы предпочли, чтобы Такер затащил вас вниз и «превратил» в одного из них?


23


Ломан Уоткинс покинул дом Валдоски, где доктор Уорти наблюдал за обращением Эллы и Джорджа. Чуть дальше по уездной дороге его офицеры и коронер загружали мертвого мальчика в катафалк. Толпа зрителей была очарована этой сценой.


Ломан сел в свой крейсер и включил двигатель. Компактный видео-дисплей сразу засветился мягким зеленым светом. Связь с компьютером была установлена на консоли между передними сиденьями. Он начал мигать, указывая на то, что у штаб-квартиры есть для него сообщение, которое они решили не транслировать по более легко перехватываемому радио полицейского диапазона.


Хотя он работал с мобильными компьютерами, подключенными к микроволновой печи, в течение нескольких лет, он все же иногда удивлялся, впервые садясь в крейсер и видя, как загорается VDT. В крупных городах, таких как Лос-Анджелес, большую часть последнего десятилетия большинство патрульных машин было оборудовано компьютерными связями с центральными банками данных полиции, но такие чудеса электроники все еще редки в небольших городах и неслыханны в юрисдикциях, столь же незначительных, как Лунная бухта. Его отдел гордился новейшими технологиями не потому, что городская казна была переполнена, а потому, что Новая Волна - лидер в области мобильных систем передачи данных, связанных с микроволновой печью, среди прочего - оборудовала его офис и автомобили оборудованием, находящимся в стадии разработки, и программное обеспечение, постоянно обновляя систему, используя полицейские силы Moonlight Cove как своего рода испытательный полигон для всех достижений, которые они надеялись в конечном итоге интегрировать в свою линейку продуктов.


Это был один из многих способов проникновения Томаса Шаддака в структуру власти сообщества еще до того, как он достиг полной власти через проект «Лунный ястреб». В то время Ломан был достаточно тупоголовым, чтобы думать, что щедрость Новой Волны была благословением. Теперь он знал лучше.


Из своего мобильного VDT Ломан мог получить доступ к центральному компьютеру в штаб-квартире департамента на улице Якоби, в одном квартале к югу от Оушен-авеню, чтобы получить любую информацию в банках данных или «поговорить» с дежурным диспетчером, который мог с ним связаться. с помощью компьютера почти так же легко, как и по полицейскому радио. Кроме того, он мог удобно сесть в свою машину и через компьютер штаб-квартиры связаться с компьютером Департамента автотранспортных средств в Сакраменто, чтобы получить номерной знак, или с банками данных Департамента тюрем в том же городе, чтобы позвонить. информация о конкретном преступнике или любом другом компьютере, подключенном к общенациональной электронной сети правоохранительных органов.


Он поправил кобуру, потому что сидел на револьвере.


Используя клавиатуру под дисплеем, он ввел свой идентификационный номер, получив доступ к системе.


В дни , когда все то , собирающий требуется беготня полиции начала проходить в середине восьмидесятых лет. Теперь только телевизионные копы, такие как Хантер, были вынуждены кидаться туда-сюда, чтобы выявить мельчайшие детали, потому что это было более драматично, чем изображение высокотехнологичной реальности. Со временем, подумал Уоткинс, этот кедр может оказаться в опасности, когда его задница будет часами припаркована перед мобильным VDT или одним на столе в штаб-квартире.


Компьютер принял его номер. VDT перестал мигать.


Конечно, если бы все люди в мире были Новыми Людьми и если бы проблема регрессивности была решена, в конечном итоге не было бы больше преступлений и не было бы нужды в полицейских. Некоторые преступники были порождены социальной несправедливостью, но в грядущем новом мире все люди будут равны, как одна машина для другой, с одинаковыми целями и желаниями, без конкурирующих или конфликтующих потребностей. Большинство преступников были генетическими детективами, их социопатическое поведение фактически закодировано в их хромосомах; однако, за исключением регрессивного элемента среди них, Новые люди будут в идеальном генетическом исправлении. Во всяком случае, это было видение Шаддака.


Иногда Ломен Уоткинс задавался вопросом, какое место в плане занимает бесплатная воля. Может, нет. Иногда казалось, что ему было все равно, подходит оно или нет. В других случаях его неспособность заботиться… ну, это чертовски пугало его.


Строки слов стали появляться на экране слева направо, по одной строке за раз, мягкими зелеными буквами на темном фоне:


ДЛЯ: LOMAN WATKINS

ИСТОЧНИК: SHADDACK JACK TUCKER НЕ ОТЧЕТАЕТСЯ ИЗ ПРИЕМНОГО

МЕСТА. ЗДЕСЬ НИКТО НЕ ОТВЕЧАЕТ НА ЗВОНОК. СРОЧНО УСТРАНИТЬ СИТУАЦИЮ. ЖДУ ВАШЕГО ОТЧЕТА.


У Шаддака был прямой доступ к компьютеру полицейского управления со своего компьютера в своем доме в северной части бухты. Он мог оставлять сообщения Уоткинсу или любому другому человеку, и никто не мог позвонить им, кроме предполагаемого получателя.


Экран погас.


Ломан Уоткинс нажал на ручной тормоз, завел патрульную машину и отправился в Конюшни Фостер, хотя на самом деле это место находилось за пределами города и за его бейливиком. Его больше не волновали такие вещи, как границы юрисдикции и юридические процедуры. Он все еще был полицейским только потому, что это была роль, которую он должен был играть, пока весь город не претерпел Изменения. К нему больше не применялось ни одно из старых правил, потому что он был Новым Человеком. Такое пренебрежение к закону привело бы его в ужас всего несколько месяцев назад, но теперь его высокомерие и его пренебрежение правилами общества старых людей нисколько его не трогали.


Большую часть времени его больше ничего не трогало. День за днем, час за часом он был менее эмоциональным.


За исключением страха, который все еще позволял его новое возвышенное состояние сознания: страх, потому что это был механизм выживания, полезный в том смысле, в котором любовь, радость, надежда и привязанность - нет. Фактически, он боялся прямо сейчас. Боится регрессов. Боялся, что проект «Лунный ястреб» каким-то образом раскроется внешнему миру и будет раздавлен - а вместе с ним и он сам. Боится своего единственного хозяина, Шаддака. Иногда, в мимолетные мрачные моменты, он тоже боялся самого себя и грядущего нового мира.


24


Лось дремал в углу неосвещенной спальни. Он пыхтел во сне, возможно, гоняясь за пушистыми кроликами во сне - хотя, будучи хорошей служебной собакой, которым он был, даже во сне он, вероятно, выполнял поручения своего хозяина.


Припоясавшись на стуле у окна, Гарри наклонился к окуляру телескопа и изучал заднюю часть похоронного бюро Каллана на Джунипер-лейн, где катафалк только что заехал в служебный подъезд. Он наблюдал за Виктором Калланом и помощником гробовщика Недом Райдоком, когда они на колесной каталке перенесли тело из черного катафалка «Кадиллак» в крыло для бальзамирования и кремации. Застегнутый на молнию внутри полусвернутого черного пластикового мешка, труп был настолько маленьким, что, должно быть, принадлежал ребенку. Затем они закрыли за собой дверь, и Гарри больше ничего не видел.


Иногда они оставляли поднятыми жалюзи на двух высоких узких окнах, и из своего приподнятого положения Гарри мог смотреть вниз в эту комнату, на наклонный стол с желобами, на котором мертвых бальзамировали и готовили к просмотру. В таких случаях он мог видеть гораздо больше, чем хотел . Однако сегодня вечером жалюзи были опущены до подоконников.


Постепенно он сместил поле зрения на юг вдоль окутанного туманом переулка, который служил Каллану и пролегал между Конкистадором и Джунипер. Он не искал ничего особенного, просто медленно сканировал, когда увидел пару гротескных фигур. Они были быстрыми и темными, они мчались по аллее к большому пустырю, примыкающему к похоронному бюро, не на четвереньках и не стоя, хотя ближе к первому, чем второму.


Бугимен.


Сердце Гарри забилось быстрее.


Он видел их раньше, трижды за последние четыре недели, хотя в первый раз он не поверил тому, что увидел. Они были такими призрачными и странными, так мельком увидели их, что казались призраками воображения; поэтому он назвал их Бугименами.


Они были быстрее кошек. Они выскользнули из поля его зрения и растворились в темном пустыре прежде, чем он смог преодолеть свое удивление и последовать за ними.


Теперь он обыскал это имение от края до края, от начала до конца, отыскивая их в трех-четырехфутовой траве. Кусты тоже давали укрытие. Дикий падуб и пара комков чапараля цеплялись за туман и держали его, как если бы он был хлопком.


Он их нашел. Две сгорбленные формы. Размер человека. Только чуть менее черным, чем ночь. Безликий. Они притаились вместе в сухой траве посреди участка, к северу от огромной ели, которая раскинула свои ветви (все высокие), словно навес, над половиной участка.


Дрожа, Гарри еще сильнее втянулся в эту часть участка и настроил фокус. Очертания Бугимен заострились. Их тела стали бледнее по сравнению с ночью вокруг них. Он все еще не мог видеть их детали из-за темноты и клубящегося тумана.


Хотя это было довольно дорого и сложно получить, он хотел, чтобы через свои военные контакты он приобрел TeleTron, который был новой версией прибора ночного видения Star Tron, который использовался большинством вооруженных сил в течение многих лет. Звездный Трон взял доступный свет - лунный свет, звездный свет, слабый электрический свет, если таковой имеется, смутное естественное сияние определенных минералов в почве и скалах - и усилил его в восемьдесят пять тысяч раз. С помощью этого однообъективного устройства непроницаемый ночной пейзаж превратился в тусклые сумерки или даже в полуденную серость. В Tele-Tron использовалась та же технология, что и в Star Tron, но он был разработан для установки на телескоп. Обычно доступного света было достаточно для целей Гарри, и большую часть времени он смотрел через окна в хорошо освещенные комнаты; но чтобы изучить быстрых и хитрых Бугименов, ему требовалась некоторая высокотехнологичная помощь.


Тёмные фигуры смотрели на запад в сторону Джунипер-лейн, затем на север в сторону дома Каллана, затем на юг, в сторону дома, который вместе с похоронным бюро примыкал к открытому участку земли. Их головы повернулись быстрым плавным движением, которое напомнило Гарри о кошках, хотя они определенно не были кошачьими.


Один из них оглянулся на восток. Поскольку телескоп поставил Гарри прямо на место с Бугименами, он увидел глаза твари - мягкие золотые, бледно-сияющие. Он никогда раньше не видел их глаз. Он вздрогнул, но не только потому, что они были такими жуткими. Что-то было знакомо в этих глазах, что-то, что проникало глубже, чем сознание или подсознание Гарри, чтобы вызвать смутное узнавание, активируя примитивные расовые воспоминания, заложенные в его генах.


Он внезапно похолодел до мозга костей, и его охватил страх, более сильный, чем все, что он знал после Нам.


Дремлющий, Лось, тем не менее, был настроен на настроение своего хозяина. Лабрадор встал, встряхнулся, как будто хотел оторваться от сна, и подошел к табурету. Он издал низкий, мяукающий, любопытный звук.


В телескоп Гарри увидел кошмарное лицо одного из Бугимен. У него была лишь самая короткая вспышка, самое большее две секунды, и искаженное лицо было ограничено только эфирными брызгами лунного света, поэтому он почти ничего не видел; на самом деле неадекватное лунное свечение не столько раскрыло сущность, сколько углубило ее тайну.


Но он был охвачен этим, ошеломлен, заморожен.


Лось вопросительно "Гав?"


На мгновение, не в силах оторвать взгляд от окуляра, если бы от этого зависела его жизнь, Гарри уставился на обезьяноподобное лицо, хотя оно было стройнее, уродливее, свирепее и бесконечно страннее, чем лицо обезьяны. Ему также напоминали волков, и в темноте это существо даже казалось чем-то вроде рептилии. Ему показалось, что он видел покрытый эмалью блеск ужасно острых зубов, разинутые челюсти. Но освещение было слабым, и он не мог быть уверен, насколько из того, что он видел, была игра тени или искажение тумана. Частично это ужасное видение должно было быть связано с его возбужденным воображением. Человеку с парой бесполезных ног и одной мертвой рукой нужно было иметь яркое воображение, если он хотел максимально использовать жизнь.


Так же внезапно, как Бугимен посмотрел на него, он отвернулся. В то же время оба существа двигались с животной плавностью и быстротой, что поразило Гарри. Они были почти размером с больших кошек из джунглей и были такими же быстрыми. Он повернул прицел, чтобы следовать за ними, и они практически полетели сквозь темноту, на юг, через пустырь, исчезли за забором с разделенными рельсами на заднем дворе дома Клейморов, взлетали и уходили с такой быстротой, что он не мог их удержать. его поле зрения.


Он продолжал искать их до средней школы на Рошморе, но нашел только ночь, туман и знакомые здания своего района. Бугимены исчезли так же внезапно, как всегда в спальне маленького мальчика, в тот момент, когда зажгли свет.


Наконец он оторвал голову от окуляра и откинулся на стуле.


Лось немедленно встал, поставив передние лапы на край стула, умоляя, чтобы его погладили, как если бы он видел то, что видел его хозяин, и нуждался в уверенности, что злые духи на самом деле не бегают по миру.


Здоровой правой рукой, которая сначала сильно дрожала, Гарри погладил лабрадора по голове. Через некоторое время ласки успокоили его почти так же, как успокоили собаку.


Если ФБР в конце концов ответит на письмо, которое он отправил более недели назад, он не знал, расскажет ли он им о Бугименах. Он расскажет им обо всем, что видел, и многое из этого может быть им полезно. Но это… С одной стороны, он был уверен, что звери, которых он так мимолетно видел трижды - теперь уже четыре - были каким-то образом связаны со всеми другими любопытными событиями последних недель. Однако это были разные степени странности, и, говоря о них, он мог показаться растерянным, даже сумасшедшим, из-за чего агенты Бюро не принимали во внимание все остальное, что он сказал.


Я запутался? - подумал он, гладя Муса. Я сошел с ума?


После двадцати лет пребывания в инвалидном кресле, прикованного к дому, жизни за счет своего телескопа и бинокля, возможно, он стал настолько отчаянным, чтобы быть более вовлеченным в мир и так жаждал волнений, что у него возникла сложная фантазия о заговоре и сверхъестественном, поставив себя в центр всего как Единственного Знающего, убежденного, что его заблуждения реальны. Но это было маловероятно. Война оставила его тело болезненно поврежденным и слабым, но его разум был таким же сильным и ясным, как никогда, возможно, даже закалился и стал сильнее невзгодами. Это было его проклятием, а не безумием.


- Бугимен, - сказал он Мусу.


Собака фыркнула.


"Что дальше? Смогу ли я однажды ночью взглянуть на луну и увижу силуэт ведьмы на метле? »


25


Крисси вышла из леса у пирамидальной скалы, которая когда-то вдохновляла ее фантазии о египтянах ростом в дюйм. Она посмотрела на запад, в сторону дома и конюшни Фостер, где в тумане огни теперь светились радужными ореолами. На мгновение ей пришла в голову мысль вернуться за Годивой или другой лошадью. Может, ей даже удастся проскользнуть в дом за курткой. Но она решила, что будет менее заметной и безопаснее пешком. Кроме того, она не была такой тупой, как героини кино, которые неоднократно возвращались в Плохой дом, зная, что Плохая вещь, скорее всего, найдет их там. Она повернула на восток-северо-восток и направилась через луг к дороге графства.


Проявив свой обычный сообразительный ум (она подумала, будто читала строчку из приключенческого романа), Крисси благоразумно отвернулась от проклятого дома и отправилась в ночь, гадая, увидит ли она когда-нибудь снова то место своей юности или найдет утешение в руки ее теперь отчужденной семьи.


Высокая, осенняя, сухая трава хлестала ее по ногам, когда она направлялась к середине поля. Вместо того, чтобы оставаться рядом с линией деревьев, она хотела быть на открытом месте на случай, если что-то прыгнет на нее из леса. Она не думала, что сможет убежать от них, как только они ее заметят, даже если у нее будет минутное преимущество, но, по крайней мере, она намеревалась дать себе шанс попробовать.


Ночной холод усилился, пока она укрылась в водопропускной трубе. Ее фланелевая рубашка казалась чуть теплее летней блузки с короткими рукавами. Если бы она была авантюристкой-героиней породы, которую создала г-жа Андре Нортон, она бы знала, как ткать пальто из доступной травы и других растений с высоким коэффициентом теплоизоляции. Или она могла бы уметь ловить, безболезненно убивать и снимать шкуру с пушных зверей, как дубить их шкуры и сшивать их, облачаться в одежду, столь же удивительно стильную, сколь и практичную.


Ей просто нужно было перестать думать о героинях тех книг. Ее относительная неспособность угнетала ее.


Ей уже было достаточно, чтобы расстраиваться. Ее выгнали из дома. Она была одна, голодная, холодная, растерянная, испуганная - и ее преследовали странные и опасные существа. Но ближе к делу ... хотя ее мать и отец всегда были немного отстраненными, не склонными к легкому проявлению привязанности, Крисси любила их, и теперь они ушли, возможно, ушли навсегда, изменились каким-то образом, которого она не понимала, живые, но бездушные, а значит, почти мертвые.


Когда она была менее чем в ста футах от двухполосной дороги графства, параллельной длинной подъездной дорожке примерно на таком же расстоянии, она услышала звук автомобильного двигателя. Она увидела на дороге фары, идущие с юга. Затем она увидела саму машину, потому что в этом направлении туман был слабее, чем в сторону моря, и видимость была достаточно хорошей. Даже с такого расстояния она опознала в нем полицейский крейсер; хотя сирены не завывали, на крыше горели синие и красные огни. Патрульная машина притормозила и свернула на подъездную дорожку у знака «Конюшни Фостер».


Крисси чуть не крикнула, почти побежала к машине, потому что ее всегда учили, что полицейские - ее друзья. Она действительно подняла руку и помахала рукой, но затем поняла, что в мире, где она не может доверять своим родителям, она определенно не могла ожидать, что все полицейские будут учитывать ее интересы.


Напуганная мыслью, что копы могли быть «обращены» так, как Такер намеревался обратить ее, как обратились ее родители, она упала, присев на корточки в высокой траве. Когда машина свернула на подъездную дорожку, фары не приблизились к ней. Темнота на лугу и туман, несомненно, делали ее невидимой для пассажиров крейсера, и она была не так уж высока, чтобы выделяться на равнине. Но она не хотела рисковать.


Она смотрела, как машина сокращается по длинной подъездной дорожке. Он ненадолго остановился возле машины Такера, брошенной на полпути, и поехал дальше. Его поглотил густой туман на западе.


Она поднялась с травы и снова поспешила на восток, по дороге графства. Она намеревалась идти по этой дороге на юг, вплоть до Лунной бухты. Если бы она оставалась бдительной и бдительной, она могла бы съезжать с тротуара в канаву или за клочок сорняков каждый раз, когда слышала приближающийся транспорт.


Она не открылась никому, кого не знала. Добравшись до города, она могла пойти к Богоматери Милосердия и попросить помощи у отца Кастелли. (Он сказал, что он современный священник и предпочитает, чтобы его называли отцом Джимом, но Крисси никогда не могла обращаться к нему так небрежно.) Крисси была неутомимым работником на летнем церковном фестивале и выразила желание стать алтарной девушкой. в следующем году, к большой радости отца Кастелли. Она была уверена, что она ему нравится, и он поверит ее истории, какой бы безумной она ни была. Если он ей не поверит ... ну, тогда она попробует миссис Токава, свою учительницу в шестом классе.


Она добралась до окружной дороги, остановилась и оглянулась на дальний дом, который представлял собой всего лишь набор светящихся точек в тумане. Дрожа, она повернула на юг, в сторону Лунной бухты.


26


Входная дверь дома Фостеров была открыта для ночи.


Ломан Уоткинс прошел через это место снизу вверх и снова вниз. Единственными странными вещами, которые он обнаружил, были перевернутый стул на кухне и брошенный черный мешок Джека Такера, наполненный шприцами и дозами препарата, с помощью которого произошла Перемена, и баллончик с WD-40 на полу в холле внизу. .


Закрыв за собой входную дверь, он вышел на крыльцо, остановился у ступенек, ведущих во двор, и прислушался к неземной тишине ночи. За вечер порывисто поднимался и утихал слабый ветерок, но теперь он совсем утих. Воздух был необычайно тихим. Туман, казалось, заглушил все звуки, оставив мир таким безмолвным, как если бы он был одним огромным кладбищем.


Глядя в сторону конюшни, Ломен крикнул: «Такер! Взращивать! Есть кто-нибудь здесь?"


Эхо его голоса вернулось к нему. Это был холодный и одинокий звук.


Никто ему не ответил.


«Такер? Взращивать?"


В одной из длинных конюшен горел свет, а в ближайшем конце была открыта дверь. Он подумал, что ему следует пойти посмотреть.


Ломан был на полпути к этому зданию, когда издалека донесся слабый, но безошибочный крик, похожий на дрожащий звук далекого рога. Оно было пронзительным, но гортанным, полным гнева, тоски, возбуждения и нужды. Крик регрессивного посреди охоты.


Он остановился и прислушался, надеясь, что он ослышался.


Звук раздался снова. На этот раз он мог различить как минимум два голоса, а может быть, и три. Они были далеко, больше мили, так что их жуткий вопль не мог быть ответом на крики Ломана.


Их крики заморозили его.


И наполнил его странной тоской.


Нет.


Он сжал руки в кулаки так, что ногти впились в ладони, и он боролся с тьмой, которая угрожала подняться внутри него. Он попытался сосредоточиться на работе полиции, решив проблему.


Если эти крики исходили от Алекса Фостера, Шэрон Фостер и Джека Такера - как это было наиболее вероятно, - где была девушка, Кристина?


Возможно, она сбежала, поскольку ее готовили к обращению. Перевернутый кухонный стул, брошенная черная сумка Такера и открытая входная дверь, казалось, подтверждали это тревожное объяснение. Преследуя девушку, охваченные азартом погони, Фостеры и Такер, возможно, поддались скрытому желанию регрессировать. Возможно, не так уж и скрыто. В других случаях они могли регрессировать, поэтому на этот раз они быстро и нетерпеливо соскользнули в это измененное состояние. А теперь они преследовали ее в диких землях к югу - или давным-давно преследовали ее, разорвали на куски, и все еще регрессировали, потому что находились в таком ужасном состоянии.


Ночь была прохладной, но внезапно Ломан вспотел.


Он хотел… нуждался….


Нет!


Ранее в тот же день Шаддак сказал Ломану, что приемная девочка опоздала на школьный автобус и, возвращаясь домой с автобусной остановки на уездной дороге, застала своих родителей, когда они экспериментировали со своими новыми способностями. Таким образом, девочку нужно было провести через Перемену немного раньше, чем планировалось, - первому ребенку, которого нужно было возвысить. Но, возможно, «эксперименты» были ложью, которую Фостеры использовали, чтобы прикрыть свои задницы. Возможно, они были в глубоком регрессе, когда на них наткнулась девушка, что они не могли раскрыть Шаддаку, не отметив себя дегенератами среди Нового Народа.


Изменение предназначалось для возвышения человечества; это была форсированная эволюция.


Однако преднамеренный регресс был болезненным извращением силы, дарованной Изменением. Те, кто регрессировали, были изгоями. А те регрессисты, которые убивали из-за изначального азарта кровавого спорта, были худшими из всех психотиков, которые предпочли деволюцию эволюции.


Снова послышались далекие крики.


Дрожь содрогнулась по спине Ломана. Это была приятная дрожь. Его охватило сильное желание сбросить одежду, упасть поближе к земле и мчаться обнаженным и безудержным через ночь длинными грациозными шагами через широкий луг в лес, где все было дико и красиво, где добыча ждал, когда его найдут, разобьют, сломают и разорвут…


Нет.


Контроль.


Самоконтроль.


Его пронзили далекие крики.


Он должен проявлять самообладание.


Его сердце колотилось.


Крики. Сладкие, нетерпеливые, дикие крики ...


Ломан начал дрожать, затем сильно затрясся, когда мысленным взором он увидел себя освобожденным от жесткой позы Homo erectus, освобожденным от ограничений цивилизованной формы и поведения. Если бы первобытного человека внутри него можно было бы наконец освободить и позволить жить в естественном состоянии -


Нет. Немыслимо.


Его ноги ослабли, и он упал на землю, хотя и не на четвереньки, нет, потому что такая поза побудила его подчиниться этим невыразимым побуждениям; вместо этого он свернулся в позе эмбриона на боку, подтянув колени к груди, и боролся с нарастающим желанием регресса. Его плоть стала такой горячей, как если бы он пролежал несколько часов под полуденным летним солнцем, но он понял, что жар идет не из какого-то внешнего источника, а из глубины его тела; огонь возник не только из жизненно важных органов или костного мозга, но и из материала стенок его клеток, из миллиардов ядер, которые содержали генетический материал, который сделал его тем, чем он был. Один в темноте и тумане перед домом Фостеров, соблазненный эхом крика регрессивных, он жаждал осуществить контроль над своим физическим существом, который ему даровала Перемена. Но он знал, что если однажды поддастся этому искушению, то никогда больше не станет Ломаном Уоткинсом; он будет дегенератом, маскирующимся под Ломана Уоткинса, мистера Хайда в теле, из которого он навсегда изгнал доктора Джекила.


Опустив голову, он смотрел на свои руки, которые были прижаты к его груди, и в тусклом свете из окон дома Фостеров ему показалось, что он увидел, как некоторые его пальцы начали меняться. Боль пронзила его правую руку. Он почувствовал, как кости хрустят и восстанавливаются, суставы опухают, пальцы удлиняются, подушечки пальцев расширяются, сухожилия и сухожилия утолщаются, ногти затвердевают и заостряются, превращаясь в когтистые точки.


Он кричал от ужаса и отрицания, и он заставил себя крепко держаться за свою прирожденную идентичность, за то, что осталось от его человечности. Он сопротивлялся лавинообразному движению своей живой ткани. Сквозь зубы он повторил свое имя - «Ломан Уоткинс, Ломан Уоткинс, Ломан Уоткинс» - как если бы это было заклинание, которое могло бы предотвратить эту злую трансформацию.


Время прошло. Возможно, минутку. Может, десять. Час. Он не знал. Его борьба за сохранение личности привела его в состояние сознания вне времени.


Постепенно он вернулся к сознанию. С облегчением он обнаружил, что все еще лежит на земле перед домом, не изменившись. Он был весь в поту. Но раскаленный добела огонь в его теле утих. Его руки были такими же, как и всегда, без причудливого удлинения пальцев.


Некоторое время он прислушивался к ночи. Он больше не слышал далеких криков и был благодарен за это молчание.


Страх, единственная эмоция, которая не теряла каждый день яркости и силы с тех пор, как он стал одним из Новых Людей, теперь был внутри него острым, как ножи, заставляя его кричать. Некоторое время он боялся, что он один из тех, кто может стать регрессивным, и теперь это темное предположение подтвердилось. Но если бы он сдался тоске, он бы потерял и старый мир, который он знал до своего обращения, и дивный новый мир, который создавал Шаддак; он не будет принадлежать ни к тому, ни к другому.


Хуже того: он начинал подозревать, что он не уникален, что на самом деле все Новые Люди имели внутри себя семена деволюции. Ночью за ночью количество регрессивных агентов, казалось, увеличивалось.


Неуверенно он поднялся на ноги.


Пленка пота была похожа на корку льда на его коже теперь, когда его внутреннее пламя погасло.


Ошеломленно двигаясь к своей патрульной машине, Ломан Уоткинс задумался, были ли исследования Шаддака - и их технологическое применение - настолько фундаментально ошибочными, что от Изменения не было никакой пользы. Может, это было чистое проклятие. Если бы регрессивные люди не составляли статистически незначимый процент Новых Людей, если бы все они были обречены рано или поздно скатиться к регрессу….


Он подумал о Томасе Шаддаке там, в большом доме на северной оконечности бухты, с видом на город, где звери его созданий бродили по теням, и ужасная мрачность охватила его. Поскольку чтение ради удовольствия было его любимым занятием с детства, он подумал о докторе Моро из Герберта Уэллса и подумал, кем стал Шаддак. Реинкарнация Моро. Шаддак мог бы быть Моро эпохи микротехнологий, одержимым безумным видением трансцендентности через насильственное слияние человека и машины. Конечно, он страдал манией величия и имел высокомерие полагать, что может поднять человечество до более высокого состояния, точно так же, как первоначальный Моро считал, что может создавать людей из диких животных и побеждать Бога в Его игре. Если Шаддак не был гением своего столетия, если он был переигрывателем, как Моро, то они все были прокляты.


Ломан сел в машину и захлопнул дверь. Он завел двигатель и включил обогреватель, чтобы согреть свое промерзшее от пота тело.


Экран компьютера загорелся, ожидая использования.


Ради защиты проекта «Лунный ястреб» - который, безупречный или нет, представлял единственное открытое для него будущее - он должен был предположить, что девушка, Кристина, сбежала, и что Фостеры и Такер ее не поймали. Он должен позаботиться о том, чтобы мужчины тайно стояли на страже вдоль дороги графства и на улицах, ведущих к северной части Мунлайт-Коув. Если девушка приедет в город за помощью, они смогут ее перехватить. Скорее всего, она неосознанно обратится к одному из Новых Людей со своей историей об одержимых родителях, и это будет ее концом. Даже если она дойдет до людей, которые еще не обратились, они вряд ли поверят ее безумной истории. Но он не мог рисковать.


Ему пришлось поговорить с Шаддаком о многих вещах и заняться несколькими полицейскими делами.


Ему также нужно было что-нибудь поесть.


Он был нечеловечески голоден.


27


Что-то было не так, что-то не так, что-то, что-то.


Майк Пейзер проскользнул через темный лес в свой дом на юго-восточной окраине города, спустился через дикие холмы и деревья, незаметно и настороженно, крадущийся и быстрый, голый и быстрый, возвращаясь с охоты, с кровью во рту, все еще возбужденный. но устал после двух часов игры со своей добычей, осторожно обходя дома своих соседей, некоторые из которых были из его вида, а некоторые - нет. Дома в этом районе были широко разделены, поэтому он обнаружил, что относительно легко переходить от тени к тени, от дерева к дереву, через высокую траву, низко к земле, скрытые в ночи, быстрые и гладкие, бесшумные и быстрые, обнаженные и тихий, мощный и быстрый, прямо к крыльцу одноэтажного дома, где он жил один, через незапертую дверь, на кухню, все еще ощущая во рту кровь, кровь, прекрасную кровь, воодушевленный охотой, хотя и рад быть дома, но тогда что-то было не так.


Неправильно, неправильно, Боже, он горел, полный огня, горячий, пылающий, нуждался в пище, питании, топливе, топливе, и это было нормально, чего и следовало ожидать - требования к его метаболизму были огромны, когда он был в своем измененном состоянии - но огонь не был неправильным, ни внутренний огонь, ни неистовая и всепоглощающая потребность в питании. Что было не так, он не мог, не мог, не мог ...


Он не мог вернуться назад.


Взволнованный необычайно плавными движениями своего тела, его мускулами, сгибающимися и растягивающимися, сгибающимися и растягивающимися, он вошел в темный дом, достаточно хорошо видя без света, не так хорошо, как кошка, но лучше, чем человек, потому что теперь он был больше, чем просто человек, и пару минут он бродил по комнатам, молча и быстро, почти надеясь, что найдет незваного гостя, кого-то свирепого, кого-то свирепого, свирепого, кого-то свирепого, кусать и рвать , но дом был пуст. В своей спальне он устроился на полу, свернулся на боку и призвал свое тело обратно к форме, которая была его неотъемлемой частью, к знакомой форме Майка Пейзера, к форме человека, который шел прямо и выглядел как мужчина. человека, и внутри себя он почувствовал прилив к норме, сдвиг в тканях, но недостаточный сдвиг, а затем ускользание прочь, как отходящий прилив с пляжа, прочь, прочь от нормальности, так что он попробовал еще раз, но на этот раз не произошло никакого сдвига, даже частичного возврата к тому, чем он был. Он был застрял, пойман, заперт, заперт, заперт в форме, которая раньше казалась сущностью свободы и невыразимо желанной, но теперь это была совсем нежелательная форма, потому что он не мог покинуть ее по своему желанию, был в ней заперт. в ловушке, и он запаниковал.


Он вскочил и поспешил из комнаты. Хотя он довольно хорошо видел в темноте, он задел торшер, и он упал с грохотом, с хрупким звуком разбивающегося стекла, но он продолжал входить в короткий холл, в гостиную. Из-под него вывалился тряпичный коврик. Он чувствовал себя в тюрьме; его тело, его собственное трансформированное тело стало его тюрьмой, тюрьмой, метаморфизованные кости, служившие решетками камеры, решетками, удерживающими его в плену изнутри; его сдерживала собственная измененная плоть. Он кружил по комнате, карабкался туда и сюда, кружил, кружил, бешеный, неистовый. Занавески развевались на ветру его прохода. Он плелся среди мебели. После него опрокинулся крайний столик. Он мог бежать, но не мог убежать. Он нес свою тюрьму с собой. Нет выхода. Нет выхода. Никогда. Осознание этого заставило его сердце биться сильнее. В ужасе и разочаровании он опрокинул полку для журналов, вылив ее содержимое, смахнул с коктейльного стола тяжелую стеклянную пепельницу и два предмета декоративной глиняной посуды, рвал диванные подушки, пока не разорвал ткань и поролоновую набивку внутри, после чего ужасное давление заполнило его череп, боль, такая боль, и он хотел кричать, но он боялся кричать, боялся, что он не сможет остановиться.


Еда.


Топливо.


Накорми огонь, накорми огонь.


Он внезапно осознал, что его неспособность вернуться к своей естественной форме может быть связана с острой нехваткой энергетических резервов, необходимых для подпитки огромного ускорения его метаболизма, связанного с трансформацией. Чтобы делать то, что он требовал, его тело должно производить огромное количество ферментов, гормонов и сложных биологически активных химикатов; за считанные минуты тело должно подвергнуться принудительной дегенерации и перестройке тканей, равной по энергетическим потребностям годам обычного роста, и для этого ему необходимо топливо, материал для преобразования, белки и минералы, углеводы в количестве.


Голодный, голодный, голодный, Пейсер поспешил в темную кухню, схватился за ручку дверцы холодильника, приподнялся, вырвал дверь, зашипел, когда свет зажег ему глаза, увидел две трети трехфунтовой консервированной ветчины, твердая ветчина, хорошая ветчина, запечатанная в саранской пленке на синей тарелке, поэтому он схватил ее, сорвал пластик, отбросил тарелку, где она разбилась о дверцу шкафа, и он упал на пол, укусил кусок кусал мясо, кусал его, кусал глубоко, разорвал, лихорадочно жевал, кусал глубоко.


Он любил снимать одежду и искать другую форму как можно скорее после наступления темноты, бегая в лес за своим домом, на холмы, где он преследовал кроликов и енотов, лисиц и сусликов, разрывая их на части в своем доме. руки, с его зубами, питали огонь, глубокое внутреннее горение, и он любил это, любил это, не только потому, что он чувствовал такую свободу в этом воплощении, но потому, что это давало ему подавляющее чувство силы, божественной силы, более интенсивно эротической. чем секс, более удовлетворительное, чем все, что он испытывал раньше, сила, дикая сила, грубая сила, сила человека, укротившего природу, превзошедшего свои генетические границы, сила ветра и шторма, освобожденная от всех человеческих ограничений, освобожден, освобожден. Он накормил сегодня вечером, мчась по лесу с уверенностью неизбежного хищника, столь же неотразимого, как сама тьма, но всего, что он съел, должно было быть недостаточно, чтобы дать ему возможность вернуться в форму Майкла Пейзера, разработчика программного обеспечения, холостяка, Porsche. -владелец, страстный коллекционер фильмов на видеодисках, марафонец, любитель Perrier.


Итак, теперь он съел ветчину, все два фунта ее, и он вытащил другие продукты из холодильника и тоже съел их, засунув их в рот обеими руками с зубчатыми пальцами: миска с остывшим оставшимся ригатони и одна фрикаделька. ; половину яблочного пирога, который он купил вчера в городской булочной; кусок масла, целая четверть фунта, жирный и приторный, но вкусная еда, хорошее топливо, как раз то, что нужно для разведения огня; четыре сырых яйца; и еще, еще. Это был огонь, который при кормлении не разгорался ярче, а остывал, утихал, поскольку это был вовсе не настоящий пожар, а физический симптом отчаянной потребности в топливе, чтобы поддерживать гладко протекающие метаболические процессы. Теперь огонь начал терять часть своего тепла, превратившись из ревущего пламени в вспыхивающее пламя, превратившись лишь в свечение раскаленных углей.


Насытившись, Майк Пейсер рухнул на пол перед открытым холодильником, среди множества битых тарелок, еды, упаковки Saran Wrap, яичной скорлупы и контейнеров Tupperware. Он снова собрался и склонился к той форме, в которой слово узнало бы его, и еще раз он почувствовал сдвиг , происходящий в его костном мозге и костях, в его крови и органах, в сухожилиях, хрящах, мышцах и коже, как приливы. гормонов, ферментов и других биологических химикатов были произведены его телом и смылись через него, но, как и прежде, изменение было остановлено преобразованием, к сожалению, незавершенным, и его тело перешло в более жестокое состояние, неизбежно регрессировав, хотя он напрягался изо всех сил. вся его воля, напряженная и изо всех сил старалась искать высшую форму.


Дверца холодильника захлопнулась. Кухня снова оказалась во власти теней, и Майк Пейзер чувствовал, что эта тьма была не только вокруг него, но и внутри него.


Наконец он закричал. Как он и опасался, как только он начал кричать, он не мог остановиться.


28 год


Незадолго до полуночи Сэм Букер покинул Коув Лодж. На нем была коричневая кожаная куртка, синий свитер, джинсы и синие кроссовки - наряд, который позволял ему эффектно сочетаться с ночью, но это не выглядело подозрительно, хотя, возможно, немного слишком молодо для человека с его безжалостно меланхоличной манерой поведения. В куртке было несколько необычно глубоких и вместительных внутренних карманов, в которых он хранил несколько основных инструментов для взлома и кражи автомобилей. Он спустился по южной лестнице, вышел через заднюю дверь внизу и на мгновение постоял на дорожке позади хижины.


Густой туман залил утес и открытые перила, вызванный внезапным морским бризом, который, наконец, нарушил ночное спокойствие. Через несколько часов ветерок разогреет туман вглубь суши и сравнительно ясно покинет побережье. К тому времени Сэм закончил бы поставленную перед ним задачу и, больше не нуждаясь в укрытии тумана, наконец заснул - или, что более вероятно, боролся с бессонницей - в своей кровати в номере мотеля.


Ему было не по себе. Он не забыл группу детей, от которых он сбегал по Айсберри-Уэй ранее этим вечером. Поскольку их истинная природа оставалась загадкой, он продолжал думать о них как о панках, но он знал, что они были больше, чем просто малолетние преступники. Как ни странно, у него было ощущение, что он действительно знает, что это такое, но это знание шевельнулось в нем намного ниже даже подсознательной равнины, в царствах примитивного сознания.


Он обогнул южный конец здания, прошел мимо кофейни, которая теперь была закрыта, и десять минут спустя окольным путем добрался до муниципального здания Мунлайт-Коув на улице Якоби. Это было именно то, что агенты Бюро в Сан-Франциско описали: двухэтажное строение - выветренный кирпич на нижнем этаже, белый сайдинг на верхнем - с шиферной крышей, лесными ставнями по бокам окон и большими железными каретными фонарями. у главного входа. Муниципальное здание и собственность, на которой оно стояло, занимали половину квартала на северной стороне улицы, но его антиинституциональная архитектура гармонировала с жилым кварталом. Внешнее и внутреннее освещение на первом этаже было включено даже в этот час, потому что в муниципальном здании, помимо городских управлений и управления водоснабжения, находилось полицейское управление, которое, конечно, никогда не закрывалось.


С другой стороны улицы, притворившись, что он на ночной конституционной вечеринке, Сэм изучал место, проходя мимо него. Он не видел необычной активности. Тротуар перед главным входом был безлюден. Сквозь стеклянные двери он увидел ярко освещенное фойе.


На следующем углу он пошел на север, в переулок в центре квартала. Эта неосвещенная подъездная дорога была ограждена деревьями и кустарником, а также забором, обозначавшим задние границы домов на Якоби-стрит и Пасифик-драйв, некоторыми гаражами и хозяйственными постройками, группами мусорных баков и большой огороженной парковкой за муниципальным зданием. .


Сэм вошел в нишу в вечнозеленой изгороди восьми футов высотой в углу двора, примыкавшего к общественной собственности. Хотя в переулке было очень темно, две натриевые лампы бросали желтоватый свет на городской участок, показывая двенадцать автомобилей: четыре Форда последней модели урезанного, бледно-зеленого цвета, которые производились для федеральных, государственных и местных властей. государственная закупка; пикап и фургон с печатью города и надписью «ВОДНОЕ УПРАВЛЕНИЕ»; громадная машина для подметания улиц; большой грузовик с деревянными бортами и задней дверью; и четыре полицейские машины, все седаны Chevy.


Квартет черно-белых был тем, что интересовало Сэма, потому что они были оснащены VDT, связывающими их с центральным компьютером полицейского управления. У Мунлайт-Коув было восемь патрульных машин - большое количество для сонного прибрежного городка, на пять больше, чем могли себе позволить другие общины аналогичного размера, и определенно превышало потребность.


Но все в этом полицейском управлении было больше и лучше, чем необходимо, что было одной из вещей, которая вызвала беззвучную тревогу в умах агентов Бюро, которые приехали расследовать смерть Санчеса и Бустамантов.


В Moonlight Cove было двенадцать штатных и три внештатных сотрудника, а также четыре штатных вспомогательного персонала офиса. Много рабочей силы. Более того, все они получали зарплату, сопоставимую с зарплатой сотрудников правоохранительных органов в крупных городах Западного побережья, а значит, чрезмерной для такого маленького городка, как этот. У них была лучшая униформа, лучшая офисная мебель, небольшой арсенал пистолетов, орудий для подавления беспорядков и слезоточивый газ, и, что самое удивительное, они были компьютеризированы до такой степени, что мальчики, укомплектованные до конца, могли бы позавидовать. мировых бункеров в Стратегическом авиационном командовании в Колорадо.


Из своего щетинистого уголка в благоухающей вечнозеленой изгороди Сэм пару минут изучал участок, чтобы убедиться, что никто не сидит ни в одной из машин или не стоит в глубокой тени вдоль задней части здания. Жалюзи Levolor на освещенных окнах на первом этаже были закрыты, поэтому никто из них не видел парковки.


Он достал из кармана пиджака пару мягких, эластичных перчаток из козьей кожи и надел их.


Он был готов двинуться с места, когда услышал что-то в переулке позади него. Скребущий звук. Назад тем путем, которым он пришел.


Войдя глубже в изгородь, он повернул голову, чтобы найти источник звука. Бледная смятая картонная коробка, вдвое больше коробки из-под обуви, скользила по асфальту, движимая ветром, который все чаще шелестел листьями кустарников и деревьев. Коробка наткнулась на мусорный бак, втиснулась в него и замолчала.


Текущий через переулок, на восток на ветру, туман теперь выглядел как дым, как будто весь город был в огне. Прищурившись, он убедился, что остался один, затем повернулся и помчался к ближайшей из четырех патрульных машин на огороженной территории.


Он был заперт.


Из внутреннего кармана куртки он извлек пистолет для автомобильного замка Police, который мог мгновенно открыть любой замок, не повредив механизм. Он разбил машину, проскользнул за руль и закрыл дверь как можно быстрее и тише.


В машину проникало достаточно света натриевых ламп, чтобы он мог видеть, что он делает, хотя у него было достаточно опыта, чтобы работать практически в темноте. Он отложил запорный пистолет и достал из другого кармана ключ для розетки зажигания. Через несколько секунд он вытащил цилиндр замка зажигания из рулевой колонки, обнажив провода.


Он ненавидел эту часть. Чтобы щелкнуть по видео-дисплею, установленному на консоли автомобиля, он должен был запустить двигатель; компьютер был более мощным, чем модель портативного компьютера, и взаимодействовал с базовым центром обработки данных с помощью энергоемких микроволновых передач, потребляя слишком много энергии, чтобы работать от батареи. Туман закрывал выхлопные газы, но не шум двигателя. Черно-белый был припаркован в восьмидесяти футах от здания, поэтому никто внутри вряд ли его услышит. Но если кто-то выйдет через заднюю дверь, чтобы подышать свежим воздухом или взять один из неработающих круизеров по вызову, двигатель на холостом ходу не останется незамеченным. Тогда Сэм окажется в противостоянии, в котором - учитывая частоту насильственных смертей в этом городе - он может не выжить.


Тихо вздохнув, слегка нажав правой ногой на педаль газа, он одной рукой в перчатке разъединил провода зажигания и скрутил оголенные точки контакта вместе. Двигатель завелся сразу, без резкого скрежета.


Экран компьютера мигал.


Сложная компьютеризация полицейского управления была предоставлена New Wave Microtechnology бесплатно, потому что они якобы использовали Moonlight Cove в качестве своего рода испытательного полигона для своих собственных систем и программного обеспечения. Источник лишних друзей, столь очевидных во всех других аспектах работы отдела, было нелегко определить, но подозрение заключалось в том, что оно исходит от Новой Волны или от основного акционера и главного исполнительного директора Новой Волны Томаса Шаддака. Разумеется, любой гражданин может поддерживать свою местную полицию или другие правительственные органы сверх своих налогов, но если Шаддак делал это именно так, почему это не стало достоянием общественности? Ни в чем не повинный человек не жертвует большие суммы денег на гражданское дело с полным самоуничижением. Если Шаддак скрытно поддерживал местные власти за счет частных средств, то нельзя было сбрасывать со счетов возможность покупки полицейских и служащих из собственного кармана. И если полиция Лунной бухты была фактически солдатами частной армии Томаса Шаддака, из этого следовало, что подозрительное количество насильственных смертей в последние недели могло быть связано с этим нечестивым альянсом.


Теперь VDT в машине отображал логотип New Wave в правом нижнем углу, точно так же, как логотип IBM был бы показан, если бы это была одна из их машин.


Во время расследования дела Санчеса Бустаманте офисом в Сан-Франциско один из лучших агентов Бюро, Морри Штайн, находился в патрульной машине с одним из офицеров Уоткинса, Риз Дорн, когда Дорн получил доступ к центральному компьютеру для получения информации в файлах департамента. К тому времени Морри подозревал, что компьютер был даже более сложным, чем показали Уоткинс или его люди, обслуживая их каким-то образом, выходящим за рамки законных полномочий полиции и что они не хотели обсуждать, поэтому он запомнил кодовый номер с помощью которые Риз подключил к системе. Когда он прилетел в офис в Лос-Анджелесе, чтобы проинструктировать Сэма, Морри сказал: «Я думаю, что у каждого полицейского в этом запутанном городке есть свой собственный номер доступа к компьютеру, но номер Дорна должен работать не хуже любого другого. Сэм, тебе нужно сесть в их компьютер и позволить ему бросить тебе меню, посмотреть, что он предлагает, поиграться с ним, когда Уоткинс и его люди не смотрят тебе через плечо. Да, я выгляжу параноиком, но для их размера и потребностей слишком много высоких технологий, если только они не замышляют что-то грязное. Поначалу кажется, что это любой город, даже приятнее, чем большинство, довольно симпатично ... но, черт возьми, через некоторое время у тебя возникает ощущение, что весь город зашит, что за тобой следят, куда бы ты ни пошел, что Большой Брат наблюдает за твоим плечи каждую чертову минуту. Честное слово, через несколько дней вы до глубины души уверены, что находитесь в миниатюрном полицейском государстве, где контроль настолько тонкий, что вы его почти не видите, но все же полный, жесткий. Эти копы согнуты, Сэм; они чем-то увлечены - может быть, наркоторговлей, кто знает, - и компьютер - часть этого ».


Номер Риз Дорн был 262699, и Сэм набрал его на клавиатуре VDT. Логотип «Новой волны» исчез. На секунду экран был пустым. Затем появилось меню.


ВЫБЕРИТЕ ОДИН

A. ДИСПЕТЧЕР

B. ЦЕНТРАЛЬНЫЕ ФАЙЛЫ

C. БЮЛЛЕТЕНЬ

D. МОДЕМ OUTSYSTEM


Сэму первый пункт в меню указывал, что крейсерский офицер может общаться с диспетчером в штаб-квартире не только с помощью полицейского радио, которым была оборудована машина, но и через компьютерную связь. Но зачем ему тратить силы на то, чтобы набирать вопросы диспетчеру и читать передаваемые ответы с VDT, когда информацию можно гораздо проще и быстрее получить по радио? Если только… не было некоторых вещей, о которых эти копы не хотели говорить на радиочастотах, которые мог бы контролировать любой, у кого есть приемник полицейского диапазона.


Он не открыл ссылку на диспетчера, потому что тогда ему пришлось бы начать диалог, изображая из себя Риз Дорн, и это было бы все равно что крикнуть: « Эй, я здесь, в одном из твоих крейсеров, и ткнусь носом в то место, где ты не хочешь, так почему бы тебе не подойти и не отрубить его.


Вместо этого он нажал на B и вошел в него. Появилось еще одно меню.


ВЫБЕРИТЕ ОДИН

A. СТАТУС - ТЕКУЩИЕ АРЕСТЫ

B. СТАТУС - ТЕКУЩИЕ СУДЕБНЫЕ ДЕЛА

C. СТАТУС - ПРЕДСТАВЛЕНИЕ СУДЕБНЫХ ДЕЛ

D. ПРОШЛЫЕ ЗАПИСИ ОБ АРЕСТЕ -

ОКРУГ E. ПРОШЛЫЕ ЗАДЕРЖАНИЯ - ГОРОД

F. ОСУЖДЕННЫЕ ПРЕСТУПНИКИ, ЖИВУЩИЕ В ОКРУГЕ

G.


Чтобы убедиться, что предложения в меню такие, какими они выглядели, а не код для другой информации, он нажал кнопку F, чтобы получить данные об осужденных преступниках, живущих в округе. Появилось другое меню, предлагающее ему десять вариантов выбора: УБИЙСТВО, МУСОР, ИЗНАСИЛЕНИЕ, СЕКСУАЛЬНЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ, НАПАДЕНИЕ И БАТАРЕЯ, ВООРУЖЕННОЕ ГРАБЕСТВО, КРАЖА, РАЗБИРАТЕЛЬСТВО И ВСТРЕЧЕНИЕ, ДРУГИЕ КРАЖИ, РАЗНЫЕ МЕНЬШИЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ.


Он вызвал досье на убийство и обнаружил, что трое осужденных убийц - все виновные в убийстве первой или второй степени - теперь жили как свободные люди в округе, отсидев от двенадцати до сорока лет за свои преступления, прежде чем были освобождены на свободу. условно-досрочное освобождение. Их имена, адреса и номера телефонов появились на экране с именами их жертв, экономически обобщенными деталями их преступлений и датами их заключения; никто не жил в городской черте Бухты Мунлайт.


Сэм оторвался от экрана и осмотрел парковку. Он оставался безлюдным. Вездесущий туман был заполнен более густыми прожилками тумана, которые колыхались, как знамена, когда они текли мимо машины, и он чувствовал себя почти так, как если бы находился под морем в батискафе, глядя на длинные ленты водорослей, развевающиеся в морских течениях.


Он вернулся в главное меню и попросил пункт С. БЮЛЛЕТЕНЬ. Это оказалась совокупность сообщений, которые Уоткинс и его офицеры оставили друг другу по вопросам, которые, казалось, иногда были связаны с работой полиции, а иногда - частными. Большинство из них было написано настолько загадочно, что Сэм не чувствовал, что может разгадать их или что они будут стоить усилий, чтобы расшифровать.


Он попробовал пункт D главного меню, ВНЕШНИЙ СИСТЕМНЫЙ МОДЕМ, и ему показали список компьютеров по всей стране, с которыми он мог связаться через телефонный модем в соседнем муниципальном здании. Возможные связи департамента: полиция Лос-Анджелеса (полицейское управление), полиция Сан-Франциско, полиция Сан-Диего, полиция Денвера, полиция Хьюстона, полиция Далласа, полиция Феникса, полиция Чикаго, полиция Майами, полиция Нью-Йорка и множество других. другие крупные города; КАЛИФОРНИЙСКИЙ ДЕПАРТАМЕНТ АВТОМОБИЛЕЙ, ОТДЕЛЕНИЕ ТЮРЬМЫ, ДОРОЖНЫЙ ПАТРУЛЬ и многие другие государственные учреждения с менее очевидной связью с работой полиции; КАДРЫ АРМИИ США, КАДРЫ ВМФ, ВВС; УГОЛОВНЫЕ ЗАПИСИ ФБР, ДАННЫЕ ФБР (Местная система помощи правоохранительным органам, относительно новая программа Бюро); даже нью-йоркский офис Интерпола, через который международная организация могла получить доступ к своим центральным файлам в Европе.


Что, черт возьми, понадобится небольшой полиции в сельской Калифорнии со всеми этими источниками информации?


И было больше данных, к которым даже полностью компьютеризированные полицейские агентства в таких городах, как Лос-Анджелес, не имели бы легкого доступа. По закону, некоторые из этих материалов полиция не могла получить без постановления суда, например, файлы в TRW, ведущей национальной фирме по предоставлению кредитной информации. Возможность полицейского управления Мунлайт-Коув по желанию получить доступ к базе данных TRW должна была оставаться в секрете от самого TRW, поскольку компания не стала бы сотрудничать в массовом уничтожении своих файлов без повестки в суд. Система также предлагала доступ к базам данных ЦРУ в Вирджинии, которые якобы были защищены от доступа с любого компьютера за стенами Агентства, и к определенным файлам ФБР, которые также считались неприкосновенными.


Встряхнувшись, Сэм отступил от опций ВНЕШНИЙ СИСТЕМЫ МОДЕМА и вернулся в главное меню.


Он задумчиво смотрел на парковку.


На брифинге с Сэмом несколько дней назад Морри Стайн предположила, что полиция Мунлайт-Коув могла каким-то образом заниматься торговлей наркотиками, и что щедрость «Новой волны» с компьютерными системами может указывать на соучастие со стороны некоторых неопознанных сотрудников этой фирмы. Но Бюро также интересовала возможность того, что Новая Волна незаконно продавала секретные высокие технологии Советскому Союзу и что она купила полицию Мунлайт Коув, потому что через эти контакты с правоохранительными органами компания будет предупреждена в кратчайшие возможные сроки. зарождающееся федеральное расследование его деятельности. У них не было объяснения того, как каждое из этих преступлений стало причиной всех недавних смертей, но им пришлось начать с некоторой теории.


Теперь Сэм был готов отбросить как идею о том, что «Новая волна» продает Советскому Союзу, так и о том, что некоторые руководители фирмы занимались торговлей наркотиками. Обширная сеть баз данных, которую полиция предоставила себе через свой модем - сто двенадцать значилось в этом меню! - значительно превышала все, что им требовалось либо для незаконного оборота наркотиков, либо для выявления подозрений федеральных властей. возможные советские связи на «Новой волне».


Они создали информационную сеть, более подходящую для оперативных нужд правительства всего штата или, точнее, небольшой страны. Маленькая враждебная нация. Эта сеть данных была разработана, чтобы предоставить своему владельцу огромные возможности. Это было так, как если бы этот живописный городок пострадал от правящей руки человека, страдающего манией величия, центральное заблуждение которого состояло в том, что он мог создать крошечное королевство, из которого он в конечном итоге завоевал бы огромную территорию.


Сегодня «Лунная бухта»; завтра слово.


«Какого хрена они делают?» - вслух задумался Сэм.


29


Надежно запертая в своей комнате в Cove Lodge - одетая для сна в бледно-желтые трусики и белую футболку с улыбающимся лицом Кермита-лягушки - Тесса пила диетическую колу и пыталась посмотреть повтор вечернего шоу, но не могла Заинтересуйтесь разговорами, которые Джонни Карсон вел с глупой актрисой, глупой певицей и глупым комиком. Считается, что диета должна сопровождать диетическую колу.


Чем больше времени прошло после ее тревожного опыта в холлах и на лестничных клетках мотеля, тем больше она задавалась вопросом, действительно ли она представляла, что ее преследуют. В конце концов, она была обеспокоена смертью Дженис, озабоченной мыслью, что это было убийство, а не самоубийство. И она все еще страдала диспепсией от чизбургера, который она съела на ужин, который был настолько жирным, что, возможно, это было жареное во фритюре, булочка и все такое, в нечистом яковом сале. Как Скрудж сначала поверил в призрак Марли, так Тесса теперь начала видеть призраки, которые пугали ее раньше. недожаренный картофель.


Когда нынешний гость Карсона рассказал о выходных, которые он провел на фестивале искусств в Гаване с Фиделем Кастро - «отличный парень, веселый парень, сострадательный парень», - Тесса встала с кровати и пошла в ванную, чтобы помыть ее. лицо и чистить зубы. Сжимая Креста на кустах, она услышала, как кто-то пытается открыть дверь в ее комнату.


Маленькая ванна находилась рядом с меньшим фойе. Когда она подошла к порогу, она была в нескольких футах от двери в холл, достаточно близко, чтобы увидеть, как ручка крутится взад и вперед, когда кто-то проверяет замок. Они даже не скрывали этого. Ручка щелкнула и дребезжала, дверь с грохотом ударилась о раму.


Она уронила зубную щетку и поспешила к телефону, стоявшему на тумбочке.


Нет гудка.


Она покачивала кнопки отключения, нажимала 0 для оператора, но ничего не работало. Коммутатор мотеля был отключен. Телефон был мертв.


30


Несколько раз Крисси приходилось сбегать с дороги, укрываясь в кустах вдоль обочины, пока не проезжала приближающаяся машина или грузовик. Одна из них была полицейской машиной Мунлайт-Коув, направлявшейся в сторону города, и она была почти уверена, что это именно та, которая подъехала к дому. Она присела на корточки в высокой траве и стеблях молочая и оставалась там, пока черно-белые задние фонари не превратились в крошечные красные точки и, наконец, не исчезли за поворотом.


Вдоль первых полутора миль этого двухполосного асфальта было построено несколько домов. Крисси знала некоторых людей, которые жили в них: Томасов, Камней, Элсуиков. Ей хотелось пойти в одно из этих мест, постучать в дверь и попросить о помощи. Но она не могла быть уверена, что эти люди остались такими же хорошими людьми, какими были когда-то. Они тоже могли измениться, как и ее родители. Либо что-то Сверхъестественное, либо из космоса овладевает людьми в Лунной бухте и вокруг нее, и она видела достаточно страшных фильмов и прочитала достаточно страшных книг, чтобы знать, что, когда действуют такие силы, вы больше никому не можете доверять.


Она ставила почти все на отца Кастелли в Богоматери Милосердия, потому что он был святым человеком, и никакие адские демоны не смогли бы овладеть им. Конечно, если бы проблема заключалась в пришельцах из другого мира, отца Кастелли не защищали бы только потому, что он был человеком Божьим.


В этом случае, если священник был взят на себя, и если Крисси удастся уйти от него после того, как она обнаружит, что он был одним из врагов, она пойдет прямо к миссис Ирен Токава, ее учителю. Миссис Токава была самым умным человеком, которого знала Крисси. Если бы инопланетяне захватили Лунную бухту, миссис Токава поняла бы, что что-то не так, пока не стало слишком поздно. Она бы предприняла шаги, чтобы защитить себя, и была бы одной из последних, в кого монстры влезли бы своими крючками. Крючки, щупальца, когти, клешни или что-то еще.


Поэтому Крисси спряталась от проезжающих мимо машин, проскользнула мимо домов, разбросанных вдоль дороги графства, и медленно, но уверенно двинулась к городу. Рогатая луна, иногда показывающаяся над туманом, пересекла большую часть неба; его скоро не будет. С запада подул резкий ветерок, отмеченный периодическими порывами, достаточно сильными, чтобы взметать ее волосы вверх, как будто это было светлое пламя, вырывающееся из ее головы. Хотя температура упала всего до пятидесяти градусов, ночь казалась намного холоднее в те неспокойные моменты, когда ветер временно превратился в сильный ветер. Положительным моментом было то, что чем более несчастной ее делали холод и ветер, тем меньше она осознавала другой дискомфорт - голод.


«Потеряшка была найдена блуждающей голодной и ошеломленной после встречи с космическими пришельцами», - сказала она, читая вымышленный заголовок из выпуска The National Enquirer, который существовал только в ее голове.


Она приближалась к пересечению дороги графства и Холливелл-роуд, довольная своим успехом, когда она чуть не попала в объятия тех, кого пыталась избежать.


К востоку от окружной дороги Холливелл находился по грунтовой дороге, ведущей в холмы под межштатной автомагистралью и вплоть до старой, заброшенной колонии Икар - ветхого дома с двенадцатью комнатами, сарая и разрушающихся хозяйственных построек, где группа художников пытались создать идеальное общинное общество еще в 1950-х годах. С тех пор он был коневодческим хозяйством (провалился), местом еженедельного блошиного рынка и аукциона (провалился), рестораном натуральной еды (провалился) и давно превратился в руины. Дети знали об этом все, потому что это было жуткое место и, следовательно, место многих проверок храбрости. На западе Холливелл-роуд была вымощена и вела вдоль границы города, мимо некоторых из более новых домов в этом районе, мимо New Wave Microtech и, наконец, до северной точки бухты, где находился компьютер Томаса Шаддака. гений, жил в огромном доме странного вида. Крисси не собиралась ехать по Холливеллу ни на восток, ни на запад; это была просто веха в ее пути, и когда она пересечет его, она окажется на северо-восточном углу городской черты Мунлайт-Коув.


Она была в ста футах от Холливелла, когда услышала низкий, но быстро нарастающий звук гоночного двигателя. Она отошла от дороги, перешла через узкую канаву на краю, пробиралась сквозь сорняки и укрылась у толстого ствола древней сосны. Даже когда она присела на корточки у дерева, она определила направление, с которого приближалась машина - на запад, - а затем она увидела, как его фары пронзали перекресток к югу от нее. Грузовик въехал в поле зрения Холливелла, не обращая внимания на знак остановки, и затормозил на середине перекрестка. Туман закрутился и закружился вокруг него.


Крисси могла довольно хорошо разглядеть этот сверхмощный черный пикап с удлиненной кроватью, потому что, поскольку перекресток Холливелла и окружной дороги был местом частых аварий, на северо-восточном углу был установлен единственный уличный фонарь для лучшей видимости и в качестве источника света. предупреждение водителям. На двери грузовика был виден отличительный знак Новой Волны, который она могла узнать даже на расстоянии, потому что видела его, наверное, тысячу раз раньше: бело-синий круг размером с обеденную тарелку, нижняя половина которого была гребень синей волны. У грузовика была большая платформа, и в данный момент в нем находились люди; шесть или восемь сидели сзади.


В тот момент, когда пикап остановился на перекрестке, двое мужчин перепрыгнули через заднюю дверь. Один из них подошел к лесистой местности в северо-западном углу перекрестка и проскользнул в деревья, не более чем в сотне футов к югу от сосны, с которой Крисси наблюдала за ним. Другой перешел на юго-восточный угол перекрестка и занял позицию среди сорняков и чапораля.


Пикап повернул на юг по окружной дороге и умчался.


Крисси подозревала, что оставшихся в грузовике мужчин выпустят в других точках по восточному периметру бухты Мунлайт, где они займут посты вахты. Более того, грузовик был достаточно большим, чтобы вместить не менее двадцати человек, и, без сомнения, другие были выброшены, когда он ехал на восток по Холливеллу от западного здания Новой Волны. Они окружили Лунную бухту часовыми. Она была совершенно уверена, что они ее ищут. Она увидела то, что ей не суждено было увидеть - ее родители в процессе ужасной трансформации, избавляющиеся от своей человеческой маскировки, - и теперь ее нужно было найти и «обратить» - как выразился Такер - прежде, чем она получила шанс предупредить мир.


Грохот черного грузовика стих.


Тишина воцарилась, как влажное одеяло.


Туман клубился, клубился и кружился в бесчисленных потоках, но преобладающие приливные силы в воздухе неумолимо толкали его к темным и неровным холмам.


Затем ветер резко усилился, пока он снова не превратился в настоящий ветер, шепчущий в высоких сорняках, шепчущий сквозь вечнозеленые растения. Из-за ближайшего дорожного знака раздался тихий и странно печальный рокот.


Хотя Крисси знала, куда ушли двое мужчин, она не могла их видеть. Они были хорошо спрятаны.


31 год


Туман пролетел мимо патрульной машины и в ночи на восток, подгоняемый легким ветерком, который быстро переходил в полный ветер, и мысли проносились в голове Сэма с такой же плавностью. Его мысли были настолько тревожными, что он предпочел бы сидеть в бездумном изумлении.


Из значительного предыдущего опыта работы с компьютером он знал, что часть возможностей системы может быть скрыта, если разработчик программы просто удалит некоторые варианты из меню задач, которые появляются на экране. Он уставился на главное меню на дисплее машины - А, ДИСПЕТЧЕР; B, ЦЕНТРАЛЬНЫЕ ФАЙЛЫ; C. БЮЛЛЕТЕНЬ; D. МОДЕМ ВНЕШНЕЙ СИСТЕМЫ - и он нажал E, хотя никакой задачи E предложено не было.


На терминале появились слова ПРИВЕТ, ОФИЦЕР ДОРН.


Был E. Он вошел либо в секретную базу данных, для доступа к которой требовались ритуальные ответы, либо в интерактивную информационную систему, которая отвечала на вопросы, которые он вводил на клавиатуре. Если первое было так, если требовались пароли или фразы, и если он набирал неправильный ответ, у него были проблемы; компьютер отключит его и подаст сигнал тревоги в штаб-квартире полиции, чтобы предупредить их, что номер Дорна использует имитатор.


Действуя осторожно, он набрал ПРИВЕТ.


МОГУ ЛИ Я ПОМОЩЬ?


Сэм решил действовать так, как если бы это было именно тем, чем казалось, - простой программой вопросов и ответов. Он нажал на клавиатуре МЕНЮ.


Экран на мгновение погас, затем снова появились те же слова. МОГУ ЛИ Я ПОМОЧЬ?


Он снова попробовал ОСНОВНОЕ МЕНЮ.


МОГУ ЛИ Я ПОМОЩЬ?


ГЛАВНОЕ МЕНЮ.


МОГУ ЛИ Я ПОМОЩЬ?


Использование системы, доступ к которой осуществляется с помощью вопросов и ответов, с которыми никто не был знаком, означал нахождение правильных команд более или менее методом проб и ошибок. Сэм снова попробовал ПЕРВОЕ МЕНЮ.


Наконец он был вознагражден.


ВЫБЕРИТЕ ОДИН

A. ПЕРСОНАЛ NEW WAVE

B. ПРОЕКТ MOONHAWK

C. SHADDACK


Он обнаружил тайную связь между Новой Волной, ее основателем Томасом Шаддаком и полицией Мунлайт Коув. Но он еще не знал, какая связь была и что это значило.


Он подозревал, что вариант C может связать его с терминалом персонального компьютера Шаддака, что позволит ему вести диалог с Шаддаком, который будет более приватным, чем разговор по радио полицейского диапазона. Если это так, то Шаддак и местные полицейские действительно были вовлечены в заговор, настолько преступный, что требовал очень высокой степени безопасности. Он не ударил Си, потому что, если он вызовет компьютер Шаддака и получит на другом конце самого мистера Биг, он не сможет успешно притвориться Риз Дорн.


Вариант А, вероятно, предоставит ему список руководителей и руководителей отделов «Новой волны», а также, возможно, коды, которые позволят ему подключиться к их личным терминалам. Он тоже не хотел разговаривать ни с кем из них.


Кроме того, он чувствовал, что у него не было времени. Он снова осмотрел парковку и особенно внимательно вгляделся в более глубокие тени, недоступные для натриевых ламп. Он пробыл в патрульной машине пятнадцать минут, и за это время никто не выходил и не уходил со стоянки муниципальных зданий. Он сомневался, что его удача продержится намного дольше, и он хотел узнать как можно больше за любые минуты, оставшиеся до того, как его прервали.


PROJECT MOONHAWK был самым загадочным и интересным из трех вариантов, поэтому он нажал кнопку B, и появилось другое меню.


ВЫБЕРИТЕ ОДИН:

A. ПРЕОБРАЗОВАНИЕ

B. ОТЛОЖЕНИЕ ПРЕОБРАЗОВАНИЯ

C. ГРАФИК ПРЕОБРАЗОВАНИЯ - МЕСТНЫЙ

D. ГРАФИК ПРЕОБРАЗОВАНИЯ - ВТОРОЙ ЭТАП


Он нажал кнопку «А», и на экране появился столбец с именами и адресами. Это были люди из Лунной бухты, и во главе колонки стояла запись 1967 NOW CONVERTED.


Конвертировали? От чего? К чему? Было ли что-то религиозное в этом заговоре? Какой-то странный культ? Или, может быть, слово «преобразованный» использовалось в каком-то эвфемистическом смысле или как код.


Это слово вызвало у него мурашки по коже.


Сэм обнаружил, что может либо прокручивать список, либо открывать его по частям в алфавитном порядке. Он поискал имена жителей, которых он знал или встречал. Ломан Уоткинс был в списке обращенных. Как и Риз Дорн. Берт Пекхэм, владелец таверны Knight's Bridge, не входил в число обращенных, но вся семья Перес, несомненно, та же, что управляла рестораном, была в этом списке.


Он проверил Гарольда Талбота, ветеринара-инвалида, с которым намеревался встретиться утром. Талбота не было в списке обращенных.


Озадаченный тем, что все это означает, Сэм закрыл этот файл, вернулся в главное меню и нажал кнопку B. ОЖИДАЕТСЯ ПРЕОБРАЗОВАНИЕ. Это принесло в VDT еще один список имен и адресов, а заголовок столбца был со словами 1104 ОЖИДАЕТСЯ ПРЕОБРАЗОВАНИЕ. В этом списке он нашел Берта Пекхэма и Гарольда Талбота.


Он попробовал C. SCHEDULE OF CONVERSION - LOCAL, и появилось подменю из трех заголовков:


A. ПОНЕДЕЛЬНИК, 13 ОКТЯБРЯ, 18:00 ЧЕРЕЗ ВТОРНИК, 14 ОКТЯБРЯ, 6:00 B. ВТОРНИК, 14 ОКТЯБРЯ, 6:00 ЧЕРЕЗ ВТОРНИК, 14 ОКТЯБРЯ, 18:00 C. ВТОРНИК, 14 ОКТЯБРЯ, 6 : 00 PM ДО ПОЛУНОЧИ


Был 00:39 в среду, примерно на полпути между временем, указанным в варианте А, поэтому он набрал тот другой список имен, начинающийся с обозначения 380 ЗАПЛАНИРОВАННЫХ ПРЕОБРАЗОВАНИЙ.


Тонкие волосы встали дыбом на шее Сэма, и он не знал почему, за исключением того, что слово «обращения» его встревожило. Это напомнило ему старый фильм с Кевином Маккарти « Вторжение похитителей тел».


Он также подумал о стае, преследовавшей его ранее ночью. Были ли они… обращены?


Когда он поискал Берта Пекхэма, он нашел владельца таверны в расписании переоборудования до 6:00 утра. Однако Гарри Талбота в списке не было.


Машину трясло.


Сэм вскинул голову и потянулся за револьвером, спрятанным под курткой.


Ветер. Это был всего лишь ветер. Серия сильных порывов ветра пробила дыры в тумане и слегка раскачивала машину. Через мгновение ветер снова утих, и снова поднялся сильный ветер, и порванная ткань тумана затянулась, но сердце Сэма все еще болезненно колотилось.


32


Когда Тесса положила бесполезный телефон, дверная ручка перестала дребезжать. Некоторое время она постояла у кровати, прислушиваясь, затем осторожно вошла в холл и прижалась ухом к двери.


Она слышала голоса, но не сразу за порталом. Они прошли дальше по коридору, своеобразные голоса говорили настойчивым хриплым шепотом. Она не могла разобрать ничего из того, что они говорили.


Она была уверена, что это те же самые люди, которые незаметно преследовали ее, когда она пошла за льдом и диетической колой. Теперь они вернулись. И как-то они вырубили телефоны, поэтому она не могла позвать на помощь. Это было безумие, но это происходило.


Такая настойчивость с их стороны указала Тессе, что они не были обычными насильниками или грабителями, что они сосредоточились на ней, потому что она была сестрой Дженис, потому что она была там, чтобы разобраться в смерти Дженис. Однако она задавалась вопросом, как они узнали о ее прибытии в город и почему они решили выступить против нее так резко, даже не дожидаясь, чтобы увидеть, собирается ли она просто уладить дела Дженис и уйти. Только она и ее мать знали, что она намеревалась провести собственное расследование убийства.


Гусиная кожа покалывала ее голые ноги, и она чувствовала себя уязвимой в одной футболке и трусиках. Она быстро подошла к шкафу, натянула джинсы и свитер.


Она была не одна в мотеле. Были и другие гости. Мистер Куинн так сказал. Может быть, не много, может быть, еще два или три. Но в худшем случае она могла кричать, и другие гости услышали бы ее, и ее потенциальным нападавшим пришлось бы бежать.


Она взяла свои рокпорты, в которые она запихнула белые спортивные носки, которые были на ней надеты, и вернулась к двери.


Низкие, хриплые голоса шипели и бормотали в дальнем конце зала - затем резкий грохот прокатился по хижине, заставив ее вскрикнуть и вздрогнуть от удивления. Сразу последовал еще один удар. Она услышала, как открылась дверь в другой комнате.


Женщина кричала, и мужчина кричал, но более маслянистые голоса вызвали у Тессы холодок от ужаса. Их было несколько, трое или даже четверо, и они были жуткими и шокирующе дикими. Общественный коридор за ее дверью был наполнен резким волчьим рычанием, убийственным рычанием, пронзительным и возбужденным визгом, ледяным визгом, который был сутью кровавого голода, и другими менее описываемыми звуками, но хуже всего было то, что те же самые бесчеловечные голоса, явно принадлежащий зверям, а не людям, тем не менее также выплюнул несколько узнаваемых слов: «… нужно, нужно… получить ее, получить… получить, получить… кровь, сука, кровь…»


Прислонившись к двери, держась за нее для поддержки, Тесса пыталась убедить себя, что слова, которые она слышала, были от мужчины и женщины, в чью комнату ворвались, но она знала, что это неправда, потому что она также слышала и мужчину. и женщина кричала. Их крики были ужасными, почти невыносимыми, полными ужаса и агонии, как будто их забивали до смерти или того хуже, гораздо хуже, разрывали на части, разрывали на части и выпотрошивали.


Пару лет назад Тесса была в Северной Ирландии, снимая документальный фильм о бессмысленности бесполезного насилия там, и ей посчастливилось оказаться на кладбище, на похоронах одного из бесконечных серий «мучеников». - Католик или протестант, это уже не имело значения, у обоих их избыток - когда толпа скорбящих превратилась в стаю дикарей. Они устремились с кладбища на близлежащие улицы в поисках людей другой веры и вскоре наткнулись на двух офицеров британской армии в штатском, патрулирующих местность на машине без опознавательных знаков. По своим размерам толпа блокировала продвижение машины, окружила ее, выбила окна и вытащила потенциальных миротворцев на тротуар. Два технических помощника Тессы сбежали, но она вступила в схватку со своей наплечной видеокамерой, и через объектив ей казалось, что она смотрит за пределы реальности этого мира в сам ад. С безумными глазами, искаженными ненавистью и гневом лицами, забытым горем и охваченным кровожадностью, плакальщики без устали пинали павших британцев, затем поднимали их на ноги только для того, чтобы бить их и наносить удары ножом, неоднократно били их по машине, пока их позвоночник не сломался, а их тело не сломалось. черепа треснули, потом роняли их, топали, рвали и снова кололи, хотя к тому времени они оба были мертвы. Завывая и визжая, проклиная, выкрикивая лозунги, которые переросли в бессмысленные цепочки звуков, бессмысленные ритмы, как стая птиц-падальщиков, они ощипывали разбитые тела, хотя они не были похожи на земных птиц, ни на канюков, ни на стервятников, но как демоны, вылетевшие из ямы, рвущиеся на мертвецов не только с намерением съесть их плоть, но и с горячим желанием вырвать и украсть их души. Двое из этих разъяренных мужчин заметили Тессу, схватили ее фотоаппарат, разбили его и бросили на землю. На один ужасный момент она была уверена, что они расчлениют ее в своем безумии. Двое из них наклонились, хватаясь за ее одежду. Их лица были так искривлены от ненависти, что они больше не выглядели людьми, а напоминали оживающих горгулий, спустившихся с крыш соборов. Они отказались от всего человеческого в самих себе и выпустили на волю закодированных генами призраков первобытных людей, от которых они произошли. «Ради бога, нет!» она плакала. «Ради бога, пожалуйста!» Возможно, это было упоминание о Боге или просто звук человеческого голоса, который не превратился в хриплый хрип зверя, но по какой-то причине они отпустили и заколебались. Она ухватилась за эту отсрочку, чтобы вырваться от них через взбаламученную, обезумевшую от крови толпу в безопасное место.


То, что она услышала сейчас, на другом конце коридора мотеля, было именно таким. Или хуже.


33


Начав потеть, хотя обогреватель патрульной машины не был включен, все еще испуганный каждым внезапным порывом ветра, Сэм вызвал пункт подменю B, в котором были показаны преобразования, запланированные с 6:00 этого утра до 18:00 вечера. Этим именам предшествовал заголовок 450 ЗАПЛАНИРОВАННЫХ ПРЕОБРАЗОВАНИЙ. Имени Гарри Талбота в этом списке тоже не было.


Вариант C с шести часов вечера четверга до полуночи того же дня показал, что запланировано 274 преобразования. Имя и адрес Гарри Талбота были в третьем и последнем списке.


Сэм мысленно сложил числа, упомянутые в каждом из трех периодов конверсии - 380, 450 и 274 - и понял, что в сумме получилось 1104, то есть то же самое число, которое возглавляет список ожидающих конверсий. Добавьте это число к 1967 году, общее количество указано как уже преобразованное, и общее количество, 3071, вероятно, было населением Moonlight Cove. В следующий раз, когда часы пробьют полночь, чуть менее чем через двадцать три часа, весь город будет преобразован - что бы это, черт возьми, ни значило.


Он вышел из подменю и уже собирался выключить двигатель машины и уйти оттуда, когда на VDT появилось слово ALERT, которое начало мигать. Его охватил страх, потому что он был уверен, что они обнаружили злоумышленника, который копается в их системе; он, должно быть, включил какую-то тонкую тревогу в программе.


Однако вместо того, чтобы открыть дверь и броситься к ней, он еще несколько секунд смотрел на экран, охваченный любопытством.


ТЕЛЕФОННОЕ ОБСЛУЖИВАНИЕ УКАЗЫВАЕТ АГЕНТА ФБР

В ЛУННОМ СВЕТЕ.

ТОЧКА ЗВОНА:

ОПЛАТИТЬ ТЕЛЕФОН. ШЕЛЛ СТАНЦИЯ,

ОКЕАНСКИЙ ПРОСПЕКТ.


Предупреждение было связано с ним, но не потому, что они знали, что он в настоящее время сидит в одной из их патрульных машин и исследует заговор Новой Волны / Лунного Ястреба. Очевидно, ублюдки были привязаны к банкам данных телефонной компании и периодически просматривали эти записи, чтобы узнать, кто звонил с каких номеров на какие номера - даже со всех таксофонов города, на которые в обычных обстоятельствах можно было рассчитывать, чтобы обеспечить безопасность. коммуникации для полевого агента. Они были параноиками, заботились о безопасности и имели электронные связи в такой степени и степени, которые с каждым разоблачением становились все более поразительными.


ВРЕМЯ ЗВОНКА:

19:31, ПОНЕДЕЛЬНИК,

13 ОКТЯБРЯ.


По крайней мере, они не поддерживали поминутную или даже почасовую связь с телефонной компанией. Их компьютер, очевидно, очищал эти записи по запрограммированному расписанию, возможно, каждые четыре, шесть или восемь часов. В противном случае они бы высматривали его вскоре после того, как он позвонил Скотту ранее этим вечером.


После легенды CALL PLACED TO появился номер его домашнего телефона, затем его имя и адрес в Sherman Oaks. С последующим:


РАЗМЕЩЕННЫЙ ЗВОНК:

Сэмюэл Х. БУКЕР.


СРЕДСТВА ОПЛАТЫ ТЕЛЕФОННАЯ КРЕДИТНАЯ КАРТА.


ТИП КАРТОЧКИ: С ОПИСАНИЕМ

РАБОТОДАТЕЛЯ.


АДРЕС СЧЕТА:

ФЕДЕРАЛЬНОЕ БЮРО РАССЛЕДОВАНИЙ, ВАШИНГТОН, ОК.


Они начнут проверять мотели по всему округу, но, поскольку он останавливался в единственной квартире Мунлайт-Коув, обыск будет недолгим. Он задавался вопросом, успеет ли он вернуться в Коув Лодж, взять свою машину и поехать в следующий город, Абердин-Уэллс, где он сможет позвонить в офис Бюро в Сан-Франциско с неконтролируемого телефона. Он узнал достаточно, чтобы знать, что в этом городе происходит что-то чертовски странное, достаточно, чтобы оправдать введение федеральной власти и широкомасштабное расследование.


Но уже следующие слова, появившиеся в VDT, убедили его в том, что, если он вернется в Коув Лодж за своей машиной, его поймают, прежде чем он сможет уехать из города. И если они его схватят, он может стать еще одной мерзкой статистикой несчастных случаев.


Они знали его домашний адрес, так что Скотту тоже могла угрожать опасность - не сейчас, не там, в Лос-Анджелесе, но, может быть, завтра.


ВАТКИНС

ПРИЗЫВАЕТ ДИАЛОГ : ШОЛНИК, ТЫ СВЯЗАНЫ?

ШОЛЬНИК: ЗДЕСЬ.

УОТКИНС: ПОПРОБУЙТЕ ЛОДЖУ БУХТЫ.

ШОЛНИК: НА МОЕЙ ПУТИ.


Офицер Шольник уже собирался проверить, не был ли Сэм зарегистрированным гостем в Cove Lodge. И легенда, которую Сэм рассказала официанту о том, что он был успешным биржевым маклером из Лос-Анджелеса, подумывает о досрочном выходе на пенсию в том или ином прибрежном городке, была взорвана.


ВАТКИНС: ПЕТЕРСОН?

ПЕТЕРСОН: ЗДЕСЬ.


Вероятно, им не пришлось вводить свои имена. Ссылка каждого человека будет идентифицировать его с главным компьютером, и его имя будет автоматически напечатано перед кратким вводом, который он набирает. Чистый, быстрый, простой в использовании.


УОТКИНС: ПОДДЕРЖКА ШОЛНИК.

ПЕТЕРСОН: СДЕЛАНО.

ВАТКИНС: НЕ УБИВАЙТЕ ЕГО, ПОКА МЫ МОЖЕМ ВОПРОСИТЬ.


Повсюду в Мунлайт-Коув полицейские в патрульных машинах разговаривали друг с другом с помощью компьютера, не в общественном эфире, где их было нелегко подслушать. Несмотря на то, что Сэм подслушивал их без их ведома, он чувствовал, что столкнулся с грозным врагом, почти таким же всеведущим, как Бог.


УОТКИНС: ДЭНБЕРРИ?

ДЭНБЕРРИ: ЗДЕСЬ. HQ.

УОТКИНС: ЗАБЛОКИРОВАТЬ ОКЕАН-АВЕНЮ ДО МЕЖДУГОРОДНЫХ ГОСУДАРСТВ.

ДЭНБЕРРИ: СДЕЛАНО.

ШЭДДЭК: А КАК НАСЧЕТ ПРИЕМНОЙ ДЕВОЧКИ?


Сэм был поражен, увидев на экране имя Шаддака. Предупреждение, очевидно, вспыхнуло на его домашнем компьютере, возможно, также включило звуковой сигнал и разбудило его.


УОТКИНС: ВСЕ ЕЩЕ ПОТЕРЯЕТСЯ.

SHADDACK: НЕ РИСКОВАТЬ БУКЕР, ПРЕПЫВАЮЩИЙСЯ НА НЕЙ.

УОТКИНС: ГОРОД ЗВОНИТ ЧАСОВ. Они поймают ее за вход.

ТЕНЬ: ОНА СЛИШКОМ ВИДИЛА.


Сэм читал о Томасе Шаддаке в журналах и газетах. Этот парень был в некотором роде знаменитостью, компьютерным гением своего времени и, к тому же, немного чудаковатым на вид.


Очарованный этим откровенным диалогом, который инкриминировал знаменитого человека и его купленную полицию, Сэм не сразу понял значение разговоров между шефом Уоткинсом и Дэнберри: Дэнберри… Вот. Штаб-квартира… Перекрыть Оушен-авеню на межштатную автомагистраль… Готово. Он понял, что офицер Дэнберри находится в штаб-квартире, в муниципальном здании, и что в любой момент он собирается выскочить через черный ход и броситься к одной из четырех патрульных машин на стоянке.


"Вот дерьмо." Сэм схватился за провода зажигания, разрывая их. Двигатель закашлялся и заглох, а видеодисплей погас. Спустя долю секунды Дэнберри распахнул заднюю дверь муниципального здания и вбежал на парковку.


34


Когда крики прекратились, Тесса вырвалась из транса ужаса и снова пошла прямо к телефону. Линия все еще была мертва.


Где был Куинн? Офис мотеля в это время был закрыт, но разве у управляющего не было соседней квартиры? Он ответит на шум. Или он был одним из дикарей в коридоре?


Они взломали одну дверь. Они могли сломать и ее.


Она схватила со стола у окна один из стульев с прямой спинкой, поспешила с ним к двери, откинула назад и втиснула под ручку.


Она больше не думала, что они преследовали ее только потому, что она была сестрой Дженис и стремилась раскрыть правду. Это объяснение не объясняет их нападение на других гостей, которые не имеют ничего общего с Дженис. Это было безумие. Она не понимала, что происходит, но ясно понимала значение того, что она слышала: психотический убийца - нет, несколько психотиков, судя по создаваемому ими шуму, какой-то причудливый культ вроде семьи Мэнсонов, может быть, или того хуже - были в мотеле. Они уже убили двух человек и могли убить и ее, очевидно, просто для удовольствия. Ей казалось, что ей снится дурной сон.


Она ожидала, что стены будут выпирать и течь в аморфной манере кошмарных мест, но они оставались твердыми, неподвижными, а цвета вещей были слишком резкими и ясными, чтобы это могло быть фантастическим пейзажем.


Она отчаянно натягивала носки и туфли, нервничая босиком, потому что раньше ее почти нагота заставляла ее чувствовать себя уязвимой - как будто смерти можно было помешать с помощью подходящего гардероба.


Она снова услышала эти голоса. Уже не в конце коридора. Возле ее собственной двери. Приближается. Ей хотелось, чтобы на двери была одна из тех односторонних линз типа «рыбий глаз», обеспечивающих широкий обзор, но ее не было.


Однако в подоконнике была трещина в полдюйма, поэтому Тесса упала на пол, прижалась одной стороной лица к ковру и прищурилась, глядя на коридор. В этом ограниченном ракурсе она увидела, как что-то движется мимо ее комнаты так быстро, что ее глаза не могли точно отследить это, хотя она мельком увидела его ноги, что было достаточно, чтобы резко изменить ее восприятие происходящего. Это не было проявлением человеческой жестокости, подобной кровавой бойне, свидетелем которой она стала - и которой она чуть не погибла - в Северной Ирландии. Напротив, это была встреча с неизвестным, нарушение реальности, внезапный уход из нормального мира в сверхъестественное. У них были кожистые, волосатые, темнокожие ноги, широкие, плоские и удивительно длинные, с такими выпуклыми и многосочлененными пальцами, что казалось, будто они выполняли функцию пальцев.


Что-то ударилось о дверь. Жесткий.


Тесса вскочила на ноги и вышла из холла.


Безумные голоса наполняли зал той же странной смесью резких звуков животных, перемежающихся взрывами запыхавшихся, но по большей части бессвязных слов.


Она обошла кровать к окну, открыла защелку и сдвинула сдвижное стекло в сторону.


Дверь снова задрожала. Грохот был настолько громким, что Тессе казалось, будто она находится внутри барабана. Благодаря стулу она не рухнет так же легко, как дверь других гостей, но выдержит лишь несколько дополнительных ударов.


Она села на подоконник, вытянула ноги, посмотрела вниз. Пропитанная туманом дорожка блестела в тусклом желтом свете фонарей на подъездных путях примерно в двенадцати футах под окном. Легкий прыжок.


Они снова попали в дверь, сильнее. Дерево раскололось.


Тесса оттолкнулась от подоконника. Она приземлилась на мокрой дорожке и из-за обуви на резиновой подошве поскользнулась, но не упала.


Наверху, в комнате, из которой она вышла, дерево раскололось громче, чем раньше, и истерзанный металл завизжал, когда замок на двери начал разрушаться.


Она была около северного конца здания. Ей показалось, что она увидела что-то движущееся в темноте в том направлении. Возможно, это было не что иное, как сгусток тумана, кружащийся ветром на восток, но она не хотела рисковать, поэтому побежала на юг, с огромным черным морем за перилами с правой стороны. К тому времени, как она достигла конца здания, в ночи эхом разнесся грохот - звук опускающейся двери в ее комнату - за которым последовал вой стаи, вошедшей в то место в поисках ее.


35 год


Сэм не смог бы выскользнуть из патрульной машины, не привлекая внимание Дэнберри. Четыре крейсера ждали использования копа, так что была семидесятипятипроцентная вероятность, что Сэм останется незамеченным, если останется в машине. Он соскользнул с водительского сиденья, насколько мог, и наклонился вправо, через клавиатуру компьютера на консоли.


Дэнберри подошел к следующей машине.


Положив голову на консоль, его шея была скручена, чтобы он мог смотреть вверх через окно со стороны пассажира, Сэм смотрел, как Дэнберри отпирает дверь того другого круизера. Он молился, чтобы полицейский повернулся спиной, потому что салон машины, в которой сидел Сэм, был освещен серным светом огней парковки. Если бы Дэнберри даже взглянул в его сторону, Сэма бы увидели.


Полицейский сел в другое, черно-белое, и захлопнул дверь, а Сэм облегченно вздохнул. Двигатель перевернулся. Дэнберри выехал с муниципального участка. Когда он выехал на переулок, он включил двигатель, и его шины на мгновение закрутились и завизжали, а затем он ушел.


Хотя Сэм хотел включить машину и снова включить компьютер, чтобы узнать, разговаривают ли Уоткинс и Шаддак, он знал, что больше не осмелится оставаться. По мере обострения розыска офисы полицейского управления в муниципальном здании наверняка будут заняты.


Поскольку он не хотел, чтобы они знали, что он зондировал их компьютер или что он подслушивал их разговор с помощью VDT - чем больше они предполагали, что его невежество, тем менее эффективными будут их поиски, - Сэм использовал его инструменты для замены сердечника зажигания в рулевой колонке. Он вышел, нажал кнопку замка и закрыл дверь.


Он не хотел покидать переулок, потому что патрульная машина могла свернуть с одного или другого конца, поймав его в свете фар. Вместо этого он бросился прямо через узкую улочку со стоянки и открыл ворота в простом заборе из кованого железа. Он вошел в задний двор слегка ветхого дома в викторианском стиле, владельцы которого позволили кусту разрастаться настолько, что казалось, будто в этом месте может жить жуткая мультипликационная семья из-под пера Гаана Уилсона. Он тихо прошел мимо дома, через лужайку перед домом, к Пасифик-драйв, в одном квартале к югу от Оушен-авеню.


Ночной штиль не раздирали сирены. Он не слышал ни криков, ни бегающих шагов, ни криков тревоги. Но он знал, что разбудил многоголового зверя и что эта необычайно опасная Гидра разыскивает его по всему городу.


36


Майк Пейсер не знал, что делать, не знал, он был напуган, сбит с толку и напуган, поэтому он не мог ясно мыслить, хотя ему нужно было мыслить остро и ясно, как мужчина, за исключением того, что его дикая часть продолжала вторгаться ; его ум работал быстро, и он был острым, но он не мог удерживать ни одной мысли более чем на пару минут. Быстрого мышления, быстрого мышления было недостаточно для решения такой проблемы; он должен был думать быстро и глубоко. Но его концентрация внимания была не такой, какой должна была быть.


Когда он, наконец, смог перестать кричать и встать с пола кухни, он поспешил в темную столовую, через неосвещенную гостиную, по короткому коридору в спальню, затем в главную ванну, встав на четвереньках. по дороге, встав на задние лапы, когда он переступил порог спальни, неспособный полностью подняться и встать полностью прямо, но достаточно гибкий, чтобы выпрямиться более чем на полпути. В ванной комнате, освещенной лишь неясным и несколько сверкающим лунным светом, проникавшим через маленькое окно над душевой кабиной, он ухватился за край раковины и уставился в зеркальный фасад аптечки, где он мог видеть только призрачные тени. отражение самого себя, без деталей.


Он хотел верить, что на самом деле он вернулся в свою естественную форму, что его ощущение того, что он оказался в ловушке измененного состояния, было чистой галлюцинацией, да, да, он хотел верить в это, крайне необходимо верить, верить, даже если он мог не стоять полностью прямо, хотя он чувствовал разницу в своих невероятно длиннопалых руках, в странном положении его головы на плечах и в том, как его спина соединялась с его бедрами. Ему нужно было верить.


«Включи свет», - сказал он себе. Он не мог этого сделать.


Включи свет.


Он был напуган.


Пришлось включить свет и посмотреть на себя.


Но он схватился за раковину и не мог пошевелиться.


Включи свет.


Вместо этого он наклонился к мрачному зеркалу, пристально вглядываясь в нечеткое отражение, видя лишь бледно-янтарное сияние странных глаз.


Включи свет.


Он издал тонкий хрип от боли и ужаса.


«Шаддак», - подумал он внезапно. Шаддак, он должен сказать Шаддаку, Том Шаддак знает, что делать, Шаддак был его лучшей надеждой, может быть, его единственной надеждой, Шаддак.


Он выпустил раковину, упал на пол, поспешил из ванной в спальню, к телефону на тумбочке. По ходу движения голосом, попеременно пронзительным и гортанным, пронзительным и шепотом, он повторял имя, как если бы это было слово с магической силой: «Шаддак, Шаддак, Шаддак, Шаддак…»


37


Тесса Локленд укрылась в круглосуточной прачечной с оплатой монетами в четырех кварталах к востоку от Коув Лодж и в половине квартала от Оушен-авеню. Она хотела быть в каком-нибудь ярком месте, а на потолочных флюоресцентных лампах не было теней. Одна в прачечной, она сидела в желтом пластиковом кресле с ужасными шрамами, глядя на ряды порталов для сушилок, как если бы понимание посетило ее из некоего космического источника, сообщающегося по этим стеклянным кругам.


Как документалист, она должна была четко различать закономерности жизни, которые придали бы сюжету фильма последовательность и визуально, поэтому у нее не было проблем с обнаружением узоров тьмы, смерти и неизвестных сил в этом глубоко неспокойном городе. Фантастические существа в мотеле наверняка были источником криков, которые она слышала на пляже ранее той ночью, и ее сестра, несомненно, была убита теми же существами, какими бы чертами они ни были. Это объясняет, почему власти так настаивали на том, чтобы Марион одобрила кремацию тела Дженис - не потому, что останки были разъедены морской водой и наполовину съедены рыбой, а потому, что кремация покрыла бы раны, которые могут вызвать неразрешимые вопросы при беспристрастном вскрытии. . Она также увидела отражение коррумпированности местных властей в внешнем виде Оушен-авеню, где слишком много магазинов было пусто и слишком много предприятий страдали, что было необъяснимо для города, в котором безработица была практически нулевой. Она отметила атмосферу торжественности в людях, которых она видела на улицах, а также живость и целеустремленность, которые казались странными в спокойном северном прибрежном городке, куда почти не вторгались суматохи современной жизни.


Однако ее осведомленность о закономерностях не содержала объяснения того, почему полиция хотела скрыть истинную природу убийства Дженис. Или почему город находился в состоянии экономической депрессии, несмотря на свое процветание. Или, ради Бога, эти кошмарные твари в мотеле. шаблоны были ключами к скрытым истинам, но ее способность распознавать их не означала, что она могла находить ответы и открывать истины, на которые намекали шаблоны.


Она сидела, дрожа, в лучах флуоресцентного света и вдыхала следы испарений моющих средств, отбеливателей, смягчителей ткани и застарелые черствые окурки в двух отдельно стоящих заполненных песком пепельницах, пытаясь понять, что делать дальше. Она не потеряла решимости расследовать смерть Дженис. Но у нее больше не хватало смелости думать, что она может сыграть детектива в одиночку. Ей понадобится помощь, и ей, вероятно, придется получить ее от властей округа или штата.


Первое, что ей нужно было сделать, это выбраться из Лунной бухты целым и невредимым.


Ее машина стояла в Коув Лодж, но она не хотела туда возвращаться. Эти… существа могли все еще находиться в мотеле или наблюдать за ним из густых кустов, деревьев и вездесущих теней, которые были неотъемлемой частью города. Как и Кармел в Калифорнии, где-то на побережье, Мунлайт-Коув был городом, фактически построенным в приморском лесу. Тесса любила Кармель за великолепную интеграцию произведений человека и природы, где география и архитектура часто казались продуктом руки одного и того же скульптора. Однако прямо сейчас Moonlight Cove не черпал стиль и изящество в своей зеленой пышности и искусных ночных тенях, как это было у Кармел; скорее, этот город казался одетым в тончайшую оболочку цивилизации, под которой что-то дикое - даже первобытное - наблюдало и ждало. Каждая роща деревьев и каждая темная улица были домом не красоты, а жуткого и смерти. Она сочла бы Мунлайт Коув гораздо более привлекательным, если бы каждая улица, переулок, лужайка и парк были освещены таким же количеством флуоресцентных ламп, как и прачечная самообслуживания, в которой она укрылась. Может быть, полиция уже появилась в Коув Лодж в ответ к крикам и суматохе. Но ей не было бы безопаснее вернуться туда только потому, что вокруг были копы. Копы были частью проблемы. Они захотят расспросить ее об убийствах других гостей. Они узнают, что Дженис была ее сестрой, и хотя она может не сказать им, что приехала в город, чтобы выяснить обстоятельства смерти Дженис, они заподозрят это. Если бы они были участвовали в заговоре с целью скрыть истинную природу смерти Дженис, они , вероятно , не колеблясь , чтобы иметь дело с Тесса в твердой и окончательной образом.


Ей пришлось отказаться от машины.


Но будь она проклята, если она собиралась уехать из города ночью. Она могла бы проехать автострадой - возможно, даже от честного дальнобойщика, а не мобильного психопата - но между Мунлайт-Коув и автострадой ей придется пройти через темный и полугородский пейзаж, где она наверняка окажется еще больший риск столкнуться с другими таинственными тварями, которые выломали дверь ее комнаты в мотеле.


Конечно, они пришли за ней в относительно общественное и хорошо освещенное место. У нее не было никаких оснований предполагать, что в этой прачечной с оплатой монетами ей было безопаснее, чем посреди леса. Когда оболочка цивилизации разорвалась и первобытный ужас прорвался сквозь нее, вы не были в безопасности нигде, даже на ступенях церкви, как она узнала в Северной Ирландии и других местах.


Тем не менее она будет цепляться за свет и избегать тьмы. Она шагнула через невидимую стену между реальностью, которую всегда знала, и другим, более враждебным миром. Пока она оставалась в этой Сумеречной Зоне, казалось разумным предположить, что тени предлагали даже меньше комфорта и безопасности, чем яркие места.


В результате у нее не было плана действий. Разве что сидеть в прачечной и ждать утра. Днем она могла рискнуть долго дойти до автострады.


Пустое стекло окна сушилки ответило ей взглядом.


Осенняя моль мягко стучала по матовым пластиковым панелям, подвешенным под люминесцентными лампами.


38


Не имея возможности смело войти в Лунную бухту, как она планировала, Крисси отступила с Холливелл-роуд, возвращаясь тем же путем, которым пришла. Она осталась в лесу, медленно и осторожно переходя от дерева к дереву, стараясь не издавать звук, который мог бы донести до ближайших часовых, стоявших на перекрестке.


Через пару сотен ярдов, когда она была вне поля зрения и слуха этих мужчин, она двинулась более агрессивно. В конце концов она добралась до одного из домов, лежащих на дороге уезда. Одноэтажный дом на ранчо располагался за большой лужайкой перед домом и был защищен несколькими соснами и елями, едва заметными теперь, когда луна убывала. Ни внутри, ни снаружи не горел свет, и все было тихо.


Ей нужно было время подумать, и ей хотелось выбраться из холодной сырой ночи. Надеясь, что в доме нет собак, она поспешила в гараж, держась подальше от гравийной дороги, чтобы не шуметь. Как она и ожидала, помимо большой парадной двери, через которую въезжали и выезжали машины, был боковой вход поменьше. Он был разблокирован. Она вошла в гараж и закрыла за собой дверь.


«Крисси Фостер, секретный агент, проникла на территорию врага, смело и ловко воспользовавшись боковой дверью», - мягко сказала она.


Второстепенное сияние падающей луны проникало через оконные стекла двери и два высоких узких окна на западной стене, но этого было недостаточно, чтобы что-то увидеть. Она могла видеть только несколько темных сверкающих кривых хрома и лобового стекла, которых было достаточно, чтобы предположить присутствие двух машин.


Она двинулась к первой из этих машин с осторожностью слепой девушки, вытянув руки перед собой, боясь что-нибудь опрокинуть. Автомобиль был разблокирован. Она проскользнула внутрь за руль, оставив дверь открытой для долгожданного свечения лампы в салоне. Она предположила, что след этого света может быть виден в окнах гаража, если кто-нибудь в доме проснется и выглянет наружу, но ей пришлось рискнуть.


Она обыскала бардачок, панели для хранения карт на дверях и под сиденьями, надеясь найти еду, потому что большинство людей хранило шоколадные батончики, мешки с орехами, крекерами или что-нибудь, чтобы перекусить в своих машинах. Хотя она ела в полдень, будучи заперта в кладовой, десять часов у нее ничего не было. У нее заурчало в животе. Она не ожидала найти горячее мороженое с фруктовой помадкой или приспособления для бутерброда с желе, но она определенно надеялась добиться большего, чем одна палочка жевательной резинки и один зеленый Спасатель, который, извлеченный из-под сиденья, был покрыт грязью. пух и ковровый пух.


Словно читая заголовки таблоидов, она сказала: «Голод в стране изобилия, современная трагедия, молодая девушка, найденная мертвой в гараже», «Я только хотела несколько арахисов», написанная ее собственной кровью ».


В другой машине она нашла два батончика Hershey's с миндалем.


"Спасибо тебе, Господи. Твой друг, Крисси.


Она проглотила первый батончик, но смаковала второй маленькими кусочками, позволяя ему растаять на своем языке.


Пока она ела, она думала, как попасть в Лунную бухту. К тому времени, как она допила шоколад ...


ШОКОГОЛЬНАЯ ДЕВУШКА ОБНАРУЖЕНА МЕРТВОЙ В ГАРАЖЕ ОТ КОНКРЕТНОГО СЛУЧАЯ ГИГАНСКИХ прыщиков


… Она разработала план.


Ее обычное время отхода ко сну прошло несколько часов назад, и она была измотана всей физической активностью, которой была наполнена ночь, поэтому она просто хотела остаться там в машине, ее живот был полон молочного шоколада и миндаля, и поспать пару часов до того, как ее план претворяется в жизнь. Она зевнула и рухнула на сиденье. У нее все болело, а глаза были такими тяжелыми, как будто какой-то чрезмерно озабоченный гробовщик утяжелил их монетами.


Этот образ себя в виде трупа был настолько тревожным, что она немедленно вышла из машины и закрыла дверь. Если она задремала в машине, то, скорее всего, не проснется, пока ее не найдут утром. Может быть, люди, которые держали свои машины в этом гараже, были обращены, как ее собственные родители, и в этом случае она была бы обречена.


Снаружи, дрожа от ветра, она направилась обратно к дороге графства и повернула на север. Она миновала еще два темных и тихих дома, еще один участок леса, и подошла к четвертому дому, еще одному одноэтажному дому в стиле ранчо с крышей из трясущейся черепицы и сайдингом из красного дерева.


Она знала людей, которые там жили, мистера и миссис Юлейн. Миссис Юлейн заведовала кафетерием в школе. Мистер Юлейн был садовником с множеством счетов в Мунлайт-Коув. Каждое утро рано утром мистер Юлейн въезжал в город на своем белом грузовике, в кузове которого лежали газонокосилки, ножницы для живой изгороди, грабли, лопаты, мешки с мульчей, удобрениями и все остальное, что могло понадобиться садовнику; К тому времени, как он отвез миссис Юлейн в школу, приехало лишь несколько учеников, а затем они занялись своими делами. Крисси решила, что она могла бы найти место, чтобы спрятаться в кузове грузовика, у которого были бортики, среди садовых принадлежностей и оборудования мистера Юлейна.


Грузовик стоял в гараже Эуланов, который был открыт, как и другой. Но в конце концов, это была страна, где люди по-прежнему доверяли друг другу - и это было хорошо, за исключением того, что это давало вторгшимся инопланетянам дополнительное преимущество.


Единственное окно было маленьким и находилось в стене, которое не было видно из дома, поэтому Крисси рискнула включить верхний свет, когда вошла внутрь. Она незаметно взобралась на борт грузовика и пробралась к садовому инвентарю, который хранился на двух третях задней части грузовой платформы, ближайшей к задней двери. Спереди, у задней стены кабины грузовика, между пятидесятифунтовыми мешками с удобрениями, наживкой для улиток и горшечной почвой, стояла трехфутовая стопка сложенного брезента из мешковины, в который мистер Юлан укладывал скошенную траву. пришлось вытащить на свалку. Она могла использовать одни брезент в качестве матраса, другие в качестве одеял и ложиться спать до утра, оставаясь спрятанной в мешковине и между стопками пятидесятифунтовых мешков на всем пути до Мунлайт-Коув.


Она вылезла из грузовика, выключила свет в гараже, вернулась в темноте и снова осторожно поднялась на борт. Она устроила себе гнездо в брезенте. Мешковина была немного царапающей. После многих лет использования он пропитался запахом свежескошенной травы, который сначала был приятным, но быстро утомился. По крайней мере, несколько слоев брезента удерживали тепло ее тела, и через несколько минут ей стало тепло, впервые за всю ночь.


И когда ночь сгустилась (подумала она), юная Крисси, маскируя свои явные человеческие запахи запахом травы, пропитавшей мешковину, ловко спряталась от преследующих инопланетян - или, может быть, оборотней - чье обоняние было почти таким же хорошим, как это гончих.


39


Сэм нашел временное убежище на неосвещенной детской площадке начальной школы Томаса Джефферсона на Паломино-стрит в южной части города. Он сидел на одном из качелей, держась обеими руками за подвесные цепи, немного покачиваясь, пока обдумывал свои варианты.


Он не мог выехать из Мунлайт-Коув на машине. Его арендовали обратно в мотель, где его бы задержали, если бы он показал свое лицо. Он мог украсть машину, но он вспомнил обмен в компьютере, когда Ломан Уоткинс приказал Дэнберри установить блокаду на Оушен-авеню, между городом и межгосударственной автомагистралью. Они бы перекрыли каждый выход.


Он мог ехать по суше, крадясь с улицы на улицу, до окраины города, а затем через леса и поля к автостраде. Но Уоткинс также кое-что сказал о том, что окружил всю общину часовыми, чтобы перехватить «приемную девушку». Хотя Сэм был уверен в своих инстинктах и способностях к выживанию, у него не было опыта уклонения от действий на открытой территории с тех пор, как он участвовал в войне более двадцати лет назад. Если вокруг города стояли мужчины, ожидающие, чтобы перехватить девушку, Сэм, скорее всего, наткнулся бы прямо на одного или нескольких из них.


Хотя он был готов рискнуть, что его поймают, он не должен попасть в их руки, пока он не позвонит в Бюро, чтобы сообщить и попросить экстренную поддержку. Если бы он стал статистиком в этой мировой столице несчастных случаев, Бюро пришло бы на его место новых людей, и в конечном итоге правда могла бы выйти наружу - но, возможно, слишком поздно.


Мягко покачиваясь взад и вперед через быстро рассеивающийся туман, движимый в основном ветром, он думал о тех графиках, которые видел на VDT. Все в городе будут «обращены» в следующие двадцать три часа. Хотя он понятия не имел, во что, черт возьми, обращаются люди, ему не нравился этот звук. И он чувствовал, что, как только эти графики будут выполнены, как только все в городе будут обращены, добраться до истины в Лунной бухте будет не проще, чем взломать бесконечную серию сваренных лазером титановых ящиков, вложенных в китайскую головоломку.


Итак, первое, что ему нужно было сделать, это добраться до телефона и позвонить в Бюро. Телефоны в Мунлайт Коув были взломаны, но ему было все равно, будет ли звонок записан в компьютерном сканировании или даже записан дословно. Ему просто нужно было тридцать секунд или минуту на связи с офисом, и на подходе огромное подкрепление. Затем ему придется еще пару часов передвигаться, уклоняясь от копов, пока не появятся другие агенты.


Он не мог просто подойти к дому и попросить воспользоваться их телефоном, потому что не знал, кому можно доверять. Морри Штайн сказал, что, пробыв в городе день или два, вас охватило параноидальное ощущение, что глаза смотрят на вас, куда бы вы ни пошли, и что Большой Брат всегда был на расстоянии вытянутой руки. Сэм достиг этой стадии паранойи всего за несколько часов и быстро переходил от нее к состоянию постоянного напряжения и подозрительности, в отличие от всего, что он знал со времен тех битв в джунглях два десятилетия назад.


Телефон-автомат. Но не на той станции Shell, которой он пользовался раньше. Разыскиваемый был глупцом, возвращаясь в место, которое он, как известно, часто бывал раньше.


Прогуливаясь по городу, он вспомнил еще один или, может быть, два телефона-автомата. Он встал с качелей, сунул руки в карманы куртки, сгорбился от леденящего ветра и двинулся через школьный двор к улице за ним.


Он подумал о приемной девушке, о которой Шаддак и Уоткинс говорили по компьютерной ссылке. Кем она была? Что она видела? Он подозревал, что она была ключом к пониманию этого заговора. Все, что она засвидетельствовала, могло объяснить, что они имели в виду под «обращением».


40


Стены казались кровоточащими. Красная слизь, словно просачивающаяся из гипсокартона, выслеживала бледно-желтую краску во многих ручьях.


Стоя в той комнате на втором этаже в Cove Lodge, Ломан Уоткинс был оттолкнут кровавой бойней… но также странно взволнован.


Тело гостя-мужчины валялось возле расстроенной кровати, ужасно укушенное и разорванное. В худшем состоянии мертвая женщина лежала за пределами комнаты, в холле второго этажа, алой кучей на оранжевом ковре.


В воздухе пахло кровью, желчью, фекалиями, мочой - смесь запахов, с которой Ломан становился все более знакомым, поскольку жертвы регрессивных состояний появлялись все чаще неделя за неделей и день за днем. На этот раз, однако, как никогда прежде, под едкой поверхностью зловония лежала манящая сладость. Он глубоко вздохнул, не зная, почему это ужасное благоухание должно иметь хоть какую-то привлекательность. Но он не мог отрицать - или сопротивляться - его привлекательности не больше, чем собака могла устоять перед запахом лисы. Хотя он не мог противостоять соблазнительному аромату, он был напуган своей реакцией на него, и кровь в его жилах, казалось, становилась все холоднее, по мере того как его удовольствие от биологического перемешивания становилось все сильнее.


Барри Шольник, офицер, которого Ломан отправил в Коув Лодж через компьютерную связь, чтобы задержать Сэмюэля Букера, и который нашел эту смерть и разрушение вместо агента Бюро, теперь стоял в углу у окна, пристально глядя на мертвеца. Он пробыл в мотеле дольше, чем кто-либо, почти полчаса, достаточно долго, чтобы начать рассматривать жертв с той отстраненностью, которую должна была культивировать полиция, как будто мертвые и изуродованные тела были не более примечательной частью сцены, чем мебель. И все же Шольник не мог отвести взгляд от выпотрошенного трупа, забрызганных кровью обломков и залитых кровью стен. Он был явно наэлектризован этим ужасающим обломком и жестокостью, воспоминанием о котором он оставался.


«Мы ненавидим то, чем стали регрессивные люди и что они делают, - подумал Ломан, - но в некотором роде мы также завидуем им, их абсолютной свободе».


Что-то внутри него - и, как он подозревал, во всех Новых Людях - крикнуло присоединиться к регрессивным. Как и в доме Фостеров, Ломен почувствовал побуждение использовать свой новообретенный телесный контроль не для того, чтобы возвыситься, как намеревался Шаддак, а для того, чтобы перейти в дикое состояние. Он стремился спуститься до уровня сознания, на котором мысли о цели и смысле жизни не беспокоили бы его, на котором интеллектуальный вызов не существовал бы, на котором он был бы существом, существование которого почти полностью определялось ощущениями , в котором каждое решение принималось исключительно на основании того, что доставило ему удовольствие, состояние, не вызывающее сложных мыслей. О Боже, освободиться от бремени цивилизации и высшего разума!


Шольник издал низкий горловой звук.


Ломан поднял глаза от мертвеца.


В карих глазах Шольника горел дикий свет.


Я такой же бледный, как он? - подумал Ломан. Как с запавшими глазами и странно?


На мгновение Шольник встретился взглядом с вождями, затем отвернулся, как будто его застали за постыдным деянием.


Сердце Ломана колотилось.


Шольник подошел к окну. Он смотрел на темное море. Его руки были сжаты в кулаки.


Ломан дрожал.


Запах темно-сладкий. Запах охоты, добычи.


Он отвернулся от трупа и вышел из комнаты в коридор, где вид мертвой женщины - полуобнаженной, изрезанной, израненной - не принес облегчения. Боб Тротт, один из нескольких недавних пополнений отряда, когда на прошлой неделе их численность увеличился до двенадцати человек, стоял над изувеченным телом. Это был крупный мужчина, на четыре дюйма выше и на тридцать фунтов тяжелее Ломена, с твердым лицом и точеными краями. Он посмотрел на труп со слабой нечестивой улыбкой.


Покраснев, его зрение начало размываться, глаза горели резким флуоресцентным светом, Ломен резко сказал: «Тротт, пойдем со мной». Он двинулся по коридору в другую комнату, в которую взломали. С явной неохотой Тротт наконец последовал за ним.


К тому времени, когда Ломан подошел к разбитой двери этого подразделения, наверху северной лестницы появился Пол Эмберли, другой из его офицеров, возвращавшийся из офиса мотеля, куда Ломан послал его проверить журнал.


«Пару в комнате двадцать четыре звали Дженкс, Сара и Чарльз», - сообщила Амберлей. Ему было двадцать пять, худощавый, жилистый, умный. Возможно, из-за того, что лицо молодого офицера было слегка заостренным, с глубоко посаженными глазами, он всегда напоминал Ломану лису.


«Они из Портленда».


"А через тридцать шесть здесь?"


«Тесса Локленд из Сан-Диего».


Ломен моргнул.


"Локленд?"


Амберли написала это по буквам.


"Когда она приехала?"


"Только сегодня вечером."


«Вдова министра, Дженис Кэпшоу, - сказал Ломан.


«Ее девичья фамилия была Локленд. Мне пришлось разговаривать с ее матерью по телефону, а она была в Сан-Диего. Стойкая старая баба. Миллион вопросов. Были проблемы с ее согласием на кремацию. Она сказала, что ее другая дочь уехала из страны, где-то очень далеко, до нее нельзя быстро добраться, но она прибудет в течение месяца, чтобы опустошить дом и уладить дела миссис Кэпшоу. Полагаю, это она.


Ломан провел их в комнату Тессы Локленд, через две двери от квартиры сорок, в которой был зарегистрирован Букер. Ветер дул в открытое окно. Помещение было завалено сломанной мебелью, рваным постельным бельем и стеклом разбитого телевизора, но без следов крови. Ранее они проверили комнату на предмет трупа и ничего не нашли; открытое окно указывало на то, что человек сбежал до того, как регрессивным людям удалось выбить дверь.


«Итак, Букер там, - сказал Ломан, - и мы должны предположить, что он видел регрессивные события или слышал убийства. Он знает, что здесь что-то не так. Он этого не понимает, но он знает достаточно… слишком много ».


«Вы можете поспорить, что он надрал себе задницу, чтобы позвонить в проклятое бюро», - сказал Тротт.


Ломан согласился.


«А теперь у нас есть эта сука из Локленда, и она, должно быть, думает, что ее сестра никогда не совершала самоубийства, что она была убита теми же вещами, что убили пару из Портленда…»


«Самое логичное, что она должна сделать, - сказала Амберли, - это прийти прямо к нам - в полицию. Она пойдет прямо в наши объятия. Может быть, - неубедительно сказал Ломан. Он начал рыться в завалах.


«Помогите мне найти ее сумочку. Если бы они выбили дверь, она бы вышла в окно, не остановившись, чтобы схватить сумочку.


Тротт нашел его зажатым между кроватью и одной из тумб.


Ломан вылил содержимое на матрас. Он схватил бумажник, пролистал пластиковые окна, заполненные кредитными картами и фотографиями, пока не нашел ее водительские права. Согласно данным лицензии, она была блондинкой, голубоглазой, ростом пять футов четыре дюйма, сто четыре фунта. Ломан показал удостоверение личности, чтобы Тротт и Амберли могли видеть фотографию.


«Она красавица, - сказала Амберли.


«Я бы хотел откусить от этого», - сказал Тротт.


Выбор слов его офицера заставил Ломана поежиться. Он не мог не задаться вопросом, имел ли Тротт в виду «укус» как эвфемизм для секса или он выражал вполне реальное подсознательное желание разозлить женщину, поскольку регрессивные движения разлучили пару с Портлендом.


«Мы знаем, как она выглядит, - сказал Ломан. "Что помогает."


Жесткие, острые черты лица Тротта не подходили для выражения более мягких эмоций, таких как привязанность и восторг, но они прекрасно передавали животный голод и побуждение к насилию, кипевшее глубоко внутри него.


«Вы хотите, чтобы мы привели ее?»


"Да. На самом деле она ничего не знает, но, с другой стороны, она знает слишком много. Она знает, что пара в коридоре была убита, и, вероятно, видела регресс ».


«Может быть, регрессисты последовали за ней через окно и схватили ее», - предположила Амберли.


«Мы можем найти ее тело где-нибудь на улице, на территории сторожки».


«Может быть, - сказал Ломан.


«Но если нет, мы должны ее найти и привести. Вы звонили Каллану?»


«Ага», - сказала Амберли.


«Мы должны привести это место в порядок», - сказал Ломан.


«Мы должны держать это в секрете до полуночи, пока все в городе не пройдут через Перемену. Затем, когда Лунная бухта будет в безопасности, мы сможем сосредоточиться на поиске регрессивных факторов и их устранении ».


Тротт и Амберли встретились глазами с Ломаном, затем посмотрели друг на друга. Во взглядах, которыми они обменивались, Ломан увидел мрачное знание того, что все они были потенциальными регрессивными, что они тоже чувствовали призыв к этому необременительному, примитивному состоянию. Это было осознание, о котором никто из них не осмеливался говорить, поскольку озвучить его означало признать, что «Лунный Ястреб» был глубоко ошибочным проектом и что они все могли быть прокляты.


41 год


Майк Пейсер услышал гудок и возился с кнопками, которые были слишком маленькими и плотно прилегали к его длинным пальцам, похожим на пальцы. Внезапно он понял, что не может звонить Шаддаку, не осмеливался звонить Шаддаку, хотя они знали друг друга более двадцати лет с тех пор, как они жили вместе в Стэнфорде, не мог звонить Шаддаку, хотя именно Шаддак сделал его тем, кем он был , потому что Шаддак теперь будет считать его преступником, регрессивным, а Шаддак удержит его в лаборатории и либо будет относиться к нему со всей нежностью, которую вивисекционист наделил белой крысой, либо уничтожит его из-за угрозы, которую он представляет для продолжающегося преобразование Moonlight Cove. Пейзер разочарованно вскрикнула. Он вырвал телефон из стены и швырнул его через спальню, где он ударился о зеркало комода, разбив стекло.


Его внезапное восприятие Шаддака как могущественного врага, а не друга и наставника было последней полностью ясной и рациональной мыслью Пейзера на некоторое время. Его страх был люком, который открывался под ним, бросая его во тьму первобытного разума, который он развязал ради удовольствия ночной охоты. Он ходил взад и вперед по дому, иногда в неистовстве, иногда угрюмо сутулясь, не понимая, почему он попеременно возбужден, подавлен или тлеет дикими потребностями, движимыми больше чувствами, чем интеллектом.


Он облегчился в углу гостиной, понюхал мочу и пошел на кухню в поисках еды. Время от времени его разум прояснялся, и он пытался вернуть свое тело к его более цивилизованной форме, но когда его ткани не реагировали на его волю, он снова спускался в темноту животной мысли. Несколько раз он был достаточно здравомыслящим, чтобы оценить иронию того, что он был низведен до жестокости в результате процесса - Перемены, - призванного поднять его до сверхчеловеческого статуса, но эта линия мысли была слишком мрачной, чтобы ее можно было терпеть, и новое падение в дикую природу. ум почти приветствовался.


Неоднократно, как в тисках примитивного сознания, так и когда облака рассеялись над его разумом, он думал о мальчике, Эдди Валдоски, мальчике, нежном мальчике, и он трепетал, вспоминая кровь, сладкую кровь, свежую кровь. пар в холодном ночном воздухе.


42


Физически и морально истощенная, Крисси, тем не менее, не могла уснуть. В брезенте из мешковины в кузове грузовика мистера Юлейна она висела на тонкой полосе бодрствования, не желая ничего, кроме как отпустить и потерять сознание.


Она чувствовала себя неполной, как будто что-то было оставлено незавершенным - и внезапно она заплакала. Зарывшись лицом в ароматную и слегка колючую мешковину, она зарыдала, как не делала уже много лет, как ребенок. Она плакала о своих матери и отце, возможно, потерянных навсегда, захваченных не смертью, а чем-то мерзким, грязным, бесчеловечным, сатанинским. Она плакала о юности, которая была бы ее юностью - лошади, приморские пастбища и книги, читаемые на пляже, - но это было разрушено без возможности восстановления. Она также плакала из-за какой-то потери, которую она чувствовала, но не могла точно определить, хотя подозревала, что это была невинность или, может быть, вера в победу добра над злом.


Ни одна из выдуманных героинь, которыми она восхищалась, не стала бы бесконтрольно плакать, и Крисси смутила поток слез. Но плакать было столь же человечно, как и ошибаться, и, возможно, ей нужно было плакать отчасти, чтобы доказать себе, что в нее не было посажено чудовищное семя, которое прорастало и распространило усики через ее родителей. Плача, она все еще была Крисси. Плач был доказательством того, что никто не украл ее душу.


Она спала.


43 год


Сэм видел еще один телефон-автомат на станции обслуживания Union 76 в одном квартале к северу от Оушена. Станция не работала. Окна были засыпаны серой пылью, и на одном из них висела наспех надпись «ПРОДАЕТСЯ», как будто хозяину на самом деле было все равно, продано это место или нет, и он поставил вывеску только потому, что этого от него ожидали. Свежие, мертвые листья и сухие сосновые иглы с окружающих деревьев ударились о бензоколонки и лежали в снежных сугробах.


Телефонная будка находилась у южной стены здания и была видна с улицы. Сэм шагнул в открытую дверь, но не закрыл ее, опасаясь замкнуть цепь, которая включит верхнюю лампочку и привлечет внимание всех полицейских, которые окажутся рядом.


Линия была мертва. Он положил монету, надеясь, что это активирует гудок. Линия все еще была мертва.


Он пошевелил крючком, на котором висела трубка. Его монета была возвращена.


Он попытался снова, но безуспешно.


Он считал, что телефоны-автоматы на станции обслуживания или в частном магазине или рядом с ними иногда являются совместными операциями, а доход делится между телефонной компанией и бизнесменом, который разрешил установить телефон. Возможно, они выключили телефон, когда закрылся Union 76.


Однако он подозревал, что полиция использовала свой доступ к компьютеру телефонной компании, чтобы отключить все телефоны с оплатой монетами в Мунлайт-Коув. В тот момент, когда они узнали, что федеральный агент под прикрытием находится в городе, они могли принять крайние меры, чтобы помешать ему контактировать с внешним миром.


Конечно, он мог переоценить их возможности. Ему пришлось попробовать другой телефон, прежде чем он потерял надежду связаться с Бюро.


Прогуливаясь после обеда, он прошел мимо прачечной с монетами в половине квартала к северу от Оушен-авеню и в двух кварталах к западу от Union 76. Он был почти уверен, что, глядя через стеклянное окно, он увидел телефон на задней стене. , в конце ряда сушилок промышленного размера с фасадами из нержавеющей стали.


Он покинул Union 76. По возможности держась подальше от уличных фонарей - которые освещали переулки только в первом квартале к северу и югу от Океана - используя переулки, где мог, он проскользнул через тихий город туда, где, как он помнил, видел прачечная. Ему хотелось, чтобы ветер утих и оставил часть быстро рассеивающегося тумана.


На перекрестке в одном квартале к северу от Оушена и в половине квартала от прачечной он почти наткнулся на полицейского, едущего на юг, к центру города. Патрульный находился в полквартале от перекрестка, медленно приближался, осматривая обе стороны улицы. К счастью, он смотрел в другую сторону, когда Сэм поспешил в неизбежный свет фонаря на углу.


Сэм отпрянул и втиснулся в глубокий проход со стороны трехэтажного кирпичного здания, в котором находились некоторые из городских профессионалов. На табличке в нише слева от двери были указаны дантист, два юриста, врач, и мануальный терапевт. Если патруль повернет налево на углу и пройдет мимо, его наверняка заметят. Но если бы он пошел прямо к Океану или повернул направо и направился на запад, его бы не заметили.


Прислонившись к запертой двери и как можно дальше в тени, ожидая, пока неистово медленная машина доберется до перекрестка, Сэм подумал и понял, что даже в час тридцать утра Лунная бухта выглядела необычно. тихо, а улицы необычайно пустынны. В малых городах наверняка были полуночники, как и в городах; должен был быть пешеход или двое, время от времени машина, какие-то признаки жизни, кроме полицейских патрулей.


Черно-белый повернул направо на углу, направляясь на запад, прочь от него.


Хотя опасность миновала, Сэм остался у неосвещенного входа, мысленно прослеживая свой путь от Коув Лодж к муниципальному зданию, оттуда к Юнион-76 и, наконец, к своему нынешнему положению. Он не мог вспомнить, как проезжал мимо дома, где играла музыка, где гремел телевизор, или где смех опоздавших гуляк указывал на то, что вечеринка идет. Он не видел молодых пар, разделяющих последний поцелуй в припаркованных машинах. Несколько ресторанов и таверн, по-видимому, были закрыты, а кинотеатр не работал, и, если бы не его передвижения и движения полиции, Мунлайт-Коув могла быть городом-призраком. Его гостиные, спальни и кухни могли быть населены только разлагающимися трупами или роботами, которые днем выдавали себя за людей и выключались на ночь для экономии энергии, когда поддерживать иллюзию жизни было не так важно.


Все более обеспокоенный словом «обращение» и его загадочным значением в контексте того, что они назвали «Проект Лунного Ястреба», он покинул проход, свернул за угол и побежал по ярко освещенной улице к прачечной. Он увидел телефон, когда толкал стеклянную дверь.


Он поспешил на полпути через длинные сушилки в комнате справа, двойной ряд стиральных машин спина к спине посередине, несколько стульев в конце стиральных машин, еще стулья вдоль левой стены с машинами для конфет, моющих средств и стиральной машиной. прилавок складывания белья - прежде чем он понял, что место не было безлюдным. На одном из желтых пластиковых стульев сидела миниатюрная блондинка в выцветших джинсах и синем пуловерном свитере. Ни стиральная, ни сушильная машины не работали, и, похоже, у женщины не было с собой корзины с одеждой.


Он был так поражен ею - живым человеком, живым гражданским лицом в эту гробовую ночь - что остановился и моргнул.


Она сидела на краю стула, явно напряженная. Ее глаза были широко раскрыты. Ее руки были сжаты на коленях. Казалось, она затаила дыхание.


Понимая, что он напугал ее, Сэм сказал: «Извини».


Она смотрела на него, как на кролика, смотрящего на лису. Понимая, что он должен выглядеть безумным, даже безумным, он добавил: «Я не опасен».


«Они все так говорят».


"Они делают?"


«Но я нахожусь .»


Сбитый с толку, он сказал: «Ты что?»


"Опасный."


"Действительно?"


Она встала.


«У меня черный пояс».


Впервые за много дней на лице Сэма появилась искренняя улыбка. «Можете ли вы убить руками?»


Мгновение она смотрела на него, бледная и дрожащая. Когда она заговорила, ее защитный гнев был чрезмерным.


«Эй, не смейся надо мной, засранец, а то я тебя так разорву, что, когда пойдешь, ты звякнешь, как мешок с битым стеклом».


Наконец, пораженный ее пылкостью, Сэм начал усваивать наблюдения, сделанные им при входе. Стиральные машины и сушилки не работают. Нет корзины для одежды. Никакой коробки с моющим средством или бутылки со смягчителем ткани.


"Что случилось?" - спросил он внезапно с подозрением.


«Ничего, если держаться на расстоянии».


Он задавался вопросом, знает ли она каким-то образом, что местные полицейские очень хотят его схватить. Но это казалось безумием. Откуда она могла знать?


«Что ты здесь делаешь, если тебе нечего постирать?»


«Что это у тебя за бизнес? Тебе принадлежит свалка? она потребовала.


"Нет. И не говори мне, что он принадлежит тебе.


Она посмотрела на него.


Он изучал ее, постепенно осознавая, насколько она привлекательна.


У нее были глаза пронзительно голубые, как июньское небо, и кожа, чистая, как летний воздух, и она казалась совершенно неуместной на этом темном октябрьском побережье, не говоря уже о грязной прачечной в час тридцать утра. Когда ее красота, наконец, полностью запомнилась ему, то же самое произошло и с другими вещами в ней, включая интенсивность ее страха, который проявился в ее глазах, складках вокруг них и складке ее рта. это был страх, несоразмерный любой угрозе, которую он мог представлять. Если бы он был татуированным байкером ростом шесть футов шесть дюймов или триста фунтов с револьвером в одной руке и десятидюймовым ножом в другой, и если бы он ворвался в прачечную, воспевая песнопения сатане, Бескровная бледность ее лица и резкий край ужаса в ее глазах были бы понятны. Но он был всего лишь Сэмом Букером, величайшим атрибутом которого как агента была его заурядность и аура безобидности.


Обеспокоенный ее беспокойством, он сказал: «Телефон».


"Что?"


Он указал на телефон-автомат.


«Да», - сказала она, как бы подтверждая, что это действительно телефон.


«Просто зашел, чтобы позвонить».


"Ой."


Не сводя с нее глаз, он подошел к телефону, накормил его своей четвертью, но не услышал гудка. Он достал свою монету, попробовал еще раз. Не повезло.


"Черт!" он сказал.


Блондинка подошла к двери. Она остановилась, как будто думала, что он может броситься на нее и утащить вниз, если она попытается покинуть прачечную.


Бухта породила у Сэма сильную паранойю. За последние несколько часов он все больше и больше думал о каждом в городе как о потенциальном противнике. И внезапно он понял, что странное поведение этой женщины было результатом такого же душевного состояния, как и его. «Да, конечно-ты не от сюда, ты, от Moonlight Cove?»


"Так?"


«Я тоже».


"Так?"


«И вы кое-что видели».


Она смотрела на него.


Он сказал: «Что-то случилось, вы что-то видели и боитесь, и держу пари, у вас есть чертовски веские причины для этого».


Она выглядела так, будто бросилась к двери.


«Подожди», - быстро сказал он. «Я из ФБР». Его голос слегка дрогнул. "Я действительно."


44


Поскольку он был ночным человеком, который всегда предпочитал спать днем, Томас Шаддак был в своем обшитом тиковыми панелями кабинете, одетый в серый спортивный костюм, работая над аспектом Лунного Ястреба за компьютерным терминалом, когда Эван, его ночной слуга , позвонил ему, чтобы сказать, что Ломан Уоткинс был у входной двери.


«Отправьте его в башню», - сказал Шаддак.


«Я скоро к нему присоединюсь. В наши дни он редко носил что-нибудь, кроме спортивных костюмов. В шкафу у него было больше двадцати - десять черных, десять серых и пара темно-синих. Она была более удобной, чем другая одежда, и, ограничив свой выбор, он сэкономил время, которое в противном случае было бы потрачено впустую на координацию ежедневного гардероба - задача, в которой он не был умел. Мода его не интересовала. Кроме того, он был неуклюжим - большие ступни, длинные ноги, узловатые колени, длинные руки, костлявые плечи - и слишком худой, чтобы хорошо выглядеть даже в хорошо сшитом костюме. Одежда либо странно висела на нем, либо до такой степени подчеркивала его худобу, что он казался олицетворением Смерти, неудачный образ, подкрепленный его мучно-белой кожей, почти черными волосами, резкими чертами лица и желтоватыми глазами.


Он даже ходил в спортивных костюмах на собраниях совета директоров «Новой волны». Если вы были гением в своей области, люди ожидали, что вы эксцентричный. И если ваше личное состояние исчислялось сотнями миллионов, они принимали все чудачества без комментариев.


Его ультрасовременный дом из железобетона на краю утеса недалеко от северной точки бухты был еще одним выражением его расчетливого несоответствия. Три этажа походили на три слоя торта, хотя каждый слой был разного размера, чем другие - самый большой сверху, самый маленький в середине - и они были не концентрическими, а смещенными, создавая профиль, который при дневном свете давал дом внешний вид огромного произведения авангардной скульптуры. Ночью из его бесчисленных окон светится он не столько скульптурой, сколько летящим по звездам кораблем вторгшейся инопланетной силы.


Башня была эксцентриситетом, наложенным на эксцентриситет, поднимаясь с третьего уровня по центру, поднимаясь еще на сорок футов в воздух. Она была не круглой, а овальной, не похожей ни на что похожей на башню, в которой принцесса могла бы тосковать по отправившемуся в крестовый поход принцу или в которой король мог заключать в тюрьму и пытать своих врагов, но напоминал боевую рубку подводной лодки. В большую комнату со стеклянными стенами наверху можно было попасть на лифте или по лестнице, которая вилась вокруг внутренней стены башни, огибая металлический стержень, в котором находился лифт.


Шаддак заставил Уоткинса ждать десять минут, черт возьми, затем решил подняться на лифте, чтобы встретить его. Внутри кабина была отделана панелями из полированной латуни, поэтому, хотя механизм работал медленно, казалось, что он поднимается внутри винтовочного патрона.


Он добавил башню к проекту архитектора почти как запоздалую мысль, но она стала его любимой частью огромного дома. Это высокое место открывало бесконечные виды спокойного (или пронизанного ветром), залитого солнцем (или окутанного ночью) моря на западе. На восток и юг он смотрел на весь город Мунлайт-Коув; его чувство превосходства комфортно подкреплялось этим возвышенным взглядом на единственные другие видимые произведения человека. Из этой комнаты всего четыре месяца назад он увидел лунного ястреба в третий раз в своей жизни, зрелище, которое немногие люди имели честь увидеть хотя бы раз, что он счел знаком того, что ему суждено стать самым влиятельным человеком. человек когда-либо ходить по земле.


Лифт остановился. Двери открылись.


Когда Шаддак вошел в тускло освещенную комнату, окружавшую лифт, Ломан Уоткинс быстро поднялся с кресла и почтительно сказал: «Добрый вечер, сэр».


«Пожалуйста, присаживайтесь, шеф», - сказал он любезно, даже приветливо, но с тонкой ноткой в голосе, укреплявшей их взаимное понимание, что именно Шаддак, а не Уоткинс, решил, насколько формальной или случайной будет встреча.


Шаддак был единственным ребенком умершего Джеймса Рэндольфа Шаддака, бывшего судьи окружного суда в Фениксе. Семья не была богатой, хотя и принадлежала к высшему среднему классу, и это положение на экономической лестнице в сочетании с престижем судейской должности обеспечило Джеймсу значительный авторитет в его обществе. И власть. На протяжении всего своего детства и юности Том был очарован тем, как его отец, политический активист и судья, использовал эту силу не только для получения материальных благ, но и для контроля над другими. Контроль - использование силы ради власти - вот что больше всего нравилось Джеймсу, и это было то, что глубоко волновало его сына с раннего возраста.


Теперь Том Шаддак обладал властью над Ломаном Уоткинсом и Мунлайт Коув благодаря своему богатству, потому что он был основным работодателем в городе, потому что он держал бразды правления политической системой, и из-за проекта Лунный Ястреб, названного в честь трижды полученного видения. . Но его способность манипулировать ими была более обширной, чем что-либо, чем когда-либо пользовался старый Джеймс как судья и хитрый политик. Он обладал властью жизни и смерти над ними - в буквальном смысле. Если через час он решит, что все они должны умереть, они умрут до полуночи. Более того, он мог приговорить их к могиле, не имея больше шансов на наказание, чем рисковал бог, проливая огонь на свои творения.


Единственный свет в комнате в башне был скрыт в нише под огромными окнами, простирающимися от потолка до десяти дюймов от пола. Скрытые лампы окружали комнату, тонко освещая плюшевый ковер, но не отбрасывая бликов на огромные стекла. Тем не менее, если бы ночь была ясной, Шаддак щелкнул бы выключателем рядом с кнопкой лифта, погрузив комнату в почти темноту, чтобы его призрачное отражение и отражение в совершенно современной обстановке не упали на стекло между ним и его видом. мира, над которым он властвовал. Однако он оставил свет включенным, потому что какой-то молочный туман все еще клубился за стеклянными стенами, и теперь, когда рогатая луна достигла горизонта, было мало что видно.


Босиком Шаддак пересек угольно-серый ковер. Он устроился во втором кресле, лицом к Ломану Уоткинсу через низкий коктейльный столик из белого мрамора.


Полицейскому было сорок четыре, то есть меньше чем на три года старше Шаддака, но он был полной физической противоположностью Шаддака: пять футов десять дюймов, сто восемьдесят фунтов, ширококостный, широкоплечий и грудной, с толстой шеей. Его лицо тоже было широким, открытым и бесхитростным, как у Шаддака - замкнутости и хитрости. Его голубые глаза встретились с желто-коричневым взглядом Шаддака, задержали его на мгновение, затем опустились, чтобы посмотреть на его сильные руки, которые были так крепко сжаты у него на коленях, что острые суставы, казалось, могли проткнуть тугую кожу. Его смуглая кожа черепа просвечивала сквозь подстриженные каштановые волосы.


Очевидное подчинение Уоткинса нравилось Шаддаку, но еще больше он был удовлетворен страхом вождя, который проявлялся в толчках, которые мужчина пытался - с некоторым успехом - подавить, и в тревожном выражении лица, сделавшем цвет его глаз более темным. Благодаря проекту «Лунный ястреб», из-за того, что с ним сделали, Ломан Уоткинс во многих отношениях превосходит большинство людей, но он также теперь и навсегда находится в плену Шаддака, как лабораторная мышь, зажатая и прикрепленная к электродам. был во власти ученого, проводившего над ним эксперименты. Можно сказать, что Шаддак был создателем Уоткинса, и в глазах Уоткинса он обладал положением и силой бога.


Откинувшись на спинку стула, сложив бледные руки с длинными пальцами на груди, Шаддак почувствовал, как его мужское достоинство набухает, затвердевает. Ломан Уоткинс не возбуждал его, потому что у него не было никакой склонности к гомосексуализму; его возбуждала не внешность Уоткинса, а осознание его огромной власти над этим человеком. Сила возбуждала Шаддака более полно и легко, чем сексуальные стимулы. Даже в подростковом возрасте, когда он увидел фотографии обнаженных женщин в эротических журналах, его возбудил не вид обнаженной груди, не изгиб женской попки или изящная линия длинных ног, а мысль о доминирующей роли. такие женщины, полностью контролирующие их, держат в его руках всю свою жизнь. Если женщина смотрела на него с нескрываемым страхом, он находил ее бесконечно более привлекательной, чем если бы она смотрела на него с желанием. А поскольку он сильнее реагировал на ужас, чем на похоть, его возбуждение не зависело от пола, возраста или физической привлекательности человека, который дрожал в его присутствии.


Наслаждаясь покорностью полицейского, Шаддак сказал: «У вас есть Букер?»


"Нет, сэр."


"Почему нет?"


«Его не было в Коув Лодж, когда туда приехал Шольник».


«Его нужно найти».


«Мы его найдем».


«И преобразовал. Не только для того, чтобы помешать ему рассказать кому-либо о том, что он видел… но чтобы дать нам одного из наших в Бюро. Это был бы переворот. Его пребывание здесь может стать невероятным плюсом для проекта ».


«Ну, плюс Букера или нет, есть хуже, чем он. Регрессивные атаковали некоторых гостей в домике. Сам Куинн либо был унесен, убит и оставлен там, где мы его еще не нашли ... либо он сам был одним из регрессивных и сейчас ушел ... делает то, что они делают после убийства, возможно, лает на чертову луну.


С растущим беспокойством и волнением Шаддак выслушал отчет.


Присев на край стула, Уоткинс закончил, моргнул и сказал: «Эти регрессивные состояния до чертиков пугают меня».


«Они беспокоят», - согласился Шаддак.


В ночь на 4 сентября в кинотеатре на главной улице они поймали регрессивного Джордана Кумбса. Кумбс работал техником по обслуживанию в «Новой волне». В ту ночь, однако, он был больше обезьяной, чем человеком, хотя на самом деле ни одним из них, но чем-то настолько странным и диким, что никакое слово не могло его описать. Шаддак обнаружил, что термин «регрессивный» подходит только для тех, кто никогда не сталкивается лицом к лицу с одним из зверей. Потому что, как только вы видели один крупным планом, «регрессивный» недостаточно передавал ужас происходящего, и на самом деле все слова неуместны. Их попытка захватить Кумбса живым тоже не удалась, поскольку он оказался слишком агрессивным и могущественным, чтобы его можно было подчинить; чтобы спастись, им пришлось оторвать ему голову.


Теперь Уоткинс сказал: «Они более чем беспокоят. Гораздо больше, чем просто это. Они… психотик.


«Я знаю, что они психотики», - нетерпеливо сказал Шаддак. «Я назвал их состояние психозом, связанным с метаморфизмом».


«Им нравится убивать».


Томас Шаддак нахмурился. Он не предвидел проблемы регрессивных факторов и отказывался верить, что они представляют собой нечто большее, чем незначительную аномалию в благотворном обращении людей из Мунлайт-Коув. «Да, хорошо, им нравится убивать, и в своем регрессивном состоянии они созданы для этого, но нам нужно лишь некоторых из них идентифицировать и уничтожить. По статистике, они составляют незначительный процент от тех, кого мы прошли через Изменение ».


«Может быть, не так уж и незначительно», - нерешительно сказал Уоткинс, не в силах встретиться глазами с Шаддаком, который неохотно нес плохие вести. «Судя по кровавым обломкам за последнее время, я предполагаю, что среди этих девятисот обращенных к сегодняшнему утру было пятьдесят или шестьдесят таких регрессивных людей».


"Смешной!"


Чтобы признать, что регрессивные факторы существуют в большом количестве, Шаддаку придется учитывать возможность того, что его исследование было ошибочным, что он поспешно выбросил свои открытия из лаборатории в поле, слишком мало учитывая возможность катастрофы, и что его восторженное заявление революционных открытий, сделанных проектом Moonhawk для жителей Moonlight Cove, было трагической ошибкой. Ничего подобного он не мог признаться.


Он всю жизнь тосковал по n- й степени силы, которая была теперь почти в пределах его досягаемости, и он был психологически неспособен отступить от курса, который он установил. С момента полового созревания он отказывал себе в некоторых удовольствиях, потому что, если бы он действовал в соответствии с этими потребностями, его бы выследил закон и заставил бы заплатить высокую цену. Все эти годы отрицания создали огромное внутреннее давление, которое он отчаянно нуждался в ослаблении. Он сублимировал свои антиобщественные желания в своей работе, сосредоточил свою энергию на социально приемлемых начинаниях, которые, по иронии судьбы, привели к открытиям, которые сделали бы его невосприимчивым к авторитету и, следовательно, свободным потворствовать своим давно подавляемым побуждениям, не опасаясь порицания или наказания.


Кроме того, не только психологически, но и практически он зашел слишком далеко, чтобы повернуть вспять. Он принес в мир нечто революционное. Из-за него по земле ходили тысяча девятьсот новых людей, которые так же отличались от других мужчин и женщин, как кроманьонцы отличались от своих более примитивных неандертальских предков. У него не было возможности отменить то, что он сделал, не больше, чем другие ученые и техники могли отменить изобретение колеса или атомной бомбы.


Уоткинс покачал головой. «Мне очень жаль… но я не думаю, что это вообще смешно. Пятьдесят или шестьдесят регрессий. Или больше. Может быть, намного больше ».


«Вам понадобятся доказательства, чтобы убедить меня в этом. Назови их для меня. Вы хоть немного приблизились к опознанию хотя бы одного из них, кроме Куинн?


- Думаю, Алекс и Шэрон Фостеры. И, может быть, даже твой собственный человек, Такер.


"Невозможно."


Уоткинс описал то, что он нашел в доме Фостеров, и крики, которые он слышал в далеких лесах.


Шаддак неохотно рассмотрел возможность того, что Такер был одним из этих выродков. Он был обеспокоен вероятностью того, что его контроль над своим ближайшим окружением не был таким абсолютным, как он думал. Если он не мог быть уверен в самых близких ему людях, как он мог быть уверен в своей способности управлять массами? «Может быть, Фостеры регрессируют, хотя я сомневаюсь, что это правда о Такере. Но даже если Такер один из них, значит, вы нашли четверых. Не пятьдесят или шестьдесят. Всего четыре . Кто все эти другие, которых вы себе представляете? "


Ломан Уоткинс смотрел на туман, который постоянно менялся узорами на стеклянных стенах комнаты в башне. «Сэр, я боюсь, что это непросто. Я имею в виду, подумайте об этом. Если бы власти штата или федеральные власти узнали о том, что вы сделали, если бы они могли понять, что вы сделали, и действительно поверить в это, и если бы тогда они захотели помешать нам принести Изменение всем за пределами Мунлайт-Коув, у них было бы одно адское время нас останавливает, не так ли? В конце концов, те из нас, кто обратился ... мы ходим незамеченными среди обычных людей. Мы похожи на них, ничем не отличаются, неизменными ».


"Так?"


«Ну… это та же проблема, что и у нас с регрессивными. Они такие же новые люди, как и мы, но то, что отличает их от нас, гнилость в них, невозможно увидеть; они так же неотличимы от нас, как и мы от неизменного населения старых людей ».


Железная эрекция Шаддака смягчилась. Нетерпеливый негативизм Уоткинса, он поднялся с кресла и подошел к ближайшему из больших окон. Засунув руки в карманы спортивного костюма, он смотрел на смутное отражение своего длинного волнистого лица, прозрачность которого напоминала призрак. Он тоже встретился взглядом со своим, затем быстро посмотрел сквозь отражение своих глазниц и сквозь стекло в темноту за ним, где бродячие морские бризы заставляли ткацкий станок ночи образовывать хрупкую ткань тумана. Он держался спиной к Уоткинсу, потому что не хотел, чтобы этот человек видел, что он обеспокоен, и он избегал застывших в стекле собственных глаз, потому что не хотел признаться себе, что его беспокойство могло быть покрыто прожилками. страха.


45


Он настоял на том, чтобы перейти к стульям, чтобы их было не так легко увидеть с улицы. Тесса боялась сидеть рядом с ним. Он сказал, что действовал под прикрытием и поэтому не имел удостоверения личности бюро, но показал ей все остальное, включая водительские права в бумажнике, кредитные карты, библиотечную карточку, карту проката видео, фотографии своего сына и его покойной жены, купон на бесплатное шоколадное печенье в любом магазине миссис Филдс, фотография Голди Хоун, вырванная из журнала. Будет ли у маньяка-убийцы купон на печенье? Через некоторое время, когда он вернул ее к рассказу о резне в Бухте Лодж и неустанно изучал детали, убедившись, что она рассказала ему все и он все это понял, она начала ему доверять. Если бы он только притворялся агентом, его притворство не было бы таким тщательно продуманным и устойчивым.


«Вы на самом деле не видели, чтобы кого-то убили?»


«Их убили», - настаивала она. «У вас не было бы никаких сомнений, если бы вы слышали их крики. Я стоял в толпе человеческих монстров в Северной Ирландии и видел, как они забивали людей до смерти. Однажды я снимал производство на сталелитейном заводе, когда пролился расплавленный металл, который залил все тела рабочих, их лица. Я был с индейцами мискито в джунглях Центральной Америки, когда они были поражены противопехотными бомбами - миллионы маленьких кусочков острой стали, тела, пронзенные тысячей игл, - и я слышал их крики. Я знаю, как звучит смерть. И это было худшее, что я когда-либо слышал ».


Он долго смотрел на нее. Затем он сказал: «Ты выглядишь обманчиво…»


"Милый?"


"Да."


«Следовательно, невиновны? Поэтому наивно? »


"Да."


"Мое проклятье."


"А иногда преимущество?"


«Иногда», - признала она. «Слушай, ты кое-что знаешь, так что скажи мне, что происходит в этом городе?»


«Здесь что-то происходит с людьми».


"Что?"


"Я не знаю. Во-первых, их не интересуют фильмы. Театр закрыт. И их не интересуют предметы роскоши, прекрасные подарки и тому подобное, потому что все эти магазины тоже закрылись. Им больше не нравится шампанское ... »


Он тонко улыбнулся. «Все бары закрываются. Единственное, что их, кажется, интересует, - это еда. И убивать ».


46


Все еще стоя у окна в башне, Том Шаддак сказал: «Хорошо, Ломен, вот что мы сделаем. Все в «Новой волне» обратились, поэтому я поручаю вам сотню из них, чтобы пополнить силы полиции. Вы можете использовать их для помощи в своем расследовании любым способом, который считаете нужным - начиная с этого момента. Имея в своем распоряжении такое количество людей, вы наверняка поймаете с поличным одним из регрессистов ... и с большей вероятностью найдете и этого человека, Букера ».


Новым людям не требовался сон. Дополнительных депутатов можно было сразу ввести в поле.


Шаддак сказал: «Они могут патрулировать улицы пешком и на своих машинах - тихо, не привлекая внимания. И с этой помощью вы схватите хотя бы один из регрессивных элементов, а может быть, и все. Если мы сможем поймать кого-то в деактивированном состоянии, если у меня будет возможность изучить один из них, я смогу разработать тест - физический или психологический - с помощью которого мы сможем отсеивать Новые люди на предмет дегенератов ».


«Я не чувствую себя адекватным, чтобы справиться с этим».


«Это дело полиции».


«Нет, на самом деле это не так».


«Это ничем не отличается от того, как если бы вы выслеживали обычного убийцу», - раздраженно сказал Шаддак. «Вы будете применять те же методы».


"Но…"


"Что это?"


«Регрессивные люди могут быть среди людей, которых вы мне назначите».


«Не будет ...»


«Но… как ты можешь быть уверен?»


«Я же говорил, что этого не будет», - резко сказал Шаддак, все еще глядя в окно, туман, ночь.


Они оба помолчали.


Тогда Шаддак сказал: «Вы должны приложить все усилия, чтобы найти этих проклятых извращенцев. Все, ты меня слышишь? Я хочу, чтобы хотя бы один из них был исследован к тому времени, когда мы пройдем всю Лунную бухту через Перемену ».


"Я думал …"


"Да?"


«Ну, я подумал…»


"Давай давай. Вы что думали?


«Ну ... просто, может быть, вы приостановите преобразования, пока мы не поймем, что здесь происходит».


"Конечно нет!" Шаддак отвернулся от окна и впился взглядом в начальника полиции, который удовлетворительно вздрогнул.


«Эти регрессии - небольшая проблема, очень незначительная. Что ты, черт возьми, об этом знаешь? Не вы создали новую расу, новый мир. Я нахожусь. Мечта была моей, видение было моим. У меня хватило ума и смелости воплотить мечту в реальность. И я знаю, что это аномалия ни на что не указывает. Так что Изменение будет происходить по графику ».


Уоткинс посмотрел на свои руки с белыми костяшками пальцев.


Говоря это, Шаддак босиком прошел по изогнутой стеклянной стене, затем снова вернулся. «У нас теперь более чем достаточно доз, чтобы справиться с оставшимися горожанами. Фактически, сегодня вечером мы начали новый раунд конверсий. Сотни будут собраны к рассвету, остальные - к полуночи. Пока все в городе не будут с нами, есть шанс, что нас разоблачат, риск того, что кто-то принесет предупреждение внешнему миру. Теперь, когда мы преодолели проблемы с производством биочипов, нам нужно быстро захватить Лунную бухту, чтобы мы могли действовать с уверенностью, которая исходит от наличия безопасной домашней базы. Понимать?"


Уоткинс кивнул.


« Понятно? - повторил Шаддак.


"Да. Да сэр."


Шаддак вернулся к своему стулу и сел. «Теперь о чем еще ты звонил мне раньше, об этом деле Валдоски?»


«Эдди Валдоски, восемь лет», - сказал Уоткинс, глядя на свои руки, которые он теперь буквально заламывал, словно пытался выжать из них что-то так, как он мог бы выжать воду из тряпки. «Его нашли мертвым через несколько минут девятого. в канаве по проселочной дороге. Его… пытали… кусали, выпотрошили ».


«Ты думаешь, это сделал один из регрессивных?»


"Определенно."


«Кто нашел тело?»


«Родные Эдди. Его отец. Мальчик играл на заднем дворе, а потом… исчез на закате. Они начали поиски, не смогли найти его, испугались, позвонили нам, продолжили поиски, пока мы были в пути ... и нашли тело незадолго до того, как мои люди добрались туда ».


«Очевидно, Валдоски не обратились?»


«Они не были. Но теперь они есть ».


Шаддак вздохнул. «С мальчиком не будет никаких проблем, если они попадут в стадо».


Начальник полиции поднял голову и набрался храбрости снова взглянуть прямо на Шаддака. «Но мальчик все еще мертв». Его голос был грубым.


Шаддак сказал: «Конечно, это трагедия. Этот регрессивный элемент среди Новых людей нельзя было предвидеть. Но ни один великий прогресс в истории человечества не обходился без своих жертв ».


«Он был прекрасным мальчиком, - сказал полицейский.


"Вы знали его?"


Уоткинс моргнул. «Я ходил в среднюю школу с его отцом, Джорджем Валдоски. Я был крестным отцом Эдди ».


Тщательно обдумав свои слова, Шаддак сказал: «Это ужасная вещь. И мы найдем регрессивного, кто это сделал. Мы их всех найдем и устраним. Между тем, нас может утешить тот факт, что Эдди умер по великому делу ».


Уоткинс посмотрел на Шаддака с нескрываемым удивлением. «Великая причина? Что Эдди знал о великом деле? Ему было восемь лет ».


«Тем не менее, - сказал Шаддак, ужесточая голос, - Эдди был захвачен неожиданным побочным эффектом преобразования Лунной бухты, который делает его частью этого замечательного исторического события». Он знал, что Уоткинс был патриотом, до абсурда гордившимся своим флагом и страной, и предположил, что часть этого чувства все еще сохранялась в этом человеке даже после обращения, поэтому он сказал: «Послушай меня, Ломан. Во время Войны за независимость, когда колонисты боролись за независимость, некоторые невинные прохожие погибли, женщины и дети, а не только комбатанты, и эти люди погибли не напрасно. Они были мучениками не меньше солдат, погибших в поле. Так бывает в любой революции. Важно то, чтобы восторжествовала справедливость и чтобы можно было сказать, что о тех, кто умирает, отдали свои жизни ради благородной цели ».


Уоткинс отвернулся от него.


Снова поднявшись из кресла, Шаддак обогнул низкий коктейльный столик и встал рядом с полицейским. Глядя на склоненную голову Уоткинса, он положил руку ему на плечо.


Уоткинс съежился от прикосновения.


Шаддак не пошевелил рукой и говорил с пылом евангелиста. Однако он был крутым евангелистом, чье послание заключалось не в горячей страсти религиозных убеждений, а в ледяной силе логики, разума. «Теперь вы один из Новых Людей, и это не просто означает, что вы сильнее и быстрее, чем обычные мужчины, и это не только означает, что вы практически неуязвимы для болезней и имеете большую силу, чтобы вылечить свои болезни». травм, о которых не мечтал ни один целитель. Это также означает, что у вас более ясный ум, более рациональный, чем у стариков, поэтому, если вы внимательно рассмотрите смерть Эдди и в контексте чуда, над которым мы работаем, вы увидите, что цена, которую он заплатил, была не слишком высокой. . Не пытайся справиться с этой ситуацией эмоционально, Ломан; это определенно не путь Новых Людей. Мы создаем мир, который будет более эффективным, более упорядоченным и бесконечно более стабильным именно потому, что мужчины и женщины будут иметь возможность контролировать свои эмоции, рассматривать каждую проблему и событие с аналитической хладнокровностью компьютера. Посмотрите на смерть Эдди Валдоски как на еще одну точку отсчета в огромном потоке данных, который является рождением Новых Людей. Теперь в вас есть сила, чтобы преодолеть человеческие эмоциональные ограничения, и когда вы действительно преодолеете их, вы впервые в своей жизни познаете истинный мир и счастье ».


Через некоторое время Ломан Уоткинс поднял голову. Он повернулся, чтобы взглянуть на Шаддака. «Действительно ли это приведет к миру?»


"Да."


«Когда не останется никого необращенным, будет ли наконец братство?»


"Да."


«Спокойствие?»


"Вечный."


47


Дом Талбота на Конкистадоре был трехэтажным из красного дерева с множеством больших окон. Поместье было наклонным, и крутые каменные ступени вели с тротуара на неглубокую веранду. В этом квартале не было уличных фонарей, а у Талбота не было уличных фонарей или фонарей, за что Сэм был ему благодарен.


Тесса Локленд стояла рядом с ним на крыльце, когда он нажимал кнопку звонка, точно так же, как она стояла рядом на протяжении всего пути от прачечной. Сквозь шумный шелест ветра в деревьях он слышал, как внутри раздался звонок в дверь.


Оглядываясь на Конкистадора, Тесса сказала: «Иногда это больше похоже на морг, чем на город, населенный мертвыми, но тогда ...»


"Потом?"


«… Несмотря на тишину и тишину, вы можете почувствовать энергию этого места, огромную сдерживаемую энергию, как будто есть огромная скрытая машина прямо под улицами, под землей ... и как будто дома заполнены машины тоже, все они включались и напрягались на зубчатых колесах и шестернях, просто ожидая, когда кто-то включит сцепление и все это приведёт в движение ».


Это была именно та Мунлайт-Коув, но Сэм не мог передать словами ощущение этого места. Он снова позвонил в звонок и сказал: «Я думал, что кинематографисты должны быть на грани неграмотности».


«Большинство голливудских кинематографистов - изгои, но я изгой-документалист, поэтому мне разрешено думать - если я не делаю из этого слишком много».


"Кто здесь?" - сказал металлический голос, поразив Сэма. Это исходило из динамика внутренней связи, которого он не заметил. "Кто там, пожалуйста?"


Сэм наклонился к домофону. "Мистер. Талбот? Гарольд Талбот?


"Да. Кто ты?"


- Сэм Букер, - сказал он тихо, чтобы его голос не разносился по периметру крыльца Талбота. «Извините, что разбудил вас, но я пришел в ответ на ваше письмо от восьмого октября».


Талбот молчал. Затем щелкнул домофон, и он сказал: «Я на третьем этаже. Мне нужно время, чтобы спуститься туда. А пока я пришлю Муса. Пожалуйста, дайте ему свое удостоверение личности, чтобы он смог передать его мне ».


«У меня нет удостоверения личности в бюро», - прошептал Сэм. «Я здесь под прикрытием».


"Водительское удостоверение?" - спросил Талбот.


"Да."


"Достаточно." Он отключился.


"Лось?" - спросила Тесса.


«Будь я знаю, - сказал Сэм.


Они подождали почти минуту, чувствуя себя уязвимыми на открытой веранде, и оба снова испугались, когда собака вылетела через дверь для домашних животных, которую они не видели, задевая между их ног. На мгновение Сэм не понял, что это было, и от удивления попятился назад, почти потеряв равновесие.


Наклонившись, чтобы погладить собаку, Тесса прошептала: «Лось?»


Проблеск света пробился через маленькую качающуюся дверь вместе с собакой; но теперь этого не было, когда дверь была закрыта. Собака была черной и ночью ее почти не было видно.


Присев рядом с ним на корточки, позволяя ему лизнуть свою руку, Сэм сказал: «Я должен отдать тебе свой документ?»


Собака тихонько взвизгнула, словно отвечая утвердительно.


«Ты съешь это», - сказал Сэм.


Тесса сказала: «Он не будет».


"Откуда вы знаете?"


«Он хороший пес».


«Я ему не доверяю».


«Думаю, это твоя работа».


"Хм?"


«Никому не доверять».


«И моя природа».


«Доверяйте ему», - настаивала она.


Он предложил свой бумажник. Собака вырвала его из руки Сэма, зажала зубами и вернулась в дом через дверь для домашних животных.


Они постояли на темном крыльце еще несколько минут, пока Сэм пытался подавить зевок. Было после двух часов ночи, и он подумывал добавить пятый пункт к своему списку причин, по которым он должен жить хорошей мексиканской едой, Guinness Stout, Голди Хоун, страхом смерти и сном. Блаженный сон. Затем он услышал, как с трудом открываются замки, и дверь, наконец, открылась внутрь в тускло освещенном коридоре.


Гарри Талбот ждал в своем моторизованном инвалидном кресле, одетый в синюю пижаму и зеленый халат. Его голова была слегка наклонена влево под постоянно насмешливым углом, что было частью его вьетнамского наследия. Он был красивым мужчиной, хотя его лицо было преждевременно состарившимся, слишком глубоко морщинистым для лица сорокалетнего.


Его густые волосы были наполовину белыми, а глаза древними. Сэм видел, что когда-то Талбот был крепким молодым человеком, но теперь он ослаб после долгих лет паралича. Одна рука лежала у него на коленях ладонью вверх, пальцы наполовину скручены, бесполезно. Он был живым памятником тому, что могло быть, разрушенным надеждам, сожженным мечтам, мрачным воспоминанием о войне, зажатым между страницами времени.


Когда Тесса и Сэм вошли и закрыли за собой дверь, Гарри Талбот протянул здоровую руку и сказал: «Боже, как я рад тебя видеть!» Его улыбка поразительно преобразила его. Это была яркая, широкая, теплая и искренняя улыбка человека, который считал, что сидит на коленях у богов, со слишком большим количеством благословений, чтобы сосчитать.


Муз вернул несъеденный бумажник Сэма.


48


Выйдя из дома Шаддака на северной оконечности, но перед тем, как вернуться в штаб, чтобы координировать задания сотни человек, посланных к нему из Новой Волны, Ломан Уоткинс остановился в своем доме на Айсберри-Уэй, в северной части города. Это был скромный двухэтажный дом с тремя спальнями в монтерейском стиле, белый с бледно-голубой отделкой, расположенный среди хвойных деревьев.


Он постоял на подъездной дорожке рядом со своей патрульной машиной, изучая место. Он любил его, как если бы это был замок, но теперь он не мог найти в себе этой любви. Он помнил много счастья, связанного с домом, с его семьей, но он не мог чувствовать память об этом счастье. Много смеха украсили жизнь в этом жилище, но теперь смех утих, так что воспоминание о нем стало слишком слабым, чтобы вызвать улыбку в воспоминаниях. Кроме того, в эти дни его улыбки были фальшивыми, без юмора.


Странно было то, что смех и радость были частью его жизни еще в августе этого года. Все это улетучилось только в течение последних двух месяцев после Изменения. И все же это казалось древним воспоминанием.


Смешной.


На самом деле, совсем не так уж и смешно.


Зайдя внутрь, он обнаружил, что первый этаж темный и тихий. В пустынных комнатах царил смутный несвежий запах.


Он поднялся по лестнице. В неосвещенном коридоре второго этажа он увидел мягкое сияние внизу закрытой двери в спальню Денни. Он вошел и обнаружил, что мальчик сидит за своим столом перед компьютером. У ПК был большой экран, и в настоящее время это был единственный источник света в комнате.


Денни не отрывался от терминала.


Мальчику было восемнадцать, он уже не ребенок; следовательно, он был обращен вместе со своей матерью вскоре после того, как сам Ломан прошел через Перемену. Он был на два дюйма выше своего отца и выглядел лучше. Он всегда хорошо учился в школе, и на тестах на IQ он набрал настолько высокие баллы, что Ломен немного напугал мысль, что его ребенок настолько умен. Он всегда гордился Денни. Теперь, стоя рядом со своим сыном, глядя на него сверху вниз, Ломан пытался воскресить эту гордость, но не смог ее найти. Денни не попал в немилость; он не сделал ничего, чтобы заслужить неодобрение отца. Но гордость, как и многие другие эмоции, казалась обузой для высшего сознания Новых Людей и мешала их более эффективным образцам мышления.


Еще до Изменений Денни был компьютерным фанатиком, одним из тех детей, которые называли себя хакерами, для которых компьютеры были не только инструментом, не только развлечениями и играми, но и образом жизни. После обращения его ум и опыт в сфере высоких технологий были использованы «Новой волной». Ему предоставили более мощный домашний терминал и модемную связь с суперкомпьютером в штаб-квартире Новой Волны - чудовище, которое, согласно описанию Денни, включало в себя четыре тысячи миль проводки и тридцать три тысячи высокоскоростных процессоров, которые по причинам Ломан не понимал, они назвали Sun, хотя, возможно, так оно и было названо, потому что все исследования в New Wave интенсивно использовали машину и, следовательно, вращались вокруг нее. Пока Ломан стоял рядом со своим сыном, на экране терминала мелькали объемные данные. Слова, числа, графики и диаграммы появлялись и исчезали с такой скоростью, что только один из Новых Людей, с несколько обостренными чувствами и сильно повышенной концентрацией, мог извлечь из них смысл.


Фактически, Ломан не мог их прочитать, потому что он не прошел обучение, которое Денни получил от «Новой волны». Кроме того, у него не было ни времени, ни необходимости учиться полностью сфокусировать свои новые способности концентрации.


Но Денни впитывал поток данных, тупо глядя на экран, без морщин на лбу, лицо полностью расслабилось. С момента обращения мальчик был такой же твердой электронной сущностью, как и был из плоти и крови, и эта новая часть его была связана с компьютером с близостью, которая превосходила любые отношения человека и машины, которые когда-либо знал кто-либо из Старых Людей.


Ломан знал, что его сын узнал о проекте «Лунный ястреб». В конце концов, он присоединится к рабочей группе «Новой волны», которая бесконечно совершенствует программное и аппаратное обеспечение, связанное с проектом, работая над тем, чтобы каждое поколение «Новых людей» превосходило предыдущее и было более эффективным.


Бесконечная река данных хлынула по экрану.


Денни не мигая смотрел так долго, что на его глазах навернулись бы слезы, будь он одним из Старых Людей.


Свет постоянно движущихся данных танцевал на стенах и отбрасывал непрерывное пятно теней, гоняющихся по комнате.


Ломан положил руку мальчику на плечо.


Денни не взглянул и не ответил. Его губы начали шевелиться, как если бы он говорил, но он не издавал ни звука. Он говорил сам с собой, не обращая внимания на своего отца.


В болтливый момент евангелизации Томас Шаддак рассказал об одном дне, когда разработали канал связи, который подключал бы компьютер напрямую к хирургически имплантированному разъему в основании позвоночника человека, тем самым объединив реальный и искусственный интеллект. Ломан не понимал, почему это было мудро или желательно, и Шаддак сказал: «Новые люди - мост между человеком и машиной, Ломан. Но однажды наш вид полностью пересечет этот мост, станет единым целым с машинами, потому что только тогда человечество станет полностью эффективным, полностью контролирующим его ».


- Денни, - мягко сказал Ломен.


Мальчик не ответил.


Наконец Ломан вышел из комнаты.


Через коридор и в конце была главная спальня. Грейс лежала на кровати в темноте.


Конечно, после Перемены она никогда не могла полностью ослепнуть из-за недостатка света, потому что ее зрение улучшилось. Даже в этой темной комнате она могла видеть - как и Ломан - формы мебели и некоторые текстуры, но мало деталей. Для них ночной мир был уже не черным, а темно-серым.


Он сел на край матраса.


"Привет."


Она ничего не сказала.


Он положил одну руку ей на голову и погладил ее длинные каштановые волосы. Он коснулся ее лица и обнаружил, что ее щеки мокрые от слез - деталь, которую не могли различить даже его улучшенные глаза.


Плач. Она плакала, и это потрясло его, потому что он никогда не видел, чтобы ни один из Новых людей плакал.


Его сердцебиение учащалось, и краткий, но чудесный трепет надежды охватил его. Возможно, приглушение эмоций было преходящим состоянием.


"Что это?" он спросил. «О чем ты плачешь?»


"Я боюсь."


Пульс надежды быстро угас. Страх довел ее до слез, страх и отчаяние, связанное с ним, и он уже знал, что эти чувства были частью этого дивного нового мира, те и никакие другие.


"Боишься чего?"


«Я не могу заснуть», - сказала Грейс.


«Но тебе не нужно спать».


"Не так ли?"


«Никому из нас больше не нужно спать».


До Изменения мужчинам и женщинам нужно было спать, потому что человеческое тело, будучи строго биологическим механизмом, было ужасно неэффективным. Время простоя требовалось для отдыха и устранения повреждений, нанесенных за день, для борьбы с токсичными веществами, абсорбированными из внешнего мира, и токсичными веществами, созданными внутри. Но у Новых Людей все телесные процессы и функции были великолепно регулируемыми. Работа природы была очень изысканной. Каждый орган, каждая система, каждая клетка работали с гораздо большей эффективностью, производя меньше отходов, избавляясь от них быстрее, чем раньше, очищая и омолаживая себя каждый час в течение дня. Грейс знала это не хуже него.


«Я очень хочу спать, - сказала она.


«Все, что вы чувствуете, это влечение к привычке».


«Слишком много часов в сутках».


«Мы пополним время. Новый мир будет очень загруженным ».


«Что мы будем делать в этом новом мире, когда он придет?»


«Шаддак расскажет нам».


"Тем временем …"


«Терпение», - сказал он.


"Я боюсь."


"Терпение."


«Я жажду сна, жажду этого».


«Нам не нужно спать», - сказал он, демонстрируя терпение, которое он поощрял в ней.


«Нам не нужен сон, - загадочно сказала она, - но нам нужно спать».


Некоторое время они оба молчали.


Затем она взяла его руку в свою и переместила к своей груди. Она была обнаженной.


Он пытался отстраниться от нее, потому что боялся того, что могло случиться, того, что произошло раньше, после Перемены, когда они занимались любовью. Нет. Не любовь. Они больше не занимались любовью. У них был секс. Не было никаких чувств, кроме физических ощущений, нежности или привязанности. Они сильно и быстро толкались друг в друга, толкались и тянули, сгибались и корчились друг против друга, стремясь максимально возбудить нервные окончания. Ни один из них не заботился ни о другом, ни о другом, только о себе, своем собственном удовлетворении. Теперь, когда их эмоциональная жизнь перестала быть богатой, они пытались компенсировать эту потерю чувственными удовольствиями, в первую очередь едой и сексом. Однако без эмоционального фактора каждое переживание было… пустым, и они пытались заполнить эту пустоту чрезмерным увлечением: простая еда превратилась в пир; пиршество превратилось в безудержное потакание чревоугодию. Секс превратился в бешеную, звериную связь.


Грейс затащила его на кровать.


Он не хотел уходить. Он не мог отказаться. Буквально отказаться не мог .


Тяжело дыша, дрожа от возбуждения, она разорвала его одежду и села на него. Она издавала странные бессловесные звуки.


Возбуждение Ломана было таким же, как и у нее, и нарастало, и он вонзился в нее, в нее, в, теряя всякое чувство времени и места, существовал только для того, чтобы разжигать огонь в его чреслах, неумолимо разжигал его, пока он не превратился в невыносимый жар, жар, трение и т. жар, влажный и горячий, жар, разжигающий жар до точки возгорания, при которой все его тело сгорает в огне. Он менял позиции, прижимая ее к земле, врезаясь в нее, в нее, в, в, прижимая ее к себе так грубо, что он, должно быть, причинял ей синяки, но ему было все равно. Она потянулась назад и начала царапать его, ее ногти впились в его руку, образуя кровь, и он рвал ее тоже, потому что кровь возбуждала, запах крови, сладкий запах, такой возбуждающий, кровь, и это не так. неважно, что они ранили друг друга, потому что это были поверхностные раны, и они зажили в считанные секунды, потому что они были Новыми Людьми; их тела были эффективными; ненадолго потекла кровь, а затем раны закрылись, и они снова начали царапаться. Чего он действительно хотел - чего они оба хотели - так это отпустить, потакать внутреннему дикому духу, отбросить все запреты цивилизации, в том числе запретить высшую человеческую форму, сойти с ума, стать диким, регрессировать, сдаться, потому что тогда секс испытал бы еще больший трепет, более чистый трепет; сдайтесь, и пустота будет заполнена; они будут выполнены, и когда секс будет завершен, они смогут вместе охотиться, охотиться и убивать, быстрые и бесшумные, гладкие и быстрые, кусать и рвать, кусать глубоко и сильно, охотиться и убивать, сперма, а затем кровь, сладкая ароматная кровь ... .


* * *


На какое-то время Ломан был дезориентирован.


Когда к нему вернулось ощущение времени и места, он сначала взглянул на дверь, понимая, что она приоткрыта. Денни мог бы увидеть их, если бы он спустился по коридору - конечно же, слышал их, но Ломен не мог позаботиться о том, были ли они видны или слышны. Стыд и скромность стали еще двумя жертвами Перемены.


Когда он полностью сориентировался в окружающем мире, страх проник в его сердце, и он быстро прикоснулся к себе - своему лицу, рукам, груди, ногам - чтобы убедиться, что он ничем не хуже, чем должен быть. В разгар секса в нем росла дикость, и иногда он думал, что приближаясь к оргазму, он действительно изменился, регрессировал, хотя бы немного. Но, вернувшись в сознание, он так и не нашел свидетельств отступничества.


Однако он был весь в крови.


Он включил прикроватную лампу.


«Выключи его», - сразу сказала Грейс.


Но его не устраивало даже улучшенное ночное зрение. Он хотел внимательно посмотреть на нее, чтобы определить, была ли она чем-то… другой.


Она не регрессировала. Или, если бы она была регрессия, она уже вернулась в высшую форму. Ее тело было залито кровью, и на ее теле виднелись несколько рубцов, там, где он ее выдолбил и где она еще не закончила заживление.


Он выключил свет и сел на край кровати.


Поскольку восстановительные силы их тел были значительно улучшены Изменением, поверхностные порезы и царапины зажили всего за несколько минут; вы действительно могли наблюдать, как ваша плоть вяжет свои раны. Теперь они были невосприимчивы к болезням, их иммунная система была слишком агрессивной, чтобы наиболее заразные вирусы или бактерии могли выжить достаточно долго, чтобы размножаться. Шаддак считал, что продолжительность их жизни тоже будет очень большой, возможно, сотни лет.


Их, конечно, можно было убить, но только от раны, которая разорвала и остановила сердце, или раздробила мозг, или разрушила их легкие, и предотвратила приток кислорода в кровь. Если вена или артерия были разорваны, кровоснабжение этого сосуда резко сокращалось на несколько минут, необходимых для его заживления. Если был поврежден какой-либо другой жизненно важный орган, кроме сердца, легких или головного мозга, тело могло хромать часами, пока шли ускоренные ремонтные работы. Они еще не были настолько надежными, как машины, потому что машины не могли умереть; с правильными запасными частями машину можно было перестроить даже из завалов и снова заработать; но они были ближе к такой степени физической выносливости, чем мог бы предположить кто-либо за пределами Мунлайт-Коув.


Жить сотни лет…


Иногда Ломан задумывался об этом.


Жить сотни лет, зная только страх и физические ощущения…


Он встал с кровати, прошел в соседнюю ванную комнату и быстро принял душ, чтобы смыть кровь.


Он не мог встретиться взглядом с зеркалом в ванной.


Снова в спальне, не зажигая света, он натянул свежую форму, которую достал из шкафа.


Грейс все еще лежала на кровати.


Она сказала: «Я бы хотела поспать».


Он чувствовал, что она все еще тихо плакала.


Выйдя из комнаты, он закрыл за собой дверь.


49


Они собрались на кухне, что понравилось Тессе, потому что одними из ее самых счастливых воспоминаний детства и юности были семейные конференции и импровизированные беседы на кухне их дома в Сан-Диего. Кухня была сердцем дома и в некотором смысле сердцем семьи. Каким-то образом худшие проблемы становились незначительными, когда вы обсуждали их на теплой кухне, пахнущей кофе и горячим какао, откусывая домашний пирог или пирожные. На кухне она чувствовала себя в безопасности.


Кухня Гарри Талбота была большой, так как она была переоборудована для человека в инвалидном кресле, с большим пространством вокруг центрального кухонного острова, который был построен низко - как и прилавки вдоль стен - для доступа из сидячего положения. В остальном это была кухня, как и многие другие: шкафы выкрашены в приятный кремовый оттенок; бледно-желтая керамическая плитка; тихо мурлыкающий холодильник. Жалюзи Levolor на окнах приводились в действие кнопкой на одной из стоек, и Гарри их опустил.


Попробовав телефон и обнаружив, что линия не работает, что не только телефоны-автоматы, но и вся городская телефонная система были перехвачены, Сэм и Тесса сели за круглый стол в одном углу, по настоянию Гарри, пока он готовил горшок. хороший колумбиец в кофеварке Mr.


«Ты выглядишь холодным», - сказал он. «Это пойдет вам на пользу».


Расслабленная и уставшая, нуждающаяся в кофеине, Тесса не отказалась от предложения. В самом деле, она была очарована тем, что Гарри с такими тяжелыми физическими недостатками мог нормально функционировать, чтобы быть любезным хозяином для неожиданных посетителей.


Одной здоровой рукой и несколькими хитрыми движениями он достал пачку кексов с яблоком и корицей из хлебницы, часть шоколадного торта из холодильника, тарелки и вилки и бумажные салфетки. Когда Сэм и Тесса предложили помощь, он с улыбкой мягко отказался от их помощи.


Она чувствовала, что он не пытается ничего доказать ни им, ни себе. Ему просто нравилось проводить время в компании даже в такой час и в этих странных обстоятельствах. Возможно, это было редкое удовольствие.


«Никаких сливок», - сказал он.


«Просто пакет молока».


«Ничего страшного, - сказал Сэм.


«И, боюсь, никакого элегантного фарфорового кувшина для сливок», - сказал Гарри, кладя пакет молока на стол.


Тесса начала подумывать о съемках документального фильма о Гарри, о смелости, необходимой для того, чтобы оставаться независимой в его обстоятельствах. Ее привлек сиреневый зов ее искусства, несмотря на то, что произошло за последние несколько часов. Однако давно она поняла, что творчество художника нельзя выключать; Глаз кинорежиссера нельзя было закрыть так же легко, как объектив ее фотоаппарата. В разгар горя по поводу смерти сестры к ней продолжали приходить идеи для проектов, сюжетные концепции, интересные кадры, ракурсы. Даже в ужасе войны, бегая с афганскими повстанцами, когда советские самолеты обстреливали землю по пятам, она была взволнована тем, что снимала в фильме, и тем, что она могла из этого сделать, когда попала в монтаж. комната и ее команда из трех человек отреагировали примерно так же. Так что она больше не чувствовала себя неловко или виноватой из-за того, что работала художницей, даже во времена трагедий; для нее это было естественным, творческим и живым .


Инвалидное кресло Гарри, адаптированное к его потребностям, включало в себя гидравлический подъемник, который поднимал сиденье на несколько дюймов, доведя его почти до нормальной высоты стула, так что он мог сидеть за обычным столом или письменным столом. Он занял место рядом с Тессой, напротив Сэма.


Лось лежал в углу и смотрел, иногда поднимая голову, словно заинтересованный в их разговоре - хотя, скорее, привлеченный запахом шоколадного торта. Лабрадор не приходил, принюхиваясь и копаясь вокруг, скуля, требуя подачки, и Тесса была впечатлена его дисциплиной.


Когда они проходили мимо кофейника и нарезали торт и кексы, Гарри сказал: «Ты рассказал мне, что привело тебя сюда, Сэм - не только мое письмо, но и все эти так называемые несчастные случаи». Он посмотрел на Тессу, и, поскольку она была справа от него, постоянный изгиб его головы слева создавал впечатление, будто он откинулся от нее, глядя на нее с подозрением или, по крайней мере, скептицизмом, хотя его истинное отношение было опровергнуто. его теплой улыбкой.


- Но где вы подходите, мисс Локленд?


«Зовите меня Тесса, пожалуйста. Ну ... моей сестрой была Дженис Кэпшоу ...


«Жена Ричарда Кэпшоу, жена лютеранского священника?» - удивился он.


"Верно."


«Да ведь они приходили ко мне в гости. Я не был членом их собрания, но они были такими. Мы стали друзьями. И после того, как он умер, она все равно то и дело заходила. Твоя сестра была милым и замечательным человеком, Тесса. Он поставил чашку с кофе и протянул к ней здоровую руку. "Она была моим другом."


Тесса держала его за руку. Оно было кожистым и мозолистым от использования, и очень сильным, как будто вся разочарованная сила его парализованного тела находила выражение в этой единственной конечности.


«Я наблюдал, как они увели ее в крематорий похоронного бюро Каллана, - сказал Гарри. «В мой телескоп. Я наблюдатель. По большей части это то, что я делаю со своей жизнью. Я смотрю." Он слегка покраснел. Он крепче сжал руку Тессы. «Это не просто шпионство. На самом деле это совсем не шпионство. Это… участие. О, я тоже люблю читать, и у меня много книг, и я, конечно, много думаю, но в основном это наблюдение помогает мне справиться. Мы пойдем наверх позже. Я покажу вам телескоп, всю установку. Думаю, может ты поймешь. Надеюсь ты будешь. Как бы то ни было, я видел, как той ночью они затащили Дженис к Каллану… хотя я не знал, кто это был, до тех пор, пока два дня спустя история ее смерти не появилась в окружной газете. Я не мог поверить, что она умерла так, как они сказали. До сих пор не верю.


«Я тоже», - сказала Тесса. «И поэтому я здесь».


Неохотно, в последний раз сжав, Гарри отпустил руку Тессы. «В последнее время так много трупов, большинство из них затащили к Каллану ночью, и более чем несколько раз копы слонялись вокруг, наблюдая за происходящим - это чертовски странно для такого тихого городка, как этот».


С другой стороны стола Сэм сказал: «Двенадцать смертей в результате несчастных случаев или самоубийств менее чем за два месяца».


"Двенадцать?" - сказал Гарри.


«Разве вы не понимали, что их так много?» - спросил Сэм.


«О, это больше, чем это».


Сэм моргнул.


Гарри сказал: «По моим подсчетам, двадцать».


50


После ухода Уоткинса Шаддак вернулся к компьютерному терминалу в своем кабинете, возобновил связь с Sun, суперкомпьютером New Wave, и снова принялся за работу над проблемным аспектом текущего проекта. Хотя сейчас два тридцать утра, он потратит еще несколько часов, потому что ложиться спать не раньше, чем на рассвете.


Он пробыл у терминала несколько минут, когда зазвонил его самый личный телефон.


Пока Букера не задержали, компьютер телефонной компании позволял обслуживать только тех, кто был обращен, с одного их номеров на один из их номеров. Остальные линии были отключены, а вызовы во внешний мир прерваны до завершения. На входящие звонки в Мунлайт Коув ответила запись, в которой говорилось о неисправности оборудования, обещалось вернуться к полноценному обслуживанию в течение суток и выражалось сожаление по поводу неудобств.


Следовательно, Шаддак знал, что звонивший должен быть среди обращенных и, поскольку это была его самая личная линия, также должен был быть одним из его ближайших соратников в Новой Волне. Светодиодный индикатор на базе телефона отображал номер, с которого был сделан звонок, который он узнал как номер Майка Пейзера. Он взял трубку и сказал: «Шаддак, здесь».


Звонивший тяжело, отрывисто дышал в трубку, но ничего не сказал.


Нахмурившись, Шаддак сказал: «Алло?»


Просто дыхание.


Шаддак сказал: «Майк, это ты?»


Голос, который, наконец, ответил ему, был хриплым, гортанным, но с пронзительной резкостью, шепотом, но энергичным, голос Пейзера, но не его, странный: «… что-то не так, не то, что-то не так, не может измениться, не может… неправильно». … неправильный …"


Шаддак не хотел признавать, что узнал голос Майка Пейзера в этих странных интонациях и жутких ритмах. Он сказал: «Кто это?»


«… Нужно, нужно… нужно, хочу, мне нужно…»


"Это кто?" - сердито спросил Шаддак, но в его голове возник другой вопрос: что это?


Звонивший издал звук, который был стоном боли, мычанием глубочайшей боли, тонким криком разочарования и рычанием, которые превратились в одно непрерывное блеяние. Трубка с грохотом выпала из его руки.


Шаддак положил свой телефон, снова повернулся к VDT, подключился к системе данных полиции и отправил срочное сообщение Ломану Уоткинсу.


51


Сидя на стуле в темной спальне на третьем этаже, склонившись к окуляру, Сэм Букер изучал заднюю часть похоронного бюро Каллана. Все, кроме рассеянных клочков тумана, унесло ветром, который все еще дул в окнах и сотряс деревья вдоль склонов холмов, на которых была построена большая часть Лунной бухты. Лампы в подъездных путях были погашены, и задняя часть салона Каллана была погружена в темноту, если бы не слабый свет, исходящий из закрытых слепыми окон крыла крематория. Несомненно, они усердно подпитывали огонь телами пары, убитой в Коув Лодж.


Тесса села на край кровати позади Сэма, гладя Муса, который лежал, положив голову ей на колени.


Гарри был поблизости в своем инвалидном кресле. Он использовал фонарик, чтобы изучить записную книжку в спиральном переплете, в которой он вел записи о необычных действиях в морге.


«Первый - по крайней мере, первый необычный, который я заметил - был ночью двадцать восьмого августа, - сказал Гарри. «Без двадцати минут до полуночи. Они привезли сразу четыре трупа на катафалке и на городской машине скорой помощи. Их сопровождала полиция. Трупы были в мешках для трупов, поэтому я ничего о них не видел, но копы, скорая помощь и люди у Каллана были явно… ну… расстроены. Я видел это по их лицам. Страх. Они продолжали оглядываться на соседние дома и переулок, как будто боялись, что кто-то увидит, чем они занимаются, что казалось странным, потому что они просто выполняли свою работу. Правильно? Как бы то ни было, позже в окружной газете я прочитал о семье Мэйзер, погибшей в пожаре, и я знал, что это был тот, кого привезли к Каллану той ночью. Я предполагал, что они погибли в огне не больше, чем твоя сестра покончила с собой ».


«Вероятно, нет», - сказала Тесса.


Все еще глядя на заднюю часть похоронного бюро, Сэм сказал: «В моем списке есть Мэйзеры. Их привлекли к расследованию дела Санчес-Бустаманте ».


Гарри откашлялся и сказал: «Шесть дней спустя, третьего сентября, вскоре после полуночи к Каллану принесли два тела. И это было еще более странно, потому что они приехали не на катафалке и не на машине скорой помощи. Две полицейские машины подъехали к автомобилю Каллана, и они выгрузили с заднего сиденья каждого из них по трупу, завернутому в покрытые прожилками крови простыни ».


«Третье сентября?» - сказал Сэм. «На этот день в моем списке нет никого. Санчес и Бустамантес были пятыми. Третьего свидетельства о смерти выдано не было. Эти двое не стали официальными записями ».


«Тогда в окружной газете тоже ничего не говорится о чьей-либо смерти», - сказал Гарри.


Тесса спросила: «Так кто были эти двое?»


«Может быть, они были иногородними, которым не повезло остановиться в Мунлайт-Коув и наткнуться на что-то опасное», - сказал Сэм. «Людей, чьи смерти можно было полностью скрыть, чтобы никто не узнал, где они умерли. Насколько известно, они просто пропали куда-то по дороге ».


«Санчес и Бустамантес были в ночь на пятое, - сказал Гарри, - а затем Джим Армс в ночь на седьмое».


«Оружие исчезло в море», - сказал Сэм, оторвавшись от телескопа и, хмурясь, посмотрел на человека в инвалидном кресле.


«Они принесли тело Каллану в одиннадцать часов ночи», - сказал Гарри, сверяясь с записной книжкой за подробностями. «Жалюзи на окнах крематория не были задернуты, поэтому я мог видеть прямо там, почти так же хорошо, как если бы я был прямо здесь, в той комнате. Я видел тело в беспорядке, в котором оно было. И лицо. Пару дней спустя, когда газета опубликовала статью об исчезновении Армса, я узнал в нем парня, которого они скормили в печь ».


Большая спальня была одета в плащ теней, за исключением узкого луча фонарика, который был наполовину прикрыт рукой Гарри и ограничен открытой записной книжкой. Эти белые страницы, казалось, сияли собственным светом, как будто они были листами волшебной или святой - или нечестивой - книги.


Измученное заботой лицо Гарри Талбота было более тускло освещено обратным потоком этих страниц, а особый свет подчеркивал морщинки на его лице, заставляя его казаться старше, чем он был на самом деле. Сэм знал, что каждая строка имеет свое происхождение из трагических переживаний и боли. В нем зародилось глубокое сочувствие. Не жалко. Он никогда не мог пожалеть никого столь решительного, как Талбот. Но Сэм ценил горе и одиночество ограниченной жизни Гарри. Наблюдая за человеком, прикованным к инвалидной коляске, Сэм рассердился на соседей. Почему они не сделали больше, чтобы Гарри вошел в свою жизнь? Почему они не приглашали его почаще на обед, не вовлекали в свои праздничные торжества? Почему они оставили его так много одному, что его основным средством участия в жизни своего сообщества были телескоп и бинокль?


Сэма охватил приступ отчаяния из-за нежелания людей общаться друг с другом, из-за того, как они изолировали себя и друг друга. Он потрясенно подумал о своей неспособности общаться с собственным сыном, от чего ему стало еще хуже.


Гарри он сказал: «Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что тело Армса было в беспорядке?»


"Резать. Порезанный.


"Он не утонул?"


"Не смотрел".


«Порезанный… Что именно ты имеешь в виду?» - спросила Тесса.


Сэм знала, что она думала о людях, крики которых она слышала в мотеле, и о своей сестре.


Гарри заколебался, затем сказал: «Ну, я видел его на столе в крематории, как раз перед тем, как они сунули его в печь. Он был… выпотрошен. Почти обезглавлен. Ужасно… разорвано . Он выглядел так плохо, как если бы он стоял на противопехотной мине, когда она взорвалась и была пронзена осколками ».


Они сидели во взаимном молчании, обдумывая это описание.


Только Мус казался невозмутимым. Он издал мягкий, удовлетворенный звук, когда Тесса нежно почесала ему за ушами.


Сэм подумал, что, возможно, не так уж и плохо быть одним из низших зверей, существом, по большей части чувственным, не обеспокоенным сложным интеллектом. Или, с другой стороны, действительно умный компьютер, со всем интеллектом и без каких-либо чувств. Великое двойное бремя эмоций и высокого интеллекта было уникальным для человечества, и именно оно делало жизнь такой тяжелой; вы всегда думали о том, что вы чувствуете, вместо того, чтобы просто следовать моменту, или вы всегда пытались почувствовать то, что, по вашему мнению, вы должны чувствовать в данной ситуации. Мысли и суждения неизбежно окрашивались эмоциями - некоторые из них на подсознательном уровне, поэтому вы даже не совсем понимали, почему вы приняли определенные решения, действовали определенным образом. Эмоции омрачали ваше мышление; но слишком много размышлений о своих чувствах сняло с них остроту. Пытаться одновременно глубоко прочувствовать и совершенно ясно мыслить - это все равно, что одновременно жонглировать шестью индийскими булавами, катаясь на одноколесном велосипеде задом наперед по высокому проводу.


«После статьи в газете об исчезновении Армса, - сказал Гарри, - я все ждал исправления, но ничего не было напечатано, и именно тогда я начал понимать, что странные происшествия у Каллана были не просто странными, но, вероятно, преступными, также, и что копы были частью этого ».


«Пола Паркинс тоже была разорвана на части, - сказал Сэм.


Гарри кивнул. «Предположительно ее доберманы».


"Доберманы?" - спросила Тесса.


В прачечной Сэм сказал ей, что ее сестра была одной из многих любопытных самоубийц и смертей в результате несчастных случаев, но он не вдавался в подробности о других. Теперь он быстро рассказал ей о Паркинсе.


«Не ее собственные собаки», - согласилась Тесса. «Она была избита тем, что убило Армса. И люди сегодня вечером в Коув Лодж.


Это было первое, что Гарри Талбот услышал об убийствах в Коув Лодж. Сэму пришлось рассказать об этом и о том, как они с Тессой познакомились в прачечной.


На преждевременно состарившемся лице Гарри появилось странное выражение. Тессе он сказал: «Э ... ты не видел этого в мотеле? Даже мельком? "


«Только ступня одного из них, сквозь щель под дверью».


Гарри начал говорить, остановился и сидел в задумчивой тишине.


«Он что-то знает, - подумал Сэм. Больше, чем мы.


По какой-то причине Гарри не был готов поделиться тем, что он знал, потому что он снова пристально посмотрел на блокнот на коленях и сказал: «Через два дня после смерти Паулы Паркинс к Каллану было доставлено одно тело около девяти тридцати ночи. ”


«Это будет одиннадцатое сентября?» - спросил Сэм.


"Да."


«Нет записей о свидетельстве о смерти, выданном в тот день».


- Об этом в газете тоже ничего нет ».


"Продолжать."


Гарри сказал: «Пятнадцатого сентября ...»


«Стив Хайнц, Лора Далко. Он якобы убил ее, а затем покончил с собой, - сказал Сэм. «Любовные ссоры, надо верить».


«Еще одна быстрая кремация», - отметил Гарри. «И три ночи спустя, восемнадцатого числа, еще два тела доставили Каллану вскоре после часа ночи, как раз в тот момент, когда я собирался лечь спать».


«О них тоже нет публичных записей, - сказал Сэм.


«Еще двое иногородних, которые уехали с межштатной автомагистрали в гости или просто поужинать?» - поинтересовалась Тесса. «Или, может быть, кто-то из другой части округа едет по окружной дороге на окраине города?»


«Могли быть даже местные жители», - сказал Гарри. «Я имею в виду, что вокруг всегда есть несколько человек, которые не жили здесь долгое время, новички, которые арендуют, вместо того, чтобы владеть своими домами, не имеют особых связей с обществом, поэтому, если вы хотите прикрыть их убийства, Вы могли бы придумать приемлемую историю о том, как они внезапно уезжают на новую работу, что угодно, и их соседи могут это купить ».


«Если бы их соседи еще не были« обращены »и не участвовали в сокрытии, - подумал Сэм.


«Тогда двадцать третьего сентября», - сказал Гарри. «Это могло быть тело твоей сестры, Тесса».


"Да."


«К тому времени я знал, что должен рассказать кому-нибудь о том, что видел. Кто-то во власти. Но кто? Я не доверял никому из местных, потому что видел, как копы приносили некоторые из тех тел, о которых никогда не сообщалось в газетах. Шериф округа. Он бы поверил Уоткинсу раньше, чем поверил бы мне, не так ли? Черт, все думают, что калека - это немного странно - я имею в виду странно для головы - они приравнивают физические недостатки к умственным недостаткам, по крайней мере, немного, по крайней мере, подсознательно. Так что они были бы предрасположены не поверить мне. И надо признать, что это дикая история, все эти тела, тайные кремации ... » Он сделал паузу. Его лицо затуманилось. «Тот факт, что я ветеран с наградами, не сделал бы меня более правдоподобным. Для некоторых это было давным-давно, древняя история. На самом деле ... без сомнения, они в некотором роде будут вести войну против меня. Они бы назвали это поствьетнамским стрессовым синдромом. Бедный старый Гарри наконец сошел с ума - разве ты не видишь? - с войны.


До сих пор Гарри говорил спокойно, без особых эмоций. Но слова, которые он только что произнес, были похожи на кусок стекла, прижатый к поверхности волнистого пруда, открывая царства внизу - в его случае, царства боли, одиночества и отчуждения.


Теперь эмоции не только входили в его голос, но несколько раз заставляли его треснуть. «И я должен сказать, что отчасти я не пытался никому рассказать о том, что видел, потому что ... я боялся. Я не знал, что, черт возьми, происходит. Я не мог быть уверен, насколько велики были ставки. Я не знала, заставят ли они меня замолчать, накормит ли однажды ночью у печи Каллана. Вы могли подумать, что, потеряв так много, я сейчас буду безрассудным, не заботясь о том, чтобы потерять больше, о смерти, но это не так, совсем нет. Для меня жизнь, наверное, дороже, чем для здоровых и здоровых мужчин. Это сломанное тело так сильно замедлило меня, что я провел последние двадцать лет в водовороте активности, в которой существует большинство из вас, и у меня было время по-настоящему увидеть мир, его красоту и сложность. В конце концов, моя инвалидность заставила меня больше ценить и любить жизнь. Поэтому я боялся, что они придут за мной, убьют меня, и не решался рассказать кому-нибудь о том, что видел. Боже, помоги мне, если бы я высказался, если бы я связался с Бюро раньше, возможно, некоторые люди могли бы быть спасены. Может быть ... твою сестру спасли бы.


«Даже не думай об этом», - сразу сказала Тесса. «Если бы ты сделал что-нибудь по-другому, ты, без сомнения, превратился бы сейчас в пепел, соскребанный со дна печи Каллана и брошенный в море. Судьба моей сестры была решена. Вы не могли его распечатать ».


Гарри кивнул, затем выключил фонарик, погрузив комнату в глубокую тьму, хотя он еще не закончил просматривать информацию в своем блокноте. Сэм подозревал, что безоговорочная щедрость духа Тессы вызвала слезы на глазах у Гарри, и что он не хотел, чтобы они видели.


«Двадцать пятого, - продолжил он, не обращая внимания на подробности в записной книжке, - одно тело было доставлено к Каллану в десять пятнадцать ночи. Странно и то, что он не приехал ни на машине скорой помощи, ни на катафалке, ни на полицейской машине. Его принес Ломан Уоткинс ...


- Шеф полиции, - сказал Сэм в пользу Тессы.


«… Но он был в своей частной машине без формы», - сказал Гарри. «Они вынули тело из его сундука. Его завернули в одеяло. Жалюзи на окнах в ту ночь тоже не были закрыты, и мне удалось втиснуться в прицел. Я не узнал тело, но я узнал его состояние - такое же, как у Армса ».


"Разорванный?" - спросил Сэм.


"Да. Затем Бюро действительно приехало в город по делу Санчеса Бустаманте, и когда я прочитал об этом в газете, я испытал такое облегчение, потому что думал, что все это, наконец, станет достоянием гласности, что у нас будут откровения, объяснения. Но затем в ночь на четвертое октября у Каллана были захоронены еще два тела ...


«Наша группа тогда была в городе, - сказал Сэм, - в процессе расследования. Они не знали, что за это время были зарегистрированы какие-либо свидетельства о смерти. Вы говорите, что это произошло у них под носом? »


"Ага. Мне не нужно заглядывать в блокнот; Я это хорошо помню. Тела привезли на автофургоне Риз Дорн. Он местный полицейский, но в ту ночь он был без формы. Они затащили тело Каллана, и жалюзи на одном из окон были открыты, так что я видел, как они вместе запихнули оба тела в крематорий, как будто они были в настоящем поту, чтобы избавиться от них. И поздно ночью седьмого числа у Каллана было больше активности, но туман был настолько густым, что я не могу поклясться, что это были другие тела. И, наконец,… ранее сегодня вечером. Тело ребенка. Маленький ребенок.


«Плюс двое, которые были убиты в Коув Лодж», - сказала Тесса. «Получается двадцать две жертвы, а не двенадцать, которые привели сюда Сэма. Этот город превратился в бойню.


«Может быть даже больше, чем мы думаем», - сказал Гарри.


"Как же так?"


«Ну, в конце концов, я не смотрю это место каждый вечер, весь вечер. И ложусь спать в час тридцать, не позже двух. Кто сказал, что я не пропустил ни одного визита, что в мертвые ночные часы не принесли больше тел? » Задумавшись об этом, Сэм снова посмотрел в окуляр. Зад Кэллана оставался темным и неподвижным. Он медленно переместил прицел вправо, перемещая поле зрения на север через окрестности.


Тесса сказала: «Но почему их убили?»


Ни у кого не было ответа.


"И чем?" спросила она.


Сэм изучал кладбище дальше на север о Конкистадоре, затем вздохнул, поднял глаза и рассказал им о своем опыте ранее ночью, на Айсберри-Уэй. «Я думал, что это дети, правонарушители, но теперь я думаю, что это были те же самые вещи, которые убили людей в Коув Лодж, те же самые, чью ногу вы видели через щель под дверью».


Он почти чувствовал Тесса хмурясь разочарование в темноте , когда она сказала: «А что это они?»


Гарри Талбот заколебался. Затем: «Бугимен».


52


Не решившись включить сирены и выключить фары на последней четверти мили подъезда, Ломан в три десятого утра приехал к Майку Пейзеру с двумя автомобилями, пятью помощниками и ружьями. Ломен надеялся, что им не нужно было использовать оружие для большего, чем запугивания. В их единственной предыдущей встрече с регрессивным - Джорданом Кумбсом четвертого сентября - они не были готовы к его жестокости и были вынуждены отрубить ему голову, чтобы спасти свои жизни. Шаддаку оставили только тушу для осмотра. Он был в ярости из-за упущенного шанса углубиться в психологию - и физиологию функционирования - одного из этих метаморфических психопатов. Пистолет с транквилизатором, к сожалению, будет бесполезен, потому что регрессивные люди были плохими, и все новые люди, регрессивные или нет, радикально изменили метаболизм, который позволил не только магически быстрое исцеление, но и быстрое поглощение, распад и отторжение. токсичных веществ, таких как яд или транквилизаторы. Единственный способ успокоить регрессивный - это заставить его согласиться на постоянную капельницу, что, черт возьми, было маловероятным.


Дом Майка Пейзера представлял собой одноэтажное бунгало с передним и задним крыльцами на западной и восточной сторонах соответственно, в хорошем состоянии, на полутора акрах, под прикрытием нескольких огромных сладких жевательных резинок, которые еще не потеряли свои листья. В окнах не горел свет.


Ломан послал одного человека следить за северной стороной, а другого - за югом, чтобы Пейзер не убежал через окно. Он поставил третьего человека у подножия крыльца, чтобы прикрыть дверь. Вместе с двумя другими мужчинами - Шольником и Пеннивортом - он обошел дом и тихо поднялся по ступеням на заднее крыльцо.


Теперь, когда туман рассеялся, видимость стала хорошей. Но пыхтение и кружение ветра было белым шумом, который блокировал другие звуки, которые им, возможно, нужно было услышать во время преследования Пейзера.


Пенниворт стоял у стены дома слева от двери, а Шольник стоял справа. Оба были вооружены полуавтоматическими ружьями 20-го калибра.


Ломан попытался открыть дверь. Он был разблокирован. Он толкнул ее и отступил.


Его заместители вошли в темную кухню, один за другим, их дробовики были опущены и были готовы стрелять, хотя они знали, что цель заключалась в том, чтобы взять Пейзера живым, если это вообще возможно. Но они не собирались жертвовать собой только ради того, чтобы привести живого зверя в Шаддак. Мгновение спустя один из них нашел выключатель.


Неся свой собственный калибр 12-го калибра, Ломан пошел за ними в дом. На полу были разбросаны пустые миски, разбитая посуда и грязные контейнеры для посуды, а также несколько красных ригатони с томатным соусом, половина фрикадельки, яичная скорлупа, кусок корки для пирога и другие кусочки еды. Один из четырех деревянных стульев из набора для завтрака лежал на боку; другой был разбит вдребезги о столешницу, разбив некоторые керамические плитки.


Прямо впереди арка вела в столовую. Часть света из кухни смутно освещала стол и стулья.


Слева, возле холодильника, была дверь. Барри Шольник открыл его, защищаясь. По бокам лестничной площадки стояли полки с консервированными продуктами. Лестница вела в подвал.


«Мы проверим это позже», - мягко сказал Ломен.


«После того, как мы пройдем через дом».


Шольник беззвучно выхватил стул из набора для завтрака и запер дверь, чтобы ничто не могло вылезти из подвала и прокрасться за ними после того, как они перейдут в другие комнаты.


Некоторое время они стояли, прислушиваясь.


Порывистый ветер ударил в дом. Загремело окно. С чердака наверху доносился скрип стропил, а еще выше доносился приглушенный стук рыхлой кедровой черепицы по крыше.


Его заместители посмотрели на Ломана в поисках указаний. Пенниворту было всего двадцать пять, он мог сойти за восемнадцать, и у него было такое свежее и бесхитростное лицо, что он больше походил на разносчика религиозных трактатов, чем на полицейского. Шольник был на десять лет старше, и ему было труднее.


Ломен указал им на столовую.


Они вошли, на ходу включив свет. Столовая была пуста, поэтому они осторожно перешли в гостиную.


Пенниворт щелкнул настенным выключателем, который включил лампу из хрома и латуни, которая была одним из немногих предметов, которые не сломались и не разорвались на части. Подушки на диване и стульях были порезаны; повсюду валялись комки поролона, похожие на комки ядовитого гриба. Книги были сняты с полок и разорваны на части. Керамическая лампа, пара ваз и стеклянная поверхность журнального столика были разбиты. Двери у телевизора в виде шкафа были оторваны, а экран разбит. Здесь работали слепая ярость и дикая сила.


В комнате сильно пахло мочой… и чем-то еще менее острым и менее знакомым. Возможно, это был запах существа, ответственного за обломки. Частью этого более тонкого запаха был кислый запах пота, но в нем было что-то более странное, что-то, что одновременно перевернуло желудок Ломана и сжало его от страха.


Слева коридор вел обратно к спальням и ванным комнатам. Ломан прикрыл его своим дробовиком.


Депутаты прошли в фойе, которое было соединено с гостиной широкой аркой. Справа, прямо за входной дверью, был чулан. Шольник стоял перед ним с опущенным 20-м калибром. Сбоку Пенниворт рывком распахнул дверь. В туалете были только пальто.


Самая легкая часть поиска осталась позади. Впереди находился узкий холл с тремя дверьми, одна полуоткрытая и две приоткрытые темные комнаты за ним. Было меньше места для маневра, больше мест, откуда нападавший мог атаковать.


Ночной ветер завывал в карнизах. Он пересекал водосточную канаву, издавая низкий печальный звук.


Ломан никогда не был тем лидером, который отправлял своих людей вперед в опасность, в то время как он оставался в безопасности. Хотя он избавился от гордости, самоуважения и чувства долга вместе с большинством других взглядов и эмоций старых людей, долг оставался для него привычкой - фактически, менее осознанной, чем привычкой, больше похожей на рефлекс - и он действовал как он бы сделал это до Изменения. Он первым вошел в зал, где стояли две двери слева и одна справа. Он стремительно прошел до конца, ко второй двери слева, которая была полуоткрыта; он пнул ее внутрь и в свете холла увидел маленькую заброшенную ванную комнату, прежде чем дверь отскочила от стены и снова захлопнулась.


Пенниворт занял первую комнату слева. Он вошел и нашел выключатель к тому времени, когда Ломан достиг этого порога.


Это был кабинет со столом, рабочим столом, двумя стульями, шкафами, высокими книжными полками, набитыми томами с яркими корешками, двумя компьютерами. Ломан вошел и накрыл кладовку, где Пенниворт осторожно откатил сначала одну, а затем вторую из двух зеркальных дверей.


Ничего такого.


Барри Шольник остался в коридоре, его 20-й калибр нацелился на комнату, которую они не исследовали. Когда Ломен и Пенниворт присоединились к нему, Шольник полностью распахнул дверь стволом своего дробовика. Когда она широко развернулась, он дернулся назад, уверенный, что что-то полетит на него из темноты, но ничего не произошло. Он заколебался, затем шагнул в дверной проем, нащупал одной рукой выключатель, нашел его, сказал: «Боже мой» и быстро вернулся в холл.


Заглянув мимо своего помощника в большую спальню, Ломен увидел адское существо, которое присело на пол и съежилось у дальней стены. это был регрессивный, без сомнения Пейзер, но он не был так похож на регрессировавшего Джордана Кумбса, как ожидал Ломан. Да, сходства были, но не много.


Сдерживая Шольник, Ломан переступил порог.


«Пейс…» Существо в другом конце комнаты моргнуло, повернув искривленную пасть. Голосом, который был шепотом, но гортанным, жестоким, но мучительным, каким мог быть только голос хотя бы наполовину разумного существа, он сказал: «Пейзер, Пейзер, Пейзер, я, Пейзер, я, я…»


Запах мочи тоже присутствовал, но теперь преобладал этот другой запах - резкий, мускусный.


Ломан прошел дальше в комнату. Пенниворт последовал за ним. Шольник остался в дверях. Ломен остановился в двенадцати футах от Пейзера, и Пенниворт отошел в сторону, держа наготове свой 20-калиберный калибр.


Когда четвертого сентября они загнали Джордана Кумбса в угол в закрытом кинотеатре, он находился в измененном состоянии, чем-то напоминающем гориллу с приземистым и мощным телом. Майк Пейзер, однако, выглядел гораздо стройнее, и, когда он присел у стены спальни, его тело выглядело больше похожим на волчонок, чем на обезьяно. Его бедра были расположены под углом к позвоночнику, что не позволяло ему стоять или сидеть полностью прямо, а его ноги казались слишком короткими в бедрах и слишком длинными в икрах. Он был покрыт густыми волосами, но не такими густыми, чтобы их можно было назвать шкурой.


«Пейсер, я, я, я…»


Лицо Кумбса было отчасти человеческим, хотя в основном лицом высших приматов, с костлявым надбровным дном, приплюснутым носом и выпирающей челюстью, чтобы вместить большие, ужасающе острые зубы, как у павиана. В ужасно преобразившемся лице Майка Пейзера вместо этого был намек на волка или собаку; его рот и нос были вытянуты в деформированную морду. Его массивный лоб походил на обезьяний, хотя и был преувеличен, а в его налитых кровью глазах, в темных впадинах глубоко под костлявым гребнем, было выражение тоски и ужаса, которое было полностью человеческим.


Подняв руку и указав на Ломана, Пейсер сказал: «… помоги мне, теперь помоги, что-то не так, не так, неправильно, помогите…»


Ломен смотрел на эту мутировавшую руку со страхом и изумлением, вспоминая, как его собственная рука начала меняться, когда он почувствовал зов регресса в доме Фостеров ранее ночью. Удлиненные пальцы. Большие, грубые суставы. Свирепые когти вместо ногтей. Человеческие руки по форме и степени ловкости в остальном были совершенно чужды.


Вот дерьмо, подумал Ломен, эти руки, эти руки . Я видел их в кино или, по крайней мере, по телевизору, когда мы брали кассету с The Howling . Роб Боттин. Так звали художника по спецэффектам, создавшего оборотня. Он запомнил это, потому что Денни был помешан на спецэффектах до Изменения. Больше всего они были похожи на проклятые руки оборотня из «Вой»!


Это было слишком безумно, чтобы об этом думать. Жизнь подражая фантазии. Фантастическая плоть. По мере того, как двадцатый век приближается к своему последнему десятилетию, научно-технический прогресс достиг некоторого разрыва, когда мечта человечества о лучшей жизни часто может быть осуществлена, но также и где кошмары могут стать реальностью. Пейзер был дурным, дурным сном, который выполз из подсознания и стал плотью, и теперь от него не было выхода, проснувшись; он не исчезнет, как монстры, преследующие сон.


"Могу я чем-нибудь помочь?" - осторожно спросил Ломен.


«Стреляй в него», - сказал Пенниворт.


Ломан резко ответил: «Нет!»


Пейзер поднял обе руки с тонкими пальцами и на мгновение взглянул на них, как будто видел их впервые. Из него вырвался стон, затем тонкий и жалкий вопль. «… Изменить, не могу изменить, не могу, пробовал, хочу, нужен, хочу, хочу, не могу, пробовал, не могу…»


С порога Шольник сказал: «Боже мой, он вот так застрял - он в ловушке. Я думал, что регрессивные изменения могут измениться по желанию ».


«Могут», - сказал Ломен.


« Он не может», - сказал Шольник.


- Он так и сказал, - согласился Пенниворт быстрым и нервным голосом. «Он сказал, что не может измениться».


Ломан сказал: «Может быть, а может и нет. Но другие регрессивные факторы могут измениться, потому что, если бы они не могли, мы бы уже нашли их все. Они отступают от своего измененного состояния и затем ходят среди нас ».


Пейзер, казалось, не обращал на них внимания. Он смотрел на свои руки, мяукал в глубине горла, как будто то, что он видел, напугало его.


Потом руки начали меняться.


«Видишь ли, - сказал Ломен.


Ломан никогда не был свидетелем такой трансформации; его охватили любопытство, удивление и ужас. Когти отступили. Плоть внезапно стала податливой, как мягкий воск: она вздулась, покрылась волдырями, пульсировала не ритмичным потоком крови в артериях, а странно, непристойно; он принял новую форму, как если бы над ним работал невидимый скульптор. Ломан услышал хруст и раскалывание костей, когда они ломались и переделывались; плоть таяла и снова затвердевала с тошнотворным влажным звуком. Руки стали почти человеческими. Затем запястья и предплечья начали терять часть своего качества люпина с костями. На лице Пейзера были признаки того, что человеческий дух изо всех сил пытается изгнать дикаря, который теперь контролировал ситуацию; черты хищника стали уступать место более мягкому и цивилизованному человеку. Как будто чудовищный Пейзер был всего лишь отражением зверя в водоеме, из которого теперь поднимался настоящий человеческий Пейзер.


Хотя он не был ни ученым, ни гением микротехнологий, а всего лишь полицейским со средним образованием, Ломан знал, что это глубокое и быстрое преобразование не может быть связано исключительно с радикально улучшенными метаболическими процессами Новых людей и их способностью к самовосстановлению. Независимо от того, какие огромные потоки гормонов, ферментов и других биологических химикатов тело Пейзера могло теперь производить по своему желанию, не было никакого способа, чтобы кости и плоть могли быть так резко переформированы за такой короткий период времени. Через несколько дней или недель, да, но не за секунды . Конечно, это было физически невозможно. Тем не менее, это происходило. Это означало, что в Майке Пейзере действовала другая сила, нечто большее, чем биологические процессы, нечто загадочное и пугающее.


Внезапно трансформация остановилась. Ломен мог видеть, что Пейзер стремится к полному человечеству, сжимая свои получеловеческие, но все еще волчьи челюсти и скрипя зубами, взгляд отчаяния и железной решимости в его странных глазах, но безрезультатно. На мгновение он дрожал на краю человеческого тела. Казалось, что если бы он мог просто продвинуть трансформацию на один шаг дальше, всего на один маленький шаг, то он пересек бы водораздел, после которого остальная часть метаморфозы произошла бы почти автоматически, без напряженного усилия воли, так же легко, как ручей. течет под гору. Но он не мог достичь этого разрыва.


Пенниворт издал низкий сдавленный звук, словно разделял страдания Пейзера.


Ломен взглянул на своего заместителя. Лицо Пенниворта блестело от тонкой пленки пота.


Ломан понял, что тоже вспотел; он почувствовал, как бусинка стекает по его левому виску. В бунгало было тепло - масляная печь то и дело щелкала, - но недостаточно, чтобы выжать из них влагу. Это был холодный пот страха, но не более того. Он также почувствовал стеснение в груди, уплотнение в горле, из-за которого было трудно глотать, и он дышал быстро, как если бы он пробежал сотню шагов. Испустив тонкий мучительный крик, Пейзер снова начал регрессировать. с хрупким треском ломающихся костей переделываемых костей, маслянисто-влажным звуком разрываемой и воссоединяемой плоти, дикое существо вновь заявило о себе, и через несколько мгновений Пейзер был таким же, каким был, когда они впервые увидели его, адским зверем.


Адский, да, и зверь, но завидно могущественный и со своей странной, ужасной красотой. Передний ход большой головы был неудобным по сравнению с положением головы человека, и у этого существа не было извилистого внутреннего изгиба человеческого позвоночника, но оно было само по себе темным изяществом.


Некоторое время они стояли молча.


Пейзер свернулась на полу, склонив голову.


В дверном проеме Шольник наконец сказал: «Боже мой, он в ловушке. Хотя проблема Майка Пейзера могла быть связана с каким-то сбоем в технологии, на которой было основано преобразование из старого в нового человека, Ломан подозревал, что Пейзер все еще обладал способностью изменять себя, что он мог стать человеком, если бы достаточно сильно захотел. , но ему не хватало желания снова стать полностью человеком. Он стал регрессивным, потому что нашел это измененное состояние привлекательным, так что, возможно, он нашел его намного более захватывающим и удовлетворяющим, чем человеческое состояние, что теперь он действительно не хотел возвращаться в более высокое состояние.


Пейзер поднял голову и посмотрел на Ломана, затем на Пенниворта, затем на Шольника и, наконец, снова на Ломана. Его ужас перед своим состоянием больше не был очевиден. Тоска и ужас исчезли из его глаз. С его искривленной мордой он, казалось, улыбался им, и в его глазах появилась новая дикость - одновременно тревожная и привлекательная. Он снова поднял руки перед лицом и согнул длинные пальцы, щелкнул когтями вместе, изучая себя с тем, что могло показаться удивительным.


«… Охота, охота, погоня, охота, убийство, кровь, кровь, потребность, потребность…»


«Как, черт возьми, мы можем взять его живым, если он не хочет, чтобы его забирали?» Голос Пенниворта был странным, хриплым и немного невнятным.


Пейзер опустил руку на свои гениталии и рассеянно почесал их. Он снова посмотрел на Ломана, затем на ночь, прижимающуюся к окнам.


«Я чувствую…» Шольник оставил фразу незавершенной.


Пенниворт больше не говорил: «Если бы мы ... ну, мы могли ...»


Давление в груди Ломана возросло. Его горло тоже сжалось, и он все еще вспотел.


Пейзер издал тихий, хриплый крик, столь же жуткий, как любой звук, который Ломен когда-либо слышал, выражение тоски, но в то же время животный вызов ночи, свидетельство своей силы и уверенности в собственной силе и хитрости. Вопль должен был быть резким и неприятным в пределах этой спальни, но вместо этого он пробудил в Ломане ту же невыразимую тоску, которая охватила его за пределами дома Фостеров, когда он услышал, как трио регрессивных людей перекликаются друг с другом вдали от дома. темнота.


Сжимая зубы так сильно, что у него болели челюсти, Ломен пытался сопротивляться этому нечестивому желанию.


Пейзер издал еще один крик, затем сказал: «Беги, охотись, бесплатно, бесплатно, нуждайся, бесплатно, нуждайся, пойдем со мной, иди, приди, нуждайся, нуждайся…»


Ломан понял, что ослабляет хватку на 12-м калибре. Ствол опускался. Дуло было направлено в пол, а не на Пейзера.


«… Беги, бесплатно, бесплатно, нужно…»


Из-за спины Ломана раздался тревожный оргазмический крик освобождения.


Он оглянулся на дверной проем спальни как раз вовремя, чтобы увидеть, как Шольник уронил дробовик. Тонкие изменения произошли в руках и лице депутата. Он снял стеганую черную форменную куртку, отбросил ее и разорвал рубашку. Его скулы и челюсти растворились и потекли вперёд, а его брови отступили, когда он искал изменённое состояние.


53


Когда Гарри Талбот закончил рассказывать им о Бугименах, Сэм на высоком стуле наклонился к окуляру телескопа. Он повернул инструмент влево, пока не сосредоточился на пустыре рядом с домом Каллана, где существа появились совсем недавно.


Он не был уверен, что искал. Он не верил, что Boogeymen вернулись бы в то же самое место именно в это время, чтобы дать ему удобный взгляд на них. И не было никаких зацепок в тенях, затоптанной траве и кустах, где они притаились всего несколько часов назад, чтобы сказать ему, кем они могли быть или с какой миссией они были отправлены. Возможно, он просто пытался закрепить фантастический образ обезьяно-собачьих-рептилий Бугимен в реальном мире, связать их в своем сознании с этим пустырем и тем самым сделать их более конкретными, чтобы он мог с ними справиться.


В любом случае у Гарри была еще одна история, помимо этой. Когда они сидели в затемненной комнате, словно слушая рассказы о привидениях у сгоревшего костра, он рассказал им, как видел, как Денвер Симпсон, Док Фитц, Риз Дорн и Пол Хоторн одолели Эллу Симпсон, привели ее наверх к дому. в спальне и приготовьтесь ввести ей огромный шприц с золотой жидкостью.


Управляя телескопом в направлении Гарри, Сэм смог найти и приблизиться к дому Симпсонов, на другой стороне Конкистадора, к северу от католического кладбища. Все было темно и неподвижно.


С кровати, где голова собаки все еще лежала у нее на коленях, Тесса сказала: «Все это должно быть каким-то образом связано: эти« случайные »смерти, все, что эти люди делали с Эллой Симпсон, и эти ... Бугимен».


«Да, это связано вместе», - согласился Сэм. «И все дело в новой волновой микротехнологии».


Он рассказал им о том, что обнаружил во время работы с ВДТ в патрульной машине за муниципальным зданием.


«Лунный ястреб?» - поинтересовалась Тесса. «Конверсии? Во что, черт возьми, они обращают людей? »


"Я не знаю."


«Неужели не в ... этих Бугименов?»


«Нет, я не вижу цели , что , кроме того, от того, что я повернулся, я собираю почти две тысячи человек в городе были ... данные это лечение, положить через это изменение, что это там есть. Если бы так много беглецов Гарри бегало на волю, они бы были повсюду; город будет кишеть ими, как зоопарк в Сумеречной Зоне ».


«Две тысячи», - сказал Гарри. «Это две трети города».


«А остальное к полуночи», - сказал Сэм. «Чуть меньше двадцати одного часа».


"Я тоже, я думаю?" - спросил Гарри.


"Ага. Я просмотрел вас в их списках. Ваше преобразование запланировано на заключительном этапе, с шести часов вечера до полуночи. Так что у нас есть около четырнадцати с половиной часов до того, как они придут искать тебя ».


«Это безумие», - сказала Тесса.


«Ага», - согласился Сэм. «Совершенно чокнутый».


«Этого не может быть», - сказал Гарри. «Но если этого не происходит, то почему волосы на затылке встают дыбом?»


54


"Шольник!"


Отбросив в сторону свою форменную рубашку, сбросив туфли, отчаянно желая снять всю одежду и завершить регресс, Барри Шольник проигнорировал Ломана.


«Барри, стой, ради бога, не позволяй этому случиться», - настойчиво сказал Пенниворт. Он был бледен и трясся. Он переводил взгляд с Шольника на Пейзера и обратно, и Ломен подозревал, что Пенниворт испытывал ту же дегенеративную потребность, которой сдался Шольник.


«… Беги на свободу, охота, кровь, кровь, нужда…»


Коварное пение Пейзера пронзило голову Ломана, и он хотел, чтобы это прекратилось. Нет, честно говоря, это не было похоже на шип, раскалывающий его череп, потому что это было совсем не больно и было, на самом деле, захватывающим и странно мелодичным, проникая глубоко в него, пронзая его не как стальной стержень, а как музыка. . Вот почему он хотел, чтобы это прекратилось, потому что это привлекало его, соблазняло его; это заставило его отказаться от своих обязанностей и забот, уйти от слишком сложной жизни интеллекта к существованию, основанному исключительно на чувствах, на физических удовольствиях, мире, границы которого определялись сексом, едой и азартом охоты, мир, в котором споры улаживались, а потребности удовлетворялись исключительно за счет использования мускулов, где ему больше никогда не пришлось бы думать, беспокоиться или заботиться.


«… Потребность, потребность, потребность, потребность, потребность, убийство…»


Тело Шольника наклонилось вперед, а его позвоночник восстановился. Его спина потеряла вогнутую кривизну, характерную для человеческого тела. Его кожа, казалось, покрылась чешуей ...


«Давай, скорей, скорей, охота, кровь, кровь».


… И когда лицо Шольника изменилось, его рот раскрылся невероятно широко, открываясь почти до каждого уха, как пасть какой-то вечно ухмыляющейся рептилии.


Давление в груди Ломана росло с каждой секундой. Ему было жарко, душно, но жар исходил изнутри, как будто его метаболизм ускорялся в тысячу раз быстрее обычного, подготавливая его к трансформации. "Нет." От него струился пот. "Нет!" Он чувствовал себя так, как если бы комната была котлом, в котором он был бы сведен к своей сущности; он почти чувствовал, как его плоть начинает таять.


Пенниворт говорил: «Я хочу, я хочу, я хочу, хочу», но он энергично качал головой, пытаясь отрицать то, что он хотел. Он плакал, дрожал и был белым как простыня.


Пейзер встал и отошел от стены. Он двигался извилисто, быстро, и хотя он не мог стоять полностью прямо в своем измененном состоянии, он был выше Ломана, одновременно пугающей и соблазнительной фигурой.


- взвизгнул Шольник.


Пейзер оскалил яростные зубы и зашипел на Ломана, как бы говоря: « Либо присоединяйся к нам, либо умри».


С криком, состоявшим частично из отчаяния и частично из радости, Нил Пенниворт уронил свой 20-й калибр и закрыл лицо руками. Как будто этот контакт вызвал алхимическую реакцию, его руки и лицо начали меняться.


Тепло взорвались в Ломан, и он кричал беззвучно, но без радости , которая выражается Penniworth и без оргазменного крика Sholnick в. Пока он все еще держал себя в руках, он поднял дробовик и в упор выстрелил в Пейзера.


Взрыв попал в грудь, отбросив его назад к стене спальни огромными брызгами крови. Пейзер упал, визжая, задыхаясь, извиваясь по полу, как наполовину задетый жук, но он не был мертв. Возможно, его сердце и легкие не получили достаточных повреждений. Если кислород все еще поступал в его кровь и если кровь все еще перекачивалась по всему его телу, он уже ремонтировал повреждение; его неуязвимость в некоторых отношениях была даже больше, чем Сверхъестественная непроницаемость оборотня, поскольку его нельзя было легко убить даже серебряной пулей; через мгновение он встанет, сильный, как всегда.


Волна за волной жара, каждая заметно горячее, чем предыдущая, пронизывающая Ломана. Он чувствовал давление изнутри, не только в груди, но и во всех частях своего тела. У него оставалось всего несколько секунд, в течение которых его разум был бы достаточно ясным, чтобы он мог действовать, а его воля - достаточно сильной, чтобы сопротивляться. Он подбежал к Пейзеру, прижал дуло дробовика к груди извивающегося регрессивного персонажа и выстрелил в него еще одним выстрелом.


Сердце должно было быть растоптано от этого раунда. Тело спрыгнуло с пола, когда через него прошел груз. Чудовищное лицо Пейзера исказилось, затем застыло с открытыми и невидящими глазами, губы оторвались от нечеловечески больших, острых, зазубренных зубов.


Кто-то закричал позади Ломана.


Обернувшись, он увидел, что за ним идет Шольник. Он произвел третий выстрел, затем четвертый, попав Шольнику в грудь и живот.


Шеф тяжело рухнул и пополз в зал, прочь от Ломана.


Нил Пенниуорт свернулся в позе эмбриона на полу у изножья кровати. Он воспевал, но не о крови, нуждах и свободе; он повторял имя своей матери, снова и снова, как будто это был словесный талисман, защищающий его от зла, которое хотело заполучить его.


Сердце Ломена колотилось так сильно, что казалось, что звук имеет внешний источник, как будто кто-то стучал по литаврам в другой комнате дома. Он был наполовину убежден, что чувствует, как все его тело бьется вместе с пульсом, и что с каждым пульсом он менялся каким-то тонким, но ужасным образом.


Войдя позади Шольника, стоя над ним, Ломен ударил дулом дробовика по спине регрессивного, где, как он думал, будет сердце, и нажал на курок. Шольник издал пронзительный крик, когда почувствовал, как дуло касается его, но он был слишком слаб, чтобы перевернуться и схватить пистолет подальше от Ломана. Крик был навсегда прерван взрывом.


Комната запылала кровью. Этот сложный аромат был настолько сладким и захватывающим, что он заменил соблазнительное пение Пейзера, заставив Ломана регрессировать.


Он прислонился к комоду и зажмурился, пытаясь крепче удержать себя. Он цеплялся за ружьем обеими руками, прижимая его плотно, а не для ее оборонного значения, он не проводил больше раундов, а потому , что это был искусно проработаны оружие, которое должно было сказать , что это был инструмент , артефакт цивилизации, напоминание о том, что он был человеком, находившимся на вершине эволюции, и что он не должен поддаваться искушению выбросить все свои инструменты и знания в обмен на более примитивные удовольствия и удовольствия животного.


Но запах крови был сильным и таким манящим ...


Отчаянно пытаясь произвести впечатление на себя всем, что будет потеряно в этой сдаче, он подумал о Грейс, своей жене, и вспомнил, как сильно он когда-то любил ее. Но теперь он был вне любви, как и все Новые люди. Мысли о Грейс не могли его спасти. В самом деле, в его голове промелькнули образы их недавних звериных гонок, и она больше не была для него Милостью; она была просто женщиной, и воспоминания об их диком браке волновали его и приближали к водовороту регресса.


Сильное желание дегенерировать заставляло его чувствовать себя так, как если бы он был в водовороте, его засасывали вниз, и он думал, что именно так должен был чувствовать зарождающийся оборотень, когда он взглянул в ночное небо и увидел, что он поднимается наверх. горизонт, полная луна. В нем бушевал конфликт:


… кровь …


… Свобода …


-нет. Ум, знания -


… Охота…


… Убить…


-нет. Исследуй, учись -


… есть …


… бегать …


… Охота…


… Блядь …


… Убить…


-нет нет! Музыка, искусство, язык -


Его смятение росло.


Он пытался разумно сопротивляться зову сирены жестокости, но это, похоже, не помогало, поэтому он подумал о Денни, своем сыне. Он должен твердо держаться своей человечности хотя бы ради Денни. Он пытался вызвать любовь, которую он когда-то знал к своему мальчику, пытался позволить этой любви восстановиться в нем, пока он не мог кричать об этом, но был только шепот воспоминаний эмоций глубоко в темноте его разума. Его способность любить отошла от него во многом так же, как материя отступила от центра существования после Большого взрыва, создавшего вселенную; его любовь к Денни была теперь так далека и давным-давно, что она была похожа на звезду на внешнем краю вселенной, ее свет воспринимался только смутно, с небольшой силой света и отсутствием силы тепла. Но даже этот проблеск чувства был чем-то, вокруг чего можно было построить образ самого себя как человека, человека, в первую очередь и всегда человека, не чего-то, что бегало на четвереньках или волочилось костяшками пальцев по земле, а человека, мужчину. .


Его стенториальное дыхание немного замедлилось. Его сердцебиение упало с невероятно быстрого dubdubdubdubdubdubdub до сотни или ста двадцати ударов в минуту, по-прежнему быстро, как если бы он бежал, но лучше. Его голова тоже прояснилась, хотя и не полностью, потому что запах крови был неизбежным ароматом.


Он оттолкнулся от комода и поплелся к Пенниворту.


Депутат все еще был скручен в максимально тугой позе эмбриона, которую только мог достичь взрослый мужчина. Следы зверя были на его руках и лице, но он был гораздо более человечным, чем нет. Воспевание имени матери, казалось, сработало почти так же хорошо, как тонкая нить любви, сработавшая для Ломана.


Отпустив дробовик сжатой рукой, Ломен потянулся к Пенниворту и взял его за руку. «Давай, давай убираемся отсюда, мальчик, давай уйдем от этого запаха».


Пенниворт все понял и с трудом поднялся на ноги. Он прислонился к Ломану и позволил вывести себя из комнаты, подальше от двух мертвых регрессивных, по коридору в гостиную.


Здесь запах мочи полностью заглушил следы запаха крови, которые могли уносить потоки воздуха из спальни. Так было лучше. Это был вовсе не неприятный запах, как казалось раньше, а кисловатый и очищающий.


Ломан усадил Пенниворта в кресло - единственный предмет мягкой обивки в комнате, который не разорвали на части.


«Ты будешь в порядке?»


Пенниворт взглянул на него, заколебался, затем кивнул. Все признаки зверя исчезли с его рук и лица, хотя его плоть была странно бугристой, все еще находящейся в процессе перехода. Его лицо, казалось, было опухшим из-за ульев, выводящих из строя, больших круглых шишек от лба до подбородка и от уха до уха, а также были длинные диагональные рубцы, которые ярко краснели на его бледной коже. Однако, даже когда Ломен наблюдал, эти явления исчезли, и Нил Пенниворт в полной мере заявил о своей человечности. По крайней мере, для его физической человечности.


"Вы уверены?" - спросил Ломан.


"Да."


«Оставайся здесь».


"Да."


Ломан прошел в холл и открыл входную дверь. Заместитель, стоявший на страже снаружи, был настолько напряжен из-за всей стрельбы и криков в доме, что чуть не выстрелил в своего начальника, прежде чем понял, кто это был.


"Какого черта?" - сказал депутат.


«Подключите компьютерную связь с Шаддаком», - сказал Ломан. «Он должен выйти сюда сейчас. Сейчас. Я должен его увидеть сейчас ».


55


Сэм задернул тяжелые синие шторы, а Гарри включил прикроватную лампу. Несмотря на то, что он был мягким, слишком тусклым, чтобы отогнать больше половины теней, свет, тем не менее, задел глаза Тессы, которые уже были уставшими и налитыми кровью.


Впервые она действительно увидела комнату. Меблировка была скромной: табурет; высокий стол у табурета; телескоп; длинный современный восточный комод, покрытый черным лаком; пара подходящих тумбочек; небольшой холодильник в углу; и регулируемая кровать больничного типа, размера «queen-size», без покрытия, но с большим количеством подушек и ярких простыней с вкраплениями, полосами и пятнами красного, оранжевого, пурпурного, зеленого, желтого, синего и черного цветов, как у великана. холст, написанный сумасшедшим и дальтоником абстрактным художником.


Гарри увидел реакцию Сэма и Сэма на простыни и сказал: « Ну , это история, но сначала вы должны знать предысторию. Моя домработница, миссис Хансбок, приходит раз в неделю и делает большую часть моих покупок за меня. Но я каждый день отправляю лося на побегушках, хотя бы для того, чтобы забрать газету. Он носит этот комплект… ну, вроде седельных сумок, привязанных к нему, по одной с каждой стороны. Я кладу записку и немного денег в сумки, и он идет в местный круглосуточный магазин - это единственное место, куда он пойдет, когда носит сумки, если только я не с ним. Клерк в маленьком продуктовом магазине, Джимми Рамис, очень хорошо меня знает. Джимми читает записку, кладет литр молока или шоколадные батончики или все, что я хочу, в седельные сумки, кладет туда сдачу, и Муз приносит все это мне. Он хороший, надежный служебный пес, лучший. Они очень хорошо их тренируют в компании Canine Companions for Independence. Лось никогда не гонится за кошкой с моей газетой и свежим молоком в его рюкзаке ».


Собака приподняла голову с колен Тессы, задыхалась и ухмыльнулась, словно принимая похвалу.


«Однажды он пришел домой с несколькими вещами, за которыми я его послал, а также у него был набор этих простыней и наволочек. Я звоню Джимми Рамису, вижу, и спрашиваю его, в чем идея, и Джимми говорит, что не знает, о чем я говорю, говорит, что никогда не видел таких листов. Теперь отец Джимми владеет круглосуточным магазином, а также он владеет аутлетом Surplus Outlet на дороге графства. Он получает всевозможные товары, снятые с производства, и прочее, которые продавались не так хорошо, как ожидали производители, иногда поднимает их по десять центов за доллар, и я полагаю, что эти листы были чем-то, что у него были проблемы с разгрузкой даже в Surplus Outlet. Джимми, несомненно, увидел их, подумал, что они довольно глупые, и решил немного повеселиться со мной. Но по телефону Джимми говорит: «Гарри, если бы я знал что-нибудь о простынях, я бы сказал тебе, но я не знаю. И я говорю: «Вы пытаетесь убедить меня, что Мус пошел и купил их все самостоятельно, на свои деньги». И Джимми говорит: «Ну, нет, я думаю, он где-то их украл», и я говорю: И как ему удалось так аккуратно запихнуть их в свой рюкзак? »- и Джимми отвечает:« Я не знаю, Гарри, но это чертовски умная собака - хотя, похоже, у него нет хороший вкус."


Тесса видела, как Гарри смаковал эту историю, а также видела, почему он был так доволен ею. Во-первых, собака была ребенком, братом и другом, все в одном лице, и Гарри гордился тем, что люди считали Лося умным человеком. Что еще важнее, небольшая шутка Джимми сделала Гарри частью его сообщества, не только инвалидом, не увязавшимся с домом, но и участником жизни своего города. В его одиноких днях таких инцидентов было слишком мало.


«И ты это умная собака,» сказал Тесса Муз.


Гарри сказал: «В любом случае, я решил, чтобы миссис Хансбок в следующий раз положила их на кровать, в шутку, но потом они мне вроде как понравились».


Задернув шторы на втором окне, Сэм вернулся к табурету, сел, повернулся к Гарри и сказал: «Это самые громкие простыни, которые я когда-либо видел. Разве они не мешают тебе спать по ночам? »


Гарри улыбнулся. «Ничто не может помешать мне уснуть. Я сплю как младенец. Людей не дает уснуть беспокойство о будущем, о том, что с ними может случиться. Но худшее со мной уже случилось. Или они лежат без сна, думая о прошлом, о том, что могло бы быть, но я не делаю этого, потому что просто не смею ». Его улыбка исчезла, когда он заговорил. "Ну что теперь? Что мы делаем дальше?"


Осторожно сняв голову Муз с колен, встала и отряхнула несколько собачьих волос со своих джинсов, Тесса сказала: «Ну, телефоны не работают, поэтому Сэм не может позвонить в Бюро, и если мы выйдем из города, мы рискуем. встреча с патрулями Уоткинса или этими Бугименами. Если вы не знаете энтузиаста радиолюбителей, который позволил бы нам использовать его устройство для передачи сообщений, то, насколько я могу судить, нам нужно уехать ».


- Помните, препятствия на пути, - сказал Гарри.


Она сказала: «Ну, я полагаю, нам придется выехать на грузовике, на чем-то большом и подлом, протаранить прямо через проклятый блокпост, добраться до шоссе, а затем покинуть их юрисдикцию. Даже если нас будут преследовать окружные полицейские, это нормально, потому что Сэм может заставить их позвонить в Бюро, проверить его назначение, и тогда они будут на нашей стороне ».


«Кто вообще здесь федеральный агент?» - спросил Сэм.


Тесса почувствовала, что краснеет. "Прости. Понимаете, режиссер-документалист почти всегда сам себе продюсер, а иногда и продюсер, и режиссер, и писатель. Это означает, что если художественная часть будет работать, бизнес-часть должна работать в первую очередь, поэтому я привык много планировать, логистику. Не хотел наступать тебе на цыпочки.


«Наступай на них в любое время».


Сэм улыбнулся, и он ей нравился, когда он улыбался. Она поняла, что он ее даже немного привлекает. Он не был ни красив, ни уродлив, и не то, что большинство людей имели в виду под словом «простой». Он был довольно… невзрачным, но симпатичным. Она почувствовала в нем тьму, что-то более глубокое, чем его текущие опасения по поводу событий в Мунлайт-Коув - может быть, печаль от какой-то утраты, может быть, давно подавляемый гнев, связанный с какой-то несправедливостью, которую он перенес, может быть, общий пессимизм, возникший из-за слишком большого контакта в его работе с худшими элементами общества. Но когда он улыбнулся, он изменился.


«Ты действительно собираешься врезаться в грузовик?» - спросил Гарри.


«Может быть, в крайнем случае», - сказал Сэм. «Но нам нужно найти достаточно большую установку, а затем украсть ее, а это уже операция. Кроме того, на блокпосту у них могут быть орудия для массовых беспорядков, заряженные патронами из магнума, может быть, автоматическое оружие. Я бы не хотел запускать такую зенитную артиллерию даже на грузовике Mack. Ты можешь въехать в ад на танке, но дьявол все равно схватит тебя, так что лучше вообще туда не ехать ».


«Так где же мы идем?» - спросила Тесса.


«Чтобы спать, - сказал Сэм. «Есть выход из этого, способ добраться до Бюро. Я могу как бы видеть это краем глаза, но когда я пытаюсь смотреть прямо на это, он уходит, и это потому, что я устал. Мне нужно пару часов в мешке, чтобы освежиться и подумать ».


Тесса тоже была измотана, хотя после того, что случилось в Коув Лодж, она была несколько удивлена тем, что она не только могла спать, но и хотела спать. Когда она стояла в своем номере мотеля, слушая крики умирающих и дикие вопли убийц, она не думала, что когда-нибудь снова уснет.


56


Шаддак прибыл к Пейзеру без пяти минут до четырех утра. Он водил свой угольно-серый фургон с сильно затемненными стеклами, а не свой «Мерседес», потому что компьютерный терминал был установлен на консоли фургона, между сиденьями, где производитель изначально намеревался установить встроенный кулер. Какой бы насыщенной ни была ночь, казалось хорошей идеей оставаться в пределах досягаемости линии передачи данных, которая, как паук, плетет шелковую паутину, опутывающую всю Лунную бухту. Он припарковался на широкой обочине двухполосной сельской асфальтированной дороги прямо перед домом.


Когда Шаддак шел через двор к крыльцу, далекий грохот прокатился по горизонту Тихого океана. Сильный ветер, разносивший туман на восток, принес шторм с запада. В течение последних двух часов бурлящие облака покрыли небеса, закрыв обнаженные звезды, которые ненадолго вспыхнули между прохождением тумана и приходом гроз. Теперь ночь была очень темной и глубокой. Он дрожал в своем кашемировом пальто, под которым все еще был одет спортивный костюм.


На подъездной дорожке сидела пара депутатов в черно-белых тонах. Они смотрели на него с бледными лицами из-за запыленных окон машин, и ему нравилось думать, что они смотрят на него со страхом и благоговением, потому что в каком-то смысле он был их создателем.


Ломан Уоткинс ждал его в гостиной. Место было разрушено. Нил Пенниворт сидел на единственном неповрежденном предмете мебели; он выглядел сильно потрясенным и не мог встретиться взглядом с Шаддаком. Уоткинс расхаживал. На его униформе было несколько брызг крови, но он выглядел невредимым; если он и получил травмы, то они были незначительными и уже зажили. Скорее всего, кровь принадлежала кому-то другому.


"Что здесь случилось?" - спросил Шаддак.


Не обращая внимания на вопрос, Уоткинс сказал своему офицеру: «Иди к машине, Нил. Держись поближе к другим мужчинам ».


«Да, сэр», - сказал Пенниворт. Он свернулся в кресле, наклонился вперед и смотрел на свои туфли.


«С тобой все будет в порядке, Нил».


"Я так думаю."


«Это не было вопросом. Это было заявление, что с тобой все будет в порядке. У тебя достаточно сил, чтобы сопротивляться. Вы это уже доказали ».


Пенниворт кивнул, встал и направился к двери.


Шаддак сказал: «Что все это значит?»


Повернувшись в коридор в другом конце комнаты, Уоткинс сказал: «Пойдем со мной». Его голос был холодным и жестким, как лед, наполненным страхом и гневом, но заметно лишенным неохотного уважения, с которым он обращался к Шаддаку с тех пор, как он обратился в свою веру в августе.


Недовольный такой переменой в Уоткинсе, встревоженный Шаддак нахмурился и последовал за ним обратно по коридору.


Полицейский остановился у закрытой двери и повернулся к Шаддаку. «Вы сказали мне, что то, что вы сделали с нами, повысило нашу биологическую эффективность, введя нам эти… эти биочипы».


- На самом деле, неправильное название. Это вовсе не чипы, а невероятно маленькие микросферы ».


Несмотря на регресс и несколько других проблем, которые возникли с проектом «Лунный ястреб», гордость Шаддака не уменьшилась. Глюки можно было исправить. Ошибки могли быть устранены из системы. Он все еще был гением своего времени; он не только чувствовал, что это правда, но и знал это так же хорошо, как знал, в каком направлении искать восходящее солнце каждое утро.


Гений …


Обычный кремниевый микрочип, который сделал возможной компьютерную революцию, был размером с ноготь и содержал миллион схем, выгравированных на нем с помощью фотолитографии. Самая маленькая цепь на чипе была в одну сотую ширины человеческого волоса. Прорыв в рентгеновской литографии с использованием гигантских ускорителей частиц, называемых синхротронами, в конечном итоге позволил запечатлеть на чипе один миллиард схем с характеристиками, составляющими всего одну тысячную ширины человеческого волоса. Уменьшение размеров было основным способом увеличения скорости работы компьютера, улучшения как функций, так и возможностей.


Микросферы, разработанные «Новой волной», были размером в одну четырехтысячную микрочипа. На каждой было отпечатано четверть миллиона схем. Это было достигнуто за счет применения принципиально новой формы рентгеновской литографии , который позволил травить схем на удивительно малых поверхностей и без необходимости держать эти поверхности намертво.


Превращение старых людей в новых началось с инъекции сотен тысяч этих микросфер в растворе в кровоток. Они были биологически интерактивными по своей функции, но сам материал был биологически инертным, поэтому иммунная система не срабатывала. Были разные виды микросфер. Некоторые были сердечными, то есть они двигались по венам к сердцу и поселялись там, прикрепляясь к стенкам кровеносных сосудов, обслуживающих сердечную мышцу. Некоторые сферы были тропическими для печени, легкими, почками, кишечными, мозговыми и т. Д. Они располагались в кластерах на этих участках и были спроектированы таким образом, что при касании их цепи связывались.


Эти кластеры, разбросанные по всему телу, в конечном итоге предоставили около пятидесяти миллиардов используемых схем, которые имели потенциал для обработки данных, что значительно больше, чем в крупнейших суперкомпьютерах 1980-х годов. В некотором смысле, суперкомпьютер был помещен в человеческое тело путем инъекции.


Мунлайт-Коув и окрестности постоянно залиты микроволновыми излучениями от тарелок на крыше главного здания «Новой волны». Часть этих передач связана с компьютерной системой полиции, а другая часть может быть использована для включения микросфер внутри каждого из Новых Людей.


Небольшое количество сфер было из другого материала и служило преобразователями и распределителями энергии. Когда один из Старых Людей получил свою третью инъекцию микросфер, энергетические сферы сразу же воспользовались этими микроволновыми передачами, преобразовав их в электрический ток и распространив его по сети. Величина тока, необходимого для работы системы, была чрезвычайно мала.


Другими специализированными сферами в каждом кластере были блоки памяти. Некоторые из них несли программу, которая будет управлять системой; эта программа была загружена в тот момент, когда в сеть поступило питание.


Уоткинсу Шаддак сказал: «Давным-давно я убедился, что основная проблема человеческого животного - это его чрезвычайно эмоциональная природа. Я освободил тебя от этого бремени. Поступая так, я сделал вас здоровее не только психически, но и физически ».


"Как? Я так мало знаю о том, как происходит Изменение ».


- Теперь ты кибернетический организм, то есть наполовину человек, наполовину машина, но тебе не нужно это понимать, Ломан. Вы пользуетесь телефоном, но не знаете, как построить телефонную систему с нуля. Вы не знаете, как работает компьютер, но можете им пользоваться. И вы не должны знать , как компьютер в вас работает для того , чтобы использовать его, либо «.


Глаза Уоткинса были затуманены страхом. «Я использую это… или он меня использует?»


«Конечно, он тебя не использует».


"Конечно …"


Шаддаку стало интересно, что же произошло здесь сегодня вечером, что привело Уоткинса в такое состояние крайнего беспокойства. Ему как никогда любопытно было увидеть, что было в спальне, на пороге которой они остановились. Но он остро осознавал, что Уоткинс находится в опасно возбужденном состоянии и что необходимо, если это расстраивает, найти время, чтобы успокоить его страхи.


«Ломан, сгруппированные микросферы внутри тебя не составляют разум. Система никоим образом не по-настоящему умна. Это слуга, ваш слуга. Это освобождает вас от токсичных эмоций ».


Сильные эмоции - ненависть, любовь, зависть, ревность, весь длинный список человеческих чувств - регулярно дестабилизируют биологические функции тела. Медицинские исследователи доказали, что разные эмоции стимулируют выработку различных химических веществ в мозгу, и что эти химические вещества, в свою очередь, побуждают различные органы и ткани тела либо увеличивать, либо уменьшать, либо изменять свою функцию менее чем продуктивным образом. Шаддак был убежден, что человек, телом которого управляют его эмоции, не может быть полностью здоровым человеком и никогда не может полностью мыслить.


Компьютер микросфер в каждом из Новых людей контролировал каждый орган в теле. Когда он обнаружил производство различных аминокислотных соединений и других химических веществ, которые вырабатывались в ответ на сильные эмоции, он использовал электрические стимулы, чтобы подавить мозг и другие органы, перекрывая поток, тем самым устраняя физические последствия эмоции, если не сама эмоция. В то же время компьютер с микросферами стимулировал обильное производство других соединений, подавляющих те же эмоции, тем самым устраняя не только причину, но и следствие.


«Я освободил тебя от всех эмоций, кроме страха, - сказал Шаддак, - что необходимо для самосохранения. Теперь, когда химический состав вашего тела больше не подвергается резким колебаниям, вы будете думать более ясно ».


«Насколько я заметил, я не стал внезапно гением».


«Что ж, возможно, вы еще не заметили большей остроты ума, но со временем заметите».


"Когда?"


«Когда ваше тело полностью очищено от остатков жизненного эмоционального загрязнения. Между тем, ваш внутренний компьютер, - он слегка постучал по груди Уоткинса, - также запрограммирован на использование сложных электрических стимулов, побуждающих организм вырабатывать совершенно новые аминокислотные соединения, которые очищают ваши кровеносные сосуды от налета и сгустков, убивают раковые клетки в тот момент, когда они появляются, и выполняют вдвое больше других дел, сохраняя вас намного здоровее, чем обычные мужчины, без сомнения, значительно продлевая вашу жизнь ».


Шаддак ожидал, что у Новых Людей процесс заживления ускорится, но он был удивлен почти чудесной скоростью, с которой зажили их раны. Он все еще не мог полностью понять, как новая ткань могла образоваться так быстро, и его текущая работа над Лунным Ястребом была сосредоточена на поиске объяснения этого эффекта. Исцеление не было бесплатным, так как обмен веществ был фантастически ускорен; Накопленный жир сжигался невероятно, чтобы закрыть рану за секунды или минуты, в результате чего исцеленный человек стал легче, пропитанным потом и очень голодным.


Уоткинс нахмурился и вытер дрожащей рукой вспотевшее лицо. «Возможно, я вижу, что исцеление ускорится, но что дает нам возможность так полностью изменить себя, вернуться к другой форме? Конечно, даже ведра с этими биологическими химикатами не могут разрушить наши тела и восстановить их всего за пару минут. Как это может быть?"


На мгновение Шаддак встретился взглядом с собеседником, затем отвернулся, закашлялся и сказал: «Послушайте, я могу вам все это объяснить позже. Прямо сейчас я хочу увидеть Пейзера. Надеюсь, тебе удалось удержать его, не причинив большого вреда.


Когда Шаддак потянулся к двери, чтобы толкнуть ее, Уоткинс схватил его за запястье, удерживая его руку. Шаддак был потрясен. Он не позволял трогать себя.


«Убери от меня руку».


«Как может тело так внезапно измениться?»


«Я же сказал, мы обсудим это позже».


"В настоящее время." Решимость Уоткинса была настолько сильной, что оставила глубокие морщинки на его лице. "В настоящее время. Я так напуган, что не могу нормально думать. Я не могу действовать на таком уровне страха, Шаддак. Посмотри на меня. Я трясусь. Я чувствую, что вот-вот разорвусь на части. Миллион штук. Вы не знаете, что здесь произошло сегодня вечером, иначе вы бы чувствовали то же самое. Я должен знать, как наши тела могут так внезапно измениться? »


Шаддак заколебался. «Я работаю над этим».


Удивленный, Уоткинс отпустил запястье и сказал: «Ты ... ты хочешь сказать, что не знаешь?»


«Это неожиданный эффект. Я начинаю понимать это, - что было ложью, - но у меня есть еще много работы ». Сначала он должен был понять феноменальные целительные силы Новых Людей, которые, без сомнения, были аспектом того же процесса, который позволил им полностью преобразоваться в нечеловеческие формы.


«Вы подвергали нас этому, не зная, что все это может с нами сделать?»


«Я знал, что это будет благо, отличный подарок, - нетерпеливо сказал Шаддак, - ни один ученый никогда не сможет предсказать все побочные эффекты. Он должен действовать с уверенностью, что любые побочные эффекты не перевешивают пользы ».


«Но они же перевешивают выгоды,» сказал Уоткинс, как можно ближе к гневу , как новый человек мог бы получить. «Боже мой, как ты мог сделать это с нами?»


«Я сделал это для тебя».


Уоткинс уставился на него, затем толкнул дверь спальни и сказал: «Посмотри».


Шаддак вошел в комнату, где ковер был влажным, а некоторые стены залиты кровью. Он поморщился от вони. Он нашел все биологические запахи необычно отталкивающими, возможно, потому, что они напоминали о том, что люди гораздо менее эффективны и чисты, чем машины. Остановившись у первого трупа, лежавшего лицом вниз возле двери, и изучив его, он посмотрел через комнату на второе тело. "Двое из них? Два регресса, и вы убили обоих ? Два шанса изучить психологию этих дегенератов, а вы упустили обе возможности? »


Уоткинса не смутила критика. «Здесь сложилась ситуация не на жизнь, а на смерть. Иначе и не обойтись ».


Он казался рассерженным до степени, несовместимой с личностью Нового Человека, хотя, возможно, эмоция, поддерживающая его ледяное поведение, была не столько яростью, сколько страхом. Страх был приемлемым.


«Когда мы приехали сюда, Пейзер впал в регресс», - продолжил Уоткинс. «Мы обыскали дом, встретили его в этой комнате».


Когда Уоткинс подробно описал это противостояние, Шаддака охватило опасение, которое он старался не раскрывать и в котором он даже не хотел признаваться. Когда он заговорил, он позволил только гневу коснуться своего голоса, а не страху: «Вы говорите мне, что ваши люди, и Шольник, и Пенниворт, являются регрессивными, что даже вы регрессивны?»


«Шольник был регрессивным, да. В моей книге Пенниворта нет - во всяком случае, пока нет, - потому что он успешно сопротивлялся побуждению. Так же, как я сопротивлялся этому ». Уоткинс смело поддерживал зрительный контакт, ни разу не отводя взгляда, что еще больше обеспокоило Шаддака. «То, что я говорю вам, - это то же самое, что я сказал вам так много слов несколько часов назад у вас дома. Каждый из нас, каждый проклятый из нас потенциально является регрессивным. Это не редкая болезнь среди Новых Людей. Это в каждом из нас. Вы не создали новых и лучших людей не больше, чем политика Гитлера в области генетического разведения могла создать расу господ. Ты не Бог; вы доктор Моро.


«Ты не будешь говорить со мной так, - сказал Шаддак, гадая, кто был этот Моро. Имя было смутно знакомым, но он не мог определить его. «Когда вы разговариваете со мной, я предлагаю вам вспомнить, кто я».


Уоткинс понизил голос, возможно, вновь осознав, что Шаддак может погасить Новых Людей почти так же легко, как задушить свечу. Но он продолжал говорить решительно и без особого уважения. «Вы до сих пор не отреагировали на самые худшие из этих новостей».


"И что это?"


«Разве ты меня не слышал? Я сказал, что Пейзер застрял . Он не мог переделать себя ».


«Я очень сомневаюсь, что он оказался в ловушке измененного состояния. Новые люди имеют полный контроль над своим телом, больший контроль, чем я когда-либо ожидал. Если он не мог вернуться в человеческую форму, это было строго психологическим препятствием. Он действительно не хотел возвращаться ».


Некоторое время Уоткинс смотрел на него, затем покачал головой и сказал: «Ты действительно не такой тупой, не так ли? Это то же самое . Черт, неважно, что-то пошло не так с сетью микросфер внутри него или это было чисто психологическим. В любом случае эффект был тот же, результат был тот же. Он был застрял, пойман, заперт в этой вырожденной форме ».


«Ты не будешь говорить со мной так», - твердо повторил Шаддак, словно повторение команды работало бы так же, как при дрессировке собаки.


Несмотря на все свое физиологическое превосходство и потенциал к интеллектуальному превосходству, Новые люди все еще оставались пугающими людьми , и в той степени, в которой они были людьми, они были гораздо менее эффективными машинами. На компьютере вам нужно было запрограммировать команду только один раз. Компьютер сохранил его и всегда действовал в соответствии с ним. Шаддак задавался вопросом, сможет ли он когда-нибудь усовершенствовать Новых Людей до такой степени, что будущие поколения будут функционировать так же гладко и надежно, как средний IBM PC.


Влажный от пота, бледный, со странными и тревожными глазами Уоткинс был устрашающей фигурой. Когда полицейский сделал два шага, чтобы сократить расстояние между ними, Шаддак испугался и хотел отступить, но он продолжал стоять на своем и продолжал смотреть в глаза Уоткинсу так, как он демонстративно встретил бы глаза опасной немецкой овчарки, если бы его загнали в угол. одним.


«Посмотрите на Шольника», - сказал Уоткинс, указывая на труп у их ног. Он носком своей обуви перевернул мертвого человека.


Причудливая мутация Шольника, даже пронизанная дробовиками и пропитанная кровью, была безошибочной. Его незрячие глаза были, пожалуй, самым страшным в нем - желтые с черными радужками, не круглые радужки человеческого глаза, а вытянутые овалы, как в глазах змеи.


Снаружи в ночи прокатился гром, более громкий раскат, чем тот, который слышал Шаддак, когда переходил лужайку перед домом Пейзера.


Уоткинс сказал: «Как вы мне объяснили - эти дегенераты подвергаются умышленной передаче».


"Верно."


«Вы сказали, что вся история эволюции человека передается в наших генах, что в нас до сих пор есть следы того, чем когда-то был вид, и что регрессивные механизмы каким-то образом используют этот генетический материал и превращаются в существ где-то еще дальше по эволюционной лестнице. ”


"Что вы хотите сказать?"


«Это объяснение имело какой-то безумный смысл, когда мы поймали Кумбса в театре и хорошо его рассмотрели еще в сентябре. Он был скорее обезьяной, чем человеком, чем-то средним ».


«В этом нет безумного смысла; это имеет смысл ».


«Но, Господи, посмотри на Шольника. Посмотри на него! Когда я застрелил его, он наполовину превратился в какое-то проклятое существо, наполовину человек, наполовину… черт, не знаю, наполовину ящерица или змея. Вы говорите мне, что мы произошли от рептилий, что мы несем гены ящерицы десять миллионов лет назад? »


Шаддак сунул обе руки в карманы пальто, чтобы они не выдавали его опасения нервным жестом или дрожали. «Первая жизнь на Земле была в море, затем что-то поползло на сушу - рыба с рудиментарными ногами - и рыба превратилась в ранних рептилий, и по мере того как млекопитающие отделились. Если мы не будем содержать настоящих фрагментов генетического материала этих очень ранних рептилий - а я думаю, что да, - то, по крайней мере, у нас есть расовая память об этой стадии эволюции, закодированная в нас каким-то другим образом, которого мы на самом деле не понимаем. ”


«Ты меня обманываешь, Шаддак».


«И ты меня раздражаешь ».


«Мне наплевать. Пойдем сюда, пойдем со мной, посмотрим на Пейзера поближе. Он был вашим другом давным-давно, не так ли? Посмотри внимательно, кем он был, когда умер ».


Пейзер лежал на спине, обнаженный, правая нога была прямо перед ним, левая нога согнута под ним под углом, одна рука была выставлена на бок, а другая лежала на груди, разбитой парой выстрелов из дробовика. . Тело и лицо - с нечеловеческой мордой и зубами, но смутно узнаваемым как Майк Пейзер - были шокирующе ужасным уродом, собачником, оборотнем, чем-то, что можно было увидеть либо в карнавальном шоу, либо в старом фильме ужасов. Кожа была грубой. Пятнистая шерсть была жесткой. Руки выглядели мощными, когти острыми.


Поскольку его очарование превзошло его отвращение и страх, Шаддак натянул пальто, чтобы край его не касался окровавленного трупа, и наклонился рядом с телом Пейзера, чтобы рассмотреть его поближе.


Уоткинс присел по другую сторону трупа.


Пока по ночному небу прокатилась новая волна грома, мертвец уставился в потолок спальни глазами, которые были слишком человеческими для остального его искаженного лица.


«Ты собираешься сказать мне, что где-то в процессе эволюции мы произошли от собак, волков?» - спросил Уоткинс.


Шаддак не ответил.


Уоткинс настаивал на этом. «Ты собираешься сказать мне, что в нас есть собачьи гены, которые мы можем использовать, когда хотим трансформироваться? Должен ли я верить, что Бог взял ребро у какой-то доисторической Лесси и создал из него человека, прежде чем взял мужское ребро, чтобы сделать женщину? »


Любопытно, что Шаддак коснулся одной из рук Майка Пейзера, которая была предназначена для убийства так же верно, как и солдатский штык. Это было похоже на плоть, только круче, чем у живого человека.


«Это невозможно объяснить биологически», - сказал Уоткинс, глядя на Шаддака через труп. «Эту форму волка Пейзер не мог извлечь из расовой памяти, хранящейся в его генах. Так как он мог так измениться? Здесь работают не только ваши биочипы. Это что-то еще… что-то более странное ».


Шаддак кивнул. "Да." Ему пришло в голову объяснение, и оно его взволновало. «Что-то гораздо более странное… но, возможно, я это понимаю».


"Ну, скажите мне. Я бы хотел это понять. Будь я проклят, если бы не стал. Я очень хочу это понять. Прежде, чем это случится со мной ».


«Есть теория, согласно которой форма является функцией сознания».


"Хм?"


«Он утверждает, что мы такие, какими мы себя представляем. Я не говорю здесь о поп-психологии, о том, что вы можете быть тем, кем хотите быть, если только будете любить себя, ничего подобного. Я имею в виду, что физически у нас может быть потенциал быть тем, кем мы себя представляем, чтобы преодолеть морфический застой, продиктованный нашим генетическим наследием ».


- Губернатор, - нетерпеливо сказал Уоткинс.


Шаддак встал. Он снова засунул руки в карманы. «Позвольте мне сказать так. Теория гласит, что сознание - величайшая сила во вселенной, что оно может подчинять физический мир своему желанию».


«Разум важнее материи».


"Правильно."


«Как экстрасенс из ток-шоу, сгибающий ложку или останавливающий часы», - сказал Уоткинс.


«Я подозреваю, что эти люди обычно фальшивки. Но, да, возможно, эта сила действительно в нас. Мы просто не знаем, как его использовать, потому что миллионы лет мы позволяли физическому миру доминировать над нами. По привычке, из-за застоя и из-за предпочтения порядка хаосу мы остаемся во власти физического мира. Но то, о чем мы здесь говорим, - сказал он, указывая на Шольника и Пейзера, - намного сложнее и увлекательнее, чем умение сгибать ложку. Пейзер почувствовал побуждение регрессировать по причинам, которых я не понимаю, возможно, из-за явного волнения ...


«Для острых ощущений». Голос Уоткинса понизился, стал тихим, почти приглушенным и был наполнен таким сильным страхом и душевной болью, что от этого Шеддака поежился еще больше. «Сила животных захватывающая. Животное нужно. Вы чувствуете животный голод, животную похоть, кровожадность - и вас тянет к этому, потому что это кажется таким… таким простым и сильным, таким естественным. Это свобода ».


"Свобода?"


«Свобода от ответственности, от беспокойства, от давления цивилизованного мира, от необходимости слишком много думать . Соблазн регресса чрезвычайно силен, потому что вы чувствуете, что тогда жизнь станет намного проще и увлекательнее », - сказал Уоткинс, очевидно говоря о том, что он чувствовал, когда его тянуло к измененному состоянию. «Когда ты становишься зверем, жизнь - это сплошные ощущения, просто боль и удовольствие, без необходимости что-либо интеллектуализировать. Во всяком случае, это его часть ».


Шаддак молчал, обеспокоенный страстью, с которой Уоткинс - обычно не слишком выразительный человек - говорил о своем желании регрессировать.


Еще один взрыв сотряс небо, более мощный, чем когда-либо. Первый сильный раскат грома раздался в окнах спальни.


Шаддак сказал: «В любом случае, важно то, что когда Пейсер почувствовал это желание стать зверем, охотником, он не отступил по генетической линии человека. Очевидно, по его мнению, волк - величайший из всех охотников, самая желанная форма для хищного зверя, поэтому он захотел стать подобным волку ».


«Вот так, - скептически сказал Уоткинс.


«Да, вот так. Разум важнее материи. Метаморфоза - это в основном умственный процесс. О, конечно, есть физические изменения. Но мы могли бы говорить не о полном изменении материи ... только о биологических структурах. Основные нуклеотиды остаются прежними, но последовательность, в которой они считываются, резко меняется. Структурные гены трансформируются в гены-операторы силой воли… »


Голос Шаддака затих, его волнение возросло до уровня страха и заставило его затаить дыхание. Он сделал гораздо больше, чем ожидал, с проектом «Лунный ястреб». Ошеломляющее достижение было источником как его внезапной радости, так и нарастающего страха: радости, потому что он дал людям способность контролировать свою физическую форму и, в конечном итоге, возможно, все материи, просто посредством упражнения воли; страх, потому что он не был уверен, что Новые Люди смогут научиться контролировать и правильно использовать свою силу… или что он может продолжать контролировать их.


«Дар, который я вам преподнес, - физиология с помощью компьютера и освобождение от эмоций - высвобождает власть разума над материей. Это позволяет сознанию диктовать форму ».


Уоткинс покачал головой, явно потрясенный тем, что предлагал Шаддак. «Может быть, Пейзер захотел стать тем, чем он стал. Может быть, Шольник тоже этого хотел. Но будь я проклят, если бы это сделал. Когда меня охватило желание измениться, я боролась с ним, как бывший наркоман, изгоняющий тягу к героину. Я этого не хотел. это нахлынуло на меня ... как сила полной луны обрушивается на оборотня ».


«Нет, - сказал Шаддак. - Подсознательно ты действительно хотел измениться, Ломан, и, несомненно, частично хотел этого даже на сознательном уровне. Вы, должно быть, хотели этого до некоторой степени, потому что так убедительно говорили о том, насколько привлекательной была регрессия. Вы сопротивлялись использованию своей силы разума над телом только потому, что находили метаморфозы чуть более пугающими, чем привлекательными. Если вы потеряете часть своего страха перед этим ... ... или если измененное состояние станет немного более привлекательным ... ... ну, тогда ваш психологический баланс изменится, и вы переделаете себя. Но это не будет какой-то внешней силой. Это будет твой собственный разум ».


«Тогда почему Пейзер не мог вернуться?»


«Как я сказал, и как вы предположили, он не хотел».


«Он был в ловушке».


«Только по собственному желанию».


Уоткинс посмотрел на гротескный труп регрессивного человека. «Что ты с нами сделал, Шаддак?»


«Разве вы не поняли, что я сказал?»


«Что ты с нами сделал?»


«Это отличный подарок!»


«Не иметь эмоций, кроме страха?»


«Это то, что освобождает ваш разум и дает вам возможность контролировать саму свою форму», - взволнованно сказал Шаддак. «Я не понимаю, почему все регрессисты выбрали нечеловеческое состояние. Несомненно, у вас внутри есть сила претерпеть эволюцию, а не деволюцию, подняться от простого человечества к чему-то более высокому, более чистому, более чистому. Возможно, у вас даже есть сила стать существом с чистым сознанием, интеллектом без какой-либо физической формы. Почему все эти Новые люди предпочли регрессировать? »


Уоткинс поднял голову, и его глаза выглядели полумертвыми, как будто они поглотили смерть от одного вида трупа. «Какая польза от обладания силой бога, если вы не можете испытывать простых человеческих удовольствий?»


«Но вы можете делать и испытывать все, что захотите», - раздраженно сказал Шаддак.


"Не люблю."


"Что?"


«Не любовь, ненависть, радость или какие-либо эмоции, а страх».


«Но они тебе не нужны . Их отсутствие освободило тебя ».


«Ты не тупица, - сказал Уоткинс, - так что, я думаю, ты не понимаешь, потому что психологически ... искривлен, извращен».


"Вы не должны говорить со мной как ..."


«Я пытаюсь объяснить вам, почему все они предпочитают нечеловеческую форму сверхчеловеческой форме. Это потому, что для мыслящего существа с высоким интеллектом не может быть удовольствия отдельно от эмоций. Если вы отрицаете эмоции мужчин, вы отказываетесь им в удовольствии, поэтому они ищут измененное состояние, в котором сложные эмоции и удовольствие не связаны, - жизнь бездумного зверя ».


"Бред какой то. Ты-"


Уоткинс снова резко перебил его. «Послушайте меня, ради бога! Если я помню, даже Моро слушал своих созданий.


Его лицо теперь покраснело, а не бледно. Его глаза больше не выглядели полумертвыми; к ним вернулась некоторая дикость. Он был всего в нескольких шагах от Шаддака и, казалось, навис над ним, хотя из них двоих он был ниже ростом. Он выглядел напуганным, очень напуганным - и опасным.


Он сказал: «Считайте секс основным человеческим удовольствием. Чтобы секс приносил полное удовлетворение, он должен сопровождаться любовью или, по крайней мере, некоторой привязанностью. Для психологически поврежденного мужчины секс все равно может быть хорошим, если он связан с ненавистью или гордостью доминирования; даже отрицательные эмоции могут доставить удовольствие искривленному мужчине. Но сделано без каких-либо эмоций , - это бессмысленно, глупо, это всего лишь импульс размножения животного, всего лишь ритмическая функция машины ».


Вспышка молнии осветила ночь и ненадолго вспыхнула в окнах спальни, за ней последовал раскат грома, который, казалось, сотряс дом. Это небесное мерцание на мгновение стало ярче мягкого свечения лампы в спальне.


В этом странном свете Шаддаку показалось, что с лицом Ломана Уоткинса что-то случилось ... изменение во взаимоотношениях черт. Но когда молния прошла, Уоткинс выглядел очень похожим на него самого, так что это должно было быть воображение Шаддака.


Продолжая говорить с большой силой, со страстью абсолютного страха, Уоткинс сказал: «Это не просто секс. То же самое и с другими физическими удовольствиями. Например, еда. Да, я все еще чувствую вкус кусочка шоколада, когда ем его. Но этот вкус приносит мне лишь малую часть того удовлетворения, которое было до моего обращения. Разве вы не заметили? »


Шаддак не ответил, и он надеялся, что ничто в его поведении не покажет, что он сам не подвергался обращению. Он, конечно же, ждал, пока процесс не будет более усовершенствован за счет дополнительных поколений Новых Людей. Но он подозревал, что Уоткинс плохо отреагирует на открытие, что их создатель не решил подчиниться благословению, которое он даровал им.


Уоткинс сказал: «А вы знаете, почему меньше удовлетворения? До обращения, когда мы ели шоколад, вкус вызывал у нас тысячи ассоциаций. Когда мы ели его, мы подсознательно вспоминали, как впервые съели его, и все периоды между ними, а также подсознательно мы вспоминали, как часто этот вкус ассоциировался с праздниками и всякого рода торжествами, и из-за всего этого вкус заставлял нас чувствовать себя хорошо. . Но теперь, когда я ем шоколад, это просто вкус, хороший вкус, но он больше не заставляет меня чувствовать себя хорошо. Я знаю, что это должно быть; Я помню, что такое «хорошее самочувствие» было частью этого когда-то, но не сейчас. Вкус шоколада больше не вызывает эмоционального эха. Это ощущение пустоты, у меня украли его богатство. У меня украли богатство всего, кроме страха, и теперь все серое - странное, серое, унылое - как будто я наполовину мертв ».


Левая сторона головы Уоткинса вздымалась. Его скула увеличилась. Это ухо начало менять форму и приближаться к точке.


Ошеломленный Шаддак попятился от него.


Уоткинс последовал за ним, повысив голос, говоря с легкой невнятностью, но с не меньшей силой, не с настоящим гневом, а со страхом и тревожным оттенком дикости: «Какого черта кому-то из нас захочется развиваться до какой-то более высокой формы с еще меньшим количеством удовольствий? тела и сердца? Интеллектуальных удовольствий недостаточно, Шаддак. Жизнь - это нечто большее. Невозможно терпеть только интеллектуальную жизнь ».


По мере того как лоб Уоткинса постепенно отклонялся назад, медленно тая, как стена снега на солнце, вокруг его глаз начали образовываться более тяжелые наросты костей.


Шаддак попятился к комоду.


Все еще приближаясь, Уоткинс сказал: «Господи! Вы еще не понимаете? Даже мужчина, прикованный к больничной койке, парализованный ниже шеи, имеет в своей жизни больше, чем интеллектуальные интересы; никто не украл у него его эмоции; никто не довел его до страха и чистого разума. Нам нужно удовольствие, Shaddack, удовольствие, удовольствие. Жизнь без этого ужасна. Удовольствие делает жизнь достойной жизни ».


"Останавливаться."


«Вы сделали невозможным для нас испытать приятное высвобождение эмоций, поэтому мы также не можем полностью испытать плотские удовольствия, потому что мы существа высокого уровня и нуждаемся в эмоциональном аспекте, чтобы по-настоящему наслаждаться физическим удовольствием. . У людей есть то и другое, или ни то, ни другое ».


Руки Уоткинса, сжатые по бокам, становились больше, с опухшими костяшками пальцев и табачно-коричневыми заостренными ногтями.


«Вы трансформируетесь, - сказал Шаддак.


Не обращая на него внимания, говоря более плотно, поскольку форма его рта начала неуловимо меняться, Уоткинс сказал: «Итак, мы возвращаемся в дикое измененное состояние. Мы отступаем от нашего интеллекта. В плаще зверя наше единственное удовольствие - это наслаждение плотью, плотью, плотью ... но, по крайней мере, мы больше не осознаем, что мы потеряли, поэтому удовольствие остается интенсивным, таким интенсивным, глубоким и сладким , сладко, так мило. Вы сделали…… сделали нашу жизнь невыносимой, серой и мертвой, мертвой, все мертвой, мертвой… .. так что мы должны развиваться разумом и телом… чтобы найти достойное существование. Мы… мы должны бежать… от ужасных ограничений этой суженной жизни… этой очень суженной жизни, которую вы нам дали. Мужчины не машины. Мужчины ... мужчины ... мужчины не машины! ”


«Вы регрессируете. Ради бога, Ломан!


Уоткинс остановился и казался дезориентированным. Затем он покачал головой, словно хотел сбросить свое замешательство, словно вуаль. Он поднял руки, посмотрел на них и вскрикнул от ужаса. Он взглянул мимо Шаддака, на зеркало в комоде, и его крик стал громче и пронзительнее.


Внезапно Шаддак остро ощутил запах крови, к которому он уже несколько привык. Уоткинс, должно быть, еще больше подействовал на него, хотя и не отталкивал, нет, ни в малейшей степени отталкивал, а возбуждал.


Сверкнула молния, и гром снова сотряс ночь, и внезапно ливень полил ливнем, стучал по окнам и барабанил по крыше.


Уоткинс перевел взгляд с зеркала на Шаддака, поднял руку, словно собираясь ударить его, затем повернулся и, пошатываясь, вылетел из комнаты в холл, подальше от запаха спелой крови. Там он упал на колени, затем на бок. Он свернулся клубочком, сильно трясся, давясь, хныкал, рычал и периодически повторял: «Нет, нет, нет, нет».


57


Когда он отстранился от края и снова почувствовал себя контролирующим, Ломен сел и прислонился к стене. Он снова промок от пота и дрожал от голода. Частичная трансформация и энергия, затраченная на то, чтобы не допустить ее полного завершения, истощили его. Он почувствовал облегчение, но также почувствовал неудовлетворенность, как будто какая-то великая награда была в пределах его досягаемости, но затем была унесена, как и он ее.


Его окружил глухой, несколько шепчущий звук. Сначала он подумал, что это внутренний шум, весь в его голове, возможно, мягкий звук и шипение клеток мозга, вспыхивающих и умирающих от напряжения, препятствующего регрессивному желанию. Потом он понял, что по крыше бунгало бьет дождь.


Когда он открыл глаза, его зрение было нечетким. Она прояснилась, и он смотрел на Шаддака, который стоял на другой стороне холла, прямо за открытой дверью спальни. Изможденный, длиннолицый, достаточно бледный, чтобы сойти за альбиноса, с желтоватыми глазами, в темном пальто, мужчина выглядел как посетитель, возможно, сама Смерть.


Если бы это было было смерти, Ломан вполне мог бы встал и крепко обнял его.


Вместо этого, пока он ждал, когда поднимутся силы, он сказал: «Больше никаких обращений. Вы должны остановить конверсии ».


Шаддак ничего не сказал.


«Ты ведь не собираешься останавливаться?»


Шаддак просто смотрел на него.


«Ты злишься», - сказал Ломен. «Ты абсолютный, безумный безумный, но у меня нет выбора, кроме как сделать то, что ты хочешь… или убить себя».


«Никогда больше не говори со мной так. Никогда. Помни, кто я ».


«Я помню, кто вы», - сказал Ломан. Он наконец с трудом поднялся на ноги, слабый, головокружительный. «Вы сделали это со мной без моего согласия. И если придет время, когда я больше не смогу сопротивляться желанию регресса, когда я опущусь до дикаря, когда я больше не боюсь тебя до чертиков, я как-то буду удерживать в своем уме достаточно, чтобы вспомнить, где ты тоже, и я приду за тобой.


«Ты мне угрожаешь?» - сказал Шаддак, явно пораженный.


«Нет, - сказал Ломан. «Угроза - неправильное слово».


«Лучше не будет. Потому что, если со мной что-нибудь случится, Солнце запрограммировано на передачу команды, которая будет получена скоплениями микросфер внутри вас и ...


«… Мгновенно убьет нас всех», - закончил Ломан. "Да, знаю. Ты мне сказал. Если ты уйдешь, мы все пойдем с тобой, точно так же, как люди в Джонстауне много лет назад, пьют свой отравленный KoolAid и кусают большой прямо вместе с преподобным Джимом. Вы наш преподобный Джим Джонс, Джим Джонс для века высоких технологий, Джим Джонс с кремниевым сердцем и плотно упакованными полупроводниками между ушами. Нет, я не угрожаю вам, преподобный Джим, потому что «угроза» - слишком драматичное слово для этого. Угрожающий мужчина должен чувствовать что-то могущественное, он должен быть горячим от гнева. Я новый человек. Я только боюсь. Это все, чем я могу быть. Испуганный. Так что это не угроза. Нет такого. Это обещание ».


Шаддак шагнул через дверной проем спальни в холл. Казалось, с ним пришла засуха от холодного воздуха. Может быть, это было воображение Ломана, но с Шеддаком в зале было прохладнее.


Они долго смотрели друг на друга.


Наконец Шаддак сказал: «Ты и дальше будешь делать то, что я говорю».


«У меня нет выбора, - заметил Ломан. «Таким ты меня сделал - без выбора. Я прямо у тебя на ладони, Господь, но меня удерживает не любовь, а страх ».


«Лучше», - сказал Шаддак.


Он повернулся спиной к Ломану и пошел по коридору, в гостиную, из дома и в ночь, под дождем.


Часть вторая

ДЕНЬ В АИДЕ


Я не мог остановить то, что, как я знал, было неправильным и ужасным. У меня было ужасное чувство бессилия.


—АНДРЕЙ САХАРОВ


Сила сводит с ума даже больше, чем развращает, понижая охрану предвидения и повышая поспешность действий.


—УИЛЛ И АРИЭЛЬ ДЮРАНТ


1


Перед рассветом, проспав меньше часа, Тесса Локленд проснулась от холода в правой руке, а затем от быстрого, горячего лизания языка. Ее рука лежала на краю матраса, рука тянулась прямо над ковром, и что-то внизу ощущало ее вкус.


Она села прямо в постели, не в силах дышать.


Ей снилась резня в Коув-Лодж, полувидимые звери, неуклюжие и быстрые, с грозными зубами и когтями, похожими на изогнутые и хорошо заточенные лезвия. Теперь она подумала, что кошмар стал реальностью, что в дом Гарри вторглись эти существа, и что ищущий язык был лишь прелюдией к внезапному жестокому укусу.


Но это был только лось. Она смутно видела его в тусклом свете, который проникал через дверной проем от ночника в холле второго этажа, и, наконец, она смогла перевести дух. Он положил передние лапы на матрас, слишком хорошо натренированный, чтобы полностью залезть на кровать. Тихо поскуливая, он, казалось, хотел только ласки.


Она была уверена, что закрыла дверь перед сном. Но она видела достаточно примеров сообразительности Муса, чтобы предположить, что он мог открыть дверь, если был настроен. Фактически, она внезапно осознала, что внутренние двери дома Талбота были оснащены оборудованием, которое облегчало задачу Лося: не ручками, а ручками с рычажным механизмом, которые открывали защелку при нажатии рукой или лапой.


"Одинокий, уединенный?" - спросила она, нежно потирая лабрадора за ушами.


Собака снова заскулила и согласилась ее погладить.


По окну стучали толстые капли дождя. Он падал с такой силой, что она могла слышать, как он рассекал деревья снаружи. Ветер настойчиво давил на дом.


«Ну, как бы ты ни был одинок, парень, мне в тысячу раз больше хочется спать, так что тебе придется сбежать».


Когда она перестала его гладить, он понял. Неохотно он рухнул на пол, подошел к двери, на мгновение оглянулся на нее, затем прошел в холл, посмотрел в обе стороны и повернул налево.


Свет из холла был слабым, но ее это беспокоило. Она встала и закрыла дверь, и к тому времени, когда она вернулась в постель в темноте, она знала, что не сможет сразу заснуть.


Во-первых, она была одета во всю свою одежду - джинсы, футболку и свитер - сняв только туфли, и ей было не совсем удобно. Но у нее не хватило смелости раздеться, потому что это заставит ее почувствовать себя такой уязвимой, что она вообще не уснет. После того, что случилось в Коув Лодж, Тесса хотела быть готовой к быстрому действию.


Кроме того, она была в единственной запасной спальне - была еще одна, но без мебели, - а матрас и стеганое одеяло пахло плесенью из-за многих лет неиспользования. Когда-то это была комната отца Гарри, так же как дом когда-то был домом отца Гарри, но старший Талбот умер семнадцать лет назад, через три года после того, как Гарри был возвращен домой с войны. Тесса настаивала, чтобы она могла обойтись без простыней и просто спать на покрывале или, если холодно, проскользнуть под покрывало и спать на голом матрасе. Выгнав Лося и закрыв дверь, она почувствовала озноб, а когда она забралась под покрывало, затхлый запах, казалось, нес в себе новый запах плесени, слабый, но неприятный.


Сквозь фоновый шум и шипение дождя она услышала гул поднимающегося лифта. Вероятно, это назвал Лось. Был ли он обычно таким странствующим по ночам?


Хотя она была ужасно утомлена, теперь она была слишком бодрствующей, чтобы с легкостью отключить свой разум. Ее мысли сильно тревожили.


Не бойня в Коув Лодж. Не ужасные истории о мертвых телах, которые сгребают, как мусор, в крематории. Не женщина Паркинс, разорванная на части каким-то неизвестным видом. Не чудовищные ночные преследователи. Все эти мрачные образы, несомненно, помогли определить канал, в который текли ее мысли, но по большей части они были лишь мрачным фоном для более личных размышлений о ее жизни и ее направлении.


Недавно столкнувшись со смертью, она больше, чем обычно, осознавала свою смертность. Жизнь была конечна. В бизнесе и повседневной жизни об этой истине часто забывали.


Теперь она не могла не думать об этом и задавалась вопросом, не слишком ли она играла с жизнью, теряя слишком много лет. Ее работа приносила удовлетворение. Она была счастливой женщиной; Для Локленда чертовски трудно быть несчастным, предрасположенным к хорошему настроению. Но честно говоря, она должна была признать, что не получала того, чего на самом деле хотела. Если она останется на своем нынешнем курсе, она никогда не получит его.


Ей нужна была семья, место, где можно было жить. Это, конечно, пришло из ее детства и юности в Сан-Диего, где она боготворила свою старшую сестру Дженис и купалась в любви своих матери и отца. Огромное количество счастья и безопасности, которое она познала в юности, было тем, что позволило ей справиться с страданиями, отчаянием и ужасом, с которыми она иногда сталкивалась при работе над одним из своих самых амбициозных документальных фильмов. Первые два десятилетия ее жизни были настолько полны радости, что они уравновешивали все, что последовало за ней.


Лифт прибыл на второй этаж, и теперь с мягким стуком и новым гудением он спускался. Она была заинтригована тем, что Лось, так привыкший пользоваться лифтом для своего хозяина и вместе с ним, сам пользовался им ночью, хотя лестница была бы быстрее. Собаки тоже могут быть порождениями привычки.


У них дома были собаки, когда она была ребенком, сначала отличный золотистый ретривер по кличке Барни, затем ирландский сеттер по кличке Микки Финн…


Дженис вышла замуж и уехала из дома шестнадцать лет назад, когда Тессе было восемнадцать, и после этого энтропия, слепая сила разложения, разрушила эту уютную жизнь в Сан-Диего. Отец Тессы умер три года спустя, и вскоре после его похорон Тесса отправилась в путь, чтобы снимать индустриальные и документальные фильмы и фильмы о путешествиях, и хотя она поддерживала постоянную связь со своей матерью и сестрой, это золотое время прошло.


Дженис уже не было. И Марион не будет жить вечно, даже если она на самом деле бросит прыжки с парашютом.


Больше всего на свете Тесса хотела воссоздать эту домашнюю жизнь с собственным мужем и детьми. В двадцать три года она была замужем за мужчиной, который хотел детей больше, чем она, и когда они узнали, что у нее никогда не будет детей, он ушел. Ему было недостаточно усыновления. Он хотел детей, которые были бы его биологически. Четырнадцать месяцев от дня свадьбы до развода. Она сильно пострадала.


После этого она с головой окунулась в работу со страстью, которой раньше не проявляла. Она была достаточно проницательной, чтобы понимать, что своим искусством она пыталась достучаться до всего мира, как если бы это была одна большая большая семья. Сводя сложные истории и проблемы к тридцати, шестидесяти или девяноста минутам фильма, она пыталась втянуть мир в себя, свести его к сути, к размеру одной семьи.


Но, лежа без сна в запасной спальне Гарри Талбота, Тесса знала, что никогда не будет полностью удовлетворена, если она не изменит радикально свою жизнь и не будет искать то, чего она так хотела. Невозможно было быть глубоким человеком, если вам не хватало любви к человечеству, но эта общая любовь могла бы быстро стать воздушной и бессмысленной, если бы у вас не было конкретной семьи, близкой вам; потому что в своей семье вы изо дня в день видели в конкретных людях те специфические черты, которые оправдывали, в более широком смысле, более широкую любовь к ближним, мужчинам и женщинам. Она была приверженцем специфики в своем искусстве, но ей не хватало ее в эмоциональной жизни.


Вдыхая пыль и слабый запах плесени, она чувствовала себя так, как будто ее потенциал как человека давно лежал так же неиспользованно, как и эта спальня. Но не встречаясь годами, ища убежища от горя на тяжелой работе, как женщина тридцати четырех лет начала открываться той части жизни, которую она так целенаправленно закрывала? Именно тогда она почувствовала себя более бесплодной, чем когда-либо с тех пор, как впервые узнала, что у нее никогда не будет собственных детей. И на данный момент найти способ переделать ее жизнь казалось более важным вопросом, чем узнать, откуда пришли Бугимен и кем они были.


Встреча со смертью могла вызвать странные мысли.


Через некоторое время ее усталость преодолела внутреннюю суматоху, и она снова погрузилась в сон. Когда она упала, она поняла, что Лось мог зайти в ее комнату, потому что почувствовал, что в доме что-то не так. Возможно, он пытался ее предупредить. Но наверняка он был бы более взволнован и гавкнул бы, если бы возникла опасность.


Потом она заснула.


2


Из «Пейзера» Шаддак вернулся в свой ультрасовременный дом на северной оконечности бухты, но оставался там недолго. Он сделал три бутерброда с ветчиной, завернул их и положил в холодильник с несколькими банками колы. Он поставил холодильник в фургон вместе с парой одеял и подушкой. Из оружейного шкафа в своем кабинете он достал «Смит и Вессон» .357 Magnum, полуавтоматическое ружье Remington 12-го калибра с пистолетной рукояткой и много боеприпасов для обоих. Оборудованный таким образом, он отправился в шторм, чтобы совершить круиз по Мунлайт-Бухте и ближайшим окрестностям, намереваясь продолжать движение, отслеживая ситуацию с помощью компьютера, пока первая фаза Лунного Ястреба не будет завершена в полночь, менее чем за девятнадцать часов.


Угроза Уоткинса нервировала его. Оставаясь мобильным, его будет нелегко найти, если Уоткинс регрессирует и, верный своему обещанию, придет за ним. К полуночи, когда произойдут последние преобразования, Шаддак укрепит свою власть. Тогда он сможет разобраться с копом.


Уоткинса схватили и заковали в кандалы, прежде чем он трансформировался. Тогда Шаддак сможет привязать его в лаборатории и изучить его психологию и физиологию, чтобы найти объяснение этой чуме регресса.


Он не принял объяснение Уоткинса. Они не отступали, чтобы сбежать из жизни Новых Людей. Чтобы принять эту теорию, ему пришлось бы признать, что проект «Лунный ястреб» был явной катастрофой, что Перемена была не благом для человечества, а проклятием, и что вся его работа была не только ошибочной, но и губительной по своим последствиям. Он не мог этого допустить.


Как создатель и повелитель Нового народа он вкусил божественную силу. Он не хотел отказываться от этого.


Промытые дождем предрассветные улицы были пустынны, за исключением машин - некоторых полицейских крейсеров, некоторых нет, - в которых патрулировали пары мужчин в надежде обнаружить Букера, приемную девушку Тессу Локленд или регрессирующих на охоте. Хотя они не могли видеть сквозь сильно задымленные окна его фургона, они наверняка знали, кому принадлежит машина.


Шаддак узнал многих из них, потому что они работали в «Новой волне» и входили в контингент из сотен человек, которых он дал на время полицейскому управлению всего несколько часов назад. За вымытыми дождем лобовыми стеклами их бледные лица парили, как бестелесные сферы, в темных интерьерах их автомобилей, настолько невыразительные, что могли быть манекенами или роботами.


Другие патрулировали город пешком, но были осторожны, стараясь держаться подальше от глубоких теней и переулков. Он не видел никого из них.


Шаддак также прошел мимо двух переоборудованных бригад, которые тихо и быстро переходили от одного дома к другому. Каждый раз, когда конверсия завершалась, команда вводила эти данные на одном из своих автомобильных VDT, чтобы центральная система New Wave могла отслеживать их прогресс.


Когда он остановился на перекрестке и использовал свой собственный VDT, чтобы вызвать текущий список на экран, он увидел, что осталось обработать только пять человек в серии конверсий от полуночи до шести часов. Они немного опередили график.


С запада шел сильный дождь, серебристый, как лед, в свете фар. Деревья дрожали, словно от страха. А Шаддак продолжал двигаться, кружа в ночи, как будто он был какой-то странной хищной птицей, предпочитающей охотиться на штормовых ветрах.


3


Во главе с Такером они охотились и убивали, кусали и рвали, царапали и кусали, охотились и убивали и ели добычу, пили кровь, кровь, теплую и сладкую, густую и теплую, сладкую и густую, кровь, питая огонь в своих плоть, охлаждая огонь пищей. Кровь.


Постепенно Такер обнаружил, что чем дольше они оставались в своем измененном состоянии, тем менее интенсивно горел огонь и тем легче было оставаться в нечеловеческой форме. Что-то подсказывало ему, что он должен беспокоиться о том, что цепляться за форму зверя становится все легче, но он не мог вызывать особого беспокойства по этому поводу, отчасти потому, что его разум, казалось, больше не мог сосредоточивать сложные мысли более чем на несколько секунд. .


Итак, они мчались по полям и холмам в лунном свете, мчались и бродили, свободные, такие свободные в лунном свете и тумане, в тумане и ветре, и Такер вел их, останавливаясь только для того, чтобы убить и поесть или спариться с самкой. , которая получала удовольствие с агрессивностью, которая была захватывающей, дикой и волнующей.


Потом пошли дожди.


Холодно.


Рубящий.


И гром, и сияющий свет в небе.


Часть Такера, казалось, знала, что это за длинные зазубренные стрелы разрывающего небо света. Но он не мог точно вспомнить, и он был напуган, стремясь к укрытию деревьев, когда свет поймал его на открытом месте, сбившись в кучу с другим мужчиной и женщиной, пока небо снова не потемнело и оставалось таким некоторое время.


Такер начал искать укрытие от бури. Он знал, что им следует вернуться туда, откуда они начали, в место со светлыми и сухими комнатами, но он не мог вспомнить, где именно это было. Кроме того, возвращение означало бы отказ от свободы и принятие своей прирожденной идентичности. Он не хотел этого делать. Другой мужчина и женщина тоже. Они хотели мчаться и бродить, убивать и гонять, и быть свободными, свободными. Если они вернутся, они не смогут быть свободными, поэтому они пошли вперед, пересекая дорогу с твердым покрытием, прокрадываясь на более высокие холмы, держась подальше от нескольких домов в этом районе.


Рассвет приближался, еще не на восточном горизонте, но приближался, и Такер знал, что им нужно найти убежище, логово, до рассвета, место, где они могли бы свернуться друг вокруг друга в темноте, делясь теплом, тьмой и тепло, надежно свернувшись калачиком с воспоминаниями о крови и колее, тьме и тепле, крови и колейности. Там они были бы вне опасности, в безопасности от мира, в котором они все еще были чужеземцами, а также в безопасности от необходимости вернуться в человеческий облик. Когда снова наступила ночь, они могли отважиться бродить и убивать, убивать, кусать и убивать, и, может быть, настанет день, когда в мире будет так много их вида, что их больше не будет в меньшинстве и они смогут отправиться в яркое дневной свет тоже, но не сейчас, еще нет.


Они вышли на грунтовую дорогу, и Такер смутно помнил, где он находится, ощущение, что дорога быстро приведет его к месту, где можно будет найти убежище, в котором он и его стая нуждались. Он последовал за ним дальше в холмы, подбадривая своих товарищей тихим успокаивающим рычанием. Через пару минут они подошли к зданию, огромному старому дому, разрушенному, с выбитыми окнами и распахнутой входной дверью на полусломанных петлях. Из-под дождя вырисовывались и другие серые строения: сарай в худшем состоянии, чем дом, несколько хозяйственных построек, которые почти полностью разрушились.


Большие расписанные вручную вывески были прибиты к дому между двумя окнами второго этажа, одна табличка над другим, с разными буквами, как будто между развешиванием первого и второго прошло много времени. . Он знал, что они имеют значение, но не мог их прочесть, хотя и старался вспомнить утерянный язык, используемый этим видом ... к которому он когда-то принадлежал.


Двое членов его стаи стояли по бокам от него. Они тоже смотрели на темные буквы на белом фоне. Мрачные символы под дождем и мраком. Ужасно загадочные руны.


КОЛОНИЯ ИКАРА


И под этим:


РЕСТОРАН OLD ICARUS COLONY

НАТУРАЛЬНЫЕ ПРОДУКТЫ


На полуразрушенном сарае был еще один знак - БЛОКИРОВКА - но для Такера это значило не больше, чем знаки на доме, и через некоторое время он решил, что не имеет значения, понимает ли он их. Важным было то, чтобы поблизости не было людей, не было свежего запаха или вибрации людей, чтобы убежище, которое он искал, можно было найти здесь: нору, логово, теплое и темное место, теплое и темное, безопасное и темное.


4


С одним одеялом и подушкой Сэм застелил кровать на длинном диване в гостиной, недалеко от холла внизу. Он хотел спать на первом этаже, чтобы разбудить его от звука вторжения. Согласно расписанию, которое Сэм видел на VDT в патрульной машине, Гарри Талбот не будет обращен до следующего вечера. Он сомневался, что им следует ускорить свой график просто потому, что они знали, что в Мунлайт-Коув находится сотрудник ФБР. Но он не рисковал.


Сэм часто страдал бессонницей, но в ту ночь это его не беспокоило. Сняв туфли и растянувшись на диване, он пару минут прислушивался к дождю, стараясь не думать. Вскоре он уснул.


Это не был сон без сновидений. Это было редко.


Ему снилась Карен, его потерянная жена, и, как всегда в кошмарах, она хрипела кровью и истощалась на последней стадии рака после того, как химиотерапия не удалась. Он знал, что должен спасти ее. Он не мог. Он чувствовал себя маленьким, бессильным и ужасно напуганным.


Но этот кошмар не разбудил его.


В конце концов мечта превратилась из больницы в темное и полуразрушенное здание. Это было похоже на гостиницу, спроектированную Сальвадором Дали. Коридоры разветвлялись беспорядочно; некоторые были очень короткими, а некоторые были такими длинными, что их не было видно концов; стены и пол находились под сюрреалистическим углом друг к другу, а двери в комнаты были разных размеров: одни настолько малы, что сквозь них могла пройти только мышь, другие достаточно велики для человека, а третьи - в масштабе, подходящем для тридцатифутовый гигант.


Его тянуло к определенным комнатам. Войдя в них, он обнаружил в каждом человека из своей прошлой или нынешней жизни.


Он встретил Скотта в нескольких комнатах и вел с ним неудовлетворительные, бессвязные беседы, закончившиеся беспричинной враждебностью со стороны Скотта. Кошмар усугублялся разницей в возрасте Скотта. Иногда он был угрюмым шестнадцатилетним, а иногда десяти, четырех или пяти. Но в каждом воплощении он был отчужденным, холодным, склонным к гневу и кипящим ненавистью. «Это неправильно, это неправда, ты не был таким, когда был моложе», - сказал Сэм семилетнему Скотту, и мальчик сделал непристойный ответ.


В каждой комнате и независимо от возраста Скотта окружали огромные плакаты с блэк-металлическими рокерами, одетыми в кожу и цепи, с сатанинскими символами на лбу и на ладонях. Свет был странным и мерцающим. В темном углу Сэм увидел что-то скрывавшееся, существо, о котором Скотт знал, то, чего мальчик не боялся, но до чертиков напугал Сэма.


Но и этот кошмар его не разбудил.


В других комнатах этого сюрреалистического отеля он находил умирающих, каждый раз одних и тех же - Арни Тафт и Карл Сорбино, они были двумя агентами, с которыми он работал и которых он видел застреленными.


Входом в одну комнату была автомобильная дверь - точнее, блестящая дверь синего «бьюика» 54 года выпуска. Внутри он обнаружил огромную камеру с серыми стенами, в которой находились переднее сиденье, приборная панель и рулевое колесо - ничто иное, как часть доисторического скелета, лежащая на бескрайнем пространстве бесплодного песка. За рулем села женщина в зеленом платье, отвернув от него голову. Конечно, он знал, кто она, и хотел немедленно покинуть комнату, но не мог. Фактически он был привлечен к ней. Он сел рядом с ней, и внезапно ему исполнилось семь лет, как и в день аварии, хотя он сказал своим взрослым голосом: «Привет, мама». Она повернулась к нему, обнаружив, что правая сторона ее лица выдавлена, глаз выпал из глазницы, кость пробила разорванную плоть. На ее щеке обнажились сломанные зубы, поэтому она одарила его половиной отвратительной усмешки.


Внезапно они оказались в настоящей машине, отброшенной назад во времени. Впереди их на шоссе, приближаясь к ним, был пьяный в белом пикапе, который пересекал двойную желтую полосу и на высокой скорости приближался к ним. Сэм закричала: «Мама!» - но на этот раз она не могла избежать пикапа, как и тридцать пять лет назад. Он налетел на них, как будто они были магнитом, и врезался в них лоб в лоб. Он подумал, что это должно быть похоже на то, что в центре взрыва бомбы раздается громкий рев, пронизанный криком клочья металла. Все потемнело. Затем, когда он выплыл из этого мрака, он оказался прижатым к обломкам. Он оказался лицом к лицу со своей мертвой матерью, глядя в ее пустую глазницу. Он начал кричать.


Этот кошмар также не разбудил его.


Теперь он был в больнице, как и после аварии, потому что это был первый из шести раз, когда он чуть не умер. Однако он был уже не мальчиком, а взрослым мужчиной, и он находился на операционном столе, подвергаясь экстренной операции, потому что он был ранен в грудь во время той же перестрелки, в которой погиб Карл Сорбино. Когда хирургическая бригада работала над ним, он поднялся из своего тела и наблюдал, как они работают над его трупом. Он был поражен, но не испуган, как он и чувствовал, когда это не было сном.


Затем он был в туннеле, устремляясь к ослепительному свету, к Другой Стороне. На этот раз он знал, что найдет на другом конце провода, потому что был там раньше, в реальной жизни, а не во сне. Он был в ужасе от этого, не хотел видеть это снова, не хотел смотреть дальше. Но он двигался все быстрее, быстрее, быстрее через туннель, пробираясь через него, его ужас нарастал с его скоростью. Необходимость снова взглянуть на то, что лежало на Другой стороне, было хуже, чем столкновения во сне со Скоттом, хуже, чем избитое одноглазое лицо его матери, бесконечно хуже (быстрее, быстрее), невыносимо, поэтому он начал кричать (быстрее ) и кричать (быстрее) и кричать -


Это разбудило его.


Он сел прямо на софе и подавил крик, прежде чем он вырвался из его горла. Мгновение спустя он осознал, что не один в неосвещенной гостиной. Он услышал, как что-то движется перед собой, и одновременно двинулся, выхватывая револьвер 38-го калибра из кобуры, которую он снял и положил рядом с диваном.


Это был Лось.


"Эй, парень."


Собака тихонько фыркнула.


Сэм потянулся, чтобы погладить темную голову, но лабрадор уже уходил. Поскольку ночь снаружи была немного менее черной, чем внутри дома, окна были видны как размытые серые прямоугольники. Лось подошел к одному из краев дома, положив лапы на подоконник и уткнувшись носом в стекло.


"Нужно выйти?" - спросил Сэм, хотя перед сном его выпустили на десять минут.


Собака ничего не ответила, а стояла у окна с особенной жесткостью.


"Что-то там?" Сэм задавался вопросом, и даже когда он задавал вопрос, он знал ответ.


Он быстро и осторожно пересек темную комнату. Он врезался в мебель, но ничего не повалил, и присоединился к собаке у окна.


Потрепанная дождем ночь казалась самой черной за этот последний час перед рассветом, но глаза Сэма привыкли к темноте. Он мог видеть сторону соседнего дома, всего в тридцати футах от него. Крутой участок между двумя строениями был засажен не травой, а множеством кустарников и несколькими звездообразными соснами, которые все колыхались и дрожали на порывистом ветру.


Он быстро заметил двух Бугимен, потому что их движение было противоположно направлению ветра и, следовательно, резко контрастировало с бурным танцем растительности. Они были примерно в пятнадцати футах от окна, направляясь вниз по склону к Конкистадору. Хотя Сэм не мог различить их деталей, он мог видеть по их горбатым движениям и неуклюжей, но странно изящной походке, что они не были обычными людьми.


Когда они остановились возле одной из более крупных сосен, одна из них посмотрела на дом Талбота, и Сэм увидел его мягко сияющие, совершенно чужеродные янтарные глаза. На мгновение он был ошеломлен, ошеломлен не столько страхом, сколько изумлением. Затем он понял, что существо, казалось, смотрит прямо в окно, как будто оно могло видеть его, и внезапно оно устремилось прямо к нему.


Сэм спустился под подоконник, прижавшись к стене под окном, и потащил Лося за собой. Пес, должно быть, чувствовал опасность, потому что он не лаял, не скулял и не сопротивлялся, а лежал животом на полу и позволял себе оставаться там, неподвижно и безмолвно.


Спустя долю секунды, сквозь звуки ветра и дождя, Сэм услышал украденное движение по другую сторону стены, у которой он присел. Мягкий топчущий звук. Царапины.


В правой руке он держал свой 38-й калибр, готовый на случай, если штука окажется достаточно смелой, чтобы разбить окно.


Несколько секунд прошло в тишине. Еще несколько.


Сэм держал Лося левой рукой за спину. Он чувствовал, как дрожит собака.


Тик-тик-тик.


После долгих секунд молчания внезапное тиканье поразило Сэма, потому что он почти решил, что существо исчезло.


Тик-тик-тик-тик.


Он стучал по стеклу, как будто проверял прочность стекла или звал человека, которого видел там.


Тик-тик. Пауза. Тик-тик-тик.


5


Такер вывел свой рюкзак из грязи и дождя на провисшее крыльцо ветхого дома. Доски скрипели под их весом. Одна незакрепленная ставня хлопала на ветру; все остальные давно сгнили и оторваны.


Он изо всех сил пытался сказать о своих намерениях, но ему было очень трудно вспомнить или произнести необходимые слова. Среди рычания, рычания и грубого бормотания ему удалось только сказать: «… здесь… спрячься… здесь… безопасно…»


Другой мужчина, казалось, полностью потерял речь, потому что он вообще не мог произнести ни слова.


С большим трудом женщина сказала: «В безопасности… здесь… домой…».


Такер на мгновение изучил двух своих товарищей и понял, что они изменились за время своих ночных приключений. Раньше у самки была кошачья гладкая, извилистая, с кошачьими ушами и острыми зубами, которые она раскрывала, когда шипела от страха, гнева или сексуального желания. Хотя что-то от кошки все еще было в ней, она стала больше похожа на Такера, волчьей, с большой головой, вытянутой вперед, в морду скорее собачьей, чем кошачьей. У нее тоже были люпиновые окорока и ступни, которые, казалось, возникли в результате скрещивания человека и волка, но не лапы, но и не руки, с когтями на концах длиннее и смертоноснее, чем у настоящего волка. Другой самец, когда-то уникальный по внешнему виду, сочетающий в себе несколько насекомых с общей формой гиены, теперь в значительной степени соответствовал внешности Такера.


По негласному обоюдному согласию Такер стал лидером стаи. Подчинившись его правлению, его последователи, очевидно, использовали его внешность как образец для себя. Он понял, что это важный поворот событий, может быть, даже зловещий.


Он не знал, почему это должно его напугать, и у него больше не было ясности ума, чтобы сосредоточиться на этом, пока к нему не пришло понимание. Его внимания требовала более насущная забота о приюте.


… Здесь… безопасно… здесь.


Он провел их через сломанную полуоткрытую дверь в холл разваливающегося дома. Гипс был потрескавшимся и потрескавшимся, а в некоторых местах и вовсе отсутствующим, а планка просвечивала, как грудная клетка полуразложившегося трупа. В пустой гостиной отслаивались длинные полосы обоев, как будто это место сбрасывало кожу в процессе метаморфозы, столь же драматичной, как и все, что пережили Такер и его рюкзак.


Он следил за ароматами по дому, и это было интересно, не захватывающе, но определенно интересно. Его товарищи следили за ним, пока он исследовал пятна плесени, поганки, растущие в сыром углу столовой, колонии слабо люминесцентных грибов в комнате на другой стороне зала, несколько отложений крысиных фекалий, мумифицированные останки птицы, которая влетел в одно из окон без стекла и разбил крыло о стену, а еще спелую тушу больного койота, заползшего на кухню, чтобы умереть.


В ходе осмотра Такер понял, что дом не был идеальным убежищем. Комнаты были слишком большими и сквозняками, особенно с выбитыми окнами. Хотя в воздухе не было человеческого запаха, он чувствовал, что люди все еще приходят сюда, не часто, но достаточно часто, чтобы доставлять неудобства.


Однако на кухне он нашел вход в подвал и был взволнован этим подземным убежищем. Он повел остальных вниз по скрипучей лестнице в эту глубокую тьму, где холодные сквозняки не могли дотянуться до них, где пол и стены были сухими, а в воздухе стоял чистый запах извести, исходивший от стен из бетонных блоков.


Он подозревал, что злоумышленники редко заходили в подвал. А если бы они это сделали… они бы пошли в логово, из которого им не удавалось выбраться.


Это было идеальное логово без окон. Такер бродил по периметру комнаты, его когти царапали пол. Он обнюхал углы и осмотрел ржавую печь. Он был удовлетворен, что они будут в безопасности. Они могли свернуться калачиком в безопасности, зная, что их не найдут, и если они случайно обнаружатся, они смогут отрезать единственный выход и быстро избавиться от злоумышленника.


В таком глубоком, темном, секретном месте они могут стать кем угодно, и никто их не увидит.


Эта последняя мысль поразила Такера. Стать тем, кем они хотели?


Он не был уверен, откуда возникла эта мысль и что она значила. Он внезапно почувствовал, что, регрессируя, он инициировал какой-то процесс, который теперь находился вне его сознательного контроля, что какая-то более примитивная часть его разума постоянно за это отвечает. Его охватила паника. Он переходил в измененное состояние много раз раньше и всегда мог вернуться обратно. Но теперь ... Его страх был острым только на мгновение, потому что он не мог сосредоточиться на проблеме, даже не помнил, что он имел в виду под «регрессом», и вскоре был отвлечен женщиной, которая хотела спариться с ним.


Вскоре все трое оказались в клубке, лапая друг друга, толкаясь и толкаясь. Их пронзительные возбужденные крики разносились по заброшенному дому, как голоса призраков в месте с привидениями.


6


Тик-тик-тик.


Сэму хотелось подняться, пройти через окно и столкнуться с существом лицом к лицу, потому что ему не терпелось увидеть, как одно из них выглядит крупным планом.


Но какими бы жестокими ни были эти существа, конфронтация наверняка приведет к нападению и стрельбе, что привлечет внимание соседей, а затем и полиции. Он не мог рисковать своим нынешним укрытием, потому что в данный момент ему некуда было идти.


Он сжимал револьвер, держал одну руку за Лося и оставался под подоконником, прислушиваясь. Он слышал голоса, то ли бессловесные, то ли такие приглушенные, что слова не доходили отчетливо через стекло над его головой. Второе существо присоединилось к первому у стены дома. Их ворчание звучало как сдержанный аргумент.


Последовала тишина.


Сэм некоторое время сидел там на корточках, ожидая, пока возобновятся голоса или когда янтарный зверь постучит еще раз - тик-тик - но ничего не произошло. Наконец, когда мышцы его бедер и икр начали сводить судороги, он убрал руку с Лося и подошел к окну. Он наполовину ожидал, что Бугимен будет там, прижавшись к стеклу уродливым лицом, но его не было.


В сопровождении собаки он ходил из комнаты в комнату на первом этаже, глядя во все окна с четырех сторон дома. Он не был бы удивлен, если бы обнаружил, что эти существа пытаются куда-то прорваться.


Если бы не шум дождя, барабанящего по крыше и бульканье в водосточной трубе, в доме было тихо.


Он решил, что они ушли и что их интерес к дому был случайным. Они не искали его конкретно, просто ради добычи. Скорее всего, они заметили его в окне и не хотели отпускать его, если он их видел. Но если они пришли разобраться с ним, они, по-видимому, решили, что не могут больше рисковать звуком бьющегося стекла и шумной конфронтацией, чем он, не в самом центре города. Они были скрытными существами. Редко они могли сорваться с жутким криком, эхом разносившимся по Лунной бухте, но только тогда, когда были охвачены какой-то странной страстью. И до сих пор они по большей части ограничивали свои атаки людьми, которые были относительно изолированы.


Вернувшись в гостиную, он снова сунул револьвер в кобуру и растянулся на диване.


Мус какое-то время сидел, наблюдая за ним, как будто не мог поверить, что он может спокойно лечь и снова заснуть после того, как увидел то, что было на охоте под дождем.


«Некоторые из моих снов хуже, чем то, что есть сегодня вечером», - сказал он собаке. «Так что, если бы я легко испугался, я бы, наверное, никогда больше не захотел спать».


Собака зевнула, встала и вышла в темный холл, где поднялась в лифт. Мотор загудел, когда лифт поднял лабрадора наверх.


Пока он ждал, пока сон снова овладеет им, Сэм попытался придать своим мечтам более привлекательный вид, сконцентрировавшись на нескольких образах, о которых он не прочь мечтать: хорошая мексиканская еда, едва охлажденный Guinness Stout и Голди Хоун. В идеале он мог бы мечтать о том, чтобы оказаться в отличном мексиканском ресторане с Голди Хоун, которая выглядела бы даже более лучезарной, чем обычно, и они бы ели, пили Гиннесс и смеялись.


Вместо этого, когда он действительно заснул, ему приснился его отец, злобный алкоголик, в руки которого он попал в возрасте семи лет после того, как его мать погибла в автокатастрофе.


7


Укрывшись на пахнущей травой мешковиной брезенте в кузове грузовика садовника, Крисси проснулась, когда автоматическая дверь гаража со стоном и грохотом открылась. Она почти села от удивления, открываясь. Но вспомнив, где она была, она затащила голову под полдюжины верхних брезентов, которые использовала как одеяла. Она попыталась втиснуться в груду мешковины.


Она услышала, как дождь ударил по крыше. Он врезался в гравийную дорожку сразу за открытой дверью, издавая шипящий звук, как тысяча полосок бекона на огромной сковороде. Крисси была голодна. Этот звук сделал ее голоднее.


«У тебя есть мой ланч-бокс, Сара?»


Крисси не знала мистера Юлейна достаточно хорошо, чтобы узнать его голос, но она предположила, что это был он, потому что Сара Юлейн, голос которой Крисси узнала, сразу ответила:


«Эд, я бы хотел, чтобы ты вернулся домой после того, как подбросил меня в школу. Возьми отгул. Не стоит работать в такую ненастную погоду ».


«Ну, я не могу косить траву во время ливня», - сказал он. «Но я могу заниматься другими делами. Я просто натяну свой виниловый анорак. Держит меня сухим, как кость. Моисей мог бы пройти через Красное море в этом куртке и не нуждался бы в Божьем чуде, чтобы помочь ему ».


Вдыхая воздух, проходящий через грубую, испачканную травой ткань, Крисси беспокоило ощущение щекотания в носу, проникающем в носовые пазухи. Она боялась, что сейчас чихнет.


ГЛУПОТАЯ ДЕВУШКА хихикает, открывая себя буйным инопланетянам; Ешьте живым; «ОНА БЫЛА ВКУСНЫМ МАЛЕНЬКОМ МОРСЕЛОМ», - ГОВОРЯЕТ ИНОСТРАННАЯ КОРОЛЕВА ГНЕЗДА, - «ПРИВИШИТЕ НАМ БОЛЬШЕ СВОИХ ОДИННАДЦАТЬ-ЛЕТНИХ БЛОНДИНГ».


Открыв пассажирскую дверь грузовика, в паре футов от укрытия Крисси, Сара сказала: «Ты поймаешь свою смерть, Эд».


«Ты думаешь, я какой-то нежный фиолетовый?» - игриво спросил он, открывая водительскую дверь и садясь в грузовик.


«Я думаю, ты старый иссохший одуванчик».


Он посмеялся. «Ты так не думал прошлой ночью».


"Да, я сделал. Но ты мой старый иссохший одуванчик, и я не хочу, чтобы тебя просто унесло ветром.


Одна дверь захлопнулась, потом другая.


Уверенная, что они не могут ее видеть, Крисси откинула мешковину, обнажая голову. Она зажала нос и дышала через рот, пока щекотка в носовых пазухах не утихла.


Когда Эд Юлейн завел грузовик, дал двигателю поработать на холостом ходу, а затем выехал из гаража задним ходом, Крисси услышала, как они разговаривают в кабине позади нее. Она не могла разобрать все, что они говорили, но, похоже, они все еще подшучивали друг над другом.


Холодный дождь ударил ее в лицо, и она тут же снова затащила голову под брезент, оставив лишь узкое отверстие, через которое к ней могло дойти немного свежего воздуха. Если она чихнула в пути, звук дождя и грохот двигателя грузовика скроют ее.


Думая о разговоре, который она подслушала в гараже, и слушая, как мистер Юлейн сейчас смеется в такси, Крисси подумала, что может им доверять. Если бы они были инопланетянами, они бы не шутили и не болтали о любви. Может быть, они бы стали, если бы устраивали шоу для инопланетян, пытаясь убедить мир, что они все еще Эд и Сара Юлейн, но не когда они были наедине. Когда инопланетяне были вместе без неконвертированных людей поблизости, они, вероятно, говорили о… ну, планетах, которые они разграбили, о погоде на Марсе, цене на топливо для летающих тарелок и рецептах служения людям. Кто знал? Но уж точно они не разговаривали так, как говорили Эуланы.


С другой стороны …


Возможно, эти инопланетяне взяли под свой контроль Эда и Сару Юлейн только ночью, и, возможно, они еще не чувствовали себя комфортно в своих человеческих ролях. Может быть, они практиковали быть людьми наедине, чтобы сойти за людей на публике. Конечно, как дьявол, если бы Крисси раскрылась, они, вероятно, вырастили бы щупальца и клешни для лобстера из своих грудей и либо съели бы ее заживо, без приправ, либо заморозили ее, поставили на мемориальную доску и отвезли в свой родной мир, чтобы повесить на стену их логова или вытащить ее мозг из черепа, подключить его к космическому кораблю и использовать как дешевый механизм управления для своей бортовой кофеварки.


В разгар вторжения инопланетян вы могли доверять своему делу только с неохотой и серьезной осмотрительностью. Она решила придерживаться своего первоначального плана.


Пятидесятифунтовые пластиковые мешки с удобрениями, мульчей и наживкой для улиток, сложенные по обе стороны от ниши из мешковины, защищали ее от дождя, но хватало на нее, чтобы намочить верхние слои брезента. Когда они отправились в путь, она была относительно сухой и жарко-теплой, но вскоре ее пропитала пахнущая травой дождевая вода, холодная до костей.


Она несколько раз выглянула, чтобы определить, где они. Когда она увидела, что они свернули с окружного маршрута на Оушен-авеню, она откинула мокрую мешковину и вылезла из своего укрытия.


В стене кабины грузовика было окно, так что Юланы увидели бы ее, если бы повернулись и оглянулись. Мистер Юлейн мог даже увидеть ее в зеркало заднего вида, потому что она не держалась очень низко. Но ей нужно было добраться до задней части грузовика и быть готовой спрыгнуть, когда они проезжают мимо Богоматери Милосердия.


Стоя на четвереньках, она перемещалась между - и над - принадлежностями и садовым инвентарем. Достигнув двери багажного отделения, она свернулась там, опустив голову, дрожа и чувствуя себя несчастной под дождем.


Они пересекли Шаста-Уэй, первый перекресток на окраине города, и направились вниз через деловой район Оушен-авеню. Они были всего в четырех кварталах от церкви.


Крисси была удивлена, что на тротуарах не было людей и что по улицам не ездили машины. Было рано - она посмотрела на часы, 7:03, - но не так рано, чтобы все еще были дома в постели. Она предположила, что погода тоже имеет какое-то отношение к безлюдному виду города; никто не собирался выходить на улицу в этой неразберихе, если только в этом не было крайней необходимости.


Была еще одна возможность. Может быть, инопланетяне захватили такой большой процент людей в Мунлайт-Коув, что они больше не чувствовали необходимости разыгрывать шарады повседневной жизни; до полного завоевания оставалось всего несколько часов, и все их усилия были направлены на поиски последнего из бесхозных. Об этом было слишком тревожно, чтобы думать об этом.


Когда они были в одном квартале от Богоматери Милосердия, Крисси забралась на белую дверь багажного отделения. Она перекинула через верх одну ногу, затем другую и вцепилась обеими руками в ворота с внешней стороны, поставив ступни на задний бампер. Она могла видеть затылок Юланов через заднее окно такси, и если бы они повернули в ее сторону - или если бы мистер Юлейн взглянул в зеркало заднего вида, - ее бы заметили.


Она все ожидала, что ее заметит пешеход, который закричит: «Эй, ты, висишь на этом грузовике, ты чокнутый?» Но пешеходов не было, и они без происшествий добрались до следующего перекрестка.


Тормоза завизжали, когда мистер Юлан снизил скорость перед знаком «Стоп».


Когда грузовик остановился, Крисси вылетела из задней двери.


Г-н Юлан повернул налево на перекрестке. Он направлялся в начальную школу Томаса Джефферсона на Паломино, в нескольких кварталах к югу, где работала миссис Юлейн и где обычным утром вторника Крисси скоро пойдет в свой шестой класс.


Она помчалась через перекресток, плеснула сквозь грязную струящуюся воду в сточной канаве и взбежала по ступеням к входным дверям «Богоматери Милосердия». Прилив торжества согревал ее, потому что она чувствовала, что достигла убежища вопреки всему.


Держась одной рукой за декоративную латунную ручку резной дубовой двери, она остановилась, чтобы посмотреть вверх и вниз. Окна магазинов, офисов и квартир были такими же морозными, как катаракта. Небольшие деревья наклонялись от сильного ветра, а большие деревья вздрагивали, и это было единственным движением, кроме проливного дождя. Ветер был непостоянным, порывистым; иногда он прекращал безжалостно выталкивать дождь на восток и собирал его в воронки, закручивая их вверх по Оушен-авеню, поэтому, если она прищурилась и не обращала внимания на холод в воздухе, она почти могла поверить, что стоит в пустынном городе-призраке, наблюдая за пылью. дьяволы кружатся по его кишащим привидениями улицам.


На углу возле церкви к знаку остановки подъехала полицейская машина. В нем были двое мужчин. Ни один из них не смотрел на нее.


Она уже подозревала, что полиции нельзя доверять. Открыв дверь церкви, она быстро проскользнула внутрь, прежде чем они взглянули в ее сторону.


В тот момент, когда она вошла в обшитый дубовыми панелями нартекс и глубоко вдохнула аромат мирры и колючки, Крисси почувствовала себя в безопасности. Она прошла через арку к нефу, окунула пальцы в святую воду, которая наполняла мраморную купель справа, перекрестилась и двинулась по центральному проходу к четвертой задней скамье. Она преклонила колени, снова перекрестилась и села.


Она беспокоилась о том, чтобы вода попала на полированную дубовую скамью, но ничего не могла с этим поделать. С нее капало.


Месса шла полным ходом. Кроме нее, присутствовали только двое из верующих, что казалось скандально плохим явлением. Конечно, насколько она помнила, хотя ее родители всегда ходили на воскресную мессу, они приводили ее на будничную службу только один раз в ее жизни. жизнь, много лет назад, и она не могла быть уверена, что в будние мессы когда-либо будет приходить больше прихожан. Однако она подозревала, что инопланетное присутствие - или демоны, что угодно - в Лунной бухте было причиной низкой посещаемости. Несомненно, космические пришельцы были безбожниками или, что еще хуже, поклонились какому-то темному божеству с таким именем, как Яхгаг или Скоглатт.


Она была удивлена, увидев, что священник, проводящий мессу с помощью одного алтарника, не был отцом Кастелли. Это был молодой священник - викарий, как они его называли, - которого епархия назначила отцу Кастелли в августе. Его звали отец О'Брайен. Его звали Том, и, следуя указаниям своего настоятеля, он иногда настаивал, чтобы прихожане называли его отцом Томом. Он был милым - хотя и не таким милым, мудрым или забавным, как отец Кастелли, - но она не могла заставить себя назвать его отцом Томом не больше, чем старшего священника - отцом Джимом. С таким же успехом можно назвать Папу Джонни. Ее родители иногда говорили о том, как сильно изменилась церковь, насколько менее формальной она стала с годами, и одобрительно отзывались об этих изменениях. В своем консервативном сердце Крисси хотела, чтобы она родилась и выросла в то время, когда месса была на латыни, элегантной и таинственной, и когда служба не включала в себя совершенно глупый ритуал «дачи мира» прихожанам вокруг вас. Однажды она ходила на мессу в собор в Сан-Франциско, когда они были в отпуске, и служба была особенной, на латыни, проводилась согласно старой литургии, и ей это нравилось . Создание еще более быстрых самолетов, улучшение телевидения с черно-белого на цветное, спасение жизней с помощью более совершенных медицинских технологий, уничтожение этих неуклюжих старых записей на компакт-дисках - все эти изменения были желательными и хорошими. Но в жизни есть некоторые вещи, которые нельзя менять, потому что вы любите в них именно их неизменность. Если вы жили в мире постоянных, быстрых изменений во всем, куда вы обратились в поисках стабильности, места мира, спокойствия и тишины посреди всего этого шума и грохота? Эта правда была настолько очевидна для Крисси, что она не могла понять, почему взрослые не знают об этом. Иногда взрослые были тупоголовыми.


Она просидела во время мессы всего пару минут - ровно столько, чтобы произнести молитву и умолять Пресвятую Деву заступиться за нее и убедиться, что отца Кастелли не было где-то в нефе - он сидел на скамье, как священник. обычный прихожанин, что он иногда делал - или, возможно, на одной из исповедей. Затем она встала, преклонила колени, перекрестилась и вернулась в притвор, где электрические лампочки в форме свечей мягко мерцали за янтарными стеклами двух настенных ламп. Она приоткрыла входную дверь и выглянула на залитую дождем улицу.


В этот момент по Оушен-авеню проехала полицейская машина. Это был не тот, который она видела, когда заходила в церковь. он был новее, и в нем был только один офицер. Он ехал медленно, оглядывая улицы, словно кого-то искал.


Когда полицейский крейсер добрался до угла, на котором стояла Богоматерь Милосердия, его проехала другая машина, поднимаясь с моря. Это была не патрульная машина, а синий «шеви». В нем находились двое мужчин, медленно осматривая все, вглядываясь в дождь и направо, как это делал полицейский. И хотя люди в «шевроле» и полицейский не махали друг другу руками и не подавали никаких сигналов, Крисси чувствовала, что они были вовлечены в одно и то же погоню. Копы соединились с гражданским отрядом, чтобы что-то искать, кого-то.


«Я» , - подумала она.


Они искали ее, потому что она слишком много знала. Потому что вчера утром в холле наверху она увидела инопланетян в своих родителях. Потому что она была единственным препятствием на пути их завоевания человеческой расы. А может потому, что она была бы вкусной, если бы ее приготовили с марсианской картошкой.


До сих пор, хотя она и узнала, что инопланетяне овладевают некоторыми людьми, она не видела никаких доказательств того, что они на самом деле ели других, но продолжала верить, что где-то прямо сейчас они перекусывали частями тела. Это просто казалось правильным.


Когда патрульная машина и синий «шеви» проехали мимо, она толкнула тяжелую дверь еще на несколько дюймов и высунула голову под дождь. Она посмотрела налево и направо, затем снова, чтобы быть уверенной, что никого не было видно ни в машине, ни в пешем порядке. Довольная, она вышла на улицу и помчалась на восток, в угол церкви. Посмотрев в обе стороны на перекресток, она повернула за угол и поспешила вдоль церкви к приходящему за ней священнику.


Двухэтажный дом был полностью кирпичный, с резными гранитными перемычками и выкрашенным в белый цвет передним крыльцом с зубчатыми карнизами; он выглядел достаточно респектабельно, чтобы стать идеальной резиденцией для священника. Старые платаны вдоль дорожки защищали ее от дождя, но она уже промокла. Когда она подошла к крыльцу и подошла к входной двери, ее теннисные туфли издали хлюпающий звук.


Собираясь нажать на кнопку дверного звонка, она заколебалась. Она была обеспокоена тем, что может попасть в чужое логово - маловероятная возможность, но ее нельзя было легко отклонить. Она также поняла, что отец О'Брайен мог читать мессу для того, чтобы отец Кастелли, трудолюбивый по натуре, мог насладиться редким сном, и ей не хотелось беспокоить его, если это было так.


Она подумала, что юная Крисси, бесспорно смелая и умная, тем не менее была слишком вежливой для ее же блага. Когда она стояла на крыльце священника, обсуждая надлежащий этикет для раннего утреннего визита, она внезапно была схвачена слюнявыми девятиглазыми пришельцами и съедена на месте. К счастью, она была слишком мертва, чтобы слышать, как они изрыгали и пукнули после того, как съели ее, потому что, конечно, ее утонченная чувствительность была бы серьезно оскорблена.


Она позвонила в звонок. Дважды.


Мгновение спустя из-за потрескавшего ромбовидного стекла в верхней половине двери появилась темная и странно крупная фигура. Она почти повернулась и побежала, но сказала себе, что стекло искажает изображение и что фигура за ним на самом деле не гротеск.


Отец Кастелли открыл дверь и удивленно моргнул, увидев ее. На нем были черные брюки, черная рубашка, римский воротник и рваный серый кардиган, так что, слава богу, он не спал крепко. Это был невысокий мужчина, ростом около пяти футов семи дюймов, округлый, но не совсем толстый, с черными волосами, седеющими на висках. Даже его гордого клюва носа было недостаточно, чтобы ослабить эффект мягких черт лица, придававших ему нежный и сострадательный вид.


Он снова моргнул - Крисси впервые видела его без очков - и сказал: «Крисси?» Он улыбнулся, и она знала, что поступила правильно, придя к нему, потому что его улыбка была теплой, открытой и любящей.


«Что привело вас сюда в такой час, в такую погоду?» Он посмотрел мимо нее на остальную часть крыльца и проход за ней. «Где твои родители?»


«Отец», - сказала она, совсем не удивившись, услышав ее хриплый голос, - «Мне нужно тебя увидеть».


Его улыбка дрогнула. "Что-то не так?"


«Да, отец. Очень неправильно. Ужасно, ужасно неправильно ».


"Заходи, тогда заходи. Ты промок!" Он провел ее в холл и закрыл дверь. «Милая девочка, что все это значит ?»


«Инопланетяне, Фф-отец», - сказала она, когда от холода она заикалась.


«Вернись на кухню», - сказал он. «Это самая теплая комната в доме. Я как раз готовила завтрак ».


«Я испорчу ковер», - сказала она, указывая на восточную полозья, проложенную вдоль всего коридора, с дубовым полом с обеих сторон.


«О, не беспокойтесь об этом. Это старая вещь, но она хорошо выдерживает злоупотребления. Вроде как я! Хочешь горячего какао? Я готовил завтрак, включая большую кастрюлю с горячим какао ».


Она с благодарностью последовала за ним в тускло освещенный холл, от которого пахло лимонным маслом, дезинфицирующим средством из сосны и слабым запахом ладана.


Кухня была домашней. Потертый пол из желтого линолеума. Бледно-желтые стены. Шкафы из темного дерева с белыми фарфоровыми ручками. Серые и желтые столешницы из пластика Formica. Там была бытовая техника - холодильник, духовка, микроволновая печь, тостер, электрический консервный нож - как и на любой кухне, что ее удивило, хотя, когда она задумалась об этом, она не знала, почему она ожидала, что все будет иначе. Священникам тоже нужна была техника. Они не могли просто вызвать огненного ангела, чтобы поджарить хлеб, или сотворить чудо, чтобы сварить горшок с горячим какао.


Пахло чудесно. Какао варилось. Поджаривались тосты. На газовой плите на слабом огне шипели сосиски.


Отец Кастелли показал ей один из четырех мягких виниловых стульев у набора для завтрака из хрома и пластика, затем поспешил, заботясь о ней, как если бы она была цыпленком, а он - наседкой. Он бросился наверх, вернулся с двумя чистыми пушистыми банными полотенцами и сказал: «Вытрите волосы и промокните влажную одежду одним из них, а затем оберните другое вокруг себя, как шаль. Это поможет тебе согреться ». Пока она следовала его инструкциям, он пошел в ванную комнату на нижнем этаже и принес два аспирина. Он положил их на стол перед ней и сказал: «Я принесу вам апельсиновый сок, чтобы взять их с собой. Много витамина С в апельсиновом соке. Аспирин и витамин С - это как раз-два удара; они выбьют из тебя простуду, прежде чем она сможет прижиться ». Когда он вернулся с соком, он на мгновение постоял, глядя на нее сверху вниз, качая головой, и она решила, что, должно быть, выглядит потрепанной и жалкой. «Дорогая девочка, какая на земле вы были?» Казалось, он не слышал, что она говорила об инопланетянах, когда впервые переступила его порог. "Нет, подождите. Вы можете сказать мне за завтраком. Хочешь позавтракать?


«Да, пожалуйста, отец. Я голоден. Единственное, что я ел со вчерашнего дня, - это пара баров Херши.


"Ничего, кроме баров Херши?" Он вздохнул. «Шоколад - одна из милостей Бога, но это также инструмент, который использует дьявол, чтобы ввести нас в искушение - искушение обжорства». Он похлопал по своему круглому животу. «Я, я, часто приобщался к этой особой благодати, но я бы никогда » - он преувеличил слово «никогда» и подмигнул ей - «никогда, никогда не прислушался бы к дьявольскому призыву чрезмерно баловаться! Но, видите ли, если вы ели только шоколад, у вас выпадут зубы. Итак ... у меня много сосисок, есть чем поделиться. Я тоже собирался приготовить себе пару яиц. Хотите пару яиц? »


"Да, пожалуйста."


«А тосты?»


"Да."


«У нас на столе есть замечательные булочки с корицей. И, конечно, горячий шоколад.


Крисси запила две таблетки аспирина апельсиновым соком.


Аккуратно разбивая яйца на горячей сковороде, отец Кастелли снова взглянул на нее. "С тобой все впорядке?"


«Да, отец».


"Уверены ли вы?"


"Да. В настоящее время. Теперь со мной все в порядке.


«Приятно позавтракать в компании», - сказал он.


Крисси допила остаток сока.


Он сказал: «Когда отец О'Брайен заканчивает мессу, он никогда не хочет есть. Нервный желудок. Он усмехнулся. «У всех новичков плохой желудок. Первые несколько месяцев они до смерти напуганы там, на алтаре. Понимаете, это такая священная обязанность - совершать мессу, и молодые священники всегда боятся провалиться в чем-то, что будет ... о, я не знаю ... это будет оскорблением для Бога, я полагаю . Но Бог не оскорбляет очень легко. Если бы Он это сделал, Он бы давно вымыл руки человечеству! В конце концов, все молодые священники приходят к этому осознанию, и тогда с ними все в порядке. Затем они возвращаются с мессы и готовы израсходовать весь недельный бюджет на питание за один завтрак ».


Она знала, что он говорил, чтобы успокоить ее. Он заметил, насколько она обезумела. Он хотел успокоить ее, чтобы они могли обсудить это спокойно и разумно. Она не возражала. Ей нужно было успокоить.


Разбив все четыре яйца, он перевернул сосиски вилкой, затем открыл ящик и вынул лопатку, которую положил на прилавок возле противня для яиц. Получив тарелки, ножи и вилки для стола, он сказал: «Крисси, ты выглядишь более чем напуганным, как будто только что увидела привидение. Теперь можешь успокоиться. После стольких лет обучения и подготовки, если молодой священник может бояться совершить ошибку на мессе, тогда любой может бояться чего угодно. Большинство страхов - это то, что мы создаем в собственном сознании, и мы можем изгнать их так же легко, как мы их вызвали ».


«Может быть, не этот», - сказала она.


"Посмотрим."


Он переложил яйца и сосиски со сковороды на тарелки.


Впервые за сутки мир казался правильным . Когда отец Кастелли поставил еду на стол и призвал ее закопаться, Крисси вздохнула с облегчением и голодом.


8


Шаддак обычно ложился спать после рассвета, поэтому к семи часам четверга утром он зевал и протирал глаза, путешествуя по Мунлайт-Коув в поисках места, где можно спрятать фургон и поспать несколько часов в безопасности вне досягаемости Ломана Уоткинса. . День был пасмурный, серый и тусклый, но солнечный свет опалил его глаза.


Он вспомнил Паулу Паркинс, которую еще в сентябре разлучили регрессом. Ее участок площадью 1,5 акра находился в уединении, в самом сельском конце города. Хотя семья умершей женщины в Колорадо выставила его на продажу через местного агента по недвижимости, оно не было продано. Он поехал туда, припарковался в пустом гараже, заглушил двигатель и открыл за собой большую дверь.


Он съел бутерброд с ветчиной и выпил колу. Смахнув крошки с пальцев, он свернулся калачиком на одеялах в кузове фургона и погрузился в сон.


Он никогда не страдал бессонницей, возможно, потому, что был так уверен в своей роли в жизни, в своей судьбе и не беспокоился о завтрашнем дне. Он был абсолютно уверен, что поставит будущее в свои руки.


Всю свою жизнь Шаддак видел признаки своей уникальности, предзнаменования, которые предсказывали его окончательный триумф в любом деле, которое он предпринимал.


Первоначально он заметил эти знаки только потому, что Дон Бегущий олень указал ему на них. Бегущий олень был индейцем - из какого племени Шаддак никогда не мог узнать - который работал на судью, отца Шаддака, еще в Фениксе, садовником и разнорабочим. Бегущий олень был поджарым и быстрым, с обветренным лицом, напряженными мускулами и мозолистыми руками; его глаза были яркими и черными, как масло, необычайно могущественными глазами, от которых иногда приходилось отводить глаза… и от которых иногда нельзя было отвести взгляд, как бы сильно вы этого ни хотели. Индеец проявил интерес к молодому Томми Шаддаку, иногда позволяя ему помогать по хозяйству во дворе и по домашнему ремонту, когда ни судья, ни мать Томми не были рядом, чтобы осудить их мальчика, выполняющего общий труд или общение с «социальными неполноценными». Это означало, что он почти постоянно зависал с Бегущим оленем в возрасте от пяти до двенадцати лет, то есть в тот период, когда индеец работал на судью, потому что его родители почти никогда не приходили, чтобы увидеть и возразить.


Одно из самых ранних подробных воспоминаний, которые у него были, было о Бегущем олене и знаке самопожирающей змеи…


Ему было пять лет, он растянулся на заднем дворе большого дома в Фениксе среди коллекции игрушек Тонка, но его больше интересовал Бегущий олень, чем миниатюрные грузовики и автомобили. Индеец был в джинсах и ботинках, без рубашки под ярким солнцем пустыни, стриг кусты большими ножницами с деревянной ручкой. Мышцы спины, плеч и рук Бегущего оленя работали плавно, растягиваясь и сгибаясь, и Томми был очарован физической силой этого человека. Судья, отец Томми, был худым, костлявым и бледным. Сам Томми в пять лет уже явно был сыном своего отца, красивым и высоким для своего возраста и болезненно худым. К тому времени, когда он показал Томми самоуничтожающуюся змею, Бегущий олень уже две недели работал на Шаддаков, и Томми все больше тянулся к нему, не понимая, почему. Бегущий олень часто улыбался ему и рассказывал забавные истории о говорящих койотах, гремучих змеях и других животных пустыни. Иногда он называл Томми «Маленький вождь», что было первым прозвищем, которое ему дали. Его мать всегда звала его Томми или Том; судья назвал его Томасом. Так что он растянулся среди своих игрушек Тонка, играя с ними все реже и реже, пока, наконец, совсем не перестал играть и просто смотрел на Бегущего оленя, словно загипнотизированный.


Он не был уверен, как долго пролежал очарованный в тени внутреннего дворика на жарком сухом воздухе пустынного дня, но через некоторое время был удивлен, услышав зов Бегущего оленя.


«Маленький вождь, подойди и посмотри на это».


Он был в таком оцепенении, что сначала не мог ответить. Его руки и ноги не работали. Казалось, он обратился в камень.


«Давай, давай, Маленький Шеф. Вы получили , чтобы увидеть это «.


Наконец Томми вскочил и выбежал на лужайку к живой изгороди вокруг бассейна, где Бегущий олень стригся.


«Это редкость», - мрачно сказал Бегущий олень и указал на зеленую змею, которая лежала у его ног на нагретой солнцем террасе вокруг бассейна.


Томми в страхе начал отступать.


Но индеец схватил его за руку, прижал к себе и сказал: «Не бойся. Это всего лишь безобидная садовая змея. Тебе это не повредит. Фактически, он был отправлен сюда как знак для вас ».


Томми широко раскрытыми глазами смотрел на восемнадцатидюймовую рептилию, которая свернулась, образуя «0», собственный хвост во рту, словно поедая себя. Змей был неподвижен, его стеклянные глаза немигали. Томми думал, что он мертв, но индеец заверил его, что он был жив.


«Это великий и мощный знак, который знают все индийцы», - сказал Бегущий олень. Он присел перед змеей и потянул мальчика к себе.


«Это знак, - прошептал он, - Сверхъестественный знак, посланный великими духами, и он всегда предназначен для маленького мальчика, так что он должен был быть предназначен для вас. Очень мощный знак ».


С удивлением глядя на змею, Томми сказал: «Знак? Что ты имеешь в виду? Это не знак. Это змея ».


«Примета. Предчувствие. Священный знак, - сказал Бегущий олень.


Когда они присели на корточки перед змеей, он объяснял такие вещи Томми напряженным шепотом, все время держа его за руку. Солнечные блики отражались от бетонного настила. От него тоже исходили мерцающие волны тепла. Змея лежала так неподвижно, что это могло быть невероятно детализированное колье, украшенное драгоценными камнями, а не настоящая змея - каждая из них имеет изумрудную крошку, а глаза - два рубина. Через некоторое время Томми снова погрузился в странный транс, в котором он находился, когда лежал во внутреннем дворике, и голос Бегущего оленя скользнул, как змея, в его голову, глубоко внутри его черепа, изгибаясь и скользя по его мозгу.


Что еще более странно, стало казаться, что это был голос вовсе не Бегущего оленя, а голос змеи. Он непоколебимо смотрел на гадюку и почти забыл, что там был Бегущий олень, потому что то, что сказала ему змея, было настолько захватывающим и волнующим, что наполнило чувства Томми, потребовало всего его внимания, хотя он не полностью понимал, что слышит. «Это знак судьбы, - сказала змея, - знак силы и судьбы, и ты будешь человеком огромной силы, намного более могущественным, чем твой отец, человеком, которому другие будут поклоняться, человеком, которому будут подчиняться, человек , который никогда не будет бояться будущего , потому что он будет делать в будущем, и вы будете иметь все , что вы хотите, что - нибудь в мире. Но пока, - сказала змея, - это наш секрет. Никто не должен знать, что я принес вам это послание, что знамение было доставлено, потому что, если они узнают, что вам суждено иметь власть над ними, они обязательно убьют вас, перережут вам горло в ночи, вырвут свое сердце, и похоронят вас в могиле. Они не должны знать, что вы будущий король, бог на земле, иначе они сокрушат вас до того, как ваша сила полностью расцветет. Секрет. Это наш секрет. Я - самопожирающая змея, я съем себя и исчезну сейчас, когда доставил это сообщение, и никто не узнает, что я был здесь. Доверяйте индейцу, но никому другому.


Ни один. Никто. Всегда.


Томми упал в обморок на настиле бассейна и болел два дня. Врач был сбит с толку. У мальчика не было ни лихорадки, ни опухоли лимфатических узлов, ни тошноты, ни болезненности суставов и мышц, ни боли вообще. Его просто охватило глубокое недомогание, настолько вялое, что он даже не хотел потрудиться с книгой комиксов; смотреть телевизор было слишком сложно. У него не было аппетита. Он спал по четырнадцать часов в сутки и большую часть остального времени лежал в оцепенении. «Возможно, легкий солнечный удар, - сказал доктор, - и если он не вылечится через пару дней, мы отправим его в больницу для обследования».


Днем, когда судья был в суде или встречался со своими коллегами по инвестициям, и когда мать Томми была в загородном клубе или на одном из своих благотворительных обедов, Бегущий олень то и дело проскальзывал в дом, чтобы сидеть у кровати мальчика на десять минут. минут. Он рассказывал Томми сказки своим мягким и странно ритмичным голосом.


Мисс Карвал, их домработница и няня по совместительству, знала, что ни судья, ни миссис Шаддак не одобрят визиты индейца к постели больного или какие-либо другие его связи с Томми. Но мисс Карвал была добросердечной и не одобряла того невнимания, которое Шаддаки уделяли своему потомству. И ей понравился индеец. Она повернула голову, потому что не видела в этом никакого вреда - если Томми пообещал не рассказывать своим родным, сколько времени он провел с Бегущим оленем.


Когда мальчика решили поместить в больницу на анализы, он выздоровел, и диагноз врача - солнечный удар. После этого Томми сопровождал Бегущего оленя большую часть дней с того момента, как его отец и мать покинули дом, до тех пор, пока один из них не вернулся. Когда он начал ходить в школу, он сразу после уроков приходил домой; он никогда не интересовался, когда другие дети приглашали его к себе домой поиграть, потому что ему не терпелось провести пару часов с Бегущим оленем, прежде чем его мать или отец появятся ближе к вечеру.


И неделя за неделей, месяц за месяцем, год за годом, индеец заставлял Томми остро осознавать знамения, предсказывающие его великую, хотя и еще не определенную судьбу. Пятно четырехлистного клевера под окном спальни мальчика. Мертвая крыса плавает в бассейне. Множество щебечущих сверчков в одном из ящиков комода мальчика, когда он однажды днем пришел домой из школы. Время от времени монеты появлялись там, где он их не оставил - по пенни в каждой туфле в его шкафу; месяц спустя - по пятакам в каждом кармане каждой пары его брюк; еще позже - блестящий серебряный доллар внутри яблока, которое Бегущий олень чистил для него, - и индеец смотрел на монеты с трепетом, объясняя, что они были одними из самых сильных знаков из всех.


«Секрет», - зловеще прошептал Бегущий олень на следующий день после девятого дня рождения Томми, когда мальчик сообщил, что слышал звон колокольчиков под своим окном посреди ночи.


Встав, он не увидел ничего, кроме горящей свечи на лужайке. Стараясь не разбудить родителей, он выскользнул наружу, чтобы поближе взглянуть на свечу, но ее не было.


«Всегда держите эти знаки в секрете, иначе они поймут, что вы - дитя судьбы, что однажды у вас будет огромная власть над ними, и они убьют вас сейчас, пока вы еще мальчик, и слабый."


«Кто такие« они »?» - спросил Томми.


«Они, они, все», - загадочно сказал индеец.


"Но кто?"


«Например, твой отец».


"Не он."


- Особенно его, - прошептал Бегущий олень. «Он человек власти. Ему нравится иметь власть над другими, запугивать, вертеть руками, чтобы добиться своего. Вы видели, как люди кланяются ему и царапаются ».


Действительно, Томми заметил, с каким уважением все обращались к его отцу - особенно к его многочисленным друзьям в политике - и пару раз заметил тревожные и, возможно, более честные взгляды, которые они бросали на судью за его спиной. Казалось, они восхищались им и даже почитали его в лицо, но когда он не смотрел, они, казалось, не только боялись, но и ненавидели его.


«Он удовлетворен только тогда, когда у него есть вся власть, и он не может легко ее отпустить, ни для кого, ни даже для своего сына. Если он узнает, что тебе суждено быть больше и могущественнее, чем он… тогда никто не сможет тебя спасти. Даже не я."


Возможно, если бы их семейная жизнь была отмечена большей привязанностью, Томми было бы трудно принять предупреждение индейца. Но его отец редко разговаривал с ним более чем небрежно и еще реже касался его - никогда не обнимал и не целовал.


Иногда Бегущий олень приносил мальчику в подарок самодельные конфеты. «Кактусовая конфета», - называл он это. Для каждого из них всегда был только один кусок, и они всегда ели его вместе, сидя во внутреннем дворике, когда индеец был на обеденном перерыве, или когда Томми следовал за своим наставником по территории в два акра, выполняя серию дел по дому. Вскоре после того, как он съел кактусовую конфету, мальчика охватило любопытное настроение. Он был в эйфории. Когда он двигался, казалось, что он плывет. Цвета были ярче, красивее. Самым ярким из всех был Бегущий олень: его волосы были невероятно черными, кожа - красивой бронзовой, зубы - ослепительно белыми, глаза - темными, как край вселенной. Каждый звук - даже хруст-цоканье ножниц для живой изгороди, рев пролетающего над головой самолета, направляющегося в аэропорт Феникса, жужжание мотора бассейна - превратился в музыку; мир был полон музыки, хотя самым музыкальным из всех вещей был голос Бегущего оленя. Еще резче стали запахи цветов, скошенной травы, масла, которым индеец смазывал свои инструменты. Даже запах пота был приятен. бегущий олень пах свежеиспеченным хлебом, сеном и медными грохотами.


Томми редко вспоминал, о чем говорил Бегущий олень после того, как они съели свои кактусовые конфеты, но он помнил, что индеец говорил с ним с особой интенсивностью. Во многом это было связано со знаком лунного ястреба. «Если великие духи пошлют знак лунного ястреба, вы узнаете, что обладаете огромной силой и непобедимы. Непобедимый! Но если ты действительно увидишь лунного ястреба, это будет означать, что великие духи хотят что-то от тебя взамен поступком, который действительно докажет твою достойность ». Это сильно запомнилось Томми, но он мало что помнил. Обычно через час он утомлялся и уходил в свою комнату, чтобы вздремнуть; его сны тогда были особенно яркими, более реальными, чем жизнь наяву, и всегда были связаны с индейцами. Это были одновременно пугающие и утешительные сны.


В дождливую ноябрьскую субботу, когда Томми было десять, он сидел на табурете у верстака в конце гаража на четыре машины, наблюдая, как Бегущий олень ремонтирует электрический разделочный нож, который судья всегда использовал для нарезки индейки на День Благодарения и Рождество. Воздух был приятно прохладным и необычно влажным для Феникса. Бегущий олень и Томми говорили о дожде, приближающихся праздниках и о том, что недавно произошло в школе. Они не всегда говорили о знаках и судьбе, иначе Томми мог бы не так сильно понравиться индеец; Бегущий олень был прекрасным слушателем.


Когда индеец закончил ремонтировать электрический нож, он подключил его к розетке и включил. Лезвие так быстро дрожало, что лезвие превратилось в размытое пятно.


Томми зааплодировал.


"Ты видишь это?" - спросил Бегущий олень, поднимая нож выше и прищурившись, глядя на него в свете люминесцентных ламп над головой.


Яркие отблески исходили от клинка челнока, как будто он деловито рассекал сам свет.


"Что?" - спросил Томми.


«Этот нож, Маленький Шеф. Это машина. Легкомысленная машина, а не такая важная машина, как машина, самолет или электрическая инвалидная коляска. Мой брат ... искалечен ... и вынужден передвигаться в инвалидном кресле с электроприводом. Ты знал это, Маленький Шеф?


"Нет."


«Один из моих братьев мертв, другой калека».


"Мне жаль."


«На самом деле они мои сводные братья, но единственные, которые у меня есть».


"Как это произошло? Почему?"


Бегущий олень проигнорировал вопросы. «Даже если цель этого ножа - просто вырезать индейку, которую можно вырезать вручную, он все равно эффективен и умен. Большинство машин намного эффективнее и умнее людей ».


Индеец слегка опустил режущий инструмент и повернулся к Томми. Он держал между ними мурлыкающий нож и смотрел сквозь мерцающее лезвие в глаза Томми.


Мальчик почувствовал, что впадает в заклинание, подобное тому, которое он испытал после того, как съел кактусовые конфеты, хотя они ничего не ели.


«Белый человек очень верит в машины, - сказал Бегущий олень. «Он считает, что машины намного надежнее и умнее людей. Если ты хочешь быть по-настоящему великим в мире белых людей, Маленький Вождь, ты должен стать как можно более похожим на машину. Вы должны действовать эффективно. Вы должны быть безжалостны, как машина. Вы должны быть решительны в своих целях, не позволяя никаким желаниям или эмоциям отвлекать вас ».


Он медленно двинул мурлыкающий клинок к лицу Томми, пока глаза мальчика не пересеклись, пытаясь сфокусироваться на лезвии.


«С этим я мог бы отрезать тебе нос, отрезать твои губы, вырезать тебе щеки и уши ...»


Томми захотелось соскользнуть со стула и бежать.


Но он не мог двинуться с места.


Он понял, что индеец держит его за одно запястье.


Даже если бы его не задержали, он не смог бы бежать. Он был парализован. И не только из-за страха. В этом моменте было что-то соблазнительное; возможность насилия была странной… захватывающей.


«… Отрежьте себе подбородок, сделайте скальп, обнажите кость, и вы истечете кровью или умрете по той или иной причине, но…»


Лезвие было не более чем в двух дюймах от его носа.


«… Но машина продолжала бы…»


Один дюйм.


«… Нож все равно мурлычет и резал, мурлыкал и резал ...»


Полдюйма.


«… Потому что машины не умирают…»


Томми чувствовал слабый легкий ветерок, размешиваемый непрерывно движущимся электрическим лезвием.


«… Машины эффективны и надежны. Если ты хочешь преуспеть в мире белых людей, Маленький Вождь, ты должен быть подобен машине ».


Бегущий олень выключил нож. Он положил это.


Он не отпускал Томми.


Наклонившись поближе, он сказал: «Если ты хочешь быть великим, если ты хочешь доставить удовольствие духам и делать то, что они просят у тебя, когда они посылают тебе знак лунного ястреба, тогда ты должен быть решительным, безжалостным, холодным, единодушным ... мыслящий, не заботящийся о последствиях, как машина. ”


После этого, особенно когда они вместе ели кактусовые конфеты, они часто говорили о своей преданности делу и надежности, как машина. По мере того, как он приближался к половому созреванию, сны Томми реже были наполнены сексуальными отсылками, чем изображениями лунного ястреба и видениями людей, которые выглядели нормально снаружи, но были сплошь проводами и транзисторами и щелкали металлическими переключателями внутри.


Летом своего двенадцатого года, после семи лет в компании индейца, мальчик узнал, что случилось с единокровными братьями Бегущего оленя. По крайней мере, он кое-что из этого узнал. Он догадывался об остальном.


Он и индеец сидели во внутреннем дворике, обедали и смотрели на радуги, которые появлялись и исчезали в тумане, поднятом разбрызгивателями газонов. Он спрашивал о братьях Бегущего оленя несколько раз с того дня на верстаке, более полутора лет назад, но индеец так и не ответил ему. Однако на этот раз Бегущий олень посмотрел на далекие туманные горы и сказал: «Это секрет, который я вам скажу».


"Хорошо."


«Так же секретно, как и все знаки, которые тебе были даны».


"Конечно."


«Некоторые белые мужчины, просто мальчишки из колледжа, напились и бродили вокруг, возможно, искали женщин, определенно искали неприятности. Они встретили моих братьев случайно, на стоянке ресторана. Один из моих братьев был женат, и его жена была с ним, и мальчики из колледжа начали играть в дразнить индейцев, но им также очень понравился внешний вид жены моего брата. Они хотели ее и были достаточно пьяны, чтобы думать, что могут просто взять ее. Произошла драка. Пятеро против двух моих братьев, одного забили до смерти металлической шиной. Другой никогда больше не будет ходить. Они взяли с собой жену моего брата, использовали ее ».


Томми был ошеломлен этим откровением.


Наконец мальчик сказал: «Я ненавижу белых людей».


Бегущий олень засмеялся.


«Я действительно люблю», - сказал Томми. «Что случилось с теми парнями, которые это сделали? Они сейчас в тюрьме? »


«Никакой тюрьмы». Бегущий олень улыбнулся мальчику. Свирепая, лишенная чувства юмора улыбка. «Их отцы были влиятельными людьми. Деньги. Оказать влияние. Поэтому судья отпустил их за «недостаточностью доказательств» ».


«Мой отец должен был быть судьей. Он бы их не отпустил ».


"Не так ли?" - сказал индеец.


"Никогда."


«Ты так уверен?»


Томми с беспокойством сказал: «Ну… конечно, я уверен».


Индеец молчал.


«Я ненавижу белых людей», - повторил Томми, на этот раз больше мотивированный желанием выслужиться перед индейцем, чем убеждением.


Бегущий олень снова рассмеялся и похлопал Томми по руке.


Ближе к концу того же лета Бегущий олень пришел к Томми поздно, ярким августовским днем и зловещим зловещим голосом сказал: «Сегодня будет полная луна, Маленький Вождь. Идите на задний двор и понаблюдайте за ним некоторое время. Я верю, что сегодня вечером наконец придет знамение, самое важное знамение из всех ».


После восхода луны, который наступил вскоре после наступления темноты, Томми вышел и остановился на фартуке бассейна, где Семью годами ранее Бегущий олень показал ему самопожирающуюся змею. Он долго смотрел на лунную сферу, в то время как ее удлиненное отражение мерцало на поверхности воды в бассейне. Это была раздутая желтая луна, все еще низкая и огромная.


Вскоре судья вышел во внутренний дворик, окликнул его, и Томми сказал: «Вот».


Судья присоединился к нему у бассейна. «Что ты делаешь, Томас?»


«Я наблюдаю за…»


"Для чего?"


В этот момент Томми увидел ястреба на фоне луны. В течение многих лет ему говорили, что он однажды увидит это, был подготовлен к этому и ко всему, что это будет значить, и внезапно он оказался там, застывший на мгновение в полете на фоне круглой лунной лампы.


"Там!" - сказал он, на мгновение забыв, что не может доверять никому, кроме индейца.


"Что там?" - спросил судья.


«Разве вы не видели?»


«Просто луна».


«Вы не искали, иначе вы бы это видели».


"Что видел?"


Слепота отца к знаку только доказала Томми, что он действительно был особенным и что это знамение предназначалось только для его глаз, что напомнило ему, что он не может доверять собственному отцу. Он сказал: «Э-э ... падающая звезда».


«Вы стоите здесь и наблюдаете за падающими звездами?»


«На самом деле это метеоры», - сказал Томми слишком быстро. «Видите ли, сегодня вечером Земля должна пройти через пояс метеоров, так что их будет много».


«С каких это пор ты интересуешься астрономией?»


"Я не." Томми пожал плечами. «Просто интересно, как это будет выглядеть. Довольно скучный." Он отвернулся от бассейна и пошел обратно к дому, и через мгновение судья его сопровождал.


На следующий день, в среду, мальчик рассказал Бегущему оленю о лунном ястребе. «Но я не получал от него никаких сообщений. Я не знаю, что великие духи хотят от меня, чтобы я проявил себя ».


Индеец улыбнулся и молча смотрел на него, что показалось неприятно долгим. Затем он сказал: «Маленький Шеф, мы поговорим об этом за обедом».


У мисс Карвал были выходные по средам, а Бегущий олень и Томми остались дома одни. За обедом они сидели бок о бок на стульях в патио. Индеец, казалось, принес только кактусовые конфеты, а у Томми не было аппетита ни на что другое.


Давным-давно мальчик перестал есть конфету из-за ее вкуса, но с жадностью съел ее из-за ее эффекта. И с годами его влияние на него становилось все более глубоким.


Вскоре мальчик оказался в той желанной сказочной сфере, где цвета были яркими, звуки - громкими, запахи - резкими, а все вокруг успокаивало и притягивало. Он и индеец проговорили почти час, и по прошествии этого времени Томми понял, что великие духи ожидали, что он убьет своего отца через четыре дня, в воскресенье утром. «У меня выходной, - сказал Бегущий олень, - поэтому я не буду здесь, чтобы предлагать вам поддержку. Но на самом деле это, вероятно, намерение духов - вы должны доказать, что вы сами. По крайней мере, у нас будут следующие несколько дней, чтобы спланировать это вместе, чтобы к воскресенью вы были готовы ».


«Да», - мечтательно сказал мальчик.


"Да. Мы спланируем это вместе ».


Позже в тот же день судья вернулся домой с деловой встречи, которая состоялась после его судебного заседания. Жаловавшись на жару, он пошел прямо наверх, чтобы принять душ. Мать Томми пришла домой полчаса назад. Она сидела в кресле в гостиной, поставив ноги на низкий стул с обивкой, читала последний выпуск Town & Country и потягивала то, что она назвала «коктейлем перед коктейлем». Она едва подняла глаза, когда судья высунулся из холла, чтобы объявить о своем намерении принять душ.


Как только его отец поднялся наверх, Томми пошел на кухню и взял с полки у плиты мясной нож.


Снаружи был Бегущий олень, косил лужайку.


Томми прошел в гостиную, подошел к матери и поцеловал ее в щеку. Ее удивил поцелуй, но больше удивил нож, которым он трижды вонзил ей в грудь. Тот же нож он принес наверх и воткнул судье в живот, когда выходил из душа.


Он пошел в свою комнату и снял одежду. На его ботинках не было крови, на джинсах было немного, но на рубашке было много. Быстро вымывшись в раковине и смыв все следы крови в канализацию, он надел свежие джинсы и рубашку. Он аккуратно завернул окровавленную одежду в старое полотенце и отнес на чердак, где спрятал в углу за чемоданом моряка. Позже он сможет избавиться от них.


Внизу он прошел через гостиную, не глядя на мертвую мать. Он подошел прямо к столу в кабинете судьи и открыл правый нижний ящик. Из-за стопки файлов он достал револьвер судьи.


На кухне он выключил люминесцентные лампы, поэтому единственным источником света были окна, которые были достаточно яркими, но оставляли некоторые части комнаты в прохладных тенях. Он положил нож мясника на стойку у холодильника, прямо в этой тени. Он поставил револьвер на один из стульев у стола и выдвинул стул лишь наполовину, так что к пистолету можно было дотянуться, но его было трудно увидеть.


Он вышел через французские двери, соединяющие кухню с патио, и позвал Бегущего оленя. Индеец не услышал мальчика сквозь рев газонокосилки, но случайно взглянул и увидел, как он машет рукой. Нахмурившись, он выключил газонокосилку и пересек полусрезанную лужайку во внутренний дворик.


"Да, Томас?" - сказал он, потому что знал, что судья и миссис Шаддак были дома.


«Моей маме нужна твоя помощь в чем-то», - сказал Томми. «Она просила меня за тобой».


"Моя помощь?"


"Ага. В гостинной."


"Что она хочет?"


«Ей нужна помощь с… ну, это легче показать тебе, чем говорить об этом».


Индеец последовал за ним через французские двери в большую кухню, мимо холодильника, к двери в холл.


Томми резко остановился, повернулся и сказал: «О! да, мама говорит, что тебе понадобится этот нож, тот, что позади тебя, на стойке, у холодильника.


Бегущий олень обернулся, увидел нож, лежащий на затемненной плиточной поверхности прилавка, и поднял его. Его глаза расширились. «Маленький Шеф, на этом ноже кровь. Кровь ...


Томми уже снял револьвер с кухонного стула. Когда индеец удивленно повернулся к нему, Томми держал пистолет обеими руками и стрелял, пока не выпустил цилиндр, хотя отдача болезненно ударила по его руке и плечам, почти сбив его с ног. По крайней мере, две пули попали в Бегущего оленя, и одна из них вырвала ему горло.


Индеец тяжело рухнул. Нож выскользнул из его руки и покатился по полу.


Одним ботинком Томми пнул ножом ближе к трупу, так что это определенно выглядело так, как будто им владел умирающий.


Мальчик понимал послание великих духов яснее, чем его наставник. Они хотели, чтобы он немедленно освободился от всех, кто имел над ним хоть немного власти: от судьи, его матери и Бегущего оленя. Только тогда он мог достичь своей высокой судьбы власти.


Он спланировал три убийства с хладнокровием компьютера и совершил их с машинной решимостью и эффективностью. Он ничего не чувствовал. Эмоции не мешали его действиям. Что ж, по правде говоря, он был напуган и немного взволнован, даже возбужден - но эти чувства не отвлекали его.


Посмотрев на мгновение на тело Бегущего оленя, Томми подошел к кухонному телефону, позвонил в полицию и истерически сообщил, что индеец, крича мести, убил своих родителей и что он, Томми, убил индейца из ружья своего отца. Но он не так лаконично выразился. Он был в таком истерическом состоянии, что им пришлось вырвать это у него. Фактически, он был настолько потрясен и дезориентирован произошедшим, что им пришлось терпеливо поработать с ним в течение трех или четырех утомительных минут, чтобы заставить его перестать болтать и сообщить им свое имя и адрес. В его сознании он практиковал истерику весь день после обеда с индейцем. Теперь ему было приятно, что он звучит так убедительно.


Он вышел к передней части дома, сел на подъездной дорожке и плакал, пока не приехала полиция. Его слезы были более искренними, чем его истерия. Он плакал от облегчения.


Позже он дважды видел лунного ястреба. Он видел это, когда ему нужно было это увидеть, когда он хотел быть уверенным, что какой-то курс действий, которому он хотел следовать, был правильным.


Но он больше никого не убивал - потому что в этом не было нужды.


Его бабушка и дедушка по материнской линии взяли его в свой дом и вырастили в другой части Феникса. Из-за того, что он пережил такую трагедию, они более или менее дали ему все, что он хотел, как будто отказать ему в чем-либо было бы невыносимо жестоко и, возможно, могло бы стать дополнительной соломинкой, которая наконец сломает его. Он был единственным наследником имения своего отца, которое наживалось за счет крупных полисов страхования жизни; поэтому ему были гарантированы первоклассное образование и большой капитал, чтобы начать жизнь после окончания университета. Перед ним лежал мир, полный возможностей. И благодаря Бегущему оленю у него было дополнительное преимущество: он знал вне всяких сомнений, что у него великая судьба и что силы судьбы и неба хотели, чтобы он достиг огромной власти над другими людьми.


Только сумасшедший, убитый без особой надобности.


За редким исключением, убийство просто не было эффективным методом решения проблем.


Теперь, свернувшись калачиком на заднем сиденье фургона в темном гараже Паулы Паркинс, Шаддак напомнил себе, что он дитя судьбы, что он трижды видел лунного ястреба. Он выбросил из головы страх перед Ломаном Уоткинсом и неудачей. Он вздохнул и выскользнул изо сна.


Ему приснился знакомый сон. Огромная машина. Половина металла и половина плоти. Стальные поршни ходят. Человеческие сердца надежно перекачивают всевозможные смазки. Кровь и масло, железо и кости, пластик и сухожилия, провода и нервы.


9


Крисси была поражена, насколько хорошо священники ели. Стол в кухне приходского прихода был сильно загружен едой: огромная тарелка колбас, яиц, стопка тостов, пачка сладких булочек, еще одна черничных кексов, миска картофеля, который разогревался в духовке, свежий фрукты и пакетик зефира для горячего какао. Отец Кастелли, конечно, был пухленьким, но Крисси всегда считала священников воздержанными во всем, отказывая себе хотя бы в некоторых удовольствиях еды и питья, так же как они отказывали себе в браке. Если отец Кастелли съедал столько же при каждой трапезе, он должен был бы весить вдвое больше, чем он. Нет, в три раза больше!


Пока они ели, она рассказала ему о пришельцах, захвативших ее народ. Из уважения к предрасположенности отца Кастелли к духовным ответам и для того, чтобы удержать его на крючке, она оставила открытой дверь для демонической одержимости, хотя лично она очень поддерживала объяснение вторжения инопланетян. Она рассказала ему о том, что видела вчера в холле наверху, как ее заперли в кладовой, а позже ее преследовали родители и Такер в их странных новых формах.


Священник выразил удивление и беспокойство и несколько раз требовал подробностей, но ни разу не прервался во время еды. На самом деле он ел с таким огромным удовольствием, что его манеры за столом пострадали. Крисси была так же удивлена его неряшливостью, как и величиной его аппетита. Пару раз у него на подбородке был яичный желток, и когда она набралась смелости указать ему на это, он пошутил по этому поводу и тут же вытер его. Но через мгновение она взглянула и увидела еще яичный желток. Он уронил несколько миниатюрных зефиров и, похоже, не обратил на это внимания. На передней части его черной рубашки лежали крошки из тостов, пара крошечных кусочков колбасы, кусочки картофеля, крошки из сладких булочек, крошки от кексов….


В самом деле, она начинала думать, что отец Кастелли виновен, как никто другой, в грехе обжорства.


Но она любила его, несмотря на его привычки в еде, потому что он «ни разу не усомнился в ее здравом рассудке и не выразил недоверия к ее дикой истории». Он слушал с интересом и предельно серьезно и казался искренне обеспокоенным, даже напуганным тем, что она ему рассказывала. «Ну, Крисси, они сняли, может быть, тысячу фильмов об инопланетных вторжениях, враждебных существах из других миров, и они написали, может быть, десять тысяч книг об этом, и я всегда говорил, что человеческий разум не может вообразить ничего такого, что невозможно в Божьем мире. Так кто знает, хммм? Кто сказал, что они могли не приземлиться здесь, в Мунлайт-Коув? Я фанат кино, и мне всегда больше всего нравились ужасы, но я никогда не мог представить, что окажусь в середине настоящего ужастика. Он был искренним. Он никогда не покровительствовал ей ».


Хотя отец Кастелли продолжал есть с неизменным аппетитом, Крисси закончила завтрак и свою историю одновременно. Поскольку на кухне было тепло, она быстро высыхала, и только сиденье ее штанов и кроссовки оставались мокрыми. Она почувствовала себя достаточно воодушевленной, чтобы подумать о том, что ждет ее впереди, когда она обратилась за помощью. "Что дальше? Нам нужно вызывать армию, не так ли, отец?


«Возможно, армия и морская пехота», - сказал он после минутного размышления. «Морские пехотинцы могли бы лучше справляться с подобными вещами».


"Ты думаешь …"


«Что случилось, милая девушка?»


«Как ты думаешь, есть ли шанс… ну, хоть какой-нибудь шанс вернуть моих людей? Я имею в виду, какими они были?


Он поставил булочку, которую подносил ко рту, и протянул руку через стол между тарелками и банками с едой, чтобы взять ее за руку. Его пальцы были слегка жирными от масла, но она не возражала, потому что он был таким успокаивающим и успокаивающим; прямо сейчас ей нужно было много успокаивать и утешать.


«Вы воссоединитесь со своими родителями», - сказал отец Кастелли с большим сочувствием.


«Я абсолютно гарантирую, что вы это сделаете».


Она прикусила нижнюю губу, пытаясь сдержать слезы.


«Я гарантирую это», - повторил он.


Внезапно его лицо выпукло . Не ровно, как надувной воздушный шар. Скорее, в одних местах он выпирал, а в других нет, колыхался и пульсировал, как будто его череп превратился в кашу и как будто шары червей корчились и корчились прямо под кожей.


«Я гарантирую это!»


Крисси была слишком напугана, чтобы кричать. На мгновение она не могла двинуться с места. Она была парализована страхом, застыла в кресле, неспособна даже вызвать достаточный контроль над моторикой, чтобы моргнуть или сделать вдох.


Она слышала, как его кости громко потрескивали-хрустели-хлопали, когда они раскалывались, растворялись и менялись с невероятной скоростью. Его плоть издавала отвратительный, влажный, сочащийся звук, принимая новые формы почти с легкостью горячего воска.


Череп жреца вздыбился вверх и залился костлявым гребнем, а его лицо теперь было совсем не человеческим, а отчасти ракообразным, отчасти насекомым, смутно похожим на шакала, в котором тоже было что-то от шакала, и с огненными, полными ненависти глазами.


Наконец Крисси громко вскрикнула: «Нет!» Ее сердце билось так сильно, что каждый удар был болезненным. «Нет, уходи, оставь меня, отпусти!»


Его челюсти удлинились, затем раздвинулись почти до ушей в угрожающей ухмылке, обозначенной двойными рядами огромных острых зубов.


"Нет нет!"


Она попыталась встать.


Она поняла, что он все еще держит ее левую руку.


Он говорил голосом, пугающе напоминающим голоса ее матери и Такера, когда они преследовали ее до устья водопропускной трубы прошлой ночью:


«… Нужно, нужно… хочу… дай мне… дай мне… потребность…»


Он не выглядел так, как ее родители, когда трансформировались. Почему все инопланетяне не выглядят одинаково?


Он широко открыл рот и зашипел на нее, и густая желтоватая слюна нанизала, как ириски, от его верхних к нижним зубам. Что-то шевелилось у него во рту, странный на вид язык; он толкнулся в нее, как домкрат из коробки, выскакивающий на своей пружине, и оказалось, что это был рот во рту, еще один набор меньших и даже более острых зубов на стебле, предназначенный для проникновения в узкие места и укусить добычу, укрывшуюся там.


Отец Кастелли становился чем-то поразительно знакомым существом из фильма « Чужой» . Не совсем то чудовище во всех деталях, но странно похожее на него.


Она попала в ловушку фильма, как и сказал священник, фильма ужасов из реальной жизни, несомненно, одного из его любимых. Может ли отец Кастелли принять любую форму, какую пожелает, и стал ли он этим чудовищем только потому, что ему это нравилось, и потому что это лучше всего соответствовало ожиданиям Крисси в отношении инопланетных захватчиков?


Это было безумием.


Под одеждой менялось и тело священника. Его рубашка в некоторых местах провисла на нем, как если бы его субстанция растаяла под ней, но в других местах она натянулась на швы, поскольку его тело приобрело новые костные выступы и нечеловеческие наросты. На рубашке выскочили пуговицы. Ткань порвалась. Его римский воротник развалился и косо упал на его ужасно реконструированную шею.


Задыхаясь, издавая любопытный звук э-э-э-э-э-э, но не в силах остановиться, она попыталась вырваться из него. Она встала, опрокинув стул, но ее все еще держали. Он был очень силен. Она не могла оторваться.


Его руки тоже начали меняться. Его пальцы удлинились. Они были покрыты роговидным веществом - гладким, твердым и блестящим черным - больше напоминающим клешни с цифрами, чем человеческие руки.


«… Нужно… хочу, хочу… нужно…»


Она взяла свой нож для завтрака, взмахнула им над головой и изо всех сил ударила его по предплечью, чуть выше запястья, где его тело все еще выглядело более человечным, чем нет. Она надеялась, что лезвие прижмет его к столу, но она не чувствовала, как он пронзил его насквозь до дерева под ним.


Его крик был настолько пронзительным и пронзительным, что казалось, он вибрировал до костей Крисси.


Его демоническая рука в доспехах распахнулась. Она вырвалась из него. К счастью, она была быстрой, потому что через долю секунды его рука снова сжалась, он сжал ее пальцы, но не смог удержать ее.


Дверь кухни находилась на стороне стола священника. Она не могла дотянуться до него, не подставив ему свою спину.


С криком, наполовину криком и наполовину ревом, он вырвал нож из своей руки и отбросил его в сторону. Он сбил посуду и еду со стола одним взмахом своей причудливо мутировавшей руки, которая теперь была на восемь или десять дюймов длиннее, чем была раньше. Он торчал из манжеты его черной рубашки кошмарными узлами, плоскостями и крючками из темной хитиновой материи, которая заменила его плоть.


Мария, Богородица, молись за меня; мать, чистейшая, молись за меня; Мать целомудренная, молись за меня. «Пожалуйста , - подумала Крисси.


Священник схватился за стол и отбросил его в сторону, как если бы он весил всего несколько унций. Он врезался в холодильник. Теперь ничто не отделяло ее от него.


Из него .


Она сделала выпад в сторону кухонной двери, сделав пару шагов в этом направлении.


Священник - больше не священник; существо , которое иногда маскировалось под священника, качалось вправо, намереваясь отрезать ее и заманить в ловушку.


Она сразу же повернулась, как всегда собиралась, и побежала в противоположном направлении, к открытой двери, ведущей в холл на первом этаже, перепрыгивая разбросанные тосты и сосиски. Уловка сработала. Мокрые туфли, хлюпающие и скрипя о линолеум, она миновала его, прежде чем он сообразил, что она на самом деле идет налево.


Она подозревала, что он был быстрым и сильным. Без сомнения, быстрее, чем она. Она слышала, как он идет позади нее.


Если бы она могла только добраться до входной двери, выйти на крыльцо и во двор, она, вероятно, была бы в безопасности. Она подозревала, что он не пойдет за ней дальше дома, на улицу, где его могут увидеть другие. Конечно, не все в Лунной бухте уже были одержимы этими пришельцами, и до тех пор, пока последний реальный человек в городе не был захвачен, они не могли расхаживать в трансформированном состоянии, безнаказанно поедая молодых девушек.


Недалеко. Только входная дверь и несколько шагов дальше.


Она преодолела две трети расстояния, ожидая почувствовать коготь сзади ее рубашки, когда перед ней открылась дверь. Другой священник, отец О'Брайен, переступил порог и удивленно моргнул.


Она сразу поняла, что ему тоже нельзя доверять. Он не мог бы жить в одном доме с отцом Кастелли, если бы в него не было посажено чужеродное семя. Семя, следы, слизистый паразит, дух - все, что было использовано для одержимости, отец О'Брайен, несомненно, протаранил его или ввел в него.


Не имея возможности идти вперед или назад, не желая свернуть через арку справа от нее в гостиную, потому что это был тупик - во всех смыслах этого слова - она ухватилась за столб, который она только что миновала, и бросилась на лестницу. Она побежала на второй этаж.


Под ней захлопнулась входная дверь.


К тому времени, когда она повернулась на площадке и начала подниматься на второй пролет лестницы, она услышала, как они оба поднимаются позади нее.


В верхнем зале были белые оштукатуренные стены, темный деревянный пол и деревянный потолок. Комнаты лежат с двух сторон.


Она побежала в конец холла в спальню, обставленную только простым комодом, одной тумбочкой, двуспальной кроватью с белым покрывалом из синели, книжным шкафом, полным книг в мягкой обложке, и распятием на стене. Она захлопнула за собой дверь, но не стала пытаться запереть или запереть ее. Времени не было. В любом случае, они прорвутся сквозь него за секунды.


Повторяя «Мать Бога, Мать Бога» задыхающимся и отчаянным шепотом, она бросилась через комнату к окну, обрамленному изумрудно-зелеными шторами. Дождь омыл стекло.


Ее преследователи были в холле наверху. Их шаги прогремели по дому.


Она схватилась за ручки створки и попыталась поднять окно. Он не сдвинулся с места. Она возилась с защелкой, но она уже была открыта.


Дальше по коридору, к верху лестницы, они распахивали двери, ища ее.


Окно было либо закрашено, либо, возможно, сильно опухло из-за высокой влажности. Она отступила от него.


Дверь за ее спиной врезалась внутрь, и что-то зарычало.


Не оглядываясь назад, она склонила голову, скрестила руки на лице и бросилась в окно, гадая, сможет ли она убить себя, прыгнув со второго этажа, полагая, что это зависит от того, где она приземлится. Трава подойдет. Тротуар был бы плохим. Остроконечные шпили кованого забора были бы очень плохими.


Звук разбивающегося стекла все еще витал в воздухе, когда она ударилась о крышу крыльца в двух футах ниже окна, что было фактически чудом - она тоже была неразрезанной, - поэтому она продолжала повторять Мариамотерога Бога, когда она делала управляемый перекат сквозь проливной дождь к краю. покрытого дранью простора. Достигнув края, она на мгновение зацепилась за крышу, ее левая сторона лежала на крыше, правая сторона поддерживалась скрипучим и быстро провисающим водостоком, и она оглянулась на окно.


Что-то гротескное и волчье преследовало ее.


Она упала. Она приземлилась на дорожку с левой стороны, сотрясая кости, стиснув зубы так сильно, что она боялась, что они развалятся на куски, и сильно царапая бетон одной рукой.


Но она не лежала и не жалела себя. Она вскочила и, сжавшись вокруг своей боли, отвернулась от дома и выбежала на улицу.


К сожалению, ее не было перед приходским священником. Она была за ним, на заднем дворе. Задняя стена Богоматери Милосердия граничила с лужайкой справа от нее, а остальная часть поместья опоясывала кирпичная стена семи футов высотой.


Из-за стены и деревьев по обе стороны от нее она не могла видеть ни соседний дом на юге, ни тот, что на западе, по другую сторону переулка, который бежал за участком. Если она не могла видеть соседей священника, они не могли видеть и ее, даже если случайно смотрели в окно.


Это уединение объясняло, почему волк осмелился забраться на крышу, преследуя ее широким - хотя и довольно серым и мрачным - дневным светом.


Она ненадолго подумала о том, чтобы войти в дом, через кухню, по коридору, через парадную дверь, на улицу, потому что это было последнее, чего они ожидали. Но потом она подумала: ты что, ненормальный ?


Она не стала кричать о помощи. Ее бешено колотящееся сердце, казалось, раздулось до тех пор, пока в легких не стало слишком мало места для расширения, поэтому она едва могла получить достаточно воздуха, чтобы оставаться в сознании, стоять на ногах и двигаться. Для крика не оставалось дыхания. Кроме того, даже если бы люди услышали ее зов о помощи, они не обязательно смогли бы сказать, где она; к тому времени, когда они выследят ее, она будет либо разорвана на части, либо одержима, потому что крик замедлит ее на роковую секунду или две.


Вместо этого, слегка прихрамывая, чтобы отдать предпочтение растянутой мышце на левой ноге, но не теряя времени, она поспешила через обширную лужайку позади нее. Она знала, что не сможет взобраться на пустую семифутовую стену достаточно быстро, чтобы спастись, особенно с одной сильно истерзанной рукой, поэтому на бегу изучала деревья. Ей нужен был один у стены; может, она могла бы залезть в него, выползти на ветку и упасть в переулок или во двор соседа.


Не обращая внимания на шум и шум дождя, она услышала позади себя низкое рычание и осмелилась оглянуться через плечо. В одних лишь лохмотьях рубашки, полностью освобожденном от туфель и брюк, волк, который раньше был отцом О'Брайеном, бросился в погоню с края крыши крыльца.


Наконец она увидела подходящее дерево, но мгновение спустя заметила ворота в стене в юго-западном углу. Она не заметила его раньше, потому что его заслонил от нее какой-то кустарник, мимо которого она только что проехала.


Задыхаясь, она опустила голову, прижала руки к бокам и побежала к воротам. Она ударилась рукой по ручке защелки, вытащив ее из щели, в которой она стояла, и вылетела в переулок. Повернув налево, прочь от Оушен-авеню в сторону Якоби-стрит, она пробежала по глубоким лужам почти до конца квартала, прежде чем рискнуть оглянуться назад.


Ничто не последовало за ней из ворот священника.


Дважды она была в руках инопланетян и дважды сбегала. Она знала, что ей не повезет, если ее поймают в третий раз.


10


Незадолго до девяти часов, проснувшись в общей сложности менее четырех часов, Сэм Букер проснулся от тихого звона и цоканья кого-то, кто работал на кухне. Он сел на диван в гостиной, вытер запачканные глаза, надел ботинки и наплечную кобуру и пошел по коридору.


Тесса Локленд тихонько напевала, ставя сковороды, миски и еду на стойку для инвалидных колясок возле плиты, готовясь приготовить завтрак.


«Доброе утро», - весело сказала она, когда Сэм вошел на кухню.


«Что в этом хорошего?» он спросил.


«Вы только послушайте этот дождь», - сказала она. «Дождь всегда заставляет меня чувствовать себя чистой и свежей».


«Всегда угнетает меня».


«И приятно находиться на теплой, сухой кухне, прислушиваясь к шторму, но уютно».


Он почесал щетину на небритых щеках. «Мне здесь немного душновато».


«Ну, в любом случае, мы еще живы, и это хорошо».


"Полагаю, что так."


"Бог на небесах!" Она стукнула пустой сковородой о плиту и сердито посмотрела на него. «Все ли агенты ФБР такие же, как ты?»


"В каком смысле?"


"Они все сурпусы?"


«Я не сплетник».


«Ты классический Мрачный Гас».


«Что ж, жизнь - это не карнавал».


"Это не так?"


«Жизнь тяжелая и подлая».


"Может быть. Но разве это не карнавал? »


«Все ли документалисты такие же, как вы?»


"В каком смысле?"


"Поллианнас?"


"Это просто смешно. Я не Поллианна.


"О нет?"


"Нет."


«Здесь мы оказались в ловушке города, где реальность, кажется, временно приостановлена, где людей разрывают на части неизвестные виды, где Бугимены бродят по ночным улицам, где какой-то безумный компьютерный гений, кажется, вывернул человеческую биологию наизнанку, где нас всех, вероятно, убьют или «обратят» сегодня до полуночи, и когда я прихожу сюда, ты улыбаешься, бодро напеваешь мелодию Битлз ».


«Это были не« Битлз »».


"Хм?"


«Роллинг Стоунз».


"И это имеет значение?"


Она вздохнула. «Слушай, если ты собираешься помочь съесть этот завтрак, ты поможешь приготовить его, так что не стой и сердито».


«Хорошо, хорошо, что я могу сделать?»


«Сначала возьми интерком и позвони Гарри, убедись, что он не спит. Скажи ему завтрак через… мммм… сорок минут. Блины, яйца и жареный окорок.


Сэм нажал кнопку внутренней связи и сказал: «Привет, Гарри», и Гарри сразу же ответил, уже проснувшись. Он сказал, что будет через полчаса.


"Что теперь?" - спросил Сэм Тессу.


«Достань из холодильника яйца и молоко, но, ради бога, не заглядывай в картонные коробки».


"Почему нет?"


Она ухмыльнулась. «Ты испортишь яйца и свернешь молоко».


"Очень смешно."


"Я так и думал."


Приготовляя смесь для блинов с нуля, разбивая шесть яиц в стеклянную посуду и готовя их, чтобы их можно было быстро положить в сковороды, когда они ей нужны, Сэм велел Сэму накрыть стол и помочь ей с другими мелкими делами, нарезать лук и бриться ветчина, Тесса то напевала, то пела песни Патти Ла Белль и сестер Пойнтер. Сэм знал, чья это была музыка, потому что она рассказывала ему, объявляя каждую песню, как если бы она была диск-жокеем или как будто она надеялась научить его и расслабить. В то время как она работала и пела, она танцевала на месте, качая ягодицами, поворачивая бедрами, вращая плечами, иногда щелкая пальцами, действительно втягиваясь в это.


Она искренне наслаждалась собой, но он знал, что она тоже немножко надругалась над ним и тоже получала от этого удовольствие. Он пытался держаться своей мрачности, и когда она улыбнулась ему, он не ответил ей улыбкой, но, черт возьми, она была хорошенькой. Ее волосы были взлохмачены, и на ней не было макияжа, а ее одежда была помята от того, что она спала, но ее слегка взлохмаченный вид только добавлял ей привлекательности.


Иногда она останавливалась в своем тихом пении и напеве, чтобы задать ему вопросы, но она продолжала петь и танцевать на месте, даже когда он отвечал ей. «Вы думали, что мы собираемся сделать, чтобы выбраться из этого угла?»


"У меня есть идея."


«Патти Ла Белль,« Новое отношение », - сказала она, узнав песню, которую пела. «Это твоя идея - глубокий, темный секрет?»


"Нет. Но мне нужно обсудить это с Гарри, получить от него некоторую информацию, поэтому я расскажу вам обоим за завтраком.


По ее указанию он сгорбился над низким прилавком, отрезая тонкие ломтики сыра от куска чеддера, когда она прервала свою песню достаточно долго, чтобы спросить: «Почему ты говоришь, что жизнь трудна и подла?»


"Потому что это."


«Но он также полон веселья…»


"Нет."


«… И красота…»


"Нет."


«… И надежда…»


"Дурь несусветная."


"Это."


«Это не так».


"Да, это."


«Это не так».


«Почему ты такой негативный?»


«Потому что я хочу им быть».


«Но почему ты хочешь быть?»


«Господи, ты безжалостен».


«Pointer Sisters,« Neutron Dance »». Она немного пела, танцуя на месте, складывая яичные скорлупы и другие отходы в мусорную корзину. Затем она прервала свою мелодию, чтобы сказать: «Что могло случиться с тобой, чтобы ты почувствовал, что жизнь только подлая и тяжелая?»


«Ты не хочешь знать».


"Да."


Он закончил с сыром и поставил нож. «Вы действительно хотите знать?»


"Я действительно."


«Моя мать погибла в дорожно-транспортном происшествии, когда мне было всего семь лет. Я был с ней в машине, чуть не умер, на самом деле был в ловушке вместе с ней больше часа, лицом к лицу, глядя в ее безглазую впадину, одна половина ее головы разбита. После этого мне пришлось уйти живу с моим отцом, с которым она развелась, и он был подлым сукиным сыном, алкоголиком, и я не могу сказать вам, сколько раз он бил меня или угрожал избить меня, или привязал меня к стулу на кухне и оставлял меня там на несколько часов, пока я не мог больше сдерживаться и мочился в штаны, а затем он, наконец, пришел, чтобы развязать меня, и он увидел, что я сделал, и он побил бы меня за это ».


Он был удивлен тем, как все это вылилось из него, как будто шлюзы его подсознания были открыты, извергая весь осадок, накопившийся за долгие годы стоического самоконтроля.


«Так что, как только я окончил среднюю школу, я ушел из этого дома, проработал младшие классы колледжа, живя в дешевых съемных комнатах, каждую ночь деля мою кровать с армиями тараканов, а затем подал заявление в Бюро, как только я мог, потому что я хотел видеть справедливость в мире, быть частью принесения справедливости в мир, может быть, потому, что в моей жизни было так мало честности или справедливости. Но я обнаружил, что более чем в половине случаев справедливость не торжествует. Плохим парням это сходит с рук, независимо от того, как усердно вы работаете, чтобы победить их, потому что плохие парни часто чертовски умны, а хорошие парни никогда не позволяют себе быть такими злыми, как они должны быть, чтобы выполнить свою работу. . Но в то же время, когда вы агент, вы в основном видите больную изнанку общества, вы имеете дело с нечистью, той или иной мерзостью, и день ото дня это делает вас более циничным, более отталкивающим люди и надоели они ».


Он говорил так быстро, что почти задыхался.


Она перестала петь.


Он продолжил с нехарактерным отсутствием эмоционального контроля, говоря так быстро, что его предложения иногда сходились вместе: «И моя жена умерла, Карен, она была замечательной, она бы тебе понравилась, она всем нравилась, но она заболела раком и умерла. мучительно, ужасно, с большим количеством страданий, нелегко, как Али Макгроу в фильмах, не только со вздохом, улыбкой и тихим прощанием, но в агонии. А потом я тоже потеряла сына. О, он жив, шестнадцать, девять, когда умерла его мать, и шестнадцать сейчас, физически жив и психически жив, но он эмоционально мертв, сгорел в своем сердце, холоден внутри, так чертовски холоден внутри. Ему нравятся компьютеры, компьютерные игры и телевидение, и он слушает блэк-метал. Вы знаете, что такое блэк-метал? Это хэви-метал с оттенком сатанизма, который ему нравится, потому что он говорит ему, что нет никаких моральных ценностей, что все относительно, что его отчуждение правильное, что его внутренняя холодность правильная , это говорит ему, что все, что кажется хорошим, есть хорошо. Знаешь, что он однажды сказал?


Она покачала головой.


«Он сказал мне:« Люди не важны. Люди не в счет. Только вещи важны. Деньги важны, алкоголь важен, моя стереосистема важна, все, что заставляет меня чувствовать себя хорошо, важно, но я не важен. Он говорит мне, что ядерные бомбы важны, потому что они однажды взорвут все эти прекрасные вещи, а не потому, что они взорвут людей - в конце концов, люди - ничто, они просто загрязняют животных, которые портят мир. Он так говорит. Он говорит мне, что верит в это. Он говорит, что может доказать, что все это правда. Он говорит, что в следующий раз, когда вы увидите группу людей, стоящих вокруг Porsche и любующихся машиной, внимательно посмотрите им в лицо, и вы увидите, что они больше заботятся об этой машине, чем друг о друге. Они тоже не восхищаются качеством изготовления, не в том смысле, что думают о людях, которые сделали машину. Это как если бы Porsche был органическим, как если бы он вырос или каким-то образом создал себя. Они восхищаются им самим по себе, а не за то, что он олицетворяет человеческие инженерные навыки и мастерство. Машина живее их. Они черпают энергию из автомобиля, из его гладких линий, из острых ощущений от воображения его мощи под своими руками, так что автомобиль становится более реальным и гораздо более важным, чем любой из людей, которым он восхищается ».


«Это чушь собачья, - убежденно сказала Тесса.


«Но это то, что он говорит мне, и я знаю, что это чушь, и я пытаюсь урезонить его, но у него есть все ответы - или он думает, что да». И иногда я задаюсь вопросом ... если бы я сам не был так опечален жизнью, так устал от такого количества людей, смог бы я спорить с ними более убедительно? Если бы я не был тем, кто я есть, смог бы я спасти сына больше? »


Он остановился.


Он понял, что дрожит.


Некоторое время они оба молчали.


Затем он сказал: « Вот почему я говорю, что жизнь трудна и подла».


«Мне очень жаль, Сэм».


"Не твоя вина."


«Тоже не твое».


Он запечатал чеддер в куске саранской пленки и вернул его в холодильник, а она вернулась к смеси для блинов, которую готовила.


«Но у тебя была Карен», - сказала она. «В твоей жизни были любовь и красота».


"Конечно."


"Ну тогда-"


«Но это длится недолго».


"Ничто не вечно."


«Совершенно верно, - сказал он.


«Но это не значит, что мы не можем наслаждаться благословением, пока оно у нас есть. Если вы всегда смотрите вперед и гадаете, когда же закончится этот момент радости, вы никогда не сможете познать настоящего удовольствия в жизни ».


«Совершенно верно, - повторил он.


Она оставила деревянную ложку для смешивания в большой металлической миске и повернулась к нему лицом. «Но это неправильно . Я имею в виду, что жизнь полна моментов чудес, удовольствия, радости ... и если мы не поймем момент, если мы иногда не отключаем мысли о будущем и не наслаждаемся моментом, тогда у нас не останется воспоминаний о радость переносить нас через тяжелые времена - и никакой надежды ».


Он смотрел на нее, восхищаясь ее красотой и жизненной силой. Но потом он начал думать о том, как она постареет, станет немощной и умрет, как умерло все, и он больше не мог смотреть на нее. Вместо этого он перевел взгляд на залитое дождем окно над раковиной. «Что ж, извините, если я вас обидел, но вы должны признать, что просили об этом. Ты настаивал на том, чтобы знать, как я мог быть таким Мрачным Гасом.


«О, ты не Мрачный Гас», - сказала она. «Вы выходите за рамки этого. Ты обычный доктор Дум.


Он пожал плечами.


Они вернулись к своим кулинарным трудам.


11


После побега через ворота в задней части двора приходского священника Крисси оставалась в движении более часа, пока она пыталась решить, что делать дальше. Она планировала пойти в школу и рассказать свою историю миссис Токава, если отец Кастелли окажется бесполезным. Но теперь она больше не хотела доверять даже миссис Токава. После своего опыта со священниками она поняла, что инопланетяне, вероятно, завладели всеми авторитетными фигурами в Лунной бухте в качестве первого шага к завоеванию. Она уже знала, что священники одержимы. Она была уверена, что полиция тоже была захвачена, поэтому было логично предположить, что учителя также были среди первых жертв.


Переезжая из квартала в квартал, она то проклинала дождь, то была ему благодарна. Ее туфли, джинсы и фланелевая рубашка снова промокли, и она замерзла насквозь. Но темно-серый дневной свет и дождь удерживали людей в помещении и давали ей укрытие. кроме того, когда ветер стих, с моря надвинулся тонкий холодный туман, не такой плотный, как прошлой ночью, просто бородатый туман, цеплявшийся за деревья, но достаточный, чтобы еще больше скрыть проход одного маленького девушка по тем недружелюбным улицам.


Прошлой ночью гром и молния тоже исчезли. Ей больше не угрожала внезапная вспышка молнии от внезапного удара молнии, что было, по крайней мере, некоторым утешением.


МОЛОДАЯ ДЕВУШКА, ПРИГОТОВЛЕННАЯ МОЛНИЕЙ, ТОГДА СЪЕДЕННАЯ ЧУЖАМИ; КОСМИЧЕСКИЕ ТВОРЕНИЯ НАСЛАЖДАЙТЕСЬ ЧИПСАМИ КАРТОФЕЛЬНОГО ЧЕЛОВЕКА; «ЕСЛИ МЫ МОЖЕМ СДЕЛАТЬ ИХ С ПОМОЩЬЮ ЛУКА, - ГОВОРЯЕТ ИНОСТРАННАЯ КОРОЛЕВА ГНЕЗДА, - ОНИ БУДУТ СОВЕРШЕННЫМИ С ЛУКОВЫМ ПОГРУЖЕНИЕМ».


Она продвигалась как можно чаще по переулкам и задним дворам, переходя улицы только тогда, когда это было необходимо и всегда быстро, потому что там она видела слишком много пар мрачных людей с острыми глазами в медленно движущихся машинах, очевидных патрулей. Дважды она тоже чуть не сталкивалась с ними в переулках, и ей пришлось нырнуть в укрытие, прежде чем они ее заметили. Примерно через четверть часа после того, как она сбежала через ворота священника, она заметила в этом районе новые патрули, внезапный наплыв автомобилей и пеших людей. Больше всего ее пугали пешие патрули. Пары мужчин в дождевиках лучше справлялись с поиском, и от них было труднее убежать, чем мужчин в автомобилях. Она боялась неожиданно столкнуться с ними.


На самом деле она больше времени пряталась, чем в пути. Однажды она пряталась за грудой мусорных баков в переулке. Она укрылась под пивной елью, нижние ветви которой почти касались земли, как юбка, обеспечивая темное и в основном сухое укрытие. Дважды пролезала под машины и некоторое время лежала.


Она никогда не оставалась на одном месте больше пяти или десяти минут. Она боялась, что какой-нибудь одержимый пришельцами занятой человек увидит ее, когда она заползет в ее укрытие, и позвонит в полицию, чтобы заявить о ней, и что она окажется в ловушке.


К тому времени, когда она добралась до пустыря на Джунипер-лейн, рядом с похоронным бюро Каллана, и свернулась клубочком в самых глубоких зарослях - сухой траве и щетинистом чапарале - она начала задаваться вопросом, придет ли она когда-нибудь к кому-нибудь, к кому можно обратиться за помощью. Впервые с тех пор, как начались ее испытания, она теряла надежду.


Огромная ель раскинула свои ветви через часть участка, и ее кусты были в пределах ее владений, так что она была укрыта от сильнейшего дождя. Что еще важнее, в высокой траве, свернувшись на бок, ее не было видно ни с улицы, ни из окон ближайших домов.


Тем не менее, каждую минуту или около того она осторожно поднимала голову достаточно высоко, чтобы быстро осмотреться, чтобы убедиться, что никто не подкрался к ней. Во время этой разведки, глядя через переулок позади участка, в сторону Конкистадора, она увидела часть большого дома из красного дерева и стекла на восточной стороне этой улицы. Место Талбота. Она сразу вспомнила человека в инвалидном кресле.


Он приехал к Томасу Джефферсону, чтобы поговорить с учениками пятого и шестого классов в прошлом году во время Дней осведомленности, недельной программы обучения, которая по большей части была пустой тратой времени, хотя он был интересным. Он говорил с ними о трудностях и удивительных способностях людей с ограниченными возможностями.


Сначала Крисси было его так жалко, она просто жалела его до полусмерти, потому что он выглядел таким жалким, сидя в инвалидном кресле, его тело наполовину истощено, он мог пользоваться только одной рукой, его голова была слегка скручена и постоянно наклонен в одну сторону. Но затем, слушая его, она поняла, что у него прекрасное чувство юмора и он не жалел себя, поэтому жалеть его казалось все более и более абсурдным. У них была возможность задать ему вопросы, и он был настолько готов обсудить интимные подробности своей жизни, ее горести и радости, что она, наконец, стала им восхищаться.


А его пес Лось был потрясающим.


Теперь, глядя на дом из красного дерева и стекла сквозь кончики блестящих от дождя стеблей высокой травы, думая о Гарри Толботе и Лося, Крисси задавалась вопросом, может ли это то место, куда она могла бы обратиться за помощью.


Она снова упала в кусты и подумала пару минут.


Несомненно, калека, прикованный к инвалидному креслу, был одним из последних людей, которыми инопланетяне потрудились бы завладеть - если бы они вообще захотели его.


Ей сразу стало стыдно за то, что она так думает. Прикованный к инвалидной коляске калека не был человеком второго сорта. Он мог предложить инопланетянам не меньше, чем кто-либо другой.


С другой стороны ... будет ли группа инопланетян просвещенным взглядом на людей с ограниченными возможностями? Разве этого нельзя было ожидать? В конце концов, они были пришельцами . Их ценности не должны были быть такими же, как у людей. Если они ходили сажать семена - или следы, или слизистые слизняки, или что-то еще - в людей, и если они ели людей, конечно, от них нельзя было ожидать, что они будут относиться к инвалидам с должным уважением, как и они будут помогать старушкам переходить дорогу. улица.


Гарри Талбот.


Чем больше она думала о нем, тем более уверенной становилась Крисси, что он до сих пор избегал ужасного внимания инопланетян.


12


После того, как она назвала его доктором Думом, он обрызгал сковороду Дженн-Эйр Пэм, чтобы блины не прилипали.


Она включила духовку и поставила туда тарелку, на которую она могла переложить лепешки, чтобы они оставались теплыми во время их приготовления.


Затем тоном голоса, который сразу же подсказал ему тот факт, что она была склонна убедить его пересмотреть свою мрачную оценку жизни, она сказала: «Скажи мне…»


«Не могли бы вы оставить его в покое еще ?»


"Нет."


Он вздохнул.


Она сказала: «Если ты такой мрачный, почему бы и нет…»


"Убить себя?"


"Почему нет?"


Он горько засмеялся. «По дороге сюда из Сан-Франциско я поиграл сам с собой - подсчитал причины, по которым стоит жить. Я придумал всего четыре, но, думаю, их достаточно, потому что я все еще болтаюсь ».


"Кем они были?"


«Один - хорошая мексиканская еда».


«Я соглашусь с этим».


«Два… Гиннесс стаут».


«Мне самому нравится Heineken Dark».


«Это нормально, но это не повод жить. Гиннесс - это повод жить ».


«Что под номером три?»


«Голди Хоун».


«Вы знаете Голди Хоун?»


"Неа. Может быть, я не хочу, потому что, может быть, я буду разочарован. Я говорю о ее экранном образе, идеализированной Голди Хоун ».


«Она девушка твоей мечты, а?»


"Больше чем это. Она ... черт возьми, я не знаю ... она кажется нетронутой жизнью, неповрежденной, жизнерадостной, счастливой, невинной и ... веселой .


«Думаешь, ты когда-нибудь с ней встретишься?»


"Ты наверное шутишь."


Она сказала: «Знаешь что?»


"Что?"


«Если вы действительно встретились Голди Хоун, если она подошла к вам на вечеринке , и сказал что - то смешное, что - то мило, и хихикали в том , как она есть, вы бы даже не узнал ее.»


«О, я бы узнал ее, хорошо».


«Нет, ты бы не стал. Вы были бы так заняты размышлениями о том, насколько несправедливой, несправедливой, жесткой, жестокой, мрачной, унылой и глупой является жизнь, что вы бы не воспользовались моментом. Вы даже не узнаете момент. Вы были бы слишком окутаны мраком, чтобы увидеть, кем она была. А какова ваша четвертая причина для жизни? "


Он колебался. «Страх смерти».


Она моргнула.


«Я не понимаю. Если жизнь так ужасна, почему нужно бояться смерти? »


«Я пережил околосмертный опыт. Мне сделали операцию, из груди вырвали пулю, и я чуть не купил ферму. Встал из своего тела, поднялся к потолку, некоторое время наблюдал за хирургами, а затем обнаружил, что все быстрее и быстрее мчусь по темному туннелю к этому ослепительному свету - весь этот дурацкий сценарий ».


Она была впечатлена и заинтригована. Ее ясные голубые глаза расширились от интереса. "И?"


«Я видел, что находится за ее пределами».


«Ты серьезно, не так ли?»


«Чертовски серьезно».


«Ты говоришь мне, что знаешь, что есть загробная жизнь?»


"Да."


"Бог?"


"Да."


Удивленная, она сказала: «Но если вы знаете, что есть Бог и что мы уходим из этого мира, тогда вы знаете, что у жизни есть цель, смысл»,


"Так?"


«Что ж, сомнения в отношении цели жизни лежат в основе периодов уныния и депрессии большинства людей. Большинство из нас, если бы мы хорошо пережили то, что пережили вы, никогда больше не беспокоились бы. У нас были бы силы справиться с любыми невзгодами, зная, что в них есть смысл и жизнь за их пределами. Так что с тобой, мистер? Почему ты после этого не осветился? Ты что, упрямый болван, что ли?


"Дуиб?"


"Ответь на вопрос."


Лифт сработал и поднялся из холла первого этажа.


«Гарри идет», - сказал Сэм.


«Ответь на вопрос», - повторила она.


«Скажем так, то, что я увидел, не вселило в меня надежды. Это меня до чертиков напугало ».


"Что ж? Не заставляй меня висеть. Что вы видели на той стороне? »


«Если я скажу тебе, ты подумаешь, что я сумасшедший».


«Тебе нечего терять. Я уже думаю, что ты сумасшедший.


Он вздохнул, покачал головой и пожалел, что никогда не поднимал эту тему. Как она заставила его так полностью раскрыться?


Лифт поднялся на третий этаж и остановился.


Тесса отошла от кухонной стойки, подошла к нему ближе и сказала: «Черт возьми, расскажи мне, что ты видел».


«Ты не поймешь».


«Что я - придурок?»


«О, ты бы понял, что я видел, но ты не понял бы, что это значило для меня».


« Вы понимаете, что это значило для вас?»


«О да, - сказал он торжественно.


«Ты собираешься сказать мне охотно, или мне придется взять вилку для мяса с этой стойки и вымучить ее из тебя? Лифт начал спускаться с третьего этажа ».


Он взглянул в сторону холла. «Я действительно не хочу это обсуждать».


"Вы не знаете, а?"


"Нет."


«Вы видели Бога, но не хотите обсуждать это».


"Верно."


«Большинство парней, которые видят Бога, - это единственное, что они хотят обсуждать. Большинство парней, которые видят Бога, формируют целые религии, основанные на одной встрече с Ним, и рассказывают об этом миллионам людей ».


"Но я-"


«На самом деле, согласно тому, что я читал, большинство людей, которые переживают околосмертный опыт, навсегда изменяются им. И всегда в лучшую сторону. Если они были пессимистами, они стали оптимистами. Если они были атеистами, они стали верующими. Меняются их ценности, они учатся любить жизнь сама по себе, они чертовски сияют ! Но не ты. О нет, ты становишься еще мрачнее, мрачнее, мрачнее ».


Лифт достиг первого этажа и замолчал.


«Гарри идет», - сказал Сэм.


«Расскажи мне, что ты видел».


«Может быть, я могу тебе сказать », - сказал он, удивившись, обнаружив, что на самом деле готов обсудить это с ней в нужное время и в нужном месте. "Может быть ты. Но позже."


Лось ворвался в кухню, тяжело дыша и ухмыляясь им, и мгновение спустя Гарри выкатился в дверной проем.


«Доброе утро», - бодро сказал Гарри.


"Хорошо ли спалось?" - спросила Тесса, одарив его искренней нежной улыбкой, которой позавидовал Сэм.


Гарри сказал: «Здорово, но не так громко, как мертвые - слава Богу».


«Блины?» - спросила его Тесса.


«Стеки, пожалуйста».


«Яйца?»


«Десятки».


"Тост?"


"Буханки."


«Мне нравится мужчина с аппетитом».


Гарри сказал: «Я бегал всю ночь, поэтому голоден».


"Бег?"


"В моих мечтах. Преследуемый Boogeymen ».


Пока Гарри достал из-под одного из прилавков пакет собачьего корма и наполнил блюдо лося в углу, Тесса подошла к сковороде, снова опрыскала его Пэм, сказала Сэму, что он отвечает за яйца, и начала разливать их. первый из блинов из миски с тестом. Через мгновение она сказала: «Patti La Belle, 'Stir It Up'» и снова начала петь и танцевать на месте.


«Эй, - сказал Гарри, - я могу дать тебе музыку, если ты хочешь музыку».


Он подкатился к компактному радиоприемнику, установленному под стойкой, которого ни Тесса, ни Сэм не заметили, включил его и перемещал тюнер по циферблату, пока не подошел к радиостанции, на которой играла «Я слышала это сквозь виноградную лозу» Глэдис Найт. и пипсы.


« Хорошо» , - сказала Тесса и начала раскачиваться, качать и измельчать с таким энтузиазмом, что Сэм не мог понять, как она выливала тесто для блинов на сковороду в таких аккуратных лужах.


Гарри засмеялся и крутил моторизованное кресло-коляску по кругу, словно танцевал с ней.


Сэм сказал: «Разве вы не знаете, что мир вокруг нас подходит к концу?»


Они проигнорировали его, что, как он полагал, было тем, что он заслужил.


13


Окружным путем, прячась во всех тенях, которые она могла найти, Крисси добралась до переулка к востоку от Конкистадора. Она вошла на задний двор Талбота через калитку в заборе из красного дерева и перебежала от одного куста к другому, дважды едва не наступив собачьим пометом - Лось была удивительной собакой, но не без изъянов, - пока не добралась до ступенек на заднее крыльцо.


Она услышала музыку, играющую внутри. Это было старое, с тех времен, когда ее родители были подростками. И на самом деле он был одним из их любимых. Хотя Крисси не помнила название, она помнила название группы - Джуниор Уокер и All-Stars.


Полагая, что музыка в сочетании с барабанящим дождем заглушит любые звуки, которые она издавала, она взобралась по ступенькам на крыльцо из красного дерева и, присев, подошла к ближайшему окну. Некоторое время она сидела на корточках под подоконником, прислушиваясь к присутствующим там людям. Они разговаривали, часто смеялись, иногда пели под песни по радио.


Они не походили на пришельцев. Они походили на обычных людей.


Могли ли инопланетяне наслаждаться музыкой Стиви Уандера, Четырех Вершин и Сестер Пойнтер? Едва ли. Для человеческого уха инопланетная музыка, вероятно, звучала как рыцари в доспехах, играющие на волынке, одновременно падая с длинной лестницы среди стаи лающих собак. Больше похоже на Twisted Sister, чем на Pointer Sisters.


В конце концов она приподнялась достаточно высоко, чтобы заглянуть через подоконник через щель в шторах. Она увидела мистера Талбота в инвалидном кресле, Лося, а также странных мужчину и женщину. Мистер Талбот отбивал время, положив здоровую руку на ручку инвалидного кресла, а Мус энергично вилял хвостом, хотя и не синхронно с музыкой. Другой мужчина лопаткой вычерпывал яйца из пары сковородок и перекладывал их на тарелки, сердито глядя на женщину, время от времени делая это, возможно, не одобряя то, как она отдалась песне, но все еще постукивая правой ногой под музыку. Женщина лепила оладьи и перекладывала их на тарелку для подогрева в духовке, и, работая, она дрожала, раскачивалась и опускалась; у нее были хорошие ходы.


Крисси снова присела и подумала о том, что она видела. Ничто в их поведении не было особенно странным, если бы они были людьми, но если бы они были инопланетянами, они бы наверняка не подключались к радио, пока готовили завтрак. Крисси было очень трудно поверить в то, что инопланетяне - вроде того, что маскируется под отца Кастелли - могут обладать чувством юмора или ритмом. Конечно, все, что заботило инопланетян, - это завладеть новыми хозяевами и найти новые рецепты приготовления нежных детей.


Тем не менее она решила подождать, пока не увидит, как они едят. Из того, что она слышала вчера вечером на лугу, и из того, что она видела за завтраком с отцом Кастелли, она решила, что пришельцы были прожорливы, и каждый из них имел аппетит полдюжины мужчин. Если Гарри Талбот и его гости не превращались в настоящих свиней, когда садились есть, она, вероятно, могла бы им доверять.


14


Ломан останавливался в доме Пейзера, наблюдая за уборкой и транспортировкой тел регрессивных на катафалк Каллана. Он боялся позволить своим людям справиться с этим в одиночку, опасаясь, что вид мутировавших тел или запах крови побудят их искать собственные измененные состояния. Он знал, что все они - и не в последнюю очередь он сам - шагали по туго натянутой проволоке над пропастью. По той же причине он последовал за катафалком в похоронное бюро и оставался с Калланом и его помощником до тех пор, пока тела Пейзера и Шольника не были внесены в раскаленный добела пламя крематория.


Он проверил, как идут поиски Букера, женщины из Локленда и Крисси Фостер, и внес несколько изменений в схему патрулирования. Он был в офисе, когда пришел отчет от Кастелли, и направился прямо в дом священника Богоматери Милосердия, чтобы воочию услышать, как девушка могла ускользнуть от них. Они были полны оправданий, в основном неубедительных. Он подозревал, что они регрессировали, чтобы поиграть с девушкой, просто из-за острых ощущений, и, играя с ней, непреднамеренно дали ей шанс сбежать. Конечно, они не допустили регресса.


Ломан усилил патрулирование в непосредственной близости, но девушки не было видно. Она упала на землю. Тем не менее, если бы она приехала в город, а не на автостраду, они с большей вероятностью поймали бы ее и обратили в веру до конца дня.


В девять часов он вернулся в свой дом на Айсберри-Уэй, чтобы позавтракать. Так как он почти выродился в залитой кровью спальне Пейзера, его одежда на нем болталась. Он похудел на несколько фунтов, поскольку его метаболические процессы потребляли его собственную плоть, чтобы генерировать огромную энергию, необходимую для регресса и сопротивления регрессу.


В доме было темно и тихо. Денни, без сомнения, был наверху, перед своим компьютером, где он был прошлой ночью. Грейс уехала работать в компанию Thomas Jefferson, где она работала учителем; ей приходилось вести себя как обычная жизнь, пока все в Мунлайт-Коув не обратились.


На данный момент ни один ребенок младше двенадцати лет не прошел через Изменение, отчасти из-за трудностей, с которыми технические специалисты Новой волны столкнулись при определении правильной дозировки для младших обращенных. Эти проблемы были решены, и сегодня вечером дети будут включены в группу.


На кухне Ломан постоял минуту, прислушиваясь к дождю по окнам и тиканью часов.


У раковины он налил стакан воды. Он выпил еще, потом еще два. Он был обезвожен после испытаний у Пейзера.


Холодильник был забит пятифунтовым окороком, ростбифом, недоеденной индейкой, тарелкой свиных отбивных, куриными грудками, сосисками и упаковками с болонской и сушеной говядиной. Ускоренный метаболизм Новых Людей требовал диеты с высоким содержанием белка. Кроме того, у них была тяга к мясу.


Он достал из хлебницы буханку пумперникеля и сел с ней, ростбифом, ветчиной и банкой горчицы. Некоторое время он оставался за столом, разрезая или разрывая толстые куски мяса, заворачивая их в намазанный горчицей хлеб и отрывая большие куски зубами. Еда доставляла ему менее тонкое удовольствие, чем когда он был стариком; теперь запах и вкус его вызывали в нем животный азарт, трепет жадности и обжорства. Его до некоторой степени оттолкнуло то, как он рвал свою еду и глотал, прежде чем он закончил ее должным образом, но все усилия, которые он делал, чтобы сдержать себя, вскоре уступили место еще более лихорадочному поеданию. Он впал в полутранс, загипнотизированный ритмом жевания и глотания. В какой-то момент он стал достаточно здравомыслящим, чтобы понять, что достал куриные грудки из холодильника и с энтузиазмом ел их, хотя они и были сырыми. Он милостиво позволил себе снова погрузиться в полутранс.


Закончив есть, он поднялся наверх, чтобы посмотреть на Денни.


Когда он открыл дверь в комнату мальчика, сначала все казалось таким же, как и в последний раз, когда он видел это прошлой ночью. Шторы были опущены, шторы задернуты, в комнате темно, если не считать зеленоватого света от ВД. Денни сидел перед компьютером, поглощенный данными, которые мелькали на экране.


Затем Ломан увидел что-то, от чего у него стало покалывать.


Он закрыл глаза.


Ждал.


Открыл их.


Это не было иллюзией.


Ему стало плохо. Он хотел вернуться в холл и закрыть дверь, забыть то, что он видел, уйти. Но он не мог пошевелиться и не мог отвести глаз.


Денни отключил клавиатуру компьютера и поставил ее на пол рядом со своим стулом. Он отвинтил переднюю крышку блока обработки данных. Его руки лежали на коленях, но это уже не совсем руки. Его пальцы были дико удлинены, сужаясь не к остриям и ногтям, а к металлическим проводам толщиной, как шнур лампы, которые вились в внутренности компьютера и исчезали там.


Клавиатура Денни больше не нужна.


Он стал частью системы. Через компьютер и его модемную связь с «Новой волной» Денни стал одним целым с Sun.


«Денни…» Он принял измененное состояние, но ничего подобного, которого добивались регрессисты.


"Денни?"


Мальчик не ответил.


"Денни!"


Из компьютера доносились странные мягкие щелчки и электронные пульсирующие звуки.


Неохотно Ломан вошел в комнату и подошел к столу. Он посмотрел на сына и вздрогнул.


Денни отвесил рот. Слюна текла по его подбородку. Он был так восхищен своим контактом с компьютером, что даже не удосужился встать, поесть или пойти в ванную; он помочился в штаны.


Его глаза исчезли. На их месте было нечто, похожее на двойные сферы из расплавленного серебра, сияющие, как зеркала. Они отражали данные, которые копошились на экране перед ними.


Пульсирующие звуки, мягкие электронные колебания исходили не от компьютера, а от Денни.


15


Яйца были хорошими, блины были лучше, а кофе был достаточно крепким, чтобы поставить под угрозу фарфоровый финиш чашек, но не настолько крепким, чтобы его нужно было жевать. Пока они ели, Сэм обрисовал изобретенный им метод передачи сообщения из города в Бюро.


«Твой телефон все еще не работает, Гарри. Я попробовал это сегодня утром. И я не думаю, что мы можем рискнуть отправиться на межштатную автомагистраль пешком или на машине, не используя патрули и блокпосты, которые они установили; это должно быть последнее средство. В конце концов, насколько нам известно, мы единственные люди, которые понимают, что здесь происходит что-то по-настоящему… извращенное и что необходимо срочно это остановить. Нас и, возможно, приемную девушку, о которой копы говорили вчера вечером во время разговора с VDT.


«Если она буквально девочка, - сказала Тесса, - всего лишь ребенок, даже если она подросток, у нее не будет особых шансов против них. Мы должны предположить, что они поймают ее, если еще не сделали этого.


Сэм кивнул. «И если они пригвоздят нас, пока мы пытаемся выбраться из города, некому будет выполнять эту работу. Так что сначала мы должны попробовать действия с низким уровнем риска ».


«Есть ли вариант с низким уровнем риска?» - подумал Гарри, смывая яичный желток с кусочком тоста, медленно и с трогательной точностью, необходимой для того, чтобы у него была только одна полезная рука.


Наливая еще немного кленового сиропа на блинчики, удивленный тем, сколько он ел, объясняя свой аппетит вероятностью того, что это был его последний прием пищи, Сэм сказал: «Видите… это город с сетями».


"Проводной?"


«Связано с компьютером. «Новая волна» передала компьютеры полиции, чтобы они были подключены к сети…


«И школы», - сказал Гарри. «Я помню, как читал об этом в газете прошлой весной или в начале лета. Они дали много компьютеров и программного обеспечения как начальной, так и средней школе. Они назвали это жестом гражданской активности ».


«Сейчас это кажется более зловещим, не так ли?» - сказала Тесса.


«Конечно, черт возьми».


Тесса сказала: «Кажется, теперь, возможно, они хотели, чтобы их компьютеры были в школах по той же причине, по которой они хотели компьютеризовать копов - чтобы прочно связать их всех с Новой Волной, чтобы контролировать и контролировать».


Сэм отложил вилку. «В Новой Волне работает около трети жителей города?»


«Наверное, так», - сказал Гарри. «Moonlight Cove действительно выросла после того, как в нее вошла« Новая волна »десять лет назад. В некотором смысле это старомодный корпоративный городок - жизнь здесь не только зависит от основного работодателя, но и в значительной степени сосредоточена вокруг него в социальном плане ».


Выпив кофе настолько крепкого, что он был почти таким же бодрящим, как бренди, Сэм сказал: «Треть людей ... что подходит примерно для сорока процентов взрослых».


Гарри сказал: «Думаю, да».


«И вы должны представить, что все в« Новой волне »участвуют в заговоре, что они были одними из первых, кого ... обратили».


Тесса кивнула. «Я бы сказал, что это данность».


«И они, конечно, даже больше, чем обычно, интересуются компьютерами, потому что они работают в этой отрасли, так что можно поспорить, что у большинства или у всех есть компьютеры дома».


Гарри согласился.


«И, несомненно, многие, если не все их домашние компьютеры могут быть подключены через модем напрямую к« Новой волне », так что они могут работать дома по вечерам или по выходным, если это необходимо. И теперь, когда эта схема преобразования близка к завершению, держу пари, они работают круглосуточно; данные должны передаваться по их телефонным линиям взад и вперед половину ночи. Если Гарри расскажет мне о ком-то в квартале отсюда, кто работает на «Новую волну» ...


«Их несколько, - сказал Гарри.


«… Тогда я смогу выскользнуть под дождем, попробовать их дом, посмотреть, нет ли у кого дома. В этот час они, вероятно, будут на работе. Если никого нет, может, мне позвонят по их телефону.


«Подожди, подожди», - сказала Тесса. «Что это за телефоны? Телефоны не работают ».


Сэм покачал головой. «Все, что мы знаем, это то, что общественные телефоны не работают, как и Гарри. Но помните, что «Новая волна» контролирует компьютер телефонной компании, поэтому они, вероятно, могут выбирать, какие линии отключать. Готов поспорить, они не отключили обслуживание тех, кто уже прошел это… обращение. Они бы не отказали себе в общении. Особенно сейчас, в условиях кризиса, когда их план почти завершен. Вероятность того, что они отключили, больше пятидесяти процентов - это те линии, к которым, по их мнению, мы можем добраться: таксофоны, телефоны в общественных местах, например в мотеле, и телефоны в домах людей, которые не приехали. еще не были обращены ».


16


Страх охватил Ломана Уоткинса, пропитал его настолько полно, что, если бы он обладал веществом, он мог бы вырваться из его плоти в таких количествах, чтобы соперничать с реками, текущими сейчас из раздираемого штормом неба снаружи. Он боялся за себя, за то, кем он мог бы стать. Он боялся и за своего сына, который сидел за компьютером в совершенно чужом обличье. И он также боялся из своего сына, никакой пользы не отрицает , что, испуганный до смерти его и не может прикоснуться к нему.


Поток данных промелькнул на экране размытыми зелеными волнами. Блестящие, жидкие, серебристые глаза Денни - как лужи ртути в его глазницах - отражали светящиеся потоки букв, цифр, графиков и диаграмм. Не мигая.


Ломан вспомнил, что Шаддак сказал в доме Пейзера, когда увидел, что этот человек регрессировал до формы люпина, которая не могла быть частью генетической истории человечества. Регресс не был просто физическим процессом - или даже в первую очередь -.


Это был пример разума над материей, сознания, диктующего форму. Поскольку они больше не могли быть обычными людьми и просто не могли мириться с жизнью бесчувственных Новых людей, они искали измененные состояния, в которых существование было более выносливым. И мальчик стремился к этому состоянию, захотел превратиться в эту гротескную вещь.


"Денни?"


Нет ответа.


Мальчик замолчал. От него больше не исходили даже электронные звуки.


Металлические шнуры, которыми кончались пальцы мальчика, непрерывно вибрировали, а иногда и пульсировали, как если бы через них проходили нерегулярные пульсации густой нечеловеческой крови, циклически перемещаясь между органическими и неорганическими частями механизма.


Сердце Ломена бешено колотилось с такой же быстротой, какой были бы его беговые шаги, если бы он мог сбежать. Но его сдерживал страх. Он вспотел. Он изо всех сил пытался удержаться от рвоты из-за огромной еды, которую только что съел.


В отчаянии он задумался, что ему делать, и первое, что ему пришло в голову, было позвонить Шаддаку и попросить его помощи. Конечно, Шаддак поймет, что происходит, и узнает, как обратить вспять эту ужасную метаморфозу и вернуть Денни в человеческий облик.


Но это было желаемое за действительное. Проект «Лунный ястреб» теперь вышел из-под контроля, следуя темным путям в полуночные ужасы, которых Том Шаддак никогда не предвидел и не мог предотвратить.


Кроме того, Шаддака не испугало бы то, что происходило с Денни. Он был бы счастлив, полон сил. Шаддак рассматривал трансформацию мальчика как возвышенное измененное состояние, которого нужно было столько же желать, сколько следует избегать и презирать регрессивное вырождение. Это было то, что на самом деле искал Шаддак, - форсированная эволюция человека в машину.


В памяти даже сейчас Ломан слышал, как Шаддак взволнованно разговаривал в залитой кровью спальне Пейзера: «… чего я не понимаю, так это того, почему все регрессивные люди выбрали нечеловеческое состояние. Несомненно, у вас внутри есть сила претерпеть эволюцию, а не деволюцию, подняться от простого человечества к чему-то более высокому, чище, чище… »


Ломен был уверен, что слюнявое воплощение Денни с серебристыми глазами не было более высокой формой, чем обычное человеческое существование, ни чище, ни чище. В своем роде это было такое же вырождение, как регресс Майка Пейзера к форме люпина или спуск Кумбса к обезьяноподобной примитивности. Как и Пейзер, Денни отказался от интеллектуальной индивидуальности, чтобы не осознавать бесчувственную жизнь Нового Человека; вместо того, чтобы стать одним из стаи недочеловеческих зверей, он стал одним из многих блоков обработки данных в сложной суперкомпьютерной сети. Он отказался от последнего человеческого в нем - от своего разума - и стал чем-то проще, чем великолепно сложное человеческое существо.


Капля слюны упала с подбородка Денни, оставив мокрый круг на его одетом в джинсовое бедро бедре.


Теперь ты знаешь страх? - подумал Ломан. Вы не можете любить. Не больше, чем я могу. Но вы чего-нибудь боитесь сейчас?


Конечно нет. Машины не чувствовали ужаса.


Хотя обращение Ломана оставило его неспособным испытывать никакие эмоции, кроме страха, и хотя его дни и ночи превратились в одно долгое испытание тревоги различной интенсивности, он извращенным образом полюбил страх, лелеял его, потому что это было единственное чувство, которое держало его в контакте с необращенным человеком, которым он когда-то был. Если бы у него тоже отняли страх, он был бы всего лишь машиной из плоти. В его жизни не было бы никакого человеческого измерения.


Денни отказался от этой последней драгоценной эмоции. Все, что ему оставалось, чтобы заполнить свои серые дни, - это логика, разум, бесконечные цепочки вычислений, бесконечное поглощение и интерполяция фактов. И если Шаддак был прав насчет долголетия Нового народа, те дни превратились бы в столетия.


Внезапно мальчик снова послышался жуткий электронный шум. Они эхом отдавались от стен.


Эти звуки были такими же странными, как холодные, печальные песни и крики некоторых видов, обитающих в глубинах моря.


Позвонить Шаддаку и раскрыть ему Денни в таком состоянии значило бы ободрить сумасшедшего в его безумных и нечестивых занятиях. Как только он увидит, кем стал Денни, Шаддак может найти способ побудить или заставить все Новые Люди превратиться в идентичные, основательные кибернетические сущности. Эта перспектива подняла страх Ломана до новых высот.


Мальчик-тварь снова замолчал.


Ломен вытащил револьвер из кобуры. Его рука сильно тряслась.


Данные все более отчаянно метались по экрану и одновременно плыли по поверхности расплавленных глаз Денни.


Глядя на существо, которое когда-то было его сыном, Ломен вытащил воспоминания из ствола своей жизни до Изменений, отчаянно пытаясь вспомнить что-то из того, что он когда-то чувствовал к Денни - любовь отца к сыну, сладкую боль гордость, надежда на будущее мальчика. Он вспомнил поездки на рыбалку, которые они проводили вместе, вечера, проведенные перед телевизором, любимые книги, которыми они делились и обсуждали, долгие часы, в течение которых они счастливо работали вместе над научными проектами для школы, Рождество, когда Денни получил свой первый велосипед, Первое свидание ребенка, когда он нервно привел домой девушку из Талмаджа, чтобы познакомиться со своими родными ... Ломан мог вызывать образы тех времен, довольно подробные картинки-воспоминания, но они не могли его согреть. Он знал, что должен что- то почувствовать, если собирался убить своего единственного ребенка, нечто большее, чем страх, но у него больше не было этой способности. Чтобы крепко держаться за то, что осталось от человеческого существа в нем, он должен уметь выдавить одну слезу, по крайней мере, одну, когда он выжал выстрел из «Смит и Вессон», но он оставался с сухими глазами.


Без предупреждения что-то вырвалось изо лба Денни.


Ломен вскрикнул и от удивления отступил на два шага назад.


Сначала он подумал, что это червяк, потому что он был маслянисто-блестящим и сегментированным, толщиной с карандаш. Но по мере того, как он продолжал выдавливаться, он увидел, что он был скорее металлическим, чем органическим, заканчиваясь пробкой из рыбьего рта, в три раза превышающей диаметр самого «червя». Подобно щупальцу необычайно отталкивающего насекомого, оно металось взад и вперед перед лицом Денни, становясь все длиннее и длиннее, пока не коснулось компьютера.


«Он хочет, чтобы это произошло», - напомнил себе Ломан.


Это был разум важнее материи, а не замкнутая генетика. Конкретная умственная сила, а не просто взбесившаяся биология. Это было то, чем мальчик хотел стать, и если это была единственная жизнь, которую он мог вытерпеть сейчас, единственное существование, которого он желал, то почему бы ему не позволить это иметь?


Ужасный червеобразный выступ исследовал обнаженный механизм там, где когда-то находилась крышка. Он исчез внутри, создав некую связь, которая помогла мальчику достичь более тесной связи с Солнцем, чем это могло быть только благодаря его мутировавшим рукам и ртутным глазам.


Глухой, электронный, леденящий кровь вопль вырвался изо рта мальчика, хотя ни его губы, ни язык не шевелились.


Страх Ломана действовать наконец перевесил его страх бездействия. Он шагнул вперед, приставил дуло револьвера к правому виску мальчика и произвел два выстрела.


17


Присев на заднем крыльце, прислонившись к стене дома, время от времени вставая, чтобы осторожно взглянуть в окно на трех человек, собравшихся вокруг кухонного стола, Крисси постепенно становилась все более уверенной в том, что им можно доверять. Сквозь глухой рев и шипение дождя, сквозь закрытое окно, она могла слышать лишь отрывки их разговора. Однако через некоторое время она решила, что они знают, что в Лунной бухте что-то ужасно не так. Двое незнакомцев, казалось, прятались в доме мистера Толбота и были в бегах так же, как и она. Очевидно, они работали над планом, чтобы получить помощь от властей за пределами города.


Она решила не стучать в дверь. Он был из цельного дерева, без окон в верхней части, поэтому они не могли видеть, кто стучит. Она услышала достаточно, чтобы понять, что все они были напряжены, может быть, не так измотаны, как она, но определенно на грани. Неожиданный стук в дверь вызвал бы у них сильный сердечный приступ - или, может быть, они возьмут оружие и разнесут дверь вдребезги, а вместе с ней и ее.


Вместо этого она встала у всех на виду и постучала в окно.


Мистер Талбот удивленно тряхнул головой и показал, но даже когда он указывал, другой мужчина и женщина вскочили на ноги с неожиданностью марионеток, встающих на веревках. Лось залаял один, два раза. Трое людей - и собака - удивленно уставились на Крисси. Судя по выражению их лиц, она могла быть не изношенной одиннадцатилетней девочкой, а маньяком с бензопилой в кожаном капюшоне, скрывающем деформированное лицо.


Она предположила, что прямо сейчас, в кишащей инопланетянами Лунной Бухте, даже жалкая, промокшая от дождя, измученная маленькая девочка могла быть объектом ужаса для тех, кто не знал, что она все еще человек. В надежде развеять их страх, она сказала через оконное стекло:


"Помоги мне. Пожалуйста помогите."


18


Машина завизжала. Его череп раскололся от удара двух пуль, он вылетел из сиденья, упал на пол спальни и потащил за собой стул. Вытянутые пальцы оторвались от компьютера на столе. Сегментированный червеобразный зонд сломался надвое, на полпути между компьютером и лбом, из которого он возник. Существо лежало на полу, дергаясь, судорожно вздрагивая.


Ломану приходилось думать об этом как о машине. Он не мог думать об этом как о своем сыне. Это было слишком страшно.


Лицо было деформировано, превратилось в асимметричную настоящую маску от удара пуль, пробивавших череп.


Серебристые глаза потемнели. Теперь казалось, что лужи масла, а не ртути, скопились в впадинах на черепе твари.


Между пластинами из раздробленной кости Ломан увидел не только серое вещество, которое он ожидал, но и нечто, напоминавшее спиральную проволоку, блестящие осколки, которые выглядели почти керамическими, странной геометрической формы. Кровь, сочившаяся из ран, сопровождалась струйками голубого дыма.


Тем не менее, машина кричала.


Электронные крики исходили уже не от мальчишки, а из компьютера на столе. Эти звуки были настолько причудливыми, что в машинной половине организма они были так же неуместны, как и в половине мальчика.


Ломан понял, что это не совсем электронные стены. У них также были тональность и характер, которые были пугающе «человечными».


Волны данных перестали течь по экрану. Одно слово повторялось сотни раз, заполняя строку за строкой на дисплее:


НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ…


Он внезапно понял, что Денни был только наполовину мертв. Та часть разума мальчика, которая населяла его тело, была погашена, но другой фрагмент его сознания все еще каким-то образом жил в компьютере, оставаясь живым в силиконе, а не в мозговой ткани. Эта часть его кричала холодным, как машина, голосом.


На экране:


ГДЕ МОЙ ОТДЫХ, ГДЕ ОТДЫХ, ОТ МЕНЯ, ГДЕ МОЙ ОТДЫХ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ….


Ломену казалось, что его кровь - это ледяная жижа, которую выкачивает сердце, такое же желеобразное, как мясо в морозильной камере внизу. Он никогда не знал, чтобы холод проникал так глубоко, как этот.


Он отошел от смятого тела, которое наконец перестало дергаться, и повернул револьвер к компьютеру. Он всадил пистолет в автомат, сначала взорвав экран. Поскольку жалюзи и шторы были закрыты, в комнате было почти темно. Он разнес схемы на куски. Тысячи искр вспыхнули в темноте, вылетая из блока обработки данных. Но с последним шипением и треском машина умерла, и снова сгустился мрак.


В воздухе пахло опаленной изоляцией. И еще хуже.


Ломан вышел из комнаты и подошел к лестнице. Некоторое время он стоял, прислонившись к перилам. Затем он спустился в переднюю.


Он перезарядил револьвер и убрал его в кобуру.


Он вышел под дождь.


Он сел в свою машину и завел двигатель.


«Шаддак», - сказал он вслух.


19


Тесса немедленно взяла на себя ответственность за девушку. Она повела ее наверх, оставив Гарри, Сэма и Лося на кухне, и вытащила ее из мокрой одежды.


«Твои зубы стучат, милая».


«Мне повезло, что у меня есть зубы, чтобы болтать».


«У тебя определенно синяя кожа».


«Мне повезло, что у меня кожа», - сказала девушка.


«Я заметил, что ты тоже хромаешь».


"Ага. Я подвернул лодыжку ».


«Уверена, что это просто растяжение связок?»


"Ага. Ничего особенного. Кроме-"


«Я знаю, - сказала Тесса, - тебе повезло, что у тебя лодыжки».


"Правильно. Насколько я знаю, инопланетяне считают лодыжки особенно вкусными, так же как некоторым нравятся свиные лапы. Юч. "


Она села на край кровати в комнате для гостей, накрыв ее наготу шерстяным одеялом, и ждала, пока Тесса достает простыню из льняных принадлежностей и несколько английских булавок из швейной коробки, которые она заметила в том же шкафу.


Тесса сказала: «Одежда Гарри слишком велика для тебя, поэтому мы временно завернем тебя в простыню. Пока твоя одежда в сушилке, можешь спуститься вниз и рассказать обо всем Гарри, Сэму и мне.


«Это было настоящее приключение», - сказала девушка.


«Да, ты выглядишь так, как будто ты через многое прошел».


«Это была бы отличная книга».


"Тебе нравятся книги?"


«О да, я люблю книги».


Покраснев, но явно решившая быть изощренной, Крисси откинула одеяло, встала и позволила Тессе накинуть на себя простыню. Тесса закрепила его на месте, сделав что-то вроде тоги.


Пока Тесса работала, Крисси сказала: «Думаю, однажды я напишу книгу обо всем этом. Я назову его «Чужой Бич» или, может быть, Королева гнезд , хотя, естественно, я не буду называть его « Королева гнезд», если только не выяснится, что где-то действительно есть королева гнезд. Возможно, они не размножаются, как насекомые или даже как животные. Может быть, они в основном растительная форма жизни. Кто знает? Если это в основном растительная форма жизни, то мне пришлось бы назвать книгу чем-то вроде « Космические семена», или « Овощи пустоты», или, может быть, « Убийственные марсианские грибы» . Иногда в заголовках полезно использовать аллитерацию. Аллитерация. Тебе не нравится это слово? Звучит так мило. Мне нравятся слова. Конечно, вы всегда можете выбрать более поэтическое название, преследующее, например, « Чужие корни» или « Чужие листья» . Эй, если это овощи, возможно, нам повезет, потому что, возможно, они в конечном итоге будут убиты тлей или томатными червями, поскольку у них не будет развитой защиты от земляных вредителей, как несколько крошечных микробов, убитых могучие марсиане в Войне Миров ».


Тессе не хотелось раскрывать, что их враги не со звезд, потому что она наслаждалась не по годам развитой болтовней девушки. Затем она заметила, что у Крисси повреждена левая рука. Ладонь была сильно истерта; центр его выглядел грубым.


«Я сделала это, когда упала с крыши подъезда в доме священника», - сказала девушка.


"Ты упал с крыши?"


"Ага. Боже, это было захватывающе. Видишь ли, волк летел за мной через окно, и мне больше некуда было идти. При этом же падении подвернул лодыжку, а потом пришлось бежать через двор к задним воротам, прежде чем он меня поймал. Вы знаете, мисс Локленд ...


«Пожалуйста, зовите меня Тесса».


Видимо, Крисси не привыкла обращаться к взрослым по христианским именам. Она нахмурилась и какое-то время молчала, очевидно борясь с приглашением к неформальности. Она решила, что было бы грубо не использовать имя, когда ее об этом попросили. «Хорошо… Тесса. Ну, в любом случае, я не могу решить, что инопланетяне, скорее всего, сделают, если поймают нас. Может, почки наши съесть? Или они нас совсем не едят? Может быть, они просто запихивают инопланетных жуков нам в уши, а жуки заползают в наш мозг и захватывают власть. В любом случае, я считаю, что стоит упасть с крыши, чтобы избежать их ».


Закончив прикреплять тогу, Тесса провела Крисси по коридору в ванную и заглянула в аптечку в поисках чего-нибудь, чем можно было бы обработать поцарапанную ладонь. Она нашла бутылку йода с выцветшей этикеткой, полупустой рулон липкой ленты и пакет марлевых тампонов, настолько старых, что бумажная обертка вокруг каждого квадрата повязки пожелтела от времени. Сама марля выглядела свежей и белой, а йод был неразбавленным временем, все еще достаточно сильным, чтобы ужалить.


Босая, одетая в тогу, ее светлые волосы вьются и вьются по мере высыхания, Крисси села на опущенную крышку унитаза и стоически взялась за лечение своей раны. Она ни в чем не протестовала, не вскрикнула - и даже не зашипела - от боли.


Но она все- таки сказала : «Я уже второй раз падаю с крыши, так что, наверное, ангел-хранитель смотрит надо мной. Примерно полтора года назад, весной, я думаю, эти птицы - я думаю, скворцы - построили гнездо на крыше одной из наших домашних конюшен, и мне просто нужно было посмотреть, как выглядят птенцы в саду. гнездо, поэтому, когда моих людей не было рядом, я взял лестницу и подождал, пока мама-птица улетит за едой, а затем я очень быстро забрался туда, чтобы взглянуть. Позвольте мне сказать вам, что птенцы еще до того, как у них появятся перья, - это самое уродливое, что вы хотели бы видеть - за исключением, конечно, инопланетян. Это иссохшие морщинистые штучки, со сплошными клювами и глазами, и коренастые крылышки, похожие на деформированные руки. Если бы человеческие младенцы выглядели так плохо при рождении, первые люди несколько миллионов лет назад спустили бы своих новорожденных в унитаз - если бы у них были туалеты - и не осмелились бы иметь их больше, и вся гонка вымерла бы еще до того, как она действительно началась ».


Все еще окрашивая рану йодом, безуспешно пытаясь подавить ухмылку, Тесса подняла глаза и увидела, что Крисси крепко зажмурилась, сморщила нос и изо всех сил пытается быть храброй.


«Потом мама и папа вернулись, - сказала девочка, - и увидели меня у гнезда, и с визгом полетели мне в лицо. Я был так напуган, что поскользнулся и упал с крыши. Все это время я не поранился, хотя приземлился в конский навоз. Это не кайф, позвольте мне вам сказать. Я люблю лошадей, но они были бы еще более милыми, если бы вы научили их пользоваться туалетным лотком, как кошку ».


Тесса была без ума от этого ребенка.


20


Сэм оперся локтями на кухонный стол и внимательно слушал Крисси Фостер. Хотя Тесса слышала Бугимен во время убийства в Коув Лодж и заметила одного из них под дверью своей комнаты, и хотя Гарри наблюдал за ними издалека в ночи и тумане, и хотя Сэм заметил двоих из них прошлой ночью через окно в гостиной Гарри девушка была единственной присутствующей, кто видел их вблизи и не раз.


Но внимание Сэма привлекал не только ее необычный опыт. Еще он был очарован ее бодрым поведением, хорошим юмором и красноречивостью. У нее явно была значительная внутренняя сила, настоящая стойкость, иначе она бы не пережила предыдущую ночь и события этого утра. И все же она оставалась очаровательно невинной, жесткой, но не жесткой. Она была одним из тех детей, которые давали надежду всему проклятому человечеству.


Ребенком, каким был Скотт.


Вот почему Сэм был очарован Крисси Фостер. Он увидел в ней ребенка, которым был Скотт. Прежде, чем он… изменился. С таким горьким сожалением, что это проявлялось в тупой боли в груди и сдавливании в горле, он наблюдал за девушкой и слушал ее не только для того, чтобы услышать, какую информацию она должна сообщить, но и с нереалистичным ожиданием того, что, изучая ее он наконец поймет, почему его собственный сын потерял невинность и надежду.


21 год


В темноте подвала колонии Икар Такер и его стая не спали, потому что им это не требовалось. Они лежали, свернувшись клубочком, в глубокой темноте. Время от времени он и другой самец соединялись с самкой, и они рвали друг друга в диком неистовстве, разрезая плоть, которая сразу начинала заживать, проливая кровь друг друга просто для удовольствия от запаха - бессмертные уроды в игре .


Темнота и бесплодные пределы их норы с бетонными стенами способствовали растущей дезориентации Такера. К часу он все меньше вспоминал о своем существовании до увлекательной охоты прошлой ночью. Он перестал чувствовать себя. В стае на охоте нельзя поощрять индивидуальность, а в норе это было еще менее желательной чертой; Гармония в этом клаустрофобном пространстве без окон требовала отказа от себя в пользу группы.


Его сны наяву были наполнены образами темных диких фигур, пробирающихся через покрытые ночью леса и залитые луной луга. Когда время от времени в его голове мелькали воспоминания о человеческих формах, их происхождение оставалось для него загадкой; более того, он был напуган этим и быстро переключил свои фантазии обратно на сцены бега-охоты-убийства-сцепления, в которых он был всего лишь частью стаи, одним аспектом единственной тени, одним продолжением большего организма, свободным от потребности думать, не имея желания, кроме как быть .


В какой-то момент он осознал, что выскользнул из своей волчьей формы, которая стала слишком тесной. Он больше не хотел быть вожаком стаи, так как эта должность влекла за собой слишком большую ответственность. Он вообще не хотел думать. Просто будь. Быть . Ограничения всех жестких физических форм казались невыносимыми.


Он чувствовал, что другой мужчина и женщина знали о его вырождении и следовали его примеру.


Он чувствовал, как его плоть течет, кости растворяются, органы и сосуды обретают форму и функции. Он вышел за пределы первобытной обезьяны, далеко за пределы четвероногого существа, которое с трудом выползло из древнего моря тысячелетия назад, за пределы, за пределы, пока он не превратился в массу пульсирующей ткани, протоплазматического супа, пульсирующего во тьме Икара. Подвал колонии.


22


Ломен позвонил в дверь дома Шаддака на северной оконечности, и Эван, слуга, ответил.


«Мне очень жаль, шеф Уоткинс, но мистера Шаддака здесь нет».


"Куда он ушел?"


"Я не знаю."


Эван был одним из Новых людей. Чтобы наверняка убить его, Ломан дважды выстрелил ему в голову, а затем дважды в грудь, когда он лежал на полу в холле, разбив и мозг, и сердце. Или обработчик данных и насос. Какая сейчас нужна была биологическая или механическая терминология? Как далеко они продвинулись к тому, чтобы стать машинами?


Ломан закрыл за собой дверь и перешагнул через тело Эвана. Пополнив израсходованные патроны в цилиндре револьвера, он обыскивал огромный дом, комнату за комнатой, этаж за этажом, в поисках Шаддака.


Хотя он хотел, чтобы им двигала жажда мести, чтобы его поглотил гнев и чтобы он мог получить удовлетворение, забив Шаддака до смерти, в этой глубине чувств ему было отказано. Смерть сына не растопила лед в его сердце. Он не чувствовал горя или ярости.


Вместо этого им двигал страх. Он хотел убить Шаддака, пока безумец не превратил их в нечто худшее, чем они уже стали.


Убив Шаддака, который всегда был связан с суперкомпьютером «Новой волны» простым устройством кардиологической телеметрии, Ломан активировал в Sun программу, которая транслировала бы приказ о смерти в микроволновке. Эту передачу будут получать все микросферы-компьютеры, связанные с сокровенными тканями Новых Людей. Получив приказ о смерти, каждый биологически интерактивный компьютер в каждом Новом человеке мгновенно успокаивал сердце своего хозяина. Все обращенные в Лунной бухте умрут. Он тоже умрет.


Но его больше не волновало. Его страх смерти перевешивался страхом перед жизнью, особенно если ему пришлось жить либо регрессивным, либо более ужасным, чем стал Денни.


В своем воображении он мог видеть себя в этом жалком состоянии, мерцающие меркурианскими глазами, червеобразный зонд, бескровно вырывающийся из его лба в поисках непристойного сопряжения с компьютером. Если бы кожа действительно могла ползать, его собственная соскользнула бы с его тела.


Когда он не смог найти Шаддака дома, он отправился на «Новую волну», где создатель нового мира, несомненно, в своем офисе занят проектированием кварталов для этого ада, который он назвал раем.


23


Вскоре после одиннадцати часов, когда Сэм уходил, Тесса вышла вместе с ним на заднее крыльцо и закрыла дверь, оставив Гарри и Крисси на кухне. Деревья в задней части дома были достаточно высокими, чтобы соседи, даже находящиеся в гору, не могли заглянуть во двор. Она была уверена, что их не разглядеть в темных тенях крыльца.


«Послушай, - сказала она, - тебе нет смысла идти одному».


«В этом есть смысл».


Воздух был прохладным и влажным. Она обняла себя.


Она сказала: «Я могла бы позвонить в дверь, отвлечь всех, кто находится внутри, а ты вошел в заднюю дверь».


«Я не хочу беспокоиться о тебе».


"Я могу позаботиться о себе."


«Да, я верю, что сможешь», - сказал он.


"Что ж?"


«Но я работаю один».


«Кажется, ты делаешь все в одиночку».


Он тонко улыбнулся. «Собираемся ли мы вдаваться в другие споры о том, является ли жизнь чаепитием или адом на земле?»


«У нас не было такого спора. Это была дискуссия ».


«Ну, в любом случае, я перешел на секретные задания именно по той причине, что я могу в значительной степени работать в одиночку. Мне больше не нужен партнер, Тесса, потому что я не хочу видеть, как они умирают ».


Она знала, что он имел в виду не только других агентов, убитых при исполнении служебных обязанностей вместе с ним, но и его покойную жену.


«Останься с девушкой», - сказал он. «Позаботьтесь о ней, если что-нибудь случится. В конце концов, она такая же, как ты.


"Что?"


«Она из тех, кто умеет любить жизнь. Как сильно любить это, что бы ни случилось. Это редкий и ценный талант ».


«Ты тоже знаешь», - сказала она.


"Нет. Я никогда не знал.


«Черт возьми, все рождаются с любовью к жизни. Он все еще у тебя, Сэм. Вы только что потеряли с ним связь, но можете найти его снова ».


«Позаботься о ней», - сказал он, отвернувшись и спускаясь по ступенькам крыльца под дождь.


«Тебе лучше вернуться, черт тебя побери. Вы обещали рассказать мне, что видели на другом конце туннеля, на Другой стороне. Тебе просто лучше вернуться.


Сэм ушел серебряным дождем и тонкими пятнами серого тумана.


Наблюдая за его уходом, Тесса поняла, что даже если он никогда не рассказывал ей о Другой Стороне, она хотела, чтобы он вернулся по многим другим причинам, одновременно сложным и удивительным.


24


Дом Колтрейнов находился через две двери к югу от поместья Талботов на Конкистадоре. Две истории. Обветренный кедровый сайдинг. Крытый дворик вместо заднего крыльца.


Быстро двигаясь по задней части дома, где с патио сбегал дождь со звуком, похожим на потрескивающий огонь, Сэм через раздвижные стеклянные двери заглянул в мрачную семейную комнату, а затем через французские окна в неосвещенную кухню. Достигнув кухонной двери, он вытащил револьвер из кобуры под кожаной курткой и прижал его сбоку к бедру.


Он мог бы обойти перед домом и позвонить в колокол, что могло показаться менее подозрительным людям внутри. Но это означало бы выйти на улицу, где его с большей вероятностью увидели бы не только соседи, но и люди, которые, по словам Крисси, патрулировали город.


Он постучал в дверь, четыре быстрых удара. Когда никто не ответил, он постучал снова, громче, а затем в третий раз, еще громче. Если бы кто-нибудь был дома, на стук ответили бы.


Харли и Сью Колтрейн, должно быть, были на Новой Волне, где они работали.


Дверь была заперта. Он надеялся, что в нем нет засова.


Хотя остальные инструменты он оставил у Гарри, он принес с собой тонкий гибкий металлический браслет. Телевизионные драмы популяризировали представление о том, что любая кредитная карта представляет собой удобную и неискреннюю лоид, но эти пластиковые прямоугольники слишком часто заклинивали в трещинах или ломались до того, как защелка выскользнула. Он отдавал предпочтение проверенным временем инструментам. Он сдвинул лоид между дверью и рамой под замком и сдвинул ее вверх, оказывая давление, когда встретил сопротивление. Замок лопнул. Он попытался открыть дверь, но не было засова; он открылся с мягким скрипом.


Он вошел внутрь и тихо закрыл дверь, убедившись, что замок не сработал. Если ему нужно было быстро выбраться, он не хотел возиться с защелкой.


Кухня освещалась только мрачным светом темного дождя дня, который едва проникал в окна. Очевидно, виниловый пол, обои и плитка были самых бледных оттенков, потому что в этой полумраке все казалось того или иного оттенка зеленого.


Он простоял почти минуту, внимательно прислушиваясь.


Тикали кухонные часы.


По патио барабанил дождь.


Его мокрые волосы были прилипли ко лбу. Он оттолкнул его от глаз.


Когда он двигался, его мокрые туфли хлюпали.


Он подошел прямо к телефону, который висел на стене над угловым секретарем. Когда он поднял трубку, гудка не было, но и линия не оборвалась. Он был наполнен странными щелкающими звуками, низким писком, мягкими колебаниями - все это сливалось с грустной и инопланетной музыкой, электро-гудением.


Задняя часть шеи Сэма похолодела.


Осторожно, бесшумно он вернул трубку на место.


Ему было интересно, какие звуки можно услышать в телефоне, который использовался в качестве связующего звена между двумя компьютерами с модемом. Был ли кто-нибудь из Колтрейнов на работе в другом месте дома, привязанный домашним компьютером к «Новой волне»?


Каким-то образом он почувствовал, что то, что он слышал по телефону, не было так просто объяснено. Это было чертовски жутко.


За кухней располагалась столовая. Два больших окна были закрыты прозрачной пленкой, которая еще больше фильтровала пепельный дневной свет. Хижина, буфет, стол и стулья показались блоками черных и серо-серых теней.


Он снова остановился, чтобы послушать. И снова он не услышал ничего необычного.


Дом был выполнен в классическом калифорнийском стиле, без холла на нижнем этаже. Каждая комната велась прямо к следующей на открытой и просторной планировке. Через арку он вошел в большую гостиную, радуясь тому, что в доме от стены до стены настелено ковровое покрытие, и его мокрые ботинки не издавали ни звука.


Гостиная была менее темной, чем любая другая часть дома, которую он видел до сих пор, но самым ярким цветом был жемчужно-серый. Западные окна были прикрыты крыльцом, но тех, кто смотрел на север, лил дождь. Свинцовый дневной свет, проходя сквозь стекла, засыпал комнату водянисто-серыми тенями от сотен бусинок, следовавших по стеклу, и Сэм был так раздражен, что почти мог чувствовать, как эти маленькие амебовидные фантомы ползают по нему.


Между освещением и его настроением он чувствовал себя так, как будто он был в старом черно-белом фильме. Одно из тех унылых упражнений в нуарном фильме.


В гостиной было пусто, но внезапно из последней комнаты внизу раздался звук. В юго-западном углу. За фойе. Скорее всего, логово. Это была пронзительная трель, от которой у него заболели зубы, за ней последовал отчаянный крик, который не был голосом человека или машины, а был чем-то средним, полуметаллический голос, искаженный страхом и искаженный отчаянием. Затем последовала слабая электронная пульсация, похожая на сильное сердцебиение.


Потом тишина.


Он поднял револьвер, выставив его прямо перед собой, готовый выстрелить во все, что движется. Но все было так же тихо, как и безмолвно.


Трель, жуткий крик и базовая пульсация определенно не могли быть связаны с Бугименами, которых он видел прошлой ночью возле дома Гарри, или с другими изменяющими форму, описанными Крисси. До сих пор он больше всего боялся встречи с одним из них. Но внезапно неизвестное существо в логове стало страшнее.


Сэм ждал.


Больше ничего.


У него было странное ощущение, что что-то прислушивается к его движениям так же напряженно, как и он сам.


Он подумал о том, чтобы вернуться к Гарри, чтобы подумать о другом способе послать сообщение в Бюро, потому что мексиканская еда, Guinness Stout и фильмы Голди Хоун - даже Swing Shift теперь казались бесценными, не жалкими причинами для жизни, а такими изысканными удовольствиями. что не существует слов, чтобы их адекватно описать.


Единственное, что удерживало его от этого к черту, была Крисси Фостер. Воспоминание о ее ярких глазах. Ее невинное лицо. С энтузиазмом и воодушевлением она рассказывала о своих приключениях. Возможно, он подвел Скотта, а может, мальчика уже слишком поздно вытаскивать с края пропасти. Но Крисси все еще была жива во всех жизненных смыслах этого слова - физически, интеллектуально, эмоционально - и она зависела от него. Никто другой не мог спасти ее от обращения.


До полуночи оставалось немногим больше двенадцати часов.


Он прошел через гостиную и тихо пересек фойе. Он стоял спиной к стене возле полуоткрытой двери в комнату, из которой доносились странные звуки.


Что-то там щелкнуло.


Он напрягся.


Низкие, мягкие щелчки. Не тик-тик-тик когтей, как те, которые он слышал прошлой ночью, стуча по окну. Больше похоже на длинную серию срабатываний реле, множество закрытых переключателей домино падают друг на друга: щелчок-щелчок-щелчок-щелчок-щелчок-щелчок-щелчок-щелчок… .


Снова тишина.


Держа револьвер обеими руками, Сэм встал перед дверью и толкнул ее одной ногой. Он переступил порог и принял стойку стрелка прямо в комнате.


Окна были закрыты внутренними ставнями, и свет шел только от двух экранов компьютеров. Оба были оснащены мониторами, которые отображали черный текст на желтом фоне. Все в комнате, не окутанное тенями, было затронуто этим золотым сиянием.


Два человека сидели перед терминалами, один справа, другой слева, спиной друг к другу.


- Не двигайся, - резко сказал Сэм.


Они не двигались и не разговаривали. Они были так неподвижны, что сначала он подумал, что они мертвы.


Своеобразный свет был ярче, но, как ни странно, менее заметным из-за полусгоревшего дневного света, смутно освещавшего другие комнаты. Когда его глаза привыкли, Сэм увидел, что двое людей за компьютерами не только неестественно неподвижны, но и больше не были людьми. Его тащила вперед ледяная хватка ужаса.


Не обращая внимания на Сэма, обнаженный мужчина, вероятно, Харли Колтрейн, сидел в колесном кресле на вращающейся основе у компьютера справа от двери, у западной стены. Он был подключен к VDT парой кабелей толщиной в дюйм, которые выглядел не так металлически, как органично, влажно блестя в янтарном сиянии. Они выходили из недр блока обработки данных - с которого была снята крышка - в обнаженный торс мужчины под грудной клеткой, бескровно сливаясь с плотью. Они пульсировали.


- Боже милостивый, - прошептал Сэм.


Нижние руки Колтрейна были совершенно лишены плоти, просто золотые кости. Мясо его предплечий плавно заканчивалось на два дюйма выше локтей; из этих культей кости выпирают так же чисто, как роботизированные прессованные части из металлической оболочки. Скелетные руки были плотно сжаты вокруг кабелей, как если бы они были просто парой зажимов.


Когда Сэм подошел к Колтрейну и присмотрелся, он увидел, что кости не так хорошо дифференцированы, как должны были быть, а наполовину слились. Кроме того, они были прожилками из металла. Пока он смотрел, кабели пульсировали с такой силой, что начали бешено вибрировать. Если их не удерживать сжимающие руки, они могли оторваться либо от человека, либо от машины.


Убирайся.


Внутри него заговорил голос, приказывающий бежать, и это был его собственный голос, но не взрослый Сэм Букер. Это был голос ребенка, которым он когда-то был и к которому его страх побуждал вернуться. Экстремальный ужас - это машина времени, в тысячу раз более эффективная, чем ностальгия, отбрасывающая нас на долгие годы назад, в то забытое и невыносимое состояние беспомощности, в котором проходит так много детства.


Выходи, беги, беги, убирайся!


Сэм подавил желание сбежать.


Он хотел понять. Что происходило? Во что превратились эти люди? Почему ? Какое это имеет отношение к Бугименам, бродившим по ночам? Очевидно, с помощью микротехнологий Томас Шаддак нашел способ радикально и навсегда изменить биологию человека. Это было ясно для Сэма, но знать только это и ничего больше было равносильно ощущению, что что-то живет в море, даже не видя рыбы. гораздо больше таинственного скрыто под поверхностью.


Убирайся.


Ни мужчина перед ним, ни женщина через комнату, казалось, даже не подозревали о нем. Очевидно, ему не грозила непосредственная опасность.


- Беги , - сказал испуганный мальчик внутри.


Реки данных - слова, числа, диаграммы и графики бесчисленного множества типов - потоком неистовствовали по янтарному экрану, в то время как Харли Колтрейн неотрывно смотрел на этот мрачно мерцающий дисплей. Он не мог видеть это так, как мог бы видеть обычный человек, потому что у него не было глаз. Они были вырваны из его гнезд и заменены группой других датчиков, крошечными бусинками из рубинового стекла, небольшими узлами проволоки, кусочками керамического материала с вафельной поверхностью, щетинистыми и слегка утопленными в глубоких черных дырах на его черепе.


Сэм теперь держал револьвер только в одной руке. Он держал палец на спусковой скобе, а не на самом спусковом крючке, так как его так сильно трясло, что он мог непреднамеренно выстрелить.


Грудь человека-машины поднималась и опускалась. Его рот был приоткрыт, и горькое зловонное дыхание ритмичными волнами вырывалось из него.


На его висках и в ужасно раздутых артериях на шее был виден учащенный пульс. Но другие пульсации пульсировали там, где их не должно было быть в центре лба; вдоль каждой линии подбородка; в четырех местах в груди и животе; в его предплечьях, где темные вязкие сосуды утолщались и поднимались над подкожно-жировой клетчаткой, теперь они были покрыты только его кожей. Его кровеносная система, казалось, была переработана и расширена, чтобы помочь новым функциям, которые его тело было призвано выполнять. Что еще хуже, эти пульсации бились в странной синкопе, как будто внутри него колотилось по крайней мере два сердца.


Крик вырвался из разинутого рта существа, и Сэм дернулся и вскрикнул от удивления. Это было похоже на неземные звуки, которые он слышал в гостиной, которые привлекли его сюда, но он думал, что они исходили от компьютера.


Гримасничая, когда электронный вой становился все сильнее и становился болезненными децибелами, Сэм позволил своему взгляду подняться от открытого рта человека-машины к его «глазам». Датчики еще ощетинились в гнездах. Бусины из рубинового стекла светились внутренним светом, и Сэм задумался, зарегистрировали ли они его в инфракрасном спектре или каким-либо другим способом. Колтрейн вообще его видел? Возможно, человек-машина променял человеческий мир на другую реальность, переместившись с этого физического плана на другой уровень, и, возможно, Сэм был для него неуместен, незамеченным.


Вопль начал стихать, затем резко оборвался.


Не осознавая, что он сделал, Сэм поднял револьвер и с расстояния примерно восемнадцати дюймов направил его в лицо Харли Колтрейну. Он был поражен, обнаружив, что он также соскользнул с предохранителя на спусковой крючок и собирался уничтожить эту штуку.


Он колебался. В конце концов, Колтрейн все еще был мужчиной - по крайней мере, до некоторой степени. Кто мог сказать, что он не желал своего нынешнего состояния больше, чем жизнь обычного человека? Кто мог сказать, что он так не был счастлив? Сэму было неловко в роли судьи, но еще больше палача. Как человек, который верил, что жизнь - это ад на земле, он должен был рассмотреть возможность того, что состояние Колтрейна было улучшением, побегом.


Между человеком и компьютером, блест semiorganic кабели thrummed . Они грохотали о скелетные руки, в которых они были зажаты.


Злое дыхание Колтрейна пахло как запахом гниющего мяса, так и перегретыми электронными компонентами.


Датчики блестели и двигались в глазницах без век.


Раскрашенное золотом в свете экрана, лицо Колтрейна застыло в бесконечном крике. Сосуды, пульсирующие в его челюстях и висках, больше походили не на отражение его собственного сердцебиения, а на паразитов, извивающихся под его кожей.


С содроганием от отвращения Сэм нажал на спусковой крючок. В этом замкнутом пространстве прогремел взрыв.


Голова Колтрейна откинулась назад от выстрела в упор, затем упала вперед, уткнувшись подбородком в грудь, дымясь и истекая кровью.


Отталкивающие тросы продолжали набухать, сжиматься и набухать, как будто при ритмичном прохождении внутренней жидкости.


Сэм почувствовал, что этот человек не совсем мертв. Он повернул пистолет на экране компьютера.


Одна из скелетных рук Колтрейна высвободила трос, вокруг которого он был крепко зажат. С щелчком-закуской голых костей он взлетел и схватил запястье Сэма.


Сэм вскрикнул.


Комната наполнилась электронными щелчками, щелчками, гудками и трелями.


Адская рука держала его крепко и с такой огромной силой, что костлявые пальцы сжали его плоть, а затем начали резать ее. Он почувствовал, как теплая кровь течет по его руке под рукавом рубашки. Во вспышке паники он понял, что нечеловеческой силы человека-машины в конечном итоге достаточно, чтобы раздавить его запястье и оставить калекой. В лучшем случае его рука быстро онемела бы от недостатка кровообращения, и револьвер выпал бы из его рук.


Колтрейн изо всех сил пытался поднять полуразбитую голову.


Сэм подумал о своей матери в обломках машины, с разорванным лицом, улыбающейся ему, улыбающейся, молчаливой и неподвижной, но улыбающейся…


Он отчаянно пнул кресло Колтрейна, надеясь, что оно покатится и закружится. Колеса были заблокированы.


Костлявая рука сжалась сильнее, и Сэм закричал. Его зрение затуманилось.


Тем не менее он видел, что голова Колтрейна медленно поднимается. медленно.


Господи, я не хочу видеть это испорченное лицо!


Правой ногой, вложив в удар все, что у него было, Сэм ударил один, два, три раза по кабелям между Колтрейном и компьютером. Они оторвались от Колтрейна, выскочив из его плоти с ужасным звуком, и мужчина рухнул на стул. Одновременно скелетная рука разжалась и отпала от запястья Сэма. С холодным стуком она ударилась о твердый пластиковый коврик под стулом.


Басовые электронные импульсы стучали, как мягкие барабанные дроби, и эхом отражались от стен, в то время как под ними тонкое блеяние непрерывно колебалось через три ноты.


Задыхаясь и наполовину шокированный, Сэм обхватил левой рукой кровоточащее запястье, как будто это уменьшило бы жалящую боль.


Что-то задело его ногу.


Он посмотрел вниз и увидел полуорганические кабели, похожие на бледных обезглавленных змей, которые все еще были подключены к компьютеру и полны злой жизни. Похоже, они тоже выросли, пока не стали вдвое длиннее, чем были при подключении Колтрейна к машине. Один зажал его левую лодыжку, а другой извилисто обвился вокруг его правой голени.


Он попытался вырваться.


Они крепко держали его.


Они скрутили ему ноги.


Инстинктивно он знал, что они ищут голую плоть на верхней половине его тела, и что при контакте они зарываются в него и делают его частью системы.


Он все еще держал револьвер в залитой кровью правой руке. Он прицелился в экран.


Данные больше не текли по янтарному полю. Вместо этого лицо Колтрейна выглянуло из дисплея. Его глаза были восстановлены, и казалось, что он мог видеть Сэма, потому что он смотрел прямо на него и говорил с ним:


«… Потребность… потребность… потребность, потребность…»


Ничего не понимая в этом, Сэм знал, что Колтрейн все еще жив. Он не умер - или, по крайней мере, не весь он погиб - вместе со своим телом. Он каким-то образом был там, в машине.


Как будто чтобы подтвердить это понимание, Колтрейн повлиял на стеклянный экран VDT, чтобы он отказался от выпуклой плоскости его поверхности и адаптировался к контурам своего лица. Стекло стало гибким, как желатин, выпячиваясь наружу, как если бы Колтрейн действительно существовал внутри машины, физически, и теперь выталкивал из нее свое лицо.


Это было невозможно. Тем не менее, это происходило. Харли Колтрейн, казалось, контролировал материю силой своего разума, разума, даже не связанного с человеческим телом.


Сэм был загипнотизирован страхом, заморожен, парализован. Его палец неподвижно лежал на спусковом крючке.


Реальность была разорвана, и сквозь эту слезу кошмарный мир бесконечных зловредных возможностей, казалось, устремился в мир, который Сэм знал и - внезапно - полюбил.


Один из змеевидных тросов достиг его груди и прошел под свитером к голой коже. Он чувствовал себя так, словно его коснулось раскаленное добела клеймо, и боль прервала его транс.


Он произвел два выстрела в компьютер, сначала разбив экран, который был вторым лицом Колтрейна, в которое он всадил пулю 38-го калибра. Хотя Сэм наполовину ожидал, что он поглотит пулю без какого-либо эффекта, электронно-лучевая трубка взорвалась, как будто все еще оставалась стеклянной. Другой снаряд всколыхнул внутренности блока обработки данных, наконец добив то, во что превратился Колтрейн.


Бледные маслянистые щупальца отпали от него. Они покрылись волдырями, начали пузыриться и, казалось, гнили у него на глазах.


Жуткие электронные гудки, потрескивание и колебания, а не уши - мучительно громкие, но невероятно пронзительные, все еще наполняли комнату.


Когда Сэм посмотрел на женщину, которая сидела за другим компьютером, у восточной стены, он увидел, что похожие на слизь кабели между ней и машиной удлинились, что позволило ей повернуться на стуле лицом к нему. Если не считать этих полуорганических связей и ее наготы, она была в другом, но не менее ужасном состоянии, чем ее муж. Глаза у нее не было, но глазницы не ощетинились множеством датчиков. Скорее, два красноватых шара, в три раза превышающие размер обычных глаз, заполняли увеличенные глазницы на лице, приспособленном для них; они были не столько глазами, сколько рецепторами в форме глаз, без сомнения, предназначенными для того, чтобы видеть во многих спектрах света, и на самом деле Сэм осознал свое изображение в каждой красной линзе, перевернутое. Ее ноги, живот, грудь, руки, горло и лицо были покрыты узорами набухших кровеносных сосудов, которые лежали прямо под ее кожей и, казалось, растягивали ее до предела, поэтому она выглядела так, как будто она была дизайнерской доской для веток. схемотехника шаблона. Некоторые из этих сосудов действительно могли нести кровь, но некоторые из них пульсировали волнами подобного радию света, некоторые - зеленого, а некоторые - серно-желтого.


Сегментированный червеобразный зонд диаметром с карандаш вырвался из ее лба, как будто выстрелил из пистолета, и полетел в сторону Сэма, преодолев десять футов между ними за долю секунды, ударив его над правым глазом, прежде чем он успел пригнуться. . Кончик вонзился ему в кожу при контакте. Он услышал жужжащий звук, будто лопасти вентилятора вращались со скоростью, может быть, тысячу оборотов в минуту. Кровь текла по его лбу и по носу. Но он выжал последние два патрона из своего пистолета, даже когда зонд нацелился на него. Оба выстрела попали в цель. Один врезался в верхнюю часть тела женщины, а другой вытащил компьютер позади нее в пламени искр и потрескивания электрических разрядов, которые подпрыгнули к потолку и ненадолго скользнули по штукатурке, прежде чем рассосаться. Зонд обмяк и упал от него прежде, чем он смог связать его мозг с ее мозгом, что, очевидно, и было его намерением.


В комнате было темно, если не считать серого дневного света, проникавшего через тонкие, как бумага, щели между створками ставен.


Сэм безумно вспомнил то, что компьютерный специалист сказал на семинаре для агентов, объясняя, как работает новая система Бюро: «Компьютеры могут работать более эффективно, когда они связаны, что позволяет параллельную обработку данных».


Истекая кровью изо лба и правого запястья, он попятился к двери и щелкнул выключателем, включив торшер. чтобы перезарядить револьвер патронами, он достал из карманов куртки.


В комнате было неестественно тихо.


Ничего не двинулось.


Сердце Сэма колотилось с такой силой, что грудь тупо болела при каждом ударе.


Дважды он ронял патроны, потому что у него дрожали руки. Он не нагнулся, чтобы поднять их. Он был наполовину убежден, что в тот момент, когда он не сможет стрелять с точностью или бежать, одно из мертвых существ окажется, в конце концов, не мертвым, и, как вспышка, сойдет на него, выплевывая искры и схватит его прежде, чем он сможет подняться и убраться с его пути.


Постепенно он услышал звук дождя. Утром он потерял половину своей силы и теперь падал сильнее, чем когда-либо с тех пор, как ураган разразился прошлой ночью. День не сотряс грома, но яростный барабанный бой самого дождя - и изолированные стены дома - вероятно, достаточно приглушили стрельбу, чтобы ее не услышали соседи. Он надеялся, что это так. В противном случае они даже сейчас собирались провести расследование и предотвратили бы его побег.


Кровь продолжала стекать из раны на лбу, и часть ее попала в правый глаз. Это ужалило. Он вытер глаз рукавом и старательно смахивал слезы.


Его запястье чертовски болело. Но если бы ему пришлось, он мог бы держать револьвер левой рукой и достаточно хорошо стрелять с близкого расстояния ...


Когда револьвер 38-го калибра был перезаряжен, Сэм прокрался обратно в комнату, к дымящемуся компьютеру на рабочем столе у западной стены, где мутировавшее тело Харли Колтрейна рухнуло на стул, волоча за собой металлические руки. Не сводя глаз с мертвого человека-машины, он снял телефон с модема и повесил трубку. Затем он поднял трубку и с облегчением услышал гудок.


Во рту так пересохло, что он не был уверен, что сможет четко говорить, когда его звонок прозвучит.


Он набрал номер офиса бюро в Лос-Анджелесе.


Строка щелкнула.


Пауза.


Пришла запись: «Нам жаль, что мы не можем ответить на ваш звонок в настоящее время».


Он повесил трубку и попробовал еще раз.


«Мы сожалеем, что не можем завершить…»


Он бросил трубку.


Не все телефоны в Лунной бухте работали. И, видимо, даже из обслуживающего персонала звонить можно было только на определенные номера. Утвержденные номера. Местная телефонная компания превратилась в сложный домофон для обслуживания обращенных.


Отвернувшись от телефона, он услышал, как что-то движется позади него. Скрытно и быстро.


Он повернулся, и женщина оказалась в трех футах от него. Она больше не была подключена к испорченному компьютеру, но один из тех органических на вид кабелей тянулся по полу от основания ее позвоночника к электрической розетке.


Свободно объединяясь в своем ужасе, Сэм подумал: «Так много для ваших хлипких воздушных змеев, доктор Франкенштейн, столько для нужды в штормах и молниях; в наши дни мы просто вставляем монстров в стену, и они получают прямую струю жидкости, любезно предоставленной Pacific Power & Light.


От нее послышалось рептильное шипение, и она потянулась к нему. Вместо пальцев на ее руке было три вилки с несколькими зубьями, похожие на муфты, с помощью которых соединялись элементы домашнего компьютера, хотя эти стержни были острыми, как гвозди.


Сэм уклонился в сторону, столкнувшись со стулом, на котором все еще сидел Харли Колтрейн, и чуть не упал, стреляя в женщину-тварь на ходу. Он разрядил пятизарядный .38.


Первые три выстрела отбросили ее назад и вниз. Двое других прорвались сквозь свободный воздух и выбили куски штукатурки из стен, потому что он был слишком напуган, чтобы перестать нажимать на спусковой крючок, когда она упала с линии его огня.


Она пыталась встать.


«Как чертов вампир», - подумал он.


Ему нужен был высокотехнологичный эквивалент деревянного кола, креста, серебряной пули.


Артериальные цепи, опоясывающие ее обнаженное тело, все еще пульсировали светом, хотя местами она искрила, точно так же, как это сделали сами компьютеры, когда он всадил в них пару пуль.


В револьвере не осталось патронов.


Он поискал в карманах патроны.


У него их не было.


Убирайся.


Электронный вой, не оглушающий, но более расщепляющий нервы, чем тысяча острых ногтей, одновременно царапавших доску по доске, пронзительно пронзил ее.


Два сегментированных червеобразных зонда вырвались из ее лица и полетели прямо на него. Оба упали в нескольких дюймах от него - возможно, это было признаком ее ослабевающей энергии - и вернулись к ней, как брызги ртути, текущие обратно в материнскую массу.


Но она была вставания.


Сэм выбрался к двери, наклонился и схватил два патрона, которые он уронил, когда перезаряжал пистолет. Он сломал цилиндр, вытряхнул пустые латунные гильзы, заклинил в последних двух раундах.


«… Неееееееееееееееед… неееееееееееееее…»


Она была на ногах, приближаясь к нему.


На этот раз он держал «Смит и Вессон» обеими руками, тщательно прицелился и выстрелил ей в голову.


«Выньте процессор данных», - подумал он со вспышкой черного юмора. Единственный способ остановить решительную машину. Выньте его процессор данных, и это не что иное, как клубок мусора.


Она рухнула на пол. Красный свет погас из нечеловеческих глаз; теперь они были черными. Она была совершенно неподвижна.


Внезапно пламя вырвалось из ее изрезанного пулей черепа, вырвавшись из раны, из ее глаз, ноздрей и разинутого рта.


Он быстро подошел к розетке, к которой она все еще была привязана, и ударил ногой по полуорганической вилке, которую она выдавила из своего тела, выбивая ее.


Пламя все еще вырывалось из нее.


Он не мог позволить себе развести дом. Тела будут найдены, и окрестности, включая дом Гарри, будут обысканы от двери к двери. Он огляделся в поисках чего-нибудь, что можно было бы перекинуть через нее, чтобы погасить пламя, но пламя в черепе уже утихало. В мгновение ока он перегорел.


В воздухе пахло дюжиной отвратительных запахов, некоторые из которых не выдерживали и созерцания.


У него легкое головокружение. Его охватила тошнота. Он зажал рот, стиснул зубы и заставил себя отступить.


Хотя он отчаянно хотел выбраться оттуда, ему потребовалось время, чтобы отключить оба компьютера. Они были неработоспособны и не подлежали ремонту, но он иррационально опасался, что, как самодельный человек Франкенштейна в сиквеле за сиквелом, они каким-то образом ожили, если подвергнуться воздействию электричества.


Он постоял в дверном проеме, прислонился к косяку, чтобы снять часть веса со своих слабых и дрожащих ног, посмотрел на компьютеры и странные трупы. Он ожидал, что они вернутся к нормальному виду, когда будут мертвы, как в кино, после получения серебряной пули в сердце или избиения тростью с серебряной головкой, всегда в последний раз трансформируясь, становясь их измученными, слишком человеческие «я», наконец освободившиеся от проклятия. К сожалению, это не была ликантропия. Это не было сверхъестественным недугом, а чем-то худшим, что люди навлекли на себя без помощи демонических духов или других вещей, которые ударились в ночи. Колтрейны, какими они были раньше, чудовищные полукровки из плоти, крови и кремния - люди и машины.


Он не мог понять, как они стали тем, чем они стали, но он наполовину вспомнил, что для них существует какое-то слово, и через мгновение он вспомнил его. Киборг : человек, чье биологическое функционирование поддерживалось или зависело от механического или электронного устройства. Люди, носящие кардиостимуляторы, регулирующие аритмию сердца, были киборгами, и это хорошо. Те, у кого отказали обе почки - и кто регулярно проходил диализ - были киборгами, и это тоже хорошо. Но с Coltranes концепция была доведена до крайности. Они были кошмарной стороной продвинутой кибернетики, в которой не только физиологические, но и психические функции стали поддерживаться машиной и почти наверняка зависеть от нее.


Сэм снова начал давиться. Он быстро отвернулся от затянутого дымом логова и пошел обратно через дом к кухонной двери, через которую вошел.


На каждом этапе пути он был уверен, что услышит позади себя голос, наполовину человеческий, наполовину электронный - «нееееееееее», - и оглянулся бы, чтобы увидеть одного из колтрейнов, неуклюже приближающегося к нему, оживленного последней небольшой подачей тока. хранится в аккумуляторных элементах.


25


У главных ворот New Wave Microtechnology, на возвышенности вдоль северного периметра Мунлайт-Коув, охранник, одетый в черный дождевик с корпоративным логотипом на груди, покосился на приближающийся полицейский крейсер. Когда он узнал Ломана, он махнул ему рукой, не останавливая его. Ломана там хорошо знали еще до того, как он и они стали новыми Людьми.


Сила, престиж и прибыльность Новой волны не были скрыты в скромной штаб-квартире. Место было спроектировано ведущим архитектором, который предпочитал закругленные углы, пологие углы и интересное сочетание изогнутых стен - некоторые вогнутые, некоторые выпуклые. Два больших трехэтажных здания - одно возведенное через четыре года после другого - были облицованы камнем желто-коричневого цвета, с огромными тонированными окнами и хорошо вписывались в пейзаж.


Из четырнадцати сотен человек, работающих там, почти тысяча жила в Мунлайт-Коув. Остальные проживали в других общинах графства. Все они, конечно же, жили в пределах досягаемости антенны микроволнового вещания на крыше основного здания.


Следуя по дороге, ведущей вокруг больших зданий к парковке, Ломен подумал: «Да уж, черт возьми, Шаддак - наш собственный преподобный Джим Джонс. Он должен быть уверен, что сможет взять с собой всех до единого из своих преданных последователей в любое время, когда захочет. Современный фараон. Когда он умирает, те, кто его сопровождает, тоже умирают, как будто он ожидает, что они продолжат сопровождать его в следующем мире. Дерьмо. Мы вообще вообще верим в следующий мир?


Нет. Религиозная вера была сродни надежде, и она требовала эмоциональной приверженности.


Новые люди верили в Бога не больше, чем в Санта-Клауса. Единственное, во что они верили, - это в мощь машины и кибернетическую судьбу человечества.


Возможно, некоторые из них даже не верили в это.


Ломан этого не сделал. Он больше ни во что не верил, и это пугало его, потому что он когда-то верил во многие вещи.


Отношение валовых продаж и прибыли Новой Волны к количеству сотрудников было высоким даже для индустрии микротехнологий, ее способность платить за лучшие таланты в своей области отражалась в процентном соотношении дорогих автомобилей в двух огромных лотах. Мерседес. БМВ. Порше. Корвет. Кадиллак Севилья. Ягуар. высококачественный японский импорт с каждым звонком.


На стоянке было только половину обычного количества машин. Похоже, что большая часть персонала находится дома и работает через модем. Сколько уже было таких, как Денни?


Рядом на промытом дождем щебне эти машины напомнили Ломану стройные ряды надгробий на кладбище. Эти неподвижные двигатели, весь этот холодный металл, все эти сотни мокрых лобовых стекол, отражающих плоское серое осеннее небо, внезапно изобрели предчувствие смерти. Для Ломана эта парковка олицетворяла будущее всей городской тишины, тишины, ужасного вечного покоя кладбища.


Если власти за пределами Мунлайт Коув обратятся к тому, что там происходит, или если выяснится, что практически каждый из Новых Людей был регрессивным - или, что еще хуже, - и Проект Лунный Ястреб оказался катастрофой, лекарство не было бы отравлено, кола в этом время, как преподобный Джим Джонс использовал там, в Джонстауне, но смертоносные команды транслировались в виде всплесков микроволн, принимались микросферными компьютерами внутри Новых людей, мгновенно переводились на язык управляющей программы и выполнялись. Тысячи сердец остановятся как одно, Новые люди падут, как одно, и Лунная бухта в одно мгновение станет кладбищем непогребенных.


Ломан проехал с первой стоянки на вторую и направился к ряду мест, отведенных для топ-менеджеров.


«Если я подожду, пока Шаддак увидит, что Лунный Ястреб испортился, и возьмет нас с собой, - подумал Ломен, - он не будет этого делать, потому что он заботится о том, чтобы убрать беспорядки, которые он создает, а не об этом чертовом паучке-альбиносе». человек. Он возьмет нас с собой, черт возьми, просто для того, чтобы он мог выйти с большим взрывом, чтобы мир трепетал перед его силой, человеком такой невероятной силы, что он мог приказать тысячам умереть одновременно с ним.


Более чем несколько психов видели в нем героя, боготворили его. Какой-нибудь подающий надежды молодой гений может захотеть подражать ему. Несомненно, именно это имел в виду Шаддак. В лучшем случае, если Лунный Ястреб добьется успеха и все человечество в конечном итоге обратится, Шаддак буквально станет хозяином своего мира. В худшем случае, если все пойдет плохо и ему придется убить себя, чтобы не попасть в руки властей, он станет почти мифической фигурой темного вдохновения, чья злая легенда вдохновит легионы безумных и помешанных на власти, Гитлер для кремниевого века.


Ломан затормозил в конце ряда машин.


Он вытер свое засаленное лицо. Его рука дрожала.


Он был полон страстного желания отказаться от этой ответственности и стремиться к существованию регрессивного без давления.


Но он сопротивлялся.


Если бы Ломан первым убил Шаддака, прежде чем Шаддак успел бы убить себя, легенда была бы завершена. Ломан умрет через несколько секунд после смерти Шаддака, как и все Новые люди, но, по крайней мере, в легенде должен быть включен тот факт, что этот высокотехнологичный Джим Джонс погиб от рук одного из созданных им созданий. Будет показано, что его сила конечна; его сочли бы умным, но недостаточно умным, несовершенным богом, разделяющим и высокомерие, и судьбой Уэллсовского Моро, а его работу в более широком смысле сочли бы безумием.


Ломан повернул направо, подъехал к ряду парковочных мест для руководителей и был разочарован, увидев, что ни «мерседес» Шаддака, ни его угольно-серый фургон не оказалось в зарезервированном месте. Он может все еще быть там. Его мог отвезти в офис кто-то другой или он мог припарковаться где-нибудь в другом месте.


Ломен направил свой крейсер в зарезервированное место Шаддака. Он заглушил двигатель.


Он нес свой револьвер в набедренной кобуре. Он дважды прежде проверял, чтобы убедиться, что он полностью загружен. Он снова проверил.


Между домом Шаддака и Новой Волной Ломан припарковался вдоль дороги, чтобы написать записку, которую он оставит на теле Шаддака, ясно объясняя, что он убил своего создателя. Когда власти войдут в Лунную бухту из потустороннего мира, они найдут записку и узнают.


Он казнил Шаддака не потому, что руководствовался благородными целями. Такое возвышенное самопожертвование требовало глубины чувств, которой он больше не мог достичь. Он убил Шаддака строго потому, что боялся, что Шаддак узнает о Денни или обнаружит, что другие стали тем, чем стал Денни, и найдет способ заставить всех их вступить в нечестивый союз с машинами.


Расплавленные серебряные глаза ...


Слюна льется из разинутого рта…


Сегментированный зонд вырывается изо лба мальчика и ищет вагинального тепла компьютера ...


Эти леденящие кровь образы и другие прокручивались в сознании Ломана в бесконечной петле памяти.


Он убьет Шаддака, чтобы спастись от принуждения стать тем, кем стал Денни, и уничтожение легенды Шаддака будет лишь полезным побочным эффектом.


Он убрал пистолет в кобуру и вышел из машины. Он поспешил сквозь дождь к главному входу, протолкнул стеклянные двери в вестибюль с мраморным полом, повернул направо, прочь от лифтеров, и подошел к главной стойке администратора. В сфере корпоративной роскоши это место могло соперничать с самой сложной штаб-квартирой высокотехнологичных компаний в более известной Силиконовой долине, что южнее. Детализированная мраморная лепнина, отделка из полированной латуни, прекрасные хрустальные бра и хрустальные люстры в модернистском стиле стали свидетельством успеха Новой волны.


Дежурной была Дора Хэнкинс. Он знал ее всю свою жизнь. Она была на год старше его. В старшей школе он пару раз встречался с ее сестрой.


Она подняла глаза, когда он подошел, но ничего не сказала.


"Шаддак?" он сказал.


"Не в."


"Вы уверены?"


"Да."


"Когда он должен?"


«Его секретарь будет знать».


«Я пойду наверх».


"Отлично."


Когда он сел в лифт и нажал цифру 3 на пульте управления, Ломен задумался о светской беседе, в которой они с Дорой Хэнкинс вели бы дни до того, как они прошли через Перемену. Они бы подшучивали друг над другом, обменивались новостями о своих семьях и рассказывали о погоде. Не сейчас. Светская беседа была удовольствием их прежнего мира. Обращенные, они были бесполезны. Фактически, хотя он и вспомнил, что светская беседа когда-то была частью цивилизованной жизни, Ломан уже не мог вспомнить, почему он когда-либо считал ее стоящей или какое удовольствие она доставляла ему.


Кабинет Шаддака находился в северо-западном углу третьего этажа. Первой за холлом была гостиная, покрытая плюшевым ковром из бежевых оригиналов Эдварда Филдса, впечатляюще обставленная пухлыми кожаными диванами Roche-Bobois и латунными столами со стеклянными столешницами толщиной в дюйм. Единственным произведением искусства была картина Джаспера Джонса - оригинал, а не гравюра.


Что происходит с художниками в грядущем новом слове? - подумал Ломан.


Но он знал ответ. Не было бы. Искусство - это эмоции, воплощенные в красках на холсте, словах на странице, музыке в симфоническом зале. В новом мире не было бы искусства. А если бы было, это было бы искусство страха. Наиболее часто используемые слова писателя будут синонимами тьмы. Музыкант писал панихиды той или иной формы. Чаще всего художник использует пигмент черного цвета.


Вики Ланардо, исполнительный секретарь Шаддака, сидела за своим столом. Она сказала: «Его нет».


За ней была открыта дверь в огромный личный кабинет Шаддака. Там не было света. Он был освещен только светом раздираемого штормом дня, который серо-пепельными полосами пробивался сквозь жалюзи.


"Когда он будет дома?" - спросил Ломан.


"Я не знаю."


«Никаких встреч?»


"Никто."


«Вы знаете, где он?»


"Нет."


Ломан вышел. Некоторое время он бродил по полупустым коридорам, офисам, лабораториям и техническим помещениям, надеясь обнаружить Шаддака.


Однако вскоре он решил, что Шаддак не скрывался в этом помещении. Очевидно, великий человек оставался мобильным в последний день обращения Лунной бухты.


«Из-за меня», - подумал Ломен. Из-за того, что я сказал ему в последний раз. ночь у Пейзера. Он боится меня, и он либо остается мобильным, либо ушел куда-то под землю, из-за чего его трудно найти.


Ломан покинул здание, вернулся к своей патрульной машине и отправился на поиски своего создателя.


26


В полу-ванной внизу кухни, обнаженный по пояс, Сэм сидел на закрытой крышке комода, а Тесса выполняла те же обязанности медсестры, которые раньше выполняла для Крисси. Но раны Сэма были серьезнее, чем у девушки.


В круге размером с десять центов на его лбу, над правым глазом, кожа была натянута, а в центре круга плоть была полностью разъедена, обнажая пятнышко оголенной кости примерно на восьмую дюйма в диаметре. диаметр. Чтобы остановить кровоток из этих крошечных разорванных капилляров, потребовалось несколько минут непрерывного давления с последующим применением йода, обильного покрытия NuSkin и туго затянутой марлевой повязкой. Но даже после всех этих усилий марля медленно потемнела с красным пятном.


Пока Тесса работала с ним, Сэм рассказал им, что произошло:


«… Так что, если бы я не выстрелил ей в голову, как раз тогда… если бы я был на секунду или две медленнее, я думаю, эта чертова штука, этот зонд, что бы это ни было, оно бы проткнуло мне череп прямо насквозь и запала мне в мозг, и она соединилась бы со мной так же, как с тем компьютером ».


Ее тога была оставлена в пользу сухих джинсов и блузки, и Крисси стояла прямо в ванной, с бледным лицом, но желая все слышать.


Гарри втащил инвалидное кресло в дверной проем.


Лось лежал у ног Сэма, а не у Гарри. Собака, казалось, понимала, что в данный момент посетитель нуждался в утешении больше, чем Гарри.


Сэм был холоднее на ощупь, чем можно было объяснить пребыванием под холодным дождем. Он дрожал, и периодически дрожь, которая проходила по нему, была такой сильной, что у него стучали зубами.


Чем больше говорил Сэм, тем холоднее становилась и Тесса, и со временем его дрожь передалась ей.


Его правое запястье было порезано с обеих сторон, когда Харли Колтрейн схватил его мощной костлявой рукой. Крупные кровеносные сосуды не были разорваны; ни одна рана не требовала наложения швов, и Тесса быстро остановила кровотечение. Синяки, которые только начали появляться и еще не зацвели в течение нескольких часов, будут хуже, чем порезы. Он жаловался на боли в суставе, и его рука была слабой, но она не думала, что какие-то кости были сломаны или раздавлены.


«… Как если бы им каким-то образом была дана способность управлять своей физической формой, - неуверенно сказал Сэм, - чтобы делать из себя все, что они хотят, разум важнее материи, как сказала Крисси, когда рассказывала нам о священнике, единственном. кто начал становиться существом из этого фильма ».


Девушка кивнула.


«Я имею в виду, они изменились у меня на глазах , вырастили эти зонды, пытались пронзить меня. Тем не менее, с этим невероятным контролем над своими телами, над своей физической сущностью, все, что они, по-видимому, хотели сделать из себя, было ... чем-то из дурного сна ».


Рана на животе была наименьшей из трех. Как и на его лбу, кожа была содрана кругом размером с десять центов, хотя зонд, который ударил его там, казалось, должен был сжечь, а не врезаться в него. Его плоть была обожжена, а сама рана в значительной степени прижжена.


Из своего кресла-каталки Гарри сказал: «Сэм, ты думаешь, это действительно люди, которые контролируют себя, которые решили стать подобными машинам, или это люди, которых каким-то образом захватили машины против своей воли?»


«Не знаю, - сказал Сэм. - Думаю, может быть и то, и другое.


«Но как они могли быть взяты под контроль, как это могло произойти, как могло произойти такое изменение в человеческом теле? И как то, что случилось с Колтрейнами, связано с Бугименами? »


«Будь я знаю, - сказал Сэм. «Как-то все это связано с« Новой волной ». Должно быть. И никто из нас здесь ничего не знает о передовых технологиях такого рода, поэтому у нас нет даже базовых знаний, необходимых для разумных спекуляций. Для нас это могло быть волшебством, сверхъестественным. Единственный способ по-настоящему понять, что произошло, - это получить помощь извне, поместить в карантин Мунлайт-Коув, захватить лаборатории и записи Новой Волны и реконструировать их так, как пожарные маршалы реконструируют историю пожара из того, что они отсеивают из пепла. . »


"Пепел?" - спросила Тесса, когда Сэм встал и помогла ему надеть рубашку. «Из-за этого разговора о пожарах и пепле - и о других вещах, о которых вы говорили, - создается впечатление, будто вы думаете, что все, что находится в Лунной бухте, очень быстро приближается к взрыву или чему-то в этом роде».


«Это так, - сказал он.


Сначала он попытался застегнуть рубашку одной рукой, но затем позволил Тессе сделать это за себя. Она заметила, что его кожа все еще была холодной, и что его дрожь не утихала со временем.


Он сказал: «Все эти убийства, которые они должны скрыть, эти вещи, которые преследуют ночь ... есть ощущение, что коллапс уже начался, что все, что они пытались сделать здесь, оказывается не таким, как они ожидали, и что коллапс ускоряется ». Он дышал слишком быстро, слишком неглубоко. Он сделал паузу, глубоко вздохнул. «То , что я видел в доме Coltranes' ... это не выглядело как что - нибудь , кто мог бы планировал, не то , что вы хотите делать людям или что они хотят для себя. Это выглядело как эксперимент, вышедший из-под контроля, биология вышла из-под контроля, реальность вывернута наизнанку, и я клянусь Богом, что если такие секреты скрыты в домах этого города, то весь проект должен рухнуть прямо на Новой волне. теперь, быстро и сильно обрушиваясь на их головы, хотят они этого или нет. Все это сейчас взорвалось, прямо сейчас, чертовски сильный взрыв, и мы находимся в его эпицентре ».


С того момента, как он споткнулся в дверь кухни, с каплями дождя и крови, на протяжении всего времени, пока Тесса промывала и перевязывала его раны, она заметила кое-что, что пугало ее больше, чем его бледность и дрожь. Он продолжал прикасаться к ним. Он обнял Тессу на кухне, когда она ахнула при виде кровоточащей дыры на его лбу; он обнял ее, прислонился к ней и заверил, что с ним все в порядке. В первую очередь он, казалось, успокаивал себя, что с ней, Гарри и Крисси все в порядке, как будто он ожидал вернуться и найти их… изменившимися. Он тоже обнял Крисси, как если бы она была его собственной дочерью, и сказал: «Все будет хорошо, все будет хорошо», когда увидел, как она напугана. Гарри озабоченно протянул руку, Сэм схватил ее и не хотел отпускать. В ванной, пока Тесса перевязывала его раны, он неоднократно касался ее рук, ее рук и однажды прижал ладонь к ее щеке, как будто удивляясь мягкости и теплоте ее кожи. Он потянулся, чтобы коснуться и Крисси, которая стояла у двери ванной, похлопал ее по плечу, на мгновение взял ее руку и успокаивающе сжал. До сих пор он не был прикольным. Он был сдержанным, замкнутым, хладнокровным, даже отстраненным. Но за четверть часа, которые он провел в доме Колтрейнов, он был настолько потрясен увиденным, что его оболочка добровольной изоляции распахнулась настежь; он захотел и нуждался в человеческом контакте, который совсем недавно он даже не считал желанным, как хорошая мексиканская еда, фильмы Гиннес Стаут и Голди Хоун.


Когда она размышляла об интенсивности ужаса, необходимого для того, чтобы полностью и внезапно его преобразить, Тесса испугалась больше, чем когда-либо, потому что искупление Сэма Букера казалось сродни искуплению грешника, который на смертном одре, глядя в ад, отчаянно обращается к богу, которого он когда-то избегали, ища утешения и успокоения. Был ли он теперь менее уверен в их шансах на побег? Возможно, он искал человеческого контакта, потому что, отрицая это себе на протяжении стольких лет, он считал, что остались только часы, чтобы испытать общение со своим собственным видом, прежде чем великая, глубокая бесконечная тьма окутает их.


27


Шаддак очнулся от знакомого и успокаивающего сна о человеческих и машинных частях, объединенных в мировом двигателе неисчислимой мощности и таинственной цели. Его, как всегда, освежил сон не меньше, чем сам сон.


Он вылез из фургона и потянулся. Используя инструменты, которые он нашел в гараже, он взломал дверь, ведущую в дом покойной Паулы Паркинс. Он пошел в ее ванную, затем вымыл руки и лицо.


Вернувшись в гараж, он поднял большую дверь. Он вытащил фургон на подъездную дорожку, где он мог лучше передавать и получать данные с помощью микроволн.


Дождь все еще шел, а ямы на лужайке были заполнены водой. Клочья тумана уже шевелились в безветренном воздухе, а это, вероятно, означало, что клубы тумана, накатывающиеся с моря днем позже, будут еще плотнее, чем прошлой ночью.


Он взял еще один бутерброд с ветчиной и колу из холодильника и ел, используя VDT фургона, чтобы проверить, как продвигается Moonhawk. График с 6:00 до 18:00 для четырехсот пятидесяти преобразований все еще действовал. Уже в 12:50, чуть меньше семи часов в двенадцатичасовой программе, триста девять были введены микросферами полного спектра. Команды переоборудования опередили график.


Он проверил, как идут поиски Сэмюэля Букера и женщины из Локленда. Ни того, ни другого не нашли.


Шаддаку следовало беспокоиться об их исчезновении. Но его это не волновало. В конце концов, он видел лунного ястреба не один, а трижды и не сомневался, что в конечном итоге достигнет всех своих целей.


Девушка-приемная тоже все еще пропала. Он тоже не беспокоился о ней. Вероятно, ночью она наткнулась на что-то смертоносное. Иногда регрессивные методы могут быть полезны.


Возможно, Букер и женщина из Локленда стали жертвами тех же созданий. Было бы иронично, если бы регрессивные механизмы - единственный и потенциально серьезный недостаток в проекте - сохранили секрет Лунного Ястреба.


Через VDT он попытался связаться с Такером на «Новой волне», затем в его доме, но этого человека не было ни в одном месте. Может ли Уоткинс быть прав? Был ли Такер регрессивным и, как Пейзер, неспособным вернуться к человеческой форме? Был ли он сейчас там, в лесу, в измененном состоянии?


Выключив компьютер, Шаддак вздохнул. После того, как все были обращены в полночь, первая фаза «Лунного Ястреба» еще не закончилась. Не совсем. Очевидно, им нужно будет кое-что вычистить.


28 год


В подвале колонии Икар три тела превратились в одно. Получившееся в результате существо было без твердой формы, без костей, без особенностей, с массой пульсирующей ткани, которая жила, несмотря на отсутствие мозга, сердца и кровеносных сосудов, без каких-либо органов. Это был первобытный густой протеиновый суп, безмозглый, но знающий, безглазый, но видящий, безухий, но слышащий, без желудка, но голодный.


В нем растворились скопления кремниевых микросфер. Этот внутренний компьютер больше не мог работать в радикально измененной субстанции существа, и, в свою очередь, зверь больше не нуждался в биологической помощи, которую микросферы были созданы для обеспечения. Теперь он не был связан с Sun, компьютером New Wave. Если микроволновый передатчик отправит там приказ о смерти, он не получит эту команду и останется в живых.


Он стал хозяином своей физиологии, сведя себя к незамысловатой сущности физического существования. Их три разума также стали одним. Сознанию, обитавшему в этой тьме, не хватало сложной формы, как и аморфному, застывшему телу, в котором оно обитало.


Он отказался от своей памяти, потому что воспоминания были записями событий и отношений, имевших последствия, а последствия - хорошие или плохие - подразумевали, что человек несет ответственность за свои действия. Бегство от ответственности в первую очередь привело существо к регрессу. Боль была еще одним воспоминанием о том, что было потеряно.


Точно так же он отказался от способности рассматривать будущее, планировать, мечтать.


Теперь у него не было прошлого, о котором он знал, и концепция будущего была вне его понимания. Он жил только мгновением, бездумным, бесчувственным, безразличным.


В нем была одна потребность. Выжить.


И чтобы выжить, ему нужно было только одно. Кормить.


29


Посуда для завтрака была убрана со стола, когда Сэм находился в доме Колтрейнов, сражаясь с монстрами, которые, по-видимому, были наполовину людьми, наполовину компьютерами и наполовину зомби - и, возможно, насколько они знали, наполовину тостером. После того, как Сэм был перевязан, Крисси снова собралась с ним, Тессой и Гарри за кухонным столом, чтобы послушать, как они обсуждают, что делать дальше.


Лось остался рядом с Крисси, глядя на нее задушевными карими глазами, как будто он обожал ее больше, чем саму жизнь. Она не могла удержаться от ласки и чесания за ушами, которые он хотел.


«Самая большая проблема нашего времени, - сказал Сэм, - это как сохранить ускорение технического прогресса, как использовать его для улучшения качества жизни, не подавляя себя им. Можем ли мы использовать компьютер, чтобы изменить наш мир, изменить нашу жизнь, не придя ни одного дня, чтобы поклониться ему? » Он моргнул, глядя на Тессу, и сказал: «Это не глупый вопрос».


Тесса нахмурилась. «Я не говорил, что это так. Иногда мы слепо доверяем машинам, склонность верить, что все, что сообщает нам компьютер, является Евангелием…


«Забыть старую максиму, - вставил Гарри, - которая гласит:« Мусор на входе, мусор на выходе »».


«Совершенно верно», - согласилась Тесса. «Иногда, когда мы получаем данные или анализ с компьютеров, мы относимся к этому так, как если бы все машины были безошибочными. Это опасно, потому что компьютерное приложение может быть задумано, спроектировано и реализовано сумасшедшим, возможно, не так легко, как добрым гением, но определенно столь же эффективно ».


Сэм сказал: «Тем не менее , люди имеют тенденцию нет, даже глубокое желание, чтобы хотеть , чтобы зависеть от машин.»


«Ага, - сказал Гарри, - это наша чертовски жаль, что нам нужно переложить ответственность, когда это возможно. Бесхребетное желание избавиться от ответственности заложено в наших генах, я клянусь, что это так, и единственный способ попасть куда-нибудь в этом мире - это постоянно бороться с нашей естественной склонностью к полной безответственности. Иногда мне интересно , получили ли мы это от дьявола, когда Ева послушала змея и съела яблоко - это отвращение к ответственности. Здесь корни самого зла ».


Крисси заметила, что эта тема наполнила Гарри энергией. Одной здоровой рукой и небольшой помощью наполовину здоровой ноги он приподнялся в инвалидном кресле. На его прежде бледное лицо залил румянец. Он сжал одну руку в кулак и пристально посмотрел на нее, как будто держал что-то драгоценное в этой крепкой хватке, как будто он держал эту идею там и не хотел отпускать ее, пока он полностью ее не исследовал.


Он сказал: «Люди воруют, убивают, лгут и обманывают, потому что не чувствуют ответственности за других. Политики хотят власти, и они хотят признания, когда их политика успешна, но они редко встают и берут на себя ответственность за провал. В мире полно людей, которые хотят рассказать вам, как жить своей жизнью, как сделать рай прямо здесь, на земле, но когда их идеи оказываются недоработанными, когда все заканчивается Дахау или ГУЛАГом, или массовыми убийствами, которые последовали за нашими Уезжая из Юго-Восточной Азии, они отворачиваются, отводят глаза и делают вид, что не несут ответственности за бойню ».


Он вздрогнул, и Крисси тоже вздрогнула, хотя она не была полностью уверена, что полностью понимает все, что он говорил.


«Господи, - продолжил он, - если я однажды подумал об этом, я подумал об этом тысячу раз, десять тысяч, может быть, из-за войны».


"Вьетнам, ты имеешь в виду?" - сказала Тесса.


Гарри кивнул. Он все еще смотрел на свой кулак. «На войне, чтобы выжить, ты должен был нести ответственность каждую минуту каждого дня, без колебаний отвечать за себя, за каждое свое действие. Вы также должны были нести ответственность за своих приятелей, потому что выживания нельзя было добиться в одиночку. Возможно, это было единственным положительным моментом в сражении на войне - это проясняет ваше мышление и заставляет осознать, что чувство ответственности - это то, что отличает хороших людей от проклятых. Я не жалею о войне, даже учитывая то, что со мной там произошло. Я усвоил этот великий урок, научился нести ответственность во всем и до сих пор чувствую ответственность перед людьми, за которых мы боролись, всегда буду, а иногда, когда я думаю о том, как мы бросили их на поля смерти, в братские могилы, я лежал без сна по ночам и плакал, потому что они зависели от меня, и в той мере, в какой я был частью процесса, я несу ответственность за их провал ».


Все молчали.


Крисси почувствовала странное давление в груди, такое же чувство, которое она всегда испытывала в школе, когда учитель - любой учитель, любой предмет - начинал говорить о чем-то, что ранее было ей неизвестно и что так впечатлило ее, что это изменило ее образ жизни. посмотрел на мир. Это случалось нечасто, но всегда было пугающим и прекрасным ощущением. Она почувствовала это сейчас из-за того, что сказал Гарри, но это ощущение было в десять или сто раз сильнее, чем когда-либо, когда ей передавалось какое-то новое понимание или идея из области географии, математики или естествознания.


Тесса сказала: «Гарри, я считаю, что твое чувство ответственности в данном случае чрезмерно».


Наконец он оторвался от кулака. "Нет. этого не может быть никогда. Ваше чувство ответственности перед другими никогда не может быть чрезмерным ». Он улыбнулся ей. «Но я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы подозревать, что ты уже знаешь об этом, Тесса, понимаешь ты это или нет». Он посмотрел на Сэма и сказал: «Некоторые из тех, кто пришел с войны, не видели в ней ничего хорошего. Когда я встречаюсь с ними, я всегда подозреваю, что они были теми, кто так и не усвоил урок, и избегаю их, хотя, полагаю, это несправедливо. Ничего не могу поделать. Но когда я встречаю человека с войны и вижу, что он усвоил урок, я доверяю ему свою жизнь. Черт, я бы доверил ему свою душу, которую в данном случае, кажется, они хотят украсть. Ты вытащишь нас из этого, Сэм. Наконец он разжал кулак. «Я в этом не сомневаюсь».


Тесса казалась удивленной. Сэму она сказала: «Ты был во Вьетнаме?»


Сэм кивнул. «Между младшим колледжем и Бюро».


«Но вы никогда не упоминали об этом. Сегодня утром, когда мы завтракали, когда вы рассказали мне все причины, по которым вы видели мир так не так, как я, вы упомянули смерть вашей жены, убийство ваших партнеров, вашу ситуацию с сыном, но не то, что . »


Сэм некоторое время смотрел на свое забинтованное запястье и наконец сказал: «Война - это самый личный опыт в моей жизни».


«Что странно сказать».


«Совсем не странно», - сказал Гарри. «Самый напряженный и самый личный».


Сэм сказал: «Если бы я не смирился с этим, я бы, наверное, все еще говорил об этом, возможно, постоянно говорил об этом. Но я уже пришел к соглашению с ним. Я понял. А теперь, если поговорить об этом вскользь с кем-то, кого я только что встретил… ну, я думаю, это удешевит ».


Тесса посмотрела на Гарри и спросила: «Но вы знали, что он был во Вьетнаме?»


"Да."


«Просто как-то это знал ».


"Да."


Сэм склонился над столом. Теперь он откинулся на спинку стула. «Гарри, клянусь, я сделаю все возможное, чтобы вытащить нас из этого. Но мне жаль, что я лучше понимаю, с чем мы сталкиваемся. Все это из Новой Волны. Но что именно они сделали и как это можно остановить? И как я могу с этим справиться, если я этого даже не понимаю ? »


К этому моменту Крисси чувствовала, что разговор зашел ей в голову, хотя все это было увлекательно и хотя кое-что пробудило в ней чувство познания. Но теперь она почувствовала, что должна внести свой вклад: «Ты действительно уверен, что это не инопланетяне? »


«Мы уверены», - сказала Тесса, улыбаясь ей, и Сэм взъерошил ей волосы.


«Что ж, - сказала Крисси, - я имею в виду, что, возможно, что пошло не так на Новой волне, так это то, что инопланетяне приземлились там и использовали ее в качестве базы, и, может быть, они хотят превратить нас всех в машины, как Колтрейны, чтобы мы могли служить им в качестве рабов - что, если подумать, более разумно, чем желание съесть нас. В конце концов, они инопланетяне, а это значит, что у них чужие желудки и чужеродные пищеварительные соки, и нас, вероятно, будет очень трудно переваривать, что вызывает изжогу, может быть, даже диарею ».


Сэм, сидевший в кресле рядом с Крисси, взял обе ее руки и нежно взял их в свои, так же осознавая ее истерзанную ладонь, как и свое раненное запястье. «Крисси, я не знаю, уделяла ли вы слишком много внимания тому, что говорил Гарри…»


«О да», - сразу сказала она. "Все это."


«Что ж, тогда вы поймете, когда я скажу вам, что желание обвинить во всех этих ужасах инопланетян - это еще один способ переложить ответственность с того места, где она действительно лежит - на нас, на людей, на нашу очень настоящую и очень большую способность вредят друг другу. Трудно поверить, что кто-то, даже сумасшедшие, захотел бы превратить Колтрейнов такими, какими они стали, но кто-то, очевидно, действительно этого хотел. Если мы попытаемся обвинить в этом инопланетян, или дьявола, или Бога, или троллей, или кого-то еще - мы вряд ли увидим ситуацию достаточно ясно, чтобы понять, как спастись. Ты понимаешь?"


"Вроде, как бы, что-то вроде."


Он улыбнулся ей. У него была очень милая улыбка, хотя он особо не вспыхивал. «Я думаю, ты понимаешь это больше, чем что-то вроде».


«Более чем вроде», - согласилась Крисси. «Было бы неплохо, если бы это были инопланетяне, потому что нам просто нужно было бы найти их гнездо, или их улей, или что-то еще, сжечь их очень хорошо, может быть, взорвать их космический корабль, и с этим было бы покончено. Но если это не инопланетяне, если это мы - такие люди, как мы - сделали все это, то, возможно, с этим никогда не будет покончено ».


30


С нарастающим разочарованием Ломан Уоткинс курсировал от одного конца Лунной бухты к другому, туда и обратно, вокруг и вокруг под дождем в поисках Шаддака. Он еще раз посетил дом на северной оконечности, чтобы убедиться, что Шаддак туда не вернулся, а также проверить гараж, чтобы увидеть, какой автомобиль пропал. Теперь он искал угольно-серый фургон Шаддака с затемненными стеклами, но не мог его найти.


Куда бы он ни пошел, работали группы конверсии и поисковые группы. Хотя необращенные люди вряд ли заметят что-то слишком необычное в проходе этих людей по городу, Ломан постоянно знал о них.


На северных и южных блокпостах на дороге округа и на основной блокаде на восточном конце Оушен-авеню, по направлению к межгосударственной автомагистрали, офицеры Ломана продолжали бороться с посторонними, желавшими проникнуть в Мунлайт-Коув. Выхлопные газы поднимались от неработающих патрульных машин, смешиваясь с клубками тумана, которые начали скользить сквозь дождь. Красный и синий аварийные маяки отражались в мокром щебне, так что казалось, будто потоки крови, насыщенной кислородом и обедненной кислородом, текут по тротуару.


Потенциальных посетителей было не так много, потому что город не был ни административным центром округа, ни главным торговым центром для жителей отдаленных районов. Кроме того, это было близко к концу окружной дороги, и за ней не было направлений, поэтому никто не хотел проходить через нее по дороге в другое место. Тех, кто действительно хотел приехать в город, по возможности отвергли с рассказом о разливе токсичных веществ на «Новой волне». Те, кто казался хоть сколько-нибудь скептически настроенным, были арестованы, отправлены в тюрьму и заперты в камерах до тех пор, пока не будет принято решение либо убить, либо обратить их. С момента установления карантина в ранние утренние часы только два десятка человек были остановлены на блокадах, и только шесть были заключены в тюрьму.


Шаддак хорошо выбрал свой полигон. Лунная бухта была относительно изолированной, и поэтому ее легче было контролировать.


Ломан решил приказать демонтировать блокпосты и поехать в Абердин-Уэллс, где он сможет рассказать всю их историю шерифу графства. Он хотел широко раскрыть проект «Лунный ястреб».


Он больше не боялся гнева Шаддака или смерти. Ну… неправда. Он боялся Шаддака и смерти, но они боялись его меньше, чем перспектива стать кем-то вроде Денни. Он сразу же отдал бы себя на милость шерифа Абердина и федеральных властей - даже ученых, которые, убирая беспорядок в Мунлайт-Коув, могли бы испытать сильное искушение препарировать его, - чем остаться в городе и неизбежно отдать последний несколько фрагментов его человечности либо к регрессу, либо к какой-то кошмарной свадьбе его тела и разума с компьютером.


Но если он прикажет своим офицерам отступить, у них возникнут подозрения, и их преданность будет больше связана с Шаддаком, чем с ним, поскольку они были связаны с Шаддаком ужасом. Они все еще больше боялись своего хозяина Новой волны, чем чего-либо еще, потому что не видели того, кем стал Денни, и еще не догадывались, что их будущее может приготовить что-то еще худшее, чем регресс в дикое состояние. Подобно зверолюдям Моро, они как могли соблюдали Закон, не решаясь - по крайней мере, пока - предать своего создателя. Они, вероятно, попытаются помешать Ломану саботировать проект «Лунный ястреб», и он может оказаться мертвым или, что еще хуже, запертым в тюремной камере.


Он не мог рискнуть раскрыть свою контрреволюционную приверженность, потому что тогда у него не было бы шанса иметь дело с Шаддаком. Мысленным взором он видел себя заключенным в тюрьму, а Шаддак холодно улыбался ему через решетку, пока они катили компьютер, с которым они каким-то образом намеревались соединить его.


Расплавленные серебряные глаза ...


Он продолжал движение в забитый дождем день, щурясь сквозь полосатое лобовое стекло. Дворники ровно стучали, как будто отсчитывали время. Он остро осознавал приближение полуночи.


Он был пума-человеком, который рыскал, а Моро был там, в джунглях острова, который был Мунлайт-Коув.


31 год


Первоначально это разнообразное существо удовлетворялось тем, что оно находило, когда оно протягивало свои тонкие усики в канализацию в полу погреба или через мелкие трещины в стенах во влажную окружающую землю. Жуки. Личинки. Дождевые черви. Он больше не знал названий этих вещей, но жадно их употреблял.


Вскоре, однако, запас насекомых и червей в радиусе десяти ярдов от дома истощился. Ей требовалось более сытное блюдо.


Он взбалтывался, кипел, возможно, стремясь привести свои аморфные ткани в форму, в которой он мог бы покинуть подвал и искать добычу. Но у него не было памяти о прежних формах и никакого желания навязывать себе структурный порядок.


Сознание, населявшее эту застывшую массу, больше не имело ничего, кроме самого смутного чувства самосознания, но все же было способно переделать себя до такой степени, чтобы удовлетворить его потребности. Внезапно в этой жидкой форме открылось множество безгубых и беззубых ртов. Из него вырвался взрыв звука, большей частью за пределами досягаемости человеческого слуха.


По гниющей структуре над бесформенным чудовищем сновали десятки мышей, поедая еду, строя гнезда и ухаживая за собой. Они остановились, как один, когда раздался звонок из подвала.


Существо могло ощущать их наверху, в осыпающихся стенах, хотя и считало их не мышами, а маленькими теплыми массами живой плоти. Еда. Топливо. Он хотел их. Они ей были нужны .


Он попытался выразить эту потребность в форме бессловесного, но убедительного призыва.


В каждом углу дома дергались мыши. Они гладили лицо передними лапами, как будто пробирались через паутину и пытались соскрести эти липкие, тонкие пряди со своего меха.


На чердаке жила небольшая колония из восьми летучих мышей, и они тоже отреагировали на срочный звонок. Они падали со стропил, на которых они висели, и неистово, беспорядочно летали в длинной верхней комнате, неоднократно пролетая в пределах доли дюйма от стен и друг друга.


Но к существу в подвале ничего не пришло. Хотя призыв дошел до мелких животных, для которых он был предназначен, он не произвел желаемого эффекта.


Бесформенное существо замолчало.


Многие его рты закрыты.


Летучие мыши одна за другой возвращались на свои места на чердаке.


Мыши на мгновение сидели, словно в шоке, затем вернулись к своим обычным действиям.


Пару минут спустя разнохарактерный зверь снова попытался использовать другой набор звуков, которые все еще были недоступны человеческому слуху, но были более заманчивыми, чем раньше.


Летучие мыши бросились со своих насестов и покатились по чердаку в такой суматохе, что наблюдатель мог подумать, что их насчитывается сотня, а не восемь. Их крылья хлопали громче, чем ливень по крыше.


Повсюду мыши вставали на задние лапы, сидели по стойке смирно, насторожив уши. Те, кто находился в нижней части дома, ближе к источнику призыва, яростно вздрогнули, как будто увидели перед собой присевшую и ухмыляющуюся кошку.


С визгом летучие мыши вылетели через дыру в чердаке в пустую комнату на втором этаже, где они кружили, взлетали и непрерывно ныряли.


Две мыши с первого этажа поползли в сторону кухни, где дверь в подвал была открыта. Но оба остановились на пороге этой комнаты, испуганные и сбитые с толку.


Внизу бесформенное существо утроило силу своего призыва.


Одна из мышей на кухне внезапно истекла кровью из ушей и упала замертво.


Наверху летучие мыши начали отскакивать от стен, их радар выстрелил.


Обитатель погреба несколько снизил силу своего призыва.


Летучие мыши немедленно вылетели из комнаты наверху в коридор, вниз по лестнице и вдоль холла первого этажа. По пути они пролетели над двумя десятками бегающих мышей.


Внизу множество ртов существа соединились, образуя одно большое отверстие в центре пульсирующей массы.


В быстрой последовательности летучие мыши влетали прямо в эту зияющую пасть, как черные игральные карты, бросаемые по одной в мусорное ведро. Они внедрились в сочащуюся протоплазму и быстро растворялись мощными пищеварительными кислотами.


Армия мышей и четыре крысы - даже два бурундука, нетерпеливо покинувшие свое гнездо в стенах столовой, роились по крутым ступеням подвала, падая друг на друга и возбужденно пищая. Они скормили себя ожидающему существу.


После этого стремительного движения в доме было тихо.


Существо прекратило петь сирену. На момент.


32


Офицеру Нилу Пенниворту было поручено патрулировать северо-западный квадрант Мунлайт-Коув. Он был в машине один, потому что даже с сотней сотрудников «Новой волны», отправленных в полицейское управление ночью, их персонал был крайне ограничен.


Сейчас он предпочитал работать без партнера. После эпизода в доме Пейзера, когда запах крови и вид измененной формы Пейзера побудили Пенниворта регрессировать, он боялся находиться рядом с другими людьми. Прошлой ночью он избежал полного вырождения… но только с минимальными границами. Если бы он стал свидетелем того, как кто-то другой находится в процессе регресса, побуждение могло бы пробудиться и внутри него, и на этот раз он не был уверен, что сможет успешно подавить это темное стремление.


Он так же боялся остаться один. Борьба за то, чтобы крепко держаться за оставшиеся клочки человечности, противостоять хаосу, нести ответственность, была утомительной, и ему хотелось избежать этой новой, тяжелой жизни. В одиночестве, без никого, кто мог бы его видеть, если бы он начал отказываться от самой формы и сущности самого себя, без никого, кто мог бы отговорить его от этого или даже протестовать против его вырождения, он был бы потерян.


Вес его страха был реален, как железная плита, вышибая из него жизнь. Временами ему было трудно дышать, как будто его легкие были скреплены сталью и не могли полностью расшириться.


Размеры черно-белого, казалось, уменьшились, пока он не почувствовал себя почти таким же ограниченным, как в смирительной рубашке. Метрономический стук дворников становился громче, по крайней мере, для его ушей, пока громкость не стала такой же громовой, как бесконечная серия пушечных залпов. Неоднократно утром и ранним днем он съезжал с дороги, распахивал дверь и выскакивал под дождь, глубоко вдыхая прохладный воздух.


Однако с течением времени даже мир за пределами машины стал казаться меньше, чем был раньше. Он остановился на Холливелл-роуд, в полумиле к западу от штаб-квартиры «Новой волны», и вышел из крейсера, но не почувствовал себя лучше. Низкая крыша грозовых облаков закрывала ему вид безграничного неба. Как полупрозрачные занавески из мишуры и тончайшего шелка, дождь и туман висели между ним и остальным миром. Влажность была приторной, душной. Дождь хлынул через сточные канавы, смешался с грязными потоками через придорожные канавы, капал с каждой ветки и листа каждого дерева, стучал по щебеночной мостовой, глухо стучал по патрульной машине, шипел, булькал, хихикал, бился ему в лицо, бил его такая сила, что казалось, что его ставят на колени тысячи крошечных молотков, каждый из которых слишком мал, чтобы быть эффективным сам по себе, но с жестоким кумулятивным эффектом.


Нейл забрался обратно в машину с таким же рвением, с каким выбрался из нее.


Он понимал, что он отчаянно пытался спастись не из-за клаустрофобии салона крейсера и не из изнуряющего обволакивания дождя. Фактическим угнетателем была его жизнь как Нового Человека. Способный чувствовать только страх, он был заперт в эмоциональном шкафу столь невыносимо узких размеров, что не мог двигаться вообще. Он не задыхался из-за внешних затруднений и ограничений; скорее, он был связан изнутри из-за того, что сделал из него Шаддак.


Это означало, что выхода нет.


Кроме, пожалуй, регресса.


Нейл не мог вынести жизни так, как он теперь должен жить. С другой стороны, его отталкивала и пугала мысль о превращении в некую нечеловеческую форму.


Его дилемма казалась неразрешимой.


Он был так же огорчен своей неспособностью перестать думать о своем затруднительном положении, как и сам затруднительное положение. Это постоянно цеплялось за его разум. Он не мог найти выхода.


Ближе всего к тому, чтобы избавиться от беспокойства и некоторых опасений, он подошел к моменту, когда он работал с мобильным VDT в патрульной машине. Когда он проверил доску объявлений компьютера, чтобы увидеть, ожидают ли его сообщения, когда он получил доступ к расписанию Moonhawk, чтобы узнать, как идут преобразования, или предпринял любую другую задачу с компьютером, его внимание было настолько сосредоточено на взаимодействии с машиной, что на короткое время он тревога утихла, и его назойливая клострофобия исчезла.


С подросткового возраста Нил интересовался компьютерами, хотя хакером так и не стал. Его интерес был еще более навязчивым. Конечно, он начал с компьютерных игр, но позже ему подарили недорогой компьютер. Еще позже он купил модем на часть заработанных на работе денег. Хотя он не мог позволить себе много времени на расстоянии и никогда не проводил неторопливых часов, используя модем вдали от заводей Мунлайт-Коув в сетях передачи данных, доступных во внешнем мире, он находил свои онлайновые системы увлекательными и забавными.


Теперь, когда он сидел в припаркованной машине на Холливелл-роуд и использовал VDT, он думал, что внутренний мир компьютера был удивительно чистым, сравнительно простым, предсказуемым и разумным. Так непохоже на человеческое существование - будь то Новых Людей или Старых. Там правили логика и разум. Причина, следствие и побочные эффекты всегда анализировались и четко разъяснялись. Там все было черным и белым - или, когда серый, серый тщательно проверялся, количественно оценивался и уточнялся. С холодными фактами справиться легче, чем с чувствами. Вселенная, образованная исключительно данными, абстрактными от материи и событий, казалась намного более желанной, чем реальная вселенная холода и тепла, острого и грубого, гладкого грубого, крови и смерти, боли и страха.


Вызывая меню за меню, Нил все глубже изучал файлы исследований Moonhawk в Sun. Ему не нужны были данные, которые он вызвал, но он нашел утешение в процессе их получения.


Он начал видеть экран терминала не как электронно-лучевую трубку, на которой отображается информация, а как окно в другой мир. Мир фактов. Мир, свободный от тревожных противоречий… и ответственности. Там ничего нельзя было почувствовать. было только известное и неизвестное, либо изобилие фактов о конкретном предмете, либо их недостаток, но не чувства ; никогда не чувствую; чувство было проклятием тех, чье существование зависело от плоти и костей.


Окно в другой мир.


Он коснулся экрана.


Он хотел, чтобы окно могло быть открыто и чтобы он мог пройти через него в это место разума, порядка, покоя.


Кончиками пальцев правой руки он провел круги по теплому стеклянному экрану.


Как ни странно, он подумал о Дороти, которая взлетела с равнин Канзаса со своей собакой Тото, резко нырнула в торнадо и вышла из серости эпохи депрессии в мир гораздо более интригующий. Если бы только какой-то электронный смерч мог вырваться из VDT и унести его в лучшее место ...


Его пальцы прошли сквозь экран.


Он в изумлении отдернул руку.


Стекло не треснуло. На трубке по-прежнему светились цепочки из слов и чисел.


Сначала он пытался убедить себя, что то, что он видел, было галлюцинацией. Но он этому не поверил.


Он согнул пальцы. Они казались невредимыми.


Он посмотрел на ураганный день. Не включались дворники. Дождь стекал по стеклу, искажая мир за его пределами; все выглядело извращенным, видоизмененным, странным. В таком месте никогда не могло быть порядка, здравомыслия и мира.


Он осторожно прикоснулся к экрану компьютера еще раз. Это было твердо.


Он снова подумал о том, насколько желанным будет чистый, предсказуемый мир компьютера - и, как и прежде, его рука проскользнула через стекло, на этот раз до запястья. Экран вокруг него открылся и плотно прижался к нему, как будто это была органическая мембрана. Данные продолжали гореть на трубке, слова и числа выстраивались линиями вокруг его вторгшейся руки.


Его сердце колотилось. Он был напуган, но и взволнован.


Он попытался пошевелить пальцами в этом таинственном внутреннем тепле. Он их не чувствовал. Он начал думать, что они растворились или были отрезаны, и что, когда он вытащил руку из машины, обрубок его запястья хлынул кровью.


Он все равно отозвал это.


Его рука была цела.


Но это уже была не совсем рука. Плоть на верхней стороне от кончиков ногтей до запястья, казалось, была испещрена медными и стеклянными нитями. В этих стеклянных нитях бьется ровный и светящийся импульс.


Он перевернул руку. Нижняя сторона его пальцев и ладони напоминала поверхность электронно-лучевой трубки. Там горели данные, зеленые буквы на стеклянном и темном фоне. Когда он сравнил слова и числа на своей руке с цифрами на VDT автомобиля, он увидел, что они идентичны. Информация о ВДТ изменилась; одновременно, то же самое произошло и с его рукой.


Внезапно он понял, что регресс в звериную форму - не единственный путь к бегству, открытый для него, что он может войти в мир электронной мысли и магнитной памяти, знания без плотских желаний, осознания без чувств. Это озарение не было чисто - или даже в первую очередь - интеллектуальным по своей природе. И это было не просто инстинктивное понимание. На каком-то уровне более глубоком, чем интеллект или инстинкт, он знал, что может переделать себя более основательно, чем даже Шаддак переделал его.


Он опустил руку с наклоненного экрана компьютера на блок обработки данных в консоли между сиденьями. Так же легко, как он пробил стекло, он позволил своей руке проскользнуть через клавиатуру и крышку внутрь устройства.


Он был подобен привидению, способному проходить сквозь эктоплазменные стены.


По руке пробежал холод.


Данные на экране сменились загадочными световыми узорами.


Он откинулся на спинку сиденья.


Холод дошел до его плеча. Он попал ему в шею.


Он вздохнул.


Он почувствовал, что что-то происходит с его глазами. Он не знал, что именно. Он мог бы посмотреть в зеркало заднего вида. Ему было все равно. Он решил закрыть глаза и позволить им стать тем, что было необходимо в рамках этого второго и более полного обращения.


Это измененное состояние было бесконечно более привлекательным, чем регрессивное. Непреодолимый.


Теперь на его лице было холодно. Его рот онемел.


Что-то тоже происходило в его голове. Он стал так же осознавать внутреннюю географию своих мозговых цепей и синапсов, как и внешний мир. Его тело не было такой частью его, как когда-то; он чувствовал меньше через это, как будто его нервы были сильно истерзаны; он не мог сказать, тепло в машине или холодно, если только не сосредоточился на накоплении этих данных. В конце концов, его тело было всего лишь машиной и стойкой для датчиков, предназначенной для защиты и обслуживания его внутреннего, расчетливого ума.


Холод был внутри его черепа.


Было ощущение, будто десятки, затем сотни, затем тысячи ледяных пауков сновали по поверхности его мозга, зарываясь в него.


Внезапно он вспомнил, что Дороти нашла Оз как живой кошмар, и в конце концов отчаянно хотела вернуться в Канзас. Алиса тоже нашла безумие и ужас в кроличьей норе, за зеркалом…


Миллион холодных пауков.


внутри его черепа.


Миллиард.


Холодно холодно.


Снег.


33


Все еще кружа по Мунлайт-Коув в поисках Шаддака, Ломан увидел, как через улицу бегут два регрессивных человека.


Он находился на Паддок-лейн, в южной части города, где владения были достаточно большими, чтобы люди могли держать лошадей. По обеим сторонам располагались ранчо, с небольшими частными конюшнями рядом или позади них. Дома расположены в стороне от улицы, за колючими рельсами или белыми ограждениями ранчо, за глубокими пышными лужайками.


Пара регрессивных растений выросла из плотного ряда зрелых азалий трех футов высотой, которые все еще были густыми, но без цветков в конце сезона. Они на четвереньках пересекли проезжую часть, перепрыгнули через канаву и, врезавшись в живую изгородь, исчезли за ней.


Хотя по обеим сторонам Паддок-лейн росли огромные сосны, добавляя тени к уже темному дню, Ломен был уверен в том, что он видел. Они были созданы по образцу существ из снов, а не по образцу какого-либо отдельного животного реального мира: наполовину волка, наполовину кошки, наполовину рептилии. Они были быстрыми и выглядели мощными. Один из них повернул к нему голову, и в тени его глаза светились розово-красным, как у крысы.


Он замедлился, но не останавливался. Он больше не заботился о выявлении и понимании регрессивных. Во-первых, он уже определил их к своему удовлетворению: всех обращенных. Он знал, что остановить их можно, только остановив Шаддака. Он был после гораздо более серьезной игры.


Однако он был встревожен, увидев их нагло рыщущими при дневном свете, в два тридцать пополудни. До сих пор они были скрытными созданиями ночи, скрывающими позор своего регресса, ища свои измененные состояния только после захода солнца. Если они были готовы отправиться в путь до наступления темноты, проект «Лунный ястреб» превратился в хаос даже быстрее, чем он ожидал. Мунлайт Коув не просто балансировал на грани ада, но уже перевалился через край и упал в яму.


34


Они снова оказались в спальне Гарри на третьем этаже, где провели последние полтора часа, обдумывая и срочно обсуждая варианты. Лампы не горели. Водяной полуденный свет омывал комнату, создавая мрачное настроение.


«Итак, мы согласились, что есть два способа отправить сообщение за город», - сказал Сэм.


«Но в любом случае, - тревожно сказала Тесса, - вам нужно выйти и пройти много места, чтобы добраться туда, куда вам нужно».


Сэм пожал плечами.


Тесса и Крисси сняли обувь и сели на кровать, прислонившись спиной к изголовью. Девушка явно намеревалась оставаться рядом с Тессой; Казалось, она запечатлела в себе отпечаток того, как птенец, только что вылупившийся из яйца, оставляет отпечаток на ближайшей взрослой птице, будь то мать или нет.


Тесса сказала: «Это будет не так просто, как сдвинуть две двери в дом Колтрейнов. Не при дневном свете.


«Ты думаешь, мне следует подождать, пока стемнеет?» - спросил Сэм.


"Да. К вечеру туман тоже станет сильнее.


Она имела в виду то, что сказала, хотя ее беспокоила задержка. За те часы, которые они выжидали, обращаются больше людей. Лунная бухта станет все более чуждой, опасной и полной неожиданностей средой.


Повернувшись к Гарри, Сэм сказал: «Который час темнеть?»


Гарри был в своем инвалидном кресле. Лось вернулся к своему хозяину, сунул свою крепкую голову под ручку стула и положил Гарри на колени, довольный тем, что долго сидел в этой неловкой позе в обмен на легкие ласки и царапины, а иногда и на успокаивающие слова.


Гарри сказал: «В наши дни сумерки наступают раньше шести часов».


Сэм сидел у телескопа, хотя в данный момент им не пользовался. Несколько минут назад он обследовал улицы и сообщил, что видел большую активность, чем раньше - много автомобилей и пеших патрулей. По мере того, как необратимо оставалось все меньше местных жителей, заговорщики, стоящие за Лунным Ястребом, становились все более смелыми в своих полицейских действиях, меньше, чем когда-то, озабочены привлечением внимания к себе.


Взглянув на часы, Сэм сказал: «Не могу сказать, что мне нравится идея потратить три часа или больше. Чем раньше мы сообщим об этом, тем больше людей мы спасем от… от того, что с ними делают ».


«Но если тебя поймают из-за того, что ты не дождался наступления темноты, тогда шансы спасти кого-то станут чертовски тоньше».


«Леди права, - сказал Гарри.


«Хорошая, - сказала Крисси. «То, что они не инопланетяне, не означает, что с ними будет легче иметь дело».


Поскольку даже рабочие телефоны позволяли звонящему набирать только разрешенные номера в городе, они потеряли надежду. Но Сэм понял, что любой ПК, соединенный модемом с суперкомпьютером в Новой Волне - Гарри сказал, что они назвали его Солнцем - может обеспечить выход из города, электронную магистраль, по которой они смогут обойти текущие ограничения на телефонные линии и блокпосты.


Как Сэм заметил вчера вечером, используя VDT в полицейской машине, Сан поддерживала прямые контакты с множеством других компьютеров, включая несколько банков данных ФБР, как разрешенных для широкого доступа, так и тех, которые предположительно были закрыты для всех, кроме агентов бюро. Если бы он мог сидеть за VDT, подключаться к Sun и через Sun подключаться к компьютеру Бюро, то он мог бы передать призыв о помощи, который появлялся бы на экранах компьютеров Бюро и извергался бы в бумажном виде с лазерных принтеров в их офисах. .


Они, конечно, предполагали, что ограничения на внешние контакты, которые применялись ко всем другим телефонным линиям в городе, не распространялись на линии, по которым Sun поддерживала связь с более широким миром. Если и пути Солнца из Лунной бухты будут отрезаны, у них будет совершенно безнадежная надежда.


Понятно, что Сэм не хотел входить в дома людей, которые работали на «Новую волну», опасаясь, что он встретит больше людей, подобных Колтрейнам. Осталось только два способа получить доступ к ПК, который можно было связать с Sun.


Во-первых, он мог попытаться попасть в черно-белое изображение и воспользоваться одним из их мобильных терминалов, как он это сделал прошлой ночью. Но теперь они были настороже к его присутствию, что затрудняло проникновение в неиспользуемую патрульную машину. Более того, все машины, вероятно, теперь использовались, поскольку копы усердно искали его и, без сомнения, Тессу. И даже если за муниципальным зданием припаркован крейсер, в этот момент там наверняка будет намного больше людей, чем в прошлый раз, когда он был там.


Во-вторых, они могли пользоваться компьютерами в средней школе на Рошмор-Уэй. «Новая волна» пожертвовала их не из-за нормальной заботы о качестве образования в местных школах, а как еще одно средство привязать к нему сообщество. Сэм считал, и Тесса согласилась, что школьные терминалы, вероятно, могут быть связаны с Sun.


Но Центральная бухта Мунлайт, как называлась объединенная средняя школа средней школы, находилась на западной стороне Рошмор-Уэй, в двух кварталах к западу от дома Гарри и в целом квартале к югу. В обычное время это была приятная пятиминутная прогулка. Но поскольку улицы находятся под наблюдением, а каждый дом потенциально может быть сторожевой башней, занятой врагами, добраться до Центральной средней школы теперь незамеченным было легко, как пересечь минное поле.


«Кроме того, - сказала Крисси, - они все еще в классе в Центре. Вы не могли просто зайти туда и использовать компьютер ».


«Особенно, - сказала Тесса, - поскольку, как вы понимаете, учителя были среди первых, кто обратился».


«Во сколько уроки закончились?» - спросил Сэм.


«Ну, в Томасе Джефферсоне мы выходим в три часа, но у них еще полчаса в Центре».


- Три тридцать, - сказал Сэм.


Посмотрев на часы, Гарри сказал: «Еще сорок семь минут. Но даже тогда после школы будут занятия, не так ли? »


«Конечно», - сказала Крисси. «Группа, вероятно, футбольная тренировка, несколько других клубов, которые не собираются во время регулярных мероприятий».


«В какое время все это будет сделано?»


«Я знаю, что групповая практика длится без четверти четыре - без четверти пять, - сказала Крисси, - потому что я дружу с ребенком, который в группе на год старше меня. Я играю на кларнете. Я тоже хочу быть в группе в следующем году. Если есть полоса. Если будет следующий год ».


«Итак, скажем, к пяти часам все расчищают».


«Футбольная тренировка проходит позже».


«Будут ли они тренироваться сегодня, под проливным дождем?»


«Думаю, что нет».


«Если вы собираетесь подождать до пяти или пяти тридцать, - сказала Тесса, - тогда вы можете подождать еще немного и отправиться туда после наступления темноты».


Сэм кивнул. "Полагаю, что так."


«Сэм, ты забываешь», - сказал Гарри.


"Что?"


«Когда-нибудь вскоре после того, как вы уйдете отсюда, может быть, ровно в шесть часов они придут, чтобы обратить меня».


«Господи, верно!» - сказал Сэм.


Лось поднял голову с колен своего хозяина и из-под подлокотника инвалидной коляски. Он сидел прямо, насторожив черные уши, как если бы он понял сказанное и уже ожидал звонка в дверь или прислушивался к стуку внизу.


«Я считаю, что тебе нужно дождаться ночи, прежде чем уйти, у тебя будет больше шансов, - сказал Гарри, - но тогда тебе придется взять с собой Тессу и Крисси. Оставлять их здесь будет небезопасно ».


«Нам тоже придется тебя взять», - сразу сказала Крисси. «Ты и Лось. Не знаю, обращают ли они собак, но мы должны взять лося, чтобы убедиться. Мы бы не хотели беспокоиться о том, что его превратят в машину или что-то в этом роде ».


Лось фыркнул.


«Можно ли ему доверять, что он не лает?» - спросила Крисси. «Не хотел бы, чтобы он на что-то тявкнул в решающий момент. Я думаю, мы всегда могли бы намотать длинную полосу марлевой повязки на его морду, надеть ему намордник, что в некотором роде жестоко и, вероятно, задело бы его чувства, поскольку надевание на него намордника означало бы, что мы не полностью ему доверяем, но это не повредит физически, конечно, и я уверен, что мы сможем наверстать упущенное позже сочным стейком или ...


Вдруг заметив необычную торжественность в молчании товарищей, девушка тоже замолчала. Она моргнула, глядя на Гарри, Сэма, и нахмурилась, глядя на Тессу, которая все еще сидела на кровати рядом с ней.


С тех пор, как они поднялись наверх, небо начало закрываться темными облаками, и комната все больше уходила в тени. Но в этот момент Тесса могла почти ясно видеть лицо Гарри Талбота в серой тьме. Она знала, как он изо всех сил пытался скрыть свой страх, по большей части добиваясь успеха, справляясь с искренней улыбкой и невозмутимым тоном голоса, которые выдавали только его выразительные глаза.


Гарри сказал Крисси: «Я не пойду с тобой, дорогая».


«О, - сказала девушка. Она снова посмотрела на него, ее взгляд скользнул с Гарри на инвалидное кресло, на котором он сидел. «Но вы пришли в тот день в нашу школу, чтобы поговорить с нами. Иногда ты выходишь из дома. У тебя должен быть способ выбраться ».


Гарри улыбнулся. «Лифт спускается в гараж на уровне подвала. Я больше не вожу машину, поэтому машины внизу нет, и я легко могу выехать на подъездную дорожку, на тротуар ».


"Ну тогда!" - сказала Крисси.


Гарри посмотрел на Сэма и сказал: «Но я не могу никуда идти по этим крутым улицам, где они есть в некоторых местах, без кого-то рядом. У кресла есть тормоза, а у мотора довольно много мощности, но в половине случаев этого недостаточно для этих спусков ».


«Мы будем с тобой», - серьезно сказала Крисси. "Мы можем помочь."


«Милая девочка, ты не можешь быстро проскользнуть через три блока оккупированной территории и одновременно тащить меня с собой», - твердо сказал Гарри. «Во-первых, вам придется как можно больше держаться подальше от улиц, переходить от двора к двору и между ними столько, сколько вы можете, в то время как я могу кататься только по тротуару, особенно в такую погоду, с такой мокрой почвой . »


«Мы можем отнести тебя».


«Нет, - сказал Сэм. «Мы не можем. Нет, если мы надеемся добраться до школы, получить помощь и передать сообщение в Бюро. Это небольшое расстояние, но полное опасностей, и нам нужно ехать налегке. Извини, Гарри.


«Не нужно извиняться, - сказал Гарри. «У меня не было бы другого пути. Думаешь, я хочу, чтобы меня тащили или несли на плече, как мешок с цементом, через полгорода?


В явном отчаянии Крисси встала с кровати и стояла, сжав свои маленькие ручки в кулаках по бокам. Она снова перевела взгляд с Тессы на Сэма на Тессу, молча умоляя их придумать способ спасти Гарри.


Снаружи серое небо покрылось уродливыми облаками, которые были почти черными.


Дождь утих, но Тесса почувствовала, что они вступают в кратковременное затишье, после которого ливень продолжится с еще большей яростью, чем когда-либо.


Мрак духовный и физический сгустился.


Лось тихонько заскулил.


В глазах Крисси мерцали слезы, и она, казалось, не могла смотреть на Гарри. Она подошла к северному окну и посмотрела вниз на соседний дом и на улицу за ним - держась достаточно далеко от стекла, чтобы ее никто не заметил снаружи.


Тессе хотелось ее утешить.


Ей тоже хотелось утешить Гарри.


Более того ... она хотела все исправить .


Как сценарист, продюсер и режиссер, она была движущей силой и потрясением, умела брать на себя ответственность, заставляя вещи происходить. Она всегда знала, как решить проблему, что делать в кризисной ситуации, как не сдаваться, когда проект начался. Но теперь она растерялась. Она не всегда могла писать сценарий реальности с той уверенностью, которую она приносила при написании своих фильмов; иногда реальный мир сопротивлялся ее требованиям. Может быть, поэтому она предпочла карьеру семье, даже после того, как в детстве наслаждалась прекрасной семейной атмосферой. Реальный мир повседневной жизни и борьбы был неряшливым, непредсказуемым, полным недочетов; она не могла рассчитывать на то, что сможет связать все это так, как могла, когда она взяла некоторые аспекты и свела их в аккуратно структурированный фильм. Жизнь была жизнью, обширной и богатой… но фильм был только сущностью. Может быть, она лучше справлялась с сущностями, чем с жизнью со всеми ее яркими деталями.


Ее генетически полученный оптимизм Локленда, ранее столь же яркий, как прожектор, не покинул ее, хотя определенно потускнел на время.


Гарри сказал: «Все будет хорошо».


"Как?" - спросил Сэм.


«Я, наверное, последний в их списке», - сказал Гарри. «Они не будут беспокоиться об инвалидах и слепых. Даже если мы узнаем, что что-то происходит, мы не сможем выбраться из города за помощью. Миссис Сагериан - она живет на Пайнкресте - она слепа, и держу пари, мы с ней двое последних в расписании. Они будут ждать нас до полуночи. Вы видите, если они этого не делают. Сделать ставку на него. Итак, что вам нужно сделать, это пойти в среднюю школу и связаться с Бюро, немедленно доставить сюда помощь до полуночи, и тогда со мной все будет в порядке.


Крисси отвернулась от окна, ее щеки были мокры от слез. «Вы действительно так думаете, мистер Талбот? Ты правда, правда думаешь, что они не придут сюда до полуночи? »


Склонив голову набок в бесконечном повороте, который, в зависимости от того, как вы на это смотрели, был ли бойкий или душераздирающий, Гарри подмигнул девушке, хотя она была дальше от него, чем Тесса, и, вероятно, не заметила подмигивания. . «Если я тебя обманываю, дорогая, пусть Бог поразит меня молнией сейчас же».


Шел дождь, но молния не ударила.


"Видеть?" - сказал Гарри, ухмыляясь.


Хотя девушка явно хотела верить сценарию, который Гарри нарисовал для нее, Тесса знала, что они не могут рассчитывать на то, что он будет последним или предпоследним в окончательном графике обращения. На самом деле то, что он сказал, имело небольшой смысл, но это было слишком аккуратно. Как развитие повествования в сценарии фильма. Реальная жизнь, как только что напомнила себе Тесса, была неряшливой и непредсказуемой. Ей отчаянно хотелось верить, что Гарри будет в безопасности до нескольких минут до полуночи, но реальность такова, что он окажется в опасности, как только часы пробьют шесть и начнется последняя серия преобразований.


35 год


Шаддак оставался в гараже Паулы Паркинс большую часть дня.


Дважды он поднимал большую дверь, включал двигатель фургона и выезжал на подъездную дорожку, чтобы лучше следить за продвижением Лунного Ястреба по VDT. Оба раза, довольный данными, он откатился в гараж и снова опустил дверь.


Механизм щелкал прочь. Он спроектировал его, построил, завел и нажал кнопку пуска. Теперь он мог пройти через все без него.


Он часами сидел за рулем, мечтая о времени, когда завершится финальный этап «Лунного Ястреба» и весь мир войдет в его состав. Когда не существовало Старых Людей, он переопределил бы слово «сила», потому что ни один человек до него за всю историю не знал такого тотального контроля. Переделав вид, он мог затем запрограммировать его судьбу в соответствии со своими желаниями. Все человечество было бы одним большим ульем, усердно жужжащим, служа его видению. Во сне его эрекция стала такой сильной, что начала тупо болеть.


Шаддак знал многих ученых, которые, казалось, искренне верили, что цель технического прогресса состоит в том, чтобы улучшить судьбу человечества, вывести его из грязи и, в конце концов, унести его к звездам. Он видел вещи по-другому. По его мнению, единственной целью технологий было сосредоточение Силы в его руках. Предыдущие потенциальные переделки мира полагались на политическую власть, которая всегда в конечном итоге означала силу легального оружия. Гитлер, Сталин, Мао, Пол Пот и другие искали власти с помощью запугивания и массовых убийств, пробираясь к трону через озера крови, и все они в конечном итоге не смогли достичь того, что кремниевые схемы передавали Шаддаку. Перо было не сильнее меча, но микропроцессор могущественнее огромных армий.


Если бы они знали, что он предпринял и какие мечты о завоеваниях все еще занимали его, практически все другие ученые сказали бы, что он согнутый, больной, ненормальный. Ему было все равно. Конечно, они ошибались. Потому что они не понимали, кем он был. Дитя лунного ястреба. Он уничтожил тех, кто выдавал себя за его родителей, и он не был обнаружен или наказан, что было доказательством того, что правила и законы, регулирующие других мужчин, не должны были применяться к нему. Его истинные мать и отец были духовными силами, бестелесными, могущественными. Они защитили его от наказания, потому что убийства, которые он совершил в Фениксе так давно, были священным подношением его настоящим прародителям, свидетельством его веры и доверия к ним. Другие ученые неправильно поняли бы его, потому что они не могли знать, что все сущее сосредоточено вокруг него, что сама Вселенная существует только потому, что он существует, и что если он когда-либо умрет - что было маловероятно, - тогда Вселенная одновременно перестанет существовать. Он был центром творения. Он был единственным мужчиной, который имел значение. Это сказали ему великие духи. Великие духи шептали ему на ухо эти истины, бодрствуя и спя, более тридцати лет.


Дитя лунного ястреба ...


По мере того, как наступал полдень, его все больше волновало приближающееся завершение первого этапа проекта, и он больше не мог терпеть временное изгнание в гараже Паркинса. Хотя казалось разумным отсутствовать в местах, где Ломен Уоткинс мог его найти, ему все труднее было оправдать необходимость спрятаться. События в доме Майка Пейзера прошлой ночью больше не казались ему такими катастрофическими, а были лишь незначительной неудачей; он был уверен, что проблема регрессии в конечном итоге будет решена. Его гений был результатом прямой связи между ним и высшими духовными силами, и когда великие духи желали его успеха, не было никаких трудностей, кроме разрешения. он казался пустым, даже жалким.


Он был сыном лунного ястреба. Он был удивлен, что забыл такую важную истину и испугался. Конечно, даже Иисус провел время в саду, ненадолго испугавшись, и боролся со своими демонами. Гараж Паркинса, как увидел Шаддак, был его собственным Гефсиманским садом, где он укрылся, чтобы развеять последние терзавшие его сомнения.


Он был сыном лунного ястреба.


В четыре тридцать он открыл дверь гаража.


Он завел фургон и съехал по подъездной дорожке.


Он был сыном лунного ястреба.


Он свернул на окружную дорогу и направился в сторону города.


Он был сыном лунного ястреба, наследником короны света, и в полночь он взойдет на трон.


36


Пак Мартин - на самом деле его звали Паккард, потому что мать назвала его в честь автомобиля, которым гордился ее отец, - жил в трейлере на юго-восточной окраине города. Это был старый трейлер, его эмалированная отделка поблекла и потрескивала, как глазурь на старинной вазе. Он был в нескольких местах заржавел, помят и поставлен на фундамент из бетонных блоков на участке, в основном состоящем из сорняков. Пак знал, что многие люди в Мунлайт-Коув думали, что его дом - это бельмо на глазу, но ему было наплевать.


В трейлере была электрическая розетка, масляная печь и водопровод, которых было достаточно, чтобы удовлетворить его потребности. Он был теплым, сухим, и у него было место для пива. Это был настоящий дворец.


Лучше всего то, что трейлер был оплачен двадцать пять лет назад деньгами, которые он унаследовал от матери, так что никакая ипотека не нависала над ним. У него тоже осталось немного наследства, и он редко прикасался к доверителю. Проценты составляли почти триста долларов в месяц, а также ему был выписан чек по нетрудоспособности, заработанный в результате падения, которое он совершил через три недели после призыва в армию. Единственная настоящая работа, которой когда-либо занимался Пак, - это чтение и изучение, которые он проделал, чтобы выучить и запомнить все самые тонкие и сложные симптомы серьезной травмы спины, прежде чем сообщить в соответствии с инструкциями в своем черновике.


Он родился, чтобы быть человеком праздным. Он знал так много о себе с юных лет. Работа и он не имели ничего общего. Он полагал, что должен был родиться в богатой семье, но что-то пошло не так, и он оказался сыном официантки, которая была достаточно трудолюбива, чтобы предоставить ему минимальное наследство.


Но он никому не завидовал. Каждый месяц он покупал двенадцать или четырнадцать ящиков дешевого пива в дисконтном магазине на шоссе, и у него был свой телевизор, и время от времени он брал бутерброды с болоньей и горчицей, а может, и фритто, и был достаточно счастлив.


К четырем часам того вторника, после обеда, Пак почти закончил свою вторую упаковку из шести упаковок за день: он резко упал в свое потрепанное кресло и смотрел игровое шоу, на котором главные гудки призовой девушки, всегда обнаженные в платьях с глубоким вырезом, были намного интереснее, чем ведущие, участники или вопросы.


Ведущий сказал: «Итак, каков ваш выбор? Вы хотите, что находится за экраном номер один, экран номер два или экран номер три? »


Обращаясь к трубке, Пак сказал: «Я возьму то, что есть в Maidenforrn этой милашки, большое спасибо», и выпил еще пива.


В этот момент кто-то постучал в дверь.


Пак не встал и никак не признал стук. У него не было друзей, поэтому посетители не интересовали его. Они всегда были либо общественными деятелями, приносящими ему коробку с едой, которую он не хотел, либо предлагали срезать его сорняки и убрать его собственность, что он тоже не хотел, потому что ему нравились его сорняки.


Они снова постучали.


Пак ответил увеличением громкости на телевизоре.


Они постучали сильнее.


«Уходи, - сказал Пак.


Они действительно стучали в дверь, сотрясая весь проклятый трейлер.


"…Какого черта?" - сказал Пак. Он выключил телевизор и встал.


Удары не повторились, но Пак услышал странный скрежет о стенку трейлера.


И заведение скрипело на фундаменте, что иногда случалось при сильном ветре. Сегодня не было ветра.


«Дети», - решил Пак.


У семьи Айхорн, которая жила по другую сторону уездной дороги и в двухстах ярдах к югу, были дети, настолько злобные, что их следовало усыпить уколами, замариновать в формальдегиде и выставить в каком-нибудь музее преступного поведения. Эти хулиганы получили удовольствие, проталкивая вишневые бомбы в щели в фундаментных блоках, под трейлером, разбудив его с грохотом посреди ночи.


Скребок сбоку от трейлера прекратился, но теперь по крыше гуляла пара детей.


Это было уже слишком. Металлическая крыша не протекала, но она знала лучшие времена, и она могла гнуться или даже расслаиваться по швам под весом пары детей.


Пак открыл дверь и вышел под дождь, выкрикивая в их адрес ненормативную лексику. Но когда он поднял глаза, то не увидел детей на крыше. Вместо этого он увидел что-то из фильма о жуках пятидесятых, большой, как мужчина, с щелкающими челюстями, многогранными глазами и ртом, обрамленным маленькими клешнями. Странно было то, что он также увидел несколько черт человеческого лица в этом чудовищном лице, как раз достаточно, чтобы он подумал, что узнал Дэрила Айкхорна, отца этих паршивцев. «Неееееееее», - сказал он голосом наполовину Айхорна, наполовину насекомым. Оно прыгнуло на него, и когда оно кончилось, из его отталкивающего тела вырвалось зловещее острое жало. Еще до того, как это зазубренное копье длиной в ярд проткнуло его живот и пронзило его насквозь, Пак знал, что времена пива, бутербродов с болонским соусом, фрито, чеков на инвалидность и девушек из игровых шоу с идеальными сиськами прошли.


* * *


Рэнди Хэпгуд, четырнадцатилетний, хлынул по грязной воде глубиной до теленка в переполненном желобе и презрительно усмехнулся, как будто говоря, что природе придется столкнуться с препятствием в тысячу раз более грозным, чем это, если она надеется устрашить его. Он отказывался носить плащ и галоши, потому что это было не по моде. Вы не видели и радостных блондинок, висящих на руках ботаников с зонтиками. На Рэнди не было крутых девчонок, но он подумал, что они просто еще не заметили, насколько он крут, насколько безразличен к погоде и всему остальному, что унижает других парней.


Он был мокрый и несчастный - но весело насвистывал, чтобы скрыть это, - когда он вернулся домой из Центрального без двадцати пяти, после репетиции оркестра, прерванной из-за плохой погоды. Он снял мокрую джинсовую куртку и повесил ее на заднюю часть двери кладовой. Он также выскользнул из промокших теннисных туфель.


«Я хии-а-а-а-а », - крикнул он, пародируя маленькую девочку из « Полтергейста» .


Никто ему не ответил.


Он знал, что его родители дома, потому что свет был включен, а дверь не заперта. В последнее время они все больше и больше работали дома. Они занимались своего рода исследованием продуктов в «Новой волне» и смогли поработать целый день на своих двойных терминалах наверху, в подсобке, фактически не заходя в офис.


Рэнди достал кока-колу из холодильника, открыл вкладку, сделал глоток и направился наверх, чтобы просохнуть, пока он рассказывал Питу и Марше о своем дне. Он не называл их мамой и папой, и это их устраивало; они были классными. Иногда он думал, что они даже слишком крутые. Они водили Porsche, и их одежда всегда на полгода опережала все остальные, и они говорили с ним обо всем, о чем угодно , включая секс, так откровенно, как если бы они были его друзьями. Если он когда - либо делал найти изла блондинка , которая хотела , чтобы повесить на него, он бы побоялся принести ее домой , чтобы встретить его человек, опасаясь , что она думает , что его отец был бесконечно круче , чем он был. Иногда ему хотелось, чтобы Пит и Марша были толстыми, торчащими, устаревшими, и честно настаивал на том, чтобы их называли мамой и папой. Конкуренция в школе за оценки и популярность была достаточно жесткой, и ему не приходилось чувствовать, что он тоже соревнуется дома со своими родителями.


Достигнув вершины лестницы, он снова крикнул: «Бессмертными словами современного американского интеллектуала Джона Рэмбо:« Йо! »»


Ему все еще не ответили.


Как только Рэнди подошел к открытой двери в мастерскую в конце коридора, его поразили мурашки. Однако он вздрогнул и не остановился, потому что его представление о себе как о высшей хладнокровности не позволяло ему испугаться.


Он переступил порог, готовый остроумно посмеяться над тем, что не отвечает на его призывы. Слишком поздно, он внезапно застыл на месте от страха.


Пит и Марша сидели по разные стороны большого стола, рядом с которым стояли их компьютерные терминалы. Нет, они точно не сидели там; они были подключены к стульям и компьютерам множеством отвратительных сегментированных кабелей, которые росли из них - или из машины; Было трудно сказать, какие именно - и не только прикрепляли их к компьютерам, но и к стульям и, наконец, к полу, в котором пропадали кабели. Их лица все еще были смутно узнаваемыми, хотя и сильно изменившимися, наполовину бледными, наполовину телесными, наполовину металлическими, со слегка расплавленным выражением лица.


Рэнди не мог дышать.


Но внезапно он смог двинуться с места и попятился.


Дверь за ним захлопнулась.


Он повернулся.


Щупальца - наполовину органические, наполовину металлические - вырвались из стены. Вся комната казалась странно, злобно живой, а может быть, стены были заполнены инопланетной техникой. Щупальца были быстрыми. Они хлестали его, крепко держали за руки и повернули к родителям.


Они все еще сидели на стульях, но больше не смотрели на свои компьютеры. Они смотрели на него сияющими зелеными глазами, которые, казалось, кипели в глазницах, пузырились и перемешивались.


Рэнди закричал. Он бился, но щупальца держали его.


Пит открыл рот, и полдюжины серебристых сфер, похожих на шариковые подшипники, вылетели из него и попали Рэнди в грудь.


Боль пронзила мальчика. Но длилось это не больше пары секунд. Вместо этого горячая боль превратилась в ледяное ощущение ползания, которое проходило по всему его телу и поднималось вверх по лицу.


Он снова попытался закричать. От него не издавалось ни звука.


Щупальца вжались обратно в стену, увлекая его за собой, пока его спина не прижалась к штукатурке.


Теперь в его голове было холодно. Ползание, ползание.


Он снова попытался закричать. На этот раз из него раздался звук. Тонкое электронное колебание.


* * *


В четверг днем, одетая в теплые шерстяные брюки, толстовку и кардиган поверх толстовки, потому что в эти дни ей было трудно согреться, Мэг Хендерсон сидела за кухонным столом у окна со стаканом ченинблана и тарелкой луковых крекеров. , клин Гауда и роман Рекса Стаута о Ниро Вулфе. Она читала все романы Вулфа давным-давно, но перечитывала их. Возвращаться к старым романам было утешительно, потому что люди в них никогда не менялись. Вулф по-прежнему оставался гением и гурманом. Арчи по-прежнему был человеком действия. Фриц по-прежнему владел лучшей частной кухней в мире. Ни один из них не постарел с тех пор, как она встретила их в последний раз, и ей хотелось бы научиться этому трюку.


Мэг было восемьдесят лет, и каждую минуту она выглядела на восемьдесят; она не обманывала себя. Иногда, когда она видела себя в зеркале, она смотрела в изумлении, как будто она не жила с этим лицом большую часть века и не смотрела на незнакомца. Каким-то образом она ожидала увидеть отражение своей молодости, потому что внутри она все еще была той девушкой. К счастью, она не чувствовала себя восьмидесятилетней. Кости у нее скрипели, а мышцы были в таком же тонусе, как у Джаббы Хижины из фильма « Звездные войны», который она смотрела по видеомагнитофону на прошлой неделе, но, слава Богу, у нее не было артрита и других серьезных жалоб. Она по-прежнему жила в своем бунгало на Конкорд-Серкл, странной маленькой улице в форме полумесяца, которая начиналась и заканчивалась Серра-авеню в восточной части города. Они с Фрэнком купили это место сорок лет назад, когда оба были учителями в школе Томаса Джефферсона, в те дни, когда это была комбинированная школа для всех классов. Лунная бухта тогда была намного меньше. Четырнадцать лет после смерти Фрэнка она жила в бунгало одна. Она могла передвигаться, убираться и готовить сама, за что была ей благодарна.


Еще больше она была благодарна за свою остроту ума. Больше, чем физическая немощь, она боялась дряхлости или инсульта, которые, оставив ее физически здоровой, украли бы ее память или изменили ее личность. Она пыталась сохранить гибкость своего разума, читая множество книг разного рода, арендуя различные видео для своего видеомагнитофона и избегая любой ценой отупляющей чепухи, которую выдают за развлечения на телевидении.


К половине четвертого во вторник днем она закончила читать роман, хотя в конце каждой главы она останавливалась, чтобы посмотреть на дождь. Ей нравился дождь. Ей нравилась любая погода, которую Бог выбрал для мира - бури, град, ветер, холод, жара - потому что разнообразие и крайности творения делали его таким прекрасным.


Глядя на дождь, который раньше перешел от сильного ливня к мороси, но снова стал яростно падать, она увидела трех больших, темных и совершенно фантастических существ, появившихся из-за деревьев в задней части ее владения, пятьдесят футов от окна, у которого она сидела. Они остановились на мгновение, когда тонкий туман клубился вокруг их ног, как будто они были монстрами из снов, которые сформировались из этих клочков тумана и могли раствориться так же внезапно, как и возникли. Но затем они помчались к ее заднему крыльцу.


По мере того, как они быстро приближались, первое впечатление Мэг о них усиливалось. Они не походили ни на что на этой земле… если, возможно, горгульи не могли ожить и спуститься с крыш соборов.


Она сразу поняла, что, должно быть, находится на ранней стадии поистине массивного инсульта, потому что она всегда боялась, что это, наконец, потребует ее. Но она была удивлена, что все началось вот так, с такой странной галлюцинации.


Конечно, это все, что могло быть - галлюцинация, предшествовавшая разрыву мозгового кровеносного сосуда, который, должно быть, уже набухал и давил на ее мозг. Она ждала болезненного взрыва в голове, ждала, пока ее лицо и тело не повернутся влево или вправо, когда одна или другая сторона окажется парализованной.


Даже когда первая из горгулий врезалась в окно, залила стол стеклом, пролила ченин блан, сбила Мэг со стула и упала на пол на нее со всеми зубами и когтями, она удивилась, что удар мог произвести такое яркие, убедительные иллюзии, хотя ее не удивила интенсивность боли. Она всегда знала, что смерть причинит боль.


* * *


Дора Хэнкинс, секретарша в главном вестибюле «Новой волны», привыкла видеть, как люди уходят с работы уже в четыре тридцать. Хотя официальное время увольнения было пятью часами, многие сотрудники проводили часы дома за своими компьютерами, поэтому никто строго не соблюдал восьмичасовой рабочий день в офисе. С тех пор, как они были обращены, в любом случае не было необходимости в правилах, потому что все они работали для одной цели, для грядущего нового мира, и единственной дисциплиной, в которой они нуждались, был их страх перед Шаддаком, которого они было много.


К 16:55, когда через вестибюль вообще никто не прошел, Дора испугалась. В здании было странно тихо, хотя сотни людей работали в офисах и лабораториях дальше на первом этаже и на двух этажах над головой. На самом деле место казалось безлюдным.


В пять часов еще никто не ушел, и Дора решила посмотреть, что происходит. Она оставила свой пост у главной стойки регистрации, прошла в конец большого мраморного вестибюля через медную дверь в менее грандиозный коридор, покрытый виниловой плиткой. Офисы лежат с двух сторон. Она вошла в первую комнату слева, где восемь женщин служили секретарями для руководителей второстепенных отделов, у которых не было своих личных секретарей.


Восемь были у своих ВДТ. В флуоресцентном свете Дора без труда разглядела, насколько плотно соединились плоть и машина.


Страх был единственной эмоцией, которую Дора испытывала за несколько недель. Она думала, что знала его во всех оттенках и степенях. Но теперь он обрушился на нее с большей силой, темнее и сильнее, чем все, что она испытывала раньше.


Сверкающий зонд вырвался из стены справа от Доры. Он был скорее металлическим, чем нет, но капал что-то вроде желтоватой слизи. Существо выстрелило прямо в одну из секретарей и бескровно пробило ей затылок. Из головы одной из женщин другой зонд вырвался, как змея под музыку флейты заклинателя, заколебался, затем с огромной скоростью рванулся к потолку, пробив акустическую плитку, не нарушая ее, и исчез в направлении комнаты наверху. .


Дора почувствовала, что все компьютеры и люди Невской волны каким-то образом были связаны в единое целое и что само здание быстро встраивалось в него. Она хотела, но не могла двинуться с места - возможно, потому, что знала, что любая попытка побега окажется тщетной.


Мгновение спустя они подключили ее к сети.


* * *


Бетси Солдонна аккуратно приклеивала табличку на стене за стойкой регистрации городской библиотеки Мунлайт-Коув. Это было частью «Недели увлекательной фантастики» - кампании, призванной побудить детей читать больше художественной литературы.


Она была помощницей библиотекаря, но по вторникам, когда ее босс Кора Данкер отсутствовала, Бетси работала одна. Ей нравилась Кора, но и Бетси нравилось быть одной. Кора была болтуна, каждую свободную минуту заполняя сплетнями или скучными наблюдениями за персонажами и сюжетами любимых телепрограмм. Бетси, пожизненный библиофил, одержимый книгами, была бы рада бесконечно рассказывать о прочитанном, но Кора, хотя и была главным библиотекарем, почти не читала.


Бетси оторвала четвертый кусок скотча от диспенсера и прикрепила последний угол плаката к стене. Она отступила назад, чтобы полюбоваться своей работой.


Плакат она сделала сама. Она гордилась своим скромным артистическим талантом. На рисунке мальчик и девочка держали книги и пугающими глазами смотрели на открытые перед ними страницы. Волосы у них стояли дыбом. Брови девушки, казалось, соскочили с ее лица, как и уши мальчика. Над ними была легенда «КНИГИ - ЭТО ПОРТАТИВНЫЕ УБОРЫ, НАПОЛНЕННЫЕ ВОСПИТАНИЯМИ И СЮРПРИЗАМИ».


Из-под стопок в другом конце библиотеки донесся любопытный звук - ворчание, задыхающийся кашель, а затем что-то вроде рычания. Затем раздался безошибочный стук ряда книг, падающих с полки на пол.


Единственным человеком в библиотеке, кроме Бетси, был Дейл Фой, пенсионер, который три года назад работал кассиром в супермаркете Лаки, когда ему исполнилось шестьдесят пять. Он всегда искал сценаристов триллеров, которых никогда раньше не читал, и жаловался, что ни один из них не так хорош, как действительно старинные рассказчики сказок, под которыми он имел в виду Джона Бьюкена, а не Роберта Луи Стивенсона.


У Бетси внезапно возникло ужасное чувство, что у мистера Фоя случился сердечный приступ в одном из проходов, что она слышала, как он булькает, прося о помощи, и что он стащил книги на пол, когда схватился за полку. В своем сознании она могла видеть, как он корчится в агонии, не может дышать, его лицо становится синим, а глаза выпучены, кровавая пена пузырится на его губах ...


Годы упорного чтения поразили воображение Бетси, пока оно не стало острым, как опасная бритва, сделанная из прекрасной немецкой стали.


Она поспешно обошла стол и прошла по проходам, заглядывая в каждый из узких коридоров, между которыми стояли полки высотой девять футов. "Мистер. Фой? Мистер Фой, вы в порядке?


В последнем проходе она нашла упавшие книги, но никаких следов Дейла Фоя. Озадаченный, она повернулась , чтобы вернуться назад, как она приехала, и там был Фой позади нее. Но изменилось. И даже острое воображение Бетси Солдонна не могло представить себе того, чем стал Фой - или того, что он собирался с ней сделать. Следующие несколько минут были полны сюрпризов, как и сто книг, которые она когда-либо читала, хотя счастливого конца не было.


* * *


Из-за темных штормовых облаков, скрывавших небо, мертвые сумерки закрались над Лунной бухтой, и весь город, казалось, праздновал в библиотеке Неделю увлекательной фантастики. Умирающий день для многих был полон острых ощущений и сюрпризов, точно так же, как в самом жутком карнавале, где когда-либо разбивали палатки.


37


Сэм обвел лучом фонарика чердак. В нем был грубый дощатый пол, но не было светильника. Там не хранилось ничего, кроме пыли, паутины и множества мертвых, сухих пчел, которые летом строили гнезда на стропилах и умерли из-за работы истребителя или в конце своего периода.


Удовлетворенный, он вернулся к люку и спустился по деревянным перекладинам в чулан спальни Гарри на третьем этаже. Они сняли большую часть висячей одежды, чтобы иметь возможность открыть ловушку и спуститься по складной лестнице.


Тесса, Крисси, Гарри и Мус ждали его прямо за дверью туалета, в постоянно темнеющей спальне.


Сэм сказал: «Да, подойдет».


«Я не был там до войны, - сказал Гарри.


«Немного грязно, несколько пауков, но ты будешь в безопасности. Если вы не в конце их списка, если они действительно придут за вами пораньше, они найдут дом пустым и никогда не подумают о чердаке. Потому что как мог человек с двумя больными ногами и одной больной рукой залезть туда? »


Сэм не был уверен, что он верил в то, что говорил. Но для собственного спокойствия, а также для спокойствия Гарри он хотел верить.


«Могу я взять лося с собой наверх?»


«Возьми тот пистолет, который ты упомянул, - сказала Тесса, - но не Мус. При хорошем поведении он может лаять в самый неподходящий момент ».


«Будет ли Лос здесь в безопасности ... когда они придут?» - подумала Крисси.


«Я уверен, что так и будет», - сказал Сэм. «Им не нужны собаки. Только люди ».


«Нам лучше доставить тебя туда, Гарри», - сказала Тесса. «Сейчас двадцать минут пятого. Мы должны скоро уйти отсюда ».


Спальня наполнялась тенями почти так же быстро, как стакан, наполненный кроваво-темным вином.


Часть третья

НОЧЬ ПРИНАДЛЕЖАЕТ ИМ


Монтгомери рассказал мне о Законе… с наступлением темноты он странно ослабел; что тогда животное было самым сильным; в сумерках в них зародился дух приключений; они осмелились бы делать то, о чем, казалось, никогда не мечтали днем.


—HG WELLS,

Остров доктора Моро


1


На поросших кустарником холмах, окружавших заброшенную колонию Икар, суслики, полевые мыши, кролики и несколько лис вылезли из своих нор и дрожали под дождем, прислушиваясь. В двух ближайших насаждениях сосны, сладкой жевательной резинки и опушенной березы, один к югу и один сразу к востоку от старой колонии, обратили внимание белки и еноты.


Первыми откликнулись птицы. Несмотря на дождь, они вылетели из своих укрытых гнезд на деревьях, в полуразрушенном старом сарае и в осыпавшихся карнизах самого главного здания. Каркая и визжая, они взмывали в небо, метались и проносились, а затем устремились прямо к дому. Скворцы, крапивники, вороны, совы и ястребы пришли в изобилии с пронзительным криком и хлопками. Некоторые летели к стенам, словно ослепленные, настойчиво бились, пока не сломали себе шею, или пока они не сломали крылья и не упали на землю, где они трепетали и пищали, пока не выдохлись или не погибли. Другие, в таком же бешенстве, находили открытые двери и окна, через которые входили, не повредив себя.


Хотя дикие животные в радиусе двухсот ярдов слышали этот зов, только более близкие животные послушно откликнулись. Кролики прыгали, белки, койоты, лисы, и еноты ковыляли своим странным образом, через мокрую траву, заросшие дождем сорняки и грязь, к источнику сирен. Кто-то был хищником, а кто-то по своей природе был робкой добычей, но они двигались бок о бок без конфликтов. Это могла бы быть сцена из мультфильма Диснея: добрососедские и гармоничные люди поля и леса откликаются на сладкую музыку гитары или гармоники какого-нибудь пожилого чернокожего мужчины, который, когда они собираются вокруг него, рассказывал им истории о волшебстве и великих мирах. приключение. Но туда, куда они шли, не было доброго, рассказывающего сказки негра, а музыка, которая их влекла, была мрачной, холодной и без мелодии.


2


Пока Сэм пытался поднять Гарри по лестнице на чердак, Тесса и Крисси отвели инвалидное кресло в подвал гаража. Это была сверхмощная моторизованная модель, а не легкое складное кресло, и она не прошла через ловушку. Тесса и Крисси припарковали его прямо у ворот большого гаража, так что казалось, будто Гарри зашел так далеко на своем стуле и покинул дом, возможно, в машине друга.


«Думаешь, они на это повадятся?» - обеспокоенно спросила Крисси.


«Есть шанс», - сказала Тесса.


«Может быть, они даже подумают, что Гарри уехал из города вчера, до того, как были наведены заграждения».


Тесса согласилась, но она знала - и подозревала, что Крисси знала, - что шансы на то, что уловка сработает, мала. Если бы Сэм и Гарри действительно были так уверены в уловке на чердаке, как они притворяются, они бы хотели, чтобы Крисси тоже была спрятана там, а не отправлена в охваченный штормом кошмарный мир Лунной бухты.


Они поехали на лифте обратно на третий этаж, где Сэм как раз складывал лестницу и вставлял люк на место. Лось с любопытством наблюдал за ним.


«Пять сорок два», - сказала Тесса, глядя на часы.


Сэм схватил стойку шкафа, которую ему пришлось снять, чтобы вытащить ловушку, и снова вставил ее в скобы. «Помогите мне вернуть одежду».


Рубашки и брюки, все еще висевшие на вешалках, были перенесены на кровать. Работая вместе, передавая одежду, как пожарные-любители перекладывают ведра с водой, они быстро вернули туалету его прежний вид.


Тесса заметила, что следы свежей крови просачиваются сквозь толстую марлевую повязку на правом запястье Сэма. Его раны разрывались от напряжения. Хотя это и не были смертельные травмы, они, должно быть, очень больно, и все, что ослабляло или отвлекало его во время предстоящего испытания, уменьшало их шансы на успех.


Закрыв дверь, Сэм сказал: «Боже, я ненавижу оставлять его там».


«Пять сорок шесть», - напомнила ему Тесса.


Пока Тесса натягивала кожаную куртку, а Крисси надевала слишком большую, но непромокаемую синюю нейлоновую ветровку, принадлежавшую Гарри, Сэм перезаряжал свой револьвер. Он израсходовал все патроны в карманах, пока был у Колтрейнов. Но у Гарри были револьвер 45-го калибра и пистолет 38-го калибра, которые он взял с собой на чердак, и у него была коробка патронов для каждого, так что Сэм взял с собой около десятка патронов 38-го калибра.


Сунув пистолет в кобуру, он подошел к телескопу и изучил улицы, тянувшиеся на запад и юг к Центральной школе. «По-прежнему большая активность», - сообщил он.


«Патрули?» - спросила Тесса.


«Но также много дождя. И туман сходит быстрее, гуще ».


Благодаря буре над ними были ранние сумерки, которые уже угасали. Хотя над клубящимися облаками все еще горел какой-то тусклый свет, с тем же успехом могла наступить ночь, потому что над мокрым и сбившимся в кучу городом лежали мрачные плащи.


«Пятьдесят пять», - сказала Тесса.


Крисси сказала: «Если мистер Талбот стоит во главе их списка, они могут быть здесь в любую минуту».


Отвернувшись от телескопа, Сэм сказал: «Хорошо. Пойдем."


Тесса и Крисси последовали за ним из спальни. Они спустились по лестнице на второй этаж.


Лось воспользовался лифтом.


3


Сегодня Шаддак был ребенком.


Неоднократно кружа по Мунлайт-Коув, от моря до холмов, от Холливелл-роуд на севере до Пэддок-лейн на юге, он не мог припомнить, чтобы когда-либо был в лучшем настроении. Он изменил схему своего патрулирования, в основном, чтобы быть уверенным, что в конце концов он охватит каждый квартал каждой улицы в городе; вид каждого дома и каждого горожанина, идущего пешком во время шторма, подействовал на него так, как никогда раньше, потому что скоро они будут его делать, как ему заблагорассудится.


Он был полон волнения и предвкушения, подобных которым он не чувствовал с Сочельника, когда был маленьким мальчиком. Лунная бухта была огромной игрушкой, и через несколько часов, когда пробьет полночь, когда эта темная ночь перейдет в праздник, он сможет так весело провести время со своей чудесной игрушкой. Он предавался играм, в которые давно хотел поиграть, но в которых сам отказывал. Отныне ни одно побуждение или желание не будет отвергнуто, потому что, несмотря на кровавость или возмутительность любой игры, которую он выберет, не будет ни судей, ни властей, которые могли бы его наказать.


И, как ребенок, крадущийся в чулан, чтобы стащить монеты из пальто своего отца, чтобы купить мороженое, он был настолько увлечен созерцанием наград, что практически забыл о возможной катастрофе. Минута за минутой угроза регрессии исчезла из его сознания. Он не совсем забыл о Ломане Уоткинсе, но он больше не мог точно вспомнить, почему он провел день, скрываясь от начальника полиции в гараже в доме Паркинса.


Более тридцати лет безжалостного самоконтроля, напряженного и неуклонного использования своих умственных и физических ресурсов, начиная с того дня, когда он убил своих родителей и Бегущего оленя, тридцать лет подавления своих потребностей и желаний и их сублимации в своей работе принесли наконец привел его на грань реализации его мечты. Он не мог сомневаться. Сомневаться в его миссии или беспокоиться о ее исходе - значит подвергать сомнению его священную судьбу и оскорблять великих духов, которые благоволили ему. Теперь он не мог даже увидеть обратную сторону; он отвернулся от зарождающейся мысли о катастрофе.


Он почувствовал в шторме великих духов.


Он чувствовал, как они тайно передвигаются по его городу.


Они были там, чтобы засвидетельствовать и одобрить его восхождение на трон судьбы.


Он не ел кактусовую конфету с того дня, как убил свою мать, отца и индейца, но с годами его вспоминали. Они наткнулись на него неожиданно. В одно мгновение он окажется в этом мире, а в следующее мгновение он окажется в том другом месте, в жутком мире, параллельном этому, где кактусовая конфета всегда передавала его, реальность, в которой цвета были одновременно более яркими и более тонкими. , где каждый объект, казалось, имел больше углов и размеров, чем в обычном мире, где он казался странно невесомым - плавучим, как воздушный шар, наполненный гелием, - и где с ним говорили голоса духов. Воспоминания о них были часты в течение года после убийств, ударяя его примерно два раза в неделю, а затем постепенно уменьшились в количестве - хотя и не по интенсивности - в подростковом возрасте. Эти мечтательные, похожие на фугу заклинания, которые обычно длились час или два, но иногда могли длиться и полдня, отчасти были причиной его репутации в глазах семьи и учителей как несколько отстраненного ребенка. Все они, естественно, сочувствовали ему, потому что считали, что любая отстраненность, которую он проявлял, была результатом сокрушительной травмы, которую он перенес.


Теперь, путешествуя в своем фургоне, он медленно переходил в состояние кактусового леденца. Это воспоминание тоже было неожиданным, но не поразило его, как все остальные. Он как бы… погрузился в нее, все глубже и глубже. И чем дальше он шел, тем больше подозревал, что на этот раз его не уведут грубо из этого царства высшего сознания. С этого момента он будет жителем обоих миров, именно так жили великие духи, осознавая как высшие, так и низшие состояния существования. Он даже начал думать, что то, что он сейчас переживает в духовном плане, было его собственным обращением, в тысячу раз более глубоким, чем то, что претерпели граждане Лунной бухты.


В этом возвышенном состоянии для Шаддака все было особенным и чудесным. Мерцающие огни очищенного от дождя города казались драгоценностями, рассыпанными в нисходящей тьме. Расплавленная, серебристая красота самого дождя поразила его, как и быстро тускнеющее, великолепно взбалмошное серое небо.


Когда он тормозил на пересечении Паддок-лейн и Сэдлбэк-драйв, он коснулся своей груди, чувствуя телеметрическое устройство, которое он носил на цепи на шее, и ни на мгновение не мог вспомнить, что это было, и это тоже казалось загадочным и чудесным. . Затем он вспомнил, что устройство отслеживало и транслировало его сердцебиение, которое получило подразделение «Новой волны». Он был эффективен на расстоянии пяти миль и работал, даже когда он находился в помещении. Если прием его сердцебиения прерывался более чем на одну минуту, Сан был запрограммирован на передачу приказа о разрушении через микроволновую печь на компьютеры микросфер во всех Новых Людях.


Через несколько минут на Бастенчарри-роуд, когда он прикоснулся к устройству, воспоминание о его назначении снова оказалось неуловимым. Он чувствовал, что это могущественный предмет, что тот, кто его носил, держал в руках жизни других, и сбивающий с толку ребенок в нем решил, что это должен быть амулет, дарованный ему великими духами, еще один знак того, что он стоял верхом на двух мирах, одной ногой в обычном плане обычных людей и другой ногой в высшем царстве великих духов, богов кактусовых конфет.


Его медленно нарастающие воспоминания, как лекарство, высвобождаемое во времени, вернули его в состояние его юности, по крайней мере, к тем семи годам, когда он был в рабстве Бегущего оленя. Он был ребенком. И он был полубогом. Он был любимым сыном лунного ястреба, поэтому мог делать все, что хотел, с кем угодно, и, продолжая водить машину, он фантазировал о том, что он мог бы сделать… и с кем.


Время от времени он смеялся мягко и немного пронзительно, и его глаза блестели, как глаза жестокого и извращенного мальчика, изучающего воздействие огня на плененных муравьев.


4


Пока Мус бродил вокруг них и так сильно вилял хвостом, что казалось, что он вот-вот улетит, Крисси ждала на кухне с Тессой и Сэмом, пока в предсмертный день не потекло больше света.


Наконец Сэм сказал: «Хорошо. Находиться рядом. Делайте то, что я говорю, на каждом этапе пути ».


Он долго смотрел на Крисси и Тессу, прежде чем открыть дверь; не говоря ни слова, они обнялись. Тесса поцеловала Крисси в щеку, затем Сэм поцеловал ее, и Крисси ответила на их поцелуи. Ей не нужно было объяснять, почему все они внезапно почувствовали такую нежность. Они были людьми, настоящими людьми, и было важно выразить свои чувства, потому что до наступления ночи они могли уже не быть настоящими людьми. Возможно, они никогда больше не почувствуют то, что чувствовали настоящие люди, поэтому с каждой секундой эти чувства становились все дороже.


Кто знал, что чувствовали эти странные меняющие форму? Кто бы хотел знать?


Кроме того, если они не дойдут до Централа, то это будет из-за того, что одна из поисковых групп или пара Boogeymen пригвоздят их по пути. В таком случае это может быть их последний шанс попрощаться друг с другом.


Наконец Сэм вывел их на крыльцо.


Крисси осторожно закрыла за собой дверь. Лось не пытался выбраться. Он был слишком хорошим и благородным псом для таких дешевых трюков. Но он все же сунул морду в сужающуюся щель, принюхиваясь к ней и пытаясь лизнуть ее руку, поэтому она боялась, что собирается ущипнуть его за нос. Он отстранился в последний момент, и дверь захлопнулась.


Сэм повел их вниз по ступенькам и через двор к дому к югу от дома Гарри. Там не было света. Крисси надеялась, что никого нет дома, но она подумала, что какое-то чудовищное существо сейчас находится у одного из темных окон, глядя на них и облизывая свои отбивные.


Дождь казался более холодным, чем когда она была в бегах прошлой ночью, но это могло быть из-за того, что она только что вышла из теплого и сухого дома. Только бледно-серое сияние все еще освещало небо на западе. Ледяные резкие капли, казалось, вырывали последний свет из облаков и вгоняли его в землю, погружая в глубокую влажную тьму. Еще до того, как они добрались до забора, отделяющего собственность Гарри от соседней, Крисси была благодарна за нейлоновую ветровку с капюшоном, даже несмотря на то, что она была такой большой, что ей казалось, будто она маленькая девочка, играющая в переодевания в своих родителях. ' одежда.


Это был частокол, через который легко перелезть. Они последовали за Сэмом через задний двор соседа к другому забору. Крисси тоже была над тем, и вошла в еще один двор, Тесса шла за ней, прежде чем она сообразила, что они достигли дома Колтрейнов.


Она посмотрела на пустые окна. Здесь тоже не горят огни, что было хорошо, потому что, если бы они были, это означало бы, что кто-то нашел то, что осталось от Колтрейнов после их битвы с Сэмом.


Перейдя двор к следующему забору, Крисси охватил страх, что Колтрейны каким-то образом реанимировали себя после того, как Сэм выпустил в них все эти пули, что они стояли на кухне и смотрели в окна прямо сейчас, что они видел их заклятого врага и двух его товарищей, и что они уже открывали заднюю дверь. Она ожидала, что выйдут два робота-существа, лязгая с металлическими руками и работая массивными металлическими руками, что-то вроде оловянных версий ходячих мертвецов из старых фильмов о зомби, миниатюрные антенны-тарелки радара кружатся вокруг их голов, пар с шипением вылетает из тела. вентиляционные отверстия.


Ее страх, должно быть, замедлил ее, потому что Тесса чуть не врезалась в нее сзади и мягко подтолкнула, чтобы подтолкнуть ее. Крисси присела и поспешила к южной стороне двора.


Сэм помог ей перелезть через кованую ограду с копьями на посохах. Она, вероятно, забодала бы себя, если бы ей пришлось взбираться на нее в одиночку. Крисси шишкебаб.


Люди были дома в соседнем доме, и Сэм укрылся за кустом, чтобы изучить положение вещей, прежде чем продолжить. Крисси и Тесса быстро присоединились к нему.


Перебираясь через последний забор, она потерла истерзанную ладонь левой руки, хотя та была забинтована. Было больно, но она стиснула зубы и не жаловалась.


Раздвигая ветви куста тутового дерева, Крисси посмотрела на дом, который находился всего в двадцати футах от них. Через кухонные окна она увидела четырех человек. Они вместе готовили ужин. Пара средних лет, седой мужчина и девочка-подросток.


Она задавалась вопросом, обратились ли они уже сейчас. Она подозревала, что нет, но нельзя было сказать наверняка. А поскольку роботы и Boogeymen иногда прятались в хитроумных человеческих масках, вы не могли никому доверять, даже своему лучшему другу ... или своим родителям. Примерно так же, как когда пришли пришельцы.


«Даже если они посмотрят, они нас не увидят», - сказал Сэм. "Ну давай же."


Крисси последовала за ним от зарослей тутового куста и пересекла лужайку к следующей границе участка, поблагодарив Бога за туман, который с каждой минутой становился все плотнее.


В конце концов они достигли дома в конце квартала. Южная сторона лужайки выходила на перекресток Бергенвуд-уэй, ведущий к Конкистадору.


Когда они прошли две трети пути через лужайку, менее чем в двадцати футах от улицы, машина свернула за угол на полтора квартала в гору и поехала вниз. Следуя примеру Сэма, Крисси бросилась плашмя на мокрую лужайку, потому что поблизости не было кустов, за которыми можно было бы укрыться. Если они попытаются забраться слишком далеко, водитель приближающейся машины может подойти достаточно близко, чтобы заметить их, пока они все еще пытаются укрыться.


По бокам Бергенвуда не было уличных фонарей, что было в их пользу. Последний пепельный свет исчез с западного неба - еще одно благо.


Когда машина приближалась, двигаясь медленно либо из-за плохой погоды, либо из-за того, что ее пассажиры были частью патруля, ее фары рассеивались туманом, который, казалось, не отражал этот свет, а светился собственным сиянием. Объекты в ночи на расстоянии ярдов по обе стороны от машины были наполовину открыты и странно искажены этими медленно взбалтывающимися, прижимающимися к земле, светящимися облаками.


Когда до машины оставалось меньше квартала, кто-то, сидевший на заднем сиденье, включил ручной прожектор. Он направил его в боковое окно, играя им над лужайками перед домами, выходящими на Бергенвуд, и боковыми лужайками домов, выходящими на перекрестки улиц. На данный момент луч был направлен в противоположном направлении, на юг, на другую сторону Бергенвуда. Но к тому времени, когда они заехали так далеко, они могли решить обратить внимание на владения к северу от Бергенвуда.


- Назад, - яростно сказал Сэм. «Но стой и ползи, ползи».


Машина доехала до перекрестка, полквартала в гору.


Крисси поползла за Сэмом, но не обратно, как они пришли, а к ближайшему дому. Она не видела, где бы он мог спрятаться, потому что перила заднего крыльца были довольно открыты и не было больших кустов. Возможно, он решил проскользнуть мимо дома, пока патруль не пройдет, но она не думала, что они с Тессой успеют до угла вовремя.


Когда она оглянулась через плечо, то увидела, что луч прожектора все еще освещает лужайки перед домами и между домами на южном фланге улицы. Тем не менее, существует также побочный эффект свечения фар беспокоиться о том , что и собирались мыть через эту лужайку в течение нескольких секунд.


Она наполовину ползла, наполовину скользила на животе, двигалась быстро, хотя, без сомнения, раздавила множество улиток и дождевых червей, вышедших погреться на мокрой траве, о которых нельзя было даже думать. Она подошла к бетонной дорожке рядом с домом и поняла, что Сэм исчез.


Она остановилась на четвереньках, глядя налево и направо.


Рядом с ней появилась Тесса. «Ступеньки подвала, милая. Торопиться!"


Пробравшись вперед, она обнаружила ряд внешних бетонных ступенек, ведущих к входу в подвал. Сэм присел на дно, где собранная дождевая вода тихонько булькала, стекая в канализацию перед закрытой дверью подвала. Крисси присоединилась к нему в этом убежище, спустившись ниже уровня земли, и Тесса последовала за ним. Примерно через четыре секунды луч прожектора осветил стену дома и даже на мгновение заиграл в дюймах над их головами, на бетонном выступе лестничной клетки.


Они сгрудились в молчании, не двигаясь, около минуты после того, как прожектор отвелся от них и машина проехала. Крисси была уверена, что что-то внутри дома услышало их, что дверь за спиной Сэма распахнется в любую секунду, что что-то прыгнет на них, существо, наполовину оборотень, наполовину компьютер, рыча и пищит, ощетинивая пасть обоими зубами. и ключи программирования, говорящие что-то вроде: «Чтобы вас убили, нажмите ENTER и продолжайте».


Она почувствовала облегчение, когда, наконец, Сэм прошептал: «Иди».


Они пересекли лужайку в сторону Бергенвуд-Уэй. На этот раз улица так и оставалась пустынной.


Как и обещал Гарри, рядом с Бергенвудом шел дренажный канал, выложенный камнем. По словам Гарри, который играл в нее в детстве, канал был около трех футов шириной и, возможно, пяти футов глубиной. Судя по этим размерам, в данный момент через него хлынул поток воды на фут или больше. Эти потоки были быстрыми, почти черными, на дне усыпанной тенями траншеи виднелись лишь случайные темные отблески и хихиканье бурлящей воды.


Канал предлагал значительно менее заметный маршрут, чем открытая улица. Они продвинулись вверх на несколько ярдов, пока не нашли железные поручни, проложенные в ступе, которые, как обещал Гарри, они найдут через каждые сто футов на открытых участках канала. Сэм спустился первым, Крисси - второй, а Тесса шла сзади.


Сэм сгорбился, чтобы держать голову ниже уровня улицы, а Тесса сгорбилась немного меньше, чем он. Но Крисси вовсе не приходилось догадываться. Одиннадцать лет имело свои преимущества, особенно когда ты находился в бегах от оборотней, хищных инопланетян, роботов или нацистов, и в тот или иной момент в течение последних двадцати четырех часов она убегала с первых трех, но не от нацистов тоже слава богу, хотя кто знал, что может быть дальше.


Вода вокруг ее ступней и икр была холодной. Она с удивлением обнаружила, что, хотя он доходил только до ее колен, он обладал значительной силой. Он безжалостно толкал и тянул, как если бы это было живое существо, желающее свалить ее. Ей не угрожала опасность падения, пока она стояла на одном месте с широко расставленными ногами, но она не знала, как долго она сможет сохранять равновесие при ходьбе. Водоток круто спускался под гору. Старый каменный пол после нескольких десятилетий дождливого сезона был хорошо отполирован стоком. Из-за такого сочетания факторов канал был лучшим местом для катания по желобу в парке развлечений.


Если бы она упала, ее бы снесло вниз, до половины квартала обрыва, где канал расширился и упал прямо в землю. Гарри что-то сказал о предохранительных решетках, разделяющих проход на узкие щели прямо перед водосточной трубой, но она решила, что если ее унесет туда и придется полагаться на эти решетки, они окажутся пропущенными или проржавевшими, оставив прямой выстрел. ко дну. Система снова вышла на поверхность у подножия скал, затем вела часть пути через пляж, сбрасывая сток на песок или, во время прилива, в море.


Она без труда представила себя кувыркающейся и беспомощно извивающейся, задыхающейся от грязной воды, отчаянно, но безуспешно хватающейся за каменный канал для покупки, внезапно падающего на пару сотен футов вниз, ударяясь о стены шахты, когда она шла вертикально, ломаясь. кости, разбив ее голову вдребезги, ударив по дну…


Что ж, да, она легко могла это представить, но внезапно она не увидела в этом мудрости.


К счастью, Гарри предупредил их об этой проблеме, так что Сэм пришел подготовленным. Из-под куртки и вокруг талии он размотал кусок веревки, который он снял с давно неиспользуемой системы шкивов в гараже Гарри. Хотя веревка была старой, Сэм сказал, что она все еще прочна, и Крисси надеялась, что он прав. Перед выходом из дома он обвязал один конец вокруг талии. Теперь он проделал другой конец через пояс Крисси и, наконец, обвязал его вокруг талии Тессы, оставив между ними примерно восемь футов зазора. Если один из них упадет - ну, признайся, Крисси была далеко, скорее всего, упадет и, скорее всего, ее унесет мокрая и кровавая смерть - другие могли стоять прочно, пока она не успела встать на ноги.


По крайней мере, таков был план.


Надежно соединенные, они двинулись по каналу. Сэм и Тесса сгорбились, чтобы никто в проезжающей машине не увидел, как их головы хромают над каменным краем водотока, и Крисси тоже немного сгорбилась, широко расставив ноги, как будто ходила троллем, как в прошлый раз. ночь в туннеле под лугом.


В соответствии с инструкциями Сэма, она держалась за веревку перед собой обеими руками, компенсируя слабину, когда она приближалась к нему, чтобы не споткнуться о нее, а затем расплачивалась снова, когда она упала на пару футов. Позади нее Тесса делала то же самое; Крисси почувствовала, как веревка натянута на ее поясе.


Они направлялись к водопропускной трубе в полквартале вниз по склону. Канал ушел под землю в Конкистадоре и остался под землей не только на перекрестке, но и на целых два квартала, снова всплыв в Рошморе.


Крисси продолжала поглядывать вверх, мимо Сэма в устье трубки, ей не нравилось то, что она видела. Он был круглым, скорее, из бетона, чем из камня. Он был шире прямоугольного канала, около пяти футов в диаметре, без сомнения, поэтому рабочие могли легко проникнуть в него и очистить его, если он забился обломками. Однако ни форма, ни размер водопропускной трубы не беспокоили ее; это была абсолютная чернота, которая покалывала ее затылок, потому что он был темнее, чем суть ночи на дне самого дренажного канала - абсолютно, абсолютно черный, и казалось, что они маршируют в зияющую пасть какого-то доисторического бегемота.


Машина медленно ехала по Бергенвуду, другая - по Конкистадору. Их фары преломлялись надвигающимся туманом, поэтому казалось, что сама ночь светится, но немного этого странного света не доходило до водотока, и ни одна из них не проникала через устье водопропускной трубы.


Когда Сэм переступил порог этого туннеля и через два шага полностью исчез из виду, Крисси последовала за ним без колебаний, хотя и не без трепета. Они двигались медленнее, потому что дно водопропускной трубы было не только крутым, но и изогнутым, и даже более опасным, чем каменный дренажный канал.


У Сэма был фонарик, но Крисси знала, что он не хочет использовать его ни в одном конце туннеля. Задний свет луча может быть виден снаружи и привлечь внимание одного из патрулей.


Водопроводная труба была совершенно тёмной, как внутренняя часть чрева кита. Не то чтобы она знала, как выглядит брюхо кита внутри, но она сомневалась, что он был оборудован лампой или даже ночником Дональда Дака, вроде того, который у нее был, когда она была на несколько лет моложе. Изображение живота кита казалось подходящим, потому что у нее возникло жуткое ощущение, что трубка на самом деле была желудком, а текущая вода - пищеварительным соком, и что ее теннисные туфли и штанины джинсов уже растворялись в этом разъедающем потоке.


Потом она упала. Ее ноги поскользнулись на чем-то, возможно, на грибке, который рос на полу и так плотно прилегал к бетону, что сток не оторвал его. Она отпустила веревку и взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но она упала с ужасным всплеском и мгновенно обнаружила, что ее уносит вода.


У нее хватило духа не кричать. Крик привлек бы одну из поисковых групп - или того хуже.


Задыхаясь, захлебываясь от воды, хлынувшей ей в рот, она столкнулась с ногами Сэма, выбив его из равновесия. Она почувствовала, как он падает. Она задавалась вопросом, как долго они все будут лежать, мертвые и разлагающиеся, на дне длинной вертикальной водостока, у подножия обрыва, прежде чем будут обнаружены их раздутые пурпурные останки.


5


В идеальной темноте могилы Тесса услышала, как девочка упала, и немедленно остановилась, поставив ноги так широко и твердо, как только могла, на этот наклонный и изогнутый пол, держа обе руки на линии безопасности. Через секунду веревка натянулась, и Крисси унесла вода.


Сэм хмыкнул, и Тесса поняла, что девушку утащили в него. На мгновение на веревке образовалась слабость, но затем она снова натянулась, потянув ее вперед, что, по ее мнению, означало, что Сэм шатается вперед, пытаясь удержаться на ногах, а девушка прижимается к его голени и угрожает стукнуть. их из-под него. Если бы Сэм тоже был сбит и захвачен бурным потоком, линия не была бы просто натянутой; сопротивление было бы достаточно большим, чтобы сбить Тессу с ног.


Она услышала впереди много плеска. Мягкое проклятие Сэма.


Вода поднималась выше. Сначала она подумала, что это вообразила это, но потом поняла, что поток поднялся выше ее колен.


Проклятая тьма была хуже всего: он не мог ничего видеть, практически слеп, не мог быть уверенным в том, что происходит.


Внезапно ее снова толкнули вперед. Два, три - о боже, полдюжины шагов.


Сэм, не падай!


Спотыкаясь, почти теряя равновесие, понимая, что они были на грани катастрофы, Тесса откинулась назад на веревке, используя ее натяжение, чтобы удержаться, вместо того, чтобы броситься вперед в надежде снова развить слабину. Она надеялась, что она не слишком сильно сопротивляется и не сорвется с ног.


Она покачнулась. Леска сильно натянулась на ее талии. Без слабины, чтобы перебирать руки, она не могла взять на себя большую часть нагрузки.


Давление воды на заднюю часть ее ног нарастало.


Ее ноги скользнули.


Словно видеопленка, быстро пролистываемая через монтажную машину, странные мысли проносились у нее в голове, десятки из них за несколько секунд, все непрошенные, и некоторые из них удивляли ее. Она думала о жизни, выживании, о нежелании умирать, и это было не так уж удивительно, но потом она подумала о Крисси, о нежелании подвести девушку, и в своем воображении она увидела подробный образ ее и Крисси вместе. где-то в уютном доме, живя как мать и дочь, и она была удивлена, как сильно она этого хотела , что казалось неправильным, потому что родители Крисси не умерли, насколько известно, и, возможно, даже не изменится безнадежно, потому что преобразование - каким бы оно ни было - могло быть обратимым. Семья Крисси может снова воссоединиться. Тесса не могла представить себе это изображение. Это казалось не такой уж большой возможностью, как она и Крисси вместе. Но это могло случиться. Затем она подумала о Сэме, о том, что у него никогда не будет возможности заняться с ним любовью, и это поразило ее, потому что, хотя он был в некотором роде привлекательным, она на самом деле не осознавала, что ее тянет к нему каким-либо романтическим образом. Конечно, его стойкость перед лицом духовного отчаяния была привлекательной, а его совершенно серьезный трюк с четырьмя причинами для жизни сделал его интригующим вызовом. Сможет ли она дать ему пятую? Или заменить Голди Хоун четвертой? Но пока она не оказалась на грани водной смерти, она не осознавала, насколько сильно он привлек ее за такое короткое время.


Ее ноги снова занесло. Под бурлящей водой пол был гораздо более скользким, чем в каменном канале, как будто на бетоне рос мох. Тесса пыталась упираться ей в пятки.


Сэм выругался себе под нос. Крисси издала задыхающийся от кашля звук.


Глубина воды в центре туннеля увеличилась до восемнадцати или двадцати дюймов.


Мгновение спустя леска резко дернулась, затем полностью ослабла.


Веревка порвалась. Сэма и Крисси увезли в туннель.


Бульканье-плеск-шлепок льющейся воды эхом отражалось от стен, и эхо эха перекрывало предыдущее, и сердце Тессы билось так громко, что она могла его слышать, но все же она должна была слышать и их крики, когда их несли. прочь. Однако какое-то ужасное мгновение они молчали.


Затем Крисси снова закашлялась. Всего в нескольких футах.


Включился фонарик. Сэм закрыл большую часть линзы рукой.


Крисси стояла боком в коридоре, прижатая к худшему потоку, ее спина и ладони обеих рук упирались в стену туннеля.


Сэм стоял, широко расставив ноги. Вода бурлила и пенилась вокруг его ног. Он обернулся. Теперь он смотрел в гору.


В конце концов, веревка не порвалась; напряжение было снято, потому что и Сэм, и Крисси восстановили равновесие.


"Ты в порядке?" - прошептал Сэм девушке.


Она кивнула, все еще давясь выпитой грязной водой. Она сморщила лицо от отвращения, сплюнула один, два раза и сказала: «Юч».


Посмотрев на Тессу, Сэм сказал: «Хорошо?»


Она не могла говорить. В ее горле образовался твердый комок. Она сглотнула несколько раз, моргнула. Задержанная волна облегчения прошла через нее, уменьшив почти невыносимое давление в груди, и, наконец, она сказала: «Хорошо. Ага. Хорошо."


6


Сэм почувствовал облегчение, когда они без единого падения добрались до конца водопропускной трубы. На мгновение он постоял возле нижнего устья водостока, радостно глядя в небо. Из-за густого тумана он фактически не мог видеть небо, но это была формальность; он все еще чувствовал облегчение от того, что снова оказался на свежем воздухе, хотя все еще по колено в мутной воде.


Теперь они были практически в реке. Либо дождь лил сильнее на холмах, на дальнем восточном конце города, либо в системе обрушился какой-то волнорез. Уровень стремительно поднялся далеко за середину бедра Сэма и почти до пояса Крисси, и поток хлынул из водовода за их спиной с впечатляющей силой. Удерживаться в этих катарактах с каждой секундой становилось все труднее.


Он повернулся, потянулся к девушке, притянул ее к себе и сказал: «С этого момента я буду крепко держаться за твою руку».


Она кивнула.


Ночь была мрачной, и даже в нескольких дюймах от ее лица он мог видеть лишь смутное впечатление от ее черт. Когда он взглянул на Тессу, которая стояла в нескольких футах позади девушки, она была не более чем черной фигурой и, возможно, вовсе не была Тессой.


Крепко держась за девушку, он повернулся и снова посмотрел на дорогу впереди.


Туннель расширился на два квартала, прежде чем вода вылилась в другой открытый дренажный канал протяженностью в один квартал, как Гарри помнил с тех времен, когда он был ребенком и, вопреки всем наставлениям своих родителей, играл в дренажная система. Слава Богу за непослушных детей.


В одном квартале впереди эта новая секция каменного водотока переходила в другую бетонную водопропускную трубу. Эта труба, по словам Гарри, заканчивалась у устья длинного вертикального водостока в западной части города. Предположительно, на последних десяти футах главной наклонной линии был установлен ряд прочных вертикальных железных прутьев на расстоянии двенадцати дюймов друг от друга и простирался от пола до потолка, создавая барьер, через который могла проходить только вода и более мелкие предметы. Практически не было никаких шансов попасть в этот двухсотфутовый обрыв.


Но Сэм не хотел рисковать. Падений больше быть не должно. После того, как их промыли до конца и врезались в защитный барьер, если они не страдали от бесчисленных переломов костей, если они могли подняться на ноги и двигаться, взбираясь обратно по этой длинной водопропускной трубе по крутому склону, против натиска сила воды, это не было испытанием, которое он готов был предвидеть, не говоря уже о том, чтобы вынести.


Всю свою жизнь он чувствовал, что подводил людей. Хотя ему было всего семь лет, когда его мать умерла в аварии, его всегда съедало чувство вины, связанное с ее смертью, как будто он должен был спасти ее, несмотря на свой нежный возраст и несмотря на то, что был прижат к обломкам автомобиля вместе с ней. Позже Сэм так и не смог доставить удовольствие своему пьяному, подлому, жалкому сукиному сыну отца - и тяжело страдал из-за этой неудачи. Как и Гарри, он чувствовал, что подвел народ Вьетнама, хотя решение бросить их было принято властями, которые намного превосходили его и на которых он не мог иметь никакого влияния. Ни один из агентов Бюро, погибших вместе с ним, не умер из- за него, но он чувствовал, что подвел и их. Он каким-то образом подвел Карен, хотя люди говорили ему, что он сумасшедший, думая, что он несет какую-либо ответственность за ее рак; просто он не мог избавиться от мысли, что если бы он любил ее больше, любил сильнее, она бы нашла в себе силы и волю, чтобы выстоять. Видит Бог, он подвел своего собственного сына Скотта.


Крисси сжала его руку.


Он ответил на сжатие.


Она казалась такой маленькой.


Ранее днем, собравшись на кухне Гарри, они поговорили об ответственности. Теперь, внезапно, он осознал, что его чувство ответственности было настолько развито, что граничит с одержимостью, но он все же согласился с тем, что сказал Гарри: приверженность мужчины другим, особенно друзьям и семье, никогда не может быть чрезмерной. Он никогда не предполагал, что одно из ключевых озарений его жизни придет к нему, когда он стоял почти по пояс в мутной воде в дренажном канале, спасаясь от врагов, как человеческих, так и нечеловеческих, но именно здесь он получил это . Он понял, что его проблема заключалась не в том, с какой спешкой он взвалил на себя ответственность, и не в ее необычной тяжести, которую он был готов нести. Нет, черт возьми, его проблема заключалась в том, что он позволил своему чувству ответственности помешать его способности справляться с неудачами. Все люди время от времени терпят неудачу, и часто вина лежит не в самом человеке, а в роли судьбы. Когда он терпел неудачу, ему приходилось учиться не только продолжать, но и получать от этого удовольствие . Нельзя допустить, чтобы неудача лишила его самого удовольствия жизни. Такой отказ от жизни был кощунственным, если вы верили в Бога, и просто глупым, если вы этого не сделали. Это было все равно что сказать: «Мужчины терпят поражение, но я не должен терпеть неудачу, потому что я больше, чем просто человек, я где-то наверху между ангелами и Богом». Он видел, почему он потерял Скотта: потому что он потерял свою любовь к жизни, свое чувство веселья и больше не мог делиться с мальчиком чем-то значимым - или останавливать собственное падение Скотта в нигилизм, когда оно началось.


На данный момент, если бы он попытался сосчитать причины своей жизни, в списке было бы более четырех пунктов. Было бы сотни. Тысячи.


Все это понимание пришло к нему в одно мгновение, когда он держал Крисси за руку, как будто течение времени было растянуто какой-то причудой относительности. Он понял , что если он не удался спасти девочку или Тессу, но вышли из этого беспорядка себя, он тем не менее должен радоваться его собственное спасение и получить на жизнь. Хотя их положение было мрачным, а их надежда невелика, его настроение поднялось, и он почти громко рассмеялся. Живой кошмар, который они пережили в Мунлайт-Коув, глубоко потряс его, внушив ему важные истины, истины, которые были просты и должны были быть легко заметны в течение его долгих лет мучений, но которые он с благодарностью принял, несмотря на их простоту и свою простоту. собственная прежняя тупость. Может быть, правда всегда была простой, когда ты ее находил.


Да, ладно, может быть, он мог бы продолжить сейчас, даже если он не справится со своими обязанностями перед другими, даже если он потеряет Крисси и Тессу - но, черт возьми, он не собирался терять их. Будь он проклят.


Будь он проклят .


Он взял Крисси за руку и осторожно двинулся по каменному каналу, благодарный за сравнительную неровность тротуара и сцепление без мха, которое оно давало. Вода была достаточно глубокой, чтобы вызвать у него легкое ощущение плавучести, из-за которого ему было труднее поставить каждую ногу после того, как он ее поднял, поэтому вместо того, чтобы идти, он волочил ноги по дну.


Менее чем через минуту они достигли ряда железных перекладин, вбитых в кладку стены канала. Тесса вошла, и какое-то время они все просто висели, держась за железо, благодарные за твердость его и за якорь, который он давал.


Через пару минут, когда дождь резко утих, Сэм снова был готов двинуться с места. Стараясь не наступить на руки Тессы и Крисси, он поднялся на пару ступенек и выглянул на улицу.


Ничего не двигалось, кроме тумана.


Этот участок открытого водотока примыкал к Центральной школе Мунлайт Коув. Спортивное поле было всего в нескольких футах от него, и за этим открытым пространством, едва различимая в темноте и тумане, была сама школа, освещенная лишь парой тусклых ламп безопасности.


Имение было окружено забором из металлической сетки высотой девять футов. Но Сэма это не испугало. У заборов всегда были ворота.


7


Гарри ждал на чердаке, надеясь на лучшее, ожидая худшего.


Его прислонили к внешней стене длинной неосвещенной комнаты, спрятав в углу в самом дальнем конце от люка, через который его вытащили. В этой верхней комнате не было ничего, за чем он мог бы спрятаться.


Но если кто-то зайдет так далеко, что опустошит шкаф в хозяйской спальне, вытащит ловушку, откроет складную лестницу и высунет голову, чтобы осмотреться, возможно, он не станет осматривать каждый уголок помещения. Когда он увидел голые доски и шквал пауков при первом же взмахе вспышки, возможно, он отключил бы луч и отступил.


Абсурд, конечно. Любой, кто хоть как-то потрудился заглянуть на чердак, разглядел бы его как следует, исследуя каждый уголок. Но была ли эта надежда абсурдной или нет, Гарри цеплялся за нее; он умел лелеять надежду, готовить сытное тушеное мясо из тончайшего бульона, потому что половину его жизни надежда была главным образом тем, что его поддерживало.


Ему не было неудобно. В качестве подготовки к неотапливаемым чердакам, с помощью Сэма, чтобы ускорить процесс одевания, он надел шерстяные носки, более теплые брюки, чем те, которые были на нем, и два свитера.


Забавно, как многие люди думали, что парализованный человек ничего не чувствует в своих безответных конечностях. В некоторых случаях это было правдой; все нервы затупились, все чувствовали себя потерянными. Но травмы позвоночника бывают самых разных типов; Если не считать полного перерезания пуповины, диапазон ощущений, оставшихся у жертвы, варьировался в широких пределах.


В случае с Гарри, хотя он потерял всякую способность использовать одну руку и одну ногу и почти не использовал другую ногу, он все еще чувствовал тепло и холод. Когда что-то укололо его, он осознавал если не боль, то по крайней мере тупое давление.


Физически он чувствовал себя намного хуже, чем когда был цельным человеком; никаких споров по этому поводу. Но не все чувства были физическими. Хотя он был уверен, что мало кто ему поверит, его физический недостаток на самом деле обогатил его эмоциональную жизнь. Хотя по необходимости он был чем-то вроде отшельника, он научился компенсировать недостаток человеческих контактов. Книги помогли. Книги открыли ему мир. И телескоп. Но в основном его непоколебимая воля вести как можно более полную жизнь поддерживала его разум и сердце.


Если бы это были его последние часы, он бы без горечи задул свечу, когда пришло время ее погасить. Он сожалел о том, что потерял, но, что более важно, он дорожил тем, что сохранил. В конечном итоге он чувствовал, что прожил жизнь, которая в конечном итоге была хорошей, стоящей и драгоценной.


У него было с собой два пистолета. Револьвер .45. Пистолет .38. Если они заходили на чердак вслед за ним, он стрелял по ним из пистолета, пока тот не опустел. Затем он заставлял их съесть все патроны револьвера, кроме одного. Этот последний патрон будет для него самого.


Он не принес лишних патронов. В кризисной ситуации человек с одной здоровой рукой не мог перезарядиться достаточно быстро, чтобы сделать усилие больше, чем комический финал.


Стук дождя по крыше стих. Он задавался вопросом, было ли это просто очередным затишьем во время шторма или он наконец закончился.


Было бы неплохо снова увидеть солнышко.


Он беспокоился больше о Мусе, чем о себе. Бедная проклятая собака была там одна. Когда наконец пришли Бугимен или их создатели, он надеялся, что они не причинят вреда старому Мусу. А если они выйдут на чердак и заставят его покончить с собой, он надеялся, что Лось недолго проживет без хорошего дома.


8


Ломану во время круиза Мунлайт Коув казался мертвым и полным жизни.


Судя по обычным признакам жизни в маленьком городке, бург представлял собой пустую оболочку, такую же несуществующую, как любой высушенный на солнце город-призрак в самом сердце Мохаве. Были закрыты магазины, бары и рестораны. Даже обычно переполненный семейный ресторан Перес был закрыт ставнями, темно; никто не явился, чтобы начать бизнес. Единственными пешеходами, вышедшими после урагана, были пешие патрули или группы переоборудования. Точно так же полицейские подразделения и патрули, состоящие из двух человек на частных автомобилях, владели улицами сами по себе.


Однако город кипел извращенной жизнью. Несколько раз он видел странные, быстрые фигуры, движущиеся сквозь тьму и туман, все еще скрытные, но гораздо более смелые, чем в предыдущие ночи. Когда он останавливался или замедлялся, чтобы изучить этих мародеров, некоторые из них останавливались в глубокой тени, чтобы пристально смотреть на него зловещими желтыми, зелеными или тлеющими красными глазами, как если бы они обдумывали свои шансы напасть на его черно-белое изображение и вытащить его. прежде чем он успел снять ногу с педали тормоза и выбраться оттуда. Наблюдая за ними, он испытывал желание бросить свою машину, свою одежду и твердость своего человеческого тела, чтобы присоединиться к ним в их более простом мире охоты, кормления и гонок. Каждый раз он быстро отворачивался от них и уезжал, прежде чем они - или он - могли действовать в соответствии с такими импульсами. Кое-где он проходил мимо домов, в которых светились жуткие огни, и против окон которых двигались тени, такие гротескные и неземные, что его сердце учащалось, а ладони становились влажными, хотя он был далеко от них и, вероятно, вне их досягаемости. Он не останавливался, чтобы исследовать, какие существа могли населять эти места или какие задачи они выполняли, поскольку чувствовал, что они родственны тому, чем стал Денни, и что они во многих отношениях более опасны, чем рыщущие регрессисты.


Теперь он жил в лавкрафтовском мире первобытных и космических сил, чудовищных сущностей, преследующих ночь, где человеческие существа превратились в не более чем скот, где иудео-христианская вселенная мотивированного любовью Бога была заменена созданием старые боги, движимые темной похотью, страстью к жестокости и никогда неутолимой жаждой власти. В воздухе, в клубящемся тумане, в затененных деревьях, с которых капает вода, на неосвещенных улицах и даже в натриево-желтом свете фонарей на главных улицах царило всепроникающее ощущение, что этой ночью ничего хорошего не может случиться ... но что - нибудь еще не могло произойти, независимо от того , насколько фантастическими или странными.


Прочитав бесчисленное количество книг в мягкой обложке за эти годы, он был знаком с Лавкрафтом. Он не нравился ему ни на сотую больше, чем Луи Л'Амур, в основном потому, что Л'Амур имел дело с реальностью, а Г.П. Лавкрафт торговал невозможным. По крайней мере, так в то время казалось Ломану. Теперь он знал, что люди могут создавать в реальном мире ад, равный любому, что только может придумать писатель с самым богатым воображением.


Лавкрафтовское отчаяние и ужас захлестнули Лунную бухту в большем количестве, чем те, в которых недавно пролился дождь. Проезжая по преобразовавшимся улицам, Ломан держал свой служебный револьвер на автокресле рядом с собой, в пределах легкой досягаемости.


Шаддак.


Он должен найти Шаддака.


Двигаясь на юг по Джунипер, он остановился на пересечении с Оушен-авеню. В то же время еще один черно-белый затормозил у знака «Стоп» прямо напротив Ломана и направился на север.


По Океану не было движения. Опустив окно, Ломан медленно пересек перекресток и затормозил рядом с другим крейсером, их разделяло не больше фута.


По номеру на двери над щитом полицейского управления Ломан понял, что это патрульная машина Нила Пенниворта. Но когда он посмотрел в боковое окно, он не увидел молодого офицера. Он увидел что-то, что когда-то могло быть Пеннивортом, все еще смутно человеческим, освещенное светом манометра и спидометра, но в большей степени освещенным там передвижным VDT. Двойные кабели, подобные тому, который вырвался изо лба Денни, чтобы более тесно соединить его с его компьютером, выросли из черепа Пенниворта; и хотя освещение было плохим, казалось, что один из этих выступов вьется через рулевое колесо в приборную панель, а другой петлей спускается к компьютеру, установленному на консоли. Форма черепа Пенниворта тоже резко изменилась, он тянулся вперед, ощетинившись шипами, которые, должно быть, были датчиками и которые мягко мерцали, как полированный металл, в свете VDT; его плечи были больше, с причудливыми зубцами и заостренными; казалось, он искренне искал форму робота в стиле барокко. Его рук не было на рулевом колесе, но, возможно, у него даже не было рук; Ломен подозревал, что Пенниворт стал одним целым не только со своим мобильным компьютерным терминалом, но и с самой патрульной машиной.


Пенниворт медленно повернул голову к Ломану.


В его безглазых орбитах беспрерывно шевелились и тряслись белые электрические пальцы.


Шаддак сказал, что свобода Новых Людей от эмоций дала им возможность гораздо больше использовать врожденные способности мозга, вплоть до ментального контроля над формой и функциями материи. Их сознание теперь диктовало их форму; чтобы сбежать из мира, в котором им не позволялись эмоции, они могли стать тем, кем они хотели, - хотя они не могли вернуться к Старым Людям, которыми они были. Очевидно, жизнь киборга была свободна от тревог, поскольку Пенниворт искал избавления от страха и тоски - возможно, своего рода уничтожения - в этом чудовищном воплощении.


Но что он чувствовал сейчас? Какая у него была цель? И оставался ли он в этом измененном состоянии, потому что действительно предпочитал это? Или он был похож на Пейзера - в ловушке либо по физическим причинам, либо потому, что отклоняющийся от нормы аспект его собственной психологии не позволял ему повторно принять человеческую форму, к которой он в противном случае хотел бы вернуться?


Ломен потянулся за револьвером на сиденье рядом с ним.


Сегментированный кабель вырвался из водительской двери машины Пенниворта, не порезав металл, выдавившись, как будто часть двери расплавилась и переформировалась, чтобы произвести его - за исключением того, что это выглядело, по крайней мере, полуорганично. Зонд с треском попал в боковое окно Ломана.


Револьвер ускользнул от вспотевшей руки Ломана, потому что он не мог оторвать глаз от зонда, чтобы найти пистолет.


Стекло не треснуло, но пятно размером в четверть запузырилось и расплавилось в мгновение ока, и зонд впился в машину, прямо в лицо Ломану. У него был мясистый присосский рот, как у угря, но крошечные, заостренные зубы внутри него были похожи на сталь.


Он наклонил голову, забыл о револьвере и повалил педаль газа на пол. «Шевроле» на долю секунды, казалось, чуть не отошло назад; затем с силой, которая прижала Ломана к сиденью, он рванулся вперед, на юг, на Джунипер.


На мгновение зонд между машинами растянулся, чтобы поддерживать контакт, задел переносицу Ломана - и внезапно исчез, вернувшись в машину, из которой пришел.


Он быстро проехал до конца можжевельника, прежде чем сбавить скорость и сделать поворот. Ветер его прохода свистнул в дыру, которую зонд растопил в его окне.


Казалось, разворачивается худший страх Ломана. Те Новые люди, которые не выбрали регресс, собирались трансформироваться - или быть преобразованными по требованию Шаддака - в адские гибриды человека и машины.


Найдите Шаддака. Убейте создателя и освободите измученных им монстров.


9


Крисси, предшествовавшая Сэму, а вслед за ней и Тесса, пробиралась через мягкий газон спортивного поля. Местами сырая трава сменялась липкой грязью, которая шумно стекала с ее обуви, и ей показалось, что она сама похожа на тупую инопланетянку, шагающую на больших, снабженных присосками ногах. Затем ей пришло в голову, что в каком-то смысле она была инопланетянином в Мунлайт-Коув сегодня вечером, существом иным, чем большинство горожан.


Они прошли две трети пути через поле, когда их остановил пронзительный крик, рассекший ночь так же отчетливо, как острый топор разрубил бы сухую деревянную веревку. Этот нечеловеческий голос поднимался, падал и снова звучал, дикий и жуткий, но знакомый, зов одного из тех зверей, которые, как она думала, вторгались в инопланетян. Хотя дождь прекратился, воздух был наполнен влагой, и в этой влажности неземной крик разносился хорошо, как звон далекой трубы.


Хуже того, на зов сразу же ответили взволнованные родственники зверя. По крайней мере, полдюжины столь же леденящих кровь воплей доносились, возможно, с юга, до Паддок-лейн, и с севера, до Холливелл-роуд, с высоких холмов в восточной части города и с береговых обрывов всего в паре кварталов к западу. .


Внезапно Крисси захотелось холодных, темных водоводов, в которых пахтала вода по пояс, настолько грязная, что она могла исходить из ванны самого дьявола. По сравнению с этим открытая местность казалась дико опасной.


Когда остальные затихли, раздался новый крик, и он был ближе, чем любой предыдущий. Слишком близко.


«Пойдем внутрь», - настойчиво сказал Сэм.


Крисси начинала признаваться себе, что, в конце концов, из нее может не получиться хорошая героиня Андре Нортона. Она была напугана, замерзла, с зернистыми глазами от истощения, начала жалеть себя и снова проголодалась. Она устала от приключений. Она тосковала по теплым комнатам и ленивым дням с хорошими книгами, походам в кинотеатры и кускам двойного торта. К этому времени настоящая героиня приключенческого романа разработала бы серию блестящих уловок, которые привели бы к гибели чудовищ в Мунлайт-Коув, нашла бы способ превратить людей-роботов в безобидные автомойки и быть на пути к коронованию принцессы королевства при одобрении уважительных и благодарных граждан.


Они поспешили к концу поля, обогнули трибуны и пересекли пустынную стоянку к задней части школы.


На них ничего не напало.


Спасибо тебе, Господи. Ваш друг Крисси.


Что-то снова завыла.


Иногда казалось, что даже у Бога были извращенные наклонности.


Вдоль задней части школы было шесть дверей в разных местах. Они переходили от одного к другому, пока Сэм пробовал их все и осматривал замки в закрытом луче фонарика. Он явно не мог выбрать ни одного из них, что ее разочаровало, потому что она думала, что сотрудники ФБР настолько хорошо обучены, что в случае опасности они могут открыть банковское хранилище слюной и шпилькой.


Он также попробовал открыть несколько окон и, казалось, долго смотрел сквозь стекла своим фонариком. Он осматривал не комнаты за ними, а внутренние подоконники и рамы окон.


У последней двери - единственной, в верхней части которой было стекло, остальные представляли собой пустые металлические прямоугольники - Сэм выключил фонарик, торжественно посмотрел на Тессу и заговорил с ней тихим голосом. «Не думаю, что здесь есть сигнализация. Может ошибаться. Но на стекле нет сигнальной ленты и, насколько я могу судить, нет проводных контактов вдоль рам или у оконных защелок ».


«Это единственные два вида будильников, которые у них могут быть?» Прошептала Тесса.


«Ну, есть системы обнаружения движения, использующие либо звуковые передатчики, либо электрические глаза. Но они были бы слишком сложными для школы и, вероятно, слишком чувствительными для такого здания ».


"Ну что теперь?"


«Теперь я разбиваю окно».


Крисси ожидала, что он вытащит рулон малярной ленты из кармана своего пальто и заклеит одно из окон, чтобы смягчить звук разбивающегося стекла и предотвратить падение осколков на пол внутри. Так обычно и делали в книгах. Но он просто повернулся боком к двери, вытянул руку вперед, затем протаранил ее и ударил локтем через восьмидюймовое квадратное стекло в правом нижнем углу оконной решетки. Стекло разбилось и с ужасным грохотом упало на пол. Может, он забыл взять с собой кассету.


Он потянулся через пустое стекло, нащупал замки, открыл их и первым вошел внутрь. Крисси последовала за ним, стараясь не наступить на разбитое стекло.


Сэм включил фонарик. Он не закрыл его так сильно, как на улице, хотя, очевидно, пытался не допустить попадания луча в окна.


Они были в длинном коридоре. Он был полон кедрово-соснового запаха, исходившего от рассыпчатого зеленого дезинфицирующего средства и пылеуловителя, которым дворники много лет брызгали на пол, а затем подметали, пока плитка и стены не пропитались ароматом. Аромат был ей знаком по начальной школе Томаса Джефферсона, и она была разочарована, обнаружив его здесь. Она считала среднюю школу особенным, загадочным местом, но насколько особенным или загадочным она могла бы быть, если бы они использовали то же дезинфицирующее средство, что и в начальной школе?


Тесса тихонько закрыла за ними внешнюю дверь.


Некоторое время они стояли и прислушивались.


В школе было тихо.


Они двинулись по коридору, заглядывая в классные комнаты, туалеты и кладовые с обеих сторон в поисках компьютерного класса. Через сто пятьдесят футов они достигли перекрестка с другим залом. Некоторое время они стояли на перекрестке, склонив головы, снова прислушиваясь.


В школе все еще было тихо.


И темно. Единственным светом в любом направлении был фонарик, который Сэм все еще держал в левой руке, но не прикрывал его правой. Он вынул револьвер из кобуры, и для этого ему нужна была правая рука.


После долгого ожидания Сэм сказал: «Здесь никого нет».


Так и было.


На короткое время Крисси почувствовала себя лучше, в большей безопасности.


С другой стороны, если он действительно считал, что они единственные в школе, почему он не убрал пистолет?


10


Проезжая через свои владения, нетерпеливо ожидая полуночи, до которой оставалось еще пять часов, Томас Шаддак в значительной степени регрессировал до детского состояния. Теперь, когда его триумф был близок, он мог сбросить маскарад взрослого мужчины, который он так долго выдерживал, и он был счастлив сделать это. На самом деле он никогда не был взрослым, а был мальчиком, чье эмоциональное развитие было навсегда остановлено в возрасте двенадцати лет, когда послание лунного ястреба не только дошло до него, но и укоренилось в нем; после этого он симулировал эмоциональное восхождение во взрослую жизнь, чтобы соответствовать своему физическому росту.


Но притворяться больше не было необходимости.


С одной стороны, он всегда знал это о себе и считал это своей великой силой, преимуществом перед теми, кто оставил детство позади. Двенадцатилетний мальчик мог вынашивать и лелеять мечту с большей решимостью, чем взрослый, поскольку взрослых постоянно отвлекали противоречивые потребности и желания. Однако мальчик на грани полового созревания обладал целеустремленностью, чтобы сосредоточиться и неуклонно посвятить себя одной-единственной Большой мечте. Правильно согнутый двенадцатилетний мальчик был идеальным мономаном.


Проект «Лунный ястреб», его Большая мечта о божественной силе, не осуществился бы, если бы он повзрослел обычным образом. Своим приближающимся триумфом он обязан задержанному развитию.


Он снова был мальчиком, уже не тайно, а открыто, готовым удовлетворить любую его прихоть, взять все, что он хочет, сделать все, что нарушает правила. Двенадцатилетние мальчики упивались нарушением правил, бросая вызов авторитету. В худшем случае двенадцатилетние мальчики по своей природе были беззаконниками, находясь на грани вызванного гормонами бунта.


Но он был более чем беззаконным. Он был мальчиком, летящим на кактусовых конфетах, которые были съедены давным-давно, но оставившие после себя психические, если не физические, следы. Он был мальчиком, который знал, что он бог. Жестокость любого мальчика меркла по сравнению с жестокостью богов.


Чтобы скоротать время до полуночи, он представил, что он будет делать со своей силой, когда последний из Лунной бухты попадет под его командование. Некоторые из его идей заставляли его дрожать от странной смеси возбуждения и отвращения.


Он был на Айсберри-Уэй, когда понял, что индеец был с ним. Он был удивлен, когда повернул голову и увидел Бегущего оленя, сидящего на пассажирском сиденье. Он действительно остановил фургон посреди улицы и недоверчиво уставился на него, потрясенный и испуганный.


Но Бегущий олень не стал ему угрожать. На самом деле индеец даже не разговаривал с ним и не смотрел на него, а смотрел прямо перед собой через лобовое стекло.


Постепенно к Шаддаку пришло понимание. Теперь дух индейца принадлежал ему, он принадлежал ему точно так же, как и фургон. Великие духи дали ему индейца в качестве советника в награду за успех Лунного Ястреба. Но на этот раз все контролировал он, а не Бегущий олень, и индеец говорил только тогда, когда к нему обращались.


«Привет, Бегущий олень», - сказал он.


Индеец посмотрел на него. «Привет, маленький вождь».


"Теперь ты мой."


«Да, маленький вождь».


На мгновение Шаддаку пришло в голову, что он сумасшедший, а Бегущий олень - иллюзия, которую закашлял больной разум. Но мальчики, страдающие мономанией, не в состоянии подробно изучить свое психическое состояние, и эта мысль покинула его сознание так же быстро, как и возникла.


Бегущему оленю он сказал: «Ты сделаешь то, что я скажу».


"Всегда."


Безмерно довольный, Шаддак отпустил педаль тормоза и поехал дальше. Фары осветили янтарное существо фантастической формы, пьющее из лужи на тротуаре. Он отказывался рассматривать это как нечто серьезное, и когда оно ускользнуло, он позволил ему исчезнуть из его памяти так же быстро, как оно исчезло с окутанной ночами улицы.


Бросив хитрый взгляд на индейца, он сказал: «Знаешь, что я однажды сделаю?»


«Что это, маленький вождь?»


«Когда я обращу всех, не только людей в Мунлайт-Коув, но и всех в мире, когда никто не встанет против меня, тогда я потрачу некоторое время на поиски вашей семьи, всех ваших оставшихся братьев, сестер, даже ваших кузены, и я найду всех их детей, всех их жен и мужей, и всех жен и мужей их детей ... и я заставлю их заплатить за ваши преступления, я действительно, действительно заставлю их заплатить. В его голосе послышалось воющее раздражение. Он не одобрял тон, который слышал от себя, но не мог его потерять. «Я убью всех людей, разрублю их на куски и сделаю сам. Я дам им знать, что они должны страдать из-за своего отношения к вам, и они будут презирать вас и проклинать ваше имя, они будут сожалеть, что вы когда-либо существовали. И я изнасилую всех женщин и причиню им боль, причиню им вред, очень сильно, а потом я убью их тоже. Что вы думаете об этом? Хм?"


«Если это то, что ты хочешь, Маленький Шеф».


«Черт возьми, это то, что я хочу».


«Тогда ты можешь это получить».


«Черт возьми, я могу это получить».


Шаддак был удивлен, когда на его глаза навернулись слезы. Он остановился на перекрестке и не двинулся дальше. «Это было неправильно то, что ты со мной сделал».


Индиец ничего не сказал.


«Скажи, что это было неправильно!»


«Это было неправильно, Маленький Шеф».


«Это было совсем не так».


«Это было неправильно».


Шаддак вытащил из кармана платок и высморкался. Он промокнул глаза. Вскоре его слезы высохли.


Он улыбнулся ночному пейзажу, открывшемуся через лобовое стекло. Он вздохнул. Он взглянул на Бегущего оленя.


Индеец молча смотрел вперед.


Шаддак сказал: «Конечно, без тебя я бы никогда не был ребенком лунного ястреба».


11


Компьютерный класс находился на первом этаже, в центре здания, у слияния коридоров. Окна выходили во двор, но не были видны ни с одной улицы, что позволило Сэму включить верхний свет.


Это была большая комната, устроенная как языковая лаборатория, с каждым VDT в своем собственном трехстороннем отсеке. Тридцать компьютеров - верхний уровень, системы с жесткими дисками - выстроились вдоль трех стен в ряд в середине комнаты.


Оглядываясь на богатство оборудования, Тесса сказала: «Новая волна, конечно, была щедрой, а?»


«Может быть,« тщательный »- лучшее слово, - сказал Сэм.


Он прошел вдоль ряда VDT в поисках телефонных линий и модемов, но ничего не нашел.


Тесса и Крисси стояли у открытой двери лаборатории, глядя в темный коридор.


Сэм сел за одну из машин и включил ее. В центре экрана появился логотип «Новой волны».


Без телефонов, без модемов, возможно, компьютеры действительно были отданы школе для обучения учеников, без дополнительного намерения привязать детей к Новой Волне на каком-то этапе проекта Moonhawk.


Логотип погас, и на экране появилось меню. Поскольку это были машины с жесткими дисками огромной емкости, их программы были уже загружены и готовы к работе, как только система была включена. В меню ему предлагалось пять вариантов:


A. ОБУЧЕНИЕ 1

B. ОБУЧЕНИЕ 2

C. ОБРАБОТКА СЛОВ

D. УЧЕТ

E. ДРУГОЕ


Он заколебался не потому, что не мог решить, какую букву нажать, а потому, что внезапно испугался пользоваться машиной. Он хорошо помнил Колтрейнов. Хотя ему казалось, что они решили объединиться со своими компьютерами, что их трансформация началась внутри них, у него не было возможности знать наверняка, что не было наоборот.


Может быть, компьютеры каким-то образом протянули руку и схватили их. Это казалось невозможным. Кроме того, благодаря наблюдениям Гарри, они знали, что людей в Лунной бухте обращали с помощью инъекции, а не какой-то коварной силы, которая полумагически передавалась через компьютерные ключи на подушечки их пальцев. Тем не менее он колебался. Наконец он нажал E и получил список школьных предметов:


A. ВСЕ ЯЗЫКИ

B. МАТЕМАТИКА

C. ВСЕ НАУКИ

D. ИСТОРИЯ

E. АНГЛИЙСКИЙ

F. ДРУГОЕ


Он нажал F. Появилось третье меню, и процесс продолжался до тех пор, пока он, наконец, не получил меню, в котором окончательным выбором была НОВАЯ ВОЛНА. Когда он ввел этот выбор, слова начали маршировать по экрану.


ПРИВЕТ, СТУДЕНТ.

ВЫ ТЕПЕРЬ В

КОНТАКТЕ С СУПЕРКОМПЬЮТЕРОМ

NEW WAVE MICRO TECHNOLOGY.

МОЕ ИМЯ СОЛНЦЕ.

Я ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ СЛУЖИТ ВАМ.


Школьные машины были подключены напрямую к «Новой волне». Модемы были ненужными.


ХОТИТЕ ПОСМОТРЕТЬ МЕНЮ?

ИЛИ ВЫ УКАЗЫВАЕТЕ ИНТЕРЕС?


Принимая во внимание изобилие меню только в системе полицейского управления, которое он просматривал прошлой ночью в патрульной машине, он решил, что может просидеть здесь весь вечер, просто просматривая меню за меню за подменю, прежде чем найдет то, что ему нужно. Он набрал: ОТДЕЛЕНИЕ ПОЛИЦИИ ПРИ ЛУННОМ СВЕТЕ.


ДАННЫЙ ФАЙЛ ЗАПРЕЩЕН.

ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ПРОЙТИ БЕЗ

ПОМОЩИ УЧИТЕЛЯ.


Он предположил, что у учителей были индивидуальные кодовые номера, которые, в зависимости от того, были они преобразованы или нет, позволили бы им получить доступ к другим ограниченным данным. Единственный способ найти один из их кодов - это начать пробовать случайные комбинации цифр, но, поскольку он даже не знал, сколько чисел было в коде, были миллионы, если не миллиарды возможностей. Он мог сидеть там, пока его волосы не побелели, а зубы не выпали, и не везет на хорошее число.


Прошлой ночью он использовал код доступа к персональному компьютеру офицера Риз Дорн и задался вопросом, работает ли он только с назначенным VDT полицейского управления или его примет любой компьютер, связанный с Sun. Ничего не потеряно из-за попыток. Он набрал 262699.


Экран очистился. Затем: ПРИВЕТ, ОФИЦЕР ДОРН.


Он снова запросил информационную систему полицейского управления.


На этот раз его вручили.


ВЫБЕРИТЕ ОДИН

A. ДИСПЕТЧЕР

B. ЦЕНТРАЛЬНЫЕ ФАЙЛЫ

C. БЮЛЛЕТЕНЬ

D. МОДЕМ OUTSYSTEM


Он нажал Д.


Ему показали список компьютеров по всей стране, к которым он мог подключиться через модем полицейского управления.


Его руки внезапно стали влажными от пота. Он был уверен, что что-то пойдет не так, хотя бы потому, что до сих пор все было нелегко, а не с той минуты, как он въехал в город.


Он взглянул на Тессу. "Все хорошо?"


Она покосилась на темный коридор, затем моргнула. "Кажется. При удаче?"


"Да, возможно." Он снова повернулся к компьютеру и мягко сказал: «Пожалуйста. … »


Он просмотрел длинный список возможных внешних связей. Он нашел FBI KEY, название последней и наиболее сложной компьютерной сети Бюро - высокозащищенной системы хранения, поиска и передачи данных между офисами, размещенной в штаб-квартире в Вашингтоне, которая была установлена только в прошлый год. Предположительно никто, кроме утвержденных агентов в домашнем офисе и в полевых офисах Бюро, имеющих доступ со своими специальными кодами, не мог использовать КЛЮЧ ФБР.


Вот и все о высокой безопасности.


Все еще ожидая неприятностей, Сэм выбрал КЛЮЧ ФБР. Меню исчезло. На мгновение экран оставался пустым. Затем на дисплее, который оказался полноцветным монитором, появился щит ФБР в сине-золотом цвете. Слово КЛЮЧ появилось под ним.


Затем на экране высветилась серия вопросов - КАКОЙ НОМЕР ВАШЕГО БЮРО? НАЗВАНИЕ? ДАТА РОЖДЕНИЯ?


ДАТА ВВЕДЕНИЯ БЮРО? ИМЯ МАТЕРИ? - и когда он ответил на эти вопросы, то получил доступ.


«Бинго!» - сказал он, осмеливаясь быть оптимистом.


Тесса сказала: «Что случилось?»


«Я нахожусь в основной системе Бюро в Вашингтоне»


«Вы хакер», - сказала Крисси.


«Я неваляшка. Но я в деле ».


"Что теперь?" - спросила Тесса.


«Спрошу текущего оператора через минуту. Но сначала я хочу передать привет каждому проклятому офису в стране, заставить их всех сесть и обратить внимание ».


"Привет?"


Из обширного меню FBI KEY Сэм вызвал пункт G - НЕМЕДЛЕННАЯ ПЕРЕДАЧА ИНТЕРФЕЙСА. Он намеревался разослать сообщение каждому полевому офису Бюро в стране, а не только в Сан-Франциско, который был ближайшим к нему и в котором он надеялся получить помощь. Был один шанс из миллиона, что ночной оператор в Сан-Франциско пропустит сообщение среди пачки других передач, несмотря на заголовок ACTION ALERT, который он пометил ему. Если бы это произошло, если бы кто-то заснул за рулем в этот самый неподходящий момент, он не проспал бы долго, потому что каждый офис в стране будет запрашивать в штаб-квартире более подробную информацию о бюллетене Moonlight Cove и запрашивать объяснения почему они были предупреждены о ситуации за пределами их регионов.


Он не понимал половины того, что происходило в этом городе. Он не мог бы объяснить, в сокращенном бюллетене Бюро, даже столько , сколько он сделал понять. Но он быстро составил сводку, которая, по его мнению, была настолько точной, насколько и должна была быть, и которая, как он надеялся, избавит их от своих болтовни и убежит.


ДЕЙСТВИЯ ALERT

MOONLIGHT БУХТОЧКИ, КАЛИФОРНИЯ

* СЧЕТ DEAD. УМЕНЬШЕНИЕ СОСТОЯНИЯ. СОТНИ БОЛЬШЕ МОГУТ УМЕРТЬ В ТЕЧЕНИЕ ЧАСОВ. * НОВАЯ ВОЛНОВАЯ МИКРОТЕХНОЛОГИЯ, УЧАСТВУЮЩАЯ В НЕЗАКОННЫХ ЭКСПЕРИМЕНТАХ НА ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ СУБЪЕКТАХ, БЕЗ ИХ ЗНАНИЙ. Заговор ШИРОКОЙ СФЕРЫ. * ТЫСЯЧИ ЗАРАЖЕННЫХ ЛЮДЕЙ. * ПОВТОР, ВСЕ НАСЕЛЕНИЕ ГОРОДА ЗАГРЯЗНЕНО. * СИТУАЦИЯ КРАЙНЕ ОПАСНАЯ. * ЗАГРЯЗНЕННЫЕ ГРАЖДАНЫ СТРАДАЮТ ПОТЕРЯМИ ФАКУЛЬТЕТОВ, ВЫСТАВЛЯЮТ ТЕНДЕНЦИЮ К КРАЙНЕМУ НАСИЛИЮ . * ПОВТОРЕНИЕ. КРАЙНЕ НАСИЛИЕ. * ЗАПРОСИТЕ НЕМЕДЛЕННЫЙ КАРАНТИН СПЕЦИАЛЬНЫМИ СИЛАМИ АРМИИ . ТАКЖЕ ЗАПРОСИТЕ НЕМЕДЛЕННОЕ, МАССИВНОЕ, ВООРУЖЕННОЕ РЕЗЕРВНОЕ КОПИРОВАНИЕ ОТ ПЕРСОНАЛА БЮРО.


Он дал свое место в средней школе на Рошморе, чтобы у поступающей поддержки было место, чтобы начать его искать, хотя он не был уверен, что он, Тесса и Крисси смогут безопасно продолжать укрываться там, пока не прибудет подкрепление. Он подписался, указав свое имя и идентификационный номер бюро.


Это сообщение не собиралось подготовить их к шоку от того, что они обнаружат в Лунной бухте, но, по крайней мере, оно заставит их двигаться и побудит их подготовиться ко всему.


Он набрал ПЕРЕДАЧУ, но потом подумал и стер слово с экрана. Он набрал ПОВТОР ПЕРЕДАЧИ.


Компьютер спросил КОЛИЧЕСТВО ПОВТОРОВ?


Он набрал 99.


Компьютер подтвердил заказ.


Затем он снова набрал TRANSMIT и нажал кнопку ENTER.


КАКИЕ ОФИСЫ?


Он набрал ВСЕ.


Экран погас. Затем: ПЕРЕДАЧА.


В настоящий момент каждый лазерный принтер KEY в каждом полевом офисе Бюро в стране распечатывал первый из девяноста девяти повторов его послания. Скоро повсюду ночные дежурные будут карабкаться по стенам.


Он почти вскрикнул от восторга.


Но нужно было сделать еще больше. Они еще не вышли из этого бардака.


Сэм быстро вернулся в меню «КЛЮЧ» и выбрал пункт «А - НОЧНОЙ ОПЕРАТОР». Через пять секунд он связался с агентом, занимающим КЛЮЧЕВОЙ пост в центральной комнате связи Бюро в Вашингтоне. На экране вспыхнул номер - идентификатор оператора - за которым следовало имя: АНН ДЕНТОН. Получив огромное удовлетворение от использования высоких технологий для падения Томаса Шаддака, Новой Волны и Проекта Лунного Ястреба, Сэм вступил в междугородный невысказанный электронный разговор с Энн Дентон, намереваясь подробнее рассказать об ужасах Лунной бухты. деталь.


12


Хотя Ломана больше не интересовала деятельность полицейского управления, он каждые десять минут включал VDT в своей машине, чтобы посмотреть, не происходит ли что-нибудь. Он ожидал, что Шаддак будет время от времени связываться с членами отдела. Если ему посчастливилось поймать диалог VDT между Шаддаком и другими полицейскими, он мог бы определить местонахождение этого ублюдка по сказанному.


Он не оставлял компьютер постоянно включенным, потому что боялся его. Он не думал, что он набросится на него и высосет из него мозги или что-то в этом роде, но он понимал, что работа с ним слишком долго может вызвать в нем искушение стать тем, чем стали Нил Пенниворт и Денни - точно так же, как это существо. вокруг регрессивных тенденций породило мощное побуждение к децентрализации.


Он только что подъехал к обочине Холливелл-роуд, куда его занесло беспокойное путешествие, включил машину и собирался вызвать диалоговый канал, чтобы узнать, участвует ли кто-нибудь в разговоре, когда слово ТРЕВОГА появилось крупным шрифтом. буквы на экране. Он убрал руку с клавиатуры, как будто что-то укусило его.


Компьютер сказал: СОЛНЦЕ ТРЕБУЕТ ДИАЛОГА.


Солнце? Суперкомпьютер в «Новой волне»? Зачем ему доступ к системе полицейского управления?


Прежде чем другой офицер в штабе или в другой машине смог запросить машину, Ломан взял на себя ответственность и набрал ДИАЛОГ УТВЕРЖДЕН.


ЗАПРОСИТЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ, - сказала Сан.


Ломан набрал ДА, что могло означать ВПЕРЕДИ.


Структурируя свои вопросы на основе собственной программы самооценки, которая позволяла ей контролировать свою собственную работу, как если бы она была сторонним наблюдателем, Sun сказала: ОГРАНИЧИВАЮТСЯ ЛИ ТЕЛЕФОННЫЕ ЗВОНКИ НА НЕУТВЕРЖДЕННЫЕ НОМЕРА В ЛУННОМ СВЕТЕ И ВСЕ НОМЕРА ВНЕШНИХ НОМЕРОВ?


ДА.


ВКЛЮЧЕНЫ ЛИ ЗАПРЕЩЕННЫЕ ТЕЛЕФОННЫЕ ЛИНИИ SUN В ЗАПРЕЩЕННЫЙ ЗАПРЕТ? - спросил компьютер Новой Волны, говоря о себе от третьего лица.


Сбитый с толку, Ломан набрал НЕЯСНО.


Терпеливо ведя его шаг за шагом, Sun объяснила, что у нее есть собственные выделенные телефонные линии за пределами основного каталога, по которым ее пользователи могут звонить на другие компьютеры по всей стране и получать к ним доступ.


Он уже знал это, поэтому набрал ДА.


ВКЛЮЧЕНЫ ЛИ ЗАПРЕЩЕННЫЕ ТЕЛЕФОННЫЕ ЛИНИИ SUN В ЗАПРЕЩЕННЫЙ ЗАПРЕТ? это повторилось.


Если бы у него был интерес Денни к компьютерам, он мог бы сразу сообразить, что происходит, но все равно был сбит с толку. Итак, он напечатал «ПОЧЕМУ?» - что означает «ПОЧЕМУ ТЫ СПРОСИТЕ?»


МОДЕМ OUTSYSTEM СЕЙЧАС В ЭКСПЛУАТАЦИИ.


КЕМ?


СЭМУЭЛЬ БУКЕР.


Ломан рассмеялся бы, если бы был способен радоваться. Агент нашел выход из Лунной бухты, и теперь это дерьмо наконец-то ударило по фанату.


Прежде чем он смог запросить Sun о деятельности и местонахождении Букера, в верхнем левом углу экрана появилось другое имя - SHADDACK - указывающее на то, что Моро из «Новой волны» наблюдает за диалогом на своем VDT и вмешивается. Ломан был доволен тем, что позволил себе Создатель и Солнце беседуют без перерыва.


Шаддак попросил подробностей.


Sun ответила: ДОСТУП К КЛЮЧЕВОЙ СИСТЕМЕ ФБР.


Ломен мог представить себе потрясение Шаддака. На экране появилось требование хозяина зверей: ВАРИАНТЫ. Это означало, что он отчаянно нуждался в меню опций от Sun, чтобы справиться с ситуацией.


Сан предложила ему пять вариантов, пятым из которых было ВЫКЛЮЧИТЬ, и Шаддак выбрал этот.


Мгновение спустя Sun сообщила: ОТКЛЮЧЕНИЕ КЛЮЧЕВОЙ СИСТЕМНОЙ СВЯЗИ ФБР.


Ломен надеялся, что Букер получил достаточно сообщения, чтобы выбросить Шаддака и Лунного Ястреба из воды.


На экране от Шаддака до Солнца: ТЕРМИНАЛ БУКЕРА?


ВАМ ТРЕБУЕТСЯ МЕСТО?


ДА.


ЛУННЫЙ СВЕТ ЦЕНТРАЛЬНАЯ ШКОЛА, КОМПЬЮТЕРНАЯ ЛАБОРАТОРИЯ.


Ломан находился в трех минутах от центра.


Он задавался вопросом, насколько близок Шаддак к школе. Это не имело значения. Близко или далеко Шаддак готов был надрать себе задницу, чтобы добраться туда и помешать Букеру поставить под угрозу проект Лунный Ястреб - или отомстить, если он уже был скомпрометирован.


Наконец Ломан знал, где найти своего создателя.


13


Когда Сэму было всего шесть обменов в диалоге с Энн Дентон в Вашингтоне, связь оборвалась. Экран погас.


Ему хотелось верить, что где-то в пути его отключили обычные проблемы с линией. Но он знал, что это не так.


Он так быстро встал со стула, что опрокинул его.


Крисси удивленно вскочила, и Тесса сказала: «Что случилось? Что случилось?"


«Они знают, что мы здесь», - сказал Сэм. "Они идут."


14


Гарри услышал звонок в дверь в доме под ним.


Его живот скрутило. Он чувствовал себя так, как будто попал на американские горки, просто отъезжая от трапа.


Снова зазвонил звонок.


Последовало долгое молчание. Они знали, что он искалечен. Они дадут ему время ответить.


Наконец, снова зазвонил.


Он посмотрел на свои часы. Только 7:24. Его не утешало то, что они не поставили его в конец своего графика.


Снова зазвонил звонок. Тогда снова. Потом настойчиво.


Вдалеке, приглушенный двумя промежуточными этажами, Лось начал лаять.


15


Тесса схватила Крисси за руку. Вместе с Сэмом они поспешили из компьютерного класса. Батарейки в фонарике, должно быть, не были свежими, потому что луч тускнел. Она надеялась, что этого хватит, чтобы они нашли выход. Внезапно планировка школы, которая была незамысловатой, когда они не спешили не на жизнь, а на смерть, преодолевать ее переулки, стала похожа на лабиринт.


Они пересекли соединение четырех залов, вошли в другой коридор и прошли около двадцати ярдов, прежде чем Тесса сообразила, что они едут в неправильном направлении. «Мы пришли не так».


«Неважно, - сказал Сэм. «Подойдет любая дверь».


Им пришлось пройти еще десять ярдов, прежде чем луч фонарика смог достичь конца зала, показывая, что это тупик.


«Сюда», - сказала Крисси, высвобождая Тессу и поворачиваясь обратно в темноту, из которой они вышли, заставляя их либо следовать за ней, либо покинуть ее.


16


Шаддак подумал, что они не попытались бы вломиться в Центр с любой стороны, выходящей на улицу, где их можно было бы увидеть - и индеец согласился, - поэтому он поехал обратно. Он миновал металлические двери, которые могли бы стать слишком серьезным препятствием, и изучил окна, пытаясь найти разбитое стекло.


Последняя задняя дверь, единственная со стеклом наверху, находилась в угловом пристройке здания. Он ехал к нему какое-то время, как раз перед тем, как служебная дорога повернула налево, чтобы объехать это крыло, и с расстояния всего в несколько ярдов, когда все остальные стекла отражали блики его фар, его внимание было привлечено рядом с отсутствующим стеклом в правом нижнем углу.


«Вот», - сказал он Бегущему оленю.


«Да, маленький вождь».


Он припарковался у двери и схватил заряженное полуавтоматическое ружье «Ремингтон» 12-го калибра с пола фургона позади себя. Ящик с лишними снарядами находился на пассажирском сиденье. Он открыл ее, схватил четыре или пять, сунул их в карман пальто, схватил еще четыре или пять, затем вылез из фургона и направился к двери с разбитым окном.


17


Четыре мягких удара разнеслись по дому, даже на чердак, и Гарри показалось, что он услышал, как далеко разбилось стекло.


Лось яростно залаял. Он походил на самую злобную боевую собаку из когда-либо выведенных, а не на милого черного лабрадора. Может быть, он проявит готовность защищать дом и стать хозяином, несмотря на свой от природы хороший темперамент.


«Не делай этого, мальчик, - подумал Гарри. Не пытайся быть героем. Просто уползите где-нибудь в угол и дайте им пройти, лизните им руки, если они их предложат, и не ...


Собака завизжала и замолчала.


«Нет, - подумал Гарри, и его охватила боль горя. Он потерял не только собаку, но и своего лучшего друга.


У лося тоже было чувство долга.


В доме воцарилась тишина. Теперь они будут обыскивать первый этаж.


Горе и страх Гарри отступили по мере того, как его гнев рос. Лось. Черт побери, бедный безобидный лось. Он чувствовал прилив ярости на своем лице. Он хотел убить их всех.


Он взял пистолет 38-го калибра в здоровую руку и положил его себе на колени. Некоторое время его не могли найти, но с пистолетом в руке он чувствовал себя лучше.


На службе он выигрывал медали соревнований как в стрельбе из винтовки, так и в стрельбе из пистолета. Это было очень давно. Он не стрелял из ружья, даже на практике, более двадцати лет, с той далекой и красивой азиатской страны, где утром исключительно прекрасного голубого неба он был искалечен на всю жизнь. Он держал .38 и .45 чистыми и смазанными, в основном по привычке; Уроки и распорядок солдата выучены на всю жизнь - и теперь он этому радовался.


Лязг.


Грохот-мурлыканье машин.


Лифт.


18


На полпути по правильному коридору, держа тусклый фонарик в левой руке и револьвер в другой, как только он догнал Крисси, Сэм услышал приближающуюся сирену. Он не был на них сверху, но был слишком близко. Он не мог сказать, действительно ли патрульная машина приближалась к задней части школы, к которой они направлялись, или приближалась к главному входу.


Видимо, Крисси тоже сомневалась. Она остановилась и спросила: «Где, Сэм? Где?"


Позади них Тесса сказала: «Сэм, дверной проем!»


На мгновение он не понял, что она имела в виду. Затем он увидел, как распахивается дверь в конце коридора, ярдах в тридцати от него, той самой двери, через которую они вошли. В комнату вошел мужчина. Сирена все еще завывала, приближаясь, так что их было еще больше, целый взвод. Парень, который вошел в дверь, был только первым - высокий, шесть футов пять дюймов, если он был одним дюймом, но в остальном всего лишь тень, минимально освещенная сигнальной лампой снаружи и справа от двери.


Сэм сделал выстрел из своего 38-го калибра, не утруждая себя попыткой определить, был ли этот человек врагом, потому что все они были врагами, каждый из них - их звали легион - и он знал, что выстрел был широким. Его меткость была плохой из-за травмы запястья, которое чертовски болело после их злоключений в водопропускной трубе. Из-за отдачи боль вырвалась из этого сустава и вернулась обратно к плечу, затем снова, Иисус, боль хлестала внутри него, как кислота, от плеча до кончиков пальцев. Половина силы вышла из его руки. Он чуть не уронил пистолет.


Когда рев выстрела Сэма обрушился на него со стен коридора, парень в дальнем конце открыл огонь из собственного оружия, но у него была тяжелая артиллерия. Ружье. К счастью, ему это не нравилось. Он целился слишком высоко, не зная, как удар поднимет дуло. Следовательно, первый взрыв попал в потолок всего в десяти ярдах от него, вырвав один из неосвещенных люминесцентных светильников и кучу акустических плиток. Его реакция подтвердила отсутствие у него опыта обращения с оружием; он слишком компенсировал удар, слишком сильно опустив дуло, когда он нажал на спусковой крючок во второй раз, так что следующий снаряд попал в пол далеко от цели.


Сэм не оставался праздным наблюдателем за перестрелкой. Он схватил Крисси и толкнул ее налево, через коридор и через дверь в темную комнату, даже когда вторая стая картечи выбила куски из винилового пола. Тесса была прямо за ними. Она захлопнула дверь и прислонилась к ней, как если бы думала, что она Суперженщина и что любые дробинки, проникающие через дверь, безвредно отскочат от ее спины.


Сэм ткнул в нее ужасно тусклым фонариком. «С моим запястьем мне понадобятся обе руки, чтобы управлять пистолетом».


Тесса провела слабым желтым лучом по комнате. Они были в оркестровой комнате. Справа от двери до задней стены поднимались многоярусные платформы со стульями и пюпитрами. Слева была большая открытая площадка, подиум директора группы, стол из светлого дерева и металла. И две двери. Оба стояли открытые, ведущие в соседние комнаты.


Крисси не требовалось уговаривать следовать за Тессой к ближайшей из этих дверей, и Сэм шел сзади, двигаясь назад, прикрывая дверь холла, через которую они вошли.


Снаружи сирена затихла. Теперь будет больше, чем один человек с дробовиком.


19


Они обыскали первые два этажа. Они были в спальне на третьем этаже.


Гарри слышал их разговор. Их голоса доносились до него сквозь потолок, его пол. Но он не мог понять, о чем они говорили.


Он почти надеялся, что они заметят ловушку на чердаке в туалете и решат подойти. Он хотел иметь шанс унести парочку из них. Для лося. После двадцати долгих лет жизни в качестве жертвы он умер от этого; он хотел дать им знать, что Гарри Талбот по-прежнему человек, с которым нужно считаться, и что, хотя Мус был всего лишь собакой, его жизнь, тем не менее, была забрана только с серьезными последствиями.


20


В клубящемся тумане Ломен увидел единственную патрульную машину, припаркованную рядом с фургоном Шаддака. Он притормозил рядом с ним, когда из-за руля вышел Пол Эмберли. Амберли был худощавым, жилистым и очень умным, одним из лучших молодых офицеров Ломена, но теперь он выглядел как школьник, слишком маленький, чтобы быть полицейским, и напуганный.


Когда Ломан вышел из машины, к нему подошла Амберли с пистолетом в руке, явно дрожащая. "Только ты и я? Где, черт возьми, все остальные? Это серьезное предупреждение ».


«А где все еще?» - спросил Ломан. «Просто послушай, Пол. Просто послушай."


Со всех концов города в жутких песнях раздавались десятки диких голосов, которые либо перекликались, либо бросали вызов невидимой луне, которая парила над выжатыми облаками.


Ломен поспешил к задней части патрульной машины и открыл багажник. Его подразделение, как и все остальные, имело орудие для беспорядков 20-го калибра, которое он никогда не использовал в мирной Лунной бухте. Но «Новая волна», щедро снабдившая отряд, не скупилась на оборудование, даже если оно воспринималось как ненужное. Он вытащил ружье из обоймы на задней стенке ствола.


Присоединяясь к нему, Эмберли сказала: «Вы говорите мне, что они регрессировали, все они, все в силе, кроме вас и меня?»


«Просто послушайте», - повторил Ломен, прислонив 20-калиберный калибр к бамперу.


«Но это же безумие!» - настаивала Амберли. «Господи, Господи, ты хочешь сказать, что все это обрушивается на нас, черт возьми?»


Ломан схватил ящик со снарядами, который находился в правой колесной арке багажника, оторвал крышку. «Разве ты не чувствуешь тоску, Пол?»


"Нет!" - сказала Амберли слишком быстро. «Нет, я этого не чувствую, я ничего не чувствую».


«Я чувствую это», - сказал Ломен, вставляя пять патронов в 20-го калибра - один в патронник, четыре в магазин. «О, Пол, я чертовски чувствую это. Я хочу сорвать с себя одежду и переодеться, переодеться и просто бежать, быть свободным, идти с ними, охотиться, убивать и бегать с ними ».


«Не я, нет, никогда», - сказала Амберли.


- Лжец, - сказал Ломен. Он поднял заряженное ружье и выстрелил в Амберли в упор, оторвав ему голову.


Он не мог доверять молодому офицеру, не мог отвернуться от него, не из-за сильного в нем желания регрессировать и из-за тех голосов в ночи, поющих свои песни сирен.


Запихивая патроны в карманы, он услышал выстрел из дробовика изнутри школы.


Он задавался вопросом, был ли этот пистолет в руках Букера или Шаддака. Пытаясь справиться со своим неистовым ужасом, борясь с ужасным и мощным желанием сбросить человеческую форму, Ломан вошел внутрь, чтобы выяснить это.


21 год


Томми Шаддак слышал еще один дробовик, но особо не задумывался об этом, потому что, в конце концов, они сейчас воевали. Вы могли услышать, что это за война, просто выйдя в ночи и прислушиваясь к воплям бойцов, эхом разносящимся с холмов к морю. Он был больше сосредоточен на том, чтобы заполучить Букера, женщину и девушку, которых он видел в холле, потому что он знал, что женщина, должно быть, была сукой Локленда, а девушка, должно быть, Крисси Фостер, хотя он не мог понять, как они соединились. вверх.


Война. Поэтому он поступил так же, как солдаты в хороших фильмах, выбивая дверь, стреляя в комнату перед тем, как войти. Никто не кричал. Он догадался, что никого не ударил, поэтому выстрелил снова, но все равно никто не кричал, поэтому он решил, что они уже ушли оттуда. Он переступил порог, нащупал выключатель, нашел его и обнаружил, что находится в заброшенной комнате для оркестра.


Очевидно, они вышли через одну из двух других дверей, и когда он увидел это, он очень рассердился, очень рассердился. Единственный раз в его жизни, когда он стрелял из пистолета, был в Фениксе, когда он застрелил индейца из револьвера своего отца, и это было крупным планом, где он не мог промахнуться. Но все же он ожидал, что у него хорошо получится обращаться с ружьем. В конце концов, черт возьми, он смотрел много фильмов о войне, ковбойских фильмах, полицейских шоу по телевидению, и это не выглядело сложно, совсем не сложно, вы просто наводили дуло и нажимали на курок. Но в конце концов, это было не так просто, и Томми был зол, разъярен, потому что они не должны были так легко выглядеть в фильмах и на тубусе, когда на самом деле пистолет прыгнул у вас в руках, как будто он был жив.


Теперь он знал лучше, и он собирался собраться с силами, когда выстрелит, расставит ноги и приготовится, чтобы его выстрелы больше не пробивали дыры в потолке и не отскакивали от пола. Он пригвоздит их, когда в следующий раз ударит их, и им будет жаль, что он заставил его преследовать их, а не просто лежал и был мертв, когда он хотел, чтобы они были мертвыми.


22


Дверь из комнаты для оркестра вела в зал, который обслуживал десять звукоизолированных репетиционных залов, где студенты-музыканты могли часами искажать прекрасную музыку, никого не мешая. В конце этого узкого коридора Тесса толкнула другую дверь и выманила из фонарика ровно столько, чтобы увидеть, что они находятся в комнате размером с комнату для оркестра. Он также отличался многоуровневыми платформами, поднимающимися назад. Нарисованная студентами вывеска на стене с поющими крылатыми ангелами провозгласила это место домом лучшего хора мира.


Когда Крисси и Сэм последовали за ней в комнату, вдалеке прогремел дробовик. Это звучало так, как будто это было снаружи. Но даже когда дверь в коридор тренировочных комнат захлопнулась за ними, выстрелил еще один дробовик, ближе, чем первый, вероятно, у двери в комнату для оркестра. Потом второй взрыв с того же места.


Точно так же, как в комнате для оркестра, еще две двери вели из хоровой комнаты, но первая, которую она попробовала, оказалась тупиком; он вошел в кабинет директора хора.


Они бросились к другому выходу, за которым они обнаружили коридор, освещенный только красным круглосуточным аварийным знаком - ЛЕСТНИЦА - сразу справа от них. Не ВЫХОД, а только ЛЕСТНИЦА, что означало, что это внутренний колодец без выхода наружу. «Поднимите ее», - призвал Сэм Тессу.


"Но-"


"Вверх! Во всяком случае, они, наверное, заходят на первый этаж к каждому входу.


"Что ты ..."


«Я немного постою здесь», - сказал он.


Дверь распахнулась, и в зале для хора разорвалось ружье.


"Идти!" - прошептал Сэм.


23


Гарри услышал, как открылась дверь туалета в спальне внизу.


На чердаке было холодно, но пот струился, как в сауне. Может, ему не понадобился второй свитер.


«Уходи, - подумал он. Уходите.


Потом он подумал: «Черт возьми, нет, давай, давай и возьми это». Думаешь, я хочу жить вечно?


24


Сэм опустился на одно колено в холле перед хором, приняв устойчивое положение, чтобы немного компенсировать слабость своего правого запястья. Он держал качающуюся дверь открытой на шесть дюймов, просунув обе руки в щель, в правой руке сжимал револьвер 38-го калибра, а левой сжимал правое запястье.


Он мог видеть парня на другом конце комнаты, вырисовывающийся в свете коридора музыкального зала позади него. Высокий. Не мог видеть его лица. Но что-то в нем показалось мне знакомым.


Бандит не видел Сэма. Он только проявил осторожность и перед тем, как войти, выложил брызги гранул. Он нажал на курок. Щелчок был громким в тихой комнате. Он накачал дробовик. Clackety-dack. Патронов нет.


Это означало изменение планов Сэма. Он вскочил на ноги и через распахивающуюся дверь вернулся в хор, больше не в состоянии ждать, пока парень включит верхний свет или переступит порог, потому что настало время взять его, прежде чем он перезарядится. . Стреляя на ходу, Сэм выжал четыре оставшихся патрона из .38, изо всех сил стараясь рассчитать каждую пулю. На втором или третьем кадре парень в дверном проеме завизжал, Боже, он завизжал как ребенок, его голос был высоким и дрожащим, когда он бросился обратно в коридор тренировочной комнаты, скрываясь из виду.


Сэм продолжал двигаться, копаясь в кармане пиджака левой рукой, хватаясь за запасные патроны, а правой рукой открыл цилиндр револьвера и вытряхнул израсходованные латунные гильзы. Когда он подошел к закрытой двери в узкий холл, соединявший хоровую комнату с оркестровой, дверь, через которую исчез высокий мужчина, он прижался спиной к стене и загнал новые патроны в «Смит и Вессон», захлопнул цилиндр.


Он распахнул дверь и заглянул в холл, где горели люминесцентные лампы.


Было безлюдно.


На полу нет крови.


Черт. Его правая рука была наполовину онемела. Он чувствовал, как его запястье туго распухает под повязкой, которая теперь была пропитана свежей кровью. По мере того, как его стрельба ухудшалась, ему нужно было подойти прямо к этому ублюдку и попросить его укусить дуло, чтобы выстрел засчитался.


Двери в десять комнат для тренировок, по пять с каждой стороны, были закрыты. Дверь в дальнем конце, откуда холл вела в комнату для оркестра, была открыта, и там горел свет. Высокий парень мог быть там или в любой из десяти комнат для тренировок. Но где бы он ни был, он наверняка вложил в дробовик хотя бы пару патронов, так что момент, чтобы его преследовать, прошел.


Сэм попятился, позволив двери между залом и хором закрыться. Даже когда он отпустил его, когда он качнулся обратно на место, он увидел высокого человека, шагнувшего через открытую дверь концертного зала примерно в сорока футах от него.


Это был сам Шаддак.


Гудело ружье.


Звукоизолированная дверь, плавно захлопнувшаяся в решающий момент, была достаточно толстой, чтобы не допустить попадания гранул.


Сэм повернулся и побежал через зал для хора, в зал и вверх по лестнице, куда он послал Тессу и Крисси.


Добравшись до верхнего этажа, он обнаружил, что они ждут его в верхнем холле в мягком красном свете другого знака «ЛЕСТНИЦА».


Внизу Шаддак вошел в подъезд.


Сэм повернулся, вернулся на площадку и спустился с первой ступеньки. Он перегнулся через перила, посмотрел вниз, увидел часть своего преследователя и сделал два выстрела.


Шаддак снова завизжал, как мальчик. Он пригнулся к стене, подальше от открытого центра колодца, где его не было видно.


Сэм не знал, забил ли он удар или нет. Может быть. Что он действительно знал, так это то, что Шаддак не был смертельно ранен; он все еще приближался, шаг за шагом расслабляясь, упираясь в внешнюю стену. И когда этот придурок достигал нижней площадки, он внезапно поворачивал, неоднократно стреляя из дробовика по всем, кто ждал наверху.


Сэм молча отступил с верхней площадки в холл. Алый свет знака «ЛЕСТНИЦА» упал на лица Крисси и Тессы… иллюзия крови.


25


Звон. Скребущий звук.


Звон-скрежет. Звон-скрежет.


Гарри знал, что он слышал. Вешалки для одежды скользящие на металлическом стержне.


Откуда они могли знать? Черт, может быть, они учуяли его здесь. В конце концов, он весь потел, как лошадь. Может быть, обращение улучшило их чувства.


Звон и царапанье прекратились.


Мгновение спустя он услышал, как они вытащили штангу шкафа из скоб, чтобы опустить ловушку.


26


Тусклый фонарик продолжал мигать, и Тессе пришлось встряхнуть его, сдвигая батареи вместе, чтобы получить от него еще несколько секунд слабого и трепещущего света.


Они вышли из холла в химическую лабораторию с лабораторными столами из черного мрамора, стальными раковинами и высокими деревянными стульями. Негде спрятаться.


Они проверили окна, надеясь, что прямо под ними может быть крыша. Нет. Двухэтажный спуск на бетонную прогулку.


В конце химической лаборатории была дверь, через которую они прошли в складское помещение площадью десять футов, полное химикатов в запечатанных банках и бутылках, некоторые из которых были помечены черепами и скрещенными костями, некоторые - ярко-красными буквами «ОПАСНОСТЬ». Она предположила, что есть способы использовать содержимое этого туалета в качестве оружия, но у них не было времени на инвентаризацию содержимого в поисках интересных веществ, которые можно было бы смешать. Кроме того, она никогда не была отличной студенткой, ничего не помнила из уроков химии и, вероятно, взорвала бы себя первой открывшейся бутылкой. По выражению лица Сэма она знала, что он не видел в этом больше надежды, чем она.


Задняя дверь кладовки открывалась во вторую лабораторию, которая, казалось, одновременно служила классом биологии. На стене висели анатомические карты. В этой комнате не было лучшего места для укрытия, чем в предыдущей лаборатории.


Прижав Крисси к себе, Тесса посмотрела на Сэма и прошептала: «Что теперь? Подожди здесь и надейся, что он нас не найдет ... или продолжай двигаться? »


«Я думаю, что безопаснее продолжать движение», - сказал Сэм. «Легче попасть в угол, если мы будем сидеть на месте».


Она согласно кивнула.


Он прошел мимо нее и Крисси, направляясь между лабораторными скамьями, к двери в холл.


Позади них, то ли в темном помещении для хранения химикатов, так и в неосвещенной химической лаборатории за ним, раздался мягкий, но отчетливый звон.


Сэм остановился, жестом указал Тессе и Крисси впереди себя и повернулся, чтобы прикрыть выход из кладовой.


Вместе с Крисси Тесса подошла к двери холла, медленно, тихо повернула ручку и открыла дверь наружу.


Шаддак вышел из темноты коридора в бледную и непостоянную вспышку света от ее вспышки и вонзил дуло своего дробовика ей в живот. «Теперь тебе будет жаль», - сказал он взволнованно.


27


Они открыли люк. Луч света из туалета устремился к стропилам, но не осветил дальний угол, в котором Гарри сидел, расставив бесполезные ноги перед собой.


Его больная рука была сжата на коленях, а здоровая рука яростно сжимала пистолет.


Его сердце билось сильнее и быстрее, чем за двадцать лет после сражений в Юго-Восточной Азии. Его живот бурлил. Его горло было так плотно, что он едва мог дышать. У него кружилась голова от страха. Но, Боже на небесах, он определенно чувствовал себя живым.


С писком и грохотом они развернули лестницу.


28 год


Томми Шэддак сунул ей морду ей в живот и чуть не выдул ей кишки, почти измотал ее, прежде чем он осознал, насколько она хороша , а затем он больше не хотел ее убивать, по крайней мере, не сразу, пока не ... Я заставлял ее кое-что делать с ним, кое-что делать с ним. Ей придется делать все, что он хочет, что угодно, что бы он ни велел ей делать, или он мог бы просто размазать ее по стене, да, она была его, и ей лучше это понять, иначе она пожалела бы, он '' Я заставлю ее пожалеть.


Потом он увидел девушку рядом с ней, довольно маленькой девочкой, только десять или двенадцать, и она волновала его еще больше. Он мог сначала иметь ее, а затем старшего, иметь их так, как он хотел, заставлять их делать что-то, всякие вещи, а затем причинять им вред, это было его право, они не могли отказать ему, не ему , потому что вся власть в настоящее время в его руках, он видел moonhawk три раза.


Он толкнул открытую дверь в комнату, держа пистолет в животе женщины, и она попятилась, чтобы приспособиться к нему, увлекая за собой девушку. Букер стоял за ними с испуганным выражением лица. Томми Шаддак сказал: «Брось пистолет и отойди от него, или я сделаю малиновое желе из этой суки, клянусь, я сделаю это, ты не сможешь двигаться достаточно быстро, чтобы остановить меня».


Букер колебался.


"Брось это!" Томми Шаддак настаивал.


Агент выпустил револьвер и уклонился от него.


Крепко прижав дуло «Ремингтона» к животу женщины, он заставил ее повернуться, пока она не дотянулась до выключателя и не нажала на флуоресцентные лампы. Комната выскочила из тени.


«Хорошо, теперь все вы, - сказал Томми Шаддак, - сядьте на эти три стула, у того лабораторного стола, да, там, и не делайте ничего смешного».


Он отступил от женщины и прикрыл их всех дробовиком. Они выглядели напуганными, и это рассмешило его.


Томми был возбужден, очень взволнован, потому что он решил убить Букера на глазах у женщины и девушки, не быстро и чисто, а медленно, первый выстрел в ноги, позволил ему полежать на полу и немного поерзать , второй выстрел в живот, но не с такой близкой дистанции, чтобы убить его мгновенно, причинить ему боль, заставить женщину и девушку посмотреть, показать им, какой у них клиент в Томми Шаддаке, какой чертовски крутой клиент, сделать они благодарны за то, что их пощадили, так благодарны, что они встали на колени и позволили ему делать с ними что-то, делать все, что он хотел делать в течение тридцати лет, но в которых он отказывался от себя, выпустили тридцать лет пара прямо здесь , прямо сейчас, сегодня вечером….


29


За домом, просачиваясь на чердак через вентиляционные отверстия в карнизах, доносился жуткий вой, точка и контрапункт, сначала соло, а затем хор. Это звучало так, как будто врата ада были распахнуты, позволяя обитателям ямы хлынуть в Лунную бухту.


Гарри беспокоился о Сэме, Тессе и Крисси.


Под ним невидимая команда конверсии зафиксировала складную лестницу на месте. Один из них стал лезть на чердак.


Гарри подумал, как они будут выглядеть. Будут ли они обычными людьми - стариком Доком Фитцем со шприцем и парой помощников, которые будут ему помогать? Или они были бы Boogeymen? Или кто-нибудь из людей-машин, о которых говорил Сэм?


Первый поднялся через открытую ловушку. Это был доктор Уорти, самый молодой врач города.


Гарри подумывал застрелить его, пока он еще был на лестнице. Но он не стрелял двадцать лет и не хотел тратить зря свои ограниченные боеприпасы. Лучше дождаться более близкого выстрела.


У Уорти не было фонарика. Похоже, в этом не было необходимости. Он посмотрел прямо в самый темный угол, где стоял Гарри, и сказал: «Как ты узнал, что мы идем, Гарри?»


- Интуиция Калеки, - саркастически сказал Гарри.


Вдоль центра чердака было достаточно места для головы, чтобы Уорти мог ходить прямо. Он поднялся с корточки, когда вышел из-под наклонных стропил возле ловушки, а когда он сделал четыре шага вперед, Гарри дважды выстрелил в него.


Первый выстрел промазал, но второй попал низко в грудь.


Уорти отбросило назад, он тяжело рухнул на голые доски чердачного этажа. Некоторое время он лежал, подергиваясь, затем сел, кашлянул и поднялся на ноги.


Кровь залила его порванную белую рубашку. Его сильно ударили, но он оправился за секунды.


Гарри вспомнил, что сказал Сэм о том, как Колтрейны отказались оставаться мертвыми. Пойдите для процессора данных.


Он прицелился в голову Уорти и снова выстрелил дважды, но с того расстояния ...


около двадцати пяти футов - и под таким углом, стреляя с пола, он ни во что не мог попасть. Он колебался, так как в обойме пистолета оставалось всего четыре патрона.


Другой мужчина пролез через ловушку.


Гарри выстрелил в него, пытаясь оттолкнуть его.


Он продолжал невозмутимый.


Три патрона в пистолете.


Держась на расстоянии, доктор Уорти сказал: «Гарри, мы здесь не для того, чтобы причинить тебе вред. Я не знаю, что вы слышали или как вы узнали о проекте, но это неплохо. … »


Его голос затих, и он склонил голову, словно прислушиваясь к нечеловеческим крикам, наполнявшим ночь снаружи. Своеобразное выражение тоски, заметное даже в тусклом свете открытой ловушки, отразилось на лице Уорти.


Он встряхнулся, моргнул и вспомнил, что пытался продать свой эликсир неохотному покупателю. «Совсем неплохо, Гарри. Специально для Вас. Ты снова будешь ходить, Гарри, ходить так же хорошо, как и все остальные. Ты снова будешь здоровым. Потому что после Изменения вы сможете исцелить себя. У тебя не будет паралича ».


"Нет, спасибо. Не по этой цене ».


«Какая цена, Гарри?» - спросил Уорти, раскинув руки ладонями вверх. "Посмотри на меня. Какую цену я заплатил? »


"Ваша душа?" - сказал Гарри.


Третий мужчина поднимался по лестнице.


Второй мужчина прислушивался к громким крикам, доносившимся через вентиляционные отверстия чердака. Он стиснул зубы, сильно стиснул их и очень быстро моргнул. Он поднял руки и закрыл ими лицо, как будто внезапно почувствовал боль.


Уорти заметил положение своего товарища. «Ваннер, с тобой все в порядке?»


Руки Ваннера… изменились. Его запястья опухли и покрылись костями, а пальцы удлинились - всего за пару секунд. Когда он убрал руки с лица, его челюсть выдвинулась вперед, как у оборотня во время трансформации. Его рубашка разорвалась по швам, когда его тело изменилось. Он зарычал, и зубы сверкнули.


«… Потребность, - сказал Ваннер, -… потребность, потребность, желание, потребность …»


"Нет!" - крикнул Уорти.


Третий человек, только что вышедший из ловушки, покатился по полу, при этом изменившись, приняв слегка инсектичную, но совершенно отталкивающую форму.


Прежде чем он сообразил, что делает, Гарри выстрелил из .38 в насекомое, отбросил его, схватил револьвер 45-го калибра с доски рядом с ним, а также произвел три выстрела из него, очевидно, поразив, по крайней мере, мозг твари. однажды. Он пнул, дернулся, снова провалился через ловушку и больше не карабкался вверх.


Ваннер претерпел полную метаморфозу люпина и, казалось, скопировал себя по образцу того, что он видел в кино, потому что он выглядел знакомым для Гарри, как если бы Гарри видел тот же самый фильм, хотя он не мог его точно вспомнить. Ваннер закричал в ответ существам, чьи крики разносились в ночи снаружи.


Яростно разрывая свою одежду, как будто давление ее на кожу сводило его с ума, Уорти превращался в зверя, совершенно отличного от Ваннера или третьего человека. Какое-то гротескное физическое воплощение его собственных безумных желаний.


У Гарри оставалось всего три раунда, и последний был вынужден приберечь для себя.


30


Ранее, пережив испытание в водопропускной трубе, Сэм пообещал себе, что он научится принимать неудачи, что было хорошо до сих пор, когда неудача снова была близка.


Он не мог потерпеть неудачу, и Крисси и Тесса зависели от него. Если бы не представилась другая возможность, он бы, по крайней мере, прыгнул на Шаддака за мгновение до того, как поверил бы, что человек готов спустить курок.


Судить об этом моменте может быть сложно. Шаддак выглядел безумным. Из-за того, что в его голове происходило короткое замыкание, он мог нажать на спусковой крючок в середине одного из тех высоких, быстрых, нервных, мальчишеских смехов, без всяких признаков того, что момент настал.


«Встань со стула, - сказал он Сэму.


"Что?"


«Ты слышал меня, черт возьми, слезай со стула. Лежи там на полу, или я заставлю тебя извиниться, я обязательно сделаю это, я заставлю тебя очень сожалеть ". Он указал дулом ружья. «Встань со стула и ляг на пол ».


Сэм не хотел этого делать, потому что знал, что Шаддак отделяет его от Крисси и Тессы только для того, чтобы застрелить его.


Он заколебался, затем соскользнул со стула, потому что больше ничего не мог сделать. Он прошел между двумя лабораторными столами к открытой площадке, на которую указал Шаддак.


«Вниз», - сказал Шаддак. «Я хочу видеть тебя внизу, на полу, пресмыкающимся».


Упав на одно колено, Сэм сунул руку во внутренний карман своей кожаной куртки, выудил металлический лоид, которым он открыл замок в доме Колтрейнов, и с тем же щелчком отшвырнул его от себя. запястье, которое он использовал бы, чтобы бросить игральную карту в шляпу.


Лоид низко плыл по полу к окнам, пока не с грохотом прорезал ступеньки табурета и не звякнул об основание мраморной лабораторной скамьи.


Сумасшедший повернул «Ремингтон» на звук.


С криком ярости и решимости Сэм быстро подошел и бросился на Шаддака.


31 год


Тесса схватила Крисси и оттолкнула ее от сражающихся мужчин к стене у двери в холл. Они присели там, где она надеялась, что они будут вне линии огня.


Сэм оказался под ружьем прежде, чем Шаддак смог оторваться от отвлечения. Он схватил ствол левой рукой и запястье Шаддака ослабленной правой рукой и оттолкнул его назад, потеряв равновесие и ударив о другой лабораторный стол.


Когда Шаддак закричал, Сэм удовлетворенно зарычал, как будто он мог превратиться во что-то, что воет в ночи.


Тесса видела, как он ударил Шаддака коленом между ног, сильно упав ему в промежность. Высокий мужчина закричал.


« Хорошо, Сэм!» - одобрительно сказала Крисси.


Когда Шаддак заткнулся, заткнулся и попытался согнуться пополам в непроизвольной реакции на боль в поврежденных половых органах, Сэм вырвал дробовик у него из рук и отступил…


… И из кладовой химии в комнату вошел человек в полицейской форме с собственным дробовиком. "Нет! Брось оружие. Шаддак мой.


32


Существо, которое раньше было Ваннером, двинулось к Гарри, тихо рыча, истекая желтоватой слюной. Гарри выстрелил дважды, оба раза попал в него, но не смог убить. Зияющие раны, казалось, закрылись на его глазах.


Остался один раунд.


«… Нужно, нужно …»


Гарри сунул дуло 45-го калибра себе в рот, прижал дуло к нёбу, давясь раскалённой сталью.


Ужасное, волчье существо нависло над ним. Распухшая голова была в три раза больше, чем должна была быть, непропорциональна своему телу. Большую часть головы составлял рот, и большую часть рта составляли зубы, даже не волчьи зубы, а изогнутые внутрь зубы акулы. Ваннер не был удовлетворен тем, что полностью смоделировал себя по образу одного из хищников природы, но хотел сделать из себя нечто более смертоносное и эффективно разрушительное, чем все, что предполагала природа.


Когда Ваннер был всего в трех футах от него, наклонившись, чтобы укусить, Гарри вытащил пистолет из собственного рта, сказал: «Черт, нет», и выстрелил этой чертовой штуке в голову. Он опрокинулся, приземлился с грохотом и остался стоять.


Пойдите для процессора данных.


Восторг охватил Гарри, но был недолгим. Уорти завершил свою трансформацию и, казалось, был в бешенстве из-за резни в комнате и нарастающих криков, доносившихся через вентиляционные отверстия чердака из потустороннего мира. Он посмотрел на Гарри своими глазами-фонариками, и в них был взгляд нечеловеческого голода.


Больше никаких пуль.


33


Сэм находился прямо под прицелом копа, у него не было места для маневра. Ему пришлось бросить «Ремингтон», который он снял с Шаддака.


«Я на твоей стороне», - повторил коп.


«Никто на нашей стороне», - сказал Сэм.


Шаддак тяжело дышал и пытался встать прямо. Он смотрел на офицера с ужасом.


С самой холодной предусмотрительностью, которую когда-либо видел Сэм, без намека на эмоции, даже без гнева, полицейский направил свой дробовик 20-го калибра на Шаддака, который больше ни для кого не представлял угрозы, и выстрелил четыре выстрела. Словно получивший удар великана, Шаддак отлетел назад через два табурета и врезался в стену.


Полицейский отбросил пистолет и быстро двинулся к мертвому. Он разорвал куртку спортивного костюма, которую Шаддак носил под пальто, и разорвал странный предмет, большой прямоугольный медальон, который висел на золотой цепочке на шее человека.


Подняв этот любопытный артефакт, он сказал: «Шаддак мертв. Его сердцебиение больше не транслируется, поэтому Сан уже сейчас вводит в действие финальную программу. Примерно через полминуты мы все познаем мир. Наконец-то мир.


Сначала Сэм подумал, что коп говорит, что они все умрут, что вещь в его руке собиралась убить их, что это была бомба или что-то в этом роде. Он быстро попятился к двери и увидел, что Тесса, очевидно, ожидала того же. Она вытащила Крисси оттуда, где они сидели, и открыла дверь.


Но если и была бомба, то она была бесшумной, и радиус ее небольшого взрыва оставался в пределах милицейского. Вдруг его лицо исказилось. Он сквозь зубы сказал: «Боже». Это было не восклицание, а мольба или, возможно, неадекватное описание того, что он только что видел, потому что в этот момент он упал замертво без причины, которую Сэм не мог видеть.


34


Когда они вышли через черный ход, через который вошли, Сэм первым делом заметил, что ночь затихла. Пронзительные крики меняющих облик больше не эхом разносились по затуманенному городу.


Ключи были в замке зажигания фургона.


«Ты за рулем», - сказал он Тессе.


Его запястье распухло сильнее, чем когда-либо. Пульсация была такой сильной, что каждый импульс боли отражался в каждой его клеточке.


Он устроился на пассажирском сиденье.


Крисси свернулась у него на коленях, и он обнял ее. Она была необычно молчалива. Она была измотана, находилась на грани обморока, но Сэм знал, что причина ее молчания была глубже, чем усталость.


Тесса захлопнула дверь и запустила двигатель. Ей не нужно было говорить, куда идти.


По дороге к Гарри они обнаружили, что улицы усеяны мертвыми, не трупами обычных мужчин и женщин, а - как без сомнения показали их фары - существ с картины Иеронима Босха, искаженных и фантасмагорических форм. . Она ехала медленно, маневрируя вокруг них, и пару раз ей приходилось останавливаться на тротуаре, чтобы обойти группу их, которые упали вместе, очевидно, сбитые той же невидимой силой, которая сбросила полицейского обратно в Централ.


Шеддок мертв. Его сердцебиение больше не транслируется, так что Сан даже сейчас вводит в действие финальную программу ...


Через некоторое время Крисси прижалась головой к груди Сэма и перестала смотреть на лобовое стекло.


Сэм все время повторял себе, что падшие существа были фантомами, что на самом деле такие вещи не могли возникнуть ни с помощью применения высочайших высоких технологий, ни с помощью колдовства. Он ожидал, что они исчезнут каждый раз, когда их ненадолго закроет пелена тумана, но когда туман снова рассеялся, они по-прежнему скрючились на тротуаре, тротуарах и лужайках.


Погруженный во весь этот ужас и уродство, он не мог поверить, что поступил так глупо, что провел годы драгоценной жизни во мраке, не желая видеть красоту мира. Он был настоящим дураком. Когда наступал рассвет, он никогда с тех пор не упускал возможности взглянуть на цветок и оценить его чудо, красоту, которая была выше возможностей творения человека.


«Скажи мне сейчас?» - спросила Тесса, когда они подъехали к дому Гарри из красного дерева.


"Скажу тебе что?"


«То, что ты видел. Ваш околосмертный опыт. Что тебя так напугало на Другой стороне? »


Он неуверенно засмеялся. «Я был идиотом».


«Наверное, - сказала она. «Скажи мне, и позволь мне судить».


«Ну, я не могу вам точно сказать. Это было больше понимание, чем видение, скорее духовное, чем визуальное восприятие ».


«Так что ты понял?»


«Что мы уходим из этого мира», - сказал он. «Что для нас есть жизнь на другом плане, одна жизнь за другой в бесконечном ряду планов… или что мы снова живем на этом плане, перевоплощаясь. Не уверен, что именно, но я глубоко это почувствовал, понял, когда достиг конца туннеля и увидел свет, этот яркий свет ».


Она взглянула на него. "И это то, что вас напугало?"


"Да."


«Что мы снова живем?»


"Да. Потому что жизнь казалась мне такой мрачной, понимаете, просто серией трагедий, просто болью. Я потерял способность ценить красоту жизни, радость, поэтому не хотел умирать и начинать все сначала, не раньше, чем это будет абсолютно необходимо. По крайней мере, в этой жизни я стал ожесточенным, привыкшим к боли, что дало мне преимущество перед тем, как снова начать детство в каком-то новом воплощении ».


«Итак, ваша четвертая причина жизни технически не была страхом смерти», - сказала она.


«Думаю, что нет».


«Это был страх снова жить».


"Да."


"И сейчас?"


Он задумался на мгновение. Крисси зашевелилась у него на коленях. Он погладил ее влажные волосы. Наконец он сказал: «Теперь, я готов снова жить.»


35 год


Гарри услышал внизу шум - лифт, потом кто-то в спальне на третьем этаже. Он напрягся, полагая, что два чуда - это слишком много, на что нельзя надеяться, но затем он услышал, как Сэм звал его снизу лестницы.


«Вот, Сэм! Безопасно! Я в порядке."


Через мгновение Сэм забрался на чердак.


"Тесса? Крисси? - с тревогой спросил Гарри.


«Они внизу. Они оба в порядке.


"Слава Богу." Гарри глубоко вздохнул, как будто он задерживался в нем в течение нескольких часов. «Посмотри на этих зверей, Сэм».


"А не."


«Может быть, Крисси была права насчет инопланетных захватчиков».


«Что-то более странное, - сказал Сэм.


"Что?" - сказал Гарри, когда Сэм опустился рядом с ним на колени и осторожно сбросил с ног мутировавшее тело Уорти.


«Будь я знаю, - сказал Сэм. «Даже не уверен, что хочу знать».


«Мы вступаем в эпоху, когда мы сами создаем свою реальность, не так ли? Наука постепенно дает нам эту способность. Раньше на это могли только безумцы.


Сэм ничего не сказал.


Гарри сказал: «Может быть, создавать нашу собственную реальность неразумно. Может быть, естественный порядок лучше всего ».


"Может быть. С другой стороны, естественный порядок требует некоторого совершенствования кое-где. Думаю, надо попробовать. Нам просто нужно надеяться на Бога, что мужчины, которые возятся, не похожи на Шаддака. Ты в порядке, Гарри?


"Очень хорошо, спасибо." Он улыбнулся. «За исключением, конечно, того, что я все еще калека. Видите эту неповоротливую вещь, которая была Достойной? Он наклонился, чтобы перерезать мне глотку, у меня больше не было пуль, он приставил когти к моей шее, а потом он просто упал замертво, бах. Это чудо что ли? »


«Во всем городе произошло чудо, - сказал Сэм. «Они все, казалось, умерли, когда умер Шаддак… каким-то образом связаны. Давай, давай вытащим тебя отсюда, из этого беспорядка.


«Они убили Лося, Сэм».


«Какого черта они сделали. Как ты думаешь, из-за кого Крисси и Тесса суетятся внизу?


Гарри был ошеломлен. "Но я слышал ..."


«Похоже, кто-то ударил его ногой по голове. У него это окровавленное, содранное пятно вдоль одной стороны черепа. Возможно, он потерял сознание, но, похоже, он не получил сотрясения мозга.


36


Крисси ехала в задней части фургона с Гарри и Мусом, здоровая рука Гарри обнимала ее, а голова Муса лежала у нее на коленях. Постепенно ей стало лучше. Она не была собой, нет, и, может быть, она никогда больше не почувствует себя прежней, но ей стало лучше.


Они пошли в парк в начале Оушен-авеню, в восточной части города. Тесса проехала по тротуару, подпрыгивая, и припарковалась на траве.


Сэм открыл задние двери фургона, чтобы Крисси и Гарри могли сидеть бок о бок в своих одеялах и смотреть, как он и Тесса работают.


Смелее, чем была бы Крисси, Сэм вошел в близлежащие жилые районы, перешагивая через мертвые твари и заводя машины от рывка, припаркованные вдоль улиц. Один за другим он и Тесса вогнали их в парк и выстроили в огромное кольцо, с работающими двигателями и фарами, направленными в середину круга.


Сэм сказал, что люди будут прилетать на вертолетах даже в тумане, и что круг света обозначит для них подходящую посадочную площадку. С двадцатью машинами, их фары горели дальним светом, и внутренняя часть этого кольца была яркой, как полдень.


Крисси понравилась яркость.


Еще до того, как посадочная площадка была полностью очерчена, на улицах стали появляться несколько человек, живые люди и совсем не странно выглядящие, без клыков, укусов и когтей, стоящие полностью прямо - в целом нормальные, судя по внешнему виду. Конечно, Крисси усвоила, что нельзя никого с уверенностью судить по внешнему виду, потому что внутри может быть что угодно; они могли быть чем-то внутри, что удивило бы даже редакторов National Enquirer. Вы не могли быть уверены даже в своих родителях.


Но она не могла об этом думать.


Она не смела думать о том, что случилось с ее родными. Она знала, что та маленькая надежда, которую она все еще питала для их спасения, вероятно, была ложной надеждой, но в любом случае она хотела удержать ее еще ненадолго.


Немногочисленные люди, появившиеся на улицах, начали тянуться к парку, в то время как Тесса и Сэм закончили выводить на кольцо последние несколько машин. Все они выглядели ошеломленными. Чем ближе они подходили, тем тревожнее становилась Крисси.


«С ними все в порядке», - заверил ее Гарри, обнимая ее единственной здоровой рукой.


«Как вы можете быть уверены?»


«Видно, они до смерти напуганы. Ой. Может, мне не стоит говорить «дерьмо», учить тебя ненормативной лексике ».


«Ничего подобного» - это нормально, - сказала она.


Лось издала хныканье и поерзала у нее на коленях. У него, вероятно, была такая головная боль, которую обычно получают только мастера карате, разбивая кирпичи головой.


«Что ж, - сказал Гарри, - посмотри на них - они сильно напуганы, что, вероятно, относит их к нам. Вы никогда не видели, чтобы кто-то из этих других испугался, не так ли?


Она подумала на мгновение. "Ага. Я сделал. Тот полицейский, который стрелял в мистера Шаддака в школе. Он был напуган. В его глазах было больше страха, намного больше, чем я когда-либо видел в чьих-либо глазах ».


«Ну, в любом случае с этими людьми все в порядке», - сказал ей Гарри, когда ошеломленные отставшие подошли к фургону. «Это одни из тех, кого планировалось обратить до полуночи, но до них никто не добрался. Должно быть, другие в своих домах забаррикадированы, боятся выйти, думают, что весь мир сошел с ума, вероятно, думают, что пришельцы на свободе, как вы думали. Кроме того, если бы эти люди больше походили на тех, кто меняет форму, они бы не стали так нерешительно подходить к нам. Они вскочили бы прямо на холм, прыгнули сюда и съели наши носы, а также все остальные части нас, которые они считают деликатесом ».


Это объяснение привлекло ее, даже заставило ее слегка улыбнуться, и она немного расслабилась.


Но всего через секунду Лось скинул свою здоровенную голову с ее колен, взвизгнул и вскочил на ноги.


Снаружи люди, приближавшиеся к фургону, вскрикнули от удивления и страха, и Крисси услышала, как Сэм сказал: «Что за черт возьми?»


Она отбросила свои теплые одеяла и вылезла из фургона, чтобы посмотреть, что происходит.


Позади нее, встревоженный, несмотря на заверения, которые он только что дал ей, Гарри сказал: «Что случилось? Что случилось?"


На мгновение она не поняла, что всех напугало, но потом она увидела животных. Они роились по парку - десятки мышей, несколько шероховатых крыс, кошек всех мастей, полдюжины собак и, может быть, пара десятков белок, сбежавших с деревьев. Еще больше мышей, крыс и кошек выбегали из уст улиц, пересекающих Оушен-авеню, набегая на главную улицу, бешено бегая, бешено прорезая парк и устремляясь к дороге графства. Они напомнили ей кое-что, о чем она когда-то читала, и ей достаточно было постоять там несколько секунд, наблюдая, как они льются рядом с ней, прежде чем она вспомнила: леммингов. Периодически, когда популяция леммингов в определенной области становилась слишком большой, маленькие существа бежали прямо к морю, в прибой и тонули. Все эти животные действовали, как лемминги, рвутся в одном направлении, не позволяя ничему стоять на своем пути, привлеченные ничем очевидным и, следовательно, очевидно следуя внутреннему принуждению.


Лось выскочил из фургона и присоединился к убегающей толпе.


"Лось, нет!" крикнула она.


Он споткнулся, как будто споткнулся о крик, который она бросила ему вслед. Он оглянулся, затем снова кивнул в сторону дороги графства, как будто его ткнула невидимая цепь. Он взлетел на максимальной скорости.


"Лось!"


Он споткнулся еще раз и на этот раз упал, перекатился и вскочил на ноги.


Каким-то образом Крисси знала, что образ леммингов уместен, что эти животные мчатся к своим могилам, хотя и далеко от моря, к какой-то другой, более ужасной смерти, которая была частью всего остального, что произошло в Мунлайт-Коув. Если она не остановит Муса, они больше никогда его не увидят.


Собака убежала.


Она побежала за ним.


Она была измучена костями, обожжена, болела во всех мускулах и суставах и была напугана, но она нашла в себе силы и волю, чтобы преследовать лабрадора, потому что никто другой, казалось, не понимал, что он и другие животные бежали навстречу смерти. Тесса и Сэм, какими бы умными они ни были, этого не поняли. Они просто стояли, уставившись на зрелище. Итак, Крисси прижала руки к бокам, накачала ногами и побежала изо всех сил, представляя себя Крисси Фостер, самой молодой олимпийской чемпионкой мира по марафонскому бегу, мчащейся по трассе, а тысячи людей поддерживали ее со стороны. («Крисси, Крисси, Крисси, Крисси…») И когда она бежала, она кричала Мусу, чтобы тот остановился, потому что каждый раз, когда он слышал свое имя, он колебался, колебался, и она немного опережала его. Потом они прошли через парк, и она чуть не упала в глубокую канаву рядом с уездной дорогой, перепрыгнув ее в последний момент, не потому, что она вовремя это заметила, а потому, что она увидела Лося и увидела, как он что-то прыгнул . Она приземлилась идеально, не сбавляя шага. В следующий раз, когда Мус запнулся в ответ на его имя, она уже была на нем, хватая его за воротник. Он зарычал и укусил ее, и она сказала: «Лось», так, чтобы посрамить его. Это был единственный раз, когда он пытался ее укусить, но, Господи, он изо всех сил пытался вырваться. Уцепившись за него, она забрала все, что у нее было, и он даже потащил ее, какой бы большой она ни была, футов пятьдесят или шестьдесят по дороге. Его большие лапы скребли по асфальту, пока он изо всех сил пытался следовать за волной мелких животных, уходившей в ночь и туман.


К тому времени, когда собака достаточно успокоилась, чтобы быть готовой вернуться в парк, Тесса и Сэм присоединились к Крисси. "Что происходит?" - спросил Сэм.


«Они все бегут насмерть», - сказала Крисси. «Я просто не мог позволить Мусу пойти с ними».


«К их смерти? Откуда вы знаете?"


"Я не знаю. Но… что еще? »


Некоторое время они стояли на темной и туманной дороге, глядя вслед исчезнувшим в темноте зверям.


Тесса сказала: «Что еще?»


37


Туман рассеивался, но видимость оставалась не более четверти мили.


Стоя с Тессой посреди круга машин, Сэм услышал вертолеты вскоре после десяти, прежде чем увидел их огни. Поскольку туман искажал звук, он не мог сказать, с какой стороны они приближались, но он полагал, что они шли с юга, вдоль побережья, оставаясь в паре сотен ярдов от моря, где не было холмов, о которых можно было бы беспокоиться. в тумане. Оснащенные самыми сложными инструментами, они могли практически летать вслепую. Пилоты будут в очках ночного видения и будут летать на расстояние менее пятисот футов из-за плохой погоды.


Поскольку ФБР поддерживало тесные отношения с вооруженными силами, особенно с морской пехотой, Сэм почти знал, чего ожидать. Это будут морские разведывательные силы, состоящие из стандартных элементов, требуемых в такой ситуации: один вертолет CH-46 с самой разведывательной группой - вероятно, двенадцать человек, выделенных из штурмового подразделения морской пехоты - в сопровождении двух боевых кораблей «Кобра».


Обернувшись, глядя во все стороны, Тесса сказала: «Я их не вижу».


«Ты не будешь», - сказал Сэм. «Нет, пока они почти не набросятся на нас».


"Они летают без огней?"


"Нет. Они оснащены синими огнями, которые плохо видно с земли, но которые дают им чертовски хороший обзор через очки ночного видения ».


Обычно, отвечая на террористическую угрозу, CH-46 - официально называвшийся «Морским рыцарем», но называвшийся «Лягушкой» среди пехотинцев - отправился бы со своими эскортами «Кобра» в северную часть города. Три пожарные команды, состоящие из четырех человек в каждой, высадились бы и пронеслись через бухту Мунлайт с севера на юг, проверяя ситуацию, встречаясь на другом конце для эвакуации, если это необходимо.


Но из-за сообщения, которое Сэм отправил в Бюро до того, как связь Sun с внешним миром была прервана, а также из-за того, что ситуация не касалась террористов и была, по сути, необычайно странной, от СОП отказались в пользу более смелого подхода. Вертолеты неоднократно облетали город, спускаясь на расстояние в двадцать или тридцать футов от верхушек деревьев. Иногда их странные голубовато-зеленые огни были видны, но ничего не было видно ни по форме, ни по размеру; из-за их лезвий из стекловолокна, которые были намного тише старых металлических лезвий, которые когда-то использовались, вертолеты временами казались бесшумно скользящими на расстоянии и могли быть инопланетными кораблями из далекого мира, еще более странного, чем этот.


Наконец они зависли около круга света в парке.


Не сразу бросили. С мощными роторами, рассеивающими туман, они освещали прожектором людей в парке, которые стояли за пределами освещенной посадочной площадки, и проводили минуты, исследуя гротескные тела на улице.


Наконец, в то время как «Кобры» оставались в воздухе, CH-46 почти неохотно садился в кольцо машин. Люди, вылившиеся из вертолета, несли автоматическое оружие, но в остальном они не были похожи на солдат, потому что, благодаря сообщению Сэма, они были одеты в биологически безопасные белые костюмы с собственными баллонами с воздухом на спине. Они могли быть космонавтами вместо морских пехотинцев.


Лейтенант Росс Далгуд, у которого за лицевой панелью своего шлема выглядело детское лицо, подошел прямо к Сэму и Тессе, назвал свое имя и звание и поздоровался с Сэмом по имени, очевидно потому, что ему показали фотографию еще до того, как его миссия закончилась. земля. «Биологическая опасность, агент Букер?»


«Я так не думаю», - сказал Сэм, когда лезвия измельчителя переключились от жесткого ритмичного треска к более мягкому, хрипящему пыхтению.


«Но вы не знаете?»


«Не знаю», - признал он.


«Мы - продвижение», - сказал Далгуд. «Еще много всего в пути - регулярная армия и сотрудники вашего бюро прибывают по шоссе. Будь здесь скорее.


Трое из них - Далгуд, Сэм и Тесса - прошли между двумя окружающими машинами к одному из мертвых существ, лежащих на тротуаре, граничащем с парком.


«Я не поверил тому, что увидел с воздуха, - сказал Далгуд.


«Поверьте, - сказала Тесса.


"Какого черта?" - сказал Далгуд.


Сэм сказал: «Бугимен».


38


Тесса беспокоилась о Сэме. Она, Крисси и Гарри вернулись в дом Гарри в час ночи, после того как их трижды допрашивали мужчины в дезинфицирующих костюмах. Хотя им снились ужасные кошмары, им удалось выспаться несколько часов. Но Сэма не было всю ночь. Он не вернулся к тому времени, когда они закончили завтрак в одиннадцать часов утра среды.


«Он может думать, что он неуязвим, - сказала она, - но это не так».


«Ты заботишься о нем», - сказал Гарри.


«Конечно, я забочусь о нем».


«Я имею в виду заботу о нем».


«Ну… я не знаю».


"Я знаю."


«Я тоже знаю», - сказала Крисси.


Сэм вернулся в час дня, грязный, с серым лицом. Она застелила запасную кровать свежими простынями, и он рухнул на нее еще полураздетым.


Она села в кресло у кровати и смотрела, как он спит. Время от времени он стонал и бился. Он называл ее имя и имя Крисси, а иногда и Скотта, как будто потерял их и бродил в поисках их по опасному и пустынному месту.


Сотрудники бюро в дезинфицирующих костюмах пришли за ним в шесть часов вечера среды, после того как он проспал меньше пяти часов. Он уехал на остаток ночи.


К тому времени все тела с их многочисленными биологическими особенностями были собраны с того места, где они упали, помечены, запечатаны в пластиковые пакеты и помещены в холодное хранилище для внимания патологоанатомов.


В ту ночь Тесса и Крисси спали в одной постели. Лежа в полутемной комнате, где на лампу накинули полотенце, чтобы зажечь ночник, девушка сказала: «Их больше нет».


"ВОЗ?"


"Мои мама и папа."


«Я думаю, что да».


"Мертв."


«Мне очень жаль, Крисси».


"О, я знаю. Я знаю, что ты. Вы очень милы." Затем какое-то время она плакала в объятиях Тессы.


Намного позже, ближе ко сну, она сказала: «Ты немного поговорил с Сэмом. Он сказал, что если они узнали… об этих животных прошлой ночью… куда они все бежали? »


«Нет», - сказала Тесса. «Они еще не поняли».


«Это меня пугает».


"Я тоже."


«Я имею в виду, что они понятия не имеют».


«Я знаю», - сказала Тесса. «Я тоже это имею в виду».


39


К утру четверга команды технических специалистов Бюро и сторонних консультантов из частного сектора изучили достаточно данных о лунном ястребе в Sun, чтобы определить, что проект имел дело исключительно с внедрением механизма небиологического контроля, который привел к глубоким физиологическим изменениям в организме. жертвы. Никто еще не имел ни малейшего представления о том, как это работает, о том, как микросферы могли привести к таким радикальным метаморфозам, но они были уверены, что никакие бактерии, вирусы или другие спроектированные организмы не были замешаны. Дело было чисто в машинах.


Армейским войскам, соблюдающим карантин против нарушителей СМИ и гражданских лиц, ищущих любопытство, еще предстояло поработать, но они были благодарны за возможность избавиться от своих горячих и неуклюжих декон-костюмов. Так же были сотни ученых и агентов Бюро, разбившие лагеря по всему городу.


Хотя Сэм наверняка вернется в ближайшие дни, он, Тесса и Крисси получили разрешение на эвакуацию рано утром в пятницу. Сочувствующий суд с участием множества федеральных и государственных чиновников уже предоставил Тессе временную опеку над девочкой. Все трое сказали Гарри «до свидания», а не до свидания, и были подняты одним из служебных вертолетов «Bell JetRanger» Бюро.


Чтобы исследователи на месте не подвергали свои взгляды сенсационным и неточным новостным сообщениям, в Мунлайт-Коув действовала блокировка средств массовой информации, и Сэм не осознавал в полной мере влияние истории о Лунном ястребе, пока они не пролетели через блокпост армии возле межштатной автомагистрали. . Сотни автомобилей прессы были разбросаны по дороге и припаркованы на полях. Пилот пролетел достаточно низко, чтобы Сэм увидел, как все камеры повернуты вверх и снимают их, когда они проходят над толпой.


«Почти так же плохо на окружной дороге, к северу от Холливелл-роуд, - сказал пилот вертолета, - где они установили другой квартал. Репортеры со всего мира спят на земле, потому что они не хотят уходить в какой-нибудь мотель и просыпаться и обнаруживать, что Лунная бухта открыта для прессы, пока они дремлют ».


«Им не о чем беспокоиться, - сказал Сэм. «Он не будет открыт для прессы или никому, кроме исследователей, в течение нескольких недель».


JetRanger доставил их в международный аэропорт Сан-Франциско, где у них было зарезервировано три места на рейс PSA на юг в Лос-Анджелес. В терминале, просматривая стойки с новостями, Сэм прочитал пару заголовков:


ИСКУССТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ ЗА

КОРОБКОЙ ТРАГЕДИЙ СУПЕРКОМПЬЮТЕР ЗАПУСКАЕТ AMOK


Это, конечно, ерунда. Суперкомпьютер «Новой волны», Sun, не был искусственным интеллектом. Ничего подобного еще не было создано нигде на Земле, хотя легионы ученых спешили стать первыми, кто породит настоящий, думающий, электронный разум. Солнце не вышло из-под контроля; он только служил, как и все компьютеры.


Перефразируя Шекспира, Сэм подумал: вина не в наших технологиях, а в нас самих.


В наши дни, однако, люди винят компьютеры в ошибках системы - точно так же, как много веков назад представители менее развитых культур обвиняли в выравнивании небесных тел.


Тесса тихонько указала на другой заголовок:


СЕКРЕТНЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ ПЕНТАГОНА ЗА

ТАИНСТВЕННОЙ БЕДСТВИЕМ


Пентагон был любимым Бугимэном в некоторых кругах, почти любимым за его реальное и воображаемое зло, потому что вера в то, что он был корнем всей злобности, делала жизнь проще и легче для понимания. Для тех, кто так считал, Пентагон был почти неуклюжим старым монстром Франкенштейна в его ботинках и слишком маленьком черном костюме, пугающим, но понятным, извращенным, которого следует избегать, но при этом комфортно предсказуемым и предпочтительным, чем рассмотрение худших и более сложных злодеев.


Крисси достала из прилавка редкий специальный выпуск крупного национального таблоида, наполненный рассказами о Мунлайт-Коув. Она показала им главный заголовок:


ЗЕМЛЯ ИНОСТРАНЦЕВ НА ПОБЕРЕЖЬЕ

КАЛИФОРНИИ ВИРНЫЙ ГОРОД МЕДОЕДОВ


Некоторое время они смотрели друг на друга торжественно, затем улыбнулись. Впервые за пару дней Крисси засмеялась. Это был не отрадный смех, а просто хихиканье, и, возможно, в нем была доля иронии, слишком резкая для одиннадцатилетней девочки, не говоря уже о меланхолии, но это был смех. Услышав ее смех, Сэм почувствовал себя лучше.


40


Джоэл Ганович из United Press International с раннего утра среды находился по периметру Moonlight Cove на том или ином блокпосту. Он ночевал в спальном мешке на земле, использовал лес как туалет и платил безработному плотнику из Абердин-Уэллса, чтобы тот приносил ему еду. Никогда в своей карьере он не был так увлечен историей, не был готов до такой степени ее обрисовать. И он не был уверен, почему. Да, конечно, это была величайшая история десятилетия, может быть, даже больше. Но почему он чувствовал эту потребность держаться там, чтобы узнать каждую крупицу правды? Почему он был одержим? Его поведение было для него загадкой.


Он был не единственным одержимым.


Хотя история Лунной бухты просочилась в средства массовой информации по частям в течение трех дней и была подробно исследована во время четырехчасовой пресс-конференции в четверг вечером, и хотя репортеры исчерпывающе взяли интервью у многих из двухсот выживших, ни у кого не было. было достаточно. Необычный ужас смерти жертв - а это число, почти три тысячи, во много раз превышающее число в Джонстауне, - ошеломил газетную и телеаудиторию, независимо от того, как часто они слышали подробности. К утру пятницы история стала еще более горячей, чем когда-либо.


И все же Джоэл чувствовал, что общественный интерес привлекали даже не ужасающие факты или впечатляющая статистика. Это было что-то более глубокое, чем это.


В десять часов утра в пятницу Джоэл сидел на своей постели в поле вдоль дороги графства, всего в десяти ярдах от полицейского контрольно-пропускного пункта к северу от Холливелла, греясь в удивительно теплое октябрьское утро и думая именно об этом. Он начинал верить, что, возможно, эта новость сильно ударила по домам, потому что она была не только об относительно современном конфликте человека и машины, но и о вечном человеческом конфликте с незапамятных времен, между ответственностью и безответственностью, между цивилизацией и жестокостью, между противоречивыми человеческими существами. импульсы к вере и нигилизму.


Джоэл все еще думал об этом, когда встал и пошел дальше. Где-то по пути он перестал ни о чем думать, но пошел более резвее.


Он был не один. Остальные у блокпоста, а это всего половина из двухсот, которые ждали там, развернулись почти как один и пошли на восток в поля с внезапной неторопливостью, не колеблясь по пути и не блуждая параболическими тропами, а рассекая прямо по наклонному лугу. по покрытым кустарником холмам и сквозь рощу деревьев.


Прохожие поразили тех, кто не почувствовал резкого призыва идти на прогулку, и некоторые репортеры некоторое время шли за ними, задавая вопросы, а затем выкрикивая вопросы. Никто из ходоков не ответил.


Джоэл был охвачен чувством, что есть место, куда он должен пойти, особое место, где ему больше не придется ни о чем беспокоиться, место, где все будет обеспечено, где ему не нужно будет беспокоиться о будущем. . Он не знал, как выглядит это волшебное место, но знал, что узнает его, когда увидит. Он взволнованно поспешил вперед, принужденный, увлеченный.


* * *


Необходимость.


Прелестное существо в подвале колонии Икар находилось в тисках нужды. Он не умер, когда погибли другие дети Лунного Ястреба, поскольку микросферный компьютер внутри него растворился, когда он впервые искал свободу абсолютной бесформенности; он не смог получить переданный в микроволновке приказ о смерти от Sun. Даже если бы команда была получена, она не была бы исполнена, потому что живущее в подвале существо не могло остановиться.


Необходимость.


Его потребность была настолько сильной, что она пульсировала и корчилась. Эта потребность была более глубокой, чем простое желание, более ужасной, чем любая боль.


Необходимость.


Рты открылись по всей его поверхности. Существо взывало к окружающему миру голосом, который казался безмолвным, но не голосом, голосом, который обращался не к ушам своей жертвы, а к их разуму.


И они шли.


Его потребности скоро будут удовлетворены.


* * *


Полковнику Льюису Таркеру, командиру полевого штаба армии в парке на восточной окраине Оушен-авеню, срочно позвонил сержант Спермонт, отвечавший за блокпост на дороге уезда. Сперлмонт сообщил, что потерял шестерых из своих двенадцати человек, когда они просто ушли, как зомби, с сотней репортеров, которые находились в таком же странном состоянии.


«Что-то случилось», - сказал он Таркеру. «Это еще не конец, сэр».


* * *


Таркер немедленно связался с Ореном Уэстромом, человеком из Бюро, который возглавлял расследование Лунного Ястреба и с которым должны были быть согласованы все военные аспекты операции.


«Это еще не конец», - сказал Таркер Вестрому. «Я думаю, что эти ходунки еще более странные, чем их описал Сперлмонт, странные в каком-то смысле, которые он не может передать. Я знаю его, и он напуган больше, чем думает ».


* * *


Уэстром, в свою очередь, приказал поднять в воздух реактивный рейнджер Бюро. Он объяснил ситуацию пилоту Джиму Лоббоу и сказал: «Сперлмонт попросит некоторых из своих людей выследить их на земле, посмотреть, куда они, черт возьми, идут - и почему. Но если это станет трудным, я хочу, чтобы вы заметили с воздуха.


«В пути», - сказал Лоббоу.


«Вы недавно заправились топливом?»


«Танки переполнены».


"Хорошо."


* * *


Для Джима Лоббоу ничего не помогало, кроме полета на вертолете.


Он был женат трижды, и каждый брак заканчивался разводом. Он жил с большим количеством женщин, чем мог сосчитать; даже без давления брака, который давил на него, он не мог поддерживать отношения. От второго брака у него был один ребенок, сын, но он виделся с мальчиком не чаще трех раз в год и никогда не дольше одного дня. Хотя он вырос в католической церкви и все его братья и сестры регулярно ходили на мессу, Джима это не устраивало. Воскресенье всегда казалось единственным утром, в котором он мог спать, и когда он думал о том, чтобы пойти на службу в будний день, это показалось ему слишком большой проблемой. Хотя он мечтал стать предпринимателем, каждое маленькое дело, которое он начинал, казалось, обречено на провал; он неоднократно поражался, обнаруживая, сколько работы затрачивается на бизнес, даже такой, который, казалось, был рассчитан на заочное управление, и рано или поздно это всегда становилось слишком хлопотным.


Но никто не был лучшим пилотом вертолета, чем Джим Лоббоу. Он мог поднять один при погоде, которая заземляла всех остальных, и он мог сесть или поднять на любой местности, в любых условиях.


По приказу Уэстрома он сел на «реактивный рейнджер» и проехал через блокпост на окружной дороге, доехав до него в кратчайшие сроки, потому что день был ясный и ясный, а блокпост находился всего в миле с четвертью от парка, где он держал вертолет. На земле горстка солдат регулярной армии, все еще стоявшая на баррикаде, махала ему рукой на восток, в холмы.


Лоббоу пошел туда, куда ему велели, и менее чем через минуту он обнаружил, что пешеходы деловито трудятся по покрытым кустарником холмам, натирают обувь, рвут одежду, но неистово карабкаются вперед. Это было определенно странно.


Забавное жужжание наполнило его голову. Он подумал, что с его радио-наушниками что-то не так, и на мгновение снял их, но это было не так. Жужжание не прекращалось. На самом деле это было вовсе не жужжание, не звук, а ощущение.


Что я имею в виду? - подумал он.


Он попытался не обращать на это внимания.


По пути пешеходы кружили с востока на юго-восток, и он летел впереди них, ища какой-нибудь ориентир, что-нибудь необычное, к чему они могли бы направиться. Он почти сразу пришел к ветхому викторианскому дому, полуразрушенному сараю и разрушенным хозяйственным постройкам.


Что-то в этом месте привлекло его.


Он облетел его один раз, два раза.


Хотя это была полная чушь, у него внезапно возникла безумная идея, что он будет там счастлив, свободен, больше не будет беспокоиться, не будут придираться к нему бывшие жены, не будут платить алименты.


По холмам на северо-западе шли пешеходы, все сотни или больше, и уже не шли, а бежали. Они споткнулись и упали, но встали и снова побежали.


И Джим знал, зачем они едут. Он снова кружил над домом, и это было самое привлекательное место, которое он когда-либо видел, источник умиротворения. Он хотел этой свободы, этого освобождения больше, чем когда-либо в своей жизни. Он поднял JetRanger по крутому подъему, выровнялся, устремился на юг, затем на запад, затем на север, затем на восток, снова повернул назад, к дому, чудесному дому, он должен был быть там, должен был уйти. там, должен был пойти, и он взял вертолет прямо через крыльцо, прямо у двери, которая висела наполовину на петлях, через стену, врезавшись прямо в сердце дома, зарыв измельчитель в сердце -


* * *


Необходимость.


Множество ртов существа пели о его нуждах, и оно знало, что на мгновение его потребности будут удовлетворены. Он пульсировал от возбуждения.


Потом вибрации. Сильные колебания. Затем нагрейте.


Он не отшатнулся от жары, поскольку лишил всех нервов и сложных биологических структур, необходимых для регистрации боли.


Жар не имел никакого значения для зверя, за исключением того, что тепло не было пищей и, следовательно, не удовлетворяло его потребности.


Горя, истощаясь, он пытался спеть песню, которая привлекала бы то, что ему требовалось, но ревущее пламя заполнило его рты и вскоре заставило его замолчать.


* * *


Джоэл Ганович обнаружил, что стоит в двухстах футах от ветхого дома, который взорвался пламенем. Это было сильнейшее пламя, огонь стрелял на сотню футов в чистое небо, черный дым начал подниматься вверх, старые стены дома рушились сами собой, словно желая отказаться от притворства полезности. Жар окутал его, заставив прищуриться и отступить, хотя он и не был особенно близко к нему. Он не мог понять, как небольшое сухое дерево могло так сильно гореть.


Он понял, что не может вспомнить, как начался пожар. Он был внезапно там, перед ним.


Он посмотрел на свои руки. Они были истертыми и грязными.


Правое колено было вырвано из вельвета, а его порты были сильно изношены.


Он огляделся и был поражен, увидев множество людей в таком же состоянии, изодранных, грязных и ошеломленных. Он не мог вспомнить, как сюда попал, и определенно не припомнил, чтобы отправлялся в групповой поход.


Хотя дом наверняка горел. От него не осталось бы и куска, просто погреб, полный золы и раскаленных углей.


Он нахмурился и потер лоб.


Что-то с ним случилось. Что-то ... Он был репортером, и его любопытство постепенно возобновлялось. Что-то случилось, и он должен выяснить, что. Что-то тревожное. Очень тревожно. Но, по крайней мере, теперь все было кончено.


Он вздрогнул.


41 год


Когда они вошли в дом в Шерман-Оксе, музыка на стереосистеме Скотта наверху была настолько громкой, что окна завибрировали.


Сэм поднялся по ступеням на второй этаж, жестом показывая Тессе и Крисси следовать за ними. Они не хотели, вероятно, смущались, чувствовали себя не на своем месте, но он не был уверен, что сможет сделать то, что должно было быть сделано, если пойдет туда один.


Дверь в комнату Скотта была открыта.


Мальчик лежал на своей кровати в черных джинсах и черной джинсовой рубашке. Его ноги были направлены к изголовью, голова у подножия матраса, подпертая на подушках, так что он мог разглядывать все плакаты на стене за кроватью: рокеры в стиле блэк-метал в коже и цепях, некоторые из них с окровавленные руки, некоторые с окровавленными губами, как если бы они были вампирами, которые только что накормили, другие держат черепа, один из них по-французски целует череп, другой протягивает сложенные ладони, наполненные блестящими личинками.


Скотт не слышал, как вошел Сэм. При такой громкости музыки он бы не услышал термоядерный взрыв в соседней ванной.


У стереосистемы Сэм колебался, гадая, правильно ли он поступает. Затем он прислушался к ревущим словам числа на машине, подкрепленным железными пластинами гитарных аккордов. Это была песня об убийстве родителей, о питье их крови, а затем о «побеге через газовую трубу». Хороший. О, очень хорошая штука. Это его решило. Он нажал кнопку и отключил компакт-диск во время игры.


Пораженный, Скотт выпрямился в постели. "Привет!"


Сэм вынул компакт-диск из плеера, уронил его на пол и прижал пяткой.


«Эй, Господи, что ты, черт возьми, делаешь?»


Сорок или пятьдесят компакт-дисков, в основном блэк-метал-альбомы, хранились в открытых ящиках на полке над стереосистемой. Сэм смахнул их на пол.


«Эй, давай, - сказал Скотт, - что ты, чокнутые?»


«То, что я должен был сделать давно».


Заметив Тессу и Крисси, которые стояли прямо за дверью, Скотт сказал: «Кто они, черт возьми?»


Сэм сказал: «Они, черт возьми, друзья».


На самом деле, доведя себя до ярости, весь намыленный, мальчик сказал: «Какого хрена они здесь делают, чувак?»


Сэм рассмеялся. У него почти закружилась голова. Он не знал почему. Может быть, потому, что он наконец-то что-то предпринял с этой ситуацией, взяв на себя ответственность. Он сказал: «Они, блядь, со мной». И он снова засмеялся.


Ему было жаль, что он подверг Крисси этому, но затем он посмотрел на нее и увидел, что она не только непоколебима, но и хихикает. Он понял, что все гневные и плохие слова в мире не могут причинить ей вреда, даже после того, что она пережила. Фактически, после того, что они все видели в Лунной бухте, подростковый нигилизм Скотта был забавным и даже в некотором роде невинным, в целом нелепым.


Сэм встал на кровать и начал срывать плакаты со стены, а Скотт начал кричать на него, открыв полный звук, на этот раз настоящая истерика. Сэм закончил с плакатами, до которых мог достать только с кровати, спустился и повернулся к плакатам на другой стене.


Скотт схватил его.


Сэм осторожно оттолкнул мальчика и стал царапать другие плакаты.


Скотт ударил его.


Сэм принял удар, затем посмотрел на него.


Лицо Скотта было ярко-красным, его ноздри расширились, а глаза выпучены от ненависти.


Улыбаясь, Сэм обнял его медвежьими объятиями.


Сначала Скотт явно не понимал, что происходит. Он думал, что его отец просто схватился за него, собираясь наказать его, поэтому он попытался отстраниться. Но внезапно его осенило - Сэм увидел, что это рассвет для него - его обнимали, его старик, ради бога, обнимал его, а на глазах у людей - незнакомцев. Когда это осознание поразило его, мальчик действительно начал бороться, изгибаться и метаться, сильно давить на Сэма, отчаянно пытаясь сбежать, потому что это не укладывалось в его веру в мир без любви, особенно если он начал отвечать.


Вот и все, да, черт, теперь Сэм понял. Это было причиной отчуждения Скотта. Страх, что он ответит на любовь, ответит и будет отвергнут ... или сочтет ответственность за обязательства слишком большой, чтобы нести ее.


Фактически, на мгновение мальчик встретил любовь своего отца собственной любовью, крепко обнял его. Как будто настоящий Скотт, ребенок, скрытый под слоями модности и цинизма, выглянул и улыбнулся. В нем осталось что-то хорошее, хорошее и чистое, то, что можно было спасти.


Но затем мальчик начал проклинать Сэма в более явных и ярких выражениях, чем он использовал ранее. Сэм только обнял его сильнее, ближе, и теперь Сэм начал говорить ему, что любит его, отчаянно любит его, говорил ему не так, как он сказал ему, что любит его по телефону, когда он позвонил ему из Мунлайт Коув в понедельник. ночью, без какой-либо степени сдержанности, вызванной его собственным чувством безнадежности, потому что у него больше не было чувства безнадежности. На этот раз, когда он сказал Скотту, что любит его, он заговорил трепещущим от эмоций голосом, говорил ему снова и снова, требовал, чтобы его любовь была услышана.


Скотт теперь плакал, и Сэм не удивился, обнаружив, что он тоже плачет, но он не думал, что они плачут по той же причине, потому что мальчик все еще пытался выбраться, его энергия истощалась, но все же столкнувшийся с трудностями. Поэтому Сэм держался за него и говорил с ним: «Слушай, малыш, ты рано или поздно позаботишься обо мне, так или иначе. О, да. Вы узнаете, что я забочусь о вас, и тогда вы будете заботиться обо мне, и не только обо мне, нет, вы тоже будете заботиться о себе, и это не остановится на достигнутом. черт возьми, нет, ты обнаружишь, что можешь заботиться о многих людях, что заботиться - это хорошо. Вы будете заботиться о той женщине, стоящей в дверном проеме, и вы будете заботиться об этой маленькой девочке, вы будете заботиться о ней, как о сестре, вы собираетесь учиться , ты вытащишь из себя чертову машину и научишься любить и любить. К нам собирается приехать парень, у которого одна хорошая рука и нет хороших ног, и он считает, что жизнь стоит того, чтобы жить. Может быть, он собирается остаться ненадолго, посмотреть, как ему это нравится, посмотреть, что он думает по этому поводу, потому что, может быть, он сможет показать вам то, что я слишком медленно показывал вам - что это хорошо, жизнь хороша. И у этого парня есть собака, что за собака, вы полюбите эту собаку, наверное, в первую очередь ». Сэм засмеялся и крепко держался за Скотта. «Вы не можете сказать собаке« Убирайся с моего лица »и ожидать, что она выслушает или позаботится, она не уберется с твоего лица, так что сначала тебе придется полюбить ее. Но тогда ты научишься любить меня, потому что я стану тем, кем я буду - собакой, просто улыбающейся старой собакой, бродящей по дому, цепляющейся, невосприимчивой к оскорблениям, старой собакой ».


Скотт перестал сопротивляться. Наверное, он просто вымотался. Сэм был уверен, что на самом деле он не выдержал ярости мальчика. Не более чем поцарапал поверхность. Сэм впустил в их жизнь зло, зло потворства своим желаниям, которое он передал мальчику, и теперь искоренить его будет нелегко. Им предстояло пройти долгий путь, месяцы борьбы, может быть, даже годы, много объятий, много держаться крепко и не отпускать.


Посмотрев через плечо Скотта, он увидел, что Тесса и Крисси вошли в комнату. Они тоже плакали. В их глазах он увидел осознание, подобное его, признание того, что битва за Скотта только началась.


Но это уже началось. Это было чудесно. Это уже началось.