# Пария

Энтони Райан

Пария

Райан Энтони


Элвин Скриб – Преступник, писец, а позже оруженосец Клинка в Отряде Ковенантов


Эвадин Курлен – капитан роты Ковенантов благородного происхождения, коммуникант, а позже претендент-священнослужитель в Ковенанте мучеников


Декин Скарл – предводитель бандитов и незаконнорожденный сын герцога Руфона Амбриса из Шавайнских пределов


Элбин Блуссе – назначен герцогом Шавинских границ королем Томасом после осуждения герцога Руфона


Лорин Д'Амбриль – старший лейтенант и любовница Декина


Рэйт – Преступник и заклинатель Каэрит


Герта – Преступница, шлюха и лингвист, участница группы Декина


Эрчел – Изгой с мерзкими наклонностями


Шилва Саккен – лидер Преступной группировки и друг Декина


Тодман – Преступник, участник группы Декина


Конюх – Человек вне закона с благочестивыми наклонностями, член группы Декина


Король Томас Альгатинет – Первый носитель его имени, монарх Альбермейна


Элберт Баулдри – Рыцарь со знаменитыми боевыми способностями, чемпион короля Томаса


Принцесса Леаннор Альгатинет – Сестра короля Томаша


Цепной мастер – Кэрит, разносчица пленных преступников


Тория – Преступница, обитательница шахт Пит, подруга Олвина


Сильда Доиссель – Бывшая старшая жрица Ковенанта и обитательница Шахт Пит, наставница Олвина


Пивовар – Заключенный шахт "Пит", прихожанин Зильды


Хеджмен – Заключенный шахт, прихожанин Зильды


Магнис Лохлейн – Претендент на трон Альбермейна, также известный как ‘Истинный король’


Альтус Левалле – Рыцарь-командир роты Короны


Эльдурм Гулатте – лорд-смотритель Королевских рудников


Восходящий Гильберт – старший священнослужитель храма мученика Каллина в городе-святилище Каллинтор


Арнильд – Мастер-осветитель в скриптории Храма мученика Каллина в городе-заповеднике Каллинтор


Олбирн Суэйн – младший сержант роты Ковенантов


Офила Барроу – Оруженосец компании "Клинок Завета"


Делрик Клеймаунт – Проситель и целитель компании " Ковенант "


Ведьма из мешка – заклинательница и целительница Каэрит, говорят, что под маской из мешковины, которую она носит, скрывается отвратительная внешность


Вильхум Дорнмаль – Опальный рыцарь-перебежчик, ранее состоявший на службе у Претендента, солдат роты Ковенантов и друг детства Эвадин


Беррин Юрест – Фьорд Гелдер, служанка Библиотеки короля Эрика в Олверсале


Мариц Фольваст – фьорд Гелдер, лорд-старейшина Ольверсаля, купец и интриган


Маргнус Груинскард – лидер аскарлийского боевого отряда и Тильвальд, присягнувший королевам-сестрам


OceanofPDF.com


ЧАСТЬ I


“Ты говоришь, что мои притязания на трон были ложными, что я начал войну, в которой пролилась кровь тысяч людей ни за что. Я спрашиваю тебя, Писец, что значит правда или ложь в этом мире? Что касается крови, я слышал о тебе. Я знаю твою историю. История может считать меня чудовищем, но ты гораздо более кровавый человек, чем я.”


Из Завещания Претендента Магниса Лохлейна, записанного сэром Олвином Скрайбом


OceanofPDF.com


CХАПТЕР OНЕ


Bперед убийством человека я всегда успокаивался, глядя на деревья. Лежа на спине в высокой траве, окаймляющей Кингз-роуд, и глядя на зелено-коричневую матрицу над головой, на поскрипывающие ветви и шелест листьев на утреннем ветерке, я чувствовал долгожданную безмятежность. Я убедился в этом с тех пор, как десять лет назад сделал первые неуверенные шаги в этом лесу, будучи мальчиком. Когда сердце начало бешено колотиться, а на лбу выступили капельки пота, простое действие - посмотреть на деревья - принесло передышку, которая стала еще слаще от осознания того, что она будет недолгой.


Услышав топот подкованных железом копыт по земле, сопровождаемый скрежещущим визгом плохо смазанной оси, я закрыл глаза, не обращая внимания на деревья, и перекатился на живот. Лишенный успокаивающего отвлечения, возбужденный стук моего сердца усилился, но я был хорошо обучен не показывать этого. Кроме того, пот, выступающий у меня под мышками и стекающий по спине, только усилил бы мое зловоние, придав особое обличье, которое я принял в тот день. Хромые изгои редко благоухают.


Подняв голову ровно настолько, чтобы мельком увидеть приближающийся отряд сквозь траву, я был вынужден сделать глубокий вдох при виде двух всадников, ехавших во главе каравана. Еще большее беспокойство вызывали два солдата, сидевшие на следующей повозке, оба вооруженные арбалетами, которые осматривали лес по обе стороны дороги с тревожной демонстрацией с трудом приобретенной бдительности. Хотя этот участок Королевской дороги и не входил в разрешенные границы леса Шавайн, он описывал длинную дугу по его северной окраине. Немноголюдное по сравнению с глухим лесом, это все же было место с обильным укрытием, и в такие неспокойные времена неосторожные люди не могли туда попасть.


Когда отряд подошел ближе, я увидел высокое копье, покачивающееся над небольшой толпой, вымпел, прикрепленный под его лезвием, трепетал на ветру со слишком большой энергией, чтобы разглядеть герб, который на нем был. Однако его золотые и красные оттенки ясно говорили о том, что это королевские цвета. Разведданные Декина, как всегда, оказались верными: эти люди были эскортом посланника Короны.


Я подождал, пока не показался весь отряд, насчитав еще четырех всадников в арьергарде. Меня немного успокоили землисто-коричнево-зеленые их ливреи. Это были не королевские воины, а герцогские рекруты из Кордуэйна, забранные далеко от дома требованиями войны и не столь хорошо обученные и стойкие, как солдаты короны. Однако их оправданная осторожность и общее впечатление боевого порядка были менее обнадеживающими. Я рассудил, что они вряд ли побегут, когда придет время, что было неудачно для всех заинтересованных сторон.


Я поднялся, когда передовые всадники были в дюжине шагов от меня, потянулся за сучковатой, обернутой тряпьем веткой дерева, которая служила мне костылем, и выпрямился. Я был осторожен, часто моргал и хмурил брови, как душа, только что пробудившаяся ото сна. Пока я ковылял к обочине, стараясь не касаться земли почерневшей луковицей забинтованной ноги, мои черты легко соскользнули в разинутый рот с пустыми глазами калеки-тупицы. Добравшись до дороги, я позволил ноге коснуться взбитой грязи на краю. Издав мучительный стон соответствующей громкости, я, спотыкаясь, двинулся вперед и рухнул на четвереньки посреди изрытого колеями прохода.


Не следует думать, что я полностью ожидал, что лошади солдат встанут на дыбы, поскольку многие боевые кони обучены топтать лежащего человека. К счастью, эти животные не были выведены для рыцарской службы, и они оба остановились в приятном беспорядке, к большому нечестивому раздражению своих наездников.


“Убирайся с гребаной дороги, чурбан!” - прорычал солдат справа, натягивая поводья, когда его лошадь в тревоге развернулась. Позади него телега и, что более важно, покачивающееся копье посланника Короны тоже остановились. Арбалетчики пригнулись пониже к куче груза, прикрепленного к днищу повозки, оба потянулись за стрелами в своих колчанах. Арбалетчики всегда остерегаются оставлять свое оружие заряженным на долгие промежутки времени, поскольку это изнашивает древко и тетиву. Однако, если не сделать этого в этот день, вскоре это станет фатальным просчетом.


Однако я не позволил своему взгляду задержаться на повозке, вместо этого уставился на всадника широко раскрытыми, полными страха глазами, в которых было мало понимания. Это было выражение, которое я тщательно отрабатывал, потому что замаскировать свой интеллект нелегко.


“Подвинь свою задницу!” - проинструктировал его спутник, его голос был чуть менее сердитым и звучал так, словно обращался к туповатой собаке. Когда я продолжал смотреть на него с земли, он выругался и потянулся за кнутом, висевшим у него на седле.


“Пожалуйста!” Я захныкал, защищающе подняв костыль над головой. “П- прошу прощения, добрые господа!”


Я много раз замечал, что такое раболепие неизменно разжигает, а не подавляет насильственные побуждения склонных к жестокости, и так было и сейчас. Лицо солдата потемнело, когда он отцепил хлыст, позволив ему развернуться так, что его зазубренный кончик свесился на дорогу в нескольких дюймах от моего съежившегося тела. Подняв глаза, я увидел, как его рука сжалась на рукояти с алмазной гравировкой. Кожа была сильно потертой, что говорило о человеке, которому очень нравились возможности использовать это оружие.


Однако, занеся плеть, он остановился, его лицо исказилось от отвращения. “Нутро мученика, но ты вонючка!”


“Извините, сэр!” Я дрогнул. “Ничего не могу с этим поделать. Моя нога, видите? Она совсем сгнила с тех пор, как на нее приземлилась тележка моего хозяина. Я иду по следу Святынь. Собираюсь умолять мученика Стеваноса исправить меня. Ты же не причинишь вреда верному человеку, правда?”


На самом деле, моя ступня была прекрасным и здоровым придатком к такой же здоровой ноге. Зловоние, которое так ударило в нос солдату, исходило от едкой смеси дикого чеснока, птичьего помета и измельченных листьев. Чтобы маскировка была убедительной, никогда не следует пренебрегать силой обоняния. Было важно, чтобы эти двое не увидели во мне угрозы. Юноша-хромоножка, которого я случайно встретил, пересекая заведомо коварную дорогу, вполне мог притворяться. Но человек с лицом, лишенным всякого ума, и ступней, источающей запах, тщательно подобранный под гнойные раны, с которыми эта пара наверняка сталкивалась раньше, - другое дело.


Более пристальное изучение, несомненно, погубило бы меня. Если бы эта пара была более скрупулезна в своей оценке, они бы увидели практически неповрежденную кожу под слоем грязи и поджарое, но крепкое телосложение упитанного парня под лохмотьями. Более зоркие глаза и немного больше времени также заметили бы небольшую выпуклость ножа под моей поношенной курткой. Но этим несчастным не хватало необходимой остроты зрения, и у них не было времени. Прошло всего несколько мгновений с тех пор, как я наткнулся на их пути, но отвлечения внимания было достаточно, чтобы вся их компания остановилась. В течение моей богатой событиями и опасностями жизни я обнаружил, что именно в этих маленьких, запутанных промежутках смерть, скорее всего, придет.


Для солдата справа он прибыл в виде стрелы с вороньим оперением и зазубренным стальным наконечником. Стрела вылетела из-за деревьев и вошла ему в шею прямо за ухом, прежде чем вылететь изо рта облаком крови и разорванным языком. Когда он свалился с седла, его товарищ с кнутом доказал свой статус ветерана, немедленно отбросив кнут и потянувшись за своим длинным мечом. Он был быстр, но и я тоже. Выхватив нож из ножен, я поджал под себя забинтованную ногу и вскочил, вцепившись свободной рукой в уздечку его лошади. Животное встало на дыбы в инстинктивной тревоге, подняв меня на дополнительную ногу, которая потребовалась мне, чтобы вонзить нож в горло солдата, прежде чем он успел полностью обнажить свой меч. Я гордился выпадом, это было то, что я отрабатывал так же часто, как и мое безмозглое выражение лица, когда лезвие вскрывало нужные вены с первого же надреза.


Я держал поводья лошади, когда мои ноги коснулись земли, животное угрожало опрокинуть меня всеми своими поворотами. Наблюдая, как солдат падает на дорогу и с бульканьем испускает последние вздохи, я почувствовал укол сожаления о краткости его смерти. Несомненно, этот парень со своим поношенным хлыстом в свое время заслужил более длительный срок. Однако мое сожаление поутихло, когда на ум пришел один из многих уроков преступного ремесла, вбитых в меня за эти годы: когда задача состоит в убийстве, действуй быстро и будь уверен в этом. Мучения - это поблажка. Прибереги их только для самых достойных.


К тому времени, как я успокоил лошадь, все было в основном кончено. Первый залп стрел сразил всех стражников, кроме двоих. Оба арбалетчика лежали мертвыми на повозке, как и ее погонщик. У одного воина хватило здравого смысла развернуть свою лошадь и ускакать галопом, хотя это и не спасло его от брошенного топора, который вылетел из-за деревьев, чтобы попасть ему в спину. Последний был сделан из более достойного восхищения, хотя и безрассудного материала. Короткая буря стрел пронзила его бедро и пронзила лошадь, но все же он ухитрился откатиться от мечущегося зверя и подняться, обнажив меч, чтобы встретиться лицом к лицу с двумя дюжинами разбойников, выбегающих из-за деревьев.


Я слышал версии этой истории, которые заставили бы вас поверить, что, столкнувшись с этой храброй и решительной душой, Декин Скарл сам запретил своей банде убивать его. Вместо этого он и стойкий вступили в бой в одиночку. Смертельно ранив солдата, знаменитый преступник просидел с ним до наступления темноты, пока они делились историями о сражениях и размышляли о капризных тайнах, которые определяют судьбы всех.


В наши дни в изобилии звучат столь же бессмысленные песни и истории о Декине Скарле, известном короле-разбойнике Шавайнских границ и, как сказали бы некоторые, защитнике как холопов, так и нищих. Одной рукой он крал, а другой отдавал, как говорится в одной особенно отвратительной балладе. Храбрый лесной Декин, сильный и добрый, каким он был.


Если, дорогой читатель, ты обнаружишь, что склонен поверить хоть слову из этого, у меня есть шестиногий ослик, которого я могу тебе продать. Декин Скарл, которого я знал, был, безусловно, сильным, ростом на два дюйма выше шести футов, с большим количеством мышц, соответствующих его росту, хотя в последние годы его живот начал увеличиваться. Он мог быть и добрым, но это было редкостью, потому что человек не поднялся на вершину беззакония в лесу Шавайн благодаря доброте.


На самом деле, единственными словами, которые я слышал от Декина в адрес этого крепкого солдата, был пробурчанный приказ: “Убей этого глупого ублюдка и пойдем дальше”. Декин также не потрудился взглянуть на тело парня, отправленного в объятия Мучеников дюжиной стрел. Я наблюдал, как король-разбойник, топая, вышел из тенистого леса со своим топором в руке, уродливым оружием с почерневшим и деформированным двойным лезвием, которое редко оказывалось далеко от его досягаемости. Он остановился, чтобы оценить дело моих рук, проницательные глаза заблестели из-под густых бровей, когда он перевел взгляд с трупа солдата на лошадь, которую мне удалось поймать. Лошади были достойным призом, потому что за них можно было получить хорошую цену, особенно во время войны. Даже если их нельзя было продать, мясо в лагере всегда было желанным.


Удовлетворенно хмыкнув, Декин быстро переключил свое внимание на единственного выжившего в засаде, и этот исход не был случайным. “Одна стрела пролетит в ярде от гонца, ” рычал он всем нам тем утром, “ и я спущу кожу с руки, выпустившей ее, от пальцев до запястья”. Это была не пустая угроза, потому что мы все уже видели, как он выполнял свое обещание.


Королевский гонец был худощавым мужчиной, одетым в прекрасно сшитую куртку и штаны с длинным плащом, выкрашенным в цвет королевской ливреи. Восседая на сером жеребце, он сохранял выражение презрительной обиды даже тогда, когда Декин потянулся, чтобы взять под уздцы его лошадь. Несмотря на все его суровое достоинство и очевидное возмущение, он был достаточно мудр, чтобы не опускать копье, которое держал в руке, королевский вымпел продолжал высоко стоять и развеваться над этой сценой недавней резни.


“Любое насилие или препятствие, причиненное посланнику на службе Короны, считается государственной изменой”, - заявил худощавый парень, и в его голосе послышалась похвально легкая дрожь. Он моргнул и, наконец, согласился показать Деккину всю силу своего властного взгляда. “Ты должен это знать, кто бы ты ни был”.


“Действительно, добрый сэр”, - ответил Декин, склонив голову. “И я полагаю, вы прекрасно знаете, кто я, не так ли?”


Посланник снова моргнул и отвел глаза, не удостоив ответом. Я видел, как Декин убивал за менее откровенные оскорбления, но сейчас он просто рассмеялся. Подняв свободную руку, он резко, выжидающе щелкнул пальцами.


Лицо посланника стало еще более жестким, от ярости и унижения его кожа покраснела. Я видел, как раздуваются его ноздри и подергиваются губы, без сомнения, результат того, что он проглатывал неразумные слова. Тот факт, что его не нужно было просить дважды, прежде чем он потянулся за кожаным свитком на поясе, ясно давал понять, что он определенно знал имя человека, стоявшего перед ним.


“Лорин!” Рявкнул Декин, забирая свиток из неохотно протянутой руки посыльного и протягивая его стройной медноволосой женщине, которая шагнула вперед, чтобы взять его.


Авторы баллад утверждали, что Лорин Д'Амбриль была известной красавицей, дочерью далекого лорда, которая сбежала из замка своего отца, предпочтя заключить брак по расчету с дворянином с дурной репутацией и мерзкими привычками. Пройдя множество дорог и приключений, она добралась до темных лесов Шавинских болот, где ей посчастливилось быть спасенной от стаи хищных волков не кем иным, как добродушным разбойником Декином Скарлом собственной персоной. Вскоре между ними расцвела любовь, любовь, которая, к моему большому неудовольствию, эхом отдавалась на протяжении многих лет, обрастая при этом все более нелепыми легендами.


Насколько я смог установить, в жилах Лорин было не больше благородной крови, чем в моих, хотя происхождение ее сравнительно хорошего голоса и очевидного образования до сих пор остается загадкой. Она оставалась загадкой, несмотря на то, что я слишком много времени посвящал размышлениям о ней. Однако, как и во всех легендах, зерно истины сохранилось: она была справедлива. Черты ее лица сохраняли мягкую привлекательность, которая пережила годы жизни в лесу, и она каким-то образом ухитрялась сохранять свои блестящие медные волосы свободными от жира и заусенцев. Что касается человека, страдающего безграничной похотью юности, то я не мог не пялиться на нее всякий раз, когда представлялась такая возможность.


После снятия крышки с тюбика, чтобы извлечь свиток, лежащий внутри, гладкий, слегка веснушчатый лоб Лорин слегка наморщился, когда она прочитала его содержимое. Как всегда, захваченный ее лицом, мое восхищение было несколько омрачено короткой, но очевидной судорогой шока, промелькнувшей на ее чертах. Она, конечно, хорошо это скрывала, потому что была моим наставником в искусстве маскировки и даже более опытна, чем я, в сокрытии потенциально опасных эмоций.


“У тебя все это есть?” Спросил ее Декин.


“Слово в слово, любовь моя”, - заверила его Лорин, обнажив в улыбке белые зубы, когда она возвращала свиток в тубус и закрывала крышку. Хотя ее происхождение всегда оставалось в тени, я случайно натыкался на упоминания о выступлениях на театральных подмостках и путешествиях в девичестве с актерскими труппами, что привело меня к выводу, что Лорин когда-то была актрисой. Возможно, как следствие, она обладала сверхъестественной способностью запоминать большое количество текста всего за несколько минут чтения.


“Если позволите, я воспользуюсь вашим добродушием, сэр”, - сказал Декин посыльному, забирая у Лорин трубку. “Я счел бы величайшим одолжением, если бы вы передали королю Томасу дополнительное послание. Как один король другому, пожалуйста, передайте ему мои глубочайшие и искренние сожаления по поводу этой досадной и непредвиденной задержки в поездке его доверенного агента, хотя и краткой.”


Посланник уставился на протянутую трубку, как на одаренное дерьмо, но, тем не менее, взял ее. “Такая уловка тебя не спасет”, - сказал он, слова цедились сквозь его стиснутые зубы. “А ты не король, Декин Скарл”.


“Неужели?” Декин поджал губы и приподнял бровь в явном удивлении. “Я человек, который командует армиями, охраняет свои границы, наказывает правонарушителей и собирает причитающиеся ему налоги. Если такой человек не король, то кто он такой?”


Мне было ясно, что у посланника было множество ответов на этот вопрос, но, будучи человеком мудрости и долга, он предпочел промолчать.


“Итак, я желаю вам хорошего дня и счастливого пути”, - сказал Декин, отступая назад и бодро хлопая рукой по крупу лошади посыльного. “Держись дороги и не останавливайся до наступления темноты. Я не могу гарантировать твою безопасность после захода солнца”.


Лошадь гонца от пощечины перешла на рысь, а ее всадник быстро перешел на галоп. Вскоре он превратился в размытое пятно взбитой грязи, его развевающийся плащ мерцал красно-золотым среди деревьев, пока он не завернул за поворот и не исчез из виду.


“Не стойте, разинув рты!” Рявкнул Декин, обводя группу свирепым взглядом. “Нам нужно забрать добычу и пройти много миль до наступления сумерек”.


Все они взялись за дело с обычным энтузиазмом, лучники заявили права на убитых ими солдат, в то время как остальные заполонили повозку. Стремясь присоединиться к ним, я огляделся в поисках молодого деревца, к которому мог бы привязать свою украденную лошадь, но остановился, когда Декин поднял руку, удерживая меня на месте.


“Всего один порез”, - сказал он, подходя ближе и кивая лохматой головой на убитого солдата с кнутом. “Неплохо”.


“Как ты меня учил, Декин”, - сказал я, выдавив улыбку. Я почувствовал, как она дрогнула на моих губах, когда он окинул лошадь оценивающим взглядом и жестом попросил меня передать ему поводья.


“Думаю, я избавлю его от кастрюли с тушеным мясом”, - сказал он, поглаживая большой рукой серую шерсть животного. “Все еще совсем юноша. От него еще много пользы. Нравишься ты мне, а, Олвин?


Он рассмеялся одним из своих коротких, скрипучих смешков, звук, который я быстро воспроизвела. Я заметил, что Лорин все еще стоит невдалеке, избегая бешеного мародерства, и наблюдает за нашим разговором, скрестив руки на груди и склонив голову набок. Выражение ее лица показалось мне странным; слегка прищуренный рот выдавал сдержанное веселье, в то время как прищуренный взгляд и нахмуренные брови говорили о сдержанной озабоченности. Декин, как правило, разговаривал со мной больше, чем с другими молодыми людьми в группе, что вызывало изрядную зависть, но обычно не со стороны Лорин. Однако сегодня она, очевидно, увидела какое-то дополнительное значение в его пользу, что заставило меня задуматься, не связано ли это как-то с содержанием свитка посланника.


“Давай сыграем в нашу игру, а?” Сказал Декин, мгновенно завладев моим вниманием. Я обернулся и увидел, как он указал подбородком на тела двух солдат. “Что ты видишь?”


Подойдя ближе к трупам, я некоторое время рассматривал их, прежде чем дать ответ. Я старался говорить не слишком быстро, на собственном опыте убедившись, насколько ему не нравится, когда я болтаю.


“Засохшая кровь у них на штанах и манжетах”, - сказал я. “Дня или двух от роду, я бы сказал. У этого— ” я указал на солдата с наконечником стрелы, торчащим у него изо рта, — свежесшитый порез на лбу, а у того. Мой палец переместился к наполовину обнаженному лезвию, все еще зажатому в кулаке в перчатке того, кого я ударил. “ На его мече есть зазубрины, которые еще не заделаны.


“О чем это тебе говорит?” Поинтересовался Декин.


“Они подрались, причем совсем недавно”.


“Драка?” Он поднял кустистую бровь, спокойным тоном спросив: “Ты уверен, что дело было только в этом?”


Мои мысли сразу же начали лихорадочно соображать. Всегда было тревожно, когда тон Декина становился мягким. “Больше похоже на битву”, - сказал я, зная, что говорю слишком быстро, но не в состоянии замедлять слова. “Что-то достаточно большое, чтобы королю сообщили об исходе. Поскольку они все еще дышали до сегодняшнего утра, я бы предположил, что они победили.”


“Что еще?” Глаза Декина сузились еще сильнее, что говорило о возможном разочаровании; очевидно, я упустил что-то очевидное.


“Они кордвейнеры”, - сказал я, умудрившись не выпалить это. “Ехали с королевским гонцом, поэтому их вызвали в Шавайнские границы по делам короны”.


“Да”, - сказал он, и в его голосе послышался легкий вздох, говоривший о сдержанном раздражении. “И в чем заключается основное дело Короны в эти неспокойные времена?”


“Война самозванца”. Я сглотнул и снова улыбнулся, облегченно прозрев. “Королевское воинство сражалось и выиграло битву с ордой Самозванца”.


Декин опустил бровь и секунду молча рассматривал меня, не сводя с меня немигающего взгляда ровно столько, чтобы я вспотел во второй раз за утро. Затем он моргнул и повернулся, чтобы увести лошадь прочь, что-то пробормотав Лорин, когда она подошла к нему. Слова были произнесены тихо, но я услышала их, как, я уверена, он и предполагал.


“Послание?”


Лорин ответила нейтральным тоном, старательно сохраняя бесстрастное выражение лица. “Ты была права, как обычно, любовь моя. Старый чокнутый ублюдок отвернул пальто”.


Декин приказал убрать тела с дороги и свалить поглубже в лесу, где внимание волков, медведей или лисиц вскоре привело бы к тому, что от них остались бы только безымянные кости. Лес Шавайн - голодное место, и свежее мясо редко хранится долго, когда ветер разносит его аромат по деревьям. Было удручающе неизбежно, что именно Эрчел найдет одного из них еще живым. Он был голоден так же, как любой лесной хищник, но это был голод другого рода.


“Ублюдок все еще дышит!” - воскликнул он с удивленным восторгом, когда арбалетчик, которого мы тащили через папоротники, издал смущенный, пытливый стон. Потрясенный неожиданностью того, что он выжил, я мгновенно отпустил его руку, позволив ему упасть на землю, где он продолжал стонать, прежде чем поднять голову. Несмотря на дыры, проделанные в его теле не менее чем пятью стрелами, он напоминал человека, очнувшегося от странного сна, когда смотрел на своих похитителей.


“Что случилось, друг?” Поинтересовался Эрчел, опускаясь на корточки с лицом, выражающим впечатляющее подобие беспокойства. “Преступники, не так ли? Мы с моими товарищами нашли тебя у дороги.”Его лицо стало мрачным, в голосе прозвучали хриплые нотки отчаяния. “Какая ужасная вещь. Они всего лишь звери, да заберет их Бич. Не волнуйся— ” Он успокаивающе положил руку на опущенную голову арбалетчика. “ — Мы скоро увидимся.


“Эрчел”, - сказала я, в голосе прозвучали угрожающие нотки. Его глаза встретились с моими, в них вспыхнул яркий, обиженный блеск, резкие, бледные черты лица нахмурились. Мы были почти одного возраста, но я был выше большинства семнадцатилетних парней, если это действительно был мой возраст. Даже сегодня я могу только догадываться о своем истинном возрасте, потому что так бывает с ублюдками, выброшенными из борделя: дни рождения - это тайна, а имена - подарок, который ты делаешь сам себе.


“У меня нет времени на твои развлечения”, - сказал я Эрчелу. Послевкусие murder, как правило, порождало во мне неугомонный гнев, а перепалка с Декином углубила колодец, и мое терпение иссякло. У группы не было формальной иерархии как таковой. Декин был нашим бесспорным лидером, а Лорин - его заместителем, но со временем иерархическая структура под ними изменилась. Эрчел, благодаря своим манерам и привычкам, отвратительным даже по меркам преступников, в настоящее время стоял на добрую пару ступенек ниже меня. Будучи таким же прагматичным трусом, как и злобной собакой, Эрчел обычно мог рассчитывать на то, что отступит, столкнувшись с еще более сильным авторитетом. Однако сегодня перспектива потакать своим наклонностям взяла верх над его прагматизмом.


“Трахайся, Элвин”, - пробормотал он, поворачиваясь обратно к арбалетчику, который, как ни странно, собрался с силами, чтобы попытаться подняться. “Не напрягайся, друг”, - посоветовал Эрчел, его рука скользнула к ножу на поясе. “Ложись. Отдохни немного”.


Я знал, чем все это кончится. Эрхель прошептал бы еще несколько утешительных ласковых слов этому жалкому человеку, а затем, нанеся быстрый удар, как змея, выколол бы ему один глаз. Затем последовало бы больше воркующих заверений, прежде чем он заберет другого. После этого это превратилось в игру в выяснение, сколько времени потребовалось невежественному негодяю, чтобы умереть, поскольку нож Эрхеля вонзался все глубже. Большую часть времени у меня не хватало духу на это, и уж точно не сегодня. Кроме того, он не обратил на меня внимания, что было достаточным оправданием для удара, который я нанес ему в челюсть.


Зубы Эрхеля лязгнули, когда его голова откинулась от удара. Удар был нанесен так, чтобы причинить наибольшую боль, не вывихнув ему челюсть, не то чтобы он оценил мое внимание. Всего секунду или две он ошеломленно моргал, прежде чем его узкое лицо исказилось от ярости, и он вскочил на ноги, оскалив окровавленные зубы и занеся нож, чтобы дать ответ. Мой собственный нож молниеносно вылетел из ножен, и я присел, готовый встретить его.


Честно говоря, дело могло решиться в пользу любого из нас, потому что мы были примерно равны, когда дело доходило до работы ножом. Хотя, мне нравится думать, что мой дополнительный вес склонил бы чашу весов в мою сторону. Но все это стало спорным, когда Рэйт бросил тело, которое нес, шагнул между нами и присел, чтобы вонзить свой собственный нож в основание черепа арбалетчика.


“Расточать время - значит расточать жизнь”, - сказал он нам со своим странным мелодичным акцентом, выпрямляясь и устремляя пристальный, немигающий взгляд на каждого из нас по очереди. Рэйт обладал взглядом, с которым мне было трудно встретиться и в лучшие времена, чрезмерно яркие голубые глаза пронзали так, что наводили на мысль о ястребе. Кроме того, он был крупным, выше и шире даже Декина, но без каких-либо признаков живота. Еще более отталкивающими были багрово-красные отметины, которые образовывали две диагональные полосы на светло-коричневой коже его лица. До того, как я увидел его во время своих первых неуверенных шагов в лагерь Декина, я раньше не видел никого из наследия Каэрит. Чувство странности и угрозы, которое он вселил в меня в тот день, никогда не исчезало.


В те дни ходило множество историй о каэритах и их таинственных практиках, которые считались тайными. Те, кто жил среди нас, никогда не были обычным явлением в Альбермейне, они были подвержены страху и насмешкам, обычным для тех, кого считали чужаками или диковинными. Опыт в конечном итоге научил бы нас безрассудству такого очернения, но все это было еще впереди. Я слышал много зловещих историй о Каэрит, каждая из которых была наполнена намеками на ведьмовские странности и ужасные судьбы, постигшие миссионеров Ковенанта, которые неразумно пересекли горы, чтобы воспитывать эти языческие души по примеру Мучеников. Итак, я быстро отвел глаза, в то время как Эрчел, всегда хитрый, но редко умный, действовал немного медленнее, что побудило Рэйта уделить ему все свое внимание.


“Ты не согласен, хорек?” - тихо спросил он, наклоняясь ближе, и коричневая кожа его лба на мгновение коснулась бледного лба Эрхеля. Когда мужчина покрупнее наклонился, его ожерелье с амулетами повисло между ними. Хотя это был всего лишь отрезок шнура, украшенный бронзовыми побрякушками, каждая из которых представляла собой какую-то миниатюрную скульптуру тонкой работы, вид ее нервировал меня. Я никогда не позволял своему взгляду задерживаться на нем слишком долго, но мои мимолетные взгляды открывали факсимиле луны, деревьев и различных животных. Один из них всегда привлекал мое внимание больше других: бронзовый череп птицы, который я принял за ворону. По неизвестным причинам пустые глазницы этого артефакта вызывали у меня больше страха, чем неестественно яркий взгляд его владельца.


Рейт подождал, пока Эрхель кивнет, все еще не поднимая глаз. “Положи его туда”, - сказал Каэрит, кивнув в сторону вяза в дюжине шагов от них, медленно вытирая окровавленный клинок о куртку Эрхеля. “И ты можешь понести мой сверток на обратном пути. Будет лучше, если я не обнаружу, что что-то пропало”.


“Каэритский ублюдок”, - пробормотал Эрчел, когда мы затаскивали труп арбалетчика в гущу вяза. Как это часто бывало с ним, теперь о нашем противостоянии, казалось, полностью забыли. Размышляя о его возможной судьбе все эти годы спустя, я вынужден прийти к выводу, что Эрчел, какой бы отвратительной и ужасной душой он ни был, обладал уникальным умением, которое всегда ускользало от меня: способностью не таить обиду.


“Говорят, они поклоняются деревьям и камням”, - продолжил он, стараясь говорить тихо. “Совершают языческие обряды при лунном свете и тому подобное, чтобы воплотить их в жизнь. Мои сородичи никогда бы не связались с таким, как он. Не знаю, о чем думает Декин.”


“Может быть, тебе стоит спросить его”, - предложил я. “Или я могу попросить его за тебя, если хочешь”.


Это вежливо высказанное предложение имело желаемый эффект - Эрхель держал рот на замке большую часть оставшейся части нашего путешествия. Однако, по мере того, как мы продвигались вглубь дремучего леса, приближаясь к лагерю, его язык неизменно находил другую причину для трепа.


“Что там было написано?” - спросил он, снова стараясь говорить тихо, потому что Рэйт и остальные были недалеко. “Свиток?”


“Откуда мне знать?” Ответил я, перекладывая неудобный вес набитого добычей мешка на плечо. Все тела были дочиста ободраны, прежде чем я смог присоединиться к уборке мусора, но в тележке оказалось полмешка муки, немного моркови и, что самое ценное, пара хорошо сшитых ботинок, которые с небольшими изменениями подошли бы мне почти идеально.


“Декин разговаривает с тобой. И Лорин тоже”. Эрчел требовательно толкнул меня локтем. “Что там могло быть такого, что заставило его так рисковать, просто чтобы прочитать это?”


Я подумал о судороге шока, которую я видел на лице Лорин, когда она читала свиток, а также о ее противоречивом выражении, когда она стояла и смотрела, как Декин вытягивает из меня выводы. Глупый старый ублюдок перевернул свое пальто, сказала она. Годы, проведенные в этой группе, научили меня остро чувствовать перемены в различных ветрах, которые направляли наш путь, и Декин всегда был главным действующим лицом. Никогда не любил делиться своими мыслями, он отдавал команды, которые казались странными или бессмысленными только для того, чтобы их истинное намерение раскрылось позже. До сих пор его осторожное руководство всегда приводило нас к получению прибыли и избавлению от солдат и шерифов герцога. Герцог ...


Мои ноги начали замедляться, а глаза терять фокусировку, когда в моем всегда занятом мозгу промелькнуло озарение, которое должно было прийти мне в голову еще на дороге. Стражники посланника были не герцогскими рекрутами с Шавайнской границы, а кордвейнерами, только что вернувшимися с очередной битвы в Войне Претендентов. Солдаты на службе у короля, что напрашивало вопрос: если его собственным солдатам нельзя было доверить сопровождение агента короны, то на чьей стороне сражался герцог Шавайнских границ?


“Олвин?”


Голос Эрхеля вернул фокус моему взгляду, который неизбежно скользнул к громоздкой фигуре Декина во главе колонны. К этому времени мы добрались до лагеря, и я наблюдал, как он отмахивался от разбойников, которые вышли поприветствовать его, вместо этого топая к убежищу, которое он делил с Лорин. Инстинкт подсказывал мне, что ни один из них не присоединится к нам на общем пиру той ночью, обычном праздновании успешного предприятия. Я знал, что им нужно многое обсудить. Я также знал, что мне нужно это услышать.


“Есть кое-что, что, я чувствую, ты должен знать, Эрчел”, - сказал я, направляясь к своему собственному убежищу. “Ты слишком много, блядь, болтаешь”.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР TГОРЕ


Кровавый мародерство всегда превращало последующие празднования в шумное мероприятие. Декин смутно относился к постоянному пьянству, но обычно позволял элю и бренди течь рекой после успешного рейда. Итак, как только наступила ночь и свинья на вертеле была прожарена до совершенства, с нее капал жир, мои товарищи по группе дали волю своим разнообразным радостям или лелеяемым обидам. За эти годы я пришел к пониманию, что подобные случаи были необходимым аспектом жизни преступника, поводом для смеха, споров и песен, подпитываемых избытком выпивки и всех одурманивающих веществ, которые мы могли собрать.


Я часто удивляюсь своей способности оглядываться на это сборище негодяев с такой нежной ностальгией, и все же, когда мой мысленный взор переходит от одного лица к другому, я обнаруживаю, что да. Там была Герта, вторая после Лорин как объект моего вожделения, с пухлыми щечками, когда она улыбалась и танцевала, с развевающимися юбками. К ней в танце присоединились Джастан и Йелк, фальсификатор и отмычка, самая преданная пара влюбленных, какую я когда-либо встречал. Старая сморщенная Халбет, которая могла оценить ценность золота или серебра, просто прикусив желтые зубы и прищелкнув языком, хихикала, раскуривая трубку вместе с Рейтом. Каэрит не был склонен к излишеству, но в подобных случаях он, по крайней мере, обретал приветливое спокойствие, попыхивая своей украшенной резьбой трубкой, которой он был достаточно щедр, чтобы поделиться с окружавшими его разбойниками. По мере того, как тянулась ночь, они все уходили в то забвение, которое виид создал в их помутившихся умах.


На границе света от костра Бейкер и Твайн, наши лучшие лучники, переглядывались и пихались, что говорило о неминуемой драке. Насилие было неизбежно среди этой компании, когда выпивка развязывала языки и всплывали воспоминания об оскорблениях. Однако закон Декина настаивал на том, чтобы все ножи и другое оружие оставлялось в наших убежищах, поэтому серьезные травмы или убийства были редкостью. Наблюдая, как два лучника тычут пальцами друг другу в лица, когда их голоса становятся все громче, я решил, что в результате обмен ударами будет коротким, но болезненным. Какое-то время они кувыркались в уродливом клинче, пока их ссора не становилась достаточно назойливой, чтобы Рэйт или один из наиболее грозных лейтенантов разнял их. К утру Бейкер и Твайн снова станут друзьями, обмениваясь шутками и сравнивая синяки.


За их разгорающимся спором наблюдал коренастый мужчина с лысеющей макушкой, выбритой до щетины, недостаток волос он восполнял обширной бородой. Тодман стоял на несколько ступеней выше меня в иерархии группы, и Декин благоволил ему за разумное использование жестокости, что делало его хорошим в драке, но еще лучше, когда приходило время выносить какое-нибудь наказание. Он был крупным мужчиной, какими часто бывают те, кто отвечает за соблюдение правил, но не совсем соответствовал росту Рейта или Декина. Видя острое предвкушение в его глазах, когда толчки Бейкера и Твайна переросли в удары, я предположил, что он надеялся, что эта драка может перерасти в убийство, тем самым повысив вероятность ужасной казни. Не всегда легко угадать источник ненависти, которую человек испытывает к другому, но в случае с Тодманом у меня не было особых трудностей с этим. Как и Эрчел, он слишком наслаждался своей жестокостью. Но, в отличие от Эрхеля, за этими садистскими глазами скрывался очень острый ум.


Должно быть, какой-то инстинкт предупредил его о моем внимании, потому что его взгляд метнулся ко мне и значительно сузился. Природа ненависти такова, что она находит свое отражение в тех, кого ты ненавидишь, и Тодмен с интересом отразил мой. Мне следовало бы опустить взгляд, как я сделала с Рейтом, но я этого не сделала. Возможно, выпитые полчашки бренди сделали меня глупо храбрым, но я полагаю, что моя неосторожность была больше связана с растущим подозрением, которое лелеялось в течение предыдущих нескольких месяцев, что я способен убить Тодмена, если до этого дойдет. У него, конечно, было преимущество в силе и размерах, но я был быстрее, и, в конце концов, все, что потребовалось, - это один хороший удар.


Я увидел, как черты лица Тодмена дернулись в ответ на отсутствие у меня страха, он сделал шаг вперед и побудил меня подняться. Согласно закону Декина, у меня не было ножа, но он был воткнут в недоеденную свинью на вертеле. Я знал, что смогу добраться до него раньше, чем Тодмен доберется до меня. Осознание того, что мне придется поставить на то, что Декин простит смерть столь полезного лейтенанта, вызвало запоздалый прилив здравого смысла, заставив меня стиснуть зубы и опустить глаза. Однако, вполне возможно, что такое раскаяние не охладит гнев Тодмана, и я знал, что моя подпитываемая бренди гордость, скорее всего, будет стоить мне сегодня взбучки. К счастью, прежде чем Тодмен успел сделать еще один шаг, Твайн попытался выколоть Бейкеру глаз, в результате чего они оба полетели в яму с искрами.


Раздраженно выругавшись на языке каэритов, Рэйт поднялся на ноги и растащил бьющуюся пару в стороны. Тодман, из-за своей признанной роли силовика, был вынужден протянуть руку помощи, оттаскивая Бейкера прочь, в то время как Рэйт обвил мясистой рукой шею Твайна. Теперь, когда все глаза были прикованы к разворачивающейся драме, я почувствовал, что настал самый подходящий момент, чтобы ускользнуть. Не стоило привлекать еще больше внимания Тодмена, и у меня была своя миссия, которой я должен был заниматься.


С наступлением зимы банда Декина обосновалась среди заросших руин, найденных в самом темном сердце леса Шавайн. Они состояли в основном из обломков камня, иногда неотличимых от обычных валунов из-за их выветрившейся, покрытой мхом неправильной формы. Но в нескольких местах из переплетения кустов, корней и ветвей выступали отчетливые очертания и структура. Это было главным преимуществом разбитого здесь лагеря, когда дождь становился холодным, а иней начинал искриться в утреннем свете, поскольку эти прочные, хотя и низкорослые стены было легко превратить в укрытия и они предоставляли множество готовых хранилищ для добычи и припасов.


Я слышал, как некоторые в группе высказывали мнение, что руины когда-то представляли собой могущественный город, вознесшийся до величия только для того, чтобы быть поверженным яростью Плети. Если это так, то я не видел особых свидетельств величия или даже цивилизации. Несомненно, в могучем городе среди зелено-серого нагромождения наверняка имелась бы пара статуй, возможно, даже какие-то проблески древних сокровищ. Но я никого не видел. Тут и там можно было разглядеть тусклые, стертые вмятины, говорившие о письменности, слишком выцветшие, чтобы полностью различить ее форму, и никто в этой компании в любом случае не смог бы это перевести, и меньше всего я сам, неграмотный.


Естественно, Декин и Лорин заняли самое большое из доступных укрытий, почти полную камеру с четырьмя уменьшенными, но толстыми стенами, дополненную крышей, сделанной из сплетенных ветвей и сложенных папоротников. Он также был расположен в непосредственной близости от выветренных, покрытых мхом остатков огромной поваленной колонны. Я предположил, что это, должно быть, какой-то памятник высотой в сто футов. Что или кого он увековечил, навсегда останется неразрешимой загадкой. Его сегменты лишь частично разрушились при падении. Под одним из этих гранитных цилиндров было небольшое углубление. Я обнаружил это несколько недель назад, когда искал место, чтобы спрятать свою более ценную добычу. Воровство внутри группы было строго запрещено, но какие бы монеты или другие ценности мне ни удавалось собрать, они имели неприятную тенденцию исчезать. По правде говоря, это было в основном из-за моей привычки тратить свои заработки почти сразу, как они попадали в мой кошелек, но я был уверен, что небольшая часть оседала в карманах моих ненадежных товарищей по группе. Более тщательный осмотр выбранного мной убежища также показал, что из него хорошо просматривался вход в убежище Декина и Лорин, при этом он находился достаточно близко, чтобы слышать практически каждое произносимое ими слово.


“... всего в составе двенадцати рот’, ” говорила Лорин своим ровным, плавным тоном, закрыв глаза, когда она с присущей ей точностью декламировала королевское послание. Она и Декин сидели по обе стороны от пылающего костра, он ворошил пламя почерневшей веткой, пока она безмятежно рассказывала. “Девять пеших и трое верховых. С этого момента наше число превысило три тысячи, все хорошие и исполненные долга люди присягнули на службу Вашему Высочеству в присутствии Восходящего Дареля Веариста, самого старшего и почитаемого Священнослужителя Ковенанта Шавайнских границ. Кроме того, наше войско пополнилось не менее чем тремя десятками латников, ранее находившихся на службе у герцога-предателя Руфона Амбриса. Я уверен, что Вашему высочеству будет приятно узнать о верности этих мужественных парней, которые предпочли верность королю клятвам, данным дворянину—изменнику...”


Лорин замолчал, когда Декин перебил его низким, но резким голосом. “Скорее, вероломные ублюдки, достаточно умные, чтобы понять, в какую сторону дует ветер”. Его борода сдвинулась в подобострастную гримасу, когда Лорин открыла глаза и бросила на него укоризненный взгляд. “ Извини, любовь моя. Пожалуйста, продолжай.


Вздохнув, Лорин закрыла глаза и продолжила свой рассказ. “Что касается сил Претендента, я полагаю, что их численность превысила четыре тысячи человек с оружием в руках, при почти таком же количестве сторонников в лагере. Да будет известно вашему высочеству, что это намного ниже сил, которые ранее приписывались орде повстанцев, что ставит под сомнение честность тех, кто был вознагражден за разведданные, которые теперь оказались ошибочными или откровенно мошенническими. К этому посланию прилагается список тех, кого я смиренно предлагаю арестовать и наложить арест на имущество за столь позорный ущерб доверию Вашего Высочества.


“Какой бы ужасающей ни была численность врага, если бы Претенденту удалось объединить свою орду с отрядами и рекрутами герцога Руфона, численностью более тысячи человек, день вполне мог обернуться против нас. Благодаря провидению и, возможно, милости Мучеников, маршрут похода герцога Руфона был открыт нам, когда один из его разведчиков попал в наши руки. Расположившись лагерем всего в двенадцати милях от собрания Претендента, герцог Руфон был атакован всеми нашими силами на рассвете, его войска были убиты, взяты в плен или рассеяны ”.


Лорин сделала паузу, и я увидел, как дернулось ее горло, когда она нервно сглотнула, чтобы смочить язык. Тем не менее, когда она заговорила, ее тон был обычным, размеренным. “Также для меня большая честь сообщить, что сам герцог сейчас находится под опекой вашего уважаемого защитника, сэра Элберта Баулдри, победившего и обезоружившего предателя в личном бою.


“Как только под моим командованием был восстановлен порядок, я со всей скоростью двинулся на лагерь Претендента, нанеся ему жестокое поражение, несмотря на яростное сопротивление его последователей. Я считаю очень важным сообщить, что в рядах повстанцев было несколько аскарлийских наемников, объединившихся с еретиками из Фьорда Гельд. Требовался самый стойкий бой, чтобы одолеть этих северных дикарей, что, к моему вечному сожалению, позволило самому Претенденту бежать вместе со свитой, насчитывающей, возможно, двадцать рыцарей-перебежчиков. Ваше высочество уверено, что ведется быстрое преследование лидера повстанцев, и я полностью ожидаю получить известие о его поимке или просто кончине в течение нескольких дней.


“Мои силы сейчас находятся в замке Амбрис, где посланец Вашего высочества найдет меня. За другой партией, которую мы обсуждали перед моим отъездом со двора, послали, и ожидается, что она прибудет в ближайшее время. Сведения, полученные от патрулей и платных информаторов, сообщают о небольших волнениях среди холопов, ремесленников или мелкой знати по поводу ареста герцога. Также не похоже, что в этом герцогстве широко распространено сочувствие делу Претендента. Я намерен, в соответствии с указаниями Вашего высочества, немедленно предать герцога Руфона суду. Список этих пленников благородного происхождения также прилагается к этому посланию. Я жду вашего приказа относительно казни, помилования или выкупа их лиц. Захваченные в плен латники, призванные в армию мужланы и приверженцы лагеря были казнены по моему ордеру как агента Короны с Чрезвычайного Разрешения.


“Остаюсь, Ваше высочество, вашим самым верным и преданным слугой, сэром Альтусом Леваллем, рыцарем-командиром Королевской роты”.


Декин сохранял практически неизменное выражение лица, пока слушал все это, единственная перемена в его поведении произошла, когда Лорин рассказала о судьбе несчастного герцога Руфона. Ветка в руках Декина заскрипела, затем хрустнула, когда его мясистые руки напряглись, прежде чем бросить остатки в огонь. Когда она закончила свой рассказ, он ничего не сказал, позволив тишине затянуться.


“Альтус”, - наконец пробормотал Декин, сцепив руки. “Логично, что это был он. Ему всегда нравилась более грязная работа. Человек, получающий удовольствие от превращения хаоса в порядок.”


“Ты знаешь рыцаря-командира роты Короны?” Спросила Лорин. Я отметил нотки неподдельного удивления в ее голосе. У Декина, очевидно, тоже были секреты от нее.


Его борода дернулась в легком раздражении, и он покачал головой. “Я привык. История на другой вечер, любовь моя”.


Она хорошо это скрывала, но я мог различить беспокойство, которое скрывалось за следующим заявлением Лорин, каким бы мягким оно ни было. “Я предполагаю, что "другая сторона", о которой он говорит, - это недавно избранный герцог Шавайнских границ. Интересно, кто бы это мог быть ”.


“Список кандидатов короток”. Декин невесело усмехнулся. “Соперники Руфона имели склонность к несчастным случаям и неожиданным болезням”. Еще один смешок, на этот раз с едкими нотками. “Он никогда не был человеком, известным чрезмерной добротой к тем, в ком текла его кровь”.


“Возможно, его преемник будет более сговорчивым по натуре. Подарок соответствующей ценности мог бы, по крайней мере, способствовать открытию канала общения. Конечно, нам придется быть осторожными в том, как мы подходим к нему ...” Лорин замолчала, когда Декин равнодушно махнул рукой.


“Неважно, кто это”. Он поднялся на ноги, кряхтя и потирая спину. “Пора, Лорин. Было долгое ожидание, но теперь пришло время. Сейчас, когда Руфон вот-вот потеряет голову, бушует война Претендентов и на севере назревают проблемы, у нас никогда не будет лучшего шанса.”


“Претендент только что потерпел поражение. Война почти закончена”.


“Похоже на то, или, по крайней мере, Альтус хотел, чтобы король в это поверил. Вы заметили, что он не смог отчитаться о своих собственных потерях? Альтус прежде всего человек долга, но он также гребаный лжец, когда ему это удобно. Я предполагаю, что он основательно разбил войска герцога и захватил его в плен, как он и сказал, во многом благодаря тому, что на его стороне был сэр Элберт. Ему также, вероятно, удалось нанести поражение Претенденту, но не одержать той великой победы, на которую он претендует. Даже если это правда, пока Претендент переводит дух, всегда есть шанс, что он сможет собрать еще одну армию. Претендующий на трон с помощью особ королевской крови всегда будет привлекать обездоленных или недовольных. Его восстание далеко от завершения. Когда он в следующий раз поднимет свой штандарт, это, вероятно, будет далеко от Шавайнских границ, а это означает, что сэр Альтус и, что более важно, грозный чемпион короля тоже скоро будут далеко.”


Лорин снова закрыла глаза, опустив лицо. Переведя дыхание, она произнесла слова, для произнесения которых, я знал, потребовалось мужество. “Посланник был прав, Декин. Каким бы титулом ни наделяли мужлана и разбойника, факт остается фактом: ты не король.”


“Я никогда не обманывал себя в обратном, любовь моя”. Тон и осанка Декина не выдавали гнева, когда он шагнул к Лорин, большой рукой обхватил ее подбородок и приподнимал ее лицо, пока она не согласилась открыть глаза. Его следующие слова были произнесены с доброй просьбой, но также и непоколебимой уверенностью. “Я, однако, полон решимости стать герцогом”.


На следующее утро Декин приказал нам свернуть лагерь и отправиться на север по скрытым тропам, известным только браконьерам и преступникам. Как обычно, никаких объяснений дано не было, и те, кто ворчал о своих помутившихся от выпивки головах и бесчисленных болях, быстро замолчали под мимолетным взглядом Короля-Изгоя. Мы все были экспертами в чтении его меняющихся настроений, и группа маршировала с грузом осознания того, что одно неуместное сейчас слово или взгляд повлекут за собой самую суровую расправу.


Я вызвался провести разведку впереди группы, пока она пробиралась по зеленому лабиринту глубокого леса. Маршируя с остальными, я неизменно видел, как я тащусь рядом с Эрчелом, и в настоящее время я исчерпал свою терпимость к его обществу. Это также отодвинуло меня на приличное расстояние от Тодмена, что, по моему мнению, было бы разумной предосторожностью на данный момент. Благосклонность Декина позволила мне сказать несколько дополнительных слов в разговоре или похвалить, но это не обеспечило защиты.


В разведывательном отряде нас было четверо. Бейкер и Твайн патрулировали фланги со своими луками, их спор, конечно, теперь превратился в смутное воспоминание, несмотря на их синяки. В центре Конюх, наш лучший следопыт и егерь, шел впереди, а я следовал в дюжине шагов позади. Обоснование такой договоренности было простым: если бы стрела или другой снаряд вылетел из леса и сразил охотника, мне оставалось бы поднять тревогу.


Хотя люди шерифа или солдаты герцога редко отваживались забираться в глухой лес, это не было чем-то неслыханным. У меня были мрачные воспоминания об исходе событий много лет назад, когда банда случайно наткнулась на полный отряд домашней стражи герцога Руфона. К счастью, час был поздний, и большинству из нас удалось избежать последующей хаотичной перестрелки. Тогда я был еще мальчиком, и воспоминание о том, как я убежал от той жестокой перестрелки стрелами и клинками, самой близкой к настоящей битве, в которой я был, оставило глубокое впечатление.


Вглядываясь в деревья по обе стороны от Конюха, двигаясь с устойчивой плавностью, не вязавшейся с его долговязым телосложением, я постоянно вспоминал разговор Декина и Лорин прошлой ночью. Я твердо решил стать герцогом. Одно из проклятий, от которого страдают разумные люди, - это сила воображения, поскольку умный ум исследует темные возможности с гораздо большей самоотдачей, чем светлые.


Во что он нас втягивает? это был первый вопрос, который пришел на ум в тот первый день, за которым вскоре последовала череда других. Что он планирует? Куда мы идем? Как он может вообразить, что изгой, даже король-изгнанник, может когда-либо стать герцогом?


Я не был настолько глуп, чтобы поделиться тем, что знал, с кем-либо еще, поскольку доверие - это роскошь, от которой молодые преступники вскоре учатся отказываться. При других обстоятельствах я бы обратился за ответами к Лорин, зная с нашей первой встречи, что она была единственной по-настоящему умной душой среди этого сборища отбросов общества.


Что ж, вот парень с проницательным взглядом. Первые слова Декина, обращенные ко мне в тот день, когда он нашел грязного и избитого мальчика, лежащего в лесу десять лет назад.


Когда хозяин публичного дома выгнал меня из жалкого убежища публичного дома, он сделал это с большим энтузиазмом. “Убирайся отсюда, ты, бесполезный маленький ублюдок!” это были последние слова, которые, насколько я помню, он когда-либо говорил мне, и они были одними из самых добрых. Хлыст оставил рубцы на моих ягодицах, когда я рванулся прочь, к толстому покрову папоротников, окаймляющему скопление лачуг, которые я до этого момента называл домом. Обычно, когда хозяин публичного дома выходил из себя, я мог прятаться там до наступления ночи, ждать, пока он напьется до бесчувствия, а затем прокрасться обратно. Можно было рассчитывать, что более добрые шлюхи разделят со мной часть своего ужина, после чего я заберусь на стропила и усну. Но не в тот день.


Рыча, он гнался за мной по папоротникам, хлестал меня по шее и голове, пока я не согласился скрыться в темных объятиях леса. Вида стены из зазубренных теней было достаточно, чтобы я остановился и отважился на дальнейшие удары. Мое детство было богато подслушанными историями о судьбе тех, кто был достаточно глуп, чтобы отправиться в сам лес. Проклиная мою неуступчивость, хозяин публичного дома присел, чтобы собрать камни, и продолжил забрасывать меня, один снаряд, попав мне в лоб, ослепил меня россыпью звездочек. Я помню, как падал до того, как в глазах у меня потемнело, а когда все прояснилось, я обнаружил, что смотрю вверх на раскачивающуюся матрицу ветвей.


Возможно, это был бред, вызванный сильным ударом по черепу, но мне показалось, что тогда лес заговорил со мной. Шелест листьев и скрип скручивающихся досок слились в голос, произносящий слова, которые я не мог разобрать, но, тем не менее, говорящий. Для моего мальчишеского и одурманенного разума это прозвучало как приветствие, которое вскоре поглотил звук приветствия Декина.


Сев, я обнаружил, что передо мной очень крупный мужчина с густой черной бородой и стройная женщина с волосами цвета меди, заплетенными в длинные аккуратные косы. Я мог видеть блеск белых зубов в бороде крупного мужчины, когда он улыбался, смесь веселья и интереса в его глазах. Женщина не улыбалась, но и выражение ее лица не было недобрым. С тех пор я убедился, что при нашей первой встрече Лорин было не больше двадцати лет, но даже тогда я почувствовал, что в ее осанке есть что-то нестареющее и царственное.


“Как тебя зовут, парень?” - спросил бородатый мужчина, подходя ближе. Он наклонился, чтобы схватить меня за плечи и поднять, поставив на ноги. Из-за моего затянувшегося замешательства или, возможно, какого-то более глубокого инстинктивного предупреждения, я не уклонилась от его прикосновения и не попыталась убежать.


“А-Элвин”, - заикаясь, пробормотала я в ответ, моргая, когда во время разговора открылся порез у меня на лбу, позволяя крови заливать глаза.


“Олвин, да?” Бородатый мужчина слегка поморщился, стирая большим пальцем кровь с моих бровей. “Это имя дала тебе твоя мать или твой отец?”


“Я их не знал. Сам себе это подарил, ” ответил я, и страх ускорил мое сердце, когда странный факт, что я был один в лесу с двумя незнакомцами, начал проясняться в уменьшающемся смятении моего мозга. “Хозяин шлюхи сказал, что она умерла, рожая меня. Мой отец был просто каким-то ублюдком, который трахнул ее, прежде чем съебать, сказал он ”.


Затем заговорила медноволосая женщина, подойдя к большому мужчине и опустившись на корточки. “Мужчина с колоритными оборотами речи, этот развратник”, - сказала она. Я поймала взгляд моего мальчика на выражении ее лица, потому что такого я раньше не видела: смесь сочувствия и стального гнева, хотя и частично скрытого теплой улыбкой. “И к тому же довольно вспыльчивый”, - добавила она, вытаскивая тряпку из рукава своей шерстяной блузки и прижимая ее к моему лбу. “Я бы сказала, что этому мужчине не помешал бы урок сдержанности”. Она приподняла редкую бровь и взглянула на бородатого мужчину. “Разве ты не согласна, любовь моя?”


“Я бы так и сделал”. Крупный мужчина приветливо фыркнул, поднимаясь во весь рост, так что мне пришлось вытянуть шею, чтобы встретиться с ним взглядом. “Тебе лучше остановиться на ночь в нашем лагере, юный Элвин. В горшочке тушится целая пара голубей, и нам понадобится помощь, чтобы все это съесть”.


Наклонившись, он взял мою маленькую руку в свою, в то время как женщина взяла другую. Я пошел вместе с ними, не испытывая желания бежать, потому что куда я мог пойти? Конечно, одна ночь в их лагере вскоре превратилась в неделю, которая переросла в месяцы, в течение которых я узнал много нового. Кроме того, впервые за свою короткую жизнь я больше не проводил каждый час, страдая от голода или страха перед неожиданным щелчком выключателя. По мере того, как месяцы превращались в годы, мрачные мысли относительно хозяина публичного дома росли, но только для того, чтобы развеяться, когда, высказав свои мстительные намерения Лорин, она сообщила мне небрежно-веселым тоном, что парень был найден задушенным на самом пороге своего борделя вскоре после моего ухода. Мои разнообразные жизненные пути никогда не приводили меня обратно в скопление лачуг, где я вырос, и даже сейчас я не испытываю ни малейшего желания их посещать, потому что там нечего смотреть и некого убивать.


“Тсс!”


Острый укол брошенной ветки, отскочившей от моего носа, прогнал мои воспоминания, и я нахмурился, увидев суровый, осуждающий взгляд Конюха. “Просыпайся, язычник”, - приказал он тихим, но резким голосом. “Если ты собираешься прикрывать мне спину, делай это правильно, Плеть тебя забери”.


Я сменила хмурый вид на настолько яркую и жизнерадостную улыбку, насколько могла, зная, что это разожжет его гнев сильнее, чем любой ответ. Конюх был, пожалуй, самым необычным преступником, когда-либо обитавшим в Лесу Шавайн, поскольку он был таким же набожным и верным последователем Завета Мучеников, как и любая другая душа, которую я когда-либо встречал. Его неприязнь к компании своих собратьев-злодеев была постоянным, горящим пламенем, но, казалось, для меня она горела ярче всего, возможно, потому, что я никогда не уставал подкармливать огонь.


Сделав успокаивающий вдох, он пробормотал отрывок из Священного Писания, который обычно срывался с его губ всякий раз, когда я испытывал его терпение. “Ибо судьба истинно верующих - терпеть общество грешников и нечестивцев. Страдать - значит очиститься в глазах Серафила’. С этими словами он развернулся и возобновил свое осторожное продвижение между деревьями.


Мы отдохнули еще несколько миль, присев на ствол упавшего ясеня, чтобы съесть свою порцию соленой свинины. Хватка зимы еще не полностью сжала леса, но в воздухе уже повеяло холодом, который вскоре усилится до пробирающего до костей. Для парня с моими наклонностями жизнь в лесу имела много преимуществ, но погода не входила в их число; зимой было достаточно холодно, чтобы умереть, а летом рождались тучи мошек и всевозможных насекомых в количестве, достаточном, чтобы свести вас с ума. Я всегда предпочитал более спокойные, но слишком короткие передышки весны и осени.


“Ты когда-нибудь слышал о рыцаре по имени сэр Элберт Баулдри?” Я спросил конюха, пока мы ели, стараясь говорить тихим шепотом, который мы переняли на ходу.


“Не досаждай мне своей болтовней, язычник”, - пробормотал Конюх в ответ. По причинам, которые я так и не установил, Конюх приберег титул “язычник” только для меня. Все остальные были просто грешниками.


“Королевский чемпион, как я слышал”, - беспечно продолжил я. “Подумал, что ваши пути могли пересекаться в дни службы в армии”.


Это была рассчитанная насмешка, поскольку я знал, что время, проведенное Конюхом под знаменами, было больной темой. На самом деле, я знал об этом только из проповедей, которые он читал самому себе за неимением другой аудитории. Большую часть вечеров он бродил по кругу вокруг своего костра с закрытыми глазами, цитируя бесконечные ругательства из Свитков Мучеников, перемежаемые редким, но показательным раскаянием во многих грехах, окрасивших его жизнь, раскаянием, которое не помешало ему примкнуть к самой печально известной банде разбойников в лесу Шавайн.


Прошлым летом я видел, как этот человек полностью раскроил топором череп гвардейца, причем удар был нанесен без каких-либо колебаний или цитирования Священных Писаний. Он был таким же никчемным и порочным, как и любой другой участник этой группы, но его вера в собственное спасение никогда не ослабевала. Я давным-давно пришел к выводу, что его вера была пламенной верой сумасшедшего, и перестал размышлять о противоречии всего этого, за исключением того момента, когда обнаружил себя в центре его бредового лицемерия.


Я ожидал очередного резкого увольнения, поэтому был удивлен, когда на лице Конюха появилось выражение мрачного воспоминания. Некоторые назвали бы его черты лица красивыми, хотя маниакальный огонек, который часто вспыхивал в его взгляде, как правило, сводил на нет такое впечатление. Однако теперь он выглядел почти нормальным, и когда он заговорил, в его голосе не было обычной ровности или осуждения.


“Он не был чемпионом, когда я увидел его”, - сказал он. “Всего лишь молодой рыцарь на службе у короля Матиса, но даже тогда я сомневаюсь, что во всех герцогствах был боец любого уровня, который мог бы сравниться с ним. Для такого крупного мужчины двигаться с такой быстротой казалось… противоестественно. И сеять такую резню, даже среди повстанцев, может показаться кому-то греховным. Но он не радовался этому, как другие рыцари, и не принимал участия в жестокостях, которым они подвергали пленников. Когда мы складывали тела в кучу, он преклонил колени с подобающей торжественностью, поскольку Восходящий возносил мольбу. Настоящий рыцарь Завета и Короны ”.


Хорошо, что он тебе нравится, язвительно заметила я про себя, мои мысли вернулись к разговору Декина и Лорин. Возможно, мы скоро с ним встретимся.


“И сэр Альтус Левалль”, - сказал я. “Когда-нибудь слышал о нем?”


Резкий прищур глаз Конюха был явным признаком того, что я просчитался. Этот человек, возможно, и был безумен, как обезьяна с мозгами, пораженными оспой, но он не был глуп.


“Почему ты так заинтересовался, язычник?” спросил он, поворачиваясь ко мне лицом.


“Слышал, как те кордвейнеры разговаривали на дороге”, - ответил я, пожав плечами, сохраняя невозмутимый тон. “Судя по всему, они недавно участвовали в битве”.


Взгляд Конюха не смягчился, продолжая задавать вопросы, поскольку его инстинкт обнаружения проступков других вышел на первый план. Его следующие вопросы, возможно, заставили бы меня колебаться в поисках более убедительной лжи. Я был искусен в обмане, но на него это редко действовало. К счастью, меня спас слабый запах дыма, донесенный до наших носов южным бризом. Мы с Конюхом моргнули в унисон и тут же поднялись на корточки.


На другой стороне небольшой поляны от нас Бейкер и Твайн тоже поднимались на ноги, каждый доставал по стреле из своих колчанов и вставлял их в тетиву лука. Никто, кроме дурака, не стал бы разжигать костер в этом районе леса. Мы все еще находились в глубине признанной территории Короля-Изгоя, и солдаты и шерифы герцога знали, что лучше не выдавать своего присутствия таким образом.


Конюх поднял руку, удерживая нас на месте, и некоторое время провел в гробовом молчании, с закрытыми глазами, но раздувающимися ноздрями. Наконец, он открыл глаза и кивнул на северо-запад, где деревья были немного поределее. Мы приняли стандартный разведывательный строй: я следовал за конюхом, лучники на флангах. Запах дыма должным образом усилился, пока я не смог разглядеть его струйки, пробивающиеся сквозь ветви наверху. Затем послышались голоса. Они были слабыми и странно звучали, слов разобрать было невозможно, но они вели нас дальше лучше любого маяка.


Еще через пятьдесят шагов голоса стали достаточно громкими, чтобы я мог заключить, что они говорят на языке, которого я не знаю. Бросив озадаченный взгляд на Конюха, я увидел, как его лицо стало кислым, когда он одними губами произнес свой ответ: “Аскарлийцы”.


Остановившись, он мотнул головой в сторону широкого ствола старого тиса в нескольких шагах от меня. Я последовал за ним, пока он карабкался по извилистым ветвям с легкостью, которая пришла от многолетней необходимой практики. Лагерь был обнаружен, когда мы поднялись примерно на двадцать футов от лесной подстилки. Я без труда разглядел источник дыма - штабель сложенных бревен, испускающий в воздух бледно-серые миазмы. Люди вокруг костра были неразличимы из-за навеса листьев и ветвей, но я прикинул, что их около дюжины. Двое из них стали более заметными благодаря постоянному блужданию взад-вперед в дыму. Высота их голосов говорила о жарком споре, слова представляли собой неразборчивую смесь мягких гласных и резких восклицаний.


“Есть какие-нибудь соображения по поводу того, что они говорят?” Я прошептал конюху.


“Я не запятнаю себя еретическими речами”, - пробормотал он в ответ, оглядывая лагерь. “Но они северные дикари, это точно”. Он перевел взгляд на меня. “Найди Декина. Скажи ему, что у нас нарушители”.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР TХРИ


Bперед тем, как войти в лагерь нарушителей, Декин приказал окружить его. Двигаясь с бесшумной и отработанной быстротой, банда образовала сжимающийся круг, который перекрывал все пути к отступлению. Не было ни часовых, ни дозорных, которые могли бы предупредить о нашем приближении, что заставило меня задуматься о простодушном невежестве этих незваных гостей. Неужели они не знали, где находятся?


Спор, который продолжал бушевать, пока мы готовили нашу ловушку, сменился внезапной тишиной при виде громоздкой фигуры Декина, появляющейся из-за деревьев. Лорин встала справа от него, Рэйт - слева, в то время как Тодман, всегда стремившийся оставаться в поле зрения Декина, плелся следом. Я присоединился к остальным, когда мы остановились на краю небольшой поляны, где эта странная компания разбила свой лагерь. Я насчитал двенадцать человек, восемь мужчин и четырех женщин. Во время набегов на портовые города на побережье я столкнулся с несколькими жителями фьорда Гельд, самого северного герцогства Альбермейн, захваченного у аскарлийцев одним из предков короля Томаса. Эти люди были похожи внешне, на дюйм или два выше, чем жители южных герцогств, с бледной кожей и светлыми или светло-каштановыми волосами. Кроме того, все они были вооружены и бронированы, хотя и плохо. На их поясах висели топоры и топорики, многие были одеты в кожаные туники, украшенные железными пластинами. Мои глаза заметили множество слез и пятен на этих туниках и отметили, что все их лица были перепачканы смесью пота, грязи и крови, характерной только для тех, кто пережил жестокую конфронтацию.


Только у одного был меч. Он был самым высоким из собравшихся, с копной льняных волос, заплетенных в косы, некоторые из которых растрепались, создавая впечатление развеваемого ветром стога сена. Выражение его лица было не менее диким, широко раскрытые глаза смотрели на Декина немигающим взглядом, рот слегка приоткрыт. Я не увидел страха на этом лице, скорее, почти маниакальный спазм облегчения. Жизнь изгнанника дает прекрасное представление о том, когда встреча останется дружественной или перейдет в насилие. Выражение лица северянина не оставило у меня сомнений относительно того, как все пройдет.


Слева от него стояла девушка с волосами более золотистого оттенка, чем у взъерошенного фехтовальщика. Я определил, что ее возраст почти такой же, как мой собственный, хотя приятное отсутствие каких-либо шрамов на коже под грязью на ее лице говорило о гораздо более комфортном воспитании. Она была наименее вооружена из группы, у нее был только кинжал с длинным лезвием, а ее одежда, хотя и была прочной, не имела доспехов. Испуганный взгляд, который она бросила на Декина и который значительно расширился, когда она оглядела остальных участников группы, сказал мне, что она также обладала гораздо более рациональным умом, чем ее спутник.


Декин ничего не сказал, остановившись в десяти шагах от фехтовальщика и скрестив руки на груди. Лесной воздух сгустился, поскольку северянин продолжал смотреть на этого импозантного новичка своими широко раскрытыми голодными глазами, в то время как Декин смотрел на него в лукавом ожидании. Наконец, воин заговорил быстрым потоком слов с резким акцентом на своем родном языке, который сопровождался изрядным количеством слюны. Парень принял боевую стойку, выплевывая слова, рука переместилась, чтобы схватиться за рукоять своего меча. Девушка тоже заговорила, слов было не разобрать, но слабый и дрожащий тембр ее голоса свидетельствовал об отчаянном предупреждении охваченной ужасом души. Остальные члены их группы обменивались неуверенными взглядами, и я увидел, как пот блестит на рукоятях топоров, когда они сжимали их нервными руками.


Борода Деккина встопорщилась, а брови нахмурились при словах фехтовальщика. “ Герте! ” позвал он, оглядываясь через плечо, чтобы позвать самого опытного лингвиста группы. Герта была девушкой со многими талантами, часто дорогостоящими и плотскими по своей природе, но больше всего Декин ценил замечательные способности к языкам. Обучившись своему ремеслу в портах на побережье Шавайн, она могла свободно говорить не менее чем на семи различных языках и вести беседу еще на полудюжине.


“Аскарлианец, я так понимаю?” Спросил Декин, когда она поспешила к нему.


Герта утвердительно качнула головой. “Из южных гельтов, я думаю”.


“И что он говорит?”


Обычно жизнерадостное выражение лица Герты сменилось недовольной гримасой, ее глаза с опаской перебегали с Декина на фехтовальщика. “Это ... было некрасиво, Декин”, - сказала она.


“Просто скажи мне”.


Кашлянув, чтобы унять дрожь в голосе, Герте перевела настолько бесстрастным тоном, насколько смогла. “Что это за отбросы, которые приближаются? Ты пришел просить милостыню или воровать? В любом случае, я могу предложить тебе только смерть”.


Декин издал негромкий смешок, который позволил остальным участникам группы последовать его примеру. Веселье заставило северян сбиться в кучу, за исключением фехтовальщика, который, очевидно, воспринял это как оскорбление своего мужского достоинства. Прорычав еще несколько слов, он вытащил меч из ножен, взмахнул им перед Декином, прежде чем взмахнуть клинком, его голос был хриплым и почти комичным по своей резкости.


“Смейтесь, никчемные негодяи’, ” послушно поведала Герте. “Смейтесь, пока я, Скейнвельд, Меч Альтвара, провожу вас до могилы!”


Это, естественно, вызвало только еще больше веселья и насмешек, приведя северянина в такую ярость, что его лицо приобрело багровый оттенок. Однако наше веселье резко угасло, когда Декин поднял руку. На его лице появилось узкое, неулыбчивое выражение, которое мы все так хорошо знали. Что бы ни должно было произойти, это было бы не смешно.


Взглянув на Герту, он сказал: “Скажи этому глупому маленькому засранцу, что он находится в моем лесу без разрешения. Скажи ему, что в качестве платы я заберу тот прекрасный меч, которым он явно понятия не имеет, как пользоваться. После этого у него будет безопасный путь к побережью, где он и его друзья смогут найти корабль, чтобы свалить домой.”


Это было необычайно щедрое предложение; Декин редко был так снисходителен к нарушителям границы. Однако аскарлианец, казалось, едва расслышал слова, обращенные к нему Гертой. Когда она закончила говорить, выражение его лица приобрело абсурдное нетерпение, и он сделал приглашающий жест Декину. Еще больше слов слетело с губ аскарлианца, когда Декин подошел и остановился всего в нескольких шагах от него. Голос северянина теперь звучал мягче, его губы двигались быстрее.


“Еще оскорбления?” Декин спросил Герту.


“Молитвы”, - сказала она, и лицо ее напряглось, когда она, Лорин и остальные отступили. “Его предсмертная ода Альтвару”.


Затем по лицу Декина пробежала тень, слишком короткая, чтобы я мог полностью прочесть скрывающиеся за ней эмоции. Сначала я подумал, что это могло быть презрение, но теперь я думаю, что это была скорее смесь сожаления и жалости. Но это исчезло в одно мгновение, сменившись такой же жесткой сосредоточенностью. Повернувшись лицом к аскарлианцу, он поднял руки, обе все еще пустые, потому что его топор все еще был прикреплен к поясу.


“Ну?” спросил он.


Воин еще мгновение продолжал шептать свои молитвы, а затем, схватив меч обеими руками, взревел и бросился в атаку. Все было кончено в мгновение ока, как я и предполагал. Деккин был прав; даже я мог сказать, что этот аскарлианец не был настоящим фехтовальщиком. Его хватка была слишком крепкой, а равновесие плохим. Он атаковал с чрезмерной скоростью, не оставив себе возможности увернуться, когда Декин ловко увернулся от клинка, обхватил северянина обеими руками за шею и повалил его на землю. Декин издал тяжелое рычание, взмахнув руками, и я услышал громкий треск раздвигаемой верхней части позвоночника аскарлианца.


Поднявшись с подергивающегося тела, Декин повернулся, чтобы посмотреть на других северян. Некоторые открыто оплакивали смерть своего соотечественника, но большинство были слишком охвачены ужасом, чтобы делать что-то большее, чем просто смотреть. Золотоволосая девушка была единственным исключением, наблюдая за предсмертными муками фехтовальщика с лицом, которое выражало только усталое разочарование. Когда он затих, она вытащила из-за пояса длинный кинжал и бросила его на землю. Посмотрев на своих спутников, она тихо произнесла что-то по-аскарлиански, и они быстро последовали ее примеру, топоры и топорики упали неопрятной кучей к ногам Декина.


“Я думаю, мы преодолели достаточно миль на сегодня”, - сказал он, наклоняясь, чтобы взять меч из безвольной руки мертвого северянина. Он отличался от мечей, найденных в герцогствах Альбермейн, более широким лезвием и более короткой рукоятью, сделанной так, чтобы ее можно было держать одной рукой.


“Герта”, - продолжил он, - “спроси наших гостей, не захотят ли они присоединиться к нам за ужином. Утром они могут забрать свое оружие и отправиться в путь, поскольку их пошлина оплачена кровью”. Он остановился, чтобы, прищурившись, посмотреть на лезвие, сверкнувшее на солнце, одобрительно хмыкнув, прежде чем добавить со слабой усмешкой: “И сталь”.


Вечером Декин пригласил меня присоединиться к нему за ужином. Рэйт, Лорин и Герте также присутствовали, как и девушка с севера. Я увидел Тодмена, крадущегося в тени за костром, отблеск освещал суровый, полный негодования взгляд, который он бросил на меня. В ответ я поднял кружку с элем в его сторону, одарив его дружеской теплой улыбкой. Это принесло ожидаемую награду в виде того, как его хмурый взгляд превратился в рычание, прежде чем он ушел во мрак. Я также заметил менее громоздкую фигуру, двигающуюся среди мерцающих деревьев, голодные глаза ловили отблеск костра. В то время как злобный взгляд Тодмена был прикован ко мне, интерес Эрхеля был полностью сосредоточен на нашей золотоволосой гостье.


Во время еды Декин задал девушке ряд вопросов. Его поведение было поведением радушного хозяина по отношению к желанной гостье, но девушка, очевидно, была слишком умна, чтобы не понимать истинности своего положения. Большую часть трапезы она сидела потупив взгляд, редко отводя глаза от огня, и то только для того, чтобы бросить обеспокоенный взгляд на своих хозяев. Остальные северяне столпились у соседнего костра, их позиция в центре лагеря делала любую попытку сбежать бессмысленным и опасным предприятием.


“Беррина”, - сказала девушка, когда Герта перевела просьбу Декина назвать ее имя. Ее ответы были короткими и лишенными интонации либо из страха обидеть, либо из желания не выдавать слишком многого.


“Беррин”, - повторил Декин. “Имя с приятным звучанием. Что оно означает?”


“Дочь моря”, - подсказала Герта. “Для аскарлийцев обычное дело все делать о море. Кажется, что во всех их песнях и историях это так или иначе упоминается —”


“Только ее собственные слова, спасибо, Герте”, - вмешалась Лорин. Она доброжелательно улыбнулась, когда Герте замолчала. “Я думаю, мы все хотели бы узнать очень интересную историю о том, как она и ее друзья оказались здесь”.


Я увидел, как рот аскарлианской девушки сжался при этих словах, всего лишь незначительное движение, которое все присутствующие пропустили, но оно сказало мне нечто исключительно ценное. Я внимательно следил за выражением ее лица, пока она слушала, как Герте передает просьбу Лорин. Ответ девушки был таким же отрывистым, как и ее предыдущие ответы. Однако я уловил неприятное подводное течение, в котором позже в жизни я узнаю юношеский идеализм, столкнувшийся с опытом.


“Она из Альдвир-Гельда, самой южной провинции земель, которыми правят Сестры-королевы Аскарлии”, - перевела Герте слова Беррин. “Она и ее друзья принадлежат к чему-то, что называется Скард-райкен”. Бровь Герты сморщилась в замешательстве при следующих нескольких предложениях. “Не уверен, что именно это такое, но скард означает топор, а райк что-то вроде Просителя или священника”.


Она хорошо это скрыла, но рот Беррин слегка презрительно изогнулся в ответ на этот перевод. И снова я решил не делиться тем, что это мне сказало.


“Фанатики”, - заключил Декин. “Воины, присягнувшие Алтвару, богам Аскарлии”.


“Я думаю, да”, - сказала Герта, и недоумение на ее лице исчезло, когда Беррин продолжила. “Несколько месяцев назад из-за моря пришел человек, посланец от того, кто называл себя Истинным королем Южных земель”.


“Претендент”, - предположила Лорин. “Итак, он искал союза с Сестрами-Королевами”.


“Она говорит, что королевы не приняли бы его”, - сообщила Герте мгновение спустя. “Но ему было разрешено говорить с любым, кто был готов слушать. Он обещал великие дела воинам с отважным сердцем, которые придут и сразятся с ненавистными южанами. И не только золото: земли во фьорде Гельд, которые будут возвращены королевам-Сестрам, когда Претендентка взойдет на трон.”


Декин издал слабый насмешливый смешок. “Она и все эти другие щенки поверили в эту чушь, не так ли?”


“Она говорит, что возвращение Фьорд-Гельда - священная обязанность Скард-райкенов. Это то, за что они сражались. Золото их не интересовало”.


“И это позор”, - сказал Декин, одарив Беррина сочувственной улыбкой. “Потому что им понадобится немного, если они собираются купить билет домой. Я хочу знать о битве. Насколько сильно проиграл Претендент?”


Лицо Аскарлианки потемнело в ответ на этот вопрос, в ответе, который она выпалила, был явный гнев. “Она говорит, что он потерял самое большее две дюжины человек из своего собственного войска”, - объяснила Беррин. “Как она рассказывает, Претендент получил известие о приближении Роты Короны и свернул лагерь прежде, чем они смогли атаковать. Аскарлианцы сдерживали их, пока большая часть банды Претендента уходила. Она и эти другие - все, что осталось. Они уже несколько дней убегают от королевского войска.”


Я увидел, как Декин бросил короткий, но самодовольный взгляд на Лорин, прежде чем снова повернуться к северянину. “Не могу сказать, что я удивлен. Если этот дурак с мечом был каким-то признаком, то эти скард-райкены не могут сражаться лучше, чем засиженное мухами дерьмо. Не говори ей этого, ” добавил он устало, когда Беррин начала переводить его слова.


Декин перевел взгляд с девушки на меня, приподняв бровь. “ Итак, Олвин, этот фанатичный приверженец ложных богов лжет или нет?


Я был впечатлен тем, как Беррин умудрялась выдерживать тяжесть моего пристального взгляда, сохраняя при этом растерянный изгиб бровей. Я уверен, это убедило остальных, что она понятия не имела, что мои следующие слова могут означать ее смерть. В последние месяцы Декин все чаще обращался к моей способности выявлять неправду - дару, проистекающему из того, что он называл моим чрезмерно острым зрением и чрезмерно напряженным мозгом. В этом не было ничего загадочного, просто инстинктивная способность распознавать фальшь в сочетании голоса и выражения лица. Я не всегда был прав, что имело печальные последствия для неубедительно правдивых людей. Но я был прав чаще, чем ошибался, по крайней мере, я на это надеюсь.


Возможно, мое положение немного улучшилось бы, если бы я поделился всем тем, что увидел на лице Беррин, но я этого не сделал. Вместо этого я повернулся к Деккину и покачал головой. “Если она и лжет, то у нее это очень хорошо получается”.


Взгляд Декина скользнул к Рейту. Каэрит не взглянул на девушку и не проявил особого интереса к тому, что она сказала, вместо этого уставился в огонь, теребя пальцами один из амулетов на своем ожерелье: череп ворона, выгравированный какими-то мелкими письменами. Подняв глаза, он едва заметно кивнул Декину, прежде чем вернуться к созерцанию огня. Я увидел, как Лорин смутился от этого бессловесного обмена репликами. Я и раньше догадывался, насколько смутно она относилась к редко упоминаемой, но очевидной зависимости Декина от предполагаемой проницательности Рэйта. Быть вне закона - это одно, но быть еретиком означало бы осуждение как Соглашения, так и закона. Такой вес официального неодобрения был опасен даже для короля-Изгоя.


“Поблагодари ее за откровенность”, - сказал Декин Герте, склонив голову в знак того, что уходит. “Наступит утро, и она, и остальные могут идти своей дорогой, как я уже сказал. Назови ей имена капитанов контрабандистов, которые, скорее всего, доставят их домой, но предупреди, что цена будет высокой.”


Герта начала уводить Беррину от костра, затем остановилась, когда Декин буркнул, что нужно подождать. “За это должна быть достаточно приличная цена”, - сказал он, поднимая меч, который забрал у убитого аскарлианца. “В награду за ее честность. Кроме того, я никогда особо не пользовался мечами. Он бросил оружие испуганной Беррин, которая поймала его за ножны, едва не выронив, прежде чем прижала к груди.


Декин замолчал, когда Герта и Беррин ушли, очевидно, не замечая тяжести взгляда Лорин. Рискнув взглянуть поближе, я увидел на ее лице беспокойство, смешанное с ожиданием, эмоции, которые она предпочла не скрывать. Мне было ясно, что сегодня вечером произошло что-то важное. Рассказ Беррина подтвердил предположения Декина о том, что Война Претендента далека от завершения, а это означает, что курс, который он нам наметил, не будет изменен. Все это, я был уверен, совсем не пришлось по вкусу Лорин.


“Поскольку Претендент все еще за границей”, - рискнула она, когда молчание Декина затянулось, “ "местность вокруг Амбрисайда будет кишеть патрулями”.


“Поблизости будет несколько солдат”, - признал Декин рассеянным тоном. “Но я бы предположил, что большая часть конницы Альтуса отправится в погоню за Претендентом, куда бы он ни отправился. Он не сдвинется с места, пока не попробует встретиться с герцогом. Не волнуйся, любимая. Его голос слегка дрогнул, когда он сказал это, взгляд метнулся к Лорин в виде четкого указания.


“Скажи всем, чтобы хорошо отдохнули”, - сказал он, вставая и бросая быстрый взгляд вокруг костра. “Завтра мы будем изо всех сил продвигаться к замку Амбрис, если вы еще не догадались”.


Повернувшись, он ушел во мрак. Мне показалось примечательным, что Лорин не сделала попытки последовать за ним. Вместо этого она устремила тяжелый, обвиняющий взгляд на Рейта. “Если эти твои безделушки такие могущественные, ” сказала она, - то почему они не предостерегли его от этого пути?”


Каэрит продолжал уделять все свое внимание танцующим языкам пламени, все еще поглаживая выгравированный череп ворона. “По некоторым тропинкам нужно идти”, - ответил он, его музыкальный тон теперь обладал мечтательностью, которая заставила меня задуматься, выкуривал ли он трубку ранее вечером. “Несмотря на все предупреждения”.


Губы Лорин скривились, когда она презрительно фыркнула. “В свое время я знала нескольких таких, как ты. Торговцы безделушками и ткачи амулетов берут деньги у честных людей в обмен на то, что те говорят им ложь, которую они хотят слышать. Все это просто дерьмо. ”


“Я не беру никаких денег, кроме причитающихся мне как члену этой группы”, - ответил Рэйт по-прежнему спокойным тоном, хотя в конце концов согласился ответить на ее пристальный взгляд. “И где, скажите на милость, здесь честные люди?”


Лорин подобрала свой плащ и встала от костра с нескрываемой неприязнью, написанной на ее лице. “О, трахни дерево, еретическая задница”, - сказала она Каэрит, прежде чем обратить свой свирепый взгляд на меня. “Ты слышал Декина. Поспи немного”.


Я наблюдал, как она умчалась в ночь, демонстративно направляясь в противоположном от Декина направлении. Разногласия между ними вызывали у меня беспокойство, они были такой редкостью.


“Пути, по которым нужно идти, судьбы, которые нужно встретить”.


Я повернулась к Рейту, обнаружив, что он продолжил созерцать огонь. Однако вместо вороньего черепа он теперь крепко сжимал в кулаке свое ожерелье. Его лицо выражало все то же безмятежное спокойствие, хотя я мог видеть струйку крови, просачивающуюся между его пальцами, кулак дрожал.


Я нашел это зрелище захватывающим, но в то же время слишком отталкивающим, чтобы его выносить. Отступив назад, я скользнул в тень, решив, что лучше не произносить прощальных слов.


Беррин смотрела на меня с нескрываемым подозрением, пока я устраивался на ночлег, выбрав дупло в стволе древнего дуба всего в нескольких футах от того места, где она и другие аскарлианцы сбились в кучу.


“Прекрасная и сухая ночь”, - сказала я, разворачивая сшитые вместе меховые одеяла, из которых состоял мой спальный мешок. “По крайней мере, есть за что быть благодарной”.


Она ничего не ответила, наблюдая, как я устраиваюсь поудобнее с неизменным выражением лица. Ее спутники, я подозреваю, из-за простого переутомления, все спали, некоторые храпели, что было странным звуком в нашей компании. Храпящие разбойники редко долго держатся в лесу, и инстинкт самосохранения организма имеет тенденцию подавлять этот импульс.


Прислонившись спиной к дубу, я проводил время, раз за разом подбрасывая в воздух камень. Я подобрал его, когда уходил от Рэйта, небольшой плоский валун с подходящими острыми краями. Взгляд Беррин сузился, когда она проследила за подъемом и падением камня. Она продолжала сидеть, положив меч на плечо и обхватив ножны руками. Хотя она, должно быть, устала, ее глаза оставались спокойными, а голова не отвисала. Я подозревал, что если бы она заснула, то не храпела бы.


Я перестал подбрасывать камень, когда окружающие костры превратились в дымящиеся угольки в темноте. Вскоре лес перенял свою ночную песню из скрипящих ветвей, скрученных ветром листьев и случайного шуршания и царапанья невидимых существ. Требовалось опытное ухо, чтобы уловить единственный звук, неуместный здесь: слабый скрежет земли, прерываемый приглушенным хрустом стеблей папоротника. К счастью, мой слух был очень натренирован.


Я подождал, пока не уловил покачивание молодого деревца в нескольких шагах справа от меня. Это было незначительное движение, но против ветра. Вытянув руку, я бросаю камень, слыша, как он с глухим стуком натыкается на плоть, за которым следует резкое восклицание и короткий, быстро проглоченный взрыв ненормативной лексики.


“Отвали, Эрчел”, - сказала я твердым и безжизненным голосом. Говоря это, я вытащила нож, зная, что он увидит блеск лезвия, несмотря на скудный лунный свет.


Это был самый опасный момент, интервал, в течение которого низменные побуждения Эрхеля соперничали с его инстинктом самосохранения. Он мог бы выхватить свой собственный клинок и наброситься на меня, но возникший в результате переполох наверняка разбудил бы лагерь, не говоря уже о том, что вызвал бы гнев Декина. Кроме того, если дело доходило до работы ножом, оставалось подбросить монетку, кто победит.


Смешанный стон и ворчание досады из тени сказали мне, что, по крайней мере, на сегодняшний вечер, здравый смысл Эрхеля возобладал. Короткая пауза, затем я увидел его жилистую тень, мелькающую среди деревьев. Я подумал, сохранится ли его отвращение к затаиванию обид завтра утром, учитывая награду, в которой я ему отказал. Для Эрхеля ограбление такой девушки, как Беррин, было делом, которым следовало дорожить и которым можно было наслаждаться, хотя я сомневался, что она оказалась бы легкой жертвой.


“Он не вернется”, - сказал я ей.


Лицо Беррин, на четверть освещенное ломаным лунным светом, проникающим сквозь лесной полог, теперь было заметно более испуганным. Когда она не ответила, я пожал плечами и лег на свой спальный мешок, натянув на себя одеяло, чтобы прикрыться. Я знал, что сон придет быстро, несмотря на волнения дня, потому что преступники быстро учатся отдыхать так, как только могут.


Первые проблески дремоты начали пробираться в мой разум, когда Беррин заговорила, ее слова были шепотом произнесены на точном альбермейнском, хотя и с акцентом. “Чего он хотел?”


Вздохнув, я поднялся, обнаружив, что она придвинулась немного ближе, все еще крепко сжимая меч. “Как ты думаешь, чего он хотел?” Я спросил.


Она бросила взгляд в окружающие тени, подавляя дрожь, которая сказала мне, что этой ночью ей долго не удастся уснуть. “Моя благодарность”, - выдохнула она. “Но если ты ждешь оплаты ...” Она замолчала, услышав мой тихий смех, и страх, застывший на ее лице, заставил мое веселье угаснуть.


“Я приму дополнительную информацию в качестве оплаты”, - сказал я. “Если ты предлагаешь. Ты говоришь по-альбермейнски более бегло, чем по-аскарлийски, и у тебя акцент фьорд-гельда. На самом деле ты не один из них, не так ли?”


“В моих жилах течет аскарлианская кровь”, - сказала она, свирепая настойчивость добавила шипения в ее голос. “Как и у всех истинных фьордских гельдеров, независимо от южных королей, которым мы вынуждены кланяться”. Ее голос дрогнул на секунду. Когда она заговорила снова, это была заученная интонация, как будто она цитировала Священное Писание. “Есть те, кто придерживается старых обычаев, до того, как у нас украли Гельд, до того, как наша слабость опозорила нас в глазах альтвар, а наша кровь была испорчена южными обычаями и незаконнорожденными верованиями”.


Я заметил, как ее руки сжимали меч, когда она говорила, словно пытаясь извлечь убедительность из стали под ножнами. Тогда я понял, что это была душа, столь же преданная своей вере, как Конюх был предан своей, хотя и потрясенный ужасными событиями.


“Твой друг”, - сказал я, кивая на меч, - “тот, кто владел им. Он хотел умереть, не так ли?”


Она опустила лицо, и я услышал, как шевельнулось ее горло, когда она проглотила свою печаль. “Скейнвелд”, - пробормотала она. “У него было сердце истинного аскарлийского воина, но навыки торговца шерстью. Видите ли, это было ремесло его отца на побережье Альдвир-Гельд, где дела обстоят более улаженно, чем где-либо в Аскарлии. И все же, именно там, среди молодых, но верных сыновей и дочерей Аскарлии, родились Скард-райкены. Я бежал в Альдвир Гельд, когда больше не мог выносить приверженность моей семьи вашей вере, поклоняющейся смерти. Там я встретил Скейнвельда и нашел свое истинное призвание с Скард-райкен. Там мы услышали слова посланца Истинного Короля.”


Она сделала паузу, чтобы горько вздохнуть. “Мы думали, что наше время пришло. Мы будем сражаться в его войне и завоюем свободу для Гельда, но война - это не то, во что вас заставляют верить саги. Война - это тяжелая жизнь, прожитая среди негодяев с наихудшими привычками. Война - это обман и убийство. ”


Я не подсказывал ей, у меня острый слух и глаза на тех, кому есть что сказать. Есть вещи, которые люди озвучивают незнакомцам, в которых они никогда бы не признались друзьям или семье, поскольку мнение незнакомца мало что значит.


“Это, - сказала она, поглаживая рукой ножны, “ был меч дедушки Скейнвельда, которым когда-то владели в войне против армии юга. Он умер с этим в руках, завоевав таким образом свое место среди могущественных лордов и леди Бесконечных Залов. Скейнвельд хотел подражать своему предку, быть воином, о котором он слышал так много историй. Но когда началась битва...”


Тени пробежали по ее лицу, когда она опустила голову. На этот раз я знал, что подсказка не помешает. “Он сбежал”, - сказал я.


“Как и все мы”. Она подняла лицо, издав тонкий, невеселый смешок, глаза блестели и были влажными. “Все мы отпрыски Альтвара, Скард-райкенов. Мы бежали”.


“Итак, им двигал стыд”.


Тогда я услышал смесь благоговения и страха в ее голосе, как будто кто-то вспоминал ночной кошмар. “Я думаю, это был вид того монстра, которого они послали против нас, могучего человека из стали, который прорвался сквозь людей Истинного Короля, как будто они были соломой, а он вихрем. На его шлеме горело красное пламя, которое, казалось, горело, пока он сражался. Я видел, как более отважные сердца, чем наши, спасались от гнева монстра. Так почему бы и нам не? Как только мы углубились в лес, как только страх прошел, пришел стыд. Скейнвельд разозлился на нас, на меня, обвиняя нас в том, что мы заразили его своей трусостью. По правде говоря, он был первым, кто пустился наутек, и он знал это. Если бы не ты и твои друзья, он нашел бы способ покончить с собой, с помощью веревки, если не клинка.”


“Ты никогда по-настоящему не узнаешь, кто кто-то есть, пока не начнут летать клинки”, - пробормотал я. Это была жемчужина его мудрости, которой Декин поделился со мной еще в мои первые дни в группе. Двое преступников решили уладить спор с помощью ножей, один из них получил порез на руке и быстро убежал в лес. Он вернулся вечером, пряча свой стыд за напускной веселостью и признанием спора должным образом урегулированным. Декин приветствовал его возвращение сердечными объятиями, прежде чем размозжить ему череп одним ударом своего бесформенного топора.


Все мужчины - трусы той или иной масти, сказал он мне, когда я уставился на утаскиваемый труп парня. Но мне не нужен мужчина, который бежит за одним ударом. Два означает, что ты умен; три - что ты упрям. Он присел, чтобы дотронуться окровавленным пальцем до моего носа. Запомни это, юный Олвин.


“Я не воин”, - сказала Беррин, прогоняя воспоминание. Она опустила взгляд, чтобы встретиться с моим, раздраженно вытирая слезы рукой. “Теперь я это понимаю. Я был слишком ослаблен обычаями юга, смягчен вашими обычаями. Я должен найти другие способы служить Алтвару. Королевы-Сестры вернут богов во Фьорд Гельд и смоют осквернение вашего Завета. Это было предсказано.”


Ее глаза вспыхнули внезапным пылким рвением, которое вызвало у меня испуганный стон. Она понравилась мне своей честностью, но эта упрямая привязанность к ее богам вызвала скорбное узнавание. Она была еще одним Конюхом, просто бормотала что-то из другого Священного Писания.


“Истинно верующий, да?” Я вздохнул, устраиваясь поудобнее в своих одеялах. “И кто это предсказал, скажи на милость? Какой-то покрытый грязью отшельник, который годами морил себя голодом в пещере, чтобы вызывать видения? Обычно так и есть. ”


“И корабли Альтвара пересекут море, чтобы принести огонь осквернителям. То, что было украдено, будет возвращено. Тот, кто был убит, будет отомщен.” Она подняла голову с торжествующим видом. “Так гласит Альтвар-Ренди, самый священный из всех текстов”.


“Старые слова на старой бумаге”. Я зевнул, закрывая глаза. “Это не помешало тебе сбежать от битвы. Не помешает тебе сбежать от следующей”.


Когда мой разум погрузился в сон, она снова заговорила, слова были глухими и звучали на аскарлианском, но по какой-то непостижимой причине моя память ухитряется сохранять их даже сейчас. Прошедшие годы позволили мне овладеть несколькими языками, в том числе аскарлийским, поэтому я знаю, что слова, которые она произнесла, были цитатой из Альтвар-Ренди, сборника мифов и легенд, составляющих основу аскарлийской веры.


“Так говорил Ултнир, Отец Альтваров: Каждая битва - кузница, и каждая душа, пережившая пламя, становится сильнее”.


События долгой и интересной жизни заставили меня прийти к выводу, что Ультнир, как и многие другие боги, был полон дерьма.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР FНАШ


Бэррин и ее друзей уже не было, когда я проснулся. Всегда верный своему слову, Декин позволил им подняться с рассветом и отправиться к побережью без дальнейших препятствий, даже снабдив несколькими мешками зерна, чтобы они продержались в пути. Естественно, Конюх смутно представлял себе оказание какой-либо помощи северянам-еретикам, и мне пришлось выслушать обличительную речь по этому поводу, когда мы возобновили наш поход на север.


“Все, кто закрывает свои сердца для примера Мучеников и милости Серафила, пострадают за свое вероломство в этом мире и в следующем”, - сказал он мне во время одной из наших пауз для отдыха. “Ибо в своем грехе они все больше приближают нас к рассвету Второго Бедствия”.


Теперь мы были далеко в верховьях леса Шавайн, где деревья начали раздвигаться, создавая широкие поляны, которых лучше избегать. Мы остановились на краю поляны, где на усыпанном цветами лугу росла одинокая яблоня. Даже поздней осенью это было приятное зрелище, хотя Конюх, казалось, ничего не замечал.


“Урок, который тебе не мешало бы усвоить, юный неблагодарный”. За последние дни слово “неблагодарный” постепенно заменило слово “язычник”, когда он обращался ко мне напрямую. Я предположил, что это результат моего постоянного сопротивления урокам, которые он давал мне как мой самозваный наставник в духовных вопросах. Я не был уверен, что меня возмущало больше, поскольку я не просил об образовании.


“Впусти эти учения в свою душу”, - продолжал он. “Следуй примеру Мучеников и познай жизнь в мире и самореализации”.


“Они этого не сделали”, - пробормотал я в ответ. Я понял, что лучше придержать язык, когда он начнет проповедовать, поскольку альтернатива повлекла бы за собой часы утомительных споров. Но иногда его слепота к собственным нелепостям перевешивала мою сдержанность.


“Что?” - потребовал он ответа, его руки замерли в процессе поднесения овсяной лепешки ко рту.


“Мученики”, - сказал я. “Я имею в виду, само название говорит само за себя. Они умерли, все они. Сотни, может быть, тысячи несчастных были преданы смерти из-за слов, нацарапанных тысячи лет назад. И, насколько я могу судить, ни один из них не получил легкой смерти за свои усилия. Если это тот пример, которому вы хотите, чтобы я последовал, то благодарю вас за заботу, но я думаю, что предпочитаю оставаться язычником.”


“Кровь мучеников, ” проскрежетал Конюх, - смывает грехи человечества, тем самым сохраняя открытыми Божественные Врата Вечного Царства, позволяя течь благодати Серафила. Если их милость когда-нибудь покинет нас, Малекит восстанет...”


“... и Серафил будет вынужден еще раз напасть на землю, чтобы очистить ее от своей порчи”, - закончила я, пренебрежительно закатив глаза. “Немного странно, тебе не кажется? Все эти бесчисленные околдованные, волшебные люди, живущие в небесном раю, которого никто из нас не может видеть, готовые уничтожить мир, чтобы доказать, как сильно они нас любят. Похоже на человека, которого я знал, которому особенно нравилась шлюха. Он любил ее так сильно, что платил хозяину шлюхи, чтобы тот раз в неделю избивал ее до крови, чтобы ни один другой мужчина на нее не смотрел.”


“Не сравнивай безграничную любовь Серафила с каким-то вероломным негодяем, гоняющимся за шлюхой!” Он рванулся ко мне, овсяная лепешка выпала из его рук, когда он схватил меня за руку, голос его звучал неуместно громко.


“Лучше успокойся”, - посоветовала я, глядя в его широко раскрытые, горящие глаза. Я приставила нож, который уже вытащила, к его руке, продолжавшей сжимать мой рукав. Я без угрызений совести перерезал пару вен, и Конюх, возможно, понял бы это, если бы я не довел его праведный гнев до беспричинного кипения. Его хватка на моей руке усилилась, в то время как моя сжала нож, момент приближался к бурной кульминации, пока рука Декина не легла на плечо Конюха.


Он ничего не сказал, и его прикосновение не было особенно сильным, но этого все равно было достаточно, чтобы убедить Конюха убрать руку. Фанатик отступил назад, лицо его побледнело от гнева, ноздри раздувались, когда он втягивал холодный воздух, чтобы остудить свою ярость. “Я покончил с этим неблагодарным”, - сказал он Декину. Он старался не повышать голос и не окрашивать его каким-либо вызовом, но его тон был решительным. “Его мерзкие манеры и ересь слишком сильно порочат мою душу”.


Взгляд Декина скользнул по мне, и я обнаружил, что не могу не отступить на шаг, прежде чем заставить себя замереть. Он не был счастлив, и это никогда не было хорошо, но попытка сбежать в этот момент повлекла бы за собой худшее наказание. Итак, я встал, готовясь к удару. Если бы он был великодушен, это могло быть просто ударом по лицу. Если нет, я бы проснулся через час или два с впечатляющим синяком на челюсти и, возможно, расшатанным зубом.


Поэтому я с приятным удивлением увидел, как он мотнул головой, отпуская меня. “Приведи Эрхеля и повидайся с Лорин. Пришло время сменить облик. Лучше выучить это задолго до того, как мы доберемся до замка Амбрис.


“Все еще слишком опрятно”, - решила Лорин, оценивающе поджав губы и оглядывая нас. Взмахнув ножницами, она разрезала швы на шерстяной куртке и мягких кожаных штанах, которые были на мне. Перед этим она заставила меня поваляться в земле и папоротнике, чтобы все испачкать, а затем обильно полила вином и элем, чтобы создать убедительный рисунок пятен. Она вообще не чувствовала необходимости менять одежду Эрхеля, поскольку не требовалось много усилий, чтобы он выглядел бедным, туповатым мужланом.


“Почему тебя изгнали из твоей деревни?” - спросила она меня, убирая ножницы в ножны.


“Напился и трахнул дочь пахаря. Она была помолвлена с сыном кузнеца, так что мне пришлось бежать или предстать перед позорным столбом рядом с ней”.


“А истинная причина?”


Один из самых ценных уроков Лорин в области обмана заключался в том, что всегда желательно скрывать свою ложь, сохраняя постыдную или преступную тайну, разглашение которой создает узы доверия. “Я ударил Просителя, потому что он ласкал мои яйца?” Предположил я после минутного размышления.


“Это сработает”, - сказала она, удовлетворенно кивая. “Но пусть это будет полное избиение, а не один удар. Солдаты любят кровавые истории”. Она выгнула бровь, глядя на Эрхеля, подняв руку, чтобы остановить его язык, когда он начал предлагать свою собственную смесь лжи. При всей своей хитрости Эрчел был никудышным лжецом, и его рассказы были либо абсурдно запутанными, либо ужасно отталкивающими.


“Ты простофиля, укравший свинью”, - сказала она. “Держи глаза широко раскрытыми, рот разинутым и предоставь говорить Элвину. Вы двое встретились на дороге. Вы слышали, что в Амбрисайде может найтись работа или, по крайней мере, немного бесплатного эля в связи с судом над герцогом. Где вы находите солдат, которые чаще всего болтают?


“Самая дешевая харчевня или постоялый двор”, - сказал я.


“Это верно”. Лорин склонила голову, довольная хорошо усвоенным уроком. “Помни, избегай Компании Crown любой ценой. Они слишком остроумны и не нуждаются в рекрутах. Вам нужны вооруженные люди герцогства, чем пьянее и жаднее, тем лучше.”


Ее глаза приобрели суровое выражение, когда она перевела взгляд с меня на Эрхеля. “Декину нужна информация, а не кровь, не добыча”, - сказала она, выговаривая слова с твердой точностью. “Ты собираешь все, что можешь, а потом убираешься, надеюсь, никто даже не вспомнит, что ты там был. Понятно?”


Я редко видел, чтобы Лорин уделял Эрчелу такое пристальное внимание. С тех пор как пять лет назад его дядя привел его в лагерь Декина, Лорин относился к нему в основном с мягким презрением. Она учила его, как учила всех щенков, но было ясно, что ее бы ничуть не волновало, если бы он исчез однажды ночью. Со своей стороны, Эрчел всегда усердствовал, оказывая ей уважение, подобающее старшему лейтенанту Декина. Даже в моменты, когда он был менее осторожен, когда думал, что никто не смотрит, выражение его лица, когда он смотрел на Лорин, было выражением подавленного страха, а не отвратительного голода, которого я ожидал. В конце концов, это в природе хищников - бояться более опасного зверя.


“Конечно”, - пробормотал он, склонив голову и избегая ее сурового взгляда.


Лорин тихо хмыкнула и отступила назад. “ Имена?


“Эш”, - сказал я. “Коротко и легко запоминается. Мой отец был углежогом, видишь? Я кивнул Эрчелу. “Я называю этого Болтуна, потому что он почти никогда не разговаривает”.


“Этого хватит”. Постучала себя по подбородку, в последний раз оглядывая нас. “На мой взгляд, оба слишком упитанны, так что пока мы не доберемся до замка Амбрис, рацион будет половинным. Не ворчи, это всего на два дня.”


“Знаешь, он не умолял”.


Морщинистый лоб старого погонщика сложился во что-то, что я принял за выражение восхищения, когда он проследил за моим взглядом на вершину южной стены замка. Внешние укрепления находились здесь в самом низком месте, а ров - в самом узком: тщательно выбранное место позволяло хорошо разглядеть жуткие предметы, разложенные на стене. Свет угасал, но на этот раз небо было чистым, и я мог достаточно четко разглядеть черты лица. Я видел дюка Руфона всего один раз, мельком, издалека, два года назад, когда последовал за Декином на поляну в западных лесах. Мы притаились в густых кустах и смотрели, как этот человек проезжает мимо на высоком коне с соколом на запястье и сворой гончих и егерей, спешащих по его следу. Я вспомнил, что жесткие, неподвижные черты лица Декина были сверхъестественным отражением аристократа на прекрасном коне. Я также вспомнил ненависть, светившуюся в его глазах, и подумал, насколько сильно Декин хотел бы быть здесь, чтобы насладиться смертью этого человека.


Несмотря на жестокие пытки и обвисшее тело, которое приходит со смертью, я все же смог подтвердить, что голова, насаженная на пику, действительно принадлежала герцогу Руфону Амбрису, до недавнего времени рыцарю Альбермейна и повелителю Шавинских границ. Другие головы стали анонимными из-за вздутия живота или ран, но я предположил, что это были те, кого захватили вместе с герцогом – вассалы или рабы семьи, вынужденные разделить его измену и его судьбу.


“Ты видел суд?” - Спросил я погонщика, получив в ответ пренебрежительный щелчок языком.


“Что я и сделал, только сегодня утром, не то чтобы было на что посмотреть на суд. Герцога подняли на эшафот вместе с другими предателями. Лорд-констебль зачитал обвинения и спросил, выйдет ли кто-нибудь с оружием в руках в свою защиту, как это делают они. Конечно, никто этого не сделал. Не с Королевским Чемпионом, стоящим там, и полным составом Королевской роты, выстроившимся рядом. Восходящий Дарел вышел вперед, чтобы выслушать завещание герцога, и когда он закончил, сэр Элберт снес ему голову одним взмахом своего большого меча. Заметьте, только голову герцога. Как только это было сделано, здоровяк ушел, оставив остальных палачу.”


“Ты слышал завещание герцога?” Я спросил, понимая, что Декин хотел бы знать.


“Слишком далеко, и я сомневаюсь, что у него сохранился голос после перенесенных мучений. Но, как я уже сказал, было ясно, что он не умолял ”. Погонщик оглянулся на голову на стене и снова прищелкнул языком. “ Для дворянина он был не из худших. По большей части справедливый. Щедрый на милостыню, когда урожай был скудным. Но, судя по всему, ты бы не захотел подпускать его к своей дочери, а он был не из тех, кому можно перечить, если хочешь сохранить свою шкуру.


Погонщик в последний раз прищелкнул языком и натянул поводья своего быка, животное послушно потащило повозку по дороге со стороны рва. “Я бы сегодня вечером держался подальше от города, ребята”, - посоветовал он нам через плечо. “Поубавьте энтузиазма маршировать под знаменами. Вокруг ужасно много солдат”.


Я поднял руку в знак благодарности, обращая свое внимание на скопление зданий, возвышающихся на плоской земле к востоку от главных ворот замка, вдоль берега реки Ливин, которая питала ров. Годы относительного мира позволили городу Амбрисайд вырасти в большое, хотя и неопрятное скопление домов, гостиниц, мастерских и конюшен. Несмотря на то, что я провел свое детство в похожей, но меньшей по размеру кучке лачуг, я обнаружил, что запах древесного дыма и навоза вызывает скорее неприязнь, чем ностальгию. Я предпочитал лес; несмотря на всю опасность, среди деревьев все было проще.


“Я знаю, что это было”, - сказал Эрчел.


“Что?”


“Его завещание”. Он кивнул на голову на стене, с любопытным выражением лица. Как и прежде, всякая враждебность по отношению ко мне, по-видимому, исчезла, хотя у него наверняка где-то остался неприятный синяк от камня, который я в него запустил.


“Я, герцог Руфон Амбрис, прошу прощения у Серафила за мои многочисленные грехи”, - продолжил он, пародируя благородную речь. “Годами я просиживал свою жирную задницу на лошадях, которых не разводил, ел пищу, которую не выращивал, и мясо, которое разделывал не я. Все это время я трахал любую грубую служанку, которая мне приглянулась, помогая себе чужими деньгами и товарами во имя налогов Короны. Время от времени я срывался куда-нибудь и убивал каких-нибудь бедных несчастных ублюдков, потому что так велел мне король. Затем я набросился на него, как неблагодарный пес, за то, что он не сделал меня богаче, чем я уже есть, и вот мы здесь. А теперь очисти мою душу, ты, набожный ублюдок, чтобы я вечно жил в раю ”.


Он повернулся ко мне с ухмылкой. “Скажи Деккину, что это он так сказал. Ему бы это понравилось”.


“Нет”. Я вспомнил лицо Декина в тот день, когда мы шпионили за охотничьим отрядом герцога и в последний раз взглянули на жуткий парад на стене, прежде чем развернуться и отправиться в город. “Он бы не стал. Ну же, Болтун, давай начистоту”.


Под руководством Лорин мы направились в самую неприглядную таверну, рассудив, что только те солдаты, которые испытывают сильнейшую жажду, соберутся в этом месте с самым дешевым элем. Для того, чтобы занять столик в задней части грязного заведения, потребовалось немного благоразумного запугивания двух парней, уже находившихся в резиденции. Оба пожилых мужчины с клочковатыми бородами и худощавыми, но усталыми чертами лиц тех, кто родился с плугом или мотыгой, они настороженно смотрели на нас, но не соглашались подняться. Казалось, один из них собирался насмешливо предостеречь, но замолчал, когда Эрчел наклонился, взял глиняную кружку парня и вырвал ее у него из рук.


“Отвали, а?” - сказал он с мягкой улыбкой и подмигнул. Чтобы подчеркнуть это, он изобразил на лице подергивание и раздувание ноздрей, что говорило о сдерживаемом насилии, очевидно, с достаточной ясностью для того, чтобы оба парня отказались от своего столика и быстро покинули таверну.


“Уверен, что это лучшее место?” Спросил Эрчел, опускаясь на табурет и ставя кружку с презрительным видом. “Даже пьяница не стал бы пачкать свой язык этой мочой”.


“Настоящий пьяница приходит в поисках крепких напитков, а не эля”. Я указал на бочонки с бренди, видневшиеся за громоздкой фигурой хозяина таверны. “Чем дешевле, тем лучше. Не волнуйся, они будут рядом. И придержи язык. Ты простак, помнишь?


Как и следовало из моего предсказания, вскоре прибыли полдюжины солдат из набора герцогства. Они вошли без какой-либо шумной развязности, свойственной новичкам в их профессии, морщинистые и обветренные лица были одинаковы в своей суровости. Утренняя работа, очевидно, вызвала мрачное настроение и желание пропить его. Война, как я узнал со временем, во многом отнимает молодость у юношества. Они сняли доспехи, но сохранили кинжалы и мечи в ножнах на поясах, у большинства больше одного. Все они были прилично вымыты и подстрижены, но их одежда – в основном кожаные куртки, штаны и шерстяные рубашки – имела залатанный, слегка потрепанный вид, обычный для одежды, находящейся в постоянном аварийном состоянии.


“Бренди”, - крикнул кто-то хозяину таверны после беглого осмотра затененного интерьера. “И лучше убедись, что это хорошее вино, друг”.


Он бросил несколько шеков на стойку, и солдаты переместились, чтобы занять несколько столов поближе к камину. Несколько горожан, сидевших там, сбежали с заметно большей готовностью, чем пара мужланов, которых мы с Эрчелом отпугнули. Мы наблюдали, как солдаты сидели в тишине, пока хозяин таверны наливал каждому по порции бренди в глиняную чашку. Когда он закончил, тот, кто заплатил, – дородный парень с лицом более морщинистым, чем у его товарищей, – торжественно поднял свой кубок, и остальные последовали его примеру.


“Поблагодари мучеников за короткую кампанию и умоляй их позаботиться о душе герцога Руфона”, - сказал он. “Мужественное сердце, которому стало плохо, но которое, тем не менее, заслуживало лучшего конца”.


Все остальные солдаты пробормотали что-то в знак согласия, прежде чем осушить свои кубки, после чего их суровость, казалось, разом испарилась. “Еще!” Морщинистое лицо обратился к хозяину таверны, высоко подняв свой кубок. “И не останавливайся, пока мы тебе не скажем”.


Пока они пили, мы с Эрчелом играли свои роли, прижимаясь друг к другу и едва пригубляя эль в знак того, что не можем позволить себе вторую кружку. Я бросала настороженные взгляды на солдат, наклоняясь ближе в явном усилии услышать истории, которые они начали рассказывать, когда бренди подняло им настроение и развязало языки.


“Я видел его у Велкин-Форда”, - говорил один из них. Он был шире остальных, одно ухо смялось во что-то, напоминающее маленькую розовую капусту. Он также, казалось, быстрее достиг требуемого состояния опьянения, что позволило ему громко рассказать свой анекдот. “Герцог"… бывший герцог. Он был в самом начале атаки, сэр Элберт рядом. Вода стала белой, когда они атаковали, и красной, когда они вернулись рысью всего четверть часа спустя. Мученики знают, скольких мужланов они зарубили в тот день, среди них не было ни одного дворянина. Худший день мародерства в моей жизни.”


“Тебя что-то заинтересовало, парень?”


Мои глаза метнулись к Морщинистому лицу с соответствующим испугом, прежде чем я быстро отвела взгляд. По опыту я знала, что дальше произойдет одно из двух. Морщинистый либо нецензурно предупредит, чтобы я занимался своими делами, либо встанет из-за стола и вступит в разговор с двумя возможными новобранцами. Это зависело от того, насколько у этой компании могло не хватить денег. Обычно сержант выплачивал солдатам вознаграждение за любую молодежь, которую им удавалось заманить к жизни под знаменем. У Морщинистого лица явно был легкий кошелек, потому что он отодвинул свой стул и неторопливо подошел с дружелюбной улыбкой.


“Не могу сказать, что виню тебя за подслушивание. Мой друг рассказывает сказку, хотя и не самую лучшую. Не так ли, Потс?”


“Не наполовину”, - согласился Потс с искренним смешком, хотя в его глазах читалась внезапная жадность. Очевидно, он был не настолько пьян, чтобы упустить возможность разделить добычу сержанта. “Я присутствовал при штурме цитадели в Куравеле. Последний день войн герцогств и что это был за день. Лоточник— ” он подмигнул Морщинистому— “ почему бы тебе не угостить этих парней элем, и я им все расскажу.


Так оно и продолжалось. Мы с Эрчелом сидели в основном с широко раскрытыми глазами, казалось, в полупьяном молчании, пока Потс рассказывал свои истории, а Хоукер продолжал разливать эль. Шли часы, рассказы о битвах сменялись рассказами о добыче и женщинах. “Девушки могут проявить благосклонность к доброму мужчине, у которого есть песня для исполнения, но по-настоящему их заводит мужчина со шрамами и полным кошельком”.


Я послушно посмеивался вместе с ним, хотя лицо этого человека со сломанным носом и прожилками вен вызывало неприятные воспоминания о соцсетях, которые толпились в борделе всякий раз, когда через него проходила армия. У таких мужчин было множество шрамов, но редко бывал полный кошелек, и они слишком любили пинать маленьких мальчиков, которые могли случайно оказаться у них на пути.


“Герцог тоже присутствовал на этом?” Эрчел встрепенулся, когда Потс рассказал еще одну историю. Мне удалось скрыть укоризненный взгляд со своего лица, хотя озорной блеск в его глазах вызвал у меня сильное искушение ударить его кулаком через стол. Эрчел, очевидно, решил, что роль бессловесного простака ему не подходит, что неизбежно сделало бы эту ночь гораздо более сложной, чем это было необходимо.


“Бывший герцог”, - заявил Хоукер, его тон был достаточно жестким, чтобы заставить Эрхеля опустить взгляд в настороженном раскаянии.


“Нет, не в тот день”, - сказал Потс. Его историю я уже слышал. История о битве братьев была хорошо известна: грандиозное столкновение армий, возглавляемых двумя благородными братьями и сестрами, которые выбрали разные стороны в войнах герцогства. В конце битвы один брат держал другого, когда тот лежал при смерти, плача горькими слезами и умоляя Мучеников о прощении. По правде говоря, Декин, сам ветеран войн герцогства, заверил меня, что эта явно трагическая эпопея была немногим больше, чем крупной, безрезультатной перестрелкой, после которой выживший брат помочился на труп своего убитого родственника, потому что они ненавидели друг друга всю свою жизнь.


“По правде говоря, я видел его только у Велкин-Форда”, - продолжил Потс. “Но я увидел достаточно, чтобы понять, что он был самым прекрасным рыцарем, которого я когда-либо видел”. Его лицо омрачилось, когда он глотнул еще бренди, добавив вполголоса: “Не то что этот мешок с дерьмом, прячущийся на севере. Из него получится прекрасный гребаный герцог.”


“Мешок с дерьмом?” Я спросил, стараясь не произносить слов и хмуря брови, чтобы показать лишь слабый интерес и ограниченную способность вспомнить все, что я мог бы узнать.


“Троюродный брат герцога Руфона с двойной родословной или что-то в этом роде”, - ответил Потс. “Только благородные задницы с какими-либо кровными притязаниями на это герцогство, которые они могли найти, да помогут им Мученики”.


“Горшки”, - сказал Хоукер твердым голосом.


Потс, однако, был слишком погружен в свои мысли, чтобы внять предостережению. “Герцог Элбин Блуссе, так они заставили нас называть его. Все равно что привязывать золотую ленточку к дохлой свинье. Уловил несколько слов между ним и сэром Элбертом, когда нас разместили в этом его дерьмовом замке. Он невесело рассмеялся, прежде чем перейти на высокий плаксивый голос. “Но я не военный человек, добрый сэр. Я предоставляю такие вещи вам ...”


Я хотел поинтересоваться точным расположением этого дерьмового замка, но рука Хоукера с силой опустилась на стол вместе с суровым приказом замолчать. Потс скривил губы, но был недостаточно пьян, чтобы рисковать затевать драку, поэтому замолчал, предоставив своему товарищу угощать двух своих юных друзей прелестями солдатской жизни.


“Я думаю, вам, ребята, не привыкать к тяжелому труду, как и мне когда-то”, - заметил Хоукер. “Годы, которые я провел в ученичестве у жестокого мастера, моя спина болела от его трости и бесконечной работы, на которую он меня натравливал. Ничего этого нет, когда ты клянешься знаменам”.


“Я думал, солдат все время пороли”, - прокомментировал Эрчел медленно, растягивая слова, что выглядело убедительной рассеянностью в его глазах. Он наслаждался этой ролью, радуясь успеху своего обмана. Меня это беспокоило, потому что для Эрхеля обман всегда был прелюдией к более мрачным действиям.


“В нашей компании только трусы пробуют кнут на вкус”, - заверил его Хоукер, толкая нас в плечи. “И я могу сказать, что двое таких крепких парней никогда бы не сбежали с поля боя ...”


День клонился к ночи. Потс и Хоукер были достаточно любезны, чтобы пригласить нас посетить их компанию, где можно было вдоволь выпить и послушать еще больше историй. Я знал, чем это кончается для тех несчастных, которые были достаточно глупы, чтобы попасть в ловушку. Утром они просыпались с больной головой, прикованные наручниками к колесу телеги, с серебряным совереном, засунутым в рот. Сержант по вооружению освободил бы их от суверена с твердыми заверениями, что он будет возвращен вместе с другим, когда их пять лет под знаменем пройдут. Учитывая бушующую войну Претендента, а также все лагерные лихорадки, чуму и всевозможные опасности, подстерегающие солдата в жизни, шансы заполучить обе монеты были невелики. Дни, когда молодежь стекалась под знамена с мечтами о славе, давно прошли, отсюда необходимость прибегать к такой злодейской тактике, чтобы сохранить силу компании.


Есть два типа волевых солдат,как-то сказал мне Декин, безумные и отчаявшиеся. У всех остальных желания не больше, чем у какого-нибудь бедолаги, трудящегося в шахтах.


“Сначала нужно отлить”, - сказал я, неуверенно поднимаясь на ноги. План состоял в том, чтобы мы с Эрчелом доковыляли до ямы с навозом в задней части таверны и просто исчезли. Солдаты проклянут свою удачу за то, что позволили нам ускользнуть из ловушки, и, вероятно, довольно скоро забудут о нас. К рассвету мы вернемся в лагерь и расскажем Декину все, что знаем.


“Мы помочемся по дороге”, - громко объявил Эрчел, поднимаясь на ноги и допивая остатки своего эля. “У тебя есть бренди, да?”


“Целый бочонок этого напитка”, - заверил его Хоукер, хлопнув по плечу, и повел к двери. “Любезно предоставлено самим Претендентом. Этот ублюдок сбежал и оставил нам весь свой грог.”


Мы вышли из таверны, где нас встретил прохладный воздух и свежезамороженная земля. Это помогло избавиться от последствий ночной выпивки. Пока мы прогуливались с Хоукером и Потсом, у меня внутри образовался тугой узел, порожденный осознанием того, что теперь у событий вечера не было никаких шансов избежать неприятного завершения. Другие солдаты остались позади, что было удачей для нас, но не для этих двоих. В то время как рота Короны была расквартирована в замке Амбрис, роты герцогства расположились лагерем на дальнем берегу реки, предположительно, для защиты от возможных неприятностей со стороны горожан. Эрчел подождал, пока мы перейдем по узкому деревянному мосту на дальний берег, прежде чем остановиться. Он раскачивался взад-вперед, лицо его выражало одурманенный дискомфорт чрезмерно пьяного человека.


“Я ...” - пробормотал он, прежде чем, пошатываясь, направиться к густым зарослям тростника на берегу реки. Вскоре после этого послышались звуки, издаваемые молодым человеком в "рвоте".


“Этого нужно немного закалить”, - жизнерадостно прокомментировал Потс, в то время как Эрхель продолжил извергать, достаточно громко, чтобы привлечь полное внимание обоих солдат. “Несколько лет под знаменем, и у тебя будет железное нутро”. К счастью, их капитан забыл выставить охрану на мостике, а пикеты, патрулировавшие лагерь, были слишком далеко, чтобы заметить, что произошло дальше.


Мой сок был спрятан на пояснице в виде туго намотанного шестидюймового кожаного столбика, охватывающего с одного конца шарик из расплавленного шекса. Бесполезно в драке, где нож или дубинка работают лучше, но в умелых руках это очень хорошо срабатывало в такие моменты, а мои руки были хорошо натренированы. Утяжеленный конец попал Хоукеру за ухом, от удара он рухнул прямо на землю, как будто все сухожилия на его ногах были перерезаны разом. Его падение вызвало озадаченное ворчание Потса, который повернулся и уставился на меня глазами, которые отказались расширяться из-за алкоголя в его венах, хотя они согласились сделать это, когда Эрчел вонзил маленький кинжал в основание его черепа.


“Что за чертовщина!?” Я потребовал яростного шипения, приближаясь, чтобы схватить Эрхеля за рубашку из грубой ткани. Его лицо превратилось в знакомую маску наполовину раскаяния, наполовину ухмылки, когда я притянула его ближе, соблазняя крепко всадить сок ему между глаз.


“Они видели наши лица”, - сказал он, пожимая худыми плечами. “У мертвецов языки не болтают”.


“Мы должны были отвалить задолго до этого, ты, сумасшедший ублюдок”. Самодовольный блеск в его глазах, напоминающий мальчишеский взгляд, пойманный на том, что он запустил палец в свежеиспеченный пирог, вызвал у меня желание обменять свой сок на нож. Я мог бы заколоть его здесь и уйти, и я сомневался, что Декин стал бы возражать, если бы я это сделал. Я понимал, что частично это моих рук дело. Обманув Эрхеля в одном убийстве несколько ночей назад, он до сих пор лелеял свою потребность. Хотя он и был устойчив к обидам, казалось, что он не был полностью невосприимчив к мести. Это мне пришлось бы объяснять все Декину. Но не осознание моего невольного соучастия остановило мою руку. Я знал Эрхеля с детства. Несмотря на весь свой ужас, он все еще был членом группы. Кроме того, у него тоже был нож.


“Вся их гребаная компания будет охотиться на нас утром”, - проскрежетала я, отталкивая его.


“Подстерегли разбойники”. Эрчел стряхнул кровь со своего клинка и пожал плечами. “В лесах полно разбойников”.


“Нас видели выходящими с ними из таверны, ты, говнюк! Солдаты, которых подстерегают и грабят те, кому они пытаются всучить соверен, – это одно, это случается постоянно. Убийство - совсем другое. Ты, блядь, вполне можешь рассказать все Декину и не жди, что я буду врать ради тебя.”


Его полуулыбка превратилась в слабую дрожащую улыбку, когда он встретил мой все более жесткий взгляд. Только теперь, когда возбуждение от убийства начало угасать, он начал задумываться о последствиях. Мгновение растянулось, а затем оборвалось, когда Хоукер издал слабый стон, напоминая нам обоим, что времени в обрез.


“Я должен позаботиться о нем”, - сказал Эрчел.


“Нет”. Разжигать его безумие еще одним убийством так скоро было бы неразумно. “Я сделаю это. Обыщи того и оттащи в реку. Если повезет, течение унесет его”.


Я прикончил Хоукера одним из его собственных кинжалов, быстрым, глубоким ударом в шею, удерживая его и выкручивая, пока он не вздрогнул и не затих. У него в ботинке был спрятан еще один нож, который я сунула в свой собственный, прежде чем обшарить его труп, найдя легкий кошелек и медальон Завета. Это было грубо выкованное бронзовое солнце, изображавшее мученицу Херсефону, первую Воскресшую мученицу, чьи благословения, как говорили, даровали удачу. Я издал слабый, горький смешок, рассматривая безделушку, плохо сделанную вещицу небольшой ценности. Я все равно сохранил его, накинув цепь на голову, прежде чем схватить Хокера за ноги и потащить к реке.


Нам пришлось войти вброд в иссушающее шары течение, чтобы убедиться, что оно унесет их прочь. У нас не было времени собирать камни, чтобы утяжелить их; вскоре их товарищи покинут таверну и отправятся в лагерь. Вода заполнила карманы и ботинки трупов, затянув их под поверхность прежде, чем река унесла их, но я знал, что ароматы, порожденные их мертвой плотью, скоро поднимут их обратно.


Выбравшись из воды, мы пустились в уверенный бег к деревьям, спасаясь в темных и желанных объятиях леса. Пока мы бежали, я обдумывал и отказывался от различных планов убийства Эрхеля. Не было ни времени, ни уверенности в успехе. Продолжая читать историю, изложенную на этих страницах, дорогой читатель, ты полностью поймешь, почему с тех пор не было дня, когда я не сожалел о том, что не придумал способ перерезать ему горло той ночью.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР FЯВ


“Такзначит, убийство?” Спросил Декин ровным голосом, лишенным эмоций. “Фактически два убийства”, - добавил он, бросив на меня немигающий взгляд.


“Если один пал, то должен был пасть и другой”, - ответила я, пытаясь подстроить его ровный тон под свой собственный. До сих пор я мало что говорил, позволяя Эрчелу запинаться над его отчетом в слабой надежде, что какая-либо вина полностью ляжет на его плечи.


“Верно”, - сказал Декин, теперь его голос звучал мягче. “За исключением того, что я не помню, чтобы отдавал приказ об одном убийстве, не говоря уже о двух. Лорин— ” его голос немного повысился, когда он взглянул туда, где она стояла, прислонившись к ближайшему дереву, скрестив руки на груди и с мрачным выражением лица, — это моя память виновата? Я приказывал кого-то убить?”


“Нет”. Голос Лорин был ровным, а выражение ее лица оставалось мрачным, то ли от осуждения, то ли от разочарования. “Я не верю, что ты это сделала, любовь моя”.


“Но, конечно, я должен был”. Кустистые брови Декина изогнулись, когда он нахмурился в явном замешательстве. “Потому что убийство было совершено одним из этой банды. Итак, - он перевел взгляд на остальных, на всю группу, молча стоявшую среди окружающих деревьев, — я, должно быть, приказал это, не так ли?


Одна из его огромных рук взметнулась со змеиной быстротой, чтобы обхватить шею Эрхеля. Его глаза выпучились, когда рука сжалась, рука Декина напряглась, чтобы поднять Эрхеля так, что его пальцы коснулись земли.


“Ибо те, кто чтит меня своей преданностью, знают лучше”, - продолжил Декин после небольшой паузы голосом, заглушаемым все более громкими придыханиями Эрхеля. “Разве нет?”


Когда монстр, который был яростью Декина, вырвался на свободу, лучше было не заставлять его повторять вопрос, и хор единодушных голосов был быстрым, и мой собственный голос, пожалуй, был самым громким среди них.


“Разве я не был добр, позволив тебе присоединиться к этой группе?” Его голос стал дрожащим, рычащим, когда он притянул Эрхеля ближе. “Крысиная морда, никчемное дерьмо, притащенное в мой лагерь его собственными родственниками, которые больше не могли терпеть его привычки? Мое сердце слишком мягкое, не так ли, Лорин?”


Поначалу Эрчел поступил мудро, держа руки свисающими по бокам, но из-за нехватки воздуха в легких они вцепились в запястье Декина, без особого эффекта. Они напомнили мне мокрые листья, прилипшие к ветке, когда ветер гонит дождь по деревьям, в то время как треск, раздавшийся в его глотке, когда что-то подалось под давлением, напомнил скрип ветки дерева.


“Твоя щедрость по праву известна, любовь моя”. Я заметил, как нахмурились черты Лорин, когда хватка Декина усилилась еще сильнее. Ее взгляд соскользнул со слабых попыток Эрхеля сфокусироваться на мне, затем переместился на лицо Декина, теперь уже рычащего. Это был четкий приказ говорить громче. Я не знал, что она питала какие-то особые чувства к Эрчелу, никто из нас этого не знал, и объяснил ее беспокойство желанием сохранить численность группы. Однако ее настояния были не единственной причиной, по которой у меня шевельнулся язык. Как только Декин покончил с одним несанкционированным убийцей, что могло помешать ему взяться за другого?


“Они сказали, что он умер достойно”, - сказала я, с трудом сглотнув, чтобы подавить предательскую дрожь. “Герцог, я имею в виду”.


Рука Декина перестала сжиматься, когда его маленькие глазки метнулись ко мне, Эрчел продолжал задыхаться в его хватке. “Неужели сейчас?” Поинтересовался Декин. “И с какими прекрасными словами он встретил свой конец?”


“Парень, с которым мы разговаривали, был недостаточно близко, чтобы услышать его завещание”. Я обнаружил, что мне снова пришлось сглотнуть, но сумел сдержать кашель, прежде чем продолжить. “Но он был храбрым. Он не умолял”.


Маленькие глазки Деккина слегка сузились, ноздри раздулись, когда он сделал глубокий вдох. Эрчел выбрал этот момент, чтобы откашлять каплю красной слюны на руку Декина, что было скорее непроизвольным следствием его удушения, чем жестом неповиновения, поскольку даже перед лицом неминуемой смерти он знал, что это очень плохая идея.


Декин с отвращением фыркнул и отшвырнул Эрхеля, его хрупкое тело ударилось о ствол ближайшей березы, прежде чем соскользнуть на землю. “Перчатка”, - сказал Декин, обращаясь ко всей группе.


Тодман и Бейкер должным образом вышли вперед, чтобы поднять Эрхеля на ноги. Сорвав с него одежду, они потащили его к двум рядам, образованным остальными участниками группы. Все они держали наготове дубинки или посохи, некоторые нетерпеливые, некоторые безразличные, но все полностью желали и могли выполнить приказ Декина.


Тодман нанес сильный удар ногой в обнаженную задницу Эрчелу, отбросив его на полосу между линиями. Первый удар пришелся прежде, чем он сделал шаг, Бейкер нанес ему увесистый удар по ногам кожаным ремнем, который он любил хранить для таких случаев. К его чести, Эрчел ухитрился удержаться на ногах, когда, спотыкаясь, продвигался сквозь перчатку, и удары посыпались градом. Его все более жалобные крики и всхлипывания были не такими похвальными, громкими, несмотря на новые хриплые нотки в его голосе. Однако мое внимание в основном привлек пристальный взгляд Декина. За годы работы в группе я претерпел несколько наказаний, несколько побоев и ударов палкой, когда мое воровство или язвительный язык привлекли внимание Декина. Но меня еще не заставляли проходить испытание, которое, как я видел, не раз отнимало жизнь у других.


Наконец, маленькие глазки Декина снова моргнули, и он повернулся к Лорин. “Не дай им убить его”, - сказал он, кивая головой на продолжающееся зрелище. “Маленький засранец нашел себе применение, а его дяде все еще задолжали услугу”.


Она кивнула, одарив меня легким изгибом губ, и зашагала прочь, крикнув своим резким, но приятным тоном: “Хорошо, этого хватит!” Даже в разгар моего страха я не мог не обратить внимания на покачивание ее бедер, прежде чем бормотание Декина вернуло мой взгляд к нему.


“Давай прогуляемся, юный Олвин. Я бы хотел побольше услышать о мужественной кончине герцога”.


Я последовал за Деккином к поваленному, покрытому мхом стволу высокой березы на приличном расстоянии от лагеря. Идя следом за ним, мой взгляд постоянно перебегал с его широкой спины на окружающий лес, и я тешил себя дикими и очень краткими мыслями о том, чтобы просто сбежать на деревья. Возможно, он хотел разобраться со мной наедине, в уединенном месте, вдали от остальной группы, некоторым из которых я действительно нравился. Или, возможно, он намеревался покалечить человека, отрезав ухо или глаз, что, по мнению других, на самом деле было проявлением доброты, потому что разве мы не были свидетелями того, как не так давно он отрезал член и яйца мужчине?


Но я не сбежал, отчасти из-за того простого факта, что у меня не было убежища, куда можно было бы сбежать, кроме сомнительного утешения в виде холода и одинокого голода. Тупая преданность также сыграла свою роль, ибо так бывает с мальчиками, которых ловят негодяи; щедрость сильных порождает особую форму привязанности, которую не так-то легко разрушить. Но я предпочитаю думать, что то, что заставляло меня тащиться за ним, как послушную гончую, было осознанием того, что теперь из него просочилась воля к убийству. Он шел, ссутулив спину и опустив голову, что говорило о мрачном разочаровании, настроении, которое обычно побуждало его к размышлениям, а не к насилию.


Его дыхание расцвело облачком, когда он вздохнул, опускаясь на поваленную березу, кивая мне, чтобы я сделал то же самое, прежде чем выжидающе поднять руку. “Монета”.


Я быстро отдала кошелек, который стащила с трупа Хоукера. Обычно он забирал половину, а остальное возвращал, но не сегодня. “Это все?” - спросил он, засовывая кошелек за пояс.


“Достал это”, - сказал я, нащупывая украденные мной ножи, которые он тоже забрал. “И это”. Я схватился за цепочку, висевшую у меня на шее, но Декин насмешливо фыркнул, когда увидел грубо отесанный медный диск, который она держала.


“Херсефона, да? Оставь эту сучку себе. Мужчина сам делает свое состояние в этом мире”.


Я позволил цепи упасть и наблюдал, как он перевел взгляд на лес. “Почему ты не убил Эрхеля?” спросил он, в его голосе прозвучала лишь легкая нотка интереса.


“Не знал, захотел бы ты этого. Хотя чувствовал, что так оно и есть”.


“Яйца". Ты не сделал этого, потому что не хотел. Потому что ты не такой, как он. Убивать для тебя не удовольствие, а рутина. Все прирожденные убийцы - преступники, но не все преступники - прирожденные убийцы. Его борода встопорщилась, когда он улыбнулся собственному остроумию. “Для Эрхеля убивать так же сладко, как трахаться. Ты знаешь это; ты видел это. С этим. Он положил одну руку мне на голову, а другую поднял, проведя двумя большими грубыми пальцами по моим бровям, заставляя мои веки закрыться.


“Это, Элвин”. Пальцы оказали небольшое давление, достаточное, чтобы причинить боль и напомнить мне, что он обладал более чем достаточной силой, чтобы протолкнуть их до самого моего мозга, если бы захотел. “Это ваше главное достояние для этой группы и для меня. Я сразу понял это много лет назад, когда мы нашли тебя блуждающим, комок тряпья, кожи и костей, всего в нескольких часах пути от могилы, но с такими яркими глазами. Глаза, которые так много видели, с большим мозгом за ними, в котором все это хранится. Лорин - мой советник, Рэйт - мой проводник к невидимому, Тодман - мой каратель, но ты, ты - мой шпион, тот, кто видит то, что нужно видеть. И я знаю, ты понимаешь, что однажды Эрхеля нужно будет свергнуть, и когда придет время, это сделает твоя рука ”.


Пальцы снова прижались к моим глазам, на этот раз чуть сильнее, прежде чем он отпустил меня со вздохом. “Это твое наказание, Элвин, за то, что ты не действовал в соответствии с тем, что показывали тебе твои глаза. Есть какие-либо возражения, озвучьте их сейчас.”


Я сморгнула слезы, не позволяя себе сделать паузу перед ответом, дрожь исчезла из моего голоса. “Никаких возражений, Декин”.


“Тогда это хорошо. Пройдет еще несколько недель, так что не зацикливайся на этом слишком сильно. У Эрхеля есть кое-какие кровные связи, а это значит, что сначала мне нужно будет немного поторговаться ”. Он замолчал, рассеянный взгляд вернулся к деревьям, где, казалось, задержался надолго.


“Итак, ” проворчал он наконец, “ ты видишь конец герцога?”


“Нет, это было сделано тем утром. Однако мы слышали, как он довольно долго разговаривал с Асцендентом. Асцендент Дюрел. Кажется, он был не в восторге от всего этого дела. И... Я кашлянул. “ И Королевский Защитник, как мы слышали.


“Тем не менее, он все еще выполнял свой долг, не так ли? Все еще размахивал мечом и снес голову ублюдочного предателя королю”.


Я ничего не сказал, задаваясь вопросом, действительно ли Декин хотел получить полное описание измученных останков, которые сейчас покоятся на пике в стене замка Амбрис. К счастью, Декин заговорил прежде, чем я смог нащупать ответ.


“За исключением того, что он не был ублюдком”, - пробормотал Декин. “Я был. Один из многих. Знаешь, я понятия не имею, сколько у меня братьев и сестер, бегающих по этому герцогству? Я точно знаю четверых, еще несколько человек со сверхъестественным сходством, которое мелькнуло за эти годы. Все непризнанные потомки герцога и бедны как грязь, точно так же, как и я.


Он оставил эти слова при себе, секрет, который на самом деле не был секретом, поскольку правда о происхождении Декина уже давно ходила по слухам, если не обсуждалась открыто. Сходство было налицо для любого, кто хотел его увидеть, и он никогда не отрицал этого, но и не хотел говорить об этом. Мы все знали, что разговоры о герцоге Руфоне в присутствии Декина могут иметь непредсказуемые последствия.


“Если я правильно помню, ты никогда не знала своего отца, не так ли?” - спросил он, когда я начала сомневаться, должна ли я сказать что-то еще.


“Нет, Декин”. Я выдавил из себя смешок, как часто делал, когда затрагивалась тема моего детства. “Это мог быть любой из тысячи своенравных петухов, толпившихся в борделе в тот месяц”.


“Тогда считай, что тебе повезло, потому что я обнаружил, что отцы обычно сильно разочаровывают своих сыновей. Кто еще был свидетелем казни?”


“Помимо Чемпиона и Восходящего, лорд-констебль был единственным известным человеком, о котором мы слышали. Только они, Рота Короны и кучка солдат из других герцогств. Я думаю, они ожидали неприятностей от горожан.”


“Но ведь никого не было, не так ли?” Я увидел, как его губы растянулись в усмешке под бородой. “Они могли терпеть своего лорда, даже немного любить его, но они никогда его не любили. Мало кто это делал.”


Он наклонил голову, чтобы взглянуть на меня, голос и взгляд стали острее. “Что ты узнал? Предполагая, что тебе удалось вытянуть что-то из этих несчастных, прежде чем убить их”.


Я быстро ответил, радуясь, что сменил тему. “Говорят, его зовут новый герцог, Элбин Блуссе. Троюродный брат старого герцога, дважды удаленный—”


“Двоюродный брат”, - поправил Декин. “Сын сестры моего дедушки. Что еще?”


“Солдаты сказали, что какое-то время их разместили в замке Блуссе. Там был сэр Элберт. Они подслушали их разговор. Похоже, Блуссе был слишком труслив, чтобы драться со своим кузеном.”


“Трусость и здравый смысл часто одно и то же. Что еще?”


“Вот и все, более или менее. Целая куча небылиц о битвах, которые они видели, немного сплетен о сержантах, которых они ненавидели, или капитанах, которые им нравились, обычное дело. Не смог узнать название замка.”


“Я знаю его название. Замок Шелфайн, резиденция семьи Блуссе на протяжении трех поколений. Может, это и куча дерьма, но стены у него толстые, и взобраться на них нелегко. Но, к счастью, я сомневаюсь, что он пробудет здесь долго. Он снова погрузился в молчание, хотя и ненадолго, прежде чем кивнуть в сторону основного лагеря. “Иди поешь. Скажи Лорин, что я скоро приду. И Элвин, - добавил он, когда я поднялся на ноги, “ не говори ей ничего из этого. Он одарил меня тонкой улыбкой, которая не изменила жесткого наставления в его взгляде. “Неважно, как мило она просит”.


“Я не буду этого делать, Декин”.


Он отвернулся, чтобы созерцать лес, а я поспешила прочь, побуждаемая смесью страха и облегчения поискать более приятное развлечение.


“Это даже не стоит моей руки, не говоря уже о моих пустотах”, - сказала Герта, с веселым презрением покосившись на протянутый медальон.


“Это подарок”. Я в полной мере продемонстрировал ей свою обаятельную улыбку. Я некоторое время практиковался в ней, а также в том, что я представлял себе как плутовато-обаятельный тон. “В знак моего уважения”.


“Не могу же я пренебречь твоим уважением, не так ли?” Герте рассмеялась с профессиональным презрением. “И я больше ничего твоего не съем, пока ты не придумаешь что-нибудь получше, чем жалкая маленькая безделушка Мученика. Я произвожу на тебя впечатление набожной девушки, Элвин?”


“Вы всегда поражали меня как леди с тонким умом, не говоря уже о невыразимой красоте”.


“О, отвали”. Она снова рассмеялась, и я почувствовал небольшой прилив оптимизма от искреннего юмора, который в ней был. “Невыразимо. Опять подбираешь слова, а? Ты слышал это в Амбрисайде, не так ли?”


Она подняла бровь, здоровый блеск ее щек с ямочками вызвал голодный трепет во всем моем охваченном похотью теле. Декин нашел Герту, бродившую по южным лесам год назад, ее выгнали из публичного дома, когда сутенер обнаружил ее легкомысленные привычки обращаться с деньгами клиентов. Такие навыки, как у нее, как лингвистические, так и плотские, всегда ценились в группе. Но Декин была честным работодателем и настояла на том, чтобы она получала соразмерное вознаграждение за свои услуги, обычно по ценам, которые казались мне недоступными.


“Тот торговец, которого мы задержали прошлой весной ради выкупа, много болтал”, - признался я, пожав плечами.


“Это так? Жаль, что ты не сохранил свою долю. Тогда бы ты не тратил мое время на бессмысленный торг. А теперь проваливай, молодой человек. Мне нужно заняться готовкой. ” Она вернулась к прерванному мной занятию, помешивая в кастрюле дымящееся рагу из кролика.


“Я возьму миску этого, если это все, что предлагается”, - сказал я, выуживая два шека, последние из моего состояния. Каждый шекель, который я зарабатывал в группе, имел тенденцию утекать у меня сквозь пальцы с раздражающей быстротой. Хотя я могу льстить себе, говоря, что приобрел в жизни множество навыков, хранение монет никогда не входило в их число.


Она хотела три шека, но, по крайней мере, в этом была готова поторговаться. Я взял миску, которую она наполнила, и ушел. Одного кусочка тушеного мяса было достаточно, чтобы вновь разжечь мой голод, и вскоре я проглотил его. Я обменивался кивками и тихими приветствиями, продвигаясь по лагерю. Голоса редко повышались в лесу, где предательские звуки могли отдаваться эхом дольше, чем казалось естественным, возможно, привлекая при этом нежелательное внимание.


Лизоблюд, прозванный так из-за отсутствия языка, приветствовал меня своей беззубой улыбкой, Халбет дерзко подмигнула своим морщинистым, изуродованным оспой лицом. Неразлучные Юстан и Йелк помахали нам из затененного убежища, где, как я предположил, они провели некоторое время в блаженной, завидной близости. Тодмен, Бейкер и Твайн ненадолго оторвались от игры в семерки. Бейкер и Твайн по очереди кивнули мне, в то время как взгляд Тодмена задержался на мне чуть дольше.


“Тушим, но не трахаемся, а?” - спросил он с довольной ухмылкой. “Даже у Герты есть стандарты”.


Мне следовало просто вежливо улыбнуться и пройти мимо без комментариев. Вместо этого я помедлила, в полной мере отвечая на его пристальный взгляд, пока не торопясь доедала очередную ложку тушеного мяса. Обычно, оказавшись в обществе этого человека, я испытывал сильный страх, сравнимый с ненавистью, но не сегодня. По моим подсчетам, к настоящему времени я, вероятно, убил столько же людей, сколько и Тодман, и, хотя он, безусловно, был сильнее, я был уверен, что я быстрее.


“Я могу тебе чем-нибудь помочь, мальчик?” спросил он, подходя ближе. Он продемонстрировал свое презрение и отсутствие беспокойства, скрестив руки на груди, держа их подальше от ножа на поясе. В тот момент я понял, что убить его определенно в пределах моих навыков. Он был слишком неосторожен, слишком привязан к демонстрации своего превосходства. Опасный парень по любым меркам, но в душе все равно хулиган. Плесни ему в лицо тушеным мясом, одним быстрым движением ножа, пока он впустую тратит время, брызгая слюной и беснуясь. Больше никакого Тодмена.


Я подавил это желание, понимая, что убийство столь полезного члена группы после такого недавнего фиаско стало бы испытанием на прочность прощения Декина. Но и я не отвел взгляд. Если бы Тодман нанес удар первым, меня нельзя было бы винить за то, что было дальше.


Но, к моему немалому удивлению, он этого не сделал.


Вместо этого он наблюдал, как я ем тушеное мясо, а я наблюдала, как раздуваются его ноздри и краснеет кожа в бессильной ярости. Поскольку я оценила его по-своему, оказалось, что он сделал то же самое со мной. Я знал, что это был человек, глубоко сожалеющий о том факте, что он не убил меня много лет назад.


“Все меняется, парень”, - проскрежетал он, слова шипели сквозь стиснутые зубы. “Его благосклонность исчезает каждый раз, когда ты все портишь. И она не будет рядом вечно.”


Его губы плотно сжались, как только он произнес эти слова, его бледность сменилась с красной на бледность страха. В этой компании одно неуместное слово могло означать смерть, а он только что произнес несколько. Плохо отзываться о Лорин было так же опасно, как и критиковать руководство Декин, возможно, даже опаснее, учитывая ее сверхъестественную способность выявлять инакомыслие.


Я поднял бровь, безмолвно приглашая Тодмена продолжать, чего он, конечно же, не сделал. “Иди и глазей где-нибудь в другом месте”, - пробормотал он, поворачиваясь спиной. “Это игра для мужчин”. Присев на корточки, он бросил шек в круг и тут же проиграл его неуклюжим, торопливым броском костей.


Я убедилась, что он услышал мой смех, прежде чем двигаться дальше.


К тому времени, как я покончил с тушеным мясом, мои странствия привели меня поближе к костру Конюха. Как это было типично, он устроил себе логово на приличном удалении от остальной группы. По большей части это было невысказанное, но обоюдное соглашение о том, что он не навязывает нам свою бесконечную болтовню в обмен на то, что он избавлен от зрелища наших бесконечно греховных поступков. В результате он обычно держался особняком, пока Декин не решил, что он нужен. Не то чтобы одиночество когда-либо, казалось, останавливало поток его оскорблений.


“Как с жертвой, так и с состраданием”, - говорил он, когда я обогнул широкий вяз и увидел, как он бродит вокруг небольшого костра у входа в свое логово. Его глаза были закрыты, а голова откинута назад, когда он призывал слова из бездонного колодца своей памяти. “Как с состраданием, так и с мужеством. С этими словами мученик Лемтуэль принял на себя стрелы своих мучителей, язычников с черными сердцами, но один из них не был таким черным...


“Разве Лемтуэля не забили до смерти?” - Спросил я, резко обрывая чтение.


Брови Конюха нахмурились, когда он открыл глаза и обратил на меня их суровый, осуждающий взгляд. “Выпоротый сотней ударов”, - сказал он. “Затем пронзенный сотней стрел, ни одна из которых не смогла убить его, и он пал на единственного язычника, которого достигли его слова, чтобы положить конец его страданиям. Как и в случае с жертвой, так и в случае с состраданием ”.


“О, точно”, - сказала я с усмешкой, которая не смогла затуманить осуждение в его взгляде.


“Ты помнишь, я говорил, что покончил с тобой, неблагодарный?”


“Да. Я также помню, что мне было наплевать на вонючее дерьмо”. Травить его было неразумно, поскольку Конюх, вероятно, был намного опаснее Тодмена. Тем не менее, пребывание в его присутствии никогда не переставало побуждать мой язык к насмешкам.


Однако, вместо ожидаемых угроз или применения кулаков, на этот раз Конюх рассмеялся. Это был короткий, резкий звук, странный из-за своей редкости. “Ты думаешь, я не вижу твою душу, неблагодарный?” - спросил он голосом, полным праведного удовлетворения. “Я вижу правду о тебе. Ты считаешь себя умным, и все же ты еще глупее, чем остальные эти отбросы. Они слепы к своей судьбе, а у тебя хватает ума увидеть свою и не захотеть в своей лени и страхе. Какой, по-твоему, будет твоя жизнь? Однажды ты восстанешь, чтобы возглавить эту банду, стать Королем Вне закона? Нет, Бич заберет тебя задолго до этого.”


Я устало застонал и пошел дальше. Проповедь Конюха о мучениках была утомительной, но когда он начал о Биче, он стал невыносимым. “Это приближается, неблагодарный”, - крикнул он мне вслед, его страсть к предмету заставила его отказаться от укоренившейся склонности преступника к тишине. “Вызванный грехом и пороком этого мира лицемеров! Он не пощадит тебя! Все будет огнем! Все будет болью! Как это было раньше, так будет и снова, когда нам снова будет отказано в милости Серафила...”


На данном этапе, дорогой читатель, ты, возможно, ожидаешь услышать о моем часто упоминаемом Откровении. Был ли это тот самый момент моего прозрения? Открыла ли проповедь этого слабоумного фанатика мои глаза на истину Завета и наставила ли меня на путь окончательного искупления?


Короче говоря: нет. Я не поверил ни единому слову из этого, не тогда, когда я сардонически помахал рукой на прощание и ушел, его голос преследовал меня сквозь деревья. Вся моя вера пришла позже, дар, которого я никогда не хотел и не был благодарен за то, что получил. Если и есть какой-то главный урок, который я должен извлечь из своенравного, часто хаотичного жизненного пути, так это знание того, что истинная вера, а не механическое лицемерие отчаявшихся, запуганных негодяев вроде Конюха, – это скорее проклятие, чем благословение. Не то чтобы он когда-нибудь знал об этом, каким бы бедным дурачком он ни был. Странно, но я никогда не ненавидел его, и жалость соперничает с презрением, когда я думаю о нем сейчас, потому что трудно ненавидеть человека, который спас тебе жизнь.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР SIX


Лес Шавайн был намного больше в те дни, когда потребности кузниц и верфей не заставили орды углежогов и дровосеков разорять его до нынешних размеров. Хотя этот грабеж был в самом разгаре, когда банда Декина бродила по лесам, лес остается огромным в моей памяти. Я часто думаю о нем как о звере в своем собственном праве, раскидистом левиафане из древних деревьев с несколькими полянами и бесчисленными оврагами, забитыми корнями, где умелые и опытные преступники могли месяцами или даже годами скрываться от шерифов герцога.


Итак, когда пришло время сворачивать лагерь и направляться к Леффолдской поляне, мы сделали это с осторожной медлительностью, бесшумно и в точном порядке перемещаясь от одного укрытия к другому. Старый герцог любил периодически посылать отряды солдат и охотников в темные уголки леса, где, если повезет, гончие могли выследить одного-двух негодяев для петли. Окажется ли этот новоназначенный кузен таким же усердным, оставалось открытым вопросом, и Декин не был склонен рисковать быстрым маршем.


Его решение не понравилось группе, хотя ни один язык не был настолько глуп, чтобы сказать об этом. Путешествие на заре зимы означало дни мучительного блуждания по замерзшей земле, где дичи было мало, а с наступлением темноты было трудно разжечь костры. Ночи были самыми ужасными, долгие часы продрогшей темноты смягчались только тем, что Герте иногда соглашалась прижаться ко мне, чтобы согреться. К сожалению, прижиматься было всем, что она позволяла, а я слишком опасался ее маленького, но острого кинжала, чтобы рисковать блуждающей рукой.


Леффолд-Глэйд располагался в двадцати милях к северу среди густого леса между центром герцогства и заболоченными участками северо-восточной границы. Чтобы добраться до него, требовалось преодолеть несколько миль по открытой местности, что мы делали только глубокой ночью и в тщательно установленном порядке. Лучники были расставлены по обоим флангам в добрых тридцати шагах от центральной группы, все сгрудились вокруг Декина и Лорин с кинжалами и другим оружием в руках. Не обладая никакими навыками обращения с луком и считаясь недостаточно здоровым для работы в качестве охранника, я был отправлен разведать местность впереди, готовый издать пронзительный свист при виде любого патрулирующего солдата.


Группа перешла на бег, когда мы выполняли эту работу, преодолев территорию до дороги и дальше в темпе, чуть ниже спринтерского. Хотя люди старого герцога редко патрулировали ночью, не было ничего необычного в том, что его шерифы устраивали засады на часто используемых перекрестках. В ту ночь удача улыбнулась мне, и я добрался до безопасных деревьев, не обнаружив никаких проблем. Тем не менее, лес был полон жизни, деревья поскрипывали, ветви отяжелели от первого зимнего снега. Хотя люди хорошо привыкли к жизни в лесу, пребывание в одиночестве в дикой темноте всегда приводило их в замешательство, вызывая страхи, порожденные инстинктивным знанием того, что это не то место и не то время, когда людям следует находиться за границей.


Поэтому я должен был быть благодарен за то, что увидел Лорин, спешащую ко мне, ее дыхание вырывалось белым во мраке, но было что-то в выражении ее лица, что заставляло меня нервничать. На ее лице была осторожная улыбка, в ее взгляде застыло яркое, испытующее выражение человека, стремящегося прочесть реакцию другого. Искусственность этого беспокоила меня, как и тот факт, что я так легко это заметил; обычно она была гораздо лучшей актрисой.


“Подумала, что тебе понадобится еще одна пара глаз”, - сказала она. “Поскольку Эрхеля здесь нет”.


Эрчел обычно присоединялся ко мне, когда отправлялся на разведку вперед, но из-за своего наказания он в настоящее время был не в состоянии делать больше, чем спотыкаться, корчась от горя. Я ответил Лорин кивком, подув на руки воздухом и потирая их друг о друга. Она демонстративно огляделась вокруг, прежде чем удовлетворенно вздохнуть. Если бы не ее фальшивая улыбка, мой охваченный похотью разум мог бы тешиться мыслью, что она выделила немного личного времени для флирта, особой награды за мою недавнюю работу. Опасная, но все еще заманчивая фантазия, которая исчезла, как только возникла у меня в голове. Я обнаружил, что мной овладело острое желание отойти от нее подальше, хорошо отточенные инстинкты предупреждали, что нам предстоит очень опасный разговор.


Сначала она ничего не сказала, повернувшись и приложив ладони ко рту, чтобы издать три совиных крика, которые сообщили остальным, что путь свободен. Только когда начали появляться их неясные очертания, она пробормотала: “Я полагаю, ты знаешь, что он намеревается сделать?”


“Конечно, нет”. Я снова подул на руки, оглядываясь по сторонам, чтобы не встречаться с ней взглядом.


“Ты далеко не глупый парень, Олвин. Я знаю, что ты шпионишь за нами. Я знаю, что ты слышишь и видишь больше, чем тебе положено. ”Я чувствовал на себе ее пристальный взгляд, моя кожа горела, несмотря на холод, жар, который не имел ничего общего с моими многочисленными потными фантазиями о том, каково это - оказаться наедине с этой женщиной. Как всегда в жизни, реальность резко и неприятно контрастировала со сном. “ Скажи мне, ” захрустел снег, когда она подошла на шаг ближе, — как ты думаешь, что он планирует?


“Что-то связанное с новым герцогом”. Я рискнул взглянуть на ее лицо, обнаружив, что улыбка исчезла, а выражение стало пристальным и изучающим. “За него дадут солидный выкуп. Мы делали это раньше. Мы схватим его, и королю придется выложить целую телегу золота, чтобы вернуть его.”


“Купцы и пара дворян – вот кого мы выкупали раньше. Это другое дело. И почему ты так уверен, что Декину нужен именно выкуп?”


Я полон решимости стать герцогом. Я не стал повторять то, что сказала Декин той ночью, хотя был почти уверен, что она знала, что я их слышал. Весь этот разговор казался мне ловушкой в яме, окруженной шипящими змеями. “Что еще здесь есть?” Я пожалел о своем вопросе, как только он сорвался с моих губ, потому что это дало ей разрешение подойти ближе.


“Он разговаривает с тобой”, - сказала она тихим голосом. “Говорит тебе то, чего не говорит мне. Связь между ублюдками крепкая, да? Ты скажи мне, чего он добивается”.


Глядя в ее испытующий взгляд, я понял, что ее вопрос не был риторическим. Она искренне думала, что я знаю что-то, чего не знала она. “Иногда мы разговариваем”, - сказал я. “Он много говорит, но мало рассказывает мне”.


“Он расскажет тебе больше, когда станет сентиментальным и ему нужно будет выплеснуть всю свою печаль, всю свою ненависть и любовь к человеку, который стал его отцом. Когда-то он выплескивался на меня. Теперь это ты.”


Ее рука дернулась, быстро и резко, заставив меня сделать шаг назад в ожидании укола лезвия. Вместо этого что-то замерцало в воздухе между нами, поймав тусклый лунный свет, когда оно закружилось и упало мне на ладонь. Жизнь рано научила меня одному умению: никогда не позволять падающей монете коснуться земли, потому что всегда было много других рук, готовых забрать ее. Серебряный соверен весил не больше пары шек, но казался тяжелым в моей руке, еще тяжелее, когда она добавила к нему еще один.


“Он расскажет тебе кое-что, - начала она, - то, что мне нужно будет услышать, ради всех нас...”


Она резко замолчала, когда я поднял руку, и обе монеты, падая, проделали маленькие дырочки в снегу.


“Ты всегда нравилась мне, Лорин”, - сказал я ей. Ее лицо внезапно утратило всякое выражение, но также, как мне показалось, стало немного бледнее. Я бросил взгляд через ее плечо на темные силуэты группы, спешащей к деревьям, среди которых самым крупным вырисовывался Декин.


“Итак”, - добавил я, отворачиваясь от ее непроницаемой маски лица, “я забуду это. Лучше, если ты тоже забудешь”.


Леффолдская поляна была, пожалуй, самым тщательно охраняемым секретом среди разнообразных банд преступников, которые когда-то наводняли лес Шавайн, готовым и удобно расположенным местом встреч, куда разрозненные группы негодяев приходили, чтобы заключить союз или уладить споры. По неизвестным причинам он так и не был обнаружен ни герцогом, ни шерифом, что делало его чем-то вроде места паломничества людей нашего вероисповедания; вы не были по-настоящему вне закона, пока не увидели поляну.


На том этапе моей жизни слово “амфитеатр” еще не вошло в мой лексикон, но это определенно то, чем это место когда-то было. Спускающиеся ряды многоярусных ступеней образовывали чашу вокруг плоского круга шириной около сорока шагов. Конечно, все это заросло корнями и сорняками, но гранит и мрамор, видневшиеся под зеленым покрывалом, припорошенным снегом, ясно давали понять, что это не естественная особенность ландшафта. Несмотря на потрескавшуюся и покрытую мхом каменную кладку, величие этого места сохранилось, мой юный разум рисовал разнообразные и, несомненно, причудливые фантазии каждый раз, когда мы приезжали сюда.


Я представил себе огромную массу людей, толпящихся на этих ярусах, приветствующих или глумящихся над любым зрелищем, разворачивающимся на арене внизу. На самом деле, я по-прежнему не уверен, что это действительно была арена. Писания, написанные до Плети, встречаются реже золота, и, хотя некоторые упоминают сражения как форму развлечения, другие говорят о людях, которые так же страстно любили пьесы и поэзию, как они были кровавыми зрелищами. Однако в те дни такая гипотеза была за пределами моего воображения, и я продолжал представлять себе зловещие битвы между древними воинами-рабами, после которых победители наверняка наслаждались бы любовным преклонением одной-двух поклонниц, их похоть доводилась до ненасытности видом крови…


“Олвин”.


Я обернулся как раз вовремя, чтобы получить по лицу трупом белошерстного зайца, к большому удовольствию Джастана. “Время готовить!” - сказал он мне, все еще смеясь и держа в руках связку недавно пойманных зверей.


Он был хрупким парнем, и мне было бы не по силам устроить ему взбучку, но, несмотря на любовь к розыгрышам, он также был наименее злобным из всех участников этой группы, и, следовательно, его трудно было не любить. Он также был очень жестокой рукой с ножом, которая, как правило, отбивала охоту к любым неразумным мыслям о мелкой мести.


“Попроси кого-нибудь из щенков помочь”, - сказал я, имея в виду дюжину или около того молодых людей в нашей компании. С моим недавним успехом я чувствовал, что такая работа по дому должна быть ниже моего достоинства.


“Приказ Декина”. Он отступил назад, властно дернув головой в сторону группы подростков, собирающих костровую яму у края арены. “Хочет устроить настоящий вкусный пир для наших гостей, а поскольку мой дорогой Йелк отправился в путешествие, ты у нас следующий лучший повар”.


Мы были на поляне уже почти три недели. По прибытии Декин выбрал посланников. К моему удивлению, Эрчел был среди них. “Обязательно расскажи своему дяде, откуда у тебя такая хромота и все эти царапины”, - проинструктировал Декин, вручая ему то, что менее образованный человек принял бы за моток потертого шнура. На самом деле, это состояло из четырех веревок разной длины, завязанных особым узлом, который не под силу сделать большинству рук. Немногие разбойники умеют читать, но любой ценный житель Шавайнских болот знал значение этих узлов: вызов от Короля-Разбойника.


Эрчел, настолько запуганный и доведенный до трусливого повиновения, каким я его когда-либо видел, склонил голову и должным образом захромал на восток. Бечевке, Бейкеру и Йелку доверили завязать остальные узлы и разослали по остальным сторонам света. Пока мы ждали ответа на вызов Декина, мы строили укрытия от усиливающегося холода и все более обильного снега, собирая всю возможную дичь в окрестных лесах. Накануне вечером разведчики из окрестностей сообщили новости о других бандах, приближающихся с востока и запада, а это означало, что вскоре это место станет свидетелем самого большого скопления преступников за многие годы, и все они будут ожидать достойной меры гостеприимства от своего хозяина.


Вздохнув, я проглотила дальнейшие протесты и двинулась к очагу. “Нам понадобится больше дров и намного больше воды”.


Самыми впечатляющими трофеями нашей охоты были пара взрослых кабанов, которых должным образом выпотрошили, насадили на вертел и запекали на огне в течение многих часов, пока они не были готовы к столу. Я выстроил свою роту подчиненных с эффективностью сержанта по вооружению, поставив перед ними множество задач, необходимых для того, чтобы накормить большое количество людей. Пар клубился облаками от множества горшков и котлов, в которых варился суп, приправленный дикими травами и костным мозгом из разделанных костей. У группы был приличный запас соли, и Декин разрешил мне использовать ее всю. Настоящие специи встречались реже, хотя чеснока и тимьяна у нас было предостаточно. Сердитого взгляда Декина было достаточно, чтобы заставить остальных расстаться со своими личными запасами перца или сахара, Герте даже передала небольшую упаковку шафрана.


“Собиралась продать это весной”, - пробормотала она с угрюмой неохотой, которая вызвала у меня желание вернуть это, хотя и в обмен на особую услугу. Но под взглядом Декина я ограничился извиняющейся улыбкой и принялся добавлять драгоценные алые листья в миску с арахисовым маслом.


Мои молодые сотрудники выполняли свои различные задачи в основном молча и прилежно, без жалоб и пререканий. Одним из противоречий жизни вне закона было то, что те, кого призвали к ней в юном возрасте, часто вели себя лучше, чем это казалось естественным для детей, но ведь страх - великий дисциплинирующий фактор. Как бы то ни было, они никогда не опускались до полного раболепия, и необходимость в периодических исправлениях была неизбежна.


“Эй!” - Сказал я, отвешивая сильный подзатыльник Уффелю по затылку, когда его руки, которые должны были быть заняты измельчением костей для бульона, потянулись к юбкам девушки рядом с ним. Помимо Лорин, Эльга была самой хорошенькой в нашей группе, и, хотя ей было тринадцать, она все еще могла сойти за младшую, что делало ее полезной во время краж из карманов в крупных городах. Уффель был на год младше ее, но мужское вожделение проявилось рано, вместе с растущими гнойными прыщами, покрывавшими его лицо от бровей до шеи.


“Возвращайся к работе”, - прорычала я, бросив на него злобный взгляд, приказ, который он выполнил, бросив хмурый взгляд в мою сторону. Эльга, всегда светлая душа, тихонько хихикнула и послала ему воздушный поцелуй, отчего его покрытое пятнами лицо только еще больше нахмурилось. Она надулась на него и отвернулась, чтобы сделать мне отработанный изящный реверанс.


“Благодарю за защиту моей чести, добрый сэр”.


“Я не более сэр, чем вы леди”. Нож в моей руке расплылся, когда я измельчала хрен в стружку. Потянувшись за другим, я обнаружил, что мой взгляд прикован к Тодмену, разговаривающему с Лорин. Они обменялись всего несколькими словами мимоходом, но достаточно редкими, чтобы привлечь мое внимание, потому что они редко разговаривали. По большей части Лорин, казалось, относилась к Тодману лишь ненамного с меньшим презрением, чем я, и я ожидал, что любое взаимодействие между ними будет коротким и резким. Но на этот раз все было по-другому, неуслышанные слова были произнесены без какой-либо явной обиды, скорее с осторожной, отрывистой краткостью.


“Держу пари, ты хотел бы называть ее леди”, - сказала Эльга. “И не только”. Я опустил глаза, чтобы увидеть ее озорную ухмылку, затем ткнул пальцем в половинку измельченного чеснока в ее пестике.


“Если ты этого не сделаешь, можешь называть меня ‘сэр’ каждый раз, когда я глажу твою шкуру прутиком из орехового дерева”.


Она снова надулась, но должным образом вернулась к своей работе, а я наблюдал, как Лорин и Тодман расходятся в противоположных направлениях, вспоминая вес двух серебряных соверенов, которые она вложила мне в ладонь. Вопросы, которые это вызвало, были очевидны и вызывали беспокойство в создавшемся ими затруднительном положении. Сколько она положила ему на ладонь? Чего она ожидала взамен? И, что самое тревожное из всего: рассказать ли мне Декину?


Я слышал, что в других частях света преступные группировки обычно сами называют себя, но в Лесу Шавайн мы, как правило, не утруждали себя подобными формальностями. Группы собирались вместе и расходились с такой частотой, что отслеживать их всех становилось бессмысленной задачей. Банда Деккина была исключительным исключением, поскольку более десяти лет оставалась более или менее сплоченным организмом под руководством одного лидера. Слабо связанные банды, часто рождавшиеся из семейных связей, были гораздо более нормой. Эти преступные братства соответствовали расплывчатому, постоянно меняющемуся территориальному лоскутному одеялу.


Хотя Декин пользовался неоспоримым господством над всем лесом, его абсолютная власть распространялась на сердце и юг леса. Различные группировки семьи Сахель держались в основном в западных пределах, где они охотились на караваны, перевозящие товары из прибрежных портов. Менее процветающий север был провинцией нескольких небольших банд под контролем братьев Тессил, которые, как говорят, когда-то оба были сержантами под знаменем старого герцога, но впали в немилость после того, как разграбили слишком много деревень без разрешения герцога.


Это было на востоке, где чувство порядка среди воров было наименее заметно. Здесь разрозненные семьи со старым положением вне закона вели междоусобицу неясного происхождения и бесконечно и безуспешно соперничали за власть. Именно из одного из этих племен, Каттеров, был изгнан Эрчел, когда был еще щенком, когда его наклонности стали невыносимыми даже для его собственных злодейских родственников. Декин взял его к себе в качестве одолжения, после выплаты приличного гонорара, конечно. Была надежда, что дисциплинированность Декина со временем выправит изуродованную душу Эрхеля во что-нибудь полезное. Как выяснилось, теперь его главным использованием было общение со своей семьей.


Первыми прибыли люди Эрхеля, группа численностью около тридцати человек, все в разной степени напоминающие крыс. Их собратья с востока вскоре последовали за ними на поляну, шесть разных банд разной силы, которые смотрели друг на друга с дикой враждой, которая обычно быстро перерастала в насилие. Однако старый обычай требовал, чтобы на поляне никогда не проливалась кровь, и, несмотря на все свои бесчисленные проступки, эти негодяи были яростно привержены традиции.


Я наблюдал, как Эрчел стоял рядом, пока Дренк Каттер, его дядя, обменивался приветствиями с Декином, все искренне смеялись и дружески хлопали по спине. Глаза Эрхеля были опущены, а спина сутуловата, без сомнения, он боялся привлечь к себе слишком много внимания. Я задавался вопросом, знал ли он, что одна из многих дискуссий, которые должны состояться в этом убежище, будет касаться его собственного неминуемого убийства, но сомневался в этом. Хотя Эрчел и обладал завидной хитростью и нюхом на неприятности, на самом деле он не был интриганом. Его инстинкты были настроены на немедленное выживание, и я считал его неспособным думать о чем-либо дальше следующего дня.


Следующими были братья Тессил, оба мускулистых мужчины под тридцать, возглавлявшие свиту из шестидесяти человек. Приветствие Декина было гораздо более формальным, чем у людей Эрхеля, - почтительный полупоклон, сопровождаемый протянутой рукой. Братья не были близнецами, но имели одинаковый рост и одежду, оба принимали протянутую руку с одинаковой чопорной осторожностью. Они вели себя с солдатской выправкой и аккуратностью в уходе и одежде, которые отличали их от большинства преступников, толпящихся в этом месте. Наблюдая за презрением, которое они пытались, по большей части безуспешно, скрыть от своих каменных черт, когда они оглядывали собравшихся, я оценил их как людей, которые предпочли бы остаться под знаменем.


Сакели прибыли последними и, если не считать группы Декина, оказались самыми многочисленными: более сотни мужчин и женщин вышли из-за деревьев в сумерках. За эти годы их клан много раз распадался и реформировался, но сохранил единообразие одежды и лицевых украшений. Я слышал, что они произошли от воинов, изгнанных из морозных пустошей северного фьорда Гелд несколько поколений назад, легенда, которая казалась мне все более правдоподобной, когда я увидел множество татуированных лиц с усеянными шипами носами и ушами. Они также были самой хорошо вооруженной группой из присутствующих, у каждого был меч или топор, некоторые инкрустированы выгравированными рунами, которые говорили о древнем происхождении.


Их предводительницей была высокая женщина со светлыми волосами, которые в сумерках отливали золотом. Они вились длинной косой из центра ее лысого черепа, выбритая макушка была покрыта густой татуировкой из рунических букв. Они с Декином стояли почти одного роста, и я обратил внимание на то, что они оба одновременно склонили головы.


“Ты быстро постарел”, - с усмешкой заметила женщина. “Я вижу седину в твоей бороде”.


“Немного”. Декин тоже улыбнулся ей. “В то время как, Шилва, ты, кажется, помолодела”.


“О, отвали”. Она рассмеялась, и они оба заключили друг друга в крепкие объятия. “Скучала по тебе, старый плут!” - сказала она ему, отодвигаясь, чтобы положить руку ему на шею, их лбы соприкоснулись. “Оказывается, отец ошибался. Ты продержался в одиночестве больше лета.”


“Он был почти прав. Я была близка к тому, чтобы потерять голову в первую неделю, не говоря уже о лете. Пойдем.” Он обнял ее за плечи и повел к поляне. “У нас жарятся свиньи, и нужно выпить эля”.


Как и следовало ожидать, когда худшие отбросы целого герцогства собраны вместе и обеспечены обильной едой и выпивкой, ночь оказалась бурным событием. Мое тщательно приготовленное угощение исчезло в кратком обжорном безумии. Все было съедено без, должен сказать, особой признательности или элементарной вежливости в виде "спасибо". Мои утонченные вкусы были заглушены приливом эля и бренди, о которых вскоре многие заговорили в песнях. Горстка музыкантов среди нас достала флейты и мандолины, чтобы усилить наполовину мелодичный гул, и вскоре на арене заиграл своего рода танец. Было много толчеи, но без драк, правления поляны и угрозы немилости Декина было достаточно, чтобы старые вендетты были отложены, по крайней мере, на эту ночь.


Отложив добрую порцию моего самого тщательно приготовленного свиного рагу, я взял миску и отправился на поиски Герты, надеясь, что поток выпивки смягчил ее строгую приверженность коммерции. Увы, эти надежды рухнули, когда я увидел, как она исчезает во мраке за поляной с двумя татуированными головорезами из клана Сахель. По ее громкому хихиканью я понял, что она на самом деле отложила дела на сегодняшний вечер, просто не в мою пользу.


Я утешила себя, съев тушеное мясо и выпив стаканчик бренди, мой взгляд блуждал по различным гостьям женского пола в поисках подходящей кандидатуры. Единственной, кто ответил на мой взгляд, была девушка с тонким лицом, затерявшаяся в рядах родственников Эрхеля. Я начал придумывать какую-нибудь стратегию, чтобы вытащить ее из их подозрительной кучки, когда раздался голос Декина, громкий и сильный.


“Вам нравится этот пир, друзья мои?!”


Музыка и пение стихли, сменившись одобрительными возгласами собравшегося злодейства.


“Ваши желудки полны?” Спросил Декин, оскалив зубы в шутливой усмешке, вызвав еще более громкое приветствие. “Поднимает ли вам настроение этот эль, который я приготовил? Облегчились ли ваши сердца?”


Еще больше радостных возгласов, высоко поднятых кубков и кружек, буря благодарности сменилась внезапной тишиной, а лицо Декина потемнело и превратилось в рычание.


“Вы все - кучка безмозглых мудаков!”


Его взгляд блуждал по внезапно опустевшим или сбитым с толку лицам, рот кривился в усмешке сурового осуждения. Я заметил, что только Шилва Сахель, казалось, не удивилась такой резкой смене настроения, пряча улыбку и уткнувшись лицом в свою кружку. Я иногда слышал, как Декин говорил о ней, обычно в грубых, но уважительных выражениях, и теперь понял, что их связь гораздо глубже и продолжительнее, чем предполагалось ранее. Она, как и я, знала, что яростная обличительная речь, которую мы вот-вот услышим, была всего лишь театром, тщательно подготовленным представлением, нацеленным на конкретный результат.


“Как легко было бы убить вас всех этой ночью”, - прорычал Декин. “Я мог бы перерезать глотку каждому из вас, черт возьми. Подсыпал болиголов в ликер, которым вы притупили свои чувства, а вы бы даже никогда его не попробовали, вы, законченные дураки. Вы думаете, что здесь, в этом месте, вы в безопасности?” Он обвел рукой многоярусные ступени этих древних руин. “Это всего лишь груда старых камней. Ты думаешь, этот лес - наша защита? Ты ошибаешься. Это наша тюрьма. Старый герцог сделал ставку на предательство и погиб за это. Новый герцог - креатура короля, и ты можешь поспорить на свою душу, что первое, что Томас прикажет своему креатуре сделать, это разобраться, окончательно и навсегда, с нами.”


Он сделал паузу, повернувшись, чтобы подозвать Конюха из толпы. “Многие из вас знают этого человека”, - сказал он, положив руку Конюху на плечо. “И вы знаете его как человека, который, хотя и пользуется доверием тех, кто живет вне тирании закона, никогда не лжет. Они называют его Конюхом правдивого языка. Расскажи им, Язык Правды, расскажи им о пленнике, которого мы взяли на Королевской дороге, и о том, что он сказал нам перед смертью.”


Конюх, о котором я до сих пор ни разу не слышал, чтобы его называли Языком Истины, кашлянул и поднял глаза на толпу. Обычно, когда ему предоставлялась редкая возможность выступить перед аудиторией из нескольких человек, его голос был сильным, голос проповедника, который декламировал Священные Писания так долго, как вы могли это слышать. Теперь он был явно тоньше. Хотя все еще достаточно громкий, чтобы достичь каждого уха присутствующих, для тех, кто его знал, это был голос лжеца.


“Солдат, которого мы захватили, был тяжело ранен и вскоре покинет этот мир”, - сказал он. “Отчаянно нуждаясь в том, чтобы Проситель услышал его завещание, он излил мне свою душу, поскольку мог сказать, что я истинный приверженец Завета мучеников”. Он остановился, всего на секунду, но я видел, как его горло напряглось, чтобы проглотить внезапную сухость. “Этот человек был капитаном роты из Кордуэйна и хорошо знал инструкции короля новому герцогу. Он говорил о тысяче королевских воинов и сотне рыцарей, которые будут спасены от войны с Претендентом. ‘Они присоединятся к рекрутам герцога, чтобы прочесать этот проклятый лес из конца в конец", - сказал он. ‘Каждая пойманная дворняжка не избежит петли. Если понадобится, они сожгут лес дотла, чтобы найти последнего. Наступит весна, и в живых не останется разбойников, которые проклинали бы границы Шавайн. Король приказал, и да будет так’. Он снова сглотнул, но черты его лица оставались жесткой, целеустремленной маской правдивого человека. “Это то, что я услышал из уст умирающего человека, у которого не было причин лгать”.


“И это еще не все!” - добавил Декин, и я почувствовал внезапный спазм в животе, когда его рука потянулась ко мне, маня пальцами. “Я уверен, некоторые из вас знают этого молодого негодяя”. Смех приветствовал меня, когда я поднялся и подошел к нему, выдавив застенчивую улыбку. “Они называют его Лисом из леса Шавайн. У него самые зоркие глаза и уши во всем герцогстве, и, хотя он известный лжец, — его рука легла мне на плечо, слегка, но обладая почти таким же весом, как соверены Лорин, — он никогда не лжет мне, если ценит сохранение своих зорких глаз. ” Снова смех, рука на моем плече немного сжимается. “Скажи им, Олвин”.


Я не кашлянул. Я не сглотнул. Вместо этого я изобразил на лице выражение мрачного нежелания и поднял ясные, честные глаза на восхищенные лица, смотрящие в притихшем ожидании. “Это правда, все это”, - сказал я. “Недавно меня послали шпионить в Амбрисайд. Тамошние солдаты были полны рассказов о награде, которую им обещали, о серебряном соверене за каждую голову разбойника, которую они принесут. Некоторые говорили, что они собираются позабавиться с любыми женщинами, которых поймают, прежде чем отрубить им головы, в том числе и с молодыми. Они смеялись над этим ”.


Легкое сжатие пальцев Декина сказало мне, что я сказал достаточно, возможно, даже слишком позолотил ложь. Однако нарастающий гневный ропот со всех сторон показал, что он задел нужную ноту.


“Итак, вы видите, друзья мои”. Рука Декина соскользнула с моего плеча, когда он отступил, подняв руки в манере, которая была одновременно повелительной и умоляющей. “Вы видите, что я позвал вас сюда не для того, чтобы планировать какую-то крупную кражу, а просто для того, чтобы набить наши кошельки. Я позвал вас сюда, чтобы мы могли спланировать само наше выживание”.


Он позволил гулу сердитого согласия немного прокатиться по залу, прежде чем заговорить дальше, теперь его голос стал более резким, более требовательным. “Эти леса наши. По праву любого естественного закона или справедливости этот лес принадлежит нам, ибо мы завоевали его кровью. Теперь выскочка-герцог без семьи, простой лизоблюд королевской задницы, который ни разу не поднял меч для защиты дома или семьи, хочет отобрать его у нас. Я намерен остановить его. Я хочу положить конец дням, когда мы прятались и замерзали, убегая от ничтожных душ. Я хочу бросить вызов этому королю, этому Томасу Доброму, которого все по праву знают как Томаса Пинчера, этому лжецу, этому всеобщему вору, который погряз в крови и бедности на этой земле и все еще требует лояльности от тех, кого он обобрал. Он требует головы, давайте дадим ему несколько. Давайте дадим ему сотню. Тысячу, если понадобится. Столько, сколько потребуется, чтобы он понял, что этот лес не его и никогда им не будет. И мы начнем с того лизоблюда, которого он натравил на нас. Кто со мной?”


Рычание переросло в крик, который вскоре перерос в рев, все воры, головорезы, скотокрады, карточные шулеры и шлюхи вскочили на ноги и заявили о своей добровольной покорности новорожденной вражде Декина Скарла. Однако я видел, что их лидеры приветствовали нас с заметно меньшим энтузиазмом.


Братья Тессил захлопали в ладоши и обменялись радостными улыбками со своими последователями, но я мог бы сказать, что это было притворство. Дядя Эрхеля Дренк был самым экспансивным, расплескивая эль, когда он прорычал свое согласие вместе со своими бурно празднующими родственниками, но даже в его круглых, пьяных глазах мелькнуло беспокойство. По причинам, которые я не мог понять, меня больше всего беспокоила реакция Шилвы Сахель, потому что она просто смеялась, в то время как ее соплеменники улюлюкали и визжали в голодном предвкушении. Ее смех не был праздничным, скорее это были удивленные, сердечные возгласы человека, услышавшего новую и особенно забавную шутку.


Рука Декина обняла меня за плечи, пока продолжались аплодисменты, и заключила в объятия. “Отличная работа, парень”, - тихо сказал он, все еще улыбаясь толпе. “Ты всегда лучше всего врешь, когда тебя ставят в неловкое положение. Хотя не думаю, что стоило упоминать о молодежи”.


“Извини, Декин”.


“О, - он похлопал меня по груди, “ никто не пострадал. Эти люди съедят все дерьмо, которое я выгребу, и попросят добавки”. Я подняла глаза и увидела, что его взгляд немного потемнел, когда он остановился на Шилве, все еще дававшей волю своему веселью. “Завтра, ” вздохнул он, “ начнется самое трудное”.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР SДАЖЕ


“Унего нет армии”. Даник Тессил был старшим из двух братьев и говорил в основном с ними. Как я и подозревал, их очевидный энтузиазм по поводу плана Декина испарился к утру, а его брат Рубин сохранял суровое и в основном молчаливое выражение лица на протяжении большей части разворачивающегося разговора. “И это не солдаты”. Даник указал на поляну, где густеющими облаками поднимался дым, поскольку сборище негодяев просыпалось, чтобы ощутить последствия предыдущей ночи.


Декин созвал этих капитанов-разбойников на небольшую поляну на некотором расстоянии от поляны. Мое включение в это августейшее собрание было неожиданностью. Еще менее важным было указание Декина держаться в стороне и ничего не говорить, пока он сам не разрешит. Даник Тессил был первым, кто высказал мудрость, достойную его шека, относительно предлагаемого предприятия, и выражения лиц других присутствующих говорили о подобной приверженности реализму. Дренк Каттер явно страдал от слишком большого количества эля, но в его покрасневших глазах по-прежнему горел огонек проницательности. Как и его племянник, он обладал острым инстинктом выживания, независимо от того, какие страсти Декин мог разжечь в своих сородичах. На лице Шилвы Саккен на протяжении всего этого была полуулыбка, которая иногда переходила в сдержанный смех. Очевидно, веселье, вызванное речью Декина, не угасло.


“Нет, это еще не армия”, - признал Декин. Я часто восхищался его способностью менять настроение по мере необходимости. Яростное вдохновение предыдущей ночи теперь сменилось намерением, спокойной убежденностью. “Но так и будет. Все восстания начинаются с искры, из которой рождается пламя. Мы охотимся на дворян и торговцев, а не на простолюдинов. Они знают, кто их настоящие враги. Сколько человек погибло прошлой зимой из-за того, что на их склады совершили набег, чтобы пополнить королевские налоги? Кто из вас встретит эту зиму с пустыми животами и больными детьми?”


“Мы охотимся на дворян и торговцев, потому что у них есть деньги”, - сказала Шилва, все еще улыбаясь. “У мужланов их нет. У них также нет оружия, доспехов или лошадей. Не то чтобы у нас этого было много.”


“Коса или деревянный топор могут убивать так же хорошо, как и меч”, - ответил Декин. “А доспехи полезны только тогда, когда их носят. Я не намерен наносить удар, когда наш враг готов к битве.”


“Итак, мы убиваем этого нового герцога, чернь восстает в поддержку, и герцогство наше, не так ли?” Шилва выглядела так, словно вот-вот снова начнет смеяться.


“Какая у нас альтернатива?” Декин кивнул туда, где я слонялся без дела, прислонившись к дереву, с тем, что, как я надеялся, было беспечной уверенностью. На самом деле, у меня разболелась голова от неразумного смешивания эля и бренди, а внутренности раздирала постоянная тошнотворная муть, которая имела такое же отношение к страху, как и к избытку. “Ты слышала, что сказал парень. Они придут за нами, Шилва. Не сомневайся в этом”.


Взгляд блондинки скользнул ко мне, ее юмор сменился пристальным изучением. Я попытался ответить ей взглядом в полной мере, сохраняя невозмутимость, но в этой женщине была такая уверенность, что она не могла не моргнуть пару раз.


“Ты бы втянул меня в войну, старый друг?” - спросила она Декина, не сводя с меня глаз. Мой желудок выбрал этот неподходящий момент, чтобы издать жидкое урчание, в то время как я почувствовал, как предательская струйка пота начала прокладывать себе путь от головы ко лбу.


“Ты знаешь меня лучше”, - сказал Декин. “И я знаю, что ты стал бы драться только с одним, если бы была выгода. И она будет. Путешествуя по герцогству, Элбин носит с собой сундук, полный золотых коронных соверенов, которые будут розданы его собратьям-дворянам по указанию короля. Когда мы возьмем его, поделишь это с тобой.” Он развел руками, чтобы братья и Дренк знали, что они участвуют в его щедрости. “Я не возьму из этого ни единой монеты. Когда это будет сделано, ты сможешь присоединиться ко мне в обеспечении нашего будущего в этом герцогстве или вернуться в свои логова без оскорблений с моей стороны. Он сделал паузу, чтобы дать наживке немного повиснуть. Треть сундука, набитого золотыми коронными соверенами, стоила немалого риска для любого преступника, поскольку давала шанс осуществить легендарную и редко достигаемую мечту всех нас: безбедную пенсию.


“Твой парень тоже видел этот сундук?” Поинтересовалась Шилва, переводя взгляд с меня на Декина. На мгновение я запаниковал, предположив, что от меня потребуется озвучить еще одну ложь, которую наверняка раскроет чрезмерно проницательная эта женщина. К счастью, у Декина была другая история.


“Ты думаешь, у меня есть только один шпион?” Он изогнул бровь, глядя на Шилву. “Я годами работал над этим моментом. В этом герцогстве многие обязаны мне гораздо большей верностью, чем далекому королю, которого они никогда не видели, или трусливому щеголю, получившему герцогство благодаря простой случайности крови.” Его пристальный взгляд скользил по каждому из них, пока он говорил с твердой, неоспоримой властью. “Даю вам слово, что золото будет там, и вы все знаете, что мое слово никогда не дается легко и никогда не нарушается”.


Это, по крайней мере, было правдой. Что касается остального, кто может сказать? Мои многочисленные исследования и бесконечные размышления о последовательных событиях не обнаружили ни подтверждения, ни опровержения легендарных государей, которых, предположительно, возил с собой новоиспеченный герцог. Все, что я могу засвидетельствовать с какой-либо уверенностью, это то, что в этот момент все присутствующие, даже явно сомневающаяся Шилва Саккен, поверили нерушимому слову Декина Скарла.


“Где?” спросила блондинка после короткой задумчивой паузы. “Когда?”


“Замок Даубос”, - сказал ей Декин. “Резиденция лорда Духбоса, самого знаменитого и уважаемого рыцаря в Шавайнских пустошах, который также женат на сестре нашего нового герцога. Элбин захочет заручиться его поддержкой как можно раньше, если он хочет управлять этим герцогством. Я сомневаюсь, что Духбос был доволен тем, как умер герцог Руфон; они вместе участвовали в войнах за герцогство.


“Свита герцога, скорее всего, уже добралась туда, но он будет вынужден задержаться до праздника Высокой Луны. Уход раньше срока оскорбил бы его шурина, которого тоже будет ожидать куча дорогих подарков.”


“Убийство в Полнолуние - это дурная примета”, - сказал Дренк Каттер своим высоким, скрипучим голосом. “Сказано, что он поднимет Малецита, чтобы тот творил мерзкие дела на земле”. Он секунду смотрел на Деккина, прежде чем издать резкий, лающий смешок. “Не то чтобы мне было наплевать на ласку. За столько соверенов я бы позволил Малециту трахнуть мою бабушку. Мой народ с тобой в этом, Декин. Рассчитывай на это, но— ” его худое лицо приняло серьезное выражение, — мне нужно, чтобы ты забыл о той услуге, о которой просил меня.


Декин пожал плечами и пренебрежительно махнул рукой. “Договорились. Но я больше ни дня не потерплю твоего племянника в своей группе. Если тебе нужен этот маленький засранец живым, забирай его, и удачи тебе.”


Братья Тессил обменялись долгим взглядом. Хотя уровень мышления у них был на несколько ступеней выше, чем обычно у преступников, ими по-прежнему двигали жадность и желание безбедной старости. Кроме того, они, вероятно, беспокоились о реакции своих товарищей по банде, если те не прислушаются к призыву Декина к оружию.


“Треть золота”, - сказал Даник, - “и мы хотим получить первую добычу из арсенала замка”.


“Возьмите это”, - сказал им Декин, прежде чем повернуться к Шилве с выжидающим взглядом. “Ваш отец всегда мечтал построить свой собственный торговый дом в Фаринзале”, - подсказал он. “На свою долю ты мог бы купить свой собственный флот”.


“У моего отца была голова, полная мечтаний”, - ответила она. Теперь ее юмор испарился, и если она все еще считала всю эту идею шуткой, то шуткой неудачной. “Мечты - это то, что в конце концов убило его, потому что мечты имеют тенденцию преодолевать смысл”. Она откинулась на спинку стула, испустив глубокий вздох смирения. “Но многие из меня рвутся с поводка из-за твоих прекрасных слов и, несомненно, последуют за тобой сами, с моим благословением или без него. Я буду с тобой в этом, Декин, но знай, что я отправлюсь домой, как только получу свою долю.”


“ Что ж, миледи, ” Декин склонил голову в учтивом поклоне, “ ничего другого я и не ожидал.


“Замок Духбос - надежная крепость”, - отметил Даник. “А его владелец - прославленный солдат. Об осаде не может быть и речи”.


“И мы этого не сделаем”, - заверил его Декин. “Я знаю замок Даубос. Мальчиком я работал там на конюшнях и хорошо изучил его секреты. Есть способ проникнуть внутрь, скрытый и трудный, но благодаря тому, что праздник Высокой Луны замаскирует наш вход, мы будем внутри и займемся своими делами до того, как они услышат первый сигнал тревоги.”


“Нам нужен список”, - сказала Шилва. “Кого убить, кого пощадить”.


“Никакого списка”. Черты лица Декина приобрели мрачную уверенность, голос мягкий, но неумолимый. “Никакой пощады. Они все падут, каждый дворянин, солдат и слуга в стенах крепости, иначе это предприятие будет обречено еще до того, как начнется.”


“Лорда Духбоса очень любят в герцогстве”, - сказал Даник. “И простые люди, и знать. А его невесте еще нет восемнадцати лет”.


“С утробой, которая, возможно, уже наполнена семенем старика”. Голос Декина стал еще мягче, но не менее повелительным. “Родословная Амбрис должна закончиться. Они все должны пасть. Никакой пощады.”


“Хочешь что-то сказать мне, юный Олвин?”


Для крупного мужчины Декин обладал пугающей способностью появляться за спиной без предупреждения. Я уверен, что это было то, чему он получал огромное удовольствие, почти так же, как и от озвучивания неожиданных и нежелательных вопросов.


Один взгляд на его спокойное, но настойчивое выражение лица сказал мне, что запутывание или бахвальство было бы бессмысленным, а также опасным. Мы начали марш к озеру Марш на следующий день после его беседы с другими лидерами, четыре группы направились к месту сбора в деревне Мосс-Милл, двигаясь порознь, опасаясь привлечь слишком много внимания. Тем не менее, такая крупная, хотя и разрозненная миграция злодеев, несомненно, привлекла бы внимание, и у разведчиков был приказ обеспечить молчание любых лесных стражей или других слуг герцогства, с которыми они могли столкнуться. Также был предоставлен отпуск, чтобы разобраться с любыми парнями, которые казались либо чрезмерно любопытными, либо могли сбегать к ближайшему шерифу с ценной историей. По сути, это означало, что Декин разрешил почти всем преступникам в лесу Шавайн убивать и грабить на пути на север. Для легендарного чемпиона the churls он казался удивительно невозмутимым из-за того, что обрушил на них, поскольку его способность читать мое настроение оставалась такой же острой, как и прежде.


“У тебя хватает мужества, когда в ход пускаются кулаки и клинки”, - добавил он, шагая рядом со мной, - “но в промежутках твой мозг начинает накапливать всевозможные страхи, особенно когда у тебя есть причина для беспокойства. Тогда выкладывай с этим.”


На самом деле, мой мозг беспокоили две ноющие проблемы, и я решил озвучить то, что, по моему мнению, было наименее опасным. “Сундук герцога, полный соверенов”, - сказала я голосом, лишенным интонации, за исключением слабого любопытства.


“И что из этого?”


“Мне кажется, что, если мы хотим быть солдатами, а не преступниками, захват этого герцогства, вероятно, окажется дорогостоящим делом. Если мы раздадим все эти соверены другим группам, что останется нам? Преступники всегда могут уйти и еще немного пограбить, если потребуется, но солдатам нужно платить, если они хотят продолжать марш.”


Глаза Декина блеснули, когда он искоса взглянул на меня, его борода топорщилась в манере, говорившей о веселом удовлетворении. “Всего день прошел с момента моего грандиозного выступления, а ты уже больше не думаешь как вор”. Он рассмеялся, добродушно толкнув меня в плечо. “И, безусловно, над этим стоит задуматься. Одной из причин, по которой я так долго откладывал запуск этой схемы, был вопрос о том, как за это заплатить. Потому что ты прав, юный Олвин, солдатам нужно платить. Достаточно сказать, что дело в надежных руках.” Он сделал паузу, его веселье угасло, когда он добавил вполголоса: “Или это будет очень скоро, теперь я знаю, где Пес сложил голову”.


“Пес?” Спросил я, незнакомство имени преодолело мою обычную осторожность. Никогда не было хорошей идеей задавать вопросы Деккину, по крайней мере, без разрешения.


“Тебе лучше не забивать этим свою занятую голову”, - сказал он мне, и огонек в его глазах превратился в предупреждающий блеск.


Я быстро склонил голову под соответствующим углом раскаяния. “Прости, Декин”.


Он тихо хмыкнул, но я почувствовал на себе его пристальный взгляд. “ Что еще, Олвин? У меня такое чувство, что тебя беспокоит нечто большее, чем просто приличная доля добычи.”


Я должен был догадаться, что он обнаружит оба источника беспокойства, причем второй, безусловно, самый опасный для озвучивания. Однако, как только он устремлял на тебя свой стальной, требовательный взгляд, молчание становилось невозможным. Глубоко вздохнув, я огляделась вокруг, чтобы убедиться, что в пределах слышимости никого нет. “Лорин...” — начала я, но он прервал меня громким смехом.


“Она тоже приставала к тебе, не так ли?” - спросил он, когда его веселье поутихло. “Я полагаю, хотела узнать подробности наших маленьких бесед? Что она предложила? Серебряный соверен?”


“Два”, - сказал я, что вызвало новый смешок.


“Она предложила Тодмену только один, как будто я мог рассказать ему что-то стоящее крысиного дерьма”.


“Он тебе сказал?”


“Конечно, он это сделал. Не тот человек, чтобы беспокоиться о завоевании благосклонности, Тодмен. В отличие от тебя, да?”


Внезапный удар в сердце заставил меня пробормотать раскаивающееся объяснение, которое он прервал, покачав головой. “Успокойся, парень. Не в первый раз Лорин лезет не в свое дело. И не в последний. Интриги - это то, что у нее получается лучше всего, помимо того, что она раздражает меня своим раздражительным поведением.” Его лоб нахмурился. “Когда это будет сделано, признаюсь, я не уверен, что с ней делать. Превращение ее в герцогиню может вызвать всевозможные осложнения в будущем.”


“Герцогиня?” Слово сорвалось с моих губ прежде, чем я смогла остановить его, движимая смесью удивления и осознания. Я слышал, как он признавался в своих амбициях, но слышать это так прямолинейно все равно было неприятно. Значит, он действительно собирается это сделать, подумала я, испытывая приступ беспокойства, что он может обидеться, но он только снова рассмеялся.


“А ты думал, Олвин, зачем я затеял этот грандиозный план? Теперь герцогства без герцога быть не может, не так ли?”


На этот раз мне удалось не озвучить поток сбитых с толку вопросов, клокотавших внутри, ограничившись разинутым ртом, достойным хромого нищего, которым я часто притворялся.


“Ты хочешь знать, как простой ублюдок посмел сесть в кресло герцога?” Поинтересовался Декин. “Ты думаешь, что король, конечно же, никогда не потерпел бы такого надругательства. Позвольте мне поделиться с вами некоторыми уроками, которые я получил от своего отца. Вы, вероятно, думаете, что я ненавидел его, и вы были бы правы. Почему бы мне не ненавидеть человека, который отказался узаконить мое рождение? Человек, который обрек своего сына, я бы добавил, своего старшего сына на голодную и подлую жизнь. Но ненависть рождается не из безразличия, а из опыта. Я ненавидел его, потому что знал его.


“Моя мать, возможно, не была его любимицей среди нескольких женщин, которых он держал в разных домах и замках, каждой из которых давали титул экономки и платили разумное жалованье, поскольку он всегда был щедрым охотником за шлюхами. У нее самой был острый язычок, у моей матери, который не всегда компенсировалась ее знаменитой привлекательностью, но он был достаточно острым, чтобы заставить его освободить место для меня, когда я переходила от младенчества к суетливому, надоедливому детству.


“Сначала я вертел вертела на кухне, часами потел на ярком огне и думал, не поджарить ли меня вместе с мясом. Позже я выгребал навоз из конюшен, выпалывал сорняки из садов и выполнял всю прочую работу по дому, в которой его управляющие меня опережали. Все они, конечно, знали о моей крови – это не было особым секретом, но и не о чем было говорить, и меньше всего мне. Меня не щадили ни розгами, ни кулаками, кормили помоями и заставляли спать среди собак. Мой отец любил своих собак. Велика была его доброта к ним, и он знал всех их по именам. Они толпились вокруг него, визжа и заискивая, пока он раздавал угощения и добрые слова, которые он ни разу не говорил мне. Годы под его крышей, когда меня таскали в составе его свиты из одного замка в другой, и за все это время со мной не было сказано ни единого слова. Но я ненавидел его не за это, хотя, я бы сказал, что это достаточная причина.


“Моя мать умерла, когда мне исполнилось месяц после моего тринадцатилетия. Они сказали мне, или, скорее, они сказали ему, что какая-то болезнь возникла из-за опухоли в ее матке, пока я стоял, переминаясь с ноги на ногу и пытаясь не заплакать. Я думаю, что его внимание привлек звук моего шмыганья носом, единственный раз, когда я помню, что удостоилась его полного внимания. Он оглядел меня с головы до ног, всего на мгновение. ‘Теперь он достаточно окреп", - сказал он стюарду. ‘Отведите его к сержанту”.


Декин замолчал, в его взгляде появилась отстраненность, пока мы шли. По неохотному воспоминанию, которое я увидел на его лице, я понял, что это редкая история, возможно, никогда не произносимая вслух.


Когда он продолжил, это было с резкой, заученной легкостью пожизненного циника. “Шесть лет под знаменем. Мне посчастливилось стать солдатом как раз в тот момент, когда войны в герцогстве вернулись к жизни. Если какой-нибудь ублюдок когда-нибудь скажет тебе, что битва - это славное занятие, я разрешаю тебе отрезать его лживый язык. Тем не менее, это научило меня целому ряду ценных навыков. Лучший способ перерезать горло человеку, когда он лежит раненый; ты должен зажать ему рот рукой и наклониться над ним, чтобы другие думали, что ты облегчаешь их последние минуты добрыми словами. Я узнал, что солдаты часто хранят свои самые ценные безделушки в ботинках. Помните об этом, если вам когда-нибудь выпадет шанс обыскать поле боя в поисках добычи. Больше всего это научило меня, что дворян не волнуют жизни тех, над кем они возвышаются. Все, что их действительно волнует, - это двойная жажда богатства и власти. Видите ли, я начал узнавать о своей семье больше, маршируя за пределами отцовского замка, чем когда-либо в его стенах. Оказывается, что не более двенадцати десятилетий назад родственники моего отца сами были едва ли на ступеньку выше обычных мужланов.


“Претензии Руфонов на это герцогство усилились, когда предыдущий герцог перешел на сторону того или иного короля из-за спорных прав на воду или чего-то подобного. Это не имеет значения. Важно то, что все это вылилось в кровавую резню, после которой обедневшая семья Амбрис оказалась с незначительными претензиями на герцогство, которые король решил поддержать, потому что бедных всегда легче расположить к себе, чем богатых. Сытый желудок после голодной жизни покупает большую лояльность. Более того, первый герцог из рода Амбрис, сэр Милтрам, сам был бастардом, таким же, как вы и я. Все это есть в исторических хрониках, если вы хотите поискать. Что также есть, но не так легко найти, так это то, что сэр Милтрам, заняв место герцога, провел следующий год, выслеживая и убивая любого несчастного, в жилах которого была хоть малейшая капля крови старого герцога. Готовность делать необходимое, невзирая на угрызения совести, долгое время была одной из черт моей семьи.


“Первый герцог, несмотря на все его подлые привычки и еще более подлое происхождение, понимал кое-что очень важное в отношении власти: ее можно унаследовать по праву крови, но по-настоящему завоевать и удержать можно только пролив ее. Претендент - человек без капли королевской крови, несмотря на свои заявления, за спиной у него целая армия и неплохие шансы отобрать трон у алгатинцев. Ублюдки высоко поднимались в этом королевстве раньше и сделают это снова.”


“Они все должны пасть”, - сказал я настолько слабым и вкрадчивым голосом, насколько осмелился. “Никакой пощады”.


“Да”. Его губы сложились в мрачную улыбку, и он остановился, вынуждая меня сделать то же самое. “Вот”, - сказал он, роясь в своем плаще из медвежьей шкуры. “Награда за твое выступление на поляне. Просто не хотел, чтобы ты ее растратил, вот и все”.


Он взял меня за запястье и протянул свою руку размером с лопату, опустив мне в ладонь серебряный соверен. “Я сказал Герте воздержаться от других посетителей, когда мы доберемся до Мосс-Милл”, - сказал Декин, обнимая меня за плечи, когда мы продолжили наш путь по снегу. “Для тебя будет отведена комната в гостинице. Когда ты будешь говорить обо мне в последующие годы, юный Олвин, независимо от того, что могут сказать другие, обязательно говори хорошо ”.


Мы шли вместе большую часть оставшегося дня, пока он рассказывал о битвах, которые он видел в качестве солдата, о сержанте, которого он убил, дезертировав из "знамени", и обо всех своих многочисленных приключениях с тех пор. Мне нравится думать, что в тот день я узнал от Декина Скарла больше, чем за все предыдущие годы нашего сотрудничества. Однако главный урок, который он преподал бы мне в очень сжатые сроки, был бы таков: все амбиции - безумие, когда им не соответствует разум.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР EПОЛЕТ


Мосс-Милл был единственным поселением сколько-нибудь заметных размеров, возникшим в пределах северной части леса Шавайн. Были и другие деревушки и скопления убогих коттеджей, разбросанных по краям огромного зеленого пространства, но только Мосс-Милл можно было назвать настоящей деревней.


Ее правовой статус оставался постоянно нерешенным вопросом, поскольку предполагалось, что все деревни в пределах герцогства должны были получать хартию от герцога, главным образом для облегчения сбора налогов. Однако, поскольку поселение в лесу было категорически запрещено, деревня технически не существовала, насколько можно было судить по герцогским счетам. Несмотря на это, обитатели Мельницы отдавали значительную часть своего годового дохода лесничим, которых можно было считать одними из самых ценных клиентов ее гостиниц и публичных домов. Стражи должным образом позаботились о том, чтобы герцог получил свою долю, и поэтому Мосс Миллу было разрешено продолжать свое уединенное существование в качестве полезной перевалочной станции как для преступников, так и для лесников. Хотя он не пользовался таким же традиционным иммунитетом от разногласий, как Леффолд Глэйд, он все еще считался нейтральной территорией между шерифами герцога и злодейским братством, при условии, что оба умудрялись не появляться одновременно и в чрезмерно большом количестве.


Многие из людей Шилвы Саккен уже появились к тому времени, когда мы прибыли, вместе с дюжиной или около того головорезов Фессилов. Они разбили лагерь на границе деревни или на берегу реки рядом с мельницей, которая дала этому месту его название, огромным колесом, остановленным льдом, покрывающим ручей, который огибал поселение с севера на юг.


“Откуда взялись все эти ублюдки, Декин?” Спросила Иззи Сцепление, стоя на крыльце своей гостиницы. “Вчера была целая орда западных дикарей, а теперь появились вы”.


Иззи была женщиной мясистых пропорций, ростом почти с Декина и соответствовала ему унция в унцию. Предмет, от которого она получила свое имя, висел у нее на шее на толстом кожаном ремешке - тяжелая сумка, по слухам, наполненная монетами, к которым всегда можно было прикоснуться рукой. Самая большая гостиница, фактория и мельница принадлежали ей или ее многочисленным детям. Они были сплоченным кланом, и с ними нелегко было пересекаться, поскольку те, кто создавал проблемы на Фабрике, имели тенденцию к тихому исчезновению. Обычно я ожидал, что Декин произнесет какие-нибудь веселые и умиротворяющие слова, но сегодня он встретил сердитый взгляд Иззи своим собственным.


“У меня намечается дело на севере”, - сказал он твердым голосом. “И это не обсуждается, Из”. Он снял с пояса тяжелый кошелек и бросил его ей. Приносим извинения за причиненные неудобства. Мы отправляемся в путь через два дня. До тех пор мы будем вести себя так тихо, как ты захочешь. За все товары и эль будет заплачено, но мне нужно, чтобы твои люди оставались дома, а не бродяжничали.


Широкие, изборожденные морщинами черты лица Иззи напряглись от обиды и разочарования, и она не спеша изучила содержимое сумочки. Она, безусловно, была силой в лесу, но также достаточно мудрой, чтобы распознать более могущественного, особенно когда он приходил с деньгами.


“Не хочу в этом участвовать”. Она фыркнула, туго затягивая завязки кошелька и укладывая его в свою сумку. “Что бы это ни было. Шерифы приходят в поисках, я не могу быть уверен, что никто из моих людей не проболтается.”


“Они этого не сделают”, - заверил ее Декин. “На самом деле, я думаю, пройдет немало времени, прежде чем ты снова увидишь шерифа”.


Иззи снова фыркнула, прищурив глаза в знак задетого любопытства, но она была женщиной, для которой осторожность всегда побеждала жадность, и больше ничего не просила. “Предположим, ты захочешь большую комнату”, - сказала она.


“Я так и сделаю”. Рука Декина хлопнула меня по спине, вызвав смешки у остальных присутствующих. “Но не у меня”.


“Знаешь, Элвин”, - вздохнула Герта, матрас подскочил, когда она поерзала, убирая голову с моих колен и кладя ее мне на плечо, - “Должна сказать, я ожидала немного большего энтузиазма”.


Я провел пальцем по лбу, чтобы убрать слипшиеся от пота волосы с глаз, и ответил, слегка запыхавшись. “Три попытки кажутся мне довольно восторженными”.


“Это неплохо, я согласен с тобой”. Зубы Герты прикусили мое ухо, дразняще восхитительно, но недостаточно, чтобы разжечь во мне еще больший пыл. “Впрочем, такой же молодой парень, как и ты”. Она фыркнула. “Однажды меня наняли репетитором юного лорда в Фаринсале. В ту первую ночь ему это удалось пять раз. На следующий день я едва мог ходить. Она издала наполовину ностальгический, наполовину соблазнительный смешок, когда ее пальцы заплясали по моему влажному животу, скользнув ногой по моим бедрам. “Видишь ли, у нас есть стандарты, и за целый соверен можно купить многое. Я же не хочу, чтобы ты сбежал к Декину с рассказами о разочаровании, не так ли?”


“Я не разочарован”. Я запечатлел на ее лбу примирительный и очень благодарный поцелуй. “Просто ... устал”.


Она снова вздохнула, перестав поддразнивать, и устроилась рядом со мной в дружеском объятии. Я чувствовал на себе ее взгляд в темноте, глаза, которые видели почти столько же, сколько и я, когда у нее было настроение. “Дело не в этом”, - пробормотала она. “Ты снова задумался. Бедный Олвин”. Она покрутила пальцем у моего виска. “Здесь всегда слишком много всего происходит. Тогда в чем дело? Ты что-то забыл сказать Деккину? Или строишь планы относительно того, как ты, наконец, рассчитаешься с Тодманом? Она снова хихикнула, когда я напрягся. “Все в порядке. Он мне тоже не очень нравится. Итак” — она снова настойчиво потрясла матрас, — что это?”


“Ты знаешь, что планирует Декин?”


“Я был немного отвлечен, когда он произносил свою большую речь, но я уловил суть от других. Он собирается захватить герцогство ”.


“И как он собирается это воспринять? Ты это понял?”


“Полагаю, так же, как мы воспринимаем все остальное”.


“Он собирается заставить нас убить всех в этом замке. Каждого дворянина, каждого слугу. Даже...” Я замолчал, передо мной вырисовывались видения беременной молодой невесты лорда Духбоса, которые с раздражающей ясностью возникали во время наших недавних усилий. Я никогда в глаза не видел эту женщину и не мог знать, действительно ли старому козлу удалось зачать ей ребенка, но это не мешало моему вечно занятому разуму вызывать в воображении образы распухшей красавицы с фарфоровым лицом, лежащей мертвой среди груды убитых родственников. Они все должны пасть.


“Ты убивал раньше”, - сказала Герта. “Я тоже, если уж на то пошло. Это судьба тех из нас, кто решил не умирать в канаве, для которой мы были рождены. Не плачь о знати, Олвин. Они никогда не будут плакать о тебе.”


Она прижалась ближе, возобновляя свои соблазны с нетерпеливой настойчивостью, пока не протянула руку и не издала тихий стон удовлетворения. “Так-то лучше. Ну вот.”


Она начала оседлывать меня, когда я внезапно услышал резкий крик из-за закрытого ставнями окна. Растущее сборище преступников всю ночь вызывало нарастающий гул разговоров, время от времени прерываемый песней или взрывами хриплого смеха. Но это было другое, крик, рожденный скорее болезненным удивлением, чем подшучиванием. Герта проигнорировала его, со стоном опустилась, затем остановилась из-за отсутствия моего ответа. “Ради всего святого, Элвин—”


“Тихо!” Я сказал, напрягая слух, когда снаружи донесся еще один крик. Сначала я предположил, что это кто-то из людей Шилвы ввязался в драку, как любят делать злодеи, когда ночи становятся долгими или скучными. Но в этом крике была дополнительная резкость, пронзительность, которая говорила о реальном, возможно, смертельном ранении. Еще более тревожным был слабый, но различимый звон стали, соприкоснувшейся со сталью. Я почувствовал, как Герта напряглась при следующем звуке, жестком, сухом щелчке, который мы оба узнали. Арбалет.


“Черт!” - Она в мгновение ока слетела с меня, собирая свою одежду, пока я спешил сделать то же самое. Я натянул штаны и рубашку, прежде чем натянуть сапоги, в спешке царапая ногтями кожу, когда шум снаружи перерос в безошибочный, хаотичный хор множества людей, участвующих в бою.


“Подожди!” Я зашипела, когда Герта, гораздо более опытная в быстром одевании, чем я, направилась к двери. Я закончил шнуровать ботинки и натянул куртку, прежде чем надеть пояс с ножами, вытащив самый длинный из двух. Я увидел, что Герта вооружилась маленьким, но ужасно острым серповидным клинком, который она держала на всякий случай.


“Дискорд или шериф, как ты думаешь?” - спросила она, морщась от продолжающейся какофонии, которая сопровождалась множеством резких щелчков.


“Слишком много арбалетов для дискорда”, - сказал я, беря ее за руку и выводя на лестничную площадку. “Забудь о драке, беги к деревьям. Если мы разделимся, направляйся к Поляне.”


Мы бегом спустились по лестнице, резко остановившись при виде тел, лежащих поперек дверного проема гостиницы. Они лежали друг на друге, женщина, которая, судя по ее татуированным рукам, была одной из людей Шилвы, лежала под дергающимся телом мужчины. Его ударили по лицу, и мне потребовалось мгновение, чтобы узнать Бейкера под запекшейся кровью. Его разбитые губы шевелились, когда он пытался заговорить, но в глазах была пустота, характерная только для быстро приближающейся смерти.


Новые крики и грохот копыт отвлекли мой взгляд от умирающего лучника и обратили его во мрак за дверным проемом. Быстрые фигуры нескольких бегущих людей промелькнули через темный прямоугольник, за ними быстро пронеслась более крупная фигура лошади на полном скаку. Это был всего лишь беглый взгляд, но я заметил отблеск огня на доспехах, который говорил о рыцаре, а не о человеке шерифа, который обычно носил закаленную кожу. Последствия были очевидны. Вполне возможно, что проходящий мимо патруль шерифа наткнулся бы на импровизированную армию Деккина, но ни один рыцарь никогда не приехал бы в Мосс-Милл, кроме как по очень специфическому делу.


“Через черный ход”, - сказал я, поворачиваясь и таща Герту через пустую, но беспорядочную гостиницу, расталкивая опрокинутые столы и поскальзываясь на пролитом эле. К счастью, у заднего входа не было больше трупов, но не на улице за ним. Несколько тел валялись на земле, кровь темнела на покрытых инеем колеях грунтовой дороги. Только половина были вне закона, остальных жители деревни вырезали без различия. Мой взгляд скользил по каждому, пока не остановился на громоздком трупе, который я узнала. Даже после смерти Иззи ухитрилась удержать свою сумку, содержимое которой вывалилось и лежало неопрятными кучками среди ее лужи крови. Больше беспокоили два тела поменьше, лежащие неподалеку. Герте всхлипнула, когда мы подошли ближе.


Смерть, как правило, лишает лица красоты, но бледные овальные черты Эльги оставались привлекательными, когда они невидящими глазами смотрели в небо. Тело Уффеля лежало на ней. По рваным пятнам на его одежде и неестественному изгибу конечностей я заключил, что он бросился поперек нее в тщетной попытке защитить от топота копыт несущейся лошади.


Оторвав взгляд, я бросила взгляд по сторонам, прежде чем потянуть Герту за руку и рывком перейти дорогу. Мы обогнули коттедж и, услышав фырканье и цокот скачущих лошадей, перелезли через стену в хлев. Присев на корточки, мы прислушивались к топоту проносящихся мимо лошадей и непрекращающимся звукам боя и убийств. Вскоре протестующий визг свиней заставил нас двигаться дальше. Еще несколько мгновений отчаянного метания от одного укрытия к другому привели нас к узкому проходу между сараем и коттеджем. Всего в двадцати ярдах от нас лежал гостеприимный приют леса.


Линия деревьев была освещена мерцающим заревом из деревни, которое говорило о том, что многие дома были подожжены. Хор криков за нашими спинами также указывал на битву, быстро переходящую в резню, свидетелем которой у меня не было никакого желания быть.


“Давай”, - прошептал я, крепче сжимая руку Герты и направляясь к деревьям. Я преодолел всего несколько шагов, прежде чем ее хватка резко ослабла, и она резко выдохнула. Обычно хорошо отточенный инстинкт заставил бы меня все бросить и продолжать бежать, но это тяжело - бросить женщину, с которой ты только что провел несколько часов, трахаясь.


Резко остановившись, я обернулся, чувствуя расцветающее облегчение оттого, что Герте все еще стоит на ногах. Однако безжизненно опущенные плечи и безвольно опущенная голова говорили о другом. Мне потребовалась секунда, чтобы заметить оперение, торчащее из центра ее груди. Арбалетная стрела пригвоздила ее к деревянной стене сарая позади. Почему я не услышал щелчка тетивы, навсегда останется загадкой, но прошедшие с тех пор годы научили меня, что чувства многое упускают в разгар резни.


Скрежет лебедки отвлек мой взгляд от безвольной тряпичной куклы - трупа Герты - к мужчине в дюжине ярдов от меня. Он был одет в старую, плохо сохранившуюся кольчугу, красно-коричневая ржавчина которой контрастировала со свежевычеканенным нагрудником. Его лицо, безбородое и потное, несмотря на холод, было бледным под плохо сидящим шлемом. Наши взгляды встретились, когда он продолжал вращать лебедку своего арбалета, и я увидел, какими яркими и полными страха они были, глаза, которые говорили о юноше едва ли старше меня. Юноша, который, несмотря на свой страх, уже убил по крайней мере один раз этой ночью. Кроме того, переведя взгляд, я увидел, что ему удалось натянуть тетиву своего арбалета наполовину до замка.


Рука Герты выскользнула из моей, и я начал атаку, поднимая за собой облако снега, дикая ярость вырывалась из моего горла гортанным рычанием. Более опытный парень бросил бы арбалет и выхватил кинжал. Но этот солдат, как я увидел, приближаясь к нему, был всего лишь испуганным мальчиком, которому было еще меньше лет, чем я думал вначале. К его чести, ему удалось вставить тетиву в замок до того, как я добрался до него, но стрела, которую он вытащил из колчана, отлетела в сторону, когда я низко пригнулся, а затем резко вскочил, вонзив свой нож в плоть под его подбородком. Я прыгнул, обхватывая его рукой, чтобы прижать к земле, удерживая нож на месте, затем вонзая его глубже, когда мы падали, удар обеспечил последнюю унцию давления, чтобы вогнать лезвие ему в мозг.


Он дернулся подо мной, выплюнув мне в лицо брызги крови, прежде чем затихнуть. Оторвавшись от него, я быстро огляделся в поисках еще каких-нибудь солдат и, не найдя никого, схватил мертвого мальчика за ноги и потащил его в сарай. Я не был знаком с различными ремнями и застежками, необходимыми для снятия, а затем надевания нагрудника, поэтому потребовалось несколько лихорадочных минут возни, прежде чем я закрыл грудь тяжелым приспособлением. Шлем был проще и, как мне показалось, подходил мне гораздо лучше, чем его владельцу. Не зная, сколько у меня было времени, я оставил остальное снаряжение мертвого мальчика, кроме кошелька с жалкими восемью шеками и его колчана с арбалетом, которые я подобрал со снега, когда выходил из своего убежища.


Не убегай, сказал я себе, принимая то, что, как я надеялся, было солдатской выправкой, когда я неторопливо брел по снегу, описывая намеренно своенравный курс к темной стене леса. Теперь рядом были и другие алебардщики, одетые в красно-золотые ливреи, которые я в последний раз видел на казни старого герцога: королевские стражи. Они рыскали по окраинам деревни, время от времени останавливаясь, чтобы проткнуть копьем любого несчастного, который, как они заметили, дергался.


Эта оконечность Мосс-Милл имела небольшой подъем по мере приближения к лесу, откуда открывался вид на центр деревни. Большая ее часть была окутана дымом от горящих домов. За исключением нескольких отдаленных зданий, каждое жилище в этом месте теперь было охвачено пламенем, создавая яркое зрелище из движущихся теней, играющих на сценах разного ужаса.


Я видел, как один из племени Шилвы, спотыкаясь, размахивал топором в окружении вооруженных мучителей. Огромный, лохматый парень впечатляющего роста, он выкрикивал вызовы на диалекте фьордгельд при каждом безрезультатном взмахе своего топора, крики, которые перешли в вопли, когда один из солдат бросился вперед, чтобы вонзить острие алебарды ему в ногу. Смех перешел в крики, когда остальные приблизились, поднимая и опуская алебарды и дубинки.


“Не стой и не таращись, идиотский мальчишка!”


Мой взгляд упал на коренастого алебардщика, бегущего по снегу неподалеку. Я испытал приступ благодарного облегчения, когда мертвый арбалетчик закашлялся в последний раз, потому что кровь, должно быть, достаточно затуманила мое лицо, чтобы его товарищ мог перепутать меня в темноте.


“Брось этого ублюдка!” - крикнул он, указывая на что-то рядом с деревьями.


Проследив за линией его руки, я различил бегущую фигуру на фоне колышущихся теней леса, длинноногую фигуру, двигающуюся впечатляюще быстрым шагом. Среди участников группы было мало людей такого роста, и я достаточно часто видел, как он бежит, чтобы узнать убегающую фигуру Конюха.


Я не буду заявлять о каких-либо колебаниях относительно моего следующего действия. Я не стану, дорогой читатель, оскорблять твою проницательность, изображая тоску или нежелание, ибо чувствую, ты знаешь, что творится в моей душе на этом повороте нашей истории. Однако я хотел бы, чтобы вы знали, что я не испытывал удовольствия от того, что доставал стрелу из колчана и вставлял ее в приклад. Мне также не доставляло удовольствия поднимать и прицеливаться оружие, когда блестящая линия зазубренной головки болта скользила по снегу, пока не встретилась с убегающей тенью Конюха. При всех его недостатках, его надоедливых верованиях и бесконечных проповедях, он был одним из нас, и мне было больно терять эту уверенность. Конечно, не так сильно, как ему.


Я не был особенно искусен в обращении с арбалетом, но мы с Эрчелом достаточно часто играли с украденным, чтобы знать основы. Кроме того, я считаю, что близость неминуемой смерти всегда оттачивает навыки человека, если он может справиться со своим страхом настолько, чтобы подавить дрожание рук.


Стрела описала в воздухе пологую дугу, попав Конюху в плечо и швырнув его на землю, к большому удовлетворению моего нового товарища. - На этот раз у тебя хороший глазомер. Давай.”Его рука хлопнула меня по плечу, когда он проносился мимо. “Я отдам тебе половину того, что у него есть”.


Я пошел по его следу в снегу более медленным шагом, постоянно поворачивая голову, чтобы проверить, поблизости ли другие солдаты. К счастью, к тому времени, когда я добрался до Конюха, ближайшие были уже более чем в сотне шагов.


“В тебе все еще есть немного дерзости, а?” - весело заметил алебардщик, уклоняясь от пинка одной из длинных ног Конюха. Он уставился на нас, его лицо было искажено яростью и болью, из его плеча торчала покрасневшая головка болта, а одна рука безвольно болталась. В другой руке он сжимал нож и несколько раз пытался подняться, делая выпады в сторону солдата, прежде чем боль заставила его упасть.


“Мученики, я умоляю вас, ” услышал я его вздох, “ даруйте мне силу покарать неверных”.


“Набожный преступник!” - воскликнул солдат с удивленным восторгом. “Прости, друг”. Он уклонился от очередного выпада и ударил Конюха рукоятью алебарды по голове сбоку. “Мучеников здесь сегодня нет. Просто мы пришли, чтобы вершить законное правосудие.”


Юмор внезапно сошел с его лица, и он нанес еще один удар, на этот раз по сгорбленной спине Конюха, достаточно сильный, чтобы, судя по звуку, сломать ребро. “И теперь ты не можешь утверждать, что этого не заслужил, не так ли?” Черты его лица растянулись в ухмылке злобного удовольствия, и он снова опустил рукоять алебарды, вызвав еще один глухой треск ломающейся кости.


“Вот”, - сказал он, протягивая мне свою алебарду и вытаскивая фальчион из ножен на поясе. “Избавь нас от необходимости тащить его труп обратно”. Он поставил ногу в сапоге на спину Конюха, заставляя его распластаться, затем поднял меч двумя руками. “ Последние молитвы, друг, сейчас самое время.


Он повернулся ко мне с заговорщицким подмигиванием, явно намереваясь снести голову Конюха с плеч в тот момент, когда тот начнет говорить. Однако черты лица солдата приобрели озадаченное выражение, когда новая вспышка пламени из деревни отбросила достаточно света, чтобы полностью осветить мое лицо.


“Они уже схватили Декина Скарла?” Спросил я. Солдат моргнул, и я увидел, как на него нахлынуло понимание. Ему удалось полуобернуться ко мне, но недостаточно быстро, чтобы уклониться от моего выпада, когда я вогнал заостренное лезвие алебарды ему в лицо. Я гордился этим ударом, одного рывка было достаточно, чтобы стальное острие прошло сквозь кости и хрящи, достаточно глубоко, чтобы перерубить позвоночник. Солдат обвис на конце оружия, его вес вырывал его из моей хватки, в то время как мой взгляд метался по сторонам, чтобы убедиться, что никто из его товарищей не видел его кончины.


“Неблагодарный”, - произнес тонкий, полный боли голос.


Конюх лежал, откинувшись на спину, изо рта у него вырывалось дыхание багрового цвета, снег под ним потемнел от крови, сочащейся из его раны. Несмотря на свои страдания, он смотрел на меня обескураживающе твердым взглядом. Отвечая на его взгляд, я подумал о том, чтобы предложить объяснение, даже извинения, но знал, что это были бы оскорбления, сказанные умирающему человеку. Вместо этого я наклонился, чтобы поднять солдатский меч, прежде чем присесть рядом с Конюхом.


“Они забрали его?” Я спросил. “Декин”.


Он тяжело вздохнул и кивнул, его слова вырывались прерывистым, полным боли ворчанием. “Снял пикеты… сначала молча… Не знал, что… происходило до тех пор, пока не начали стрелять из арбалетов… Тогда они были… повсюду. Слишком много, чтобы сражаться ... ”


Он осунулся, взгляд стал рассеянным, пока я не протянул руку, чтобы встряхнуть его. “Декин”, - настаивал я.


“Он сражался ... убил нескольких ... затем высокий рыцарь… чемпион… он пришел”.


Я бросил еще один взгляд на деревню, выискивая среди плывущего дыма и светящейся дымки высокую фигуру в доспехах. “ Боулдри, ” выдохнул я. “ Он здесь?


“Со своими рыцарями… и многим другим. Он сбил Декина с ног ... посохом. Даже не потрудился ... обнажить меч. Затем приказал своим людям ... связать его. Все остальные ...” Конюх снова поник, его глаза еще больше потускнели.


“Джастин?” Я потряс его. “Лорин?”


“Не видел. Я убежал ...” Я увидел проблеск стыда в его угасающем взгляде. Я почувствовал, как силы покидают его, его голова упала на снег. “Я опозорил мучеников ... в моем страхе...” Его руки взмахнули, но слабо, как у раненых птиц, пытающихся взлететь. “Я умоляю тебя… святые мученики… благословенный Серафил в твоей благодати… увидь мое раскаяние и прими мою душу… Не лишай меня портала...”


Он продолжал бормотать свои молитвы, оживленно размахивая руками, а голос набирал громкость. Я видел это раньше: те, кто был близок к смерти, черпали последние силы, прежде чем она забрала их. Он может разглагольствовать еще минуту или две, привлекая к себе внимание в процессе. Был также шанс, что, если я оставлю его в живых, солдат сможет вытянуть из него информацию о том, что не весь отряд Декина Скарла погиб этой ночью.


“Тише”, - сказал я, кладя руку на лоб Конюха, удерживая его на месте. “Мученики, Серафил, они узнают, что у тебя на сердце”.


Я думаю, что именно улыбка, которую я изобразил, выдала мои намерения, потому что когда я когда-либо улыбался ему, кроме как с презрением? Черты лица Конюха застыли, приняв выражение, которое я видел чаще всего, – холодное, разочарованное осуждение. “Неблагодарный”, - сказал он мягко, но с предельной точностью.


Я приставил лезвие фальчиона к его шее, улыбка сползла с моих губ. “Да”, - сказал я.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР NИНЕ


Я выбросил арбалет, добравшись до леса, за ним быстро последовали нагрудник и шлем. Мне предстояло пробежать несколько миль до рассвета, и я не мог сделать это с таким весом. Я сохранил фальчион. Оружие обладало приятной тяжестью и, судя по легкости, с которой оно вскрыло шею Конюха, острым лезвием, которому я вполне мог бы порадоваться позже. Я пристегнул солдатский ремень поперек груди так, чтобы меч лежал у меня на спине, оставляя ноги свободными, и побежал. Вскоре после этого начал падать снег, достаточно тяжелый, чтобы пробиться сквозь деревья и покрыть землю. Это затрудняло передвижение, но давало некоторое утешение от осознания того, что мои следы скоро будут заметены, и любое преследование замедлится. Несмотря на это, я бежал, прислушиваясь к отдаленному лаю собак. Может быть, моих шагов и не слышно, но не запаха потного, перепачканного кровью юноши.


В раннем возрасте я понял, что ключ к тому, чтобы избежать преследования, - это сдаться своим страхам. Когда смерть кажется неизбежной, тело реагирует всеми видами укоренившихся инстинктов, придавая силу и скорость, обычно недоступные простым смертным. Я не прилагал никаких усилий для поддержания стабильного темпа, позволяя панике подтолкнуть меня к спринту, недавние сцены резни не затуманивались в моем сознании. Ощущение внезапно обмякшей руки Герты в моей, мучения высокого воина с топором, последний, сдавленный кровью вздох Конюха, когда лезвие меча глубоко вошло в кожу. К этому добавились ужасы, свидетелем которых я не был, но знал, что они происходили среди пылающих руин деревни. Последующие годы во многом помогли бы мне понять правду о том, что произошло во время Резни в Мосс-Милл, как это зафиксирует история, и они оказались бы даже хуже, чем лихорадочные домыслы моего охваченного ужасом мозга.


Со временем я узнал, что братья Тессил были загнаны в угол в сарае и какое-то время храбро сражались. Когда сарай был подожжен, они начали драться, одежда и волосы горели. Рубин умер быстро, но Даника схватили и заставили наблюдать, как солдаты причиняли множество унижений трупу его брата. Истории разнятся, но большинство сходится во мнении, что Даник встретил свой конец, когда его повесили на парусах мельницы, используя кишки Рубина в качестве веревки.


Шилвы Саккен не было среди многих жертв той ночью. Однако большинству из ее дикого племени повезло меньше, как и жителям деревни Мосс Милл. Те, кто не был убит в начальной схватке, были либо зарублены при попытке к бегству, либо загнаны на огороженное пастбище. На следующее утро шериф зачитал герцогскую прокламацию, в которой они назывались скваттерами на благородных землях и, таким образом, подлежали контрактной службе.


Примечательными среди выживших в ту ночь были представители неупорядоченного восточного контингента. Покинув Леффолд-Глэйд, родственники Эрхеля, по-видимому, медленно продвигались к Мельнице и, избежав смерти из-за своей лени, вскоре растворились в лесу и вернулись в свои более знакомые охотничьи угодья. По крайней мере, так развивалась история.


Что касается Декина, что ж, дорогой читатель, ты узнаешь его судьбу в свое время, ибо она всегда была связана с моей.


Обо всех этих неприятностях я узнаю позже, но в ту ночь меня поддерживало мое богатое воображение. Мои легкие горели как в огне, ноги болели, ступни и руки посинели и онемели от холода, но я все равно бежал. Истощение, наконец, привело к обмороку, когда снегопад наконец прекратился, и небо, которое я видел сквозь деревья, приобрело чуть менее темный оттенок серого. Мои ноги подогнулись подо мной, и я рухнул головой в сугроб, моя кожа была слишком замерзшей, чтобы почувствовать, как он царапает мое лицо. На секунду я был совершенно неспособен двигаться, вызывая опасения, что могу задохнуться, пока не набрался достаточно решимости, чтобы перевернуться на спину. Глядя вверх на перекрывающийся хаос заснеженных ветвей, я наблюдал, как мое дыхание поднимается, как пар из перекипевшего чайника.


С отдыхом неизбежно приходила боль, поскольку к онемевшим конечностям возвращалась чувствительность, и напряжение от бега брало свое. Смешанной силы этого было достаточно, чтобы заставить меня вскрикнуть, но, тем не менее, я был благодарен, потому что боль придает силы. Я знал, что должен встать. Я знал, что лежать здесь означало бы смерть. Тем не менее, искушение было сильным, боль быстро уменьшилась вместе с затуманивающимся зрением и исчезающими ужасами, ибо ни один разум не может вечно пребывать в страхе. Вскоре ледяная горка снега, на которой я лежал, начинала казаться теплым матрасом, вроде того, который я делил с Гертой всего несколько часов назад…


Моего последнего взгляда на труп тряпичной куклы Герты, свисающий со стены сарая, было достаточно, чтобы заставить меня двигаться, потому что к затихающей боли добавился гнев. Она этого не заслужила, подумал я, переваливаясь через борт и зарываясь руками в снег, когда выпрямлялся. Возможно, это был спорный момент. Герте была опытной и увлеченной воровкой, а также шлюхой и не стеснялась обращаться с ножом, если возникала необходимость. Но все же, она обладала своей собственной добротой. Более того, она была семьей, или настолько большой семьей, насколько я мог претендовать. Как и Бейкер, Твайн, Лорин, даже Тодман, которого я планировал однажды убить. Теперь все они, скорее всего, были трупами, если им повезет.


Крича от усилия, я выпрямился и, спотыкаясь, побрел дальше. Бежать теперь было невозможно, но мне удалось поспешно переступить с ноги на ногу. Последующее путешествие было полно голодных дней и страшных, продрогших ночей, в течение которых я не осмеливался разжечь огонь. Здесь можно было бы ловить кроликов или зайчат даже зимой, но вы не можете передвигаться по лесу и жить за счет этого одновременно. Еда, которую я ел, состояла из кореньев, вырванных когтями из твердой земли, или случайных запасов орехов, оставленных незадачливой белкой. Это была скудная еда, изматывающая желудок, но спасавшая меня от настоящего голода, пока я, наконец, не добрался до Леффолд-Глэйд.


У проходящих мимо преступников давно вошло в привычку оставлять припасы на поляне, страхуясь от обстоятельств, во многом подобных этому. Товар лежал за большим, но подвижным камнем среди руин, разбросанных среди деревьев на западной стороне амфитеатра. Обычно перемещение камня занимало минуту или две, но в моем ослабленном состоянии это потребовало, по ощущениям, часа или больше усилий. Дюйм за мучительным дюймом камень скреб по замерзшей земле в ответ на мои жалкие вздохи, пока, наконец, я не образовал достаточную щель, чтобы дотянуться до сокровища внутри. Припасов было немного: немного вяленой говядины, глиняные горшочки с маринованным луком и ягодами и небольшой бочонок эля. В общей сложности этого хватило бы всей группе не более чем на день. Однако в тот день это был обильный пир, которому я предался с ненасытной самозабвенностью.


Голод оказывает любопытное воздействие на организм, заставляя желудок бунтовать, когда его снабжают обильной пищей. Следовательно, вскоре мне пришлось извергнуть большую часть того, что я съел. После этого я долго сидел, ссутулившись, рядом с тайником, стеная от мучительной боли в животе и время от времени издавая пронзительный смех над неожиданной новизной моего выживания. Мне было бы приятно сообщить, что это был единственный случай, когда я испытал глубокое удивление, обнаружив себя все еще живым, но это, как вы увидите, было бы очень далеко от истины.


В ту ночь холод обрушился с такой силой, что у меня перехватило дыхание, что я позволил себе рискнуть развести огонь. Разбив лагерь в овальном центре древней каменной чаши, я чиркнул кремнем по небольшой куче неубранных щепок и веток, надеясь, что окружающие ярусы скроют пламя. Леффолд Глэйд был хорошо хранимым секретом, но кто знал, что было выжато из тех, кого схватили на Мосс-Милл? Я обнаружил, что должен сопротивляться искушению задержаться, смириться с мыслью, что это древнее место предлагает какую-то форму сверхъестественной защиты. Но Декин был прав: это была просто груда старых камней, местонахождение которых, вполне возможно, уже было известно людям шерифа или ужасному сэру Элберту Баулдри.


Возвышающийся чемпион начал вырисовываться все больше в моем охваченном страхом сознании на протяжении всего моего полета, принимая чудовищные размеры и будоража нежелательные сны во время коротких урывков сна. Кто возьмет в руки оружие для защиты этого предателя? потребовал он ответа из-под забрала, подняв мокрую голову, за исключением того, что это была голова не герцога Руфона, а его непризнанного ублюдка, который дергался и истекал кровью. Конечно, все было не так, как в тот день, когда умер герцог. На тот момент я никогда не видел сэра Элберта и не слышал его голоса и не мог знать, соответствует ли он резкому, едва ли человеческому хрипу, доносящемуся из шлема. Но мое воображение всегда было изобретательным садистом. Той ночью на Леффолд-Глейд, когда я свернулся калачиком у затухающего костра и погрузился в сон, заговорила голова Декина.


Ты сбежал, - сказал Декин. Он посмотрел на меня глазами трупа, серыми зрачками в молочно-белых зрачках, которые каким-то образом сохранили пронзительность, которой они обладали при жизни. В его тоне слышалась нотка сожаления, а не обвинения. Почему ты сбежал, Олвин? Разве я не всегда был справедлив к тебе? Ты бы погиб, если бы не я, и все же ты убил Конюха и просто сбежал...


Я проснулся от пробирающего до костей холода, который был лишь отчасти вызван тем, что за ночь мой костер превратился в обугленный черный круг. Сев, я прислонился спиной к стене арены, оглядывая большую пустую чашу моего убежища, совсем недавно наполненную празднующими злодейство. Теперь она казалась больше и намного холоднее. Тем не менее, я снова почувствовал искушение задержаться здесь. Если бы я сбежал, то и другие могли бы это сделать. Возможно, они спешили сюда, и мы встретились бы в мрачном, но испытывающем облегчение дружеском общении. Если бы их набралось достаточно, то родилась бы новая группа, Alwyn's band, наследники Декина.…


Мои абсурдные фантазии развеялись, когда я горько рассмеялся, качая головой. “Никто не придет”, - сказал я себе вслух, потому что почему бы и нет? “Если кому-то и удавалось сбежать, то они бежали куда-то еще”.


Я вспомнил, что людей Эрхеля не было там во время резни, а это означало, что возможное убежище ждало меня в восточных лесах. Перспектива вступить в банду, состоящую из тех, в ком могла течь кровь Эрхеля, была далека от заманчивой, но такой же была и одинокая смерть от голода или холода в глубине леса. Пока я сидел в скорбном смирении, мне в голову пришла другая мысль, несомненно, порожденная кошмаром, который я только что пережил. Они взяли Декина живым.


Замок Духбос был в пределах досягаемости, если я распределял свою провизию и держался подальше от дорог и поселений. Замок Духбос, где, несомненно, Королевский Чемпион забрал бы свой приз, чтобы предстать перед правосудием герцога.


“И что, ” спросил я голосом, полным самоиронии, - ты будешь делать, когда доберешься туда?”


Вход есть, пришел ответ от какого-то идиота-предателя глубоко внутри. Тот, о ком нам рассказывал Декин.


“Нет!” Я поднялся на ноги, стиснув зубы, мотая головой так быстро, что у меня закружилась голова. “Ни единого гребаного шанса!”


Почему ты сбежал? - спросил предатель, выталкивая дергающуюся, истекающую кровью голову Декина на передний план моих мыслей. Разве я не всегда был справедлив к тебе?


Я зажмурился, крепко скрестив руки на груди, пока нарастало принуждение. Я часто размышлял о том факте, что одним из проклятий человеческого существования является склонность к зависимости. Некоторые идут по жизни рабами выпивки, дурманящих трав, соблазнов плоти или иллюзорных обещаний игры в кости или карты. Моей главной зависимостью всегда было стремление к неразумным действиям, жажда драматизма, неутолимая жажда совершать неожиданные поступки. Я провел час или больше, борясь с предательским голосом, который настаивал на том, чтобы вспомнить каждое доброе или ободряющее слово, которое Декин когда-либо произносил в мою сторону, игнорируя тумаки, угрозы и нечастые избиения, но все безрезультатно.


Даже когда я собирал свой узел в дорогу, я говорил себе, что это миссия, порожденная любопытными чувствами, и не более того. Я хотел узнать судьбу Декина – вот и все. Разве он, по крайней мере, не заслужил свидетеля своего конца? Спасение было фантазией, причем смертельно опасной. Но дни утомительного путешествия и одинокие ночи неизбежно приводили к домыслам, которые, в свою очередь, порождали интриги. Он будет заперт в подземелье, так что, даже если я проберусь за стены, как его освободить? В подземельях есть замки, поэтому вам нужны ключи. У кого эти ключи? Тюремщик, который, возможно, парень, склонный к выпивке или, что еще лучше, не брезгующий взяточничеством. Но как подкупить человека, когда у меня нет денег? Укради немного, придурок…


Так оно и продолжалось. На протяжении долгого пути к замку Духбос в голове моего преступника развивались и отвергались мириады планов по освобождению Декина Скарла. Когда я составлял план, я знал, что это была наихудшая глупость, из тех, которые вскоре приведут к тому, что многообещающего парня с немалыми способностями вздернут рядом с его наставником. Несмотря на бесконечный шепот голоса предателя и все более изощренные уловки, которые он порождал, я с твердой уверенностью знал, что иду навстречу своей гибели и, по правде говоря, никогда больше не увижу Декина Скарла.


Я был неправ по обоим пунктам.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР TEN


“Кто-нибудь выйдет с оружием в руках на защиту этого предателя?"” Голос лорда-констебля отчетливо прозвучал в холодном утреннем воздухе, вызвав лишь негромкий ропот среди собравшейся массы черни и горожан. Я услышал нотки гнева среди бормотания и шепота, даже несколько молитв Мученикам, но никаких открытых криков неповиновения и, конечно же, никакого резкого принятия вызова констеблем. Среди нескольких десятков зевак, собравшихся в тот день перед эшафотом, ни один не выступил вперед, чтобы поднять оружие в защиту Декина Скарла. Он стоял на коленях на краю платформы, перепачканный и истекающий кровью в своих тугих, тяжелых цепях. Его борода и волосы были сбриты, из-за чего черты его лица представляли собой впечатляющую выставку шрамов, струпьев и разноцветных кровоподтеков. За его спиной стоял рыцарь впечатляющего роста, облаченный в полные доспехи, которые ярко блестели, как и медный орел, украшавший его нагрудник.


Орел, а не пламя, подумал я, оглядывая рыцаря. Значит, это был не знаменитый сэр Элберт Баулдри. Беглый взгляд вокруг подтвердил присутствие квартета королевских воинов в ливреях Королевской роты, но никаких других рыцарей. По неизвестным причинам Чемпион короля в этот день не присутствовал.


Я прибыл в замок Духбос тем же утром, брел по обледенелой, изрытой колесами дороге и обнаружил, что на предстоящее представление уже собралось великое множество людей. Не было необходимости выуживать информацию или задерживаться поблизости от сплетничающих незнакомцев. Причина их присутствия была у всех на устах: сегодня они станут свидетелями смерти самого Короля-Изгоя.


Как и в замке Амбрис, в замке Духбос за стенами имелась собственная коллекция лачуг, эшафот был возведен на лужайке, разделявшей их. Судя по короткой траве, я предположил, что это место обычно отводится для турниров или ярмарок. Количество присутствующих зрителей говорило о гораздо большем количестве людей, чем могло быть собрано в лачугах или в самом замке. Судя по плащам, которые они носили, и узлам, которые они несли, я заключил, что большинство из них прошли несколько миль, чтобы стать свидетелями суда над Декином Скарлом, к тому же в разгар зимы.


“Теперь он не очень похож на короля, не так ли?” Я услышал, как один парень в толпе пробормотал что-то своему соседу. Воздух был насыщен подобными комментариями, произносимыми шепотом, пока я прокладывал себе путь сквозь толпу. Некоторые отпускали шутки или высказывали едкие замечания. Другие перешептывались о прошлых встречах с Декином Скарлом, в их голосах звучало глубокое удовлетворение. Я ни разу не услышал ни слова сочувствия, ни звука пролитых слез. Несмотря на всю свою славу и редкую, чисто прагматичную щедрость, Декин оставался вне закона. Такая судьба была заслуженным концом его рода, как это всегда было и всегда будет.


Я продолжал продвигаться вперед, пока толпа не стала слишком плотной, чтобы позволить дальнейшее продвижение. Однако я был достаточно близко, чтобы видеть лица тех, кто был на платформе, и слышать все произносимые слова.


“Засвидетельствуй это, предатель!” - крикнул лорд-констебль, поворачиваясь и указывая на склоненную голову заключенного. Констебль, худой парень с тонкими руками и ногами, несмотря на свой громкий голос, в менее зловещем случае выглядел бы комично. То, как развевалось его длинное пальто и трепетали кисточки тюбетейки, напоминало прыжки обезьяны на ярмарке. “Посмотри, как хорошо жители этого герцогства осознают твою измену, ” ругался он, - ибо ни у кого не поднимется рука сохранить твою жалкую жизнь!”


Его резкость и почти маниакальное выражение лица выдавали человека, явно наслаждающегося как своей задачей, так и связанной с ней дурной славой. В этот момент он принял мелодраматическую позу, подняв голову и протянув руку к толпе. Если бы Лорин была здесь и видела это, она наверняка рассмеялась бы с профессиональным презрением.


Я поискал ее на платформе, но там не было пленников, кроме Декина. Однако на зубчатой стене над воротами замка виднелся длинный ряд голов, насаженных на колья. У меня не было возможности взглянуть на них более чем бегло, поскольку я обнаружил, что все они слишком деградировали из-за коррупции, чтобы разглядеть какие-либо узнаваемые черты. Я заметил одну с длинными волосами, которые развевались на ветру, но она была слишком далеко, чтобы разглядеть, отливали ли эти развевающиеся локоны медью.


“Долгое время этот человек наводил ужас на добрых людей этого герцогства”, - продолжил констебль. “Ибо он осужден в глазах Общественности, Короны и Ковенанта за такое количество грязных деяний, что для перечисления их потребовались бы целый день и ночь. Но, добрые люди, знайте, что сегодня способ его наказания определяется не просто его преступлением, а его предательством. Ибо да будет известно, что этот— ” губы констебля скривились, когда он взмахнул протянутой рукой в сторону Декина, указывая пальцем в непоколебимом обвинении, “ никчемный пес, не довольствующийся низким воровством и кровавыми убийствами, еще больше обрек себя на гнусную измену короне. Этот человек с преднамеренным умыслом растлил агента Короны, королевского посланника, и обокрал его, не меньше. Кроме того, были предоставлены веские доказательства того, что он действительно вступил в сговор с мятежником-предателем Магнисом Лохлейном, более известным как Претендент, с целью разжечь жестокое восстание в этом герцогстве. Это он сделал, чтобы отомстить за справедливую казнь своего отца, предателя и фальшивого герцога Руфона Амбриса. Я спрашиваю вас, добрые жители Шавайнских болот, был ли когда-нибудь человек, более заслуживающий справедливой казни?”


Констебль широко развел руками, задавая этот вопрос, без сомнения, ожидая взрыва кровожадного согласия. Вместо этого ответ был скорее сочетанием пробормотанного согласия и предвкушения рычания, перемежаемого несколькими покашливаниями и нетерпеливым бормотанием. Я увидел, как лицо констебля дернулось от гневного смущения, на его щеках вспыхнул румянец, который вскоре приобрел более глубокий оттенок красного, когда с платформы донесся еще один звук.


Когда его голова дернулась, из ран Декина брызнула кровь на тех, кто был в первых рядах толпы. Сначала я подумал, что у него приступ кашля или, по мере того как хрипы, вырывающиеся из его горла, становились все громче, что-то вроде истерики. Затем он полностью поднял голову, обнажив черты, изрезанные порезами и обугленные ожогами, но также застывшие на маске неподдельного веселья. Декин Скарл смеялся.


“Заставь замолчать эту свинью!” - рявкнул констебль, властно махнув рукой рыцарю, стоявшему позади Декина. Однако, вместо того, чтобы нанести ожидаемый удар по голове пленника, рыцарь просто изменил угол наклона своего лица с забралом, чтобы удерживать констебля в молчаливом почтении. Я увидел, как побледнело лицо констебля, хотя его узкие черты приобрели разъяренный вид. Я знал, что это человек, сражающийся со своей собственной гордостью. Как старший представитель королевского закона, присутствующий здесь, власть над этим разбирательством принадлежала ему, но ему только что открыто бросили вызов. Его статус требовал, чтобы он высказал упрек, но перспектива высказать его этому рыцарю была явно далека от привлекательности. К счастью, он был избавлен от принятия решения, когда смех Декина сменился речью.


“Убейте меня за правду, если вам это необходимо”, - сказал он констеблю, слова срывались с распухших и потрескавшихся губ хриплым голосом, который все еще доносился до моих ушей. “Я не буду отрицать, что заслуживаю этого. Но не убивай меня за ложь, ты, никчемный говнюк”.


Взгляд констебля довольно долго метался между Деккином и непокорным рыцарем. Наконец, нарастающий хор кашля и раздраженного бормотания из толпы напомнил ему, что ему нужно завершить казнь.


Сделав глубокий вдох, констебль повернулся назад, чтобы обратиться к толпе, снова взмахнув кисточками. “Да будет известно, что наш суверен, великий король Томаш, Первый носящий это имя и наиболее заслуживающий милости Серафила, является человеком милосердия и сострадания даже к самым мерзким. Ни один подданный, будь он благородной или подлой крови, не будет предан смерти без шанса очистить свою душу. Он сделал паузу, чтобы махнуть рукой в сторону задней части эшафота. “Пусть причастник Анкред, назначенный капелланом замка Даубос, выйдет вперед, чтобы он мог услышать завещание предателя”.


Коммуникант Анкред был высоким пожилым мужчиной с длинной седой бородой, который подошел к Декину на нетвердых ногах. Он двигался с согнутой спиной, и мне показалось, что он держался прямо только благодаря посоху, который сжимал в своих пятнистых руках. Я увидел мало энтузиазма по отношению к его задаче в дряблых складках его лица, даже проблеск страха в его водянистых глазах. Когда он остановился, чтобы наклониться к Деккину, раздавшийся голос был тонкой, писклявой трелью, которую большинство присутствующих не могли и надеяться уловить.


“Говори теперь о своих прегрешениях и не лги”, - нараспев произнес старый священнослужитель. “Ибо Серафил знает все, что находится в твоей душе. Почитайте пример мучеников правдой и примите их очищающую благодать.”


Несмотря на то, что лицо Декина было изуродовано, я все еще мог различить выражение кислого презрения, которое он бросил на собеседника. “Мой отец получил Наследника”, - сказал Декин, устало покачав головой. “Все, что я получил, - это старого козла, воняющего мочой”.


Смех, прокатившийся по толпе, был не особенно громким, но его было достаточно, чтобы заслужить суровый взгляд констебля. Он открыл рот, чтобы произнести несколько слов осуждения, но Декин прервал его.


“Я составлю завещание”, - сказал он напряженным голосом, но все же достаточно громко, чтобы достичь ушей всех присутствующих. “Но не для этого придурка-мученика. Мои слова обращены к ним.” Декин мотнул головой в сторону толпы.


“У тебя нет здесь никаких прав, предатель!” - прорычал констебль, надвигаясь на Декина. “Нет права говорить! Нет права делать что-либо, кроме как умереть за свои преступления...”


Его голос затих, когда рыцарь встал у него на пути. Если раньше страх констебля был приглушен его гордостью, то теперь он расцвел в полном ужасе в широко раскрытых глазах, когда несколько коротких слов прозвучали из-под забрала рыцаря. Ни я, ни кто-либо другой в толпе не расслышал слов, которые произнес рыцарь, потому что они были слишком слабыми и искажались его шлемом. Однако констебль расслышал их очень отчетливо.


Сглотнув, он отступил от рыцаря, взволнованно вытирая руки о свой длинный плащ, прежде чем сложить их вместе. Воспользовавшись моментом, чтобы овладеть собой, он снова обратился к толпе. “В соответствии с обычаями и законом Завета, предателю разрешается составить завещание”.


Декин бросил на констебля короткий, полный жалости взгляд, прежде чем сгорбиться, пытаясь устоять на ногах. Он поднялся, заметно покачиваясь, ноги его дрожали, цепи загремели по бревнам платформы. Его запястья были скованы наручниками, и я подумал, что он сжал их в кулаки, пока не увидел, что его пальцы были отрублены до второй костяшки. Хотя слова, которые он произнес, никогда не изгладятся из моей памяти, я думаю, что именно вид его рук направил меня по пути, который будет доминировать в моей жизни долгие годы. Хотя эти руки часто оставляли меня в синяках и страхе, глядя на них сейчас, я мог вспомнить только те времена, когда они с любовью или утешением лежали на моем плече. Тот первый день в лесу был важнее всего - осознание освобождения, которое пришло от его прикосновения. Что бы еще он ни сделал, Декин Скарл однажды спас мне жизнь.


“Я не прошу прощения у Серафила”, - начал Декин сначала хриплым, но набирающим силу голосом, когда он поморщился и сумел выпрямить спину. “Они сделают из меня все, что захотят, и будь они прокляты, если им не понравится то, что они увидят”.


Это вызвало приглушенный гул веселья в толпе, а также изумленный взгляд Коммуниканта Анкреда. Старик был близок к тому, чтобы упасть, когда предпринял неуверенную попытку со всей поспешностью отступить от этого еретического преступника, что разожгло веселье толпы до еще большей степени.


“Что касается государственной измены, ” продолжил Декин, “ я не стану скрывать своего намерения захватить это герцогство, но я не планировал делать это ради моего отца. Король лишился головы за дело, и ему рады. Нет, я планировал захватить это герцогство, потому что оно мое, по праву силы и воли, если не крови. Все герцогства и королевства завоевываются одним и тем же способом, и не позволяйте этим благородным ублюдкам убеждать вас в обратном. Если это государственная измена, то пусть будет так, и я не буду просить прощения за это. Что касается Самозванца, я никогда не встречался с этим ублюдком и не имел с ним никаких дел, так что в помиловании тоже не нуждался. Но ... Его голос сорвался, голова немного склонилась, и он был вынужден сохранять равновесие, поскольку дрожащие ноги угрожали опрокинуть его.


“Но я действительно прошу у вас прощения”, - продолжил Декин. “Я осужден как вор и убийца, потому что именно таким я и был. Я могу назвать причины, но это ложь, и вы все их слышали раньше. Я мог бы заявить, что крал, чтобы поесть, и убивал, чтобы сохранить украденное. Но правда в том, что я крал и убивал из честолюбия. Я не потерплю стыда за дворян, которых ограбил, или за тех, кого убил, но я потерплю это за то, что украл у тебя. За убийство твоей семьи и тебе подобных. Это мои истинные преступления, и за это я прошу у вас прощения ”.


Он снова сделал паузу, опустив взгляд, избитое, покрытое струпьями и пятнами лицо приняло печальное выражение. Именно тогда он увидел меня. Деккин всегда обладал необычайно острым зрением, способным обнаружить засаду или добычу в изменчивой зелени леса с неестественной, на мой взгляд, быстротой. Теперь эти глаза выделили мое лицо из толпы почти с той же легкостью, лишь слегка расширившись, в то время как он сохранил какие-либо признаки узнавания на своем искаженном лице, за исключением едва заметного изгиба губ. Он задержал мой взгляд всего на мгновение, прежде чем отвести взгляд, но я увидел достаточно даже за этот короткий промежуток времени, чтобы понять, что Декин Скарл умрет сегодня, по крайней мере, с толикой утешения.


“Моя группа, те, кто следовал за мной, теперь все мертвы”, - сказал он, и голос его стал еще более хриплым. “Но если их души задержатся, чтобы засвидетельствовать это завещание, я бы хотел, чтобы они знали, что я ценю их службу и их компанию больше, чем они думают. Мы сражались и пререкались, но мы также вместе страдали от голода и холода, как это бывает в семьях, а семьей нужно дорожить, как и жизнью ”. Его взгляд снова метнулся ко мне, всего на краткий миг. “ И жизнь не должна быть потрачена впустую на бессмысленную вражду или безнадежные попытки. Я многому научился.


Моргая, он взглянул на рыцаря и кивнул. “Моя благодарность, старый друг”.


Рыцарь ничего не ответил, по крайней мере, я не смог расслышать. Положив руку в латной перчатке на плечо Декина, он помог ему опуститься на колени. Я не хотел видеть, что будет дальше. Я хотел сбежать и найти уголок, чтобы поплакать. Но я этого не сделал. Скрыться от вида смерти Декина было бы предательством. Насколько я знал, я был единственным, кто остался от банды негодяев, которых он называл семьей. Единственный, кто стал свидетелем его смерти и познал скорее горе, чем ликование.


Рыцарь с нагрудником в виде орла занимался своим делом быстро и без колебаний; никакой финальной паузы, чтобы усилить напряжение толпы, никаких взмахов его длинного меча. Также, как, возможно, и было его намерением, он не допустил никакой задержки, во время которой Декин мог бы произнести какие-либо последние декламации. Я застыл, наблюдая, как голова Декина отделилась от тела с первым ударом. Он издал слабый глухой звук, ударившись о доски, тело осело грудой костей и плоти, из обрубка потекла кровь, сначала густая, затем превратилась в струйку.


Я никогда раньше не видел казни предателя, поэтому только позже узнал, что по обычаю палач поднимал отрубленную голову и провозглашал правосудие, совершенное именем короля. Этот рыцарь, однако, в то утро мало считался с обычаями. Как только дело было сделано, он ловко развернулся и зашагал на свое прежнее место, приняв ту же позу, с окровавленным мечом острием вниз. Он не повернул головы, когда воцарилась тишина, отказываясь обращать внимание на выжидающий взгляд констебля.


К моему удивлению, из толпы не раздалось ни криков, ни одобрительных возгласов. Обезглавливание было встречено резким вздохом, но без того дикого торжества, которого я ожидал. Обычно воздух наполнялся радостными возгласами, когда преступник болтался на веревке или еретик подвергался публичной порке. Возможно, таково было его завещание или неожиданная быстрота его кончины, но в тот день толпа не видела причин праздновать смерть Короля-Изгоя Леса Шавайн.


Я наблюдал, как констебль напрягся от раздражения из-за продолжающегося безразличия рыцаря, лицо покраснело от смеси отвращения и смирения, он наклонился, чтобы схватить упавшую голову, сжимая ее обеими руками.


“Смотрите”, - сказал он, выпрямляясь, чтобы поднять обвисшую, истекающую кровью штуковину на всеобщее обозрение. Его голос был хриплым, и ему пришлось прокашляться, прежде чем вернуть себе прежнюю резкость. “Узрите! Голову Декина Скарла, предателя и вне закона. Пусть его имя больше не произносится. Да здравствует король Томас!”


Он неблагоразумно решил покачать головой Декина в согласии с его последним заявлением, из-за чего на его пальто обильно брызнула кровь, что несколько испортило момент. Констебль не смог скрыть свой спазм отвращения, за которым быстро последовала рвота, в результате которой благородная рвота смешалась с кровью преступника на настиле. Реакция толпы была столь же невежливой, скорее ропотом неохотного подчинения, чем излиянием горячей преданности.


“Да здравствует король Томас”, - пробормотал я вместе со всеми остальными.


Толпа немедленно начала редеть, направляясь в деревню, где в тавернах наверняка было полно народу. Я умудрился задержаться, наблюдая, как рыцарь ждет, пока констебль и сопровождающие его чиновники уйдут, прежде чем сменить позу. Несколько замковых слуг поднялись по ступенькам, чтобы забрать труп, но вскоре были отосланы прочь отрывистым приказом и пренебрежительным взмахом рыцаря. “Прочь!”


Он поднял руку и сделал знак королевской гвардии внизу, подозвав полдюжины человек на помост, где они принялись тщательно заворачивать тело и голову в муслиновый саван. Покончив с этим, они взвалили ношу на свои плечи, спустили ее по ступенькам и понесли прочь, к темной громаде замка.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР ELEVEN


Я держался в самом темном углу пивной, не желая привлекать внимание солдат, столпившихся в ее убогих стенах. Те, кто собрался на казнь, к этому времени разошлись, подняв свои пожитки и отправившись в долгий обратный путь на свою ферму или деревню. Вслед за ними пришли солдаты за своим грогом. Я начал вечер с четкого намерения: я хотел тихо посидеть и собрать все возможные подробности о кончине Декина и других. Мне особенно хотелось узнать имя рыцаря, который носил медного орла на своем нагруднике.


Я узнал гораздо больше, чем мне хотелось бы, о мести и ее бесчисленных сложностях, но, возможно, главный урок, к которому следует прислушаться, заключается в том, что все начинается с малого, с семени, которому суждено дать чудовищные побеги. Междоусобицы - неотъемлемая и, в некотором роде, необходимая часть жизни преступника, поскольку они обеспечивают определенный порядок среди хаоса тех, кто вынужден жить вне рамок закона. Предательство неизбежно приводит к смерти или обещанию таковой, как и убийство того, кого вы называете лидером.


Итак, пока я сидел и слушал солдатские сплетни, находя мало интересного в правде, мой напряженный ум снова начал строить планы. Вместо диковинных планов спасения теперь были разработаны столь же абсурдные стратагемы для убийства рыцаря с орлом, кем бы он ни был. В моем замысле было что-то мрачное, вид головы Декина, катающейся по платформе, усугублял мое недомогание. Как и положено несчастью, постигшему молодых людей, оно пробудило неразумную жажду эля, который в этом заведении был не настолько разбавлен, как можно было бы ожидать.


“Еще, добрый сэр”, - сказал я трактирщику с натянутым юмором и легким запинанием, ставя свою кружку на стол. Он подождал, пока я положу шек по неровной древесине, прежде чем согласиться налить еще. Внезапная усталость охватила меня, и я тяжело оперся о стойку, чувствуя прилив печали, который, как ни странно, вызвал слезы на моих глазах. Неизбежное осознание того, что я теперь совершенно один, пробудило воспоминания о той первой ночи в лесу в детстве. Я вспомнил боль от синяков, оставшихся от побоев, которым меня наградил сутенер. Как я хныкал, спотыкаясь, пока Декин и Лорин не нашли меня.


Маленький металлический отблеск блеснул в моем расфокусированном взгляде, когда я опустилась ниже на сервировочный столик и, сморгнув влагу, увидела медальон Завета, болтающийся у меня перед глазами. Это была такая легкая, несущественная вещица, что я забыл, что она висит у меня на шее.


Оставь эту сучку себе, подумал я, вспомнив слова Декина об удаче, которую приносят Мученики. Мужчина сам создает свое состояние. Я взял крошечный бронзовый диск, и мои губы скривились в улыбке при мысли о том, что этот маленький знак служил защитным оберегом во время моих недавних страданий. Как бы Конюх разозлился на меня за то, что я высказал именно это мнение.


“Приверженец мученицы Херсефоны, не так ли?”


Я моргнул и снова вытер глаза, прежде чем повернуться и посмотреть на мужчину рядом со мной. Я сразу узнал в нем солдата, но не того типа, к которому привык. Черты его лица были худощавыми и чисто выбритыми, а туника выкрашена в цвета королевского человека. Кинжал с гранатовым навершием покоился в ножнах у него на поясе рядом с мечом, рукоять которого была опутана проволокой. Кинжал, может быть, и выставлялся напоказ, но меч - определенно нет. У него было дружелюбное выражение лица, но в его взгляде была проницательность, которая прозвучала бы скорее как предупреждающий звоночек, если бы я не выпил так много недопитого эля.


“И вот, - процитировал я, поднимая свою кружку в знак приветствия солдату, - “когда ее родственники предали ее земле, ее тело было истерзано, дыхание остановилось, но она поднялась с восходом солнца, и никакие признаки увечий не омрачали ее красоту’. Я улыбнулся и сделал большой глоток из своей кружки. “Во всяком случае, так говорят свитки”.


“Такой молодой, а уже знаток преданий Ковенанта”. Солдат рассмеялся, усаживаясь рядом со мной и жестом приглашая трактирщика подойти. “Бренди, и еще одно для моего преданного друга”.


“Не ученый”, - пробормотала я, вертя медальон в пальцах. “Но у меня был ... учитель. Человек, который много знал о Мучениках, хотя его основной областью изучения было Бедствие”.


“Проситель, он был?” - спросил солдат.


“Вряд ли”. Я снова рассмеялся, звук был скрипучим в своем цинизме. Однако мое веселье быстро угасло, когда воспоминание о кончине Конюха ярко и уродливо вспыхнуло в моей голове.


“Не грусти, друг”. Рука солдата, легкая, но сильная, сжала мою руку. “В конце концов, нам есть что отпраздновать. Голова Декина Скарла наконец-то покоится на пике, как и должно быть. Выпьем за это, — он сунул мне в руку бокал с бренди, — хотя бы за что-нибудь другое.


“Он, конечно, совершил свою долю плохого”, - пробормотал я, поднося чашу к губам, затем остановился в подозрении. “Ты положил в нее соверен?”


Солдат снова рассмеялся, хлопнув меня по спине. “Я из Роты Короны, друг. Тем, кто марширует под знаменем Короны, не нужны уловки, когда нам нужна свежая кровь. Я видел, как мужчины сражались за эту привилегию. Он понизил голос до заговорщического шепота. “ И за плату. Втрое больше, чем заплатит любой герцог, плюс доля выкупа, когда мы поймаем себе дворянина. Иногда и награды. Каждый из нас получил по две серебряные монеты за участие в поимке этого говноеда Скарла.”


В этом заявлении была точность, которая должна была заставить меня насторожиться, подталкивание к словам и тяжесть в его взгляде, которые говорили о человеке, ожидающем реакции. И снова, к моему стыду, мои способности были слишком ослаблены, чтобы обращать на это должное внимание.


“Ты был там?” Спросил я. “В ... когда его похитили?”


“Конечно. Немного больше драки, чем мы ожидали, если честно. Потеряли трех человек из нашей роты и еще двадцать с лишним из людей герцогства и команды шерифа. Те педерасты с татуировками были хуже всех. Но в конце концов мы прикончили их всех, за исключением нескольких беглецов. Трусливые крысы убегают в леса, чтобы позволить зарезать своих сородичей, как свиней. ” Он поднес чашку к губам, не сводя с меня глаз, пока пил, достаточно уверенно, чтобы окончательно вывести меня из себя.


Я медленно обвел взглядом таверну и обнаружил еще двух солдат, стоящих у двери. В руках у них не было кружек, руки лежали на рукоятях мечей. Мельком взглянув налево, я увидел еще одного человека, прислонившегося к стойке. Он был выше остальных на несколько дюймов, а рядом с мечом у него на поясе висел свернутый кусок прочной веревки. Никто из них не смотрел прямо на меня, что говорило достаточно ясно.


Ничто так не отрезвляет человека, как страх. Он пронизывает тебя с головы до ног, мгновенно возвращая ясность, неподвластную никаким лекарствам. Это также добавляет дрожи в ваши руки и предательской дрожи в ваш голос, которые, к счастью, я умел подавлять. Однако, прежде чем продолжить, я не смог подавить кашель. Всего лишь небольшой шум, но такие люди, как эти, восприняли бы его как доказательство того, что в их ловушку попала какая-то добыча.


“Должно быть, это была настоящая драка”, - сказал я, придавая своему голосу скучные, незаинтересованные нотки и делая изрядный глоток бренди.


“Так оно и было”, - согласился солдат. “Признаюсь, я буду гордиться этим больше, чем даже нашей худшей битвой с бандой Самозванца. Видишь ли, парень, — он придвинулся ко мне поближе, говоря мягко и искренне, — я сам должен был уладить обиду. Совсем недавно я питал огромную ненависть к преступникам. Война - это всегда уродливая вещь, но она становится еще уродливее, когда приходится улаживать кровопролитные дела. Я хочу сказать, семейная кровь.”


Его рука скользнула по моим плечам, когда он продолжил с дружеской уверенностью. “Небогатая семья, мои предки, но и не полный холоп. Отец был фермером, но у него был собственный участок, так что у нас дела шли лучше, чем у большинства. Но у него было трое сыновей, все они дожили до зрелого возраста по милости Серафила, и только старший может унаследовать. Я был самым молодым, а Ральф вторым в очереди. Я полагаю, мы могли бы остаться, но нелегко работать простым слугой у собственного брата, поэтому, когда мимо пронеслись знамена, это показалось достойным выбором.


“Тогда было не так много войны, поэтому сержанты были немного более разборчивы. Но мы были сильными парнями, хорошо питались и накачали мышцы после всей той работы, которую выполняли, и они взяли нас. Со временем меня выбрали работать в Crown Company. Ральф, благослови его Мученики, всегда слишком любил выпивку и драки, поэтому так и остался рыцарем герцогства. Время и приказы о походе означали, что мы годами почти не видели друг друга, пока недавно долг не призвал меня обратно на Шавинские границы. За исключением того, что брат, которого я увидел на этот раз, был мертв. Какой-то ублюдок всадил нож в него и его друга.”


Солдат сделал паузу, чтобы снова поднять свой бокал с бренди, не торопясь, его рука крепче обняла меня за плечи. “Если честно, я бы не узнал его, если бы его сержант не заверил меня в этом. Его лицо было все распухшее и обглоданное рыбой. Похоже, тот, кто его убил, после этого столкнул его в реку. Прошло три дня, прежде чем его выбросило течением. Его компания думала, что он дезертировал, и это позорно. Несмотря на все свои недостатки, Ральф не был трусом.


“Я попросил Просителя написать письмо домой обо всем этом. Моя мама не умеет его читать, но моя невестка знает ее буквы. Когда я отправлял это, я хотел вернуть подарок на память, который она подарила ему в тот день, когда мы маршировали под знаменами. Мне тоже подарил. Она, как и вы, видите ли, набожна в своей вере с особой любовью к мученице Херсефоне. ‘Вам понадобится удача’, - сказала она нам ”. Рука солдата исчезла за воротником туники, вынырнув с маленьким бронзовым диском на цепочке. “И она приносит удачу”.


Он положил свою руку на стойку рядом с моей, и я увидела, что его медальон был почти идентичной версией того, что все еще свисал с моих пальцев. “Она умеет обращаться с безделушками, моя мама”, - продолжил солдат. “Продает их на ярмарках и все такое. Сделал один медальон для меня, а другой для Ральфа. Не то чтобы вы знали его под этим именем. Видите ли, у него был дар приручать птиц, поэтому люди называли его Хоукер. Любопытная вещь: когда они выловили его из воды, его медальона нигде не было.”


Солдат вздохнул и притянул меня еще ближе, теперь его голос был чуть громче шепота. “Ненависть - нехорошая вещь, парень. Это разъедает человека, как личинка, питающаяся твоей душой изнутри. Моя ненависть была так сильна, что после всех убийств, которые я совершил на Мосс-Милл, я отправился к Просителю в поисках руководства. ‘Простят ли Мученики человека, который упивается таким количеством крови?’ Я спросил его. Хочешь знать, что он мне сказал? ‘Пример мучеников ’ это тот, к которому стоит стремиться, но в милости Серафила отказано только тем, кто не прилагает усилий к устремлению ”.


Его губы коснулись моего уха, горячее дыхание с привкусом бренди коснулось моей кожи. “И насколько сильно ты стремишься, маленькая шлюшка?”


Годы научили меня многим способам ускользать из клинча, в основном зависящим от правильного расчета габаритов и способностей твоего противника. Этот парень был на дюйм выше меня и значительно больше по весу и мускулатуре. Кроме того, у меня было мало иллюзий относительно его умения обращаться с клинком. Но он был солдатом, а не преступником. Солдаты знают, как сражаться, а преступники знают трюки.


Я держал большую часть бренди во рту на протяжении всего его трагического рассказа и теперь, чуть повернув голову, выплеснул его прямо ему в глаза. Каким бы сильным или способным ни был мужчина, его тело всегда будет реагировать чисто инстинктивно, когда его неожиданно ужалят. Он отпрянул с испуганным рычанием, ослабив хватку на моих плечах ровно настолько, чтобы позволить мне заехать локтем ему в рот, сильно ударившись губами о его зубы.


Я пригнулся, когда голова солдата откинулась назад, оставляя за собой кровавый след. Упав на колени, я откатился в сторону, когда здоровенный ублюдок за моей спиной сделал выпад, хватая меня за ноги, но не сумев удержаться, когда я отползал в сторону. Я проигнорировал дверной проем, где двое других уже неслись ко мне, вместо этого запрыгнул на стол и бросился к ближайшему окну, подняв руки, чтобы прикрыть голову. К счастью, ставни были старыми и прогнившими, они поддались при первом же ударе, хотя и оставили несколько щепок у меня на руках и лице.


Я с кряхтением приземлился на утрамбованный снег снаружи, едва почувствовав шок от внезапно похолодавшего воздуха, когда вскочил на ноги и рванул прочь. Я преодолел всего дюжину ярдов, прежде чем что-то выскочило из темноты. Это был мастерски нацеленный бросок, вонзивший посох между моих качающихся ног точно в нужный момент, чтобы отправить меня в неопрятное кувырканье. С криком я отбросил посох ногой и вскочил на ноги, но только для того, чтобы получить оглушающий удар по голове. Как и брошенный посох, этот удар был нанесен с большой точностью в мой висок с достаточной силой, чтобы лишить меня чувств. Я мельком увидел человека, который принес это, когда падал, – невысокого парня с острым лицом в ливрее Компании Короны, которого не было в таверне. Может, он и не был преступником, но этот солдат тоже знал множество трюков.


Пока я лежал, слишком оглушенный, чтобы пошевелиться, я услышал хруст множества ботинок по снегу, вызвавший прилив рожденной страхом силы, которая позволила мне встать, хотя и ненадолго, прежде чем веревка обвилась петлей над моей головой. Я судорожно глотнула воздух, когда он натянулся, сбивая меня с ног и волоча по земле, молотя ногами.


И вот так, дорогой читатель, я был пойман.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР TWELVE


“ Боец, да?” - спросил голос, прежде чем удар ботинком пришелся мне в живот, моя борьба прекратилась, когда я согнулся пополам. “Мой брат дрался? Держу пари, ты никогда не давал ему такого шанса!” Еще один удар, на этот раз в голову, от которого у меня в глазах засверкали небесные звезды, но, к сожалению, недостаточно сильный, чтобы лишить меня сознания или невосприимчивости к боли, потому что впереди было еще много ударов. Я бы закрыл голову и нижнюю часть тела руками, если бы они не были заняты тем, что цеплялись за веревку у меня на шее.


“Хорошо, поднимите его”.


Пинки прекратились, и я обнаружил, что меня подняли на ноги и потащили, обвисшего и истекающего кровью, прочь из таверны. Сквозь покрасневшие, затуманенные глаза я мог различить очертания большого дуба в центре деревни, ветка которого свисала достаточно низко, чтобы зацепиться за брошенную веревку.


“Ты должен гордиться, мальчик”, - сказал мне солдат, ухмыляясь, несмотря на распухшие губы и покрасневшие зубы. “Умереть в тот же день, что и твой знаменитый лидер”. Он вытащил свой кинжал с гранатовым навершием, когда его товарищи бросили меня под ветвями, держа лезвие близко к моему лицу, пока они предвкушающе смеялись. “Не волнуйся”, - сказал он мне, подмигнув. “Я слежу за чистотой, чтобы рана не загноилась. Не то чтобы у нее было на это время. Но сначала о главном”.


Я услышал скрежет веревки по дереву, затем кольцо на моей шее снова затянулось. Мне удалось просунуть пальцы между веревкой и кожей на шее, что означало, что я не задохнулся сразу, хотя мои мучители этого и не хотели. Они навалились на веревку, отрывая меня от земли, в то время как я продолжал бороться с петлей, дергаясь в беспричинной панике, характерной только для неминуемой смерти.


“Вот так, парень!” - крикнул один из них под громкий смех. “Потанцуй для нас!”


Бешено бьющийся пульс в моей голове вскоре заглушил их насмешки, зрение снова потускнело, когда веревка прижала мои пальцы к шее. Пена пузырилась у меня изо рта, когда я брыкался, чувствуя, как мои глаза выпучиваются настолько, что я удивлялся, как их не выдавили из моего черепа. Но тело, изголодавшееся по воздуху, не может бороться вечно, и, хотя я желал иного, мои руки ослабли на веревке, а размахивание ногами превратилось в судорожное подергивание. Мое зрение из красного стало серым, а затем, быстрее, чем ожидалось, стало совершенно черным.


Если вы набожны, то, возможно, на данном этапе ожидаете цветистого описания Божественных Врат, ярко сияющих в небесах, окруженных стражами-серафимами, в то время как хор мучеников поет приветствие. Или, учитывая ход моей жизни до этого события, вы были бы прощены за то, что вообразили мои бесконечные крики, когда малециты затащили меня в свои огненные владения, забирая мою несчастную душу себе. В любом случае, я с сожалением вынужден вас разочаровать.


Это правда, что я умер той ночью, всего на мгновение, потому что, когда сгустилась тьма, я почувствовал, как мое сердце остановилось. Несмотря на множество бессмыслиц, сочиненных с тех пор недостойными рассказчиками, претендующими на звание ученых или летописцев, эта вылазка в царство смерти не была моментом моего откровения. Все это придет гораздо позже. Нет, дорогой читатель. Мне больно говорить тебе, что, когда я почувствовал, как замирает последний неуверенный удар моего сердца, я ничего не увидел. Я ничего не почувствовал. Все это просто ... прекратилось.


“Вы убили его, неуклюжие ублюдки!”


Обиженное бормотание солдата громко отдавалось в моих ушах, даже причиняя боль. Таким же был ледяной поцелуй замерзшей земли на моей щеке. Еще более болезненным, хотя это была ликующая форма агонии, был большой глоток холодного воздуха, который я втянул в свои легкие, поскольку это предвещало сильную рвоту и излияние слюны с оттенком желчи.


“Видишь?” - сказал другой голос. “Я же говорил тебе, что он еще не ушел”.


Холодок исчез с моей щеки, когда чья-то рука схватила мое лицо, приподнимая его. Несколько сильных пощечин, и мое зрение снова сфокусировалось, открыв солдата из таверны. На его лице больше не было и следа приветливого притворства. Теперь это был окровавленный, дикий лик человека, полностью поглощенного жаждой мести.


“Хорошо”, - проворчал он, опрокидывая меня на спину. “Держите его!” - рявкнул он своим друзьям. “Он наверняка будет сильно брыкаться”.


Я снова попытался сопротивляться, но смог справиться лишь со слабым спазмом или двумя, прежде чем дюжина рук надавила на меня, и солдат принялся срывать с меня одежду, используя свой кинжал, чтобы разрезать куртку и штаны, обнажая меня от груди до паха.


“Я должен предупредить тебя”, - прошипел он, приближаясь с широко раскрытыми голодными глазами, - “Я никогда не умел потрошить свиней на ферме”. Он поменял хватку на кинжале, опуская острие, пока оно не коснулось моей кожи, нажимая достаточно сильно, чтобы выступила маленькая бусинка крови. “Они всегда визжали дольше всех и громче всех—”


“О чем вся эта болтовня?”


Голос донесся из-за окружающего круга солдат, не слишком громкий, но наполненный несравненной властью, которой было достаточно, чтобы заставить их всех отпустить меня и подняться на ноги. Солдат с окровавленным лицом задержался чуть дольше, черты его лица исказились от разочарования, прежде чем убрать кинжал и встать по стойке смирно.


“Поймали еще одного негодяя, сэр Алтус”, - сказал он отрывистым, уважительным тоном. “Готов поклясться, один из людей Скарла. А также— ” его злобный взгляд на мгновение вернулся ко мне— “ убийца моего собственного брата.


“О. Один из тех парней, которых мы вытащили из реки в Амбрисайде, не так ли?”


“Да, мой господин”.


“Ммм”. Солдаты опустили головы, снег захрустел, когда они отступали. Мужчине, который, казалось, смотрел на меня сверху вниз, было где-то около тридцати лет, высокий и хорошо сложенный, с темными коротко остриженными волосами и короткой, аккуратно ухоженной бородой. Он был одет в куртку из тонкого хлопка и меха, на одной стороне которой был изображен орел, вышитый золотой нитью. Его взгляд был повелительным, но именно орел привлек мое внимание.


Этот рыцарь, этот сэр Альтус, казалось, долго смотрел мне в лицо, прищурившись, что я мог бы принять за узнавание, если бы не был уверен, что он никогда раньше меня не видел. “Какие у тебя доказательства?” он хмыкнул, взглянув на солдата.


“Вот, мой господин”. Солдат присел, протянул руку, чтобы сорвать медальон с моей шеи, держа его рядом со своим. “Вы видите, как они сочетаются. Один создан для меня, другой для моего брата. Есть только один способ, которым этот негодяй мог претендовать на это. ”


Сэр Альтус на это лишь приподнял бровь. Взяв медальон у солдата, он подошел ближе и опустился на корточки рядом со мной. И снова его взгляд задержался на моем лице дольше, чем это было обычно для дворянина, смотрящего на пойманного в ловушку преступника. “ Как тебя зовут, мальчик?


Мне пришлось закашляться и сглотнуть, прежде чем мое горло согласилось выдохнуть ответ. “Гэб ... милорд”.


“Болтовня”. Его лицо оставалось в основном бесстрастным, но я заметил легкую складку у его губ, которая сказала мне, что это человек с острым слухом на ложь. “Итак, скажи мне, Гэб, — он помахал медальоном у меня перед глазами, — как к тебе попала эта драгоценная семейная реликвия?”


“П-выиграл... это, милорд. Разыгрываю ... семерки”.


“Маленький лживый засранец!”


Солдат повернулся, поднимая ногу, чтобы ударить меня ногой в грудь, но остановился под тяжелым взглядом присевшего рыцаря. “Кто ставит на медальон мученика, милорд?” вместо этого спросил он. Опустив ботинок, он снова поднял две безделушки. “Кроме того, они не стоят ни единого шека”.


“Я видел, как люди ставят на все, что угодно, когда у них поднимается настроение”, - ответил сэр Альтус спокойным тоном, его взгляд по-прежнему был в основном сосредоточен на мне. “Однажды видел, как парень поставил собственную задницу на то, чтобы трахнуться, настолько он был уверен в своей удаче”. Он слегка усмехнулся. “Оказывается, он ошибался. Так уж устроены игры в кости: они не разыгрывают фаворитов. Упадешь в одну сторону, и они сделают тебя богатым; упадешь в другую, — он поднял бровь, глядя на меня, губы сложились в слабую усмешку, которая, как мне показалось, была несколько неуместной в данных обстоятельствах, — и окажешься в дерьме.


“Он...” солдат запнулся, явно пытаясь подавить ярость, которая, несомненно, окрасила бы его голос, если бы он обращался к персонажу помельче. “Он не местный, милорд. Появляется здесь в день обезглавливания Скарла, в полном одиночестве посреди зимы. Откуда он взялся, если это не какое-нибудь разбойничье логово?”


“Это любопытная вещь”, - признал сэр Альтус, наклонив голову в мою сторону. “Вряд ли это красиво”, - добавил он, протягивая руку, чтобы потрогать подол моего пальто, - “но и не ткань чурла”.


“Прощальный подарок моего хозяина, милорд”, - сказал я голосом, в котором больше не было колебаний, но появилась хрипотца, которая так и не исчезла полностью за все прошедшие с тех пор долгие годы. “Не смог удержать меня, понимаешь? Работы мало. С тех пор бродит по дорогам, пытаясь найти другое место. Слышал, что в замке лорда Даубоса может найтись работа для райта”.


“Еще дерьма из канализации!” - прошипел солдат, стиснув зубы и выпустив пар из ноздрей. “Он негодяй, милорд. Я чувствую его запах”.


“Твой нос не является уликой, Кингсмен”. В голосе рыцаря слышались нотки резкого пренебрежения, которые, очевидно, внушали изрядную долю страха. Все присутствующие воины немедленно встали по стойке "смирно", включая скорбящего брата с окровавленным лицом. Месть - сильное зелье, но даже оно не могло заставить человека испытать авторитет, которым пользовался сэр Альтус.


“Ты сделал это с ним?” - спросил он меня, склонив голову к мокрому лицу солдата.


“Запаниковал, милорд”, - пробормотал я, пытаясь изобразить улыбку, которая, скорее всего, напоминала разноцветную горгулью из-за полученной мной взбучки. “Иногда не знаю, на что я способен...”


“Сила в этом?” вмешался он, поднимаясь на ноги. “Посмотрим, насколько ты силен”.


Он повернулся к окружившим его солдатам. “Королевский эдикт о срочном правосудии распространялся только на тех, кто был уличен в сговоре с Декином Скарлом. В соответствии с королевским законодательством вина этого мальчика будет определена герцогом Элбином после надлежащего слушания, на котором могут быть подтверждены заявления о признании вне закона и заслушаны любые его заявления об обратном. Между тем, совершенно очевидно, что он причинил вред королевичу из Королевской роты и понесет за это наказание.”


Он сделал резкий подзывающий жест, и вперед выступила еще одна группа солдат. Как и мои бывшие палачи, они были одеты в королевские ливреи, но имели более опрятный вид и, как и рыцарь, носили золотого орла на своих туниках. Другие солдаты быстро расступились при их приближении, хотя и не без пары обиженных взглядов.


“Одного дня у позорного столба должно быть достаточно для отчета”, - сказал сэр Альтус, когда вновь прибывшие подняли меня на ноги. Я все еще был слишком слаб, чтобы идти, поэтому они закинули мои руки себе на плечи и понесли меня прочь, остановившись, когда рыцарь поднял руку.


“Ты был дураком, придя сюда”, - сказал он мне, наклоняясь ближе и стараясь говорить слишком тихо, чтобы остальные не услышали. Если бы травмы, нанесенные их вниманием, не начали притуплять мой разум, теперь, когда моя паника улеглась, моя голова, возможно, удивленно дернулась бы при слове, которое он произнес следующим. Как бы то ни было, все, что я смогла сделать, это откинуться в сторону, чтобы посмотреть на его печальную гримасу, когда он сказал: “Олвин”.


В то время как большинство парней могут рассчитывать на то, что проведут свой часто сокращенный отрезок дней, работая в поле с редкими перерывами в монотонном труде, горожанам, как правило, предоставляется значительно больше развлечений. Группы музыкантов и различных исполнителей совершат турне по городам большинства герцогств, даже во время войны, их прибытие часто совпадает с главными праздниками Мучеников. Точно так же лоточники, ремесленники и поставщики сомнительных лекарств, которые представлены на передвижных ярмарках, найдут много общего с лачугами, которые группируются вокруг замка, порта или моста с частым движением. Однако, несмотря на все эти разнообразные развлечения, я часто размышлял о том факте, что нет более приятного для горожан развлечения или зрелища, чем возможность подвергнуть пыткам и унижению любого бедолагу, которому так не повезло оказаться прикованным к позорному столбу.


Как дети с попавшей в капкан лисой, подумала я, когда что-то мягкое и гнилое шлепнулось мне на щеку. Возможность потворствовать жестокости без последствий часто непреодолима, особенно для тех, кто рожден для повседневной борьбы за существование. Таким образом, не ремесленники или торговцы города собрались, чтобы облить меня грязью, а их слуги или подмастерья, а также пьяницы и попрошайки, которые прятались на задворках городской жизни. Это были, безусловно, худшие из них: они выковыривали камни из земли, чтобы добавить их к непрерывному потоку гниющей растительности или обглоданных собаками костей. Что касается людей, которые так сильно страдали от холода или последствий пожизненного пьянства, то они, казалось, обладали одинаковой остротой зрения и силой рук. По мере того, как один камень за другим отскакивал от моего лба, носа или подбородка, я ловил себя на мысли, что благодарен за дурно пахнущий навоз и прочую мерзость, которыми меня уже забрызгали; порождаемые им миазмы, несомненно, удерживали любые неприятные запахи, которые в противном случае могли бы вызвать загноение моих многочисленных порезов.


Как и ожидалось в подобных случаях, град оскорблений сопровождал град снарядов. И снова у городских отбросов были самые красочные обороты речи. Многое из этого было потеряно для моего ошеломленного и ослабленного сознания, но несколько избранных жемчужин остались в моей памяти даже сейчас.


“Трахающийся со свиньями, ворующий детей сын шлюхи!” - завизжала женщина с носом, настолько покрасневшим от алкоголя, что мой затуманенный мозг задался вопросом, не приложила ли она к лицу яблоко.


“Возьми это, ты, пожиратель дерьма!” - проворчал худой мужчина, его босые ноги танцевали по замерзшей земле, когда он швырнул в меня разбитым горшком. К счастью, у него был не такой острый глаз, как у его собратьев по несчастью, и зазубренные края горшка лишь задели мою макушку, прежде чем разбиться о толстые бревна позорного столба.


Не следует думать, что это было совершенно неуправляемое дело. Солдаты подождали, пока солнце полностью не взойдет, прежде чем поставить меня на колени, а затем вдавили мою голову и запястья в три полукруглых отверстия, вырезанных в тяжелой железной балке, образующей нижнюю половину позорного столба. Когда они закрепили верхнюю балку на месте, их сержант объявил о моем наказании растущей толпе горожан - короткое заявление, в котором не обошлось без упоминания моего потенциального статуса члена группы Декина. Возможно, как следствие, толпа уже собирала свои ракеты еще до того, как закончилась речь сержанта.


Свернув свиток, сержант взял свою алебарду и прочертил изогнутую линию в обледенелой земле, создав барьер примерно в двадцати шагах от позорного столба, за который никому из моих мучителей не разрешалось переступать. Не было ничего необычного в том, что люди умирали у позорного столба, когда ревностному стремлению толпы к справедливости было позволено выйти из-под контроля. Последующий ливень мусора, камней и оскорблений продолжался большую часть дня с редкими перерывами, во время которых моя стайка карателей уходила собирать побольше снарядов или взбадривать себя выпивкой. Я обнаружил, что боюсь этих перерывов больше, чем нападений, потому что они вернули ощущение моему избитому лицу вместе с подобием разума.


Я знал, что меня поймали, и я знал свою судьбу. Все, что я выстрадал сейчас, будет ничто по сравнению с тем, что будет дальше. Я предстану перед герцогом на то, что, как я ожидал, будет коротким слушанием. Хотя я и умел обращаться со словами, никакие разыгрывания комедий или выдумывания историй не освободили бы меня из этой ловушки – не то чтобы я ожидал, что утром буду способен говорить. Мои губы распухли и были разбиты, а шея пульсировала от боли, вызванной тем, что я был на грани повешения. К этому добавлялось ощущение, что рассудок покидает меня по мере того, как длились дневные мучения. Каждый камень, ударяющийся о мою опущенную голову, каждый шлепок грязи по моей коже, даже бесконечные насмешки, вместе взятые, отталкивают меня от мира. Я отступал от всего этого, как черепаха, прячущаяся в свой панцирь, находя убежище в искаженных воспоминаниях и мечтах о вещах, которых никогда не было и никогда не будет.


Моя капитуляция перед бредом была настолько полной, что, когда порыв шокирующего холода вернул меня в мир, я обнаружил, что смотрю на темную и почти пустую городскую площадь. Небо было ясным и усыпанным звездами, а окружающие дома темными, если не считать слабого мерцания свечи за ставнями. Несколько пьяниц задержались в темных углах, но не осмелились подойти ближе из-за дюжины королевских воинов, расставленных вокруг позорного столба.


“Ты все еще там, не так ли?” - спросил чей-то голос, когда в поле зрения появилось бородатое лицо сэра Альтуса. Он заглянул в мои затуманенные глаза, прежде чем что-то проворчать и отступить назад, отбрасывая в сторону ведро, из которого окатил мою голову ледяной водой. “Конечно, ты такой. Он сказал, что тебя нелегко убить.


Он вытащил из-под туники глиняную трубку и насыпал лист в чашу, без всякого выражения наблюдая, как я моргаю и, отплевываясь, возвращаюсь в полное сознание. Хотя я больше не чувствовал своих рук или большей части остального тела, мне казалось, что мои голова и лицо пылают. Я не был удивлен, обнаружив, что не могу дышать через нос, и долгое время задыхался от боли, когда холодный воздух и вода обжигали мои различные раны.


“Вот”, - проворчал сэр Алтус, поднося фляжку к моим губам. Вода залила мой рот, и вкус ее был прекраснее, чем у сладчайшего нектара, для моего пересохшего и разбитого горла. После того, как я осушил фляжку, я вытянул шею, чтобы посмотреть на него снизу вверх, наблюдая, как он зажимает мундштук трубки в зубах. Удерживая его на месте, он ударил кремнем по листу, набитому в чашу. Это был отработанный, умелый жест, который вскоре вызвал мускусное облако дыма с цветочным оттенком, когда сэр Альтус затянулся.


“Видал и похуже”, - задумчиво произнес он, наклоняясь, чтобы рассмотреть мое избитое лицо. “Но я сомневаюсь, что какая-нибудь горничная когда-нибудь назовет тебя красивой. Попробуй это”. Он вынул трубку изо рта и вложил ее между моими распухшими губами. “Это немного снимет боль”.


В те дни трубочный лист был редкостью, его доставляли издалека через море, и он стоил соответственно дорого, а потому оставался роскошью, доступной только знати. Мой первый вдох снова вызвал у меня кашель, но через короткий промежуток времени, когда странно сладкий пар проник в мои легкие, я почувствовал, что огонь, охвативший мое лицо, начал спадать.


“Не слишком много”, - сказал он, вынимая трубку, прежде чем я успел вдохнуть еще больше благословенного дыма. “Я бы не хотел, чтобы ты потеряла сознание, не так ли? Не раньше, чем мы немного поболтаем”.


Он вытер мундштук трубки о свою тунику, прежде чем снова поднести ее ко рту, и вздохнул, усаживаясь на самую верхнюю ступеньку небольшого помоста, на котором возвышался позорный столб. “Я бы извинился за это ... зрелище, если бы не был глубоко уверен, что ты этого заслуживаешь, и даже больше”. Он встал так, чтобы я мог видеть его лицо, не слишком напрягаясь, и я обнаружил, что на меня смотрит серьезный, настойчивый хмурый взгляд. “Ты ведь убил брата того парня, не так ли, Олвин?”


С моих губ срывались различные ответы, начиная от категорического отрицания и заканчивая отчаянным возложением вины на того, кого я считал, скорее всего, мертвым. Это был ужасный, кровожадный злодей по имени Эрчел. Он вынудил меня к жизни вне закона, милорд, клянусь всеми мучениками. Но все, что в конце концов сорвалось с моих губ, был усталый стон смирения, в котором сэр Альтус услышал достаточно правды, чтобы удовлетворенно хмыкнуть.


“Я так и думал. Приказ Декина, я полагаю?”


Я ответила на его хмурый взгляд своим, затем поморщилась, когда усилие вызвало новый приступ боли и сочащуюся кровь из открытых порезов.


“Нет?” Рыцарь удивленно поднял брови. “Держу пари, он был недоволен, когда ты ему сказал. Всегда был человеком, которого следовало опасаться, когда его характер начинал закипать. Однажды я видел, как он выбил жизнь из лучника, который слишком громко кричал о том, что обыграл его в карты. Но тогда он был моложе – возможно, возраст смягчил его. Или это была просто его привязанность к тебе, которая уберегла тебя от ножа?”


Я изо всех сил старался сохранить невозмутимое выражение лица, опасаясь как новой волны боли, так и выдачи опасных секретов этому чрезмерно проницательному рыцарю. Однако упоминание о его прежнем сотрудничестве с Декином вызвало небольшой, но любопытный прищур в моем взгляде.


“Совершенно верно”, - сказал он, и дым окутал его зубы, когда он улыбнулся. “Я знал его еще тогда, когда его звали Deckin the Spit. Так его называли в замке старого герцога из-за всех тех лет, что он провел, переворачивая мясо перед огнем. Это имя ему не нравилось, но именно его использовал сержант, когда в первый раз провел нас под знаменем и заставил произносить клятвы, заикаясь. Мы принесли присягу в один и тот же день, понимаете? Два мальчика, у которых яйца еще не полностью опустились, и вот мы уже солдаты, готовые отправиться на войну. ”


Сэр Альтус сделал паузу, чтобы глубоко затянуться своей трубкой, выпустив бледно-серое облачко в унисон со смехом, который был одновременно печальным и горьким. Когда он заговорил дальше, я заметил, как изменился его голос, мягкие интонации и точное произношение благородства сменились грубыми интонациями и отрывистыми гласными обычного языка.


“Можно было подумать, что они могли бы избавить нас от самого худшего, хотя бы ненадолго. Подождали, пока мы немного подрастем, прежде чем выстроить нас в шеренгу, сжимая в руках алебарды, которые весили больше, чем мы. Но не так было под знаменами в конце войн герцогств. Какого бы возраста ты ни был, какими бы тонкими ни были твои руки или неумение обращаться с оружием, ты сражался бок о бок со всеми остальными, и, если Мученики одарят тебя удачей, ты останешься в живых. Также помогало, если у тебя был крепкий друг, который прикрывал твою задницу, когда становилось оживленно. Видишь это? ”


Сэр Альтус оттянул рукав своей правой руки, обнажив участок бледной обнаженной кожи среди волосатой кожи и мускулов. “Арбалетная стрела прошла насквозь из конца в конец во время второй осады Ильвертрена, или это была третья?” Он пожал плечами. “Не имеет значения. Суть в том, что в тот день я был ближе к смерти, чем когда-либо с тех пор, и именно Декин оттащил меня от стен, прежде чем какой-нибудь другой остроглазый ублюдок смог закончить работу.”


Очередной приступ боли исторгнул стон из моего рта, и он сделал паузу, чтобы снова поднести трубку к моим губам, на этот раз позволив мне затянуться чуть дольше. Дым заметно ослабил мои мучения, но также добавил затуманенности моему зрению. Когда сэр Альтус откинулся на спинку стула, его лицо приобрело смутное, искаженное выражение, хотя я продолжал различать его слова с достаточной ясностью.


“Время и своенравие войны в конце концов разлучили нас с Декином”, - сказал он с ноткой ностальгического сожаления. “Я получил шанс в Crown Company и воспользовался им, в то время как он решил остаться человеком герцогства. Я подозреваю, что к тому времени он решил встать на путь разбойника, привлеченный обратно в Шавайнские границы отцом, которого ненавидел. Все годы, что я его знал, это было его великой навязчивой идеей, великим планом окончательной мести. Как, должно быть, его раздражало, когда герцог Руфон ухитрился положить свою голову на плаху. ”


Рыцарь с тихим смешком покачал головой. Он больше не смотрел на меня, его взгляд был отстраненным и расфокусированным, что привело меня к выводу, что эта история на самом деле не для меня. Я был просто удобным слушателем истории, которую он не мог рассказать своим благородным друзьям.


“Итак, - продолжил он после краткого, мрачного раздумья, - Декин стал вне закона, в то время как я, после многих испытаний, стал рыцарем. Я не буду утруждать тебя подробностями моего возвышения, Элвин, поскольку подозреваю, что тебе на это наплевать. Достаточно сказать, что если раньше я кланялся и ударялся кулаком в лоб тем, кто рожден для привилегий, то теперь другие кланяются и преклоняют колена передо мной. Несколько лет назад отец короля Томаса возложил мне на плечо меч и назвал меня сэром Альтусом Леваллем, рыцарем-командиром Королевской роты. У меня есть жена благородной, хотя и не особо примечательной крови, собственный замок, земли и челядь в придачу. Это может быть наградой за войну, если ты проживешь достаточно долго, чтобы предъявить на них права. Они могли бы принадлежать и Деккину, если бы не его одержимость, потому что он всегда был лучшим солдатом и сказал то же самое, когда я сидел рядом с ним в подземелье менее трех ночей назад, как я сейчас сижу рядом с тобой. Палачи герцога добрались до него, но он не сказал им ни слова. Но он заговорит со мной. ‘Ты бы умер дюжину раз, если бы не я", - сказал он, и я не могу назвать его лжецом. ‘Ты у меня в дюжине долгов, старый друг. Но я попрошу выплатить только два”.


Внезапная, глубокая усталость охватила меня тогда, заставив мою голову опуститься и сорвав с моих губ еще один стон. То ли из-за воздействия его трубки, то ли из-за сгущающихся сумерек, все вокруг потемнело. Сэр Альтус был отдаленным эхом, когда заговорил снова.


“Только две услуги, вот о чем он просил меня. Во-первых, чтобы именно я держал в руках меч, когда он получит королевское правосудие. ‘Я бы предпочел смерть от рук друга, если ты согласен’.


“Я никогда не увиливал, Элвин. Долг есть долг, и это то, чему я поклялся. Кое-что, что тебе не мешало бы запомнить: всегда давай клятву, только если ты готов сдержать ее даже до смерти. Ложная клятва не имеет никакой ценности, и единственная награда, которую она приносит, - это недоверие и вражда окружающих, обычно тех, у кого больше богатства и власти, чем у вас когда-либо будет. Итак, если ты даешь свое слово, обязательно сдержи его. Как я сдержал его, когда отрубил голову человеку, которого когда-то любил как брата. Как я держу его сейчас. Видите ли, вторая услуга Декина заключалась в том, что я присмотрел за его знакомым юношей, достаточно умным парнем, чтобы избежать бойни на Мосс-Милл, но, как он подозревал, не настолько умным, чтобы держаться подальше от этого места.”


Крепкие руки взяли меня за подбородок, поднимая мой взгляд, чтобы рассмотреть его подвижное, с нечеткими чертами лицо. Несмотря на мое растущее замешательство, я могла различить мрачное сожаление в его глазах и голосе. “Декин просил меня забрать тебя отсюда, найти для тебя место в моем доме, но из-за твоих приключений прошлой ночью это сейчас невозможно. Боюсь, моя совесть слишком сильно гложет меня за то, что я предоставляю безопасное убежище тому, кто убил солдата.”


Его слова вызвали шквал ужаса глубоко внутри меня, но это было сдерживаемое чувство, сдерживаемое трубкой и моим измученным болью, изголодавшимся состоянием. “Но не волнуйся”, - продолжил сэр Альтус, теперь его голос звучал еще более отстраненно, так что казалось, он говорит из дальнего конца очень длинного туннеля. В то время эти слова лишь слегка повлияли на мое сознание, поэтому, составляя этот отчет, я был вынужден о многом догадываться. Тем не менее, я бы сделал крупное пари относительно его точности, если бы сэр Альтус был в состоянии это проверить, чего, как известно студентам-историкам, у него, безусловно, нет.


“Я также не потащу тебя на суд к новому герцогу”, - вот что, по-моему, он сказал мне, когда я быстро впадал в бесчувственность. “Эта сучка, к которой он приглянулся, наверняка подтвердит твое членство в группе Декина, и тогда я ничего не смогу для тебя сделать. Нет, для тебя, мой мальчик, это the Pit Mines. По счастливой случайности цепной мастер уже совершал свой обход, чтобы забрать отбросы лорда Духбоса из подземелий. Он получает двадцать шеков за каждую темную душу, которую доставляет в Преисподнюю, поэтому его легко уговорили взять еще одну. Тот парень, который так хотел выпотрошить тебя, я уверен, выкинет что-нибудь свирепое, но серебряный соверен должен его успокоить, особенно после того, как я скажу ему, куда тебя отправили. После некоторого пребывания в Яме вы, возможно, подумаете, что веревка и перерезание желудка были бы предпочтительнее в конце концов ... ”


Я знаю, что он сказал больше, но теперь это навсегда потеряно для меня. Я помню, как Бутс сливался с быстро опускающимся черным облаком, когда его голос превратился в скорбную, бессловесную панихиду. Я не видел сэра Альтуса Левалля снова в течение нескольких лет, и когда я это сделал, несмотря на то, что я в долгу перед ним, и в отличие от жалости, которая возникает, когда я думаю о Декине, это было вызвано сильным приливом гнева. Это правда, что сэр Альтус спас меня, так что я не должен ненавидеть память о нем, но он также проклял меня, и поэтому я ненавижу.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР THIRTEEN


Я проснулся под песню, не особенно мелодичную и исполненную на языке, которого я не знал, но, тем не менее, исполняемую с энтузиазмом, соответствующим ее громкости. Я моргнул запекшимися от крови глазами, поднимая голову только для того, чтобы она ударилась обо что-то твердое, когда поверхность, на которой я лежал, резко сдвинулась. Мое зрение оставалось затуманенным, но качающийся пол и скрипучий визг оси подсказали мне, что я на какой-то повозке. Вонь пота и несвежего дерьма также подсказала мне, что я не одинок.


“Спящая принцесса, в конце концов, не умерла”, - прокомментировал голос, и мое затуманенное зрение переключилось на бледный, размытый овал. Голос был женским, но несколько скрипучим, акцент говорил о происхождении за пределами Границ. Одно из южных герцогств, подумал я.


“Хотя, может быть, еще один сошел с ума”, - продолжал голос, в то время как я продолжал рассматривать его обладателя с разинутым ртом и расфокусированным взглядом. Лицо приблизилось, и я различил нахмуренный лоб над маленькими проницательными глазами. “Ты простак?” - спросила она медленно, обдумывая вопрос. “Ты знаешь слова?”


“Я, блядь, знаю слова”, - пробормотал я, когда раздражение пробилось сквозь мое замешательство. Я попытался поднять руку, чтобы оттолкнуть этого инквизитора, но обнаружил, что она скована наручниками, прикрепленными к короткой цепи. Острая боль, когда железный обруч впился в мое запястье, вызвала шипение на моих губах и легкую влагу в глазах, что, к счастью, прояснило мое зрение настолько, что я мог различать окружающее.


Мое первоначальное недоумение, когда я обнаружил, что небо разрезано на ряд неровных квадратов, сменилось горькой досадой, когда я понял, что смотрю на него через решетку. Прутья были сделаны из плоских железных полос, скрепленных в коробку, стыки скреплены толстыми болтами. Мой опытный взгляд быстро отыскал пятна ржавчины, но нашел всего несколько, что означало, что эту клетку будет нелегко взломать. По обе стороны от повозки, которую, как я с тревогой заметил, сопровождали шестеро всадников в незнакомых серо-черных ливреях, пролегал лес. Я обнаружил, что мое внимание на мгновение привлек лес, состоящий в основном из высоких сосен, торчащих из одеяла покрытых инеем папоротников. Это был не тот Шавинский лес, который я так хорошо знал.


Я перевел свои прояснившиеся глаза на женщину, которая приветствовала мое пробуждение, и обнаружил, что на самом деле она была немногим больше девочки. Ее волосы представляли собой массу спутанных черных прядей, обрамляющих овальные черты лица, которые, возможно, были симпатичными, но это было трудно определить под маской грязи. Я нашел все остальное в ней слишком худым, чтобы возбудить мою похоть, не то чтобы я был способен на такие развлечения в тот момент. Рядом с ней лежал источник большей части запаха, который показался мне таким отвратительным, несмотря на мой поврежденный нос, – очень крупный мужчина, который, казалось, был таким же широким, как и высоким. Он лежал в грязной и тучной дремоте, подбородок и живот вздрагивали каждый раз, когда повозка проезжала колею. Он был одет в тонкий покров из поношенных лохмотьев, но, судя по струйкам пара, поднимавшимся из его приоткрытого рта, тем не менее, сумел пережить холод.


“Я называю его Спящий Кабан”, - сказала мне девушка с колючими волосами со своим резким акцентом. “Поставил на Безмолвного Симпа, что ты проснешься первым, а не на то, что он принял пари”. Она склонила голову в сторону другого пассажира повозки, и его вид заставил меня удивленно дернуть за цепи.


“Рейт!”


Казалось, каэрит едва обратил внимание на мое приветствие, его внимание было полностью сосредоточено на громоздкой фигуре погонщика этой клетки на колесах. Его косматая голова поднялась, когда он испустил новый, еще более громкий взрыв песни сильным, но нестройным голосом, который эхом разнес по деревьям чужеродные слова.


“Он часто так делает”, - сказала девушка, поморщившись, когда поерзала, чтобы облегчить боль в спине. “Ты действительно не хочешь сказать ему, чтобы он заткнулся, как бы заманчиво это ни было. У него здоровенная палка, и он не стесняется ею пользоваться.”


“Рэйт”, - повторил я снова, напрягаясь в своих кандалах, чтобы дотянуться до Каэрит. На этот раз он повернулся ко мне, и я обнаружил, что передо мной тень человека со впалыми щеками, которого я знал. Перекрещивающийся узор отметин на его лице теперь казался более мертвенно-бледным, создавая багровый контраст с нездоровым восковым блеском его кожи. На нем была изодранная куртка без рукавов, руки, которые когда-то были мускулистыми, теперь заметно похудели.


“Вы старые друзья?” - спросила девушка. “Надеюсь, вы более разговорчивы, чем он. Просто сидит и весь день пялится на цепника. И объедки, которые нам дают, тоже не ест. Похоже, он хочет умереть ”.


“Декин ...” Начал я, обнаружив, что мне больше нечего сказать, поскольку было ясно, что Рэйт либо уже знал, что я должен был ему сказать, либо ему было все равно. Я увидел лишь смутное подобие разума в его взгляде, но все же, не имея под рукой других источников информации, почувствовал необходимость надавить на него.


“Лорин”, - сказал я. “Ты видела...?”


“Она порезала его”, - сказал Каэрит ровным монотонным голосом. “Вскрыла его полностью”.


“Кто?” Я озадаченно покосилась на него. “Кого она порезала?”


Рейт, однако, больше не чувствовал себя обязанным давать мне ответы. Моргнув, он повернулся и продолжил зачарованно разглядывать широкую спину нашего погонщика. Когда я сдавленно хмыкнула и отступила, я заметила, что впервые на моей памяти на Рэйте не было его ожерелья с амулетами.


“Сколько времени прошло после замка Даубос?” Я спросил девушку.


Она некоторое время смотрела на меня настороженным, но любопытным взглядом, прежде чем согласилась ответить. “Три дня с тех пор, как они запихнули тебя в тележку вместе с Тихим Симпом и этим ведром сала”. Она ткнула пальцем ноги в вялую тушу Спящего Кабана. “Я мерзну в этой штуке уже три недели. Начал думать, что у меня не будет компании”.


Она невесело улыбнулась, и я мельком увидел желтые зубы, прежде чем ее рот быстро закрылся и пристальный взгляд вернулся. Я знал ее как преступницу, не слыша ни слова из ее истории; просто у нее был тот взгляд, наполовину дикий, с едва сдерживаемой энергией, свойственный молодым воришкам. Я получил некоторое удовлетворение, узнав, что она хотела бы выбраться из этой клетки так же сильно, как и я. Всегда полезно иметь помощь, если хочешь снять цепь.


“Элвин”, - сказал я ей, прислоняясь спиной к решетке и улыбаясь, о чем тут же пожалел, потому что это открыло несколько моих порезов.


“Элвин- что?” - спросила она.


“Просто Элвин”.


“Значит, Олвин Справедливый?”


Она снова показала свои желтые зубы в усмешке, когда мое лицо приняло испепеляющее выражение.


“Когда они втолкнули тебя сюда, я услышала упоминание о Декине Скарле”, - сказала она, немного понизив голос и бросив настороженный взгляд на покрытую мехом тушу гудящего цепника. “Это правда? Ты сбежала с ним?”


Я снова подумывал о том, чтобы солгать, но нечестность теперь казалась бессмысленным потворством своим желаниям. Декин и все остальные были мертвы, а мы с Рейтом, единственные выжившие из этой легендарной шайки злодеев, были на пути к короткой жизни в шахтах.


“Бежал с ним”, - сказал я. “Воровал с ним. Иногда убивал с ним”. Я попытался пожать плечами, но этот жест только снова натянул на меня цепь. Он был прикреплен к днищу тележки прочной железной скобой, на которой, как и на прутьях, почти не было ржавчины. Внезапный гнев заставил меня ударить ногой по скобе, сильно потянув за цепь в тщетной надежде увидеть, как она расколет окружающее дерево.


“Не смей!” - резко прошипела девушка, бросив предупреждающий взгляд на фигуру цепника. Я заметил, что песня парня превратилась в напев, и он немного склонил голову набок, так что я мельком увидел румяный, покрытый пятнами лоб. Тревога девушки и мой отточенный глаз на угрозу заставили меня прекратить борьбу, опустить голову и сидеть тихо, пока цепной мастер не повернул голову и не возобновил свою песню.


“Когда песня закончится, ” мягко посоветовала девушка, “ вот тогда тебе и придется поволноваться”.


Определенно хорошенькая под всей этой грязью, решил я, когда мой гнев улегся, и я более проницательно взглянул на ее лицо. И ловко с этим справляется, размышлял я дальше, видя проницательность в ее глазах. Умным людям всегда труднее всего научиться казаться глупыми, и мне показалось, что этот человек никогда не удосуживался попробовать.


“Я представился”, - напомнил я ей. “Ты не представилась. Это невежливо”.


Она ответила не сразу, вместо этого сидела, молча созерцая меня немигающими, умными глазами, которые, как я заметил, были бледно-голубого оттенка. “Тория”, - сказала она мне наконец. “Не спрашивай меня, откуда я или почему я в этой клетке”. Еще одна мягкая желтозубая улыбка. “Это не твое гребаное дело. Достаточно сказать, Элвин Несправедливый, что я не шлюха, так что не жди ничего, кроме разговоров.”


“Такая мысль не приходила в голову”, - честно ответил я. Я согнул колени, чтобы придвинуться к ней на дюйм ближе, морщась от напряжения рабочей жизни, которое вернуло затекшие мышцы. Опустив голову, я заговорила вполголоса, чтобы наш поющий похититель не расслышал моих слов. “Я полагаю, дорогая леди, вам не очень нравится сидеть здесь на цепи. Я также не думаю, что Шахты предлагают заманчивые перспективы в отношении будущего долголетия.”


“Неплохой оборот слов”, - сказала мне Тория с легкой усмешкой. “Как насчет того, чтобы просто сказать, что, черт возьми, у тебя на уме?”


“Я говорю, что у меня нет желания закончить жизнь в ямах, чтобы провести следующие несколько лет, работая до смерти. Между этим и тем мы обязательно найдем хотя бы один шанс сбросить эти цепи. Всем будет проще, если мы справимся с этим вместе. Я взглянула на Рэйта, прежде чем с сомнением пробормотать: “Всем троим”.


“Для человека, который проснулся всего несколько минут назад, ты кажешься ужасно уверенным в наших перспективах”.


“Время - наш друг”. Я попытался изобразить собственную улыбку, затем остановился, когда из моих искалеченных губ выступила капелька крови. Сплюнув, я добавил: “Потому что время приносит возможности. Мы просто должны быть готовы к этому ”.


“Это значит, что у тебя нет плана, только намерение”. Она покачала головой с легким презрением. “Мученики спасут меня от амбициозных людей, которые думают, что мир всегда будет идти навстречу их планам”.


“Ты и сам неплохо подбираешь слова. А что плохого в амбициях?”


“Ну, для начала, это привело тебя сюда, ко мне, не так ли?”


Я опустил взгляд, внезапная усталость сорвала вздох с моих губ. “ Нет, ” обреченно пробормотал я, пятясь от нее. “ Это были чувства и глупость, которые сделали это.


Она смотрела, как я сжимаюсь в кулаки, когда ложусь на бок, чтобы обхватить их всем телом, чтобы они не замерзли. Я знал, что спать было бы неразумно, потому что я мог не проснуться, если бы холод усилился, но усталость навалилась с такой внезапной, непреодолимой силой, что я почувствовал, как меня неминуемо тянет в сон.


“Эй!” Нога Тории, маленькая, обутая в туфлю из тонкой кожи, которая, тем не менее, обладала раздражающей твердостью, ткнула меня в ягодицу. “Спи только тогда, когда тележка остановится. С наступлением темноты цепной мастер разжигает костер. Если ты не будешь умолять, он может даже подбросить тебе немного еды.”


С моих губ сорвалось пренебрежительное ворчание, ибо упоминание о еде зародит надежду в любой изголодавшейся душе. Но все же усталость сильно охватила меня, потянув навстречу черному гостеприимству забвения.


“Стражники”, - добавила Тория шепотом, в ее тоне слышалась настойчивая тяжесть, которая заставила меня поднять голову.


“А что насчет них?”


“Они ленивы. Он нет”. Она мотнула головой в сторону цепника, прежде чем устремить свой проницательный взгляд на меня. “Кажется, почти не спит. Но эти охранники, которые следуют за нами, я сомневаюсь, что им будет наплевать, доберется ли эта тележка до Боксов полной или пустой.”


Ворчание, наконец, сорвалось с моих губ, но это было скорее веселье, чем пренебрежение. “Похоже, ты лелеешь собственные амбиции”.


Она фыркнула от смеха, прежде чем бросить настороженный взгляд на цепника. Прежде чем откинуться на спинку стула, она добавила слабым шепотом: “Ты прав. Ямы меня не привлекают. Совсем нет”. Видя, как я опускаю голову, когда усталость снова наваливается на меня, она снова ткнула меня носком ботинка в зад. “Не спать! Жди наступления ночи. Будь уверен, до тех пор я буду надирать тебе задницу каждую минуту. Не стоит меня благодарить. ”


Следующие несколько дней предоставили Тории достаточно доказательств своим наблюдениям. Стражники заметно халатно относились к своим обязанностям, ехали на слишком большом расстоянии от повозки, что, как я догадался, во многом было связано с вонью, исходившей от нашего тучного, не просыпающегося товарища. Они также лишь эпизодически наблюдали за окружающим лесом, проводя большую часть дня, направляя своих лошадей со склоненными головами или вступая друг с другом в скучные разговоры. Я отметил, что все они были старше большинства солдат из моего опыта, ни у одного за плечами, по моей оценке, не было меньше тридцати лет. У них были шрамы и закаленный вид мужчин, прошедших много кампаний, но по неопрятному виду их доспехов и оружия я заключил, что прошло довольно много времени с тех пор, как им действительно приходилось сражаться.


“Старые, уставшие солдаты - моя любимая порода”, - пробормотал я Тории однажды вечером. “Такие люди, как они, очень заботятся о собственном выживании. Они многим рисковали в юности, но обнаруживают, что их мужество угасло вместе с иллюзиями славы.”


“И что?” Спросила Тория, выпятив щеки, пока жевала морковку, брошенную нам разносчиком цепи. Он присел на корточки перед большим костром, расположенным достаточно близко к повозке, чтобы обеспечить некоторое тепло ее пассажирам. Однако, чтобы насладиться его свечением, нам пришлось натянуть цепи, прижимаясь к телу Спящего Кабана и при этом ощущая его запах. Рэйт не присоединился к нам в этом начинании и не согласился ничего съесть, несмотря на мои уговоры. Вместо этого он просто продолжал смотреть на цепника, который, со своей стороны, отреагировал на пристальный взгляд с полным безразличием.


“Итак,” - ответил я, откусывая от своей половинки моркови, овоща, который я никогда особо не любил, но который теперь был слаще любого медового пирога, - “если им придется выбирать между риском для себя или позволить нам сбежать, скорее всего, они выберут первое”.


Цепной мастер был скуп на еду, которую он предоставлял, ровно настолько, чтобы поддерживать нашу жизнь, и недостаточно для наращивания сил. Я подозревал, что Тория оставалась достаточно жизнерадостной, потому что ее тело требовало сравнительно мало средств к существованию. Но каждый день, проведенный в этой повозке, ослаблял меня и превращал побег во все более отдаленную мечту, хотя я и отказывался отказываться от нее.


“Значит, мы должны представлять опасность”, - сказала Тория, скептически нахмурившись. “На это мало шансов”.


“Опасность не обязательно должна исходить от нас”. Я оглядел лес, который по-прежнему состоял в основном из сосен, казавшихся высокими, безымянными стражами во мраке. На протяжении всего путешествия я мало что слышал, кроме отдаленного волчьего воя и ночного скребанья и визга барсука или лисицы. Конечно, это было дикое место, но не настолько. “Есть какие-нибудь соображения, где именно мы находимся?” Я спросил Торию.


“Точно? Нет. Но я бы предположил, что мы в пятидесяти милях от Ям. Они расположены на стыке герцогств Альберис, Алтьен и Шавинской границы. Делает его удобным местом для аристократов, чтобы сбрасывать своих неугодных. ”


Я погрузился в молчание, прожевывая оставшуюся морковку и пытаясь собрать в памяти все, что только мог, о восточных регионах Маршей. Я много путешествовал по герцогству, но никогда за его пределами и редко удалялся дальше, чем на несколько миль от безопасности леса.


“Болото Нехлис”, - сказал я, когда в моей памяти случайно всплыл фрагмент разговора с Клантом, другим старым солдатом, который попал в отряд Деккина после ссоры со своим капитаном. “В начале войн герцогства там было сражение. Много людей утонуло из-за своих доспехов или чего-то подобного. Он занимает западный берег реки Силтерн на много миль. Я бы предположил, что любому, кто направляется к Шахтам Ямы, нужно будет либо обогнуть их, либо пройти через них пешком.”


“Итак, мы убегаем в болото, а эти ленивые ублюдки слишком напуганы, чтобы последовать за нами”. Глаза Тории, яркие и проницательные в свете костра, остановились на громоздкой фигуре цепника. “Может быть, это и верно для них, но не для него. Это даже если мы сможем снять эти цепи и выбраться из этой клетки”.


Я перевел взгляд на цепника. Как обычно, он стоял к нам спиной, напевая по своему обыкновению. Солдаты никогда не разводили его костер, предпочитая разбивать свой собственный лагерь в нескольких ярдах от нас. Я также не видел, чтобы они обменялись ни единым словом с этим человеком на протяжении всего путешествия. Людей его профессии обычно избегали мужланы, но я не знал, что их также презирают солдаты. Заметив, как они старались избегать его взгляда, я заподозрил, что их избегание было вызвано не столько обычаем, сколько страхом. Я лишь мельком увидел лицо цепника, показавшись ему странно обесцвеченной маской с красными пятнами и бледной, почти белой кожей. Я подумал, не мог ли он стать жертвой какой-нибудь болезни, но он выглядел достаточно здоровым и, конечно же, не испытывал недостатка в еде, поскольку экономил на объедках. Кроме того, он никогда не разговаривал. Единственный звук, сорвавшийся с его губ, был в форме неразборчивой песни, которая заставила меня задуматься о противоречии, заключающемся в отсутствии у него способности к этому.


Я спросил Торию, имеет ли она какое-нибудь представление о языке, на котором он поет эти душераздирающие частушки. Ее взгляд стал настороженным, и она бросила короткий взгляд на цепника, прежде чем ответить слабым голосом: “Каэрит”.


“Он Каэрит?” Спросила я, привлекая ее пристальный взгляд, поскольку удивление придало громкости моему голосу. Я посмотрел на Рэйта, впервые заметив, насколько рисунок отметин на его лице был похож на обезображивание цепника. Я предполагал, что, поскольку все каэрит были родом из одного региона за южными горами, у них будет одинаковый цвет кожи. Кроме того, язык песни цепника сильно отличался на слух от более мелодичного языка, который я слышал из уст Рэйта.


Новизна от того, что я оказалась пленницей одного из сородичей Рейта, почти вызвала улыбку на моих деформированных губах, а также множество предположений относительно того, как этот язычник умудрился оказаться цепником в королевстве Альбермейн. Очевидно, это был интересный парень, но опыт научил меня, что чем интереснее человек, тем большую опасность он, вероятно, представляет. Даже тогда, когда я приближался к концу своей неопытной юности, я чувствовал большую опасность в этой интересной душе.


“Шанс еще будет”, - настаивал я, больше для себя, чем для Тории. “Он всегда есть. Всего секунда или две, мимолетная вещь, которая может исчезнуть прежде, чем мы ее увидим, так что будьте бдительны ... ” Я замолчал, когда гудение цепника внезапно стихло. Он склонил голову набок точно так же, как после моего первого пробуждения в повозке. Я был уверен, что наш заговор был произнесен слишком тихо, чтобы у него был хоть какой-то шанс услышать, но увидел понимающее веселье в полуулыбке, которую я мельком заметил, прежде чем цепной мастер отвернул свое пятнистое лицо и продолжил напевать.


“Элвин ...” Начала Тория взволнованным шепотом, но замолчала, когда я бросил на нее свирепый взгляд.


“Жди шанса”, - сказал я ей, прошипев слова как команду. “Он придет. Просто подожди”.


На следующее утро я, вздрогнув, проснулся от скрипа открываемой дверцы клетки. Воздух был еще более холодным, чем обычно, и я вздрогнул, увидев пейзаж за решеткой. Теперь вид изменился, деревья сменились затуманенной, поросшей травой равниной болота. Я знал, что всего в нескольких сотнях шагов от дороги это болото превратится в трясину, куда не осмелится ступить ни один здравомыслящий человек в доспехах, но отчаявшийся преступник наверняка сделает это.


Долгожданная перспектива побега заставила мое сердце забиться быстрее, когда я увидел открытую клетку, но вскоре мое возбуждение померкло от осознания того, что мои цепи все еще прочно закреплены. Тория лежала рядом со Спящим Кабаном, черты ее лица исказились, что говорило о скором пробуждении. Рэйт, однако, отсутствовал. Кроме того, я больше не мог слышать песню цепника.


“Кайр тисла?”


Голос привлек мой взгляд к двум фигурам за клеткой. Цепник стоял над коленопреклоненным Рейтом. Было неприятно видеть человека, которого я боялся годами, таким запуганным, с опущенной головой и сгорбленными плечами, очень похожим на ребенка, ожидающего удара от разгневанного родителя. Выражение его лица сохраняло ту же неподвижность с широко раскрытыми глазами, в то время как черты цепника превратились в жесткую маску презрения. Впервые я смог разглядеть его лицо полностью. Красные отметины, покрывавшие его бледную кожу, были гораздо обширнее, чем у его товарища Каэрита. Они тянулись от бровей до шеи, напоминая пламя своим хаотичным рисунком и разительным контрастом с его кожей. Мне было трудно определить его возраст, я видел морщины вокруг его глаз и рта, но ни следа седины в лохматой черной массе его волос.


Наклонившись ближе к Рейту, похититель поднял в руке что-то, что издало слабый звон, когда он потряс этим рядом с ухом преступника: ожерелье-амулет Рейта. “Кайр тисла?” - повторил цепник, и я услышал насмешку в его голосе. Каким бы ни был этот вопрос, было ясно, что он уже знал ответ.


Выпрямившись, цепной мастер произнес кучу слов на этом иностранном языке слишком быстро, чтобы мои уши могли их уловить. Однако для Рейта они явно имели какое-то значение, потому что выражение его лица наконец изменилось. Закрыв глаза, он сделал долгий прерывистый вдох, прежде чем поднять лицо к цепнику. Когда он снова открыл глаза, они горели ярким, непоколебимым вызовом, и слова, которые он произнес, вырвались сквозь стиснутые зубы.


“Ihs Doenlisch kurihm ihsa gaelihr.”


Презрение на лице цепника внезапно сменилось гневом, хотя не раньше, чем я увидел, как по нему пробежала судорога страха. Его кулак с силой опустился, ударив Рэйта по щеке. Я услышал, как под силой удара хрустнула кость, когда преступник пошатнулся и рухнул на рельсы. Он закашлялся кровью, в то время как цепник переместился, чтобы поставить обе ноги по обе стороны от его головы, низко наклонившись, чтобы задать вопрос на том же непонятном языке.


“Веарат?”


Рейт некоторое время продолжал дрожать на земле, выплевывая пару зубов, пока не сделал несколько прерывистых вдохов и не сумел немного приподняться.


“Веарат?!” - закричал цепник.


Однако, вместо того чтобы повернуться к нему, Рэйт вытянул шею, чтобы посмотреть на меня. Молчаливый, охваченный ужасом человек, которым он был на протяжении всего этого путешествия, теперь исчез, и он снова был тем Рейтом, которого я знала, с непокорным и твердым взглядом.


“Пути, по которым нужно идти...” - он задохнулся, кровь потекла по его подбородку. “Судьбы, которые нужно встретить...”


Затем цепник издал дикий рык ярости, опустив обе руки, чтобы яростно сжать голову Рэйта. Вены на руках и запястьях цепника вздулись, когда он оказывал безжалостное давление. Я видел, как многие люди умирали разными способами, но ни один из них не был похож на этот. Я закрыл глаза перед концом, но влажный хруст черепа Рэйта, сдающегося силе цепника, вызвал у меня конвульсивную дрожь. Если бы в моем желудке было что извергнуть, я бы обязательно это сделал.


“Трахни меня”. Открыв глаза, я обнаружил, что Тория зачарованно смотрит на зрелище за решеткой. “Он раньше этого не делал”.


Я заставил себя смотреть, как цепник тащит труп Рэйта в болотную траву, окаймляющую дорогу, и услышал приглушенный всплеск, когда тело погрузилось в трясину. Когда он появился снова, цепочник остановился на пороге с мрачным лицом, глядя на ожерелье-амулет в своей руке, подняв его, чтобы рассмотреть бронзовые безделушки, прикрепленные к шнуру. Я видел, что его внимание дольше всего задержалось на вороньем черепе, но без особого интереса. Вскоре черты его лица исказила презрительная усмешка, и он бросил ожерелье в болото, чтобы присоединиться к его убитому владельцу.


Когда он протопал обратно к повозке и захлопнул дверцу, я услышал, как он хрипло пробормотал на незнакомом языке: “Ишличен”. Это прозвучало как оскорбление или ругательство, а черты лица цепника сохранили неприступный вид, когда он переместился в переднюю часть тележки, заняв свое обычное положение на доске. К сожалению, его явно испорченное настроение не помешало ему быстро возобновить свою песню. Когда он щелкнул вожжами и тронул телегу, его голос стал высоким и более резким, чем когда-либо.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР FНАШ ПОДРОСТОК


Мне потребовалось еще три дня, чтобы появился наш шанс, прибывший в виде непрошеного подарка, который, тем не менее, вызвал бурный расцвет благодарности в моей груди.


“Он мертв”. Палец ноги Тории нанес серию ударов по тугому животу Спящего Кабана, вызвав самый отвратительный и продолжительный пердеж, который когда-либо производила его инертная туша. Мы проснулись, дрожа с рассветом, и обнаружили, что обычные струйки пара больше не поднимаются от мясистого лица нашего спутника. Вздымание и опадание его бугристого живота также прекратилось. Его кожа, несомненно, имела вид трупа, бледная и с прожилками на конечностях, темная от скопившейся крови там, где она соприкасалась с днищем повозки. Однако я видел людей в подобном состоянии, которые проявляли пугающую настороженность даже тогда, когда им выкапывали могилу.


Натянув свои цепи, чтобы поближе рассмотреть черты лица Кабана, его губы отвисли и обнажили зубы в фирменной ухмылке смерти, я испытал облегчение от осознания того, что он больше не сядет. Если бы голод и холод в сочетании не разжигали мое отчаяние, я бы, несомненно, больше прислушивался к судьбе Рэйта и к тому, что он говорит о нашем похитителе. Однако необходимость убрать труп Кабана с этой тележки предоставила возможность, от которой я был полон решимости не отказываться.


“Он мертв!” Я повторил заявление Тории, повысив голос, чтобы направить его в широкую спину цепника. Он продолжал напевать, не поворачиваясь, пока тележка катилась дальше.


“Эй!” Я закричал, причиняя боль своему еще не зажившему горлу, чтобы перекрыть гул его жужжания. “Этот ублюдок мертв! Ты слышишь меня? Ты не можешь оставить нас здесь с мертвецом!”


Это вызвало взрыв смеха у нашего эскорта, подъехавшего ближе теперь, когда дорога сузилась в заболоченных местах. “По крайней мере, теперь у вас будет вдоволь еды!” - крикнул в ответ один из них. Он был самым старшим и, следовательно, самым изможденным в группе, его грубое лицо было отмечено вздувшимися венами и желтизной, которые говорили о слишком большом количестве выпивки. По большей части солдаты относились к нам с Торией с безразличием, если не считать пары презрительных взглядов, но этот любил поразить нас попытками остроумия, обычно вечером, после того, как бутылка бренди была передана по кругу. Он издал веселый смешок и начал выкрикивать очередную колкость. Какой бы драгоценный камень он ни собирался предложить, он навсегда останется неизвестным, потому что его рот резко закрылся, когда цепной мастер остановил тележку.


Солдаты быстро направили своих лошадей рысью к обочине, оставив приличное расстояние между собой и повозкой. Они делали то же самое до кончины Рэйта, что свидетельствовало о привыкании к обычаям цепника или, возможно, о страшном опыте того, что могло произойти, если бы они вмешались в них.


Тележка покачнулась и заскрипела, когда он слез вниз, отошел к задней части, чтобы вставить тяжелый ключ в замок размером с кирпич, который запирал дверь этой клетки. Когда дверь распахнулась, я не увидел особого выражения на лице цепника, кроме легкой хмурости человека, занятого часто повторяющейся рутиной. К моему удивлению, я обнаружил, что больше всего меня смущало в нем сейчас не его лицо, а тот факт, что исчезли все следы песни. С его губ не слетело ни малейшего звука, когда он наклонился к тележке и крепко взялся за кандалы Тории.


Я ожидал какого-нибудь предупреждающего рычания или, по крайней мере, свирепого взгляда, но цепной мастер снял кандалы быстрым поворотом ключа и несколькими ловкими движениями запястий. Отступив назад с кандалами в руках, он жестом велел Тории вылезти, что она сделала с некоторым трудом, стиснув зубы от усилия сдвинуть тело, непривычное к движениям. Едва ее ноги коснулись земли, как рука Каэрит опустилась ей на плечо, заставляя опуститься на колени. Я потерял их из виду, когда он присел на корточки и услышал скрежет цепей, продеваемых в спицы колеса.


Выпрямившись, цепной мастер наклонился к тележке, чтобы снять с меня кандалы. Выражение его лица менялось по мере того, как он приступал к выполнению задания, переходя от в основном пустой настороженности к явному, хотя и приглушенному веселью. Я увидела, как его губы скривились, когда он встретился со мной взглядом, руки сработали с автоматической точностью, освобождая мои запястья. Моя уверенность несколько подорвалась, когда я прочитала на его лице выражение человека, которого развлекла собственная шутка.


Отступив назад, он приглашающе наклонил свою лохматую голову. В дни моего заточения я пытался тренировать мышцы ног и рук, напрягая их всякий раз, когда внимание нашего похитителя было отвлечено в другое место, но выбираться из клетки по-прежнему было очень больно, как и ощущать мерзлую землю на своих обмотанных тряпьем ступнях.


Еще нет, предостерег я себя, сгорбившись, когда различные боли охватили меня, пока я бросал короткие взгляды на окружающую местность. Однако все было по-прежнему, только трава и туман, ни дерева, ни холма в поле зрения. По крайней мере, это облегчило мне выбор маршрута. Подожду, пока он попытается снова надеть цепь. Сижу тихо, как побежденный пленник, потом быстрый удар прикладом по носу, и я ухожу.


Я не мог оторвать свой взгляд от Тории, хотя бы на мгновение. Она сидела на холодной земле, расставив руки и ноги так, что казалось, она обнимает колесо повозки, и смотрела на меня с твердой покорностью. Меня немного утешил этот взгляд, общее осознание того, что только один из нас сбежит из клетки, потому что я не увидел обвинения в ее взгляде. Тем не менее, вспышка вины за то, что я оставил ее позади, была сильной и неожиданной.


“Здесь”.


Я вздрогнул при звуке голоса цепника. У него были странные интонации, певучий незнакомый акцент. Шок от того, что я услышала, как он говорит по-альбермейнски, помешал мне поймать ключ, который он мне бросил. Он выскользнул из моих неловких рук и упал на изрытую колеями дорогу, заставив меня напрячь протестующую спину, чтобы поднять его. Подняв глаза, я увидел, что Каэрит уверенно указывает пальцем на труп Спящего Кабана. “Ты не хочешь делиться с ним”, - сказал цепник своим голосом со странным акцентом, слова произносились с точностью человека, использующего язык, для которого он не был рожден. “Тогда ты вытаскиваешь его оттуда”.


Я приготовился к насилию, но это внезапное отсутствие цепей или сдерживающих рук повергло меня в состояние озадаченной нерешительности. Человек с цепью стоял и смотрел на меня, его испещренное огненными прожилками, слегка насмешливое лицо было пытливо скошено. Он был в добрых шести шагах от меня, приличное расстояние для парня, привыкшего уворачиваться от нападающих мужчин.


“Да”, - сказал он, изгиб его губ растянулся в широкой улыбке, - “ты можешь бежать”. Он указал на окружающее болото. “Я не пойду за тобой. И они не пойдут”. Он мотнул головой в сторону конных стражников. Я отметил, что их отсутствие веселья резко контрастировало с его, и они не сделали ни малейшего движения, чтобы подогнать своих лошадей поближе. Я знал, что это были люди, для которых жестокость была развлечением, но в их поведении был скорее страх, чем нетерпение. Они неподвижно сидели в седлах, наблюдая за разворачивающейся драмой настороженным, но непоколебимым взглядом людей, неспособных оторвать взгляд от уродливого зрелища.


Они ожидают, что я умру здесь, понял я, снова переключая свое внимание на цепника. Он продолжал улыбаться, не делая попыток подойти ближе. “Болото ближе всего в том направлении”, - сказал он, указывая через мое плечо. “Ты доберешься до него через милю, пробираясь по мокрой земле. Там вы будете бродить по краю болота и медленно замерзать. Через некоторое время вы попытаетесь вернуться на дорогу, но не доберетесь до нее. Холод убьет тебя первым, если только ты не захочешь утопиться. Или, возможно, нет. Его губы скривились, когда он сдержал смех. “Возможно, вас найдет добрый рыбак, проверяющий свои удочки. Возможно, эта щедрая душа затащит тебя на борт своей лодки и отвезет в свой милый теплый коттедж.”


Тут у него вырвался смешок, пронзительное хихиканье, напомнившее о наполовину задушенной кошке. Когда смех стих, он опустил руку на голову Тории, ее лицо исказилось в страшном отвращении, когда он нежно провел пальцами по спутанным прядям ее волос. Воспоминание о том, что его руки сделали с Рэйтом, без сомнения, горело в ее сознании так же ярко, как и в моем.


“Но знай, ” продолжал цепник, “ что если ты убежишь, она умрет. Я не убью ее. Но я не буду ее кормить, и она не получит воды. До шахт пять дней пути. Угол наклона его головы стал немного острее, брови поднялись в неподдельно любопытной дуге. “Ты думаешь, она проживет так долго?”


Его юмор испарился, сменившись напряженной сосредоточенностью, его глаза сверлили меня взглядом, который напоминал Декина всякий раз, когда он принимался обдумывать свой следующий план. Результат этого испытания вызвал у него большой интерес. Кроме того, мрачная фамильярность, с которой охранники отнеслись к этой драме, подсказала мне, что я был не первым, кто подвергся такому испытанию. Сколько тел усеяло болото по обе стороны от этой дороги? Сколько других отчаявшихся дураков сбежали, вместо того чтобы остаться, чтобы спасти товарища, которого они едва знали?


Шанс есть всегда, напомнил я себе, когда мой взгляд неизбежно вернулся к Тории. Она отказывалась смотреть на меня, опустив голову и закрыв глаза, избавляя меня от вида своего страха. Тот факт, что эта доброта, если это была доброта, оставила выбор полностью в моих руках, вызвал во мне кратковременный приступ негодования. Если бы не она, я бы не стал медлить. Если бы не она, я бы рискнул пройти холодную, почти неминуемую гибель на болотах. Я бы пошел своим путем. Я бы переплыл гребаное болото, если бы пришлось, и Бич забрал добрых рыбаков.


Подавив стон, я покрепче сжал ключ, который бросил мне цепник, и на дрожащих ногах двинулся к тележке. Вытащить все более пахнущий труп Спящего кабана из повозки на дорогу было нелегко в моем подавленном состоянии, потребовав долгих минут усилий без помощи цепника или его сопровождающего.


“Брось это в болото”, - приказал он, когда тело наконец выпало из тележки, вызвав еще один выброс вонючего газа, когда оно коснулось твердой земли. “Это королевская дорога, и она не должна быть запятнана останками преступников”.


Я сделал, как он сказал, но из-за этого усилия оступился в трясине по колено, из которой мне пришлось выбираться с хлюпаньем, прежде чем завершить дело по перетаскиванию вонючего тела Спящего Кабана в траву. Мне было суждено никогда не узнать ни его имени, ни того, за какие преступления он угодил в каталажку. Но кем бы он ни был и каковы бы ни были его злодеяния, я не мог представить, что он заслуживал смерти рядом с незнакомцами и быть выброшенным на обочину дороги, как куча мусора. Я видел, как к мертвым собакам относились с большим уважением.


Я так устал, что мне пришлось ползти обратно к тележке, втаскивая себя в клетку руками, которых я не чувствовал. Я упал с первой попытки, вызвав еще одно пронзительное хихиканье цепника. Теперь, когда его тест дал результат, он, казалось, больше развлекался, находя многое в моем опустошенном состоянии.


Наклонившись ближе, когда я поравнялся с днищем тележки, он приблизил губы к моему уху, прошептав со своими чрезмерно четкими интонациями: “Они почти всегда предпочитают убегать. Даже те, у кого родственники прикованы к колесу. Страх преступника перед цепями обычно побеждает. Но ты остался.”


Я почувствовала его руку на своей шее, когда он наклонился ближе, и мне показалось, что его прикосновение холоднее, чем воздух посреди зимы. “Это не искупает тебя”, - сказал он мне. “В Ямах тебя ждет множество испытаний, мальчик. Я сомневаюсь, что они и тебя искупят. Мы оба знаем, что ты остался не ради нее. Ты просто был слишком умен, чтобы сбежать ”. Он говорил чуть громче шепота, хотя было похоже на крик, когда он добавил: “Конюх хочет знать, по-прежнему ли ты неблагодарен. Думаю, я скажу ему, что ты, безусловно, неблагодарный”.


Остаток пути он запихивал меня в тележку, запихивая внутрь Торию, затем быстро и эффективно закрепил наши кандалы и захлопнул дверь. На мгновение я встретился с ним взглядом через решетку, его красно-белое лицо сейчас было бесстрастным, если бы не взаимопонимание, которое со временем скрепило бы наши судьбы. Я и раньше знавал плохих людей, порочных, садистских, жадных, но по-настоящему злая душа была за пределами моего опыта. Теперь я увидел одного и понял, что увидел.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР FIFTEEN


Я всю свою жизнь слышал рассказы о Шахтах, потому что преступники часто боятся их больше, чем веревки. Примерно столетие назад один из более прагматичных предков короля Томаша оказался перед двойной дилеммой. На восточной окраине Шавинских болот был обнаружен богатый пласт железной руды. Выкапывание такого ценного товара из земли потребовало шахт невиданной ранее глубины и многих дней опасного труда, которые наверняка подняли бы местных мужланов на открытое восстание, если бы их заставили взяться за эту задачу. Однако, благодаря очередному витку династической вражды и сопутствующей ей битве, этот умудренный опытом король завладел несколькими сотнями пленников, которых можно было смело осудить как мятежников. Одновременное убийство такого количества людей навсегда запятнало бы его наследие титулом мясника - прозвищем, которое беспокоит некоторых королей больше, чем других. Его гениальность заключалась в том, что он нашел решение обеих проблем, женив одну на другой: повстанцы добывали руду. В последующие годы, когда повстанцы вымерли, из каждого герцогства королевства стали набирать новых рекрутов для того, что вскоре стало известно как Шахты Ямы. Как правило, обитатели Ям состояли из недовольных и преступников, которым не хватало репутации, чтобы их казнь служила достойным примером. Поэтому мы с Торией были идеальными кандидатами.


Я не знал, чего ожидать, прибыв на шахты "Пит", но вид простого деревянного частокола высотой всего в двадцать футов был неожиданным. Она змеилась по холмистой безлесной местности на несколько сотен шагов в обе стороны, заканчиваясь на юге у каменного замка скромных размеров и мрачного вида. Цепной мастер остановил повозку перед башней, охраняющей внешний двор замка, и спешился, чтобы отпереть клетку и снять с нас цепи. Стражники, сопровождавшие нас на протяжении всего путешествия, направили своих лошадей рысью в замок, не сказав ни слова и даже не взглянув на цепника, который не соизволил обратить внимания на их отъезд.


Небольшая вспышка счастья, которую я почувствовал, выходя вслед за Торией из клетки, оказалась недолгой, когда я обратил внимание на дюжину или больше солдат, стоящих рядом, у большинства были алебарды, но у пары были арбалеты. Коренастый мужчина в ливрее сержанта вышел вперед, бросив на цепника мимолетный одобрительный взгляд, прежде чем равнодушно окинуть взглядом его груз.


“Только двое?” Спросил он отрывистым и нетерпеливым голосом. Как и стражники на дороге, он избегал встречаться взглядом с Каэритом и стоял вне пределов его досягаемости.


“Я начал с четырех”. Цепной мастер пожал массивными плечами. “Зима приносит неурожай, и новый герцог Пограничья в настоящее время увлечен повешениями”.


Сержанту явно не терпелось покончить с этим делом, но оценивающий взгляд на нас с Торией заставил его призадуматься. “Не могу назвать вам полную цену за это”, - заявил он с гримасой на грубом лице. “В том состоянии, в котором они находятся, они не протянут и недели”.


“Ты ошибаешься”, - ответил цепник. Больше он ничего не сказал, его взгляд задержался на сержанте, пока тот не согласился встретиться с ним взглядом. Я мог бы сказать, что сержант был человеком, хорошо привыкшим к власти и насилию, присущему его роли здесь, но на цепника он отреагировал примерно так же, как и на охранников на дороге. И все же, то ли из-за гордости, то ли по глупости, он не позволил запугать себя, сжав челюсти и нахмурив брови, когда спросил: “Как же так?”


Цепной мастер явно не обиделся на то, что его слова подвергли сомнению, вместо этого он указал на меня пальцем и ответил мягким тоном: “Этот продержится годы и в конце концов попытается сбежать. Вам следует внимательно следить за ним. Эта— ” его палец переместился на Торию, — не такая ... значительная. Но она сильнее, чем кажется. Его рука отодвинулась от нас, протягивая раскрытую ладонь сержанту. “В любом случае, их труд здесь принесет прибыль твоему господину, и поэтому я требую полной оплаты”.


Я увидел, как на лице сержанта разыгралась небольшая война – мускулы дернулись, а морщины углубились, пока он боролся с инстинктивным желанием обострить это несогласие. Ненависть и страх боролись друг с другом, пока последний, как правило, самый сильный по моему опыту, не одержал верх, и сержант потянулся к кошельку на поясе.


Получив свои сорок шеков, цепной мастер повернулся обратно к своей тележке, затем, поколебавшись, повернулся ко мне. Я не знал, что смотрю на него особенно вызывающе. За дни, прошедшие после его испытания на дороге, я получал еще меньше еды, чем раньше, и в моей голове не оставалось места для чего-то большего, чем голод. Однако он, должно быть, что-то заметил в моем поведении, потому что подошел ближе, похожие на пламя отметины на его лбу сузились, когда он нахмурился. Если бы не моя усталость и общая вялость, я мог бы тогда распознать в выражении его лица страх, вызванный очень серьезной ошибкой, но это осознание пришло позже. В тот момент я мог ответить на его пристальный взгляд только тусклым безразличием, мой разум был сосредоточен на возможности того, что эти новые похитители, возможно, согласятся накормить меня.


“Минутку”, - сказал цепник сержанту, подбрасывая свой кошелек. “Я выкуплю этого—”


“Не могу”, - прервал сержант с резким, но очевидным удовлетворением. Он показал счетную палочку с двумя свежими зарубками. “Уже пометил мою палочку, видишь? Его светлость наводит ужас из-за того, что каждый день проверяет палочки.”


Я увидел, как цепнойщик слегка присел, красные пятна на его лице, казалось, приобрели более глубокий оттенок. “Я заплачу вдвойне”, - сказал он, ослабляя завязки кошелька.


Это заставило сержанта остановиться, но даже перспективы получить лишнюю монету было недостаточно, чтобы лишить его удовольствия расстроить цепника. Страх обычно побеждает ненависть, это правда, но одно всегда порождает другое.


“Слишком поздно”, - сказал ему сержант с явным удовольствием. “А теперь, ” продолжил он, бросив многозначительный взгляд на солдат поблизости, “ я думаю, тебе пора тащить свою языческую каэритскую задницу куда-нибудь еще. Ты же знаешь, моим ребятам не нравится, когда ты задерживаешься.”


Слабое шипение сорвалось с губ цепника, когда он бросил последний, разочарованный взгляд в мою сторону. Затем он что-то сказал, короткую фразу на том же языке, на котором обменялся с Райтом: “Eornlisch dien tira”.


Несмотря на мою озабоченность неминуемым голодом и холодом, охватившим все части моего тела, а также на тот факт, что я никак не мог понять, что он имел в виду, эти слова вызвали у меня дополнительный озноб. Кроме того, загадочность того, что он сказал после теста, усилила мой страх. Конюх хочет знать, по-прежнему ли ты неблагодарен.


Я поймал себя на том, что инстинктивно уклоняюсь от подтекста, содержащегося в этих словах, точно так же, как я отступал от зла, которое увидел во взгляде цепника, когда он закрывал клетку. Я понятия не имел, как он узнал о судьбе Конюха или о термине, которым ему нравилось очернять меня, и какое-то первобытное чувство предостерегало меня от размышлений о странности всего этого. Я мог быть уверен только в одном: зло этого человека и его способность знать то, чего он знать не мог, были связаны воедино в одном уродливом пакете с огненным лицом. Я больше не хотел в этом участвовать, и, когда он, наконец, согласился вернуться к своей тележке и взобраться на борт, я действительно почувствовал прилив облегчения от осознания того, что скоро буду брошен в сравнительно безопасные объятия Шахт.


“Обрати на меня внимание, парень!” - рявкнул сержант, отвлекая мое внимание от вида удаляющегося цепника крепким тумаком по макушке. Сержант отступил назад, окидывая эту пару изможденных негодяев едким взглядом. “Сорок шеков”, - пробормотал он, покачав головой, прежде чем кашлянуть и немного выпрямиться, чтобы продолжить ровным тоном часто произносимой речи.


“Знай это и хорошенько запомни, потому что больше тебе об этом не расскажут”, - начал он. “Согласно закону Короны, вы теперь пожизненно состоите на службе у лорда Эльдурма Гулатте, милостью короля управляющего замком Лофтлин и Королевскими рудниками, более известными подонкам вроде вас как Шахты Ямы. Лорд Элдурм известен своим великодушием и щедростью, которую он проявляет к тем, кто находится под его опекой, при условии, что они подчиняются очень мудрым правилам, установленным его уважаемым предком сто лет назад. Во-первых, работай хорошо, и тебя накормят. Во-вторых, доставь неприятности, и тебя выпорют. В-третьих, доставь неприятности во второй раз, и тебя повесят. В-четвертых, сделай любую попытку уклониться от своего обязательства честно трудиться, и ты будешь повешен. В остальном, — он выдал пустую улыбку, которой наверняка одаривал бесчисленных несчастных, - вы, грязные, беззаконные ублюдки, вольны делать все, что вам, блядь, нравится. Ну разве это не великолепно?


Он повернулся, чтобы подозвать пару охранников. Как и солдаты на дороге, все они были одеты в одинаковые серо-черные ливреи, хотя вели себя заметно менее запуганно. Присутствие цепника приглушило обычную жестокость остальных, но эта компания не сталкивалась с подобными ограничениями. Осознав возросший риск, я опустил свой взгляд под почтительно-подобострастным углом, подталкивая Торию сделать то же самое, когда она продолжила блуждать своими слишком умными глазами.


“Положите их в дровяной сарай и покормите пару дней, прежде чем запихивать туда”, - проинструктировал сержант двух охранников. “Иначе они не протянут и недели, а его светлость в последнее время жалуется на убытки”.


Сарай, в который они затолкали нас, был маленьким и заставленным сложенными бревнами, что вынуждало нас жаться друг к другу, чтобы согреться. Охранники удивили меня, бросив нам пару одеял, а также приличный запас хлеба, сыра и воды.


“Не проглатывай все сразу”, - предупредил я Торию, когда дверь захлопнулась и она начала вгрызаться в хлеб. “Желудок, который так долго был пуст, нуждается в повторном привыкании к пище. Он извергнет все обратно, если вы съедите слишком быстро”.


Соответственно, она замедлила жевание, избегая моего взгляда, несмотря на близость. Я завернулась в одеяла, и наше дыхание смешалось от холода. После испытания цепным человеком она почти ничего не говорила, но усердно выполняла свою самозваную роль - не давала мне уснуть днем. Мы также разделяли страдания от его возросшей скупости в обеспечении едой. Несмотря на то, что я оказался прижатым к молодой женщине, я не чувствовал вожделения, только голод и, по мере того как боль от голода утихала, растущую и знакомую ненависть к нашему недавнему похитителю.


“Даже если на это у меня уйдут все оставшиеся годы, ” сказал я с набитым сыром ртом, “ я найду этого языческого ублюдка”.


Взгляд Тории метнулся ко мне, затем снова отвел, оставив меня с ощущением чего-то недосказанного, но очень важного.


“Что?” Спросил я.


“Слова, которые он произнес”, - сказала она и снова замолчала, напряженная от неохоты.


“Ты говоришь по-каэритски?” - Спросила я, настойчиво подталкивая ее локтем, когда она не ответила.


“Каэриты - обычное явление в южных герцогствах”, - недовольно пробормотала она. “В основном торговцы, работающие на дорогах между портами. Я выучила несколько слов, когда была моложе. Эрнлиш – это означает ‘судьба’. Я думаю, он сказал: ‘Судьба - это ложь ". Хотя звучало это не очень убежденно ”.


“Какая судьба?”


“Откуда, черт возьми, мне знать? Что бы это ни было—” она пожала плечами. “Совершенно очевидно, что он сожалел, что не убил тебя на дороге”.


С этим я не мог поспорить. Со временем я твердо намеревался расспросить цепника о его непонятных словах и, возможно, даже устроить ему быструю смерть, если он будет откровенен.


“Ты не сбежал”, - сказала Тория, прерывая поток моих мыслей, когда они скатились к мстительному заговору. “Вернулся на болото. Почему бы и нет?”


“Как он и сказал, я бы умер довольно быстро. Остаться было самым разумным решением ”.


Она снова устремила свои яркие, проницательные глаза на мое лицо. “Ты лжешь. Это нехорошо”.


Растущий шарик еды в моем животе оказался достаточно бодрящим, чтобы вызвать легкий смешок на моих губах. “Почему?”


“Потому что, когда ты не сбежал, ты создал долг, долг жизни. Там, откуда я родом, это много значит”.


“И где это? Ты мне еще не сказал”.


Ее овальное лицо дернулось от раздражения, и она откусила еще кусочек от буханки. “Не имеет значения. Важно то, что я не могу позволить тебе умереть”.


“Позволено кем?”


“Серафил, конечно. Ты умрешь по моей вине, и они никогда не позволят мне пройти через Порталы”.


Еще один смешок застрял у меня в горле, но тут же затих, когда я увидел серьезность выражения ее лица. Это была не совсем та непреклонная, благочестивая уверенность, которую я видел в Конюхе, но, тем не менее, это было выражение искренней веры.


“Тогда лучше не делай этого”, - сказал я ей. “Хотя я подозреваю, что тебе придется повозиться, потому что я не намерен оставаться в Яме ни на час дольше, чем необходимо, и готов пойти на любой риск, чтобы сбежать”.


“Такого еще никто не делал. Каждый преступник в этом королевстве знает: из шахт нет выхода ”.


“Я должен был умереть дюжину раз за последние несколько недель, и все же я все еще дышу. Не волнуйся, я тебя не брошу”. Я обнял ее за плечи, впервые прикоснувшись к ней, ощутив только кости и мускулы с едва заметным намеком на мягкость. Я почти ожидал, что она отстранится, но она придвинулась ближе, как я предположил, из-за потребности в тепле.


“Я все равно не собираюсь трахать тебя”, - предупредила она меня. “Каким бы ни был долг между нами”.


“Я постараюсь скрыть свое разбитое сердце, миледи”.


Тория издала тихий звук, не совсем смешок, но в ее следующих словах не было и следа юмора. “Возможно, будет лучше, если ты наденешь поводок на свой вертящийся в словах язык. Я сомневаюсь, что это будет иметь большое значение для наших коллег-шахтеров.”


По мере того, как тянулись наши два дня в дровяном сарае, радость от еды и относительного тепла вскоре начала перерастать в тревожную скуку. Мы с Торией обменивались нашими преступными историями, описывающими различные подвиги, от забавных неудач до неожиданных прибылей. Она оставалась удручающе расплывчатой относительно своего происхождения, но, насколько я мог понять, ее карьера началась в Дульсиане, самом южном герцогстве Альбермейна. Она также украдкой или обманом пробралась через некоторые районы Алундии, прежде чем перебраться в Альберис, самое густонаселенное и богатое герцогство королевства. Меня особенно заинтересовали ее рассказы о Куравеле, великом городе, где король Томаш правил двором и, как говорили, жило так много людей, что всех невозможно было сосчитать. Судя по ее описанию, это было неподходящее место для людей нашего призвания.


“По большей части это просто дома, нагроможденные друг на друга, образующие узкие улочки, забитые дерьмом, нищими и почти мертвецами. Добыча невелика, если только ты не готов перерезать горло одной из банд. Они содержат шлюх и пивные и все время дерутся друг с другом. Если мы когда-нибудь выберемся отсюда, я туда не вернусь ”.


Она, в свою очередь, была очень заинтересована в моем общении с легендарным Декином Скарлом. Я знал, что он долгое время был фигурой, пользующейся большой известностью в Пограничье, но, похоже, его слава достигла абсурдных масштабов во всем королевстве.


“Итак, ” спросила она, плотнее кутаясь в одеяло, когда стало прохладно ночью, “ он действительно раздавал бедным?”


“Когда он хотел, чтобы они держали рот на замке или заискивали перед ним. Но в основном, то, что мы крали, мы тратили ”.


“Все это? Должно быть, он что-то сохранил”. Она повернулась, чтобы окинуть меня подозрительным взглядом. “Ты бы не стал утаивать какие-то ценные знания, не так ли? Мне кажется, что глубоко в лесу Шавайн должно быть место, где Декин Скарл спрятал свои сокровища.”


“Если у него и были сокровища, я их никогда не видел”.


“Ты не понимаешь сути”. Она сделала раздраженное лицо. “Карта, указывающая путь к зарытой добыче Декина Скарла, наверняка обойдется в соверен или три. За дюжину таких карт можно было бы выручить гораздо больше, особенно если их неохотно продаст единственный оставшийся в живых участник своей знаменитой группы.”


“Очень хорошее замечание”. Я позволил разуму моего преступника блуждать, открывая возможности множеством поворотов. “Или же такая карта могла бы привлечь внимание охранника, готового расстаться со своими ключами однажды темной ночью”.


“Но сначала мы должны были бы нарисовать это и написать буквой. У меня нет ни того, ни другого”.


“Я тоже". Но об этом стоит поразмыслить в предстоящие дни ”.


“Или годы”.


“Дни”, - сказал я с твердостью в голосе, которая теперь вызывает слабую улыбку на моих губах из-за глупости моего юношеского оптимизма. “У меня много дел, и я не смогу их закончить, прозябая в шахте”.


Моя уверенность подверглась первому из многих удручающих ударов, когда я впервые увидел шахты Ямы полностью. Я не ожидал многого, возможно, хорошо охраняемого туннеля, ведущего в подземные глубины. Вместо этого, когда ворота распахнулись ровно настолько, чтобы стражники смогли протолкнуть нас с Торией внутрь, я увидел огромный кратер шириной около трехсот шагов и примерно в треть такой же глубины. Стены были прорезаны единственным непрерывным спускающимся пандусом, который по спирали спускался к полу, похожему на арену. Проход спирали был отмечен несколькими шахтными стволами, темными прямоугольниками, нарушающими монотонность серо-коричневой почвы и камней. Люди входили в шахты и выходили из них непрерывным потоком. Те, кто вышел, шли со спинами, согнутыми тяжелыми мешками, в то время как те, кто проходил в противоположном направлении, двигались чуть энергичнее, спины выпрямились, но головы поникли от усталости. Носильщики мешков поднялись по спиральному пандусу, чтобы отнести свою ношу к большой куче у края кратера. Доставив свой груз, они развернулись и начали устало спускаться вниз.


Мрачность сцены угнетала сама по себе, но мой одержимый побегом разум больше сосредоточился на том факте, что весь этот кратер мог с легкостью наблюдать любой, кто шел по деревянной стене, которая змеилась вокруг него. Теперь я увидел, что стена на самом деле состояла из двух барьеров, причем внутренняя сторона была гораздо более внушительной по своей прочности, чем внешняя. Кроме того, на каждого охранника, выглядывающего наружу, приходилось трое смотрящих внутрь, среди них было изрядное количество арбалетчиков.


“Ни одного за сотню лет, помнишь?” Тория вздохнула, когда стражники закрыли за нами ворота. Пробудившись от беспокойного сна, мы предприняли краткую и быстро наказанную попытку вовлечь их в разговор о мифическом сокровище Декина.


“У тебя есть карта?” - спросил один из них, прежде чем сильно ударить меня кулаком в перчатке по ребрам. Это было недостаточно сильно, чтобы согнуть меня пополам, но вызвало приступ болезненной рвоты. “У них всегда есть гребаная карта”, - пробормотал он своему напарнику, когда они выводили нас из сарая. У Тории хватило такта робко пожать плечами, прежде чем нас втолкнули в ворота с жизнерадостным: “Обязательно заводите друзей пораньше”. Охранник остановился, чтобы одарить Торию хитрым взглядом. “Особенно ты, любимая”.


Я потер ушибленные ребра и продолжил искать какой-нибудь изъян в том, что, как я быстро понял, было идеально сконструированной ловушкой. Тория была гораздо больше озабочена нашими ближайшими перспективами, она похлопала меня по руке и кивнула на кратер. Реакция наших сокамерников на наше появление состояла из нескольких усталых взглядов, но никаких попыток приблизиться. Однажды по указанию Декина я позволил людям шерифа схватить меня и бросить в тюрьму в каком-то второстепенном замке. Все это было частью плана по освобождению его старого товарища, который, как выяснилось, уже умер от чахотки до моего приезда. Заключенные набросились на меня, как крысы на свежий кусок мяса, и устроили избиение, которое наверняка переросло бы в нечто худшее, если бы я не вытащил маленький нож, спрятанный в ботинке, и не выколол пару глаз. Здесь парад заключенных продолжал свою работу без перерыва, пока Тория не заметила две фигуры, одну маленькую, другую большую, поднимающиеся по спиральному пандусу к нам.


Когда они подошли ближе, я увидел, что та, что поменьше ростом, была женщиной, волосы в основном седые, но черты лица, хотя и частично морщинистые, обладали странной гладкостью, из-за которой было трудно определить ее возраст. Я оценил крупного мужчину рядом с ней примерно в сорок, хотя вскоре узнал, что даже короткое пребывание в Ямах может прибавить лет лицу и телу. Его лицо и скальп были выбриты до серой щетины, и он носил повязку на левом глазу, окружающая плоть была отмечена старыми шрамами, оставляющими на коже бледную паутину. Я предположил, что это, должно быть, здешний лидер. Они есть во всех тюрьмах - единственный заключенный, который благодаря хитрости и грубой силе возвышается до господства над другими. Один взгляд на руки этого человека, более крупные, чем у Декина, не оставил у меня сомнений в том, что о том, чтобы бросить ему вызов, не могло быть и речи. По злобному блеску его единственного глаза, когда пара остановилась в нескольких шагах от меня, я заключил, что отсутствие открытого неповиновения вряд ли избавит меня от ритуальной демонстрации власти.


Поэтому было неожиданностью, когда женщина заговорила первой, ее голос еще более удивил своей непринужденной, образованной беглостью. Это был не совсем голос аристократа, но и не доносился он ни с полей, ни с улиц.


“Добро пожаловать, друзья”, - сказала она нам с натянутой улыбкой, приложив руку к груди. “Меня зовут Сильда. Это— ” она положила ладонь на руку одноглазого, “ Брюер. Кто, позвольте узнать, вы такой?


“Элвин”, - сказал я, подражая ее вежливому тону и добавляя поклон. “Это Тория. Мы оказались в этом месте из-за самой ужасной несправедливости —”


“Это не имеет значения”, - сообщила мне Сильда. Ее слова были произнесены без особой громкости, но, тем не менее, обладали достаточной привычной властностью, чтобы остановить поток моей лжи. “То, что привело тебя сюда, не имеет значения”, - добавила она. “Все, что сейчас имеет значение, - это твое поведение в пределах этого священного места”.


Слово было настолько неожиданным, что побудило меня спросить с насмешливым удивлением: “Священный?”


“Да”. Ее улыбка осталась на месте, передавая знакомое чувство безмятежности, которое сделало ее следующие слова менее удивительными. “Вы можете смотреть на эту огромную царапину в земле и видеть только место тяжелого труда и наказания, но, по правде говоря, вы благословлены тем, что оказались у дверей самого божественного храма, к примеру Мучеников и милости Серафила”.


“О черт”, - с отвращением пробормотала Тория, к счастью, слишком тихо, чтобы эта набожная женщина могла услышать.


“Храм?” Спросил я, испытывая в высшей степени необычное ощущение, что не совсем знаю, что сказать дальше. “Понятно”.


“Нет”. Женщина рассмеялась, звук был странно приятным, потому что в нем не было злобы или осуждения. “Ты не понимаешь. Но, возможно, со временем поймешь”. Она склонила голову набок и подошла ближе, напомнив мне кошку, разглядывающую что-то, что может оказаться едой или просто несъедобным мусором. “Скажи мне, Олвин, почему Алианна отказала королю Лемешиллу в браке?”


Еще одни испытания, понял я. Однако, в отличие от маленькой игры "Цепной мастер", благодаря конюху, в эту я знал, как играть. Придав своему лицу подобающее благочестивое выражение, я решил, что наиболее эффективным ответом будет цитата: “Как могу я, та, кто слышала слова Серафила и была свидетелем истины о Биче, отдать свое сердце и тело такому, как ты? Ибо, каким бы могущественным и храбрым ты ни был, твое сердце погрязло в жестокости и бесчисленных обманах малекитов”.


Она спокойно кивнула, выдавая тревожное отсутствие восторга от моей впечатляющей декламации. Вместо этого она сделала еще один шаг ближе ко мне, заглядывая немигающими глазами глубоко в мои. “И что стало с ними обоими?”


Поскольку я выучил наизусть только один отрывок из этой конкретной истории, я был вынужден изложить ее настолько кратко, насколько смог вспомнить из проповеди Конюха. “Взбешенный ее отказом, Лемешилл приказал казнить Алианну. Обезумев от чувства вины, он поклялся в верности Ковенанту и начал первый Крестовый поход Мученика, опустошая армии тех, кто был в рабстве у малецита, пока в конце концов не был убит в битве грязными и неестественными способами. Он и Алианна названы в Свитках Завета как Вторая и Третья Мученицы.”


“Да”. Голос женщины смягчился, но жесткое любопытство в ее глазах говорило о другом. Может быть, она и набожна, но я мог сказать, что ее вера не затуманила ей рассудок, как это часто случалось с другими. Я почти не сомневался, что эта женщина могла сказать, что я не привязан к словам, которые произносил. “И теперь они обитают за Божественными Вратами, не так ли? Связанные друг с другом в своей любви на всю вечность”.


Это была ловушка, но из нее легко выбраться. “Серафимы обещают вечную милость тем, кто последует примеру Мучеников, но только они могут знать, что лежит за Порталами. Награды, которые мы получаем, когда наше время на этой земле подходит к концу, нам знать не положено, ибо, узнав об этом, мы можем дрогнуть. Я серьезно, слегка обиженно нахмурился. “Спекулировать на таких вещах - ересь”.


“Действительно так”. Она немного отступила, переключив свое внимание на Торию. “Ты тоже так хорошо разбираешься в Завете, моя дорогая?”


“Настолько сведуща, насколько мне нужно”, - ровным тоном ответила Тория. Как обычно, ее сообразительность не простиралась на сокрытие своих чувств, и выражение глубокого подозрения прорезало морщины на ее лбу. Для человека, который придавал потусторонний оттенок долгу, который, как она чувствовала, она задолжала мне, я нахожу ее реакцию на эту набожную женщину странной.


“Ее преданность в некоторых отношениях отличается от моей”, - вмешался я. “Но будьте уверены, нас связывает вера. Видите ли, у нее есть обязательства передо мной, которые, как она боится, вызовут гнев Серафила, если она не выполнит их.


Сильда выгнула бровь, глядя на Торию, которая в ответ пожала плечами в знак согласия. “Он спас меня”, - сказала она. “Неоплаченный долг жизни разозлит Серафила”.


“Гнев?” Бровь Зильды приподнялась чуть выше. “Ковенант не приписывает Серафимам таких низменных чувств, по крайней мере, истинному Ковенанту”.


Лицо Тории потемнело в ответ, губы сложились в вызывающую усмешку. “Твоя правда, не моя”.


Я ожидал, что эта грубость вызовет у Зильды хоть какой-то гнев, но она только рассмеялась и отвернулась. “Не бойтесь, друзья мои, ибо все, кто стремится следовать примеру Мучеников, желанны в нашем храме, независимо от того, какие расколы могли расколоть веру за нашими стенами”. Она помахала рукой и начала спускаться по спиральному склону. “Пойдем, я покажу тебе наше место поклонения”.


Мы с Торией быстро последовали за ним, но резко остановились, когда Брюер встал у нас на пути. Его взгляд скользнул по нам, светясь смесью подозрения и предупреждения. “Они оба слишком умны”, - прорычал он с грубым акцентом маршей, его слова явно были адресованы Зильде, хотя его взгляд по-прежнему был прикован к нам. “Ложь дается слишком легко, особенно для этой”. Он ткнул большим пальцем мне в грудь. “Мне это не нравится”.


“Я не слышала лжи”, - сказала Сильда, и это заявление показалось мне весьма показательным. Очевидно, ее преданность делу не исключала нечестности, поскольку я знал, что она видела мои слова насквозь так же легко, как тонко сделанное стекло. “Кроме того, ” добавила она, “ нам нужен ум, не так ли?”


Губы Брюера дрогнули, и я мог сказать, что он боролся с желанием поспорить. Это была очень странная тюрьма, потому что теперь мне стало ясно, что сила заключалась не в грубой силе этого человека и преступном коварстве, а в слове маленькой набожной женщины.


“Не пойми меня превратно, парень”, - сказал Брюер, приближаясь достаточно близко, чтобы его зловонное дыхание коснулось моего лица. “Я набожный человек, но я выжму каждую каплю крови из твоего изуродованного тела, если ты сделаешь или скажешь что-нибудь, что навредит Восходящей Зильде”.


“Восходящий?” Я посмотрел на маленькую женщину, спускающуюся по склону, отметив, как она одарила других заключенных доброй улыбкой, проходя мимо. Большинство либо отводило взгляд, либо отвечало полупоклоном, приложив руку к груди - обычное проявление уважения к старшему священнослужителю Ковенанта. Это заставило меня задуматься, был ли титул Асцендента тем, который она присвоила себе сама, или, хотя это казалось невероятным, она действительно была высокопоставленным представителем духовенства. Если да, то что могло заставить ее быть брошенной в эту яму?


“Тогда лучше пойдем”, - сказал Брюер, поворачиваясь, чтобы последовать за Зильдой. Когда мы проходили мимо других заключенных, я увидел, что никто не чувствовал себя обязанным отвешивать поклоны, но каждая пара глаз быстро отводила взгляд. Зильда могла вызывать здесь уважение, но Брюер вызывал страх. Когда мы пересекали шаркающую очередь из усталых душ, я поймал несколько взглядов, направленных на то, что "Брюэрз" благополучно вернулся. Большинство из них были просто мрачной гримасой негодования слабого по отношению к сильному, но другие представляли собой более жесткий, но ясный взгляд, в котором читалась настоящая ненависть или давно лелеемая обида. Было также несколько неприкрытых похотливых взглядов, направленных по большей части на Торию, но некоторые также были сосредоточены на мне.


“На что, черт возьми, ты уставился, морда хорька?” Тория зарычала на чрезмерно заинтересованного заключенного с необычно узкими чертами лица и выдающимся носом. Он отступил на шаг, но, казалось, не мог отвести взгляд, что вынудило меня удержать Торию, когда она начала инстинктивный выпад, сжав кулаки.


“Оставь это”, - сказал я, сохраняя бесстрастный тон и выражение лица, пока тащил ее за собой.


“Не люблю зевак”, - проворчала она, высвобождая свою руку из моей.


“Возможно, тебе стоит к этому привыкнуть”. Я обвел взглядом проходящие мимо немытые тела, одетые в перепачканную землей одежду, которая не была совсем лохмотьями. “Кажется, здесь не так уж много женщин”.


Мы последовали за Брюером вниз по изогнутому пандусу до самого дна кратера. Здесь тоже работали люди: две дюжины заключенных таскали мешки из шахты и складывали их у основания склона. Они контрастировали с другими заключенными тем, что были не такими худыми и в менее поношенной одежде. Они также были более склонны демонстрировать дружелюбие.


“Я рада приветствовать наших новых брата и сестру в храме”, - сказала Сильда, протягивая руку, чтобы поманить нас вперед. “Олвин и Тория”.


Все заключенные прервали свою работу, чтобы кивнуть, некоторые приложили руки к груди в приветствии благочестивого Члена Ковена своим соплеменникам. В то время как я быстро напустил на себя подобающую торжественность и вернул жест, Тория скрестила руки на груди и ограничила любое приветствие коротким кивком головы. Хотя эта группа отличалась от тех, что находились в верхних частях кратера, тем, что среди них было несколько женщин, их присутствие не развеяло настороженных подозрений Тории.


“Пойдем”, - продолжила Сильда, направляясь к темному входу в шахту. “Я уверена, ты захочешь почтить память Мученика, прежде чем мы займемся другими делами”.


Я удержал очевидный вопрос от того, чтобы сорваться с моих губ, но Тория была не столь осмотрительна. “По какому делу?”


“Всему свое время, юная сестра”, - сказала ей Зильда с легким весельем, ее голос отдался эхом, когда ее маленькая фигурка растворилась в темноте шахты.


Тория остановилась, с трепетом повернувшись ко мне. Я бросил многозначительный взгляд на Брюера, стоявшего рядом со входом в шахту в напряженном ожидании. Когда она продолжала колебаться, я обнял ее за плечи и повел вперед, чувствуя, как она дрожит и подавляет вздох, когда тень окутала нас.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР SДЕВЯТНАДЦАТЫЙ


Dза время нашего путешествия я оценил Торию как бесстрашную душу или, по крайней мере, хорошо поднаторевшую в искусстве скрывать такие вещи. Однако ее вздох, когда мы вошли в туннель, говорил о другом.


“Это из-за темноты или заключения?” Спросил я тихим шепотом.


“И то, и другое”, - прошептала она в ответ. Ее глаза блестели, уловив слабый отблеск факела, горевшего где-то в глубине впереди. Я знал, что неуклюжее присутствие Брюера за нашей спиной усиливало ее опасения. “Мне не нравится быть так далеко от вида неба”.


“Я здесь”, - сказал я, надеясь, что она нашла утешение в утверждении очевидного. “Кроме того, я сомневаюсь, что эти люди желают нам зла”.


“Они слишком дружелюбны”. Блеск ее глаз метался по сторонам. “Что это за тюрьма?”


Я понизил голос настолько, насколько осмелился, приблизив губы к ее уху. “Одна со святыней. Что означает, что здесь есть люди, готовые верить в надежду. Это то, что мы можем использовать ”.


Она ненадолго замолчала, прежде чем с трудом сглотнула и ответила с натянутым смехом, слова вырывались из нее стремительным потоком. “Или мы могли бы продать им карту к сокровищу Декина”.


“Да”, - я рассмеялся в ответ, сжимая ее плечи. “Так всегда бывает”.


Вскоре к свету факелов присоединились другие, когда мы углубились, открыв грубо отесанные каменные стены и удивительно гладкий пол. Мои ноги почувствовали легкий, но определенный наклон вниз, в то время как моя кожа покраснела от неожиданного тепла воздуха. В шахте стоял затхлый запах, в котором влажный камень смешивался со слабым запахом гнили, но он не был невыносимым и не содержал следов экскрементов. У тех, кто трудился здесь, по крайней мере, хватило здравого смысла найти место, где можно избавиться от своей грязи.


Примерно через сотню шагов мы оказались на перекрестке, где шахта встречалась с несколькими другими. Звук кирки и молотка эхом разносился по другим туннелям, и нам пришлось отойти в сторону, чтобы пропустить заключенного, пробиравшегося на поверхность с мешком свежедобытой руды.


“Работа - это цена, которую мы платим за служение в этом святилище”, - объяснила Сильда. Она стояла рядом с самым узким туннелем, единственным, из которого я не мог уловить ни звука. “Брюэр, будь так добр, покажи Тории ее каюту и предоставь инструменты, которые ей понадобятся. Элвин, — она указала на тихий туннель, - пожалуйста, пойдем со мной”.


Тория напряглась в моих объятиях, когда инстинкт преступника к бегству или борьбе взял верх. “Все в порядке”, - прошептал я ей. “Это всего лишь еще одна клетка. Будь терпелива”.


Тяжело вздохнув, она выпрямилась, сбросив мою руку со своих плеч, и последовала за крупной фигурой Брюера в пасть самой широкой шахты.


Сильда ждала у входа в туннель с выжидающей улыбкой, пока я не согласился войти в его пределы. Он простирался передо мной, его конец терялся в такой абсолютной тьме, что, казалось, поглощал свет факела, который она держала. Чувствуя, что дальнейшие расспросы не приветствуются, я двинулся вперед, после чего Зильда начала задавать свои собственные вопросы.


“У тебя нет другого имени, кроме Олвин?”


“По правде говоря, нет”, - ответил я, сдерживая ругательство, когда моя голова коснулась низкого и неровного потолка туннеля. “Как и у всех ублюдков”.


“Но не преступники. Например, за пределами этих стен Брюер был известен как Брюер Мясник. Возможно, вы слышали о нем?”


“Не могу сказать так, как говорил я”. Это было правдой, что казалось странным, поскольку бандиты Декина с любой репутацией обычно были известны. Это заставило меня задуматься, не преувеличил ли Брюер свою репутацию.


“Неважно”, - сказала Сильда. “Итак, если он был Мясником, то кем, скажи на милость, был ты?”


“За эти годы в мой адрес было произнесено много имен, большинство из которых были слишком грубыми и непристойными для ушей Восходящего. Хотя, разбойник с некоторой репутацией однажды назвал меня Лисом из леса Шавайн. Все это было до того, что я люблю называть своим просветлением ...


Я услышал, как она издала тихий, сдержанный звук, в котором мне потребовалось мгновение, чтобы распознать сдавленный смех. “Как хорошо ты говоришь”, - сказала она. “Ты учился в школе?”


“Только в истине Завета. Мне повезло с моим учителем. Парень, который благодаря своему доброму сердцу и глубокому знанию свитков увел меня из жизни преступника и открыл мою душу милости Серафила.”


“Действительно, достойный парень. Как он к тебе попал?”


“По следам святынь". Мы с несколькими товарищами занимались своим ремеслом на Королевской дороге, надо сказать, без особого успеха, когда нашли его. Всего один человек, скромный торговец, совершающий собственное паломничество к святилищу мученика Стеваноса, не испытывающий страха, ибо он знал, что его вера спасет его. Так и случилось. Когда мои друзья начали нападать на него, он не поднял руки в свою защиту, вместо этого озвучив Священное Писание Завета. Мои друзья были глухи к его посланию, но не я ... ”


Я замолчал, остановившись и задумчиво покачав головой. “Правда режет хуже любого ножа, и в тот день она ранила меня, Асцендент Сильда, до глубины души. Я отдал всю свою накопленную добычу моим товарищам-разбойникам в обмен на то, что они оставили конюха в покое, и мы вместе совершили паломничество к святилищу. Там я действительно взглянул на мощи самого мученика Стеваноса и почувствовал, как благодать Серафила наполнила мою душу и смыла мои грехи. К сожалению, — я печально фыркнул, продолжая идти, — когда люди шерифа догнали меня, мои грехи не были вычеркнуты из его бухгалтерской книги, и поэтому я оказался здесь ”.


“История одновременно красивая и печальная. Правда ли в ней хоть одно слово?”


Я остановился и, обернувшись, обнаружил, что с лица Зильды исчезли все следы юмора. Вместо этого она посмотрела на меня с жестким, непоколебимым вопросом, черты лица выражали уверенное ожидание человека, который не сомневается в собственном авторитете. Я знал, что это действительно лицо Восходящего представителя "Завета мучеников". Я никогда всерьез не относился к более диковинным представлениям о прозрениях, якобы даруемых тем, кто высоко поднялся в вере: их безошибочной способности распознавать истину, их способности к безошибочному суждению в вопросах права или разногласий. Однако несравненная легкость, с которой эта женщина разглядела мою внешнюю оболочку лжи, заставила меня впервые задуматься, не кроется ли что-то за всеми этими суевериями.


Я ненадолго задумался о том, чтобы продолжить лгать, возможно, даже еще больше приукрасив это шутливыми заявлениями о том, что мое искупление в Храме мученика Стеваноса сделало меня неспособным на обман. Но преступник, обладающий хоть каплей мудрости, знает, когда с него спадает маска. Я почти не сомневался, что мои будущие перспективы выживания и возможного побега зависят исключительно от той благосклонности, которую я смогу добиться от этой женщины.


“Человек, который научил меня знаниям Ковенанта, на самом деле был конюхом”, - сказал я. Я попытался изобразить слабую улыбку извинения, но по причинам, которые я не мог понять, преуспел лишь в уродливой гримасе на губах, и без того постоянно деформированных из-за моего пребывания у позорного столба. “Или был им в своей предыдущей жизни”, - добавила я, кашлянув, обнаружив, что мне нужно сглотнуть, прежде чем продолжить. “Но он был набожен в своей вере в Ковенант, несмотря на то, что был таким же злодеем, как и любой, кто работал с Декином Скарлом”.


“И где он сейчас, этот набожный негодяй?”


“Мертв". По сей день я не знаю, почему я продолжал говорить, но слова лились так же свободно и непринужденно, как эль из откупоренной бочки. “Я убил его. Я должен был. Остальные участники группы были взяты в плен или мертвы. Он был ранен и замедлил бы меня. Я хотел притвориться, что это было проявлением доброты - избавить его от боли, но на самом деле я беспокоился о том, что он может сказать солдатам, если они возьмут его живым. ”


“Тогда—” она сделала шаг ближе ко мне, внезапный пот выступил у меня на лбу, когда факел оказался в дюйме от моего лица. “ "Разве не справедливо было бы сказать, Олвин, что ты заслуживаешь быть здесь?" Ты заслуживаешь наказания, не так ли? За совершенное тобой убийство? За другие твои грехи, которых, несомненно, много?”


Ее глаза захватили меня, удерживая на месте, несмотря на неудобную близость ее факела. Знакомый рефрен отрицания, общий для всех преступников, поднялся во мне: какой выбор был у ублюдка шлюхи без дома? Какие еще объедки оставляют нам дворяне? Разве вы не поступили бы так же? Но теперь этот хор оправданий был маленьким, плачущим существом, уменьшенным, я не сомневался, ею.


“Да”, - ответил я ровным голосом, полным согласия. “Я заслуживаю быть здесь. Я заслужил свое время у позорного столба и я заслужил повешение, которое они собирались мне назначить. Я заслужил все это и даже больше ”.


Сильда медленно моргнула и отступила назад, легкая печальная улыбка удовлетворения тронула ее губы. “Большинство думает, что пример Мучеников состоит только из страданий и самопожертвования”, - сказала она, обходя меня, ее хрупкая фигура делала это легким даже в тесноте туннеля. “Но большинство из них ошибаются, ибо именно в силе знания заключается их истинный урок. Каждый Мученик, который умер, чтобы сформировать Завет, сделал это с определенным знанием того, кем они были и чего требовала от них их вера. Приди, и я покажу тебе, чего Завет требует от тебя ”.


Она пошла по туннелю, и я последовал за ней, влекомый острой потребностью собаки, идущей по следу своего хозяина. Я не мог сказать, как долго я следовал за ней, прислушиваясь к любому слову, которое она могла произнести. Даже в самые рабские моменты моего пребывания в компании Декина я не испытывал такой отчаянной потребности в одобрении или, точнее, как я понял позже, в отпущении грехов.


Шахта в конце концов привела нас в помещение, размеры которого были скрыты в полной темноте, пока факел Зильды не отбрасывал отсвет на гранитные стены. Они поднялись на высоту по меньшей мере двадцати футов, прежде чем раствориться во мраке наверху, в то время как долгое эхо наших шагов говорило о поистине впечатляющем пространстве.


“Добро пожаловать в Святилище мученика Каллина”, - сказала Сильда, поднося свой факел к другому факелу, вделанному в стену с помощью грубой железной скобы.


“Каллин?” Спросил я. Имя отозвалось в моей памяти, но вызвало скудные подробности. Я вспомнил, как Конюх бормотал это несколько раз, обычно когда время было позднее и он сидел усталый и разгневанный своей неблагодарной, невосприимчивой аудиторией.


“Ты не знаешь его историю?” Спросила Сильда, иронично покачав головой, когда она подошла, чтобы поднести пламя ко второму факелу. “Мне всегда казалось странным, что самые несведущие о мученике Каллине - это те, кто больше всего извлек бы пользу из его примера”.


Она двинулась дальше, зажгла еще три факела, и накопившееся свечение осветило большую часть окружающей комнаты. Стены как из гладкого, так и из грубого камня возвышались по обе стороны от нас, уходя дугой в безымянную пустоту, что напомнило мне о более богато украшенных святилищах Ковенанта. Стены окружали пол, занимая пространство шириной не менее пятидесяти шагов, его границы терялись в темноте.


“Да”, - согласилась Восходящая, еще раз продемонстрировав свою сверхъестественную проницательность в мои мысли, когда она добавила: “Странно, что такой совершенный собор был создан случайной рукой природы, если что-либо в этом мире действительно можно назвать случайным. Посмотри сюда, если хочешь.”


Она направилась к одному из гладких участков камня, где тени мерцали вокруг того, что я сначала принял за непрактично маленький дверной проем. Подойдя ближе, я увидел, что на самом деле это была ниша, высеченная в скале. Даже моему неопытному глазу было видно, что в руках, изготовлявших это, проявился настоящий артистизм: идеально плоское основание и боковины, изящно изогнутые к острию. На подставке стоял маленький глиняный кувшин с крышкой.


“Священнослужители других святилищ украсят свои алтари всеми реликвиями, к которым смогут прикоснуться”, - сказала Сильда. “Многие, если не большинство из них, подделки, созданные для того, чтобы обманывать священнослужителей, жаждущих новых паломников. Здесь, однако, мы обнаруживаем, что нам нужна всего лишь одна реликвия для нашего алтаря, ибо мученик Каллин был человеком, который научился избегать предательства богатства.”


Поместив свой факел на пустую стойку рядом с нишей, она сняла крышку с горшка. “Смотри, Олвин”, - сказала она, отступая на шаг и подзывая меня вперед. “Святая реликвия мученика Каллина”.


Я никогда раньше не видел настоящей реликвии. Мои визиты к различным святыням, найденным в Шавайнских пустошах, были предприняты исключительно с целью воровства. Если бы я действительно вошел в Святилище мученика Стеваноса, то дюжина или более костей, полос содранной кожи и почерневших одежд, украшающих алтарь, несомненно, произвели бы большее впечатление, чем то, что я увидел сейчас.


“Шек?” Спросил я, бросив сомнительный взгляд на Восходящего, прежде чем вернуть свой взгляд к единственной медной монете, лежащей в банке.


“Совершенно верно”, - сказала она. “Вы можете осмотреть это, если хотите”.


Я поколебался, прежде чем потянуться за кувшином. Каким бы неверующим я ни был, знакомство с преданиями Ковенантов всю жизнь делало перспективу прикоснуться к настоящей реликвии пугающей. Но, когда я опустил монету себе на ладонь, никакие видения Серафила не снизошли на меня, и моя душа не была наполнена их благодатью. Я почувствовал только холод металла и посмотрел на маленькую монетку, очень похожую на бесчисленное множество других, которым я позволил проскользнуть сквозь мои пальцы в течение богатой событиями и неразумной жизни. Поднеся ее к свету, я увидел, что голова, отчеканенная на одной стороне, отличается от обычной чеканки коронных монет. На шеках, используемых сегодня, была изображена либо голова короля Томаша, либо голова его покойного отца, считавшегося более грозным королем Матиса Четвертого. Еще более необычным было то, что это была голова женщины.


“Королева Лиссель”, - сказала Сильда, наблюдая, как я разглядываю монету. “Единственная женщина из династии Альгатинет, восседавшая на троне. В ее дни черви обычно называли ее Кровавой Лисси, потому что она не была благословлена милосердным сердцем.”


“Сколько ей лет?” - Сколько ей лет? - спросил я, поворачивая монету в свете факела. На реверсе были выбиты цифры, но слишком слабые, чтобы разобрать.


“Я бы предположил, что прошло почти два столетия с тех пор, как эта монета была отчеканена и в конце концов попала в кошелек Каллина. Он сказал, что это единственная монета, которую он заработал честным трудом, и поэтому она будет единственной, которую он оставит себе. Каллин, видите ли, был, как и вы, вне закона большую часть своей жизни. История его искупления сильно разнится, поскольку его свиток был написан небрежной рукой, а те, кто переписывал его, были еще менее искусными. Но известно, что, получив видение о Втором Бедствии, он отказался от своих злодейских замашек и обошел весь Альбермейн вдоль и поперек, проповедуя свое предупреждение. ‘Ибо несомненно, что Бедствие заберет богатых, но пощадит бедных, если они откроют свои сердца Завету", - сказал он. ‘Чтобы познать спасение, ты должен познать бедность”.


Хотя я обнаружил, что слова Сильды были такими же повелительными, как и ее взгляд, моя склонность к цинизму осталась. “Сомневаюсь, что все прошло хорошо”, - сказал я с натянутой усмешкой. Восходящий, однако, лишь улыбнулся чуть шире.


“Напротив, Каллин собрал много приверженцев во время своих путешествий”, - сказала она. “В какой-то момент за ним последовало более двух тысяч человек. Две тысячи парней, для ясности. Люди благородной крови были одинаково глухи к его посланию и менее чем довольны тем, что так много их арендаторов бросали свои фермы, чтобы следовать за босоногим вором, который никогда не мылся и проповедовал, что владение землей было мерзостью в глазах Серафила.


Королева Лиссель всегда была ужасно эффективна в пресечении всего, что вызывало раздор в ее королевстве. Каллин был схвачен, а его сторонники рассеяны. Один из наиболее искаженных отрывков в его свитке ссылается на личную встречу с королевой, но то, что произошло между ними, остается навсегда утраченным. Однако она даровала ему милость в виде обезглавливания, а не смерти, обычно полагающейся еретику, к большому неудовольствию, надо сказать, высшего духовенства Ковенанта. Они находили его проповеди такими же тревожными, как и знать. Когда Каллина вели на плаху, он отдал эту монету, свое единственное оставшееся имущество, дровосеку в качестве оплаты за его труд.”


Сильда взяла у меня банку и держала ее так, пока я не опустил в нее монету. “Она попала в мои руки давным-давно, но это история для другого раза”. Она поставила кувшин на место в нише с искусной резьбой и закрыла крышку. “Скромная реликвия для человека, который превыше всего ценил смирение. Ибо он видел, что когда мы смиряемся, мы искуплены ”.


Отведя взгляд от кувшина, она снова завладела мной, ее глаза поймали меня в ловушку так же легко, как кандалы, которые совсем недавно приковывали меня к повозке цепника. “Готов ли ты смирить себя, Олвин? Готов ли ты быть искупленным примером мученика Каллина?”


Слабый, жалкий хор лжи поднялся и замер внутри меня. Рассказать этому заключенному светилу Ковенанта все, что она хотела услышать, было, безусловно, хорошей стратегией, но я обнаружил, что у меня нет желания плести еще больше лжи. Не для нее.


“Я не знаю”, - сказал я с простой честностью. “Как бы я ни заслуживал своего места здесь, я все еще жажду только бегства, свободы”.


“Свобода”. Это слово придало веселую нотку ее тону, хотя взгляд оставался неумолимо серьезным. “И что бы ты с этим сделал?”


Больше честности, льющейся из моих уст потоком, я сам удивляюсь страсти в своем голосе. “Мне нужно уравновесить чаши весов. Нужно свести счеты”. Моя челюсть заныла, когда непрошеная ярость заставила меня стиснуть зубы. “Мне нужно убивать людей! Хотя я знаю, что в твоих глазах это осуждает меня, я не буду этого отрицать”.


“Кто?” - спросила она, странно изогнув бровь. “И почему?”


И я рассказал ей. Все это. Каждую деталь моей грязной злодейской жизни. О преступлениях, в которых я обвинял других, и о преступлениях, в которых обвиняли меня. Я перечислил всех своих предполагаемых жертв. Моя все еще тлеющая обида на Тодмена, если он все еще каким-то образом дышит. Брат солдата, которого я убил, и все его товарищи, за попытку повесить и разделать меня. Лорд Альтус Левалль за его лицемерное проявление милосердия. Цепной мастер, чье убийство Рейта и испытание на дороге оставили самые свежие и грубые следы в моем растущем списке мести.


Наконец замолчав, разгоряченный и затаивший дыхание из-за моей обличительной речи, я ожидал успокаивающих слов от Восходящей. Я знал, что она попытается наставить меня в безрассудстве мстительности. Прочтите мне лекцию о пустоте мести, потому что это наверняка только привнесло бы еще больше насилия в мою и без того жестокую жизнь.


Вместо этого она ненадолго задумалась, задумчиво сдвинув губы и брови, затем сказала: “Мне кажется, в вашем списке не хватает нескольких имен”.


Я выпрямился, озадаченно глядя на нее. “Пропала?”


“Да. Если вы действительно хотите уравновесить совершенные против вас преступления, то, похоже, большинство из них являются результатом нападения на Мосс-Милл, не так ли?”


Я тупо кивнул, и она снова сделала паузу для краткого размышления, прежде чем продолжить: “Репутация Декина Скарла дала о себе знать даже здесь. Мне пришло в голову, что он был слишком хитрым преступником, чтобы беспечно загнать себя в ловушку. Если только вы не вообразили, что Рота Короны случайно наткнулась на вашу банду той ночью?”


“Я знаю, что нас, должно быть, предали, - сказал я, - но не могу понять, кто. Возможно, кто-то из жителей деревни побежал сообщить людям шерифа —”


И каким-то образом собственным солдатам короля удалось провести хорошо спланированную атаку той же ночью? Нет, они ждали прибытия Декина и, вероятно, ждали несколько дней, если не недель. Это означает, что они были проинформированы о его планах задолго до этого. Я полагаю, что существует очень короткий список людей, которые знали достаточно, чтобы устроить такую ловушку. Кроме того, возможно, стоит задуматься не только о том, кто погиб на Мосс-Милл, но и о том, кто не был там, чтобы умереть той ночью.”


Моему разуму потребовалось всего несколько секунд, чтобы придумать ответ, слова вырвались наружу облаком сердитой слюны. “Родственники Эрхеля! Их там, блядь, не было”.


“Элвин!” Она произнесла предостережение отрывисто, бросив многозначительный взгляд на реликвию в нише.


“Прости”, - сказал я с автоматическим раскаянием.


Зильда склонила голову в знак прощения и сказала: “Возможно, ты также захочешь подумать о людях, которых ты не видела мертвыми той ночью и чьи головы не были насажены на вершину стены замка. Отсутствие знаний часто может рассказать вам о многом.”


Люди, которых я не видел, умирали ... Для начала был Тодман, и не только он. На самом деле, впервые мне пришло в голову, что, помимо Конюха и Герты, список членов банды, которые, как я точно знал, были убиты на мельнице, был довольно коротким. Судьбы многих оставались неизвестными. Это был длинный список потенциальных предателей, и отделять виновных от невиновных было не тем, чем я мог заниматься, работая всю жизнь в шахте.


“Я вижу твое разочарование”, - сказала Сильда, прерывая все более напряженный поток моих мыслей. “Твое желание воздаяния. Скажи мне— ” она наклонила голову, в ее голосе прозвучало неподдельное любопытство, - почему такой человек, как Декин Скарл, должен внушать такую страсть к справедливости?


Тогда мой гнев улегся до слабого кипения, мягкая пытливость ее вопроса принесла задумчивое спокойствие. На секунду я снова почувствовал себя заблудившимся мальчиком в лесу, смотрящим на крупного бородатого незнакомца полными слез, отчаявшимися глазами.


“Потому что ...” Начала я, обнаружив, что мне пришлось сглотнуть, прежде чем я смогла протолкнуть слова сквозь сдавленное горло. “Потому что никто другой никогда не заботился обо мне”.


“Ах” было ее единственным ответом, прежде чем ее лицо снова приобрело целеустремленное и искреннее выражение истинного Восходящего. “Свободу, которой ты жаждешь, я могу дать тебе”.


“Как?”


На ее лице появилось то же суровое пытливое выражение, которое я видел, когда она расспрашивала меня о знаниях Ковенанта, снова по-кошачьи оценивающе наклонив голову. Я знал, что в ее молчаливом расчете был задействован значительный интеллект, а также определенная безжалостность. Восходящий или нет, мудрый и добрый или нет, в подобном месте нельзя выжить только благодаря таким вещам.


“Если мое доверие к тебе окажется неуместным”, - сказала она, забирая свой фонарик и отворачиваясь, - “Я не смогу защитить тебя от гнева Брюера. Он истинный и преданный слуга Завета, но его… промахи могут быть как впечатляющими, так и уродливыми.”


Жестом пригласив меня следовать за собой, она зашагала прочь, в самые затененные глубины этого естественно сформированного собора. “Ваша свобода, конечно, будет завоевана через ваше принятие Соглашения”, - читала она лекцию, пока я следовала за покачивающимся курсом ее факела. “Но также благодаря большому количеству знаний и физических усилий. Боюсь, последних больше, чем первых, но даже верующим нужно есть. Большая часть вашего труда будет потрачена на вырубку руды из скалы и переноску ее наверх в обмен на пищу, которая поддерживает нас. Поскольку наша группа более продуктивна, чем другие, мы получаем больше и качественнее пищи, чем те несчастные души, которые предпочитают избегать наших благочестивых путей. Эта пища и наша приверженность Завету дают силы, необходимые для этого ”.


Она внезапно остановилась, вынудив меня остановиться, чтобы не столкнуться с ней. Мы отважились удалиться по крайней мере на сотню шагов от света других факелов, порождая ощущение, что плывем по течению в бесформенной пустоте, настолько абсолютным был мрак. Но это было далеко не тихо. Где-то быстрым потоком лилась вода, ее было достаточно, чтобы оставить на моей коже тонкую пленку. Когда Сильда подняла и протянула свой факел, свет заиграл на водной завесе, текущей через трещину в скале над головой.


“Река Силтерн протекает прямо над этим местом”, - сказала мне Сильда, указывая на сумрак за низвергающейся водой. “Ее восточный берег находится в пятидесяти ярдах в том направлении. Когда я впервые приехал сюда много лет назад, этого водопада еще не существовало. Образовавший его каскад был скрыт под многими тоннами скалы. Ты видишь, Олвин, на что способны верующие, если их преданность искренна и постоянна?”


Я увидел это тогда, странную правильность скалы, видимую сквозь падающую воду, прямые края и острые выбоины, которые говорили о том, что камень много лет подвергался обработке киркой и долотом. Стена делала глубокий изгиб за каскадом, создавая что-то вроде воронки, которая заканчивалась небольшим темным отверстием. Подойдя ближе, я выдохнул, переполненный надеждой и волнением от того, что увидел. Туннель был маленьким, ровно настолько, чтобы взрослый мужчина мог проползти на четвереньках, но это был безошибочно туннель.


“Как далеко это тянется?” Спросил я, пригибаясь, чтобы пройти сквозь завесу воды, не обращая внимания на холод.


“Недостаточно далеко”, - ответила Сильда. “Пока. Резчик, единственный опытный каменщик среди нас и архитектор этого туннеля на протяжении большей части его существования, говорит мне, что мы должны достичь другого берега реки в течение четырех лет. После этого он советует копать еще шесть месяцев, прежде чем создавать восходящий канал, чтобы быть уверенным, что мы не выйдем на заболоченную почву.”


“Четыре с половиной года”, - пробормотала я, мое возбуждение угасло. Это проклятие молодежи - воспринимать время как ледниковую смену времен года. Моему юному, жаждущему мести сердцу четыре с половиной года показались настоящей вечностью.


“Я не буду пытаться принуждать тебя к этому”, - спокойно заверила меня Сильда. “Если хочешь, ты и твой друг можете сами прокладывать себе путь в этих стенах. Но, какие бы планы вы ни вынашивали, уверяю вас, они не сработают. Здешним охранникам слишком хорошо платят, и они слишком боятся своего господина, чтобы их можно было подкупить, а его предок сконструировал идеальную клетку. Единственный путь к свободе лежит здесь.”


Она сделала паузу, чтобы одарить нас еще одной слегка печальной улыбкой, прежде чем отвернуться и направиться обратно к выходу. “Пойдемте, у вас есть время обустроиться в своей каюте и немного перекусить перед вечерней сменой. Во время еды у нас вошло в привычку читать из тех немногих свитков, которые у нас есть. Возможно, вы не откажетесь почитать.”


“Я не умею читать”, - сказал я ей, следуя за ней почти с той же собачьей преданностью, что и раньше, и, по правде говоря, сохраню ее в течение следующих четырех лет.


Восходящая Сильда остановилась, испустив вздох легкого отвращения. “Ну, это, - сказала она, оглядываясь на меня, ” просто не годится”.


OceanofPDF.com


ЧАСТЬ II


“Разве ты никогда не спрашивал себя, Писец: ‘Почему я служу Ковенанту и королю? Какую награду они приносят мне? Что в жизни они дали такого, чего я не обеспечил сам?’ Ковенант утверждает, что сохранил твою душу, в то время как король называет себя защитником твоего тела. Оба они лжецы, и твой худший грех заключается в том, что ты служишь этой лжи. ”


Из Завещания Претендента Магниса Лохлейна, записанного сэром Олвином Скрайбом


OceanofPDF.com


CХАПТЕР SEVENTEEN


Я часто размышлял о человеческой способности формировать привязанность к людям, с которыми у тебя нет почти ничего общего, и сэр Эльдурм Гулатте является исключительно подходящим примером этой загадки.


Я родилась в публичном доме, он - в замке. Я не унаследовал ничего, кроме, как сказал мне сутенер, неосторожного языка моей матери, в то время как после смерти своего отца сэр Элдурм оказался владельцем как упомянутого замка, так и Шахт, для охраны которых он был построен. Таким образом, он был одним из самых богатых дворян во всем Альбермейне, в то время как я, на момент нашей первой встречи, оставался без гроша вне закона, обреченный на непосильный подземный труд. Пожалуй, единственное, что было общего у нас с сэром Элдурмом, благодаря терпеливой опеке Восходящей Сильды, - это умение читать. Однако возникло еще одно различие в том факте, что после почти четырех лет в Ямах я мог очень хорошо читать и писать, в то время как он, каким бы приветливым тупицей он ни был, оставался явно неумелым и в том, и в другом.


“Ты воспламенил мои чресла”, - прочитала я, стараясь не споткнуться о неточные, размытые каракули на пергаменте, который он протянул мне. “Твои губы похожи на...” Я сделал паузу, пока мои глаза пробегали по нескольким словам, которые были незаметно нацарапаны сломанным пером: “... два восхитительных красных кусочка лучшего мяса”.


Я опустила пергамент и, подняв бровь, посмотрела на лорда Элдурма. Он стоял у окна своей верхней комнаты, самой высокой точки в замке, скрестив руки на груди и одним пальцем задумчиво почесывая свою челюсть, похожую на наковальню. Возможно, он обладал всем остроумием и шармом отхожего места, на которое походил, но ниспадающие светлые локоны и хорошо вылепленные черты лица, безусловно, соответствовали рыцарскому образу героя, которым он мечтал быть. Однако его попытки ухаживать за прекрасными девушками были далеки от идеала исполнителя баллад.


“Тоже...?” начал он, подбирая нужное слово.


“Цветисто”, - подсказал я. “Возможно, милорд, ‘рубины на атласной подушке’ подошло бы лучше”.


“Да!” Он кивнул и с энтузиазмом хлопнул большой рукой по столу. “Клянусь мучениками, Писец, Восходящая Сильда была права, так хорошо отзываясь о тебе. Может, ты и вне закона в глазах короны, но для меня ты лучший поэт во всем королевстве.


Он смеялся, громко и от души, что он часто делал в те дни. Для человека, который всю свою сознательную жизнь руководил одним из самых убогих и презираемых мест во всем Альбермейне, он был на удивление жизнерадостной душой. Иногда мне больно думать о его возможной судьбе, но потом я вспоминаю неизменно высокую груду трупов, ожидающих у ворот, чтобы их увезли каждый месяц, и его судьба причиняет мне меньше боли.


“Я рад быть вам полезным, милорд”, - сказал я, откладывая пергамент и берясь за перо. “Могу я поинтересоваться полной формой обращения к юной леди?”


“Леди Эвадин Курлейн”, - сказал лорд Элдурм, и его серьезное выражение сменилось задумчивым стремлением. “Роза Куравеля”.


“Официальный титул, милорд?”


“Не как таковая. Но ее фамильный герб - черная роза, так что, я думаю, она сочтет это должным образом лестным, не так ли?”


Даже безмозглый бык время от времени умудряется найти нужную нору, подумал я, одобрительно склонив голову. “Действительно, мой господин”. Я обмакнул перо и начал выводить буквы, плавные линии появлялись на пергаменте с быстрой точностью.


“Честное слово, Писец, - сказал его светлость, - у тебя рука красивее даже, чем у Асцендента”.


“Она была моим самым превосходным наставником, милорд”, - ответил я, не отвлекаясь от текущей задачи. Это был мой первый визит в эту комнату, фактически, мой первый раз в стенах замка, хотя мои навыки позволили мне несколько раз ненадолго побывать за воротами до сегодняшнего дня. Мало кто из охранников умел читать, а те, кто умел, не имели особых навыков письма. Выполнение обязанностей писца в гарнизоне было первой уловкой Асцендентки Сильды, добившейся привилегированного отношения к своей пастве. Теперь, когда ее колени все больше и больше протестовали при подъеме к воротам, эта обязанность легла на меня вместе с новым именем. Для Сильды, Тории и других я по-прежнему был Олвином, искупленным бывшим соратником легендарного Декина Скарла. Для стражников, а теперь и для этого благородного недоумка, я был просто Писцом.


“Если я могу предположить, милорд, - сказал я, завершив официальное вступление к письму, - ”Знайте, что вы разожгли огонь в моем сердце“ могло бы быть более ... приличным, чем упоминание о чреслах”.


“Верно”, - согласился он, слегка помрачнев лицом. “И, вероятно, мудро. Ее ужасный отец наверняка прочтет это прежде, чем оно попадет в ее изящную руку. Да и сама леди обладает явно набожным характером.”


Хотя мои уши всегда были жадны до любой информации, которая могла дать преимущество, я подавил желание спросить об этом ужасном отце и его чувствах к своему будущему зятю. Слуга, как не раз предупреждала меня Сильда, должен знать свое место, Олвин. И это то, кем ты являешься сейчас, по крайней мере, до тех пор, пока не наступит наш день освобождения.


Я был не единственным слугой, набранным из рядов тех, кто трудился в Шахтах. Большинство горничных, стюардов и поваров, которые заботились о бесконечных нуждах работающего замка, были заключенными, проводившими свои дни на земле, но с наступлением темноты их всегда выталкивали обратно за ворота. Я много слышал о жестокостях отца сэра Элдурма, чье правление террора включало регулярные, часто со смертельным исходом, порки и принуждение наиболее привлекательных заключенных к проституции для охранников. Его сын установил гораздо менее суровый режим, в немалой степени под влиянием Восходящей Сильды, которая знала его с детства. Его сравнительно просвещенное отношение, однако, не допускало никаких послаблений в ритуальных строгостях, которые регулировали жизнь в шахтах, как для заключенных, так и для охранников. Самым важным делом чести семьи Гулатте было то, что они никогда не позволяли заключенным сбежать, и сэр Элдурм не собирался нарушать эту традицию. Он также вряд ли отнесся бы благосклонно к чрезмерно любознательному писцу, с красивыми буквами или без них.


Мне потребовалось время до заката, чтобы закончить письмо. Оформление текста требует времени и сосредоточенности, но обильное словоблудие сэра Элдурма также нуждалось в значительной правке, прежде чем добиться хоть какой-то связности. Когда письмо было закончено, оно растянулось на четыре страницы, заполненные пылкими признаниями в любви и преданности, которые должны были вызвать в моих мыслях горькую насмешку, но вместо этого вызвали чувство жалости.


Хотя я делал все, что мог, чтобы смягчить неуклюжие формулировки сэра Элдурма и несколько отчаянные просьбы леди Эвадин утешить его сердце всего одним коротким ответом, я знал, что это безнадежное занятие. Я, конечно, никогда в глаза не видел леди Эвадин Курлен. Я ничего не знал о ее семье или о том, как она познакомилась и завоевала любовь этого молодого и серьезного аристократа. Я знал только, что она проживала где-то в городе Куравель и, основываясь исключительно на содержании и тоне письма лорда Элдурма, была настолько же выше его по положению и красоте, насколько лебедь выше жабы.


Довольный моей работой, он должным образом приложил свою печать к сургучу и отослал меня с квитанцией на дополнительную порцию пайка. Я собрал свои богатства у ворот. Еда в Шахте почти всегда была сухой, поскольку нести наполненную помоями миску вниз по склону было нелегко, а охранники не скупились. Даже в темные времена, когда у власти был отец сэра Элдурма, было признано, что шахтеры с пустыми животами обычно добывают мало руды. Так что, по крайней мере, голод не входил в число наших многочисленных трудностей.


Собрав свои два мешка с разными овощами и небольшую порцию мяса, о происхождении которого лучше было не спрашивать, я был вынужден потратить несколько минут на проверку сержантской книги учета прибывших и умерших. По давней договоренности с Sihlda он подготовит первый вариант еженедельного отчета для проверки на наличие орфографических и очевидных ошибок. После исправления это будет занесено в официальный отчет и представлено на утверждение лорда Элдурма.


“Умер от болей в животе”, - прочитал я вслух, пробегая глазами запись о самой недавней смерти. Здоровенный и жестокий контрабандист с побережья Кордуэйн прибыл в начале месяца с амбициями сделать себя королем Ямы. Парень с невежливыми манерами и полным пренебрежением к знаниям Ковенанта, он не вызвал симпатии у Зильды. И его попытки запугивать других заключенных не завоевали друзей. Его труп был найден возле самой верхней шахты с несколькими большими отверстиями в кишечнике, характерными ранами, которые указывали на множественные удары острым концом кирки. Я вспомнил, что койка Брюера большую часть ночи была пуста, о чем я счел за лучшее не сообщать Зильде.


“Он, несомненно, умер в муках, какова бы ни была причина”, - сказал сержант Лебас, устремив на меня многозначительный взгляд. “Насильственная смерть приводит его светлость в крайнее волнение. Мы бы не хотели этого сейчас, не так ли, Писец?”


Лебас был тем самым сержантом, который четыре года назад отказался продать меня обратно цепнику, и я с небольшим удивлением осознал, что теперь я примерно на дюйм выше его. Я не могла сравниться с ним в весе, но, тем не менее, мысль о том, что я действительно могу смотреть на него сверху вниз, вызвала легкую улыбку на моих губах.


“Конечно, мы бы не стали”, - сказал я, превратив свою улыбку в подобострастное согласие. Я также слегка присел, когда внимательнее вгляделся в черновик. Таким мужчинам, как этот, не нравилась мысль о том, что их подчиненные превосходят их в чем-либо. Занесение всей информации в официальную бухгалтерскую книгу заняло минуты, а не часы, и, хотя я усердно исправлял неуклюжую орфографию сержанта, я был осторожен, чтобы не вносить изменений в цифры. Сильда ясно дала понять, что любые просчеты меня не касаются, ибо, конечно, когда дело доходило до траты денег его светлости, дела сержанта были его личным делом.


“Ну и отлично”, - сказал Лебас, удовлетворенно кивая. “Держи”. Он бросил мне яблоко, предмет, который редко попадал в пакеты с едой, за которым быстро последовало еще одно. “Один для тебя, один для Восходящего”. Он бросил на меня еще один предупреждающий взгляд. “Убедись, что она это получит”.


“Так я и сделаю”.


Я положил оба яблока в мешки, прежде чем пройти через ворота. Вид такого богатства должен был вызвать голодный гнев среди заключенных, которые занимали верхние части шахты. Их обычно называли Отверженными, теми, чье отсутствие набожности и нецивилизованные манеры делали их непригодными для собрания Сильды или принятия в другие группы, занимавшие средние ярусы. Их близость к воротам позволяла проделать короткий путь с их тяжелыми мешками, но им также приходилось работать с самыми плохими швами. Добыча необходимого количества руды из верхних шахт требовала вдвое больше труда, чем из нижних, а это означало, что рационы Отверженных часто урезались из-за невыполнения нормы. С тех пор, как меня повысили до статуса писца, я обнаружил, что проходить мимо их пристальных, обиженных лиц - не самая приятная ежедневная рутина.


“Итак, Олвин, - сказала мне Зильда позже, когда прихожане собрались за вечерней трапезой, “ какие новости извне?”


Вечера среди прихожан состояли из трапезы, за которой следовал двухчасовой труд в туннеле. Мне, как и большинству из нас, не терпелось провести больше времени на пути к спасению, но Сильда настояла, чтобы мы сберегли достаточно сил, чтобы поддерживать приток руды. Прихожане были, безусловно, самой продуктивной группой в Яме, что, наряду с обязанностями писца, которые теперь взял на себя я, обеспечило благосклонность сэра Элдурма и лучший рацион. Мешки, которые я нес вниз по склону, были равномерно распределены между другими прихожанами, помогая поддерживать наши коллективные усилия, но также гарантируя, что мой сравнительно благоприятный статус не вызовет никакого недовольства.


“Претендент все еще за границей”, - сказал я, вспоминая, какие обрывки информации мне удалось почерпнуть из сплетен стражников и корреспонденции, завалявшей стол сэра Элдурма. “Охраняет границу между Кордвейном и фьордом Гельд, так они говорят. У него либо десять тысяч человек, либо едва ли три, в зависимости от того, кого слушать. Ходят слухи, что король собирается созвать еще один сбор, чтобы разобраться с ним раз и навсегда.”


“Прямо как на последних пяти сборах”, - проворчал Брюер, его лицо помрачнело при воспоминании о его собственной службе под знаменами. “Мне все равно, может ли он занять трон, и оспа на нем”.


“Война никогда не бывает справедливой, ” сказала ему Сильда, “ независимо от результата”. Она вопросительно подняла бровь. “Что-нибудь еще примечательное?”


“Как обычно”. Я пожал плечами. “Беспорядки тут и там. Люди ужасно устали платить налоги на войну. И они злятся не только на дворян. Я слышал рассказ о Претенденте в Куравеле, которого толпа отморозков стащила с носилок. Предположительно, они раздели его догола и забрасывали дерьмом всю обратную дорогу до собора. ”


“Ересь”, - пробормотал Хеджмен. Относительно новичок, проведший всего год в Яме, он, тем не менее, заслужил уважение Зильды глубиной своего религиозного рвения.


“Богатые презирают бедных за их убожество и осуждают их за их зависть’, ” мягким тоном продекламировала Сильда отрывок из Свитка мученика Каллина. Я заметил, что в последнее время она редко цитирует что-либо еще. “И все же они, кажется, никогда не понимают, что богатый человек - это просто бедняк, которому повезло больше ’. Те, кто занимает высшие посты в Ковенанте, становятся богаче, и поэтому бедняки становятся все более завистливыми. Мне кажется, что средство от последнего заключается в первом, не так ли?”


Я скрыл ухмылку, когда Хеджмен покаянно опустил голову. Он был ревностен и более опытен в цитировании знаний Ковенанта, чем все мы, за исключением Сильды, но истинные мысли и свобода действий были выше его сил. Если какая-то душа больше подходила для жизни прихожанина, чем Хеджмен, я никогда их не встречал.


“И муж сестры короля умер”, - добавил я. “Лорд Алферд, кто-то там”.


“Как умер?” Спросила Зильда, по какой-то причине заинтересованная этой новостью.


“Не в бою, насколько я смог понять. Какая-то болезнь, так сказали охранники. Большинство, похоже, подумало, что это оспа Вельмана, поскольку его покойная светлость любил своих шлюх, хотя некоторые бормотали о яде, но так всегда бывает, когда кто-то важный умирает совершенно неожиданно.”


“Его звали лорд Альферд Кевилл”, - сказала Зильда мягким голосом и отстраненным взглядом. Она редко предавалась мечтам о своей жизни до Ямы, но когда это случалось, они обычно были спровоцированы смертью предыдущего знакомого. “И он был хорошим человеком, по-своему, заслуживающим лучшей участи”. Она сделала паузу, ее голос понизился почти до шепота, который, я сомневалась, мог услышать кто-либо, кроме нас с Брюером. “И лучшая невеста”.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР EВОСЕМНАДЦАТЬ


“Эйч, а мне самую маленькую стамеску!” Голос Тории прозвучал из черных глубин туннеля, раздраженная настойчивость в нем придавала дополнительный акцент благодаря эху.


Год назад туннель для побега, над которым мы так долго работали, пересекался с несколькими широкими помещениями, оказывающими особое влияние на распространение звука. Первый из них превратил высокий голос в почти идеальный баритон, в то время как этот, самый громкий из когда-либо встречавшихся, заставил самый тихий шепот длиться, казалось, целую вечность. Сначала мы приветствовали это открытие, потому что углубления были готовыми проходами в скале. Однако Карвер, бывший каменщик и надзиратель за этим грандиозным проектом, вскоре указал, что эти помещения не только не способствовали нашему побегу, но и ставили его под угрозу. Наши туннели ослабили естественные структуры, которые их создали, угрожая самому страшному из всех событий в Яме: обвалу.


Единственным решением было заделать различные щели, которые мы создали, что было утомительным делом из-за необходимости ограничить наши запросы на дополнительные балки от охранников. Замена старых подпорок была постоянной задачей, но внезапное увеличение поставок древесины наверняка вызвало бы подозрения. Лорд Элдурм мог быть тупицей во многих отношениях, но, тем не менее, он оставался зорким тюремщиком.


Задержка добавила месяцы к нашему и без того растянутому графику, хотя, по правде говоря, Зильда никогда не назначала точной даты нашего побега. Как всегда, она, казалось, была довольна служением своей пастве в своем подземном соборе, поддерживая ежедневный ритуал молитв, перемежающийся с соблюдением ежегодных праздников в память о главных мучениках. Хотя она завоевала мою преданность, если не душу, при нашей первой встрече, спокойствие Асцендентки заставило мой всегда подозрительный ум задуматься. Могло ли быть так, что весь этот план мог быть какой-то уловкой? Способ держать нас в покое и раболепии всегда невыполняемым обещанием освобождения, в то время как она наполняла наши души догмой Завета?


Подозрения рассеялись, когда укрепление было наконец завершено и мы возобновили раскопки, но ощущение, что Зильда на самом деле не была заинтересована в том, чтобы выбраться из Ямы, не покидало нас. Я знал, что эта склонность к недоверию возникла из-за задачи, которая занимала мои мысли в редкие моменты безделья в течение последних четырех лет. Бесконечные догадки о предательстве порождают подозрения у всех.


Родственник Эрхеля, подумал я, маленьким ножом, который я носил с собой, вырезая идеальную закорючку на опоре, возле которой я присел на корточки. Как и бесчисленное количество раз до этого, я пробежался глазами по каждому лицу, мельком увиденному на Леффолд-Глейд, каждому услышанному имени, каждому упоминанию, которое Эрчел когда-либо произносил мне о своем народе. Бразды правления в наши дни у дяди Дренка, сказал он мне однажды. Пришлось убить кузена Фрелла, чтобы заполучить их. Какой-то спор о долге шлюхи, который, скорее всего, был выдуман, чтобы оправдать драку. Он ужасно умный парень, дядя Дренк ...


“Долото!”


Нога Тории ткнула меня в плечо, прорываясь сквозь поток вычислений, которые, как я знал, в любом случае, вероятно, ни к чему бы не привели. После четырех долгих лет я смог найти не так уж много ответов, которые породили в процессе еще множество вопросов.


“Любые алмазы и я получаем равную долю, помни”, - сказал я, доставая необходимый инструмент из мешка у моих ног и наклоняясь в туннель, чтобы вложить его ей в руку.


“Черт—” - проворчала она, с усилием засовывая долото в невидимую трещину в скале. — “Прочь. Это все мое. И все золото и рубины тоже”.


Ссоры из-за не найденных сокровищ были нашей общей шуткой с тех пор, как мы сделали первый поворот в туннеле, но в последнее время я обнаружил, что они становятся все реже. Хотя побег, возможно, наконец-то близок, разговоры о богатстве напомнили мне, что за пределами этой шахты мы останемся без гроша в кармане. Это заставило меня пожалеть, что легендарная карта сокровищ Декина не имела под собой реальной основы. К сожалению, несмотря на безграничное стремление к богатству других, Декин никогда не был тем, кто копил свое богатство.


“Нам понадобится все это”, - сказал я, переходя на более серьезный тон. “Когда мы выберемся отсюда”.


“Ковенант обеспечит нас, как только мы доберемся до Каллинтора, по крайней мере, на время”. Тория сделала паузу, и туннель наполнился звуком ее молотка, ударяющего по зубилу. Время сделало нас обоих в какой-то степени опытными шахтерами, но она обладала острым чутьем на лучший способ раскалывания неподатливого камня. Кроме того, ее небольшие размеры позволяли ей пролезать в расщелины, недоступные остальным из нас. “Берегись”, - сказала она, и я отступил в сторону, когда из туннеля выкатился здоровенный валун. Недавно она приобрела уклон вверх после того, как Карвер решил, что теперь безопасно выходить на поверхность.


“Каллинтор находится в двенадцати милях от реки”, - напомнил я ей. “Это слишком большая территория, чтобы пройти пешком, когда по твоему следу скачут всадники”.


“Чтобы убраться из этого места, я бы пробежал сотню миль за полдня, не говоря уже о двенадцати. Кроме того, — она слегка фыркнула, с трудом выбираясь из туннеля, чтобы сесть у входа, уставшая, но все еще достаточно живая, чтобы смотреть на меня с фальшиво искренней улыбкой, — разве наш благословленный Серафимами Восходящий не определил город-убежище нашим пунктом назначения? Ее улыбка исчезла, когда она издала явно потрясенный вздох, продолжая говорить шепотом. “ Ты бы пошел против воли Восходящего, Олвин? - начала она, схватившись за грудь.


“Отвали”, - пробормотал я, опускаясь рядом с ней, чтобы откупорить маленькую бутылочку. “Вот”. Я сделал глоток, наслаждаясь жгучим вкусом бренди на языке, прежде чем передать ей бутылку. “ Утопи свое богохульство.


“Потребуется нечто большее”. Она пила, скорее глотая, чем отхлебывая, что было тревожно типичной чертой в тех редких случаях, когда выпивка оказывалась в пределах досягаемости. Я подавил желание убрать бутылку. Жизнь здесь была тяжелой для нас обоих, но она переносила ее еще хуже.


Несмотря ни на что, я каким-то образом стал выше и шире с годами, в то время как Тория сохранила почти такой же миниатюрный рост, хотя и с более гибкими руками. Ее габариты делали ее мишенью для наиболее безрассудных прихожан, особенно для новичков, которые еще не знали о смертельных последствиях нарушения неписаных, но строгих правил Ямы. Всего несколько месяцев назад ее затащила в шахту недавно прибывшая троица разбойников из Алтьена. Ее ловкая рука с дюймовым лезвием, которое она носила, выколола глаз и отрубила пару пальцев, удерживая их на расстоянии, пока мы с Брюером не прибежали, чтобы разобраться в суматохе. Через короткий промежуток времени в шахте лежали двое мертвых разбойников из Алтьена, а третьего оставили в живых в качестве предупреждения, лишив обоих глаз, чтобы подчеркнуть суть дела. Другие заключенные оставили его скитаться и стенать, пока голод не добавил еще один труп к ежемесячным потерям. Как обычно, охранники не были склонны задавать вопросы.


“Хорошая штука”, - сказала она, вытирая рот. “Ты украл ее у его светлости, не так ли?”


“На кухне работает горничная, которой я нравлюсь”.


“Шлюха”. Она усмехнулась, возвращая сильно осветлившуюся бутылку.


“Она достаточно взрослая, чтобы быть моей матерью. Просто любит странную улыбку и пару добрых слов, вот и все ”.


“Предложи ей больше, и, возможно, в следующий раз получишь две бутылки”. Тория оглянулась через плечо на маленькую темную пасть туннеля. “Карвер говорит, еще год”, - пробормотала она. “По крайней мере”.


“Если это то, что нужно, то это то, что нужно”.


“И когда мы будем свободны, мы послушно последуем за Восходящим на Каллинтор, верно?”


Я ничего не сказал. До сих пор мы мало говорили об этом, и мои ответы были тщательно сформулированными уклончивыми ответами, но на этот раз Тория была настроена на правильный ответ. “Верно?” Она толкнула меня плечом. “Мы повсюду ходим за ней, когда она проповедует, верные прихожане, какими мы и являемся”.


“Брюер сделает, и Карвер тоже”. Я хмыкнул. “Хеджмен, конечно. Мы с тобой можем идти, куда пожелаем”.


“Ты имеешь в виду, чтобы найти длинный список людей, которых ты хочешь убить?”


“Это мой список. Ты не обязан следовать”.


“У меня нет яиц. Ты это знаешь.” Она сделала паузу, потянувшись за бутылкой бренди, которую я выпустил после некоторой насмешливой неохоты. “Я последую за тобой и помогу тебе убить того, кого нужно убить. Я просто больше не уверен, что это твой путь. Я вижу, как ты цепляешься за ее слова. То, как ты смотришь на нее, когда она учит тебя. Это не любовь; это хуже. Ты думаешь, она будет счастлива, когда ты откажешься от ее святой миссии, чтобы ты мог уйти и обагриться кровью? Ты знаешь, что она этого не сделает. И я знаю, что одно ее слово - и ты последуешь за ней, как я последую за тобой.”


Я ничего не сказал, чувствуя на себе взгляд Тории, когда она сделала еще один большой глоток. “Мы обе знаем, кем она себя считает”, - сказала она, теперь голос звучал немного невнятно. “Кем она хочет быть. Черт возьми, может, она и права. У Ковенанта, должно быть, были свои причины, чтобы запихнуть ее сюда в первую очередь. Причины, о которых она нам еще не рассказала. Я думаю, она напугала их, всех этих алчных лицемеров, и они были правы, что испугались. Ты знаешь, что за триста лет не было нового мученика? Ковенант, может, и любит старых Мучеников, но ты можешь поспорить на свою задницу, что они возненавидят любых новых. Новый Мученик означает перемены, означает разрушение всего, что они построили, всего, что они украли ”.


Она выпила еще немного, затем пробормотала проклятие. Я наблюдал, как она перевернула бутылку, чтобы вылить последние капли, прежде чем выбросить ее. Он разлетелся вдребезги где-то за пределами досягаемости света, отбрасываемого нашей маленькой свечой, возвестив о краткой, но плотной тишине.


“Чтобы стать настоящей Мученицей, она должна умереть”, - заявила Тория. “Когда мученики умирают, они обычно забирают с собой всех своих последователей. Это есть во всех свитках, хотя Просители мало говорят об этом. Кровавый рассвет, когда восходит Мученик. Так говорят старики у нас на родине. ”


“Ты ненавидишь ее, потому что она отступница от твоего народа”, - сказал я. “Ее знания не совпадают с твоими—”


“Я вовсе не испытываю к ней ненависти”, - вмешалась Тория. “Это самое худшее. У нее дар заставлять людей любить ее, даже когда они видят, какую гибель она несет. Но, любишь ты ее или нет, нет смысла убегать из этого места только для того, чтобы до конца года оказаться сожженными на костре еретиков...” Она раздраженно замолчала, когда я повернулся к туннелю, нахмурившись из-за слабого эха, которое не соответствовало ее обличительной речи. “Ты слушаешь?” потребовала она, сильно толкнув меня.


“Тихо!” - Тихо! - рявкнула я, прищурившись, чтобы вглядеться в мрачное нутро туннеля, пытаясь уловить странный и незнакомый звук, сочетающий свистящее шипение с клацающим скрежетом. “Ты это слышал?”


“Слышишь что ...?” Тория замолчала, когда эхо резко усилилось, скрежет и шипение превратились в громоподобный каскад, который мы оба узнали с ужасающей ясностью.


“Сдаюсь!”


Я потянулся к ее руке, но Тория, никогда не колеблясь в трудную минуту, уже карабкалась впереди меня на четвереньках, пробираясь через узкую щель в следующую комнату. Я последовал за ним, обдирая руки в лихорадочной потребности убраться подальше, чувствуя, как первые сдвинутые с места валуны ударяются о мои брыкающиеся ноги. За последние четыре года мы стали свидетелями нескольких обвалов в туннелях и ужасной судьбы тех, кто оказался погребенным под землей с раздробленными костями, но все еще цеплялся за жизнь, твердо зная, что спасения не будет.


“Давай!” Крикнула Тория, когда я продолжал продираться сквозь расщелину. Она схватила меня за руку и потянула, ругаясь сквозь стиснутые зубы. “Зачем тебе нужно было становиться таким гребаным большим?”


Я выбрался из расщелины с громким криком облегчения и упал на Торию, когда густые миазмы пыли и песка заполнили комнату. Зажав рты, мы зажали носы и вслепую нащупали укрепленный проход в следующую камеру. Вдохнуть полные легкие этого вещества было бы так же смертельно, как оказаться погребенным под тонной или более камней.


Я полз, пока моя свободная рука не нащупала деревянную балку. Тория ухватилась за мой пояс, и мы, спотыкаясь, прошли по проходу в гораздо большую, похожую на пещеру комнату примерно в двадцати ярдах дальше. К тому времени, как мы добрались до него, мои легкие горели, и я не смог подавить инстинкт дышать. Пыль достигла этого места, но была не такой густой, что означало, что внезапный вдох воздуха не убил меня, но заставил кашлять и позывать на рвоту, пока пелена, наконец, не начала оседать.


Я вытерла слезящиеся глаза и увидела, как Тория согнулась пополам, извергая смесь бренди и песка, прежде чем мой взгляд переместился на проход. Единственным источником света был единственный факел на стойке, вбитой в стену. Его свет был слишком слабым, чтобы разглядеть что-либо в глубине туннеля, но по продолжающемуся грохоту и шипению падающих камней я догадался, что наш разговор, состоявшийся несколько минут назад, теперь, вероятно, неуместен. Побег был теперь так же далек, как звезды ясной ночью. Однако в этот раз на этот раз моему пессимизму суждено было оказаться необоснованным.


“Какая замечательная вещь”. Карвер стоял в вертикальной шахте, уставившись в чернильную тьму наверху, задумчиво теребя пальцами густую бороду. Потребовалась неделя тяжелого труда, чтобы расчистить туннель от выбитых камней, причем некоторые из более крупных валунов пришлось расколоть, прежде чем их можно было утащить. Все это было сложено в Святилище мученика Каллина. Такое количество сдвинутых камней, появившихся над землей одновременно, наверняка вызвало бы подозрение часовых на стене. Мы ожидали найти сам туннель, заваленный еще большим количеством мусора, но вместо этого обнаружили, что теперь он пересекает еще одну камеру, более узкую, чем остальные, но простирающуюся на гораздо большую высоту, чем любая из найденных до сих пор.


“Есть какие-нибудь соображения о том, как высоко это тянется?” Спросил Брюер, поднимая свой факел, который осветил только еще более влажную скалу без каких-либо признаков потолка.


“Трудно сказать”, - сказал Карвер, еще мгновение поглаживая бороду, прежде чем откинуть голову назад и издать громкий крик в темноту. Его голос отдавался эхом, но не так долго, как я ожидал, крик донесся до нас с жуткой четкостью и быстротой.


“Звучит так, будто она сильно сужается примерно через тридцать футов”, - заключил Карвер. “И я думаю, что мы здесь всего в пятидесяти футах под землей”.


Кроме Карвера, Брюера и меня, Сильда была единственной присутствующей прихожанкой, и я отметил, что она не приняла участия в последовавшем обмене многозначительными взглядами. Вместо этого она стояла, скрестив руки на груди, опустив голову и глубоко нахмурив брови, в ее чертах не было ни капли удивленной радости, которую я видел на суровом лице Брюера.


“Взобраться сюда будет нелегко”, - продолжил Карвер, проводя рукой по влажной стене помещения. “Тем не менее, это возможно при наличии хорошего запаса древесины для изготовления лестниц. Если мы раздобудем побольше гвоздей, я смогу изготовить из них скобы, чтобы прикрепить к камню ...


“Как долго?” Вмешалась Зильда, не переставая хмуриться.


“Все зависит от поставок, Асцендент”. Карвер развел руками, извиняясь. “Если у нас будет все необходимое, это можно будет сделать за пару недель”.


“Недели”, - повторил Брюер со смехом, и улыбка внезапно сползла с его губ при резком взгляде Зильды.


“Рассчитай, что требуется”, - сказала она Карверу. “Будь точным и как можно более щадящим”. Она пристально посмотрела на него, а затем на Брюера, в ее голосе появились редкие командные нотки. “Ничего не говори об этом остальным. Если они спросят, скажи им, что работы в туннеле пока приостановлены, пока мы не убедимся, что это безопасно”.


Она продолжала смотреть, пока оба мужчины не ответили серьезными выражениями согласия. “Олвин”, - сказала Зильда, отворачиваясь. “Пойдем со мной”.


Покои Восходящей Сильды располагались недалеко от входа в святилище - тесная ниша, обставленная только матрасом из мешковины и маленьким письменным столом. Стол был изготовлен для нее плотником, отправленным в Яму за то, что он совершил кровавое убийство своей жены и сына своего лорда, обнаружив их во время свидания. Один из первых прихожан Зильды, он, прежде чем умереть от черного легкого, изготовил различные предметы впечатляющего мастерства из того запасного дерева, которое смог собрать. Письменный стол, безусловно, был его величайшим и наиболее ценимым достижением, которое я ценил так же сильно, как и Асцендент, потому что именно за этим столом она научила меня буквам.


“Принеси немного воды и все чернила, которые у тебя остались”, - сказала она мне, когда мы шли в ее комнату. “Мне нужно продиктовать отчет, и это может занять некоторое время”.


Собрав необходимые предметы, я сел на матрас и собрал письменный стол, чувствуя привычный прилив восторга от изобретательности его конструкции. На первый взгляд это была обычная лакированная коробка, прикрепленная на петлях с одной стороны. Несколько ловких движений превратили его в письменный стол с короткими ножками по углам, чернильницей и кожаной поверхностью для письма, наклоненной под нужным углом для удобного письма. Я давно решил, что каким бы способом я ни покинул это место, этот стол отправится со мной.


“Не нужно пышности”, - сказала мне Сильда, когда я начал указывать дату вверху страницы, как это было принято всякий раз, когда она что-то диктовала. У меня вошло в привычку украшать буквы замысловатыми завитушками и парой филиграней, пока она собиралась с мыслями. Сегодня в этом не было необходимости.


“Я считаю, что для этого лучше всего подойдет почерк без украшений”, - добавила она с улыбкой. “Завещание должно быть трезвым документом, тебе не кажется, Олвин?”


Мое перо оставило уродливую царапину на бумаге, вызвав приглушенное проклятие у меня на губах, когда я попыталась стереть его. Бумага была дорогим предметом в Подземелье, требующим частого обмена со стражниками или какой-нибудь рискованной кражи из покоев лорда Элдурма. “Завещание?”


“Когда час освобождения близок, кажется, это подходящий момент”. Она ходила взад-вперед у входа в зал, как это было у нее в привычке, когда она диктовала. В большинстве случаев спокойнейшая из душ, выражение своих мыслей было единственным, что, казалось, вызывало у нее особое волнение. “Полет на Каллинтор будет сопряжен с риском, а я уже не так молод”.


“Ты добьешься своего”, - пообещал я твердым и очень серьезным голосом. “Даже если нам с Брюером придется нести тебя всю дорогу”.


“И я не сомневаюсь, что ты бы так и сделал”. Она снова улыбнулась, но это была короткая улыбка, так не похожая на безмятежный изгиб ее губ, который я так часто видел. “Скажи мне, Олвин”, - продолжала она, проводя негнущейся рукой по туго стянутой серо-черной гриве своих волос, “как, по-твоему, я здесь очутилась? У тебя, должно быть, сложилось какое-то представление после стольких лет?”


Обнаружив, что ее взгляд слишком прямой, я снова сосредоточился на бумаге. Чернильное пятно было небольшим, но раздражало своей стойкостью. В зависимости от исхода нашего побега, возможно, у меня был бы шанс воспроизвести более тщательно обработанную версию этого документа, но драгоценный оригинал остался бы навсегда запятнанным. Я надеялся, что отсутствие ответа заставит ее отказаться от своего вопроса, но она продолжала смотреть на меня молчаливым повелительным взглядом, пока я не согласился ответить.


“Тория думает, что Ковенант ухитрился отправить тебя сюда”, - сказал я. “Она думает, что ты напугал их своим благочестием, и они боялись, что со временем ты станешь первым новомучеником за много лет”.


“О.”. Сильда поджала губы в легком удивлении. “Тогда Тория явно способна на большее понимание, чем я предполагал. Это было упущением с моей стороны. В данном случае, однако, она неправа. И я спрашивал не ее мнение, а ваше.”


Еще одно молчание, наполненное тем же повелительным взглядом. “В Яме ты услышишь много историй”, - сказал я наконец. “Истории о предательстве и невинности. "Мой брат украл мое наследство, но я его не убивал’; ‘Я никогда не выходил из таверны с той девкой, которая оказалась голой и мертвой в реке’; ‘Все мои соседи лгали о том, что я убил того торговца, чтобы они могли украсть мою землю’. Это продолжается, и все это превращается в дымящуюся кучу коровьего навоза. За четыре года я еще не встретил ни одной души, которая так или иначе не заслуживала быть здесь ”.


На секунду вернулась ее прежняя безмятежная улыбка. “Тогда, по крайней мере, моя оценка твоей проницательности была точной”. Она возобновила расхаживание и щелкнула рукой по моему занесенному перу. “Не пиши, пока я тебе не скажу”. После короткой паузы, она продолжила ясным голосом, но понизив его, чтобы не отдавалось эхо в шахте.


“Тория была отчасти права”, - начала Зильда. “В высших эшелонах иерархии Ковенанта были те, кто на самом деле боялся возможной мученической смерти женщины, поднявшейся до ранга Асцендента до своего тридцатилетия. Однако, я уверен, к их большому удовлетворению, вскоре после этого я докажу, что их опасения необоснованны.


“Я начал свою службу в северной Альтьене. Я родился в респектабельной и довольно богатой семье торговцев тканями, и в юности у меня был досуг, чтобы отправиться туда, куда побуждал меня мой любознательный ум. Я также был одарен неспособностью бросить душу в беде. Эти два качества естественным образом привели меня к дверям местного святилища и, со временем, к тому, чтобы умолять тамошнего Стремящегося даровать мне, недостойному, честь принимать приказы в качестве Просителя. Пожилой парень с тремя такими же пожилыми младшими священнослужителями, я полагаю, он сказал "да" просто для того, чтобы в этом заведении был кто-то, способный вымыть пол. Я, как всегда, имел в виду нечто большее, чем просто тяжелую работу.


“В городе и на окрестных фермах было много больных и немощных людей, и я взял на себя смелость навестить их, служа их душам, а также обеспечивая пропитание и комфорт их телам. Сначала Претендент смутно воспринял мою щедрость в отношении накопленной десятины храма, но смягчился от благодарности, проявленной горожанами и чернью. Благодарность принесет еще больше десятины, чем просто разрешение приверженцам пресмыкаться перед алтарем раз в неделю. Но дело было не только в том, что я служил больным. Понимаете, я мог говорить. Говори так, чтобы слушали уши и глаза, и удерживай их часами, если слова лились хорошо. И они лились хорошо. Из свитков в мое сердце, а затем наружу через мой рот. Я говорил, и многие слушали.


“Обычно молебны в День мучеников были достаточно посещаемыми мероприятиями, но скучными и настолько краткими, насколько мог сделать их Претендент, потому что никому не нравится стоять перед скучающей аудиторией, нетерпеливо ожидающей освобождения. Но после моей первой проповеди в святилище стало заметно полнее. На следующей неделе они выстроились вдоль стен и толпились у дверей. После этого я начал проповедовать на поле снаружи, и вскоре это место оказалось слишком маленьким, настолько большими были толпы, пришедшие послушать слово Молящейся Зильды.”


Она замолчала, наморщив лоб одновременно от воспоминаний и недоумения. “По правде говоря, я никогда по-настоящему не понимала этого, их потребности так собираться вокруг меня. В то время мне нравилось думать, что это просто истина послания Завета, древняя и неизменная, но теперь озвученная новым голосом. Кроме того, страх перед Вторым Бедствием всегда сильно притягивает. Но теперь, после многих лет размышлений, я не так уверен. Мне грустно это говорить, но я думаю, что некоторым дарован дар заманивать в ловушку души других одними словами. Не пойми меня неправильно, Элвин. Я не вижу ничего… противоестественного в этом подарке. Подумайте обо всей истории, которой я вас научил, и я уверен, вы сможете назвать нескольких светил, которые, несомненно, обладали такими же способностями. Я бы также поспорил, если бы это не было ниже достоинства Восходящего, что Претендент должен обладать какими-то подобными способностями, иначе как мог человек столь низкого положения собрать так много людей под свои знамена?”


Она натянуто улыбнулась, качая головой. “Неважно. Ты должен остановить меня, если я снова начну строить догадки. Чтобы вернуться к моему рассказу, для краткости будет достаточно рассказать, что в течение двух лет после принятия ордена в качестве Просителя, мои увеличивающиеся последователи повысили меня до Кандидата и дали мой собственный приход. Тот факт, что этот новый приход находился довольно далеко от моего нынешнего, должен был вызвать у меня некоторые подозрения, но в те дни я не мог питать недобрых мыслей по отношению к Ковенанту. Итак, я отправился в путь, путешествуя трудными дорогами и пересекая болота, пока не оказался у Святилища мученика Лемтуэля. Надеюсь, ты помнишь его историю?


“Первый мученик северного побережья”, - послушно ответил я. “Содран до смерти за проповедь знаний Ковенанта язычникам, которые поклонялись аскарлийским богам”.


“Совершенно верно. И, содрав с него кожу, язычники бросили его тело в болото в герцогстве Кордвейн. В конце концов, много лет спустя он был обнаружен в замечательно сохранившемся состоянии и стал святилищем, должным образом построенным для его размещения. Это было место, куда Ковенант решил отправить меня, безусловно, святое место, но также и место, окруженное стаями прожорливых насекомых летом и толстыми покровами ледяного тумана зимой.


“Позже я понял, что мой приход был выбран исходя из предположения, что немногие из моей растущей паствы захотят последовать за мной туда, и это предположение оказалось в основном правильным. Некоторые, конечно, последовали за мной, несколько десятков из многих, кто ранее толпился в восторженных толпах, ловя каждое мое слово. Святилище мученика Лемтуэля должно было стать моей тюрьмой, удачно выбранным местом, где чрезмерно популярная выскочка-претендентка могла бы рассчитывать на то, что проведет свои дни в изоляции, если не станет жертвой внезапной лихорадки. Вместо этого я превратил тюрьму в пристанище, с большой помощью любопытным образом нетронутого трупа мученика Лемтуэля.


“Хромые и больные часто тащатся по Тропе Святынь, надеясь исцелиться одним лишь видом божественных останков, - практику, которую я всегда находил корыстной и отвратительной. Представление о том, что кости мучеников обладают целебными свойствами, нигде не встречается в свитках, и, хотя Завет предлагает рекомендации по ведению хорошей и здоровой жизни, его область применения в первую очередь относится к душе, а не к телу. Моя проповедь на подобные темы, несомненно, была одной из причин, по которой меня отправили в такой отдаленный приход. Из-за своей удаленности святилище Лемтуэля - одно из наименее посещаемых мест на Тропе, но даже в этом случае время от времени несколько паломников устало, спотыкаясь, добирались до нашей двери. Я узнал от Просителей, что почти все, как правило, уходили разочарованными, их различные болезни оставались неизлеченными, а их дух был опустошен разочарованием и перспективой обратного путешествия через трясину. Некоторые неизбежно утонули бы в окутанных туманом водных путях, сбившись с пути или поддавшись истощению.


“Не в силах мириться с их бедственным положением, я установил правило, по которому ни один паломник не мог уйти, пока я не удостоверюсь, что они достаточно сильны, чтобы совершить обратный путь. Я построил дом исцеления рядом со святилищем, которое вскоре привлекло больше, чем просто паломников. Несмотря на удаленность, в болотах Кордуэйн есть люди – торфорезы и рыбаки, которые промывают каналы у побережья. Они выносливы, но, как и все люди, не застрахованы от болезней или увечий. Поэтому они тоже пришли за помощью, и, поскольку такова роль Ковенанта, я дал им ее. У меня были некоторые знания в области целительства, и с годами я многому научился, но я всегда был больше, чем целителем, и моя способность завоевывать аудиторию никогда не угасала.


“Потребовалась большая часть десятилетия, но Святилище мученика Лемтуэля в конце концов превратилось в приличных размеров деревню под управлением Ковенантов, место, куда приходили за исцелением больные душой или телом, в то время как другие...” На этом месте голос Зильды затих. Вздохнув, она прислонилась к дверному проему в свою комнату, опустив голову. Внезапно она показалась намного старше, вся жизнерадостность, которая скрывала морщины на ее лице и седину в волосах, исчезла, и перед ней предстала просто усталая женщина, постаревшая не по годам.


Когда она возобновила свой рассказ, в ее голосе прозвучала новая и незнакомая глубина печали. “Другие, ” сказала она, “ пришли за искуплением, за отпущением грехов, которое может предложить только милость Серафила после правдивого и безоговорочного признания наших худших грехов. Однажды холодным утром, на рубеже осени и зимы, пришли три души – два юных рыцаря, сопровождавшие молодую женщину прекрасной и благородной внешности с раздутым от ребенка животом. Ее миссия состояла из двух частей: благополучное рождение ее ребенка и свидетельство о ее грехах.”


Ее взгляд метнулся в мою сторону, и она выпрямилась, усталость покинула ее так же быстро, как и нахлынула. “Ты можешь начать писать прямо сейчас”.


И вот я писал, пока она говорила, в течение следующего часа мое перо почти не переставало скользить по странице. Итоговый документ вызывает во мне чувство стыда, когда я думаю о нем сейчас, поскольку он не похож на работу настоящего переписчика. В ней часто встречаются ошибки, много зачеркнутых слов и много разбрызганных чернил, потому что история, которую она рассказала, заставила мою руку часто подергиваться, иногда даже дрожать. Когда это было сделано, я понял, что моя вера в заслуженную судьбу всех заключенных в шахтах была ужасно наивной.


“Моя благодарность за твое преданное и прилежное внимание, Элвин”, - сказала она, когда я поставил точку в последней строке. “Я доверяю этот отчет только тебе. Ты унесешь это отсюда и, когда придет время, обнародуешь его содержимое.”


“Когда?” Спросила я, разглядывая стопку страниц, как свернувшуюся кольцом шипящую змею. “Сообщить об этом кому?” У меня вообще не было сомнений относительно правдивости завещания Зильды и, отчасти благодаря ее наставничеству, я имел четкое представление о последствиях, если это станет общеизвестным. Она передавала мне нечто, обладающее огромной силой, но также и ужасными последствиями.


“Ты узнаешь”, - заверила она меня. “Теперь, ” продолжила она со знакомой живостью, - “мы должны придумать совершенно особую ложь, чтобы убедить лорда Элдурма предоставить дополнительную древесину”.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР NИНЕТИН


Я обнаружил, что лорд Элдурм погрузился в уныние и, к счастью для моих целей, был крайне рассеян. Он сидел, сгорбившись, за своим столом, который был завален большим, чем обычно, количеством запечатанных писем. Все, кроме одного, остались нераспечатанными, короткая заметка из того, что я смог мельком увидеть, поскольку прочитать перевернутое содержимое было трудно. Кроме того, почерк был неровным, колючим, что указывало на быстро нацарапанное послание, что затрудняло расшифровку. Я, однако, смог прочитать последнюю строчку и странно четкую подпись: ‘Твой вечный друг, Эвадин’.


Лорд Элдурм, похоже, получил ответ на свое заявление и нашел его крайне разочаровывающим.


“Тимбер?” - спросил он, голос выдавал лишь малейший интерес, а взгляд едва отрывался от записки.


“Да, мой господин”, - ответил я со сдержанной горячностью. “Чтобы полностью исследовать недавно открытый пласт”. Я кивнул на камень, который положил на его стол, - шишковатую, уродливую штуковину с коричневыми пятнами, отливающими металлическим блеском. “Карвер думает, что здесь можно найти еще много чего подобного”.


Лорд Элдурм моргнул и нашел в себе силы на секунду сосредоточиться на камне. “ Медь, да?


“Воистину, мой господин”.


На самом деле, этот кусок медной руды был единственным, когда-либо извлеченным из Ямы киркой Брюера более шести лет назад и никогда не докладывался его светлости по указанию Зильды. Карвер высказал мнение, что, несомненно, можно было найти еще что-то, но не было никакого реального способа обнаружить, где именно, за исключением случая или значительно возросшего объема раскопок. Учитывая, что медь стоила намного дороже железа, Сильда знала, что обнаружение жизнеспособного пласта в Шахте вскоре приведет к притоку дополнительных заключенных. Лорды послали бы орды своих отбросов, чтобы получить долю в таком призе, а не только худших негодяев.


Слегка приподняв бровь, лорд Элдурм задумчиво поджал губы. “Отец всегда думал, что здесь можно найти еще больше богатств, если мы когда-нибудь копнем достаточно глубоко”.


“Очевидно, человек проницательный, милорд”.


“Нет”. Лорд Элдурм вздохнул и вернул свое внимание к записке, протянув руку, чтобы провести пальцем по хорошо сделанной подписи. Это был незначительный жест, но он ясно сказал мне, что, каким бы удручающим ни было содержание ответа леди Эвадин, этот человек оставался человеком, пойманным в ловушку безнадежной тоски.


“Мой отец, ” продолжал он глухим бормотанием, - был грубияном, который ни разу не открыл книгу, получал огромное удовольствие, высказывая самые отвратительные богохульства против Ковенанта, и находил свою главную радость в жестокости. В день его смерти я больше всего сожалел о том, что моей любимой матери не было в живых, чтобы насладиться зрелищем его страданий. Возможно ...” Его голос дрогнул, брови нахмурились, а глаза расширились в порыве осознания. Он наклонился вперед, в его взгляде появилось оживление, когда он крепче сжал письмо. “Возможно, именно поэтому я недостоин. Она видит во мне грех, грех ненависти к собственному отцу”.


Ты бедный, жалкий ублюдок, подумал я, стараясь скрыть какие-либо эмоции на своем лице. К этому времени у меня выработалось острое чувство, когда лучше промолчать. Помимо писанины, это был, вероятно, самый ценный урок, который я усвоил за время своего пребывания в Яме.


“Я требую облегчения бремени”, - продолжил лорд Элдурм. Его глаза пробежались по письму с восторженным осознанием, напомнив мне о редких случаях, когда Конюх убеждал себя, что ему удалось прозреть что-то новое и важное в знаниях Ковенантов. Эта мысль вызвала в памяти еще одну любимую цитату Сильды из Свитка мученика Каллина: Каждый человек - лжец, но худшая ложь - та, которую он говорит самому себе. Мне также показалось странным, что этому страдающему от любви дураку не пришло в голову, что благочестивая леди Эвадин может видеть больший грех в порабощении несчастных в шахте, чем в отвращении к памяти человека, который, несомненно, заслужил это в полной мере.


“Моему пути и твоему суждено следовать разными путями’, ” шепотом прочел лорд Элдурм, единственная страница дрожала в его руке. “Теперь мне ясно, что должно быть сделано. Мой путь должен измениться” чтобы встретиться с ее. Он коротко рассмеялся, опуская письмо и обращаясь ко мне. “Завтра ты приведешь ко мне Восходящую Зильду. Если и есть одна душа, которая может снять с меня бремя грехов, то это она.”


Я проглотил напоминание о слабеющих коленях Восходящего прежде, чем оно коснулось моих губ. Заблуждение его светлости предоставило возможность, ради которой, я знал, Зильда охотно потерпел бы немного боли.


“Я так и сделаю, мой господин”, - ответил я, кланяясь в серьезном повиновении, добавив, выпрямляясь: “А… древесина?”


“Да, очень хорошо”. Он махнул рукой в сторону двери. “Скажите сержанту Лебасу, чтобы он передал вам все, что потребуется. И конгрегация Восходящего получат еще три мешка на этой неделе в знак признания этой находки.”


“За что прихожане выражают самую сердечную благодарность, мой господин”. Я снова поклонился, но я уже ускользнул от его внимания. Когда я уходил, он занял позицию у окна, глядя вдаль, сцепив руки за спиной и несколько раз сжимая их в кулаки, что, как я знал, было выражением отчаянной надежды. В последующие годы я часто чувствовал, что мое презрение к нему было бы еще большим, если бы не тот факт, что со временем я во многих отношениях стал бы его зеркальным отражением.


“Хорошо, что эта шахта не должна длиться долго”, - сказал Карвер, проводя рукой по мокрому камню. “На мой взгляд, мы слишком близко к реке”.


Зацепившись рукой за перекладину лестницы, я поднял голову и увидел, как он критическим взглядом окидывает верхние пределы шахты. По мере того, как она сужалась и между камнями начала появляться почва, увеличивалось и количество воды. Иногда он образовывал просто струйки, которые увлажняли камень; в других местах энергичные источники посылали во мрак постоянную сверкающую дугу. Больше всего меня беспокоил не вид воды, а скрежет и стоны, издаваемые окружающими камнями, иногда сопровождаемые дрожью, когда обрушивались невидимые трещины или вода прорезала новый и, возможно, опасный канал.


“Но это выдержит, верно?” Спросила я, раздраженно моргая, когда крупная капля воды упала мне на лоб.


“Пока”. Влажные завитки бороды Карвера, обычно густой, размером с барсучью, снова брызнули мне в лицо, когда он покачал головой. “Но ненадолго. Реки не заканчиваются в берегах, понимаешь? Некоторые могут растекаться под землей на многие мили вокруг, и в конце концов вода всегда побеждает камень”.


Мой взгляд скользнул к железной скобе, крепящей лестницу к стене шахты. Грубая вещь из частично расплавленных гвоздей и металлолома, одна из многих, вбитых в скалу только грубой силой в течение последних четырех недель. Без раствора для закрепления скоб на месте они наверняка рано или поздно соскользнули бы. Обычно богатая добыча железной руды прихожанами сократилась, поскольку мы сосредоточили все наши усилия на шахте. Лорд Элдурм принял недостачу как цену, которую стоит заплатить за наши раскопки мифического медного пласта. Но его терпение не будет длиться вечно, независимо от того, сколько дней он потратил, изливая свою душу Восходящей Зильде.


“Мы начнем работу через три дня, плюс-минус”, - сказал Карвер. “Когда мы это сделаем, мы не можем ждать. Ты должен сказать ей это”.


Он опустил глаза, встретившись со мной взглядом. Хотя он был, пожалуй, самой спокойной душой среди прихожан, по мере того, как день нашего побега приближался, я могла видеть в нем отчаяние. Последователи Сильды оставались набожными, но наблюдение за их растущим желанием вырваться из Ямы заставило меня задуматься, как долго продлится такая набожность.


“Я скажу ей”, - сказал я, спускаясь в тень и пытаясь заглушить протестующий визг скоб.


Я застал Зильду за изучением последнего экземпляра свитка мученика Каллина. Гордость запрещает мне описывать это как лучшее из когда-либо существовавших пересказов его истории, но другие переписчики называли это так, а тех, кто этого не сделал, можно считать просто кучкой завистливых скребунов, недостойных своего титула.


История искупленного вора была основным средством, с помощью которого Зильда учила меня грамоте, и моя первая попытка записать ее напоминает работу самого неуклюжего ребенка. Тем не менее я продолжал в том же духе. Другие работы, возможно, более важные, я потерял или отбросил за эти годы, но не этот первый неуверенный шаг на пути писца. Видите ли, это было не просто изучение букв; это было понимание, стоящее за всеми этими искаженными словами, ибо, направляя мою руку, Зильда также направляла мой разум. История этого погруженного во мрак царства. Семейные узы крови и родства, которые связывали их воедино. Соглашение между Ковенантом и Короной, которое она назвала ‘крайней необходимостью’. Все это я узнал благодаря мученической смерти Каллина, вора, который украл ее сердце через три столетия после своей смерти.


“Нашла изъян?” Спросил я, остановившись в дверях в ее комнату. “Возможно, еще один неэлегантный штрих?”


“Нет”. Она улыбнулась, поднимая взгляд от свитка. “Это, насколько вообще возможно сочетание чернил и пергамента, самый прекрасный документ, который я когда-либо видела. Твои навыки, может быть, и не совершенны, Олвин, но они значительны.”


Я сопротивлялся импульсу поддаться самодовольному признанию, вместо этого ответив смиренным “Моя благодарность, Восходящий”.


Как всегда, одаренная способностью видеть меня насквозь, она фыркнула. “Гордость и тщеславие в конце концов погубят тебя”, - со вздохом упрекнула она. “Тогда выкладывай. Ты такой уважительный, только когда тебе есть что сказать, и ты знаешь, что мне это не понравится.”


“Шахта будет закончена через три дня”, - сказал я. “Карвер говорит, что дольше этого она не продержится”.


“Понятно”. Отложив свиток в сторону, она откинулась назад и жестом пригласила меня занять мое обычное место. “Мне пришло в голову, что мы некоторое время не обсуждали ваши расчеты. К каким выводам вы пришли в последнее время?”


Я нахмурился в ужасе, колеблясь в дверном проеме. “Шахта...”


“Я слышала тебя, Элвин”. Она настойчиво указывала на сложенный стол, пока я не согласился занять свое обычное место. “Теперь, ” сказала она с выжидательной улыбкой, “ расчеты”.


“Я много думал о родственниках Эрхеля”, - начал я. “Пытаюсь вспомнить как можно больше имен. Я составил список – двоюродные братья, дяди, тети и тому подобное. У Эрчел было много родственников, но они не были запоминающимися людьми, если не считать странных историй о хорошо совершенном воровстве или необычайно жестоком убийстве. Его дядя был единственным заметным среди них, и, хотя он, возможно, приложил к этому руку, я не вижу, чтобы у него хватило мозгов придумать ловушку. По крайней мере, нет такой ловушки, которую Декин не разгадал бы в мгновение ока.”


Я не мог вспомнить, сколько раз мы участвовали в этом любопытном ритуале. Я рассказывал все, что мне удавалось выудить из своей памяти, и она направляла меня в попытке добраться до ранее скрытых значений. Это было неприятное, но иногда плодотворное упражнение, раскрывшее многое из того, что раньше ускользало от моего внимания. Например, теперь я понял, что акцент Тодмена был наигранным, и на самом деле он был родом из одного из южных герцогств. Было также очевидно, что Герте была такой же опытной воровкой, как лингвисткой и шлюхой. Благодаря некоторой ловкости рук, она была главной причиной, по которой мой кошелек всегда был слишком легким, чтобы оплачивать ее услуги. Затем был сам Декин.


Большая часть выводов, к которым меня привела Сильда, были мелочами, вроде теперь очевидного факта, что Декин разбирался в буквах не лучше, чем я когда-то. Другие откровения требовали большей глубины рассуждений. С помощью Сильды я начал ясно видеть одержимость, которая привела Декина и его последователей к их гибели, одержимость, которая к концу переросла в безумие. Мужчина, которого вы описываете, по ее словам, хотел от жизни только одного: наконец-то привлечь внимание своего отца либо славой преступника, либо прямым убийством. Когда Королевский Чемпион лишил его головы, Декин навсегда лишился цели, к которой стремился с детства. Известно, что люди теряют рассудок из-за пустяков.


Он был жертвой предательства, но теперь я знал, что Декин насадил свою голову на пику задолго до того, как мы сделали первый шаг к Мосс Милл.


“Мы уже обсуждали родственников Эрхеля раньше”, - сказала Сильда. “С похожими выводами. Что ведет нас куда?”


“К размышлениям о том, у кого же все-таки хватило ума устроить такую ловушку”. Как бы мне ни не терпелось вернуться к теме нашего, как я надеялся, неминуемого побега, размышления над этой головоломкой никогда не переставали занимать все мое внимание. “И это краткий список, который мы уже рассматривали”.


“Прикрой это снова, коротко или нет”.


“Тодман, конечно, грубиян, но не лишен коварства, хотя я всегда чувствовал в нем слишком большого сторонника, чтобы действовать против Декина, во всяком случае, не в одиночку. Конюх мог бы это сделать, если бы не был так погряз в этом деле… так озабочен своей преданностью Ковенанту. Рэйт был достаточно умен, но, похоже, его ничуть не заботили амбиции. И ... Я замолчал, пожав плечами. “Единственная другая голова, достаточно умная и своенравная, чтобы сделать это, вероятно, сидела на пике на стене замка Даубос, когда я видел ее в последний раз”.


“Да, прекрасная Лорин. Скажи мне, Олвин, что именно ты увидел, когда смотрел на те головы на стене? Как близко ты смотрел?”


По правде говоря, это было воспоминание, которому я уделял меньше внимания, чем другим, настолько оно было уродливым. Кроме того, направляющая рука Сильды до сих пор вела меня другими путями. “Мертвый народ”, - сказал я, морщась от воспоминаний. “Слишком далекий и сгнивший, чтобы узнать, но я уверен, что одна из них была женщиной ...”


Я замолчал, когда мой мысленный взор задержался на длинных волосах, которые свисали с этой головы, как потрепанный вымпел. Мне часто казалось, что она отливала медью, но это могла быть просто игра утреннего солнца. “Это должна была быть она”, - сказал я, хотя мой голос был окрашен новой неуверенностью, еще больше подогретой следующими словами Зильды.


“Почему?” - спросила она. “Потому что ты так предполагал? Разве ты до сих пор не понял, что мир не всегда соответствует нашим предположениям?" Ты много рассказывал мне о Лорин на протяжении многих лет, хотя я подозреваю, что твое отношение к ней было глубже, чем ты признаешь. Так обстоит дело с похотями и безумствами юности: они пристыжают нас до самообмана в дальнейшей жизни. Помни, чему я тебя учил: преодолей обман и узри истину.”


Мои глаза потеряли фокус, когда я следил за уроками, которые она преподала относительно целенаправленного мышления. Сначала призови самое старое воспоминание. Следуй по следу, который оно указывает. Я впервые увидел Лорин, когда ее лицо исказилось чем-то средним между улыбкой и гримасой, когда она увидела оборванного, шмыгающего носом мальчика в лесу. Тебе повезло, молодой человек, сказала она, когда мы добрались до лагеря, ведя меня в убежище, которое она делила с Декином. Только на днях мы столкнулись с очень щедрым торговцем тканями. Лучше всего было бы одеть тебя как следует, не так ли? Ты не можешь разгуливать в таком виде. Все остальные заговорили бы.


Это вызвало смех у остальных участников группы, и мне пришло в голову, насколько умело Лорин подбадривала их юмором, часто в противовес далеко не веселому настроению Декина. Другие воспоминания всколыхнулись, следуя по тому же пути, воспоминания о том, как сильно она нравилась другим, как искусно она завоевывала дружбу новичков. Женщины стали как сестры, мужчины-братья или любящие, но вечно разочарованные поклонники, ибо никто не осмеливался поднять руку на женщину Декина. Они боялись его, некоторые даже любили его так, как язычники любят мстительного бога, но им нравилась Лорин, они прислушивались к ней и принимали ее советы. Теперь я знал, что группа принадлежала в такой же степени ей, как и ему.


В конце концов, след памяти привел меня к безумному плану Декина захватить герцогство с помощью кровавой резни. Какой бы опытной актрисой она ни была, было ясно, что Лорин не хотела в этом участвовать. Отсюда и соверены, которые она положила мне в ладонь, соверены, от которых я отказался, но были и другие ладони, как у Тодмена.


“Возможно, несколько соверенов упали в ее карман до того, как попали в мой”, - пробормотал я вслух, пока мысли блуждали по еще неисследованным дорогам.


“Чьи повелители?” Спросила Сильда мягким и решительным голосом, как всегда, когда мы проводили этот ритуал. “Когда и где?”


“Были моменты, когда она могла ускользнуть”, - сказал я. “Должно быть, у нее было какое-то представление о том, что планировал Декин, еще до того, как меч перерубил шею его отца. Впервые мы узнали, что герцог сменил пальто осенью. Это всегда было напряженное время. У нее было бы достаточно возможностей разыскать человека шерифа или лесничего, дать взятку, чтобы передать записку, пообещать предательство в обмен на вознаграждение или гарантию освобождения, как только план Декина привел бы всех нас к катастрофе. Но все же ей пришлось бы получить ответ и отправить другое сообщение, чтобы убедиться, что засада на Мосс-Милл была устроена.”


Я почувствовал, как черты моего лица приобрели знакомую пустоту, когда суматоха в моем мозгу начала выплевывать выводы. “Эрхель”, - сказал я. “Когда Декин отправил его собирать своих родственников на Леффолд-Глейд, Лорин, должно быть, передала ему сообщение и обещание для его дяди, если он подыграет. Без Декина восточные банды наверняка разбогатеют, и вскоре, возможно, в лесу появится новый король. Но... — мое спокойное лицо исказилось от разочарования, “ голова на стене...


Мысли о замке Духбос перенесли мой разум к таверне и солдатам. Оттуда было всего несколько уродливых шагов до позорного столба.


“Нет”, - сказала Сильда, прочитав нежелание на моем лице, инстинктивное уклонение от страданий и беспричинную ярость, которую это вызвало. “Твои мысли привели тебя туда не просто так. Следуйте за ними.”


Они, конечно, привели к боли, унижению, привкусу дерьма в свежеоткрытой ране, натиранию запястий, закованных в железо, когда у меня чесались руки вцепиться в моих мучителей и лорда Альтуса… Поток мыслей замедлился, когда он появился в поле зрения, тон шутливого презрения, с которым он рассказывал свою историю, историю, которая содержала краткий кусочек огромной важности, слова, просачивающиеся из трясины усталости и агонии, которые поглотили их, но не полностью. И я не потащу тебя на суд к новому герцогу, сказал он мне. Эта сучка, которая ему понравилась, наверняка подтвердит твое членство в группе Декина…


“Эта сука, к которой он привязался”, - пробормотала я. “Эта сука"… На стене была не Лорин.


“Нет”, - сказала Сильда. “Я не верю, что это было”.


Спокойная уверенность в ее голосе заставила меня моргнуть, осознав это. “Ты знала”.


Она ответила легким пожатием плеч, что вызвало искру знакомого гнева. “Все это время”, - сказал я, не в силах сдержать негодование в своем голосе.


“Не совсем. Конечно, с того момента, как ты впервые рассказал свою историю полностью”.


“Тогда почему бы просто не сказать мне?”


“Ты принял меня как своего учителя. Какой урок преподал бы тебе ответ, прежде чем ты научился бы правильно задавать вопрос?”


Я проглотила реплику и отвернулась, пытаясь перенаправить свой гнев на более достойные цели. Лорин. Тодман. Эрчел и вся его грязная родня. Лорд Алтус. Постоянно растущий список. И я вычеркну каждое гребаное имя. Растущий гнев, должно быть, отразился на моем лице, потому что Зильда протянула руку и прижала ее к моей щеке, ее прикосновение было прохладным и успокаивающим.


“Понимание должно принести мудрость”, - сказала она мне. “Но она утонет, если ты поддашься гневу”.


“Она предала его”, - проскрежетала я. “Мужчина, которого она любила...”


“Человек, который, как вы сами мне сказали, наверняка привел бы вас всех к гибели”.


“Мы все равно были разорены. Они убили десятки на Мосс-Милл. Если бы она хотела выжить по плану Декина, она могла бы просто исчезнуть. Забрали Тодмана и любого другого легко ведомого придурка, которого она дразнила, и разозлили однажды темной ночью. Декин, возможно, и искал ее, но недолго. Не тогда, когда он планировал резню.”


“Тогда почему?” Спросила Зильда, поглаживая рукой мой лоб. “Что она получила от предательства”.


Мой гнев не утихал, но этот дополнительный прилив озарения заставил его немного остыть. “Для начала, деньги. Декин говорил, что его голова стоит в десять раз больше веса золота, учитывая цену за нее, и он не ошибался. Но я сомневаюсь, что дело было только в этом. Лорин всегда был честолюбивой душой. Мне кажется, она променяла преступника на герцога. Неплохая сделка, если ты в состоянии ее заключить.


По какой-то причине мой голос дрогнул на последнем слове, и я обнаружил, что снова отвожу взгляд, рука Сильды соскользнула с моего лба, когда я отвернулся от нее, тяжело сглотнув.


“Я часто задаюсь вопросом, ” сказала она, “ прокляла я тебя или спасла. Оттачивая твой разум, создала ли я лучшего человека или просто лучшего преступника? Ты знаешь, что у меня есть миссия за этими стенами, Олвин. Можешь ли ты сказать мне правду, что хочешь быть частью этого?”


Я воспользовался моментом, чтобы сморгнуть ненавистную влагу с глаз и откашляться от сухости в горле. Когда я повернулся, чтобы снова встретиться с ней взглядом, это были спокойные глаза и голос. “Я могу сказать тебе, что буду следовать за тобой до тех пор, пока ты прикажешь, потому что между нами слишком большой долг, который мы никогда не сможем погасить. Но в тот момент, когда твоя миссия закончится, по какой бы причине я ни начал свою собственную”.


Она смотрела на меня задумчиво, но в остальном безучастно, и, хотя я искал какой-нибудь признак разочарования или упрека, я не мог найти ни того, ни другого. “Тогда, похоже, - сказала она, - ты заключил свою собственную честную сделку”.


Она резко шмыгнула носом и поднялась на ноги. “Будь так добр, собери остальных в святилище”, - сказала она мне. “В конце концов, нам нужно спланировать побег”.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР TВЕНТИ


“О, конечно, должен был идти дождь”. Тория поморщилась, сморгнув выступившие на глазах капли влаги, когда уставилась в черноту шахты. Я предположил, что она разделяет мое растущее беспокойство о том, что эта штуковина может рухнуть в любой момент. Мы не смогли увидеть открытие, созданное Карвером в то утро, но постоянный дождь и время от времени каскады грязи одновременно обнадеживали и пугали. По настоянию Зильды момент нашего побега был назначен на порядочное время после захода солнца, когда стражники устанут, а темнота обеспечит укрытие для стольких убегающих душ.


Каждый из нас нес полный мех воды и небольшой мешок еды, которых хватило бы на два дня. Ноша была намеренно легкой, чтобы обеспечить быстрый рывок к обещанному святилищу Каллинтор. В дополнение к мешкам многие из нас решили вооружиться. Помимо ножей, мы с Торией взяли с собой дубинки, сделанные из укороченных ручек кирки. Брюер умудрился смастерить арбалет - задача, требующая многих месяцев квалифицированного внимания, которую ему каким-то образом удавалось скрывать. Это была завидно хорошо сделанная вещь с толстым стержнем и искусно сделанным замком, указывающим на то, что Брюер был более опытным парнем, чем я предполагал ранее. Помимо арбалета, у него также была привязанная к спине модифицированная кирка с лезвием в виде широкого, зловеще острого полумесяца. По тому, как он держался рядом с Сильдой, когда мы притаились в туннеле, я понял, что это оружие предназначалось не для него, и почувствовал небольшой укол жалости к любым преследователям, которые были близки к тому, чтобы поднять руку на Асцендента этой ночью.


Предыдущий день прошел в мучительном ожидании, пока мы готовили наши припасы и готовились к тому, что ждало нас впереди. Сильда провела больше времени, чем обычно, в общении с лордом Элдурмом, очевидно стремясь завершить его освобождение от бремени до того, как мы покинем Яму. Мне показалось любопытным, что такой незамысловатый парень, как наш благородный тюремщик, может обладать душой, нуждающейся в таком большом очищении, но я приписал это хорошо скрытому сочувствию к тяжелому положению своих измученных пленников. По мере того, как тянулся день, я все больше беспокоился о реакции наших сокамерников. Прихожане приложили некоторые усилия, чтобы придерживаться ожидаемого распорядка дня, но из-за необходимости завершить строительство шахты и подготовить припасы, на вершину склона поднялось гораздо меньше людей, чем обычно. Это должно было быть замечено, наверняка другими заключенными и, возможно, одним или двумя зоркими охранниками.


Затем, когда небо потемнело и начал накрапывать дождь, Сильда наконец появилась в святилище с усталой, но довольной улыбкой на лице, когда она оглядела множество напряженных, выжидающих лиц. “Приятно попрощаться с облегченной душой”, - сказала она.


“Будем надеяться, что это охладит его ярость, когда он обнаружит наше отсутствие”, - сказал я.


К моему удивлению, Сильда рассмеялась, что было явно странным звуком в атмосфере, настолько сгустившейся от страшного напряжения. “Некоторые вещи недоступны даже примеру Мучеников”. Она вздохнула и направилась к туннелю. “Пойдем?”


“Ты не хочешь немного отдохнуть?” Спросил я. “Перелет на Каллинтор будет тяжелым —”


“Не с милостью Серафила, которая поддержит меня”, - сказала она, небрежно взмахнув рукой. “И я чувствую, что они, несомненно, с нами этой ночью”.


Сильда поступила мудро, выбрав четырех самых опасных прихожан, которые первыми поднялись по служебной лестнице. Тория шла впереди, будучи самой быстрой среди нас, а также обладая самым острым зрением ночью. Брюер следовал за ней со своим арбалетом, готовый прикончить любого несчастного, которого она заметит. Следующим будет Хеджмен со своей рогаткой. Прожив большую часть своей жизни в дикой местности, он был искусен в обращении с оружием, и, подобно Конюху, его религиозное рвение не мешало ему быть подручным, когда возникала необходимость в насилии. Я пойду следующим и помогу Зильде, когда она выползет из шахты. Когда выход будет обеспечен, остальные прихожане последуют за ним, разделившись на десять небольших групп и следуя разными курсами к Каллинтору. Движение одной большой массой могло создать иллюзию защиты, но, несомненно, было приглашением к разоблачению и последующей резне. Какое бы самодельное оружие мы ни смастерили, эта группа не смогла бы сравниться с всадниками в доспехах, независимо от того, насколько благосклонно Серафил отнесся бы к этому предприятию.


Резчик сообщил, что лестница может выдержать только пять тел одновременно. Поднимаясь вслед за Хеджменом, я почувствовал, что даже это было чересчур, и едва сдержался, чтобы не вздрогнуть от визга скоб, стонов и поскрипываний досок. Подъем, казалось, занял гораздо больше времени, чем было необходимо, время растянулось, как это часто бывает в промежутке перед важными и необратимыми событиями. Я обнаружил, что борюсь с извращенным нежеланием подниматься на каждую ступеньку лестницы. Сегодня вечером я буду либо мертв, либо свободен. Как только я выберусь из этой шахты, шага назад уже не будет. Последние четыре года были печальным испытанием во многих отношениях, но также были гораздо более безопасным и поучительным убежищем, чем любое из тех, которые я знал как преступник. Мой разум и навыки значительно расширились под руководством Сильды, и прихожане, хотя и были по большей части скучными людьми, были гораздо менее капризными и склонными пробуждать во мне мстительность, чем члены обреченной группы Декина. Я также нашел в Тории единственную душу, которую мог по-настоящему назвать другом. Сегодня вечером все это может закончиться, как и все остальное.


Холодного и болезненного шлепка грязи, упавшего мне на лоб, было достаточно, чтобы изгнать мой самоанализ вместе с любыми невольными импульсами. Этот курс был проложен много лет назад и не мог быть оставлен из-за трусливой прихоти. Кроме того, какой человек когда-либо думал о Яме как о доме? У Зильды была своя миссия, а у меня - своя. Ни то, ни другое не было бы выполнено, если бы мы тратили время на добычу руды, чтобы пополнить кошельки знати.


Дождь усилился по мере того, как мы приближались к вершине шахты, протесты лестницы потонули в громком раскате грома. Подняв глаза, я увидел отверстие, полностью раскрытое вспышкой молнии, легкий силуэт Тории, напоминающий спешащего паука, когда она проползала сквозь него, теряясь в темноте, когда молния замерцала и погасла. Я почувствовал, как лестница сдвинулась и раскачалась до пугающей степени, когда Брюер вывалил свое внушительное тело на открытое пространство. Я проглотил проклятие, когда ботинок Хеджмена коротко, но болезненно коснулся моей головы, а затем очередная вспышка молнии показала, что он тоже выбрался наружу.


Я остановился, чтобы дать застарелому цветному пятну исчезнуть из моих глаз, затем поднялся по последним нескольким ступенькам на поверхность. Я ждал у края ямы, чувствуя прикосновение влажной, колеблемой ветром травы к лицу, когда посмотрел вниз, ожидая, что Зильда последует за мной. Вместо этого шахта оставалась темной и пустой.


“Восходящий!” Я нетерпеливо зашипел, пригибаясь, чтобы вглядеться во мрак. В этот момент я услышал что-то новое, свежее созвучие звуков, которые были поглощены шумом бури наверху. Крики. Вопли. Некоторые сердитые. Некоторые страдальческие. Также, смутный, но различимый моим натренированным ухом, лязг металла о металл.


“Сильда!” Я позвал, спускаясь на несколько ступенек, когда меня охватила паника, затем остановился, когда вспышка молнии осветила маленький бледный овал ее лица. Это исчезло в одно мгновение, но за тот краткий миг я увидел в ее чертах больше эмоций, чем когда-либо прежде. Она плакала, но в то же время улыбалась, той самой безмятежной улыбкой, которую я так хорошо знал, улыбкой, которая говорила всем, кто ее видел, что она знает все, что стоит знать. Но была еще и печаль, большая ее часть светилась во влажных сферах ее глаз. В последующие годы я иногда пытался убедить себя, что вина также присутствовала на этом измученном, но довольном лице, и знал, что это была всего лишь ложь для утешения. Душа, обладающая такой уверенностью, неспособна к чувству вины.


“Мы все заслуживаем быть здесь, Элвин”, - сказала она мне слабым голосом из-за шторма и шума боя внизу. “Но некоторые заслуживают другого шанса, в котором я не нуждаюсь, поскольку это мой приход, где я доволен оставаться”.


“Не будь гребаным дураком!” Сказал я, паника отбросила все формальности, когда я спустился еще ниже, протягивая руку, чтобы схватиться за то место, где, как я представлял, должна была быть ее рука. “Мы почти на месте. Твоя миссия! Помни о своей миссии!”


“Ты - моя миссия, Элвин. Завещание, которое я дал тебе. Свиток мученика Каллина. Они и ты - мои дары миру, который я подвел. Я знаю, что ты еще не осознал истину Завета в своем сердце, но со временем поймешь. В этом я уверен.”


“Пойдем со мной и увидишь сам!” Я извивался, хватаясь за малейшее прикосновение к ней, но все, что я чувствовал, было слабое тепло дыхания на моих пальцах, когда она произносила последние слова, которые я от нее услышал.


“Я оставила записку для лорда Элдурма с инструкциями, чтобы он не читал ее до полуночи. Я сказала ему, что в ней содержится последний шаг в его освобождении. Чтобы душа была свободна от греха, она должна познать себя, свою истинную природу. Он тюремщик душ, заслуживающих наказания. Ты мужчина в поисках расплаты” которая приведет к гораздо лучшим вещам. Короткая пауза, когда ее губы поцеловали мою руку, прежде чем ее пальцы вложили что-то в мою ладонь. “Прощай, Элвин ”.


Короткая пауза, затем далеко внизу среди хаотичного хора голосов раздался глухой удар. Это возвестило о кратком перерыве в какофонии, за которым последовало внезапное и яростное возобновление. Имя Сильды выкрикивалось из отчаянных глоток, глухой стук и лязг оружия отдавались громким эхом в течение нескольких безумных мгновений, затем медленно стихли. Вызывающие крики переросли в булькающие предсмертные хрипы, перемежающиеся жесткими, влажными ударами, знакомыми любому мяснику.


Я висел там, уставившись в темноту, пока сверху лил дождь, затем лестница начала трястись сильнее, чем раньше, содрогаясь и визжа, когда дюжина или больше тел начали подниматься.


“Элвин!” Крик Тории заполнил шахту, пронзительный и отчаянный. “Где ты, черт возьми?!”


Знакомое чувство цели охватило меня тогда, инстинкт преступника вновь заявил о себе с холодной неумолимостью. Она мертва. Спасайся сам.


Я преодолел оставшееся расстояние до отверстия за несколько бешеных секунд, оказавшись на залитом дождем лугу с высокой травой, превращенной бурей в хаос. “Восходящий”! Потребовал Брюер, крепко сжимая мою руку. Я вырвался, уставившись на монету, лежащую у меня на ладони: единственная реликвия мученика Каллина, последний дар Восходящего. Сунув его в карман, я бросился к отверстию, присел на корточки, ухватился руками за самую верхнюю скобу лестницы и изо всех сил потянул.


“Где она?” Брюер закричал, вцепившись большими руками в мое плечо. Я поднял глаза и увидел человека, охваченного скорее безнадежным отчаянием, чем яростью. Я мог бы сказать, что следующие мои слова не вызвали у него удивления, но все же они ранили его хуже любого клинка.


“Мертв!” Я заорал ему в лицо, его руки безвольно упали вдоль тела. “Охранники нашли туннель! Она отдала свою жизнь, чтобы остановить их! Если ты не хочешь присоединиться к ней, ” проворчал я, продолжая пытаться высвободить скобу из стены шахты, “ тогда помоги мне!


Он продолжал смотреть с отвисшим от шока ртом, едва пошевелившись, когда Тория протиснулась мимо него. Присев на корточки, она ткнула ножом в скобу, пытаясь высвободить ее, лестница изгибалась с большей живостью по мере того, как взбирающиеся по ней охранники приближались к вершине. Его упорное сопротивление разрушению заставило меня задуматься о том, что Карверу следовало бы больше верить в свое мастерство.


“Ни хрена ... не сдвинется с места!” Тория выругалась, часть слов поглотил очередной раскат грома, поскольку она продолжала возиться с кронштейном. Я оглянулся и увидел Хеджмена, стоящего с опущенными плечами и безразличием с пустыми глазами, едва шевелящегося при моей нечестивой команде помочь.


“Забудь об этом!” Я сказал Тории, вытаскивая ее из ямы и поднимаясь на ноги. “Нам нужно бежать. Сейчас, или у нас нет шансов —”


Я вздрогнул, когда что-то быстрое и тяжелое рассекло воздух в дюйме от моего носа. Рев Брюера, когда он опускал модифицированную кирку на лестницу, был достаточно громким, чтобы перекричать раскаты грома, но его также было больно слышать из-за чисто животной боли и ярости. Молния сверкнула, когда он поднял кирку, открыв убийственное выражение лица, прежде чем он снова опустил ее. Верхние перекладины лестницы превратились в щепки, затем камень, окружавший скобу, превратился в пыль от силы полудюжины ударов. Из дыры на мгновение поднялась пыль, сопровождаемая хором коротких, быстро заглушаемых криков. Я почувствовал, как земля задрожала у меня под ногами, когда шахта обрушилась, несколько тонн камня столкнулись и осели, превратив несчастных охранников в кашу.


Когда дрожь земли утихла, Брюер продолжал стоять над заваленной щебнем ямой, как я предположил, в маниакальной надежде, что ему удастся размозжить череп любому охраннику, который чудом выжил и высунул голову наружу. Я знал, что есть все шансы, что Брюэр и все еще молчаливый и неподвижный Хеджмен продолжат нести вахту на месте гибели Зильды, пока преследователи не прибудут из Ямы, вероятно, всего через несколько коротких часов, если не раньше. Однако я чувствовал, что обязан и ей, и им в последний раз проявить товарищество. В конце концов, мы были прихожанами одного храма.


“Она хотела, чтобы мы жили”, - сказал я Брюеру, придвигаясь ближе, но не настолько, чтобы оказаться в пределах досягаемости его кирки. Буря немного утихла, так что мне не пришлось кричать, но дождь продолжал лить толстыми, леденящими душу струями. “Если ты умрешь сегодня ночью, ты предашь ее”.


Его единственный глаз сверкнул на меня, теперь в нем светилось скорее подозрение, чем ярость. “Как они узнали?” - спросил он, и в его голосе прозвучали тревожно спокойные нотки. Глядя в этот узкий круг, я почти не сомневался, что, сказав правду в данный момент, я вызову ужасную и, возможно, фатальную реакцию. В эти дни я, возможно, был ближе к нему ростом, но не надеялся сравняться с ним в грубой силе, особенно когда он был полон безумной ярости.


“Мы каким-то образом вызвали подозрение”, - ответила я, беспомощно пожав плечами. “Отверженные". Один из охранников. Кто может сказать?”


“Нет”. Голос Хеджмена был тонким и скрипучим, слова вырывались с трудом, когда он, спотыкаясь, приближался к нам. У меня было сильное искушение вбить в него какой-нибудь резон, но его следующие слова вырвались прежде, чем я успел поднять кулак. “Нет. Это было предательство. Никто, кроме прихожан, не знал”. Он упал на колени с жалобным всхлипом, вцепившись руками в камни, закрывающие шахту. “Мученица Зильда пала от руки предателя!”


“Кое-что обдумаем в другой раз”, - сказал я, отворачиваясь и собирая свой мешок с едой и разными ценностями. Сложенный письменный стол был, безусловно, самым тяжелым предметом, но я не испытывал искушения бросить его, ни тогда, ни когда-либо после. “Мы направляемся в Каллинтор”, - добавил я, кивнув головой в сторону Тории, и зашагал к темной неровной стене леса на востоке. “Идем или нет. Просто помните, если вы позволите себе умереть здесь, вы опозорите память Восходящего ”.


“Это был ты!” Слова Хеджмена были едва внятными, они вырывались быстрым потоком слюны. Он бросился преграждать мне путь, короткая вспышка молнии обнажила нож в его руке. “Ты никогда не был ее настоящим учеником. Я видел это. Я видел, как ты оставался глух к ее истинам. Ты продал ее господу!”


“Ты сошел со своей гребаной головы”, - сказал я, пытаясь обойти его, но остановился, когда он снова шагнул ко мне. Его глаза были широко раскрыты и лишены всякого разума, но он держал нож опытной рукой. Позже я понял, что этот человек полностью отдался учению Зильды, подарил ей каждую крупицу веры, которая у него оставалась. Поскольку ее божественная миссия закончилась, даже не успев начаться, у него ничего не было, душа, лишенная цели, отчаянно желающая заполнить пустоту тем, что он считал святым возмездием.


“Теперь она мученица!” Бормотал Хеджмен, пригибаясь в готовности. “А ты ее убийца. Те, кто проливает кровь Мученика, могут знать только один конец. Так говорится в каждом свитке, составляющем Завет.”


Я позволил своему мешку упасть с плеча и повторил его позу с ножом в одной руке и дубинкой в другой. Тория переместилась справа от меня, делая то же самое. Я знал, что это будет быстро и некрасиво. У нас не было времени на дальнейшие разговоры, и, в расстройстве рассудка или нет, Хеджмен был беспощадным бойцом. Если бы я избежал этого, получив всего пару порезов, я бы считал, что мне повезло.


Сзади меня раздался глухой щелчок, сопровождаемый гудением вибрирующего шнура. Хеджмен резко выпрямился, застыв в полной неподвижности, прежде чем пуститься в хаотичный танец по колышущейся траве, спотыкаясь на негнущихся, сведенных судорогой ногах, в то время как странные, гортанные хрипы срывались с его губ. Причина его страданий была скрыта мраком, пока далекий отблеск молнии не обозначил оперение арбалетной стрелы, торчащей у него изо лба. Его скрытая в тени фигура резко упала на землю, закашлялась и издала поистине ядовитый запах, который стал последним свидетельством Хеджмена миру, который не будет скучать по нему.


Я обернулся и увидел, как Брюер отбросил арбалет и взвалил на плечо свой мешок. “Слишком тяжелый, чтобы нести”, - сказал он, шагая мимо нас в сторону дальнего леса. “Ты идешь?” добавил он, переходя на бег, в то время как мы с Торией продолжали смотреть на его быстро удаляющуюся фигуру.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР TВЕНТИ-OНЕ


Fили крупный мужчина, Брюер доказал, что способен поддерживать быстрый темп по лугам и лесам, настолько, что мы с Торией с трудом поспевали за ним. Перед восхождением на шахту мы все запомнили маршрут до Каллинтора, повторив его слово в слово по указанию Зильды. Это был составлен несколькими избранными прихожанами, знающими местную местность, извилистый, временами раздражающе своенравный маршрут, который обходил основные дороги.


Через лес к востоку от реки, мысленно рассказывал я на бегу, постоянно проверяя, по-прежнему ли Тория поблизости. Продолжайте идти, пока не достигнете ручья. Следуйте по нему на север к старой разрушенной мельнице. Оттуда предполагалось, что это был прямой путь на север по открытой местности к Каллинтору, на перспективу, которую я рассматривал с явным отсутствием предвкушения. В лесу я почувствовал себя как дома, мой разбойничий взгляд на укрытия и места для засад вернулся, когда буря утихла и разгорающееся солнце осветило окрестности. Это породило искушение отказаться от этого все более утомительного полета и поискать убежища среди деревьев, но я подавил этот порыв с безжалостной настойчивостью. Я сбежал из худшей тюрьмы во всем Альбермейне не для того, чтобы вернуться к жизни, скрываясь в лесу.


Мы отдохнули совсем недолго, остановившись с подветренной стороны самых больших деревьев ровно настолько, чтобы глотнуть воды и проглотить пару кусочков пищи. Ничего не было сказано, поскольку сейчас слова были бы снисхождением, но я почувствовал непреодолимое желание расспросить Брюера об убийстве Хеджмена. Единственное чувство, которое мы разделяли, была преданность Зильде, и с ее уходом мне было трудно понять его действия, тем более что его лицо не выражало ничего, кроме напряжения и отстраненного взгляда, который бывает от горя.


Я сдерживался, чтобы не задать этот вопрос в течение всего дня, следуя за его неустанным курсом вдоль берега ручья. Пока мы бежали, я насторожил одно ухо, прислушиваясь к ритмичному стуку копыт или лаю гончих. Я тешил себя некоторой надеждой, что лорд Элдурм предположит, что обвал шахты унес всех беглецов вместе с несколькими незадачливыми стражниками, но знал, что такой оптимизм опасен. Может, он и был приятным идиотом, но простой попыткой побега мы запятнали честь его семьи. Ни один аристократ, каким бы безнадежным он ни был в тоске по женщине, которой было наплевать на его существование, не мог просто смириться с такой травмой. Он, по крайней мере, поискал бы отверстие шахты и, найдя его, обнаружил бы труп с болтом в голове. Его гончие также быстро учуяли бы след, ведущий в лес. По моим подсчетам, у нас была по меньшей мере трехчасовая фора, но люди верхом на лошадях довольно скоро ее исчерпают.


Мы позволили себе самый долгий отдых, добравшись до разрушенной мельницы, древнего места, которое, должно быть, стояло во времена первого трехцарствия. Какое-то подобие его прежнего назначения сохранилось в форме покрытых мхом камней, но все, что осталось от его некогда могучего колеса, - это железная ступица, проржавевшая до неузнаваемости.


Мы уединились в укромном уголке, образованном тремя невысокими стенами, и Тория рухнула на четвереньки, как только остановилась. Ее быстро вырвало скудной едой, которую она съела, прежде чем она упала на спину, грудь тяжело вздымалась, а потное лицо смотрело в небо сквозь нависающие ветви. Речь была выше ее сил, но ей удалось заставить себя нахмуриться, когда я, задыхаясь, спросила: “Могу я забрать твой нож, если ты умрешь?”


Я бросил свой мешок на землю и прислонился спиной к стене, намереваясь держаться за нее, пока не пройдет усталость. Однако у моих ног были свои соображения, и они быстро подогнулись подо мной. Я лежал, оглушенный и оцепеневший от напряжения и страха перед всем этим, пока не набрался достаточно сил, чтобы принять сидячее положение.


Брюеру удалось прислониться к стене, не упав. Я сидел и наблюдал, как насекомые роятся вокруг его потного лица, удивляясь тому факту, что он все еще несет кирку за спиной.


“Почему?” Я спросил его. Вопрос на мгновение сфокусировал его все еще отстраненный взгляд, хотя я не мог сказать, был ли это гнев или просто горе.


“Потому что она мне так сказала”, - сказал он. “Когда мы начинали ее миссию, моей ролью было обеспечивать твою безопасность. Я не понял, что она имела в виду, но она заставила меня пообещать, что я буду терпеть, что бы с нами ни случилось.”


“Когда мы доберемся до Каллинтора”, - сказал я, кряхтя от усилия дотянуться до своего мешка, - “ты можешь забыть об этом обещании. Можешь считать себя освобожденным сейчас, если хочешь”.


“Не тебе меня освобождать”.


Я оторвала взгляд от рытья и обнаружила, что он все еще смотрит на меня, еще более сосредоточенный и целеустремленный. “Мне не нужен защитник”, - сказала я, чем вызвала едкий смех.


“Воистину, ты был глух к истинам Мученицы Зильды”, - сказал Брюер. “Познай себя превыше всех других’, помнишь? Ты, Элвин Скрайб, человек, которого люди всегда будут хотеть убить. Я бы сам сделал это много лет назад, если бы она не запретила это.”


“Нет”. Я вернула свое внимание к мешку, извлекая единственное яблоко, которое я припасла в дорогу. “Ты бы попробовала”.


Откусить от яблока было чудесно, оно наполнило мой рот жидкой сладостью. Я откусил еще кусочек и, оглянувшись, увидел, что Тория поднимается со своего места. “Вот”, - сказал я, бросая ей недоеденный фрукт. “Пустой желудок сегодня тебе не поможет”.


“Еще один подарок от его светлости?” - спросила она, с сомнением глядя на яблоко, прежде чем заставить себя откусить. Ее обвисшее лицо и согнутая спина беспокоили меня, а в ее взгляде была тусклость, которая говорила о том, что тело приближается к своим пределам. Она, конечно, была сильной и гибкой, с мускулами, отточенными годами труда, но никто не мог бегать вечно.


“От охранника”, - сказал я. “За то, что написала ему письмо его возлюбленной. Ешь и пей как следует”.


Я надеялся, что этот перерыв продлится до наступления вечера, обеспечив Тории достаточный отдых, чтобы завершить последний переход к Каллинтору без чрезмерных трудностей. Конечно, судьба редко бывает столь щедра.


Это был всего лишь слабый звук, донесенный восточным ветром, и его было бы легко не заметить среди шорохов и пения птиц в лесу, но слух моего разбойника оставался таким же острым, как и мой глаз. Все еще довольно далеко, предположил я, навострив уши, чтобы определить направление отдаленного тявканья. Но они напали на наш след.


“Гончие”, - сказал я, морщась, когда с трудом выпрямился.


“Ни хрена не слышу”, - запротестовала Тория, когда я наклонился, чтобы поднять ее.


“Тогда тебе повезло, что я могу, не так ли? Потеряй это”. Я вырвал мешок у нее из рук и отбросил его. “Мы не можем снова останавливаться”. Мое беспокойство усилилось от того, что я увидел на ее лице. Истинное истощение - коварная вещь; оно лжет своей жертве, нашептывает обещания, которые не может сдержать, притворяется, что опасности не существует, и все в мире будет хорошо, если ты просто полежишь здесь еще минуту. Я видел, как эти мысли мелькали в голове Тории, толкая меня к очевидному, но крайне рискованному пути.


Пощечина была сильной, моя рука ударила ее по челюсти и щеке с достаточной силой, чтобы оставить синяк. Ее реакция, однако, была отрадно быстрой.


“Ублюдок!”


Я увернулся от ножа, прежде чем он успел перерезать мне горло, затем уклонился от следующих двух ударов, которые она нанесла мне в грудь.


“Я скормлю тебе твой собственный член, дерьмо!” Она присела в боевую стойку, поворачивая лезвие ножа то в одну, то в другую сторону - стандартная тактика, призванная сбить противника с толку. Ее лицо покраснело, за исключением бледного следа, оставленного моей рукой, глаза ярко блестели, почти не выдавая усталости.


“Убей меня позже”, - сказал я, делая последний глоток из своего бурдюка с водой, прежде чем выбросить его. “Сейчас все, что нам нужно сделать, это бежать”.


Мы очистили лес в течение часа, бросившись сломя голову на пшеничное поле за ним. Заходящее солнце окрасило колышущийся урожай в красновато-золотой оттенок, который был бы приятен менее безумным глазам. К счастью для нас, пшеница была высокой и почти готовой к жатве, а это означало, что мы могли бежать пригнувшись и, возможно, ускользнуть от взглядов наших преследователей. Однако от носов их гончих было не спрятаться.


Отдаленное тявканье с течением дня переросло в повторяющийся хор лая и завываний. Я знал, что это были волкодавы, выведенные специально для охоты на людей, а не на дичь. Такие собаки были высокими в холке, и одна из них обычно была достаточно сильна, чтобы свалить взрослого человека. Я достаточно сильно боялся их клыков, но больше боялся кнутов и клинков их хозяев. Собаки были бы обучены удерживать нас, а не убивать, разве что из-за чрезмерного энтузиазма. Я почти не сомневался, что лорд Элдурм хотел бы, чтобы его сбежавшие подопечные были живы. Три трупа не произвели бы особого впечатления на других обитателей Ямы, настолько они привыкли к виду смерти. Но три живые души, подвергнутые длительным мучениям, прежде чем быть повешенными перед воротами, послужат примером на долгое время.


Такие мысли заставляли меня бежать, несмотря на боль, которая теперь, казалось, пульсировала в каждой моей мышце. Должно быть, это также оказало укрепляющее действие на Торию, потому что ей удавалось не отставать от меня на протяжении большей части пробежки, несмотря на несколько спотыканий. У меня была слабая надежда, что ее обновленная энергия не превратится в возмездие, когда мы доберемся до места назначения, но об этом стоило беспокоиться в другой раз.


Как и прежде, Брюер шел впереди, хотя даже он начал прогибаться. Неизбежно его усталые ноги наткнулись на кротовью нору, из-за чего он неуклюже упал. “Нет!” Я слышал, как он ворчал в ярости, обвиняя себя, используя кирку, чтобы подняться на ноги. “Сделай это одну вещь, ты, жалкий пес!”


Примерно на полпути через поле напряжение от бега стало настолько всепоглощающим, что я почувствовал приближение момента обморока, точки, в которой мое тело просто сдастся. Это, несомненно, поглотило бы меня в течение нескольких секунд, если бы мой взгляд не остановился на шпилях. Их было четыре, по одному для каждого святилища мучеников в Каллинторе, они возвышались над пшеницей, как темные наконечники копий на фоне краснеющего вечернего неба.


Рядом со мной Тория снова упала, издав жалобный стон, когда ударилась о землю. “Давай!” Я обхватил ее рукой за тонкую талию и поднял на ноги, указывая на шпили. “Смотри! Мы почти на месте!”


Несколько бешеных волочений наконец вывели нас с поля, высокая пшеница расступилась, открыв Брюера, шатающегося почти в изнеможении, его ноги спотыкались о колеи тележной колеи. В дюжине ярдов дальше лежал берег узкой, но глубокой реки. На дальнем берегу возвышались деревянные стены города-убежища Каллинтора. Быстрый осмотр окрестностей показал, что тропа, на которой мы стояли, прослеживалась по необычайно прямому течению реки в обе стороны без каких-либо признаков моста или сторожки.


“Кажется, мы немного отклонились от курса”, - выдохнул я, позволяя Тории выскользнуть из моей хватки. Она упала на колени, запрокинув голову, втягивая воздух в легкие.


“Главные ворота в той стороне”. Брюер ткнул большим пальцем через плечо на восток. “Чуть дальше...”


Позже я узнал, что некоторые породы волкодавов обучены замолкать при приближении к своей добыче. Лай и завывания, издаваемые при следовании по следу, предназначены для их хозяев-людей и прекращаются, когда появляется перспектива поимки. Зверь, который выбрался из пшеницы и приземлился Брюеру на спину, сравнялся бы с ним ростом, если бы встал на задние лапы, длинное мохнатое тело обладало достаточным весом, чтобы в мгновение ока свалить свою громоздкую жертву на землю. Он изогнул шею и раздвинул челюсти со змеиной скоростью и точностью, намереваясь вцепиться клыками в поднятую руку Брюера.


Я прыгнул, не раздумывая, вонзая нож в сухожилия за челюстью собаки, моя правая рука и ноги обхватили ее тело, чтобы оттащить в сторону, когда я откатился в сторону. Моя спина больно ударилась о землю, но я сохранил хватку с дикой силой, рожденной выживанием. Собака бросилась на меня с отчаянной свирепостью, когда я выхватил нож, чтобы нанести еще два удара по ее шее, надеясь найти прилично большую вену. Мне повезло с точностью моего первого удара, потому что челюсти собаки безрезультатно щелкнули в мою сторону, мой нож выпустил много крови, но не смог нанести смертельный удар.


Раздался свист воздуха, затем собака застыла со скулежом, прежде чем все оживление покинуло ее тело. Отползая в сторону, я наблюдал, как Брюер поставил ногу на грудную клетку упавшего зверя и вытащил острие кирки.


Шорох потревоженной пшеницы заставил его резко обернуться, другая гончая выскочила вперед в сером пятне, затем встала на дыбы с обиженным воем, когда что-то маленькое, но очень быстрое попало ей в глаз. Бросив взгляд направо, я увидел, что Тория вставляет еще один камень в пращу, которую она сняла с тела Хеджмена. Она сделала отработанный взмах рукой, и второй камень отлетел в сторону, ударив все еще растерянную собаку по крупу. Он немедленно переключил внимание с Брюэр на нее, губы дрогнули вокруг оскаленных клыков, когда он присел для выпада. Однако это оказалось серьезной ошибкой, поскольку дало Брюеру достаточно времени, чтобы поднять кирку и обрушить изогнутое лезвие на шею зверя. Хлынула кровь, когда его голова отделилась от тела, которое дергалось и извивалось в непристойном танце.


Пронзительный звук рога привлек мой взгляд к полю, где колосилась пшеница, когда несколько длинных фигур вприпрыжку приближались к нам. За ними я увидел более тревожное зрелище - угасающий солнечный свет, поблескивающий на доспехах дюжины всадников. Лорд Элдурм не потрудился взять с собой знамя своей семьи, но я легко узнал его по высокой фигуре впереди. Обнаженный меч в его руке привел меня к выводу, что повторный плен и длительные пытки, возможно, вовсе не входили в его намерения.


“Забудь о воротах”, - сказал я, поднимаясь на ноги и поворачиваясь обратно к реке. “Мы доберемся до них вплавь”.


Я крепко схватил мешок с моим письменным столом, сокровищами завещания Зильды в кожаных переплетах и Свитком мученика Каллина и швырнул его со всей энергией, на которую был способен. Прежде чем нырнуть в воду, я увидел, как мешок приземлился среди камышей на дальнем берегу реки. Это был канал с медленным течением, вода в нем была загрязнена пеной и отчетливо воняла нечистотами, как человеческими, так и животными. Я едва заметил это, преодолев свой путь в несколько взмахов, когда грохот быстро приближающихся копыт собрал мои последние резервы сил.


Плюхнувшись в камыши, окаймляющие дальний берег, я барахтался, пока не нашел мешок. Выползши на свободу, я с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, побрел к старым бревнам, укрепленным известковым раствором, которые образовывали стены Каллинтора. Когда я рухнул на грубый барьер, мне пришло в голову, что у меня нет возможности привлечь внимание тех, кто внутри. Сильда терпеливо обучала всех нас правильным формулировкам, которые следует использовать при обращении за убежищем, но какой от них был толк, когда их некому было услышать?


Капли брызнули мне в лицо, когда Брюер, спотыкаясь, привалился к стене и опустился рядом со мной с громким вздохом, который сказал мне, что его силы наконец иссякли. Смесь всплесков и пронзительного хрюканья привлекла мой взгляд к реке, где Тория выбиралась из воды. Оказавшись на свободе, она подползла к нам, прижимаясь ко мне, чтобы слабо шлепнуть меня по щеке.


“Заплатил тебе...” - простонала она. “Ублюдок...”


Мы трое лежали там, слишком измученные, чтобы двигаться, когда дюжина вооруженных мужчин в доспехах остановила своих лошадей на другом берегу реки. Группа волкодавов в замешательстве слонялась вокруг, очевидно, напуганная вонью и глубиной воды. Другой всадник, в котором по отсутствию доспехов и одежде из грубой кожи было ясно, что это охотник, спешился и пошел собирать свой рюкзак. Его взгляд, покрасневший от горя и взаимных обвинений, постоянно перемещался между нами и растерзанными трупами его собак. Однако моя главная забота заключалась в лорде Элдурме, а не в его потерявшемся охотнике.


Подняв забрало своего шлема, он показал темное, покрытое пятнами лицо человека, терзаемого двумя муками - яростью и предательством. Я никак не мог узнать содержание письма, которое оставила ему Сильда, но убийственная ярость, которую я увидел в его взгляде, ясно дала понять, что им не были рады. Она сказала ему правду, решила я с усталым стоном, наблюдая, как аристократ нетерпеливо махнул рукой одному из своих латников. Это никогда не бывает легко услышать.


Вид заряженного арбалета, который солдат вложил в руки лорда Элдурма, вызвал слабую дрожь страха в моем истощенном теле. Но все же я не смог сделать ничего, кроме как дернуться, когда аристократ поднял арбалет, положив приклад на плечо и целясь вдоль древка.


“По крайней мере, он достаточно мужчина, чтобы самому совершать убийства”, - вяло пробормотал Брюер.


“По правде говоря, он не такой уж плохой человек”, - пробормотал я в ответ.


“Трахни его в его благородную задницу”, - вставила Тория, слишком измученная, чтобы придать своему голосу обычный яд. “Он все еще собирается убить нас, не так ли?”


Фактически, первая попытка лорда Элдурма увенчалась успехом лишь в том, что арбалетный болт попал в стену по крайней мере в футе над нашими головами. Наблюдение за тем, как он яростно требует у солдата еще один, а затем слезает с лошади, пытаясь перезарядить оружие, вызвало у меня неожиданный взрыв смеха. Было ясно, что он понятия не имел, как работает арбалет, безуспешно дергая за шнур вместо того, чтобы поворачивать лебедку. После бесплодной возни он был вынужден вернуть его солдату, рявкнув ему, чтобы тот поторапливался, пока он закручивал ручки и втягивал шнур в замок. На протяжении всего этого мое веселье возрастало, становясь достаточно громким, чтобы перекинуться через реку.


Его ярость достигла еще больших высот, его светлость выхватил у солдата заряженный арбалет, поднял и выстрелил, не останавливаясь, чтобы прицелиться. Болт вонзился в землю в ярде от нас, что только заставило меня смеяться еще сильнее.


“Похоже, милорд”, - обратилась я к нему, обнаружив, что развлечение помогло мне немного восстановить силы, “вы так же искусны в стрельбе из лука, как и в любви!”


“Заткни свою грязную пасть, Писец!” - крикнул он в ответ, его голос стал пронзительным от всепоглощающей ярости. Отбросив арбалет в сторону, он, пошатываясь, вернулся к своей лошади, вытаскивая свой длинный меч из ножен. Его гнев, очевидно, лишил его рассудка, поскольку он начал заходить в реку вброд, несмотря на уверенность, что его броня скоро увидит, как он утонет в ее мутных от дерьма глубинах. Его воины быстро бросились вперед и оттащили его в сторону, несмотря на его многословные протесты, и вся их лязгающая масса рухнула блестящей кучей, пока он тщетно пытался освободиться.


На этот раз я смеялся так много, что обнаружил, что на самом деле можно описаться просто так, развлекаясь.


“Немедленно прекратите это позорное представление!”


Голос раздался сверху, резкий, скрежещущий скрежет, который, тем не менее, обладал достаточной громкостью и властью, чтобы резко положить конец как борьбе лорда Элдурма, так и моему веселью. Подняв голову, я обнаружил, что столкнулся с тем, что сначала принял за морду совы, глядящей на меня сверху вниз со стены. Два огромных глаза моргали над узким заостренным подбородком. Секунду я смотрел в растерянном молчании, пока лицо совы не сдвинулось, и я не увидел костлявую руку, держащую какую-то деревянную оправу вокруг пары толстых линз. Слишком большие глаза сузились, когда их владелец сфокусировал взгляд на скоплении людей в доспехах на другом берегу реки.


“Это самое святое место во всем Альбермейне, за исключением собора мученика Алтинора!” - возмущенным хрипом заявил узколицый мужчина. “Как ты смеешь оскорблять его божественность насилием!”


“Я—” Голос лорда Элдурма дрогнул, когда он попытался высвободиться из рук своих латников, наконец вырвавшись на свободу после долгого скрежета металла. “Я сэр Эльдурм Гулатте”, - сказал он, выпрямляясь в позе, исполненной достоинства, насколько позволял его неукротимый гнев. “Лорд-смотритель королевских рудников. А эти негодяи— ” он указал дрожащим пальцем на троих негодяев у подножия стены, — мои пленники, заслуживающие немедленной казни за побег из законного рабства...


“Восходящий!” Крикнул я, выпрямляясь и отшатываясь от стены. “Ты здесь Восходящий, не так ли?”


Я узнал ранг этого человека по красной оторочке на капюшоне его рясы. Кроме того, я сомневался, что священнослужитель меньшего ранга может говорить таким повелительным голосом. Благодаря Зильде я знал, что в Каллинторе всегда были установлены четыре Восходящих Предка, по одному для каждого святилища.


Узкое лицо и увеличенные глаза повернулись ко мне, когда я продолжил, не дожидаясь ответа, поднимая мешок в руке. “У меня самая прекрасная копия Свитка мученика Каллина, в честь которого назван этот священный город. Я также ношу единственную известную реликвию Мученика, и ...” Я сделал очень короткую паузу, чтобы подчеркнуть: “... последнее завещание Восходящей Сильды Дуассель. Как истинные приверженцы Завета Мучеников, я и мои спутники умоляем служителей этого святого места предоставить им убежище.”


Глаза оставались бесстрастными, пока я говорил, но сузились при упоминании реликвии, а затем еще больше, когда я услышал имя Зильды. Они продолжали рассматривать меня после того, как я замолчал, возвращая пристальное внимание взглядом, полным отчаянной мольбы. Зильда предупредила меня, чтобы я не просил, поскольку те, кто обладал здесь властью, редко были тронуты подобными вещами. Святилище было даром Завета, но это не было правом и часто предоставлялось по прихоти, если не за взятку, а я только что потратил единственную монету, которая у нас была.


“Этот человек - лжец и убийца!” Лорд Элдурм закричал голосом более пронзительным, чем когда-либо. Однако за их линзами глаза Восходящего едва мерцали.


“Прошение о предоставлении убежища удовлетворено”, - провозгласил он, опуская очки в оправе, чтобы полностью показать свое лицо. На первый взгляд он не производил впечатления, его черты лица были желтоватыми и отличались только своей заурядностью. Но его прищуренный взгляд говорил о том же уме, который я видел у Зильды, но без капли сострадания. Я сразу понял, что это очень расчетливый человек.


“Идите к воротам”, - сказал он нам, махнув рукой на восток, прежде чем взглянуть в сторону отряда лорда Элдурма. “Мой господин, если у вас есть возражения, вы вольны представить их в письменном виде Совету Светил в Куравеле. А пока я напоминаю вам, что я свидетель этого события, и любое насилие, совершенное в окрестностях этого города, влечет за собой как наказание в виде отлучения от Ковенанта, так и смертный приговор Короны. ”


Я посмотрел на протянутую руку Восходящего Гильберта, все еще слишком уставший, чтобы собрать волю в кулак и скрыть свой трепет. Кроме того, я нашел это зрелище жутко завораживающим: костяшки пальцев распухли до размера каштанов, а мякоть прорисована сеткой выпуклых вен. Чернила, окрасившие кончики пальцев в постоянный темно-синий цвет, также не оставляли сомнений в том, что эта рука принадлежала человеку, который большую часть своих дней трудился пером над пергаментом. Пятна на моих собственных пальцах были не такими темными, но, если я каким-то образом ухитрюсь продолжать работать писцом, наверняка когда-нибудь станут такими же, как у него.


В каком бы состоянии ни были руки Гильберта, они, очевидно, сохранили большую ловкость, судя по громкому и нетерпеливому щелчку его большого и указательного пальцев. Это долго отдавалось эхом в комнате, в которую меня привели, месте с узкими стенами, но высокими сводчатыми потолками, расположенном в задней части Святилища мученика Каллина. Мы были одни, Тория и Брюер ждали в коридоре снаружи в компании с полудюжиной крепких мирян, одетых в черные туники хранителей Завета.


Наше путешествие через ворота было на удивление быстрым, поприветствовавшие нас хранители не обратили внимания на вежливость, когда вели нас по странно прямой аллее к святилищу. Вокруг было несколько зевак, но наше прибытие не вызвало особого переполоха, а это означало, что я мог слышать обличительную речь лорда Элдурма с удручающей ясностью. Он и его когорта выслеживали нас по берегу до самых ворот, каждый шаг мы делали в ожидании, что в нас полетит еще одна арбалетная стрела. Странно, но теперь, когда освобождение было близко, гнев его светлости больше не казался мне забавным.


“Ты поставил под сомнение мою честь, Писец!” - бушевал он, когда мы торопливо проходили через ворота. “Ты облил грязью мою щедрость. Не думай, что эта крысиная нора скроет тебя навсегда! Однажды я сделаю тебе подарок, Писец! Ожерелье, сделанное из твоих собственных кишок...”


“Реликвия”. Узколицый Восходящий снова щелкнул пальцами. “И завещание. У меня нет возражений, если только ты не захочешь вернуться через ворота и молить лорда Элдурма о милосердии. В убежище можно как отказать, так и дать.”


Когда придет время, сказала мне Сильда, ты узнаешь. И я знал. Я знал, что передача полной версии ее завещания без изменений в руки этого человека была бы очень большой, возможно, смертельной ошибкой. В жизни вам следует опасаться мыслителей, а не садистов, и мне было ясно, что Восходящий Гильберт был человеком, который много думал. Я предполагал, что откровения Сильды будут вызваны встречей с душой несравненной мудрости и благочестия, каким-нибудь старым, мудрым священнослужителем или другим светилом, который лучше всех знает, что делать с таким опасным знанием. Если это так, то дело было не в этом. Тем не менее, это не означало, что у меня не было завещания, которое я мог бы ему передать.


“Это замечательная история”. Я сглотнула, борясь с наплывом эмоций, которые были лишь частично притворными, когда протягивала ему монету из кармана, прежде чем достать завещание из сумки. “Несомненно, это тронет сердца всех, кто это услышит”.


Гильберту потребовалась секунда, чтобы перевернуть монету, поднеся ее поближе к своим явно слабым глазам, затем удовлетворенно хмыкнул, убедившись в ее возрасте. Однако его основной интерес явно представлял сверток с переплетенным пергаментом.


“Ты это читал?” - спросил он, не делая попытки развязать переплет, вместо этого постукивая по нему испачканным чернилами пальцем. Движение было неуверенным, как будто проверяешь температуру кастрюли.


“Она мне диктовала”. Я вытерла слезы с глаз и попыталась улыбнуться. Я прижала рюкзак к боку, надеясь, что его интерес к документу в руках помешает ему настаивать на том, чтобы я вытряхнула все содержимое. Если бы он сделал это, то обнаружил бы другую, более длинную версию завещания Зильды, хотя и ту, которую ему было бы трудно прочитать. “Видите ли, я писец”.


Восходящий Гильберт неопределенно кивнул на это, его внимание все еще было приковано к завещанию. “Вы бы сказали, что это подробный отчет?”


“Насколько мне известно”. Я нахмурил лоб, в котором сочетались озадаченность и легкая обида. “Она была не из тех женщин, которые терпят нечестность ни в себе, ни в других”.


“Нет”, - согласился он, слегка пожав плечами. “По крайней мере, не тогда, когда я знал ее, хотя наше знакомство было коротким. Когда она умерла?”


Я не видел смысла во лжи на данном этапе. Гильберт был полностью осведомлен о моем статусе вне закона и о моем последнем преступлении. Однако я счел за лучшее не просвещать его относительно роли Зильды в ее собственной кончине. У Ковенанта не было официальных ограничений против самоубийств, но духовенство по-прежнему не одобряло это. “Два дня назад, Асцендент. Мы вырыли туннель, чтобы выбраться из Ямы. Он обрушился прежде, чем она смогла выбраться. Они все погибли, вся ее паства, кроме меня и моих спутников”.


Его взгляд, наконец, скользнул ко мне. “ Она основала конгрегацию в шахтах?


“Воистину, она была Могущественной и очень любимой”.


“Это значит, что незаконный побег был ее идеей”.


“Так и было. Но я полагаю, что ее намерением было передать это завещание в руки Ковенантов вместе с копией свитка мученика Каллина ”.


Не дожидаясь его разрешения, я вытащил свиток из мешка, освободив его от запечатанного кожаного футляра, который защищал его во время нашего бегства из Ямы. Восходящий без особого интереса осмотрел протянутый свиток, прежде чем согласился взять его. Развернув первые несколько дюймов, он удивленно приподнял брови.


“Это твоя работа?” спросил он, не делая никаких попыток скрыть сомнение в своем голосе.


“Так и есть. Восходящая Сильда была лучшим из учителей”.


Его лицо немного омрачилось, и он отвернулся, направляясь к большому дубовому письменному столу, на который положил оба документа. “Тебе не следует использовать ее титул”, - сказал он мне. “По крайней мере, не в пределах слышимости других священнослужителей. Ее лишили этого звания, когда король Матис огласил ей приговор. Я полагаю, вам известна природа ее преступления? Поскольку вы записали ее завещание ”.


“Да, Восходящий”. Я колебалась, и он повернулся ко мне, удерживая мой взгляд, пока я не предоставила ответ. “Убийство”.


“Да”. Он переключил свое внимание обратно на свиток, разворачивая его на наклонной поверхности стола. “Фактически, убийство собрата-священнослужителя. Кто-то мог бы сказать, что это худшее преступление, которое может совершить слуга Завета. Он внимательно вгляделся в свиток, поджав губы, что, как я надеялась, было восхищением. “Жаль, что это не было записано на пергаменте”, - размышлял он. “Пергамент - раздражающе недолговечный материал. Тем не менее, я подозреваю, что ты пробудешь с нами какое-то время, не так ли, Олвин Писец?


Я поклонился, подавив вздох облегчения. “Я был бы счастлив сделать еще одну копию, Асцендент”.


“Да”. Впервые на его лице появилось какое-то оживление, просто очень слабый изгиб губ, в котором я сомневался, что он вообще улыбался. “Ты будешь. Все, кто получает убежище в наших стенах, обязаны зарабатывать себе на пропитание. Жилье и еда будут предоставлены до тех пор, пока вы будете за это работать. В Каллинторе деньги не используются, и ни один из пороков, проистекающих из этого, не допускается. Игры, выпивка, сквернословие, потворство низменным похотям плоти и любая форма преступности, большая или малая, здесь запрещены. За проступок предусмотрено только одно наказание: изгнание. Молитвы совершаются с первыми лучами солнца и на закате и являются обязательными. Выбор святилища остается за вами, но” — он указал на свиток, — поскольку вы так хорошо знакомы с историей нашего собственного Мученика, я не могу представить, почему вы хотели бы поклоняться где-то еще.


Я снова поклонился, зная инструкцию, когда услышал ее. “Конечно, Восходящий”.


К нему вернулось бесстрастное выражение лица, когда он снова посмотрел на завещание, лежащее рядом со свитком. “Сколько копий этого ты сделал?”


“Никто, согласно указаниям Asc” — Я подавился почетным обращением, обнаружив, к своему удивлению, что оно раздражает меня больше, чем я ожидал. Если какая-то душа и заслуживала этого титула, то, несомненно, это была она. “Госпожа Сильда”, - закончил я.


“Хорошо. Продолжай в том же духе. ”Он взглянул на меня еще раз, расчет в его взгляде был очевиден, хотя я подозревала, что это могло быть не так очевидно для глаз, менее приспособленных к чтению настроений других. Его небрежный тон также свидетельствовал о попытке скрыть более глубокий интерес к ответу на его следующий вопрос. “Кстати, в чем заключалось ваше преступление? То, которое отправило вас в Яму”.


Я ответил с незамутненной откровенностью, снова не видя причин лгать. “Воровство, незаконное проникновение на территорию герцогского леса и ловля дичи, а также связь с преступником Декином Скарлом”.


“Сам король-изгой, да?” Его губы снова почти незаметно изогнулись. “Скажи мне, он действительно был семи футов ростом и способен задушить человека одной рукой?”


“Он был крупным парнем, Асцендент, но не настолько. И я видел, как он использовал две руки только тогда, когда душил человека ”.


Губы Восходящего выпрямились, и тень пробежала по его задумчивому лбу, прежде чем он снова обратил свое внимание на свиток. “Хранители проводят тебя и твоих собратьев-прихожан в подходящие помещения”, - сказал он, указывая мне на дверь. “На прошлой неделе мы изгнали нескольких негодяев за то, что они содержали притон для игры в кости и выпивки, так что дом должен быть свободен. Обязательно приходите на вечернюю молитву. Завтра утром после молитвы ты явишься сюда для исполнения обязанностей в скриптории. Если твои друзья не разделят твоих навыков, они могут найти честную работу в садах или загонах.”


Я отвесил ему прощальный поклон, гораздо ниже, чем раньше, чтобы показать глубину моей благодарности. Восходящий Гильберт, однако, ничего не заметил, его внимание теперь было полностью сосредоточено на завещании, одна рука поглаживала переплет так, что я понял: его сорвут, как только за мной закроется дверь.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР TВЕНТИ-ТГОРЕ


Какты, наверное, уже понял, дорогой читатель, я достаточно хорошо знаком с тюрьмами. При этом я часто находил возможность поразмыслить над любопытным фактом, что состояние тюремного заключения, каким бы благородным оно ни было, неизбежно становится невыносимым. Потребовалось четыре года тяжелого, но тайного труда, чтобы избежать тягот Преисподней, но всего через три месяца в стенах Каллинтора я обнаружил, что мои мысли снова обратились к освобождению.


Но почему? вы вполне можете задаться вопросом. Вас не кормили? Вас не приютили? Разве ваши дни не были наполнены плодотворным и важным трудом? Разве ты не многому научился у своих коллег-писцов в скриптории? Отвечая всем, я говорю твердое "да", и все же к рассвету Дня памяти мученицы Алианны я жаждал освободиться от Каллинтора с таким же пылом, с каким когда-либо стремился выкарабкаться из Ямы. Причина не была загадочной или труднообъяснимой, хотя я чувствую, что Тория выразилась наиболее красноречиво.


“Мне так чертовски скучно!”


Ее нож с громким стуком вонзился в центральную балку нашего жилища, древесина раскололась, когда она высвободила ее и отошла в дальний конец комнаты. Луч был повсюду испещрен свидетельствами ее бесконечной практики. Оружие, конечно, было запрещено в пределах города, но она раздобыла себе клинок путем осторожной кражи во время своего очередного пребывания на мясном складе. Маленький треугольный клинок оставался дьявольски острым и, как оказалось, идеально сбалансированным для метания. Обширное, в основном без мебели, помещение, занимавшее нижний этаж нашего дома, давало ей достаточно места для практики.


Вместительный размер нашего нового дома был одним из нескольких удобных аспектов этой новой формы заключения. Дом, который мы делили с Брюером, можно было бы назвать роскошным по сравнению с лачугами в деревне моего детства. У каждого из нас была своя комната на верхнем этаже, и Тория часто приносила домой в конце дня порцию мяса, чтобы поджарить его перед большим камином. Пивовар нашел себе место в саду, поэтому у камина часто оставались сладко пахнущие яблочные дрова, а ужин запивали одной-двумя чашками сидра. Крепкие спиртные напитки были строго запрещены в Каллинторе, но сидр и эль были разрешены из-за флюса, который неизменно возникал при употреблении простой воды, при условии, что человек не слишком явно опьянел.


Нож Тории снова вонзился в балку, и я подавил желание бросить на нее раздраженный взгляд. Хотя я тратил на писанину не менее десяти часов в день, после возвращения из скриптория я всегда находил время расшифровать хотя бы несколько строк из первоначального завещания Сильды. По ее указанию я зашифровал текст кодом, на изучение которого у меня ушел год, - сложным шифром с двойной заменой, который требовал такого же знания цифр, как и букв. Это был код, известный только Зильде и мне, переводящий ее рассказ в факсимиле древнего данехрика, языка Священных Земель, на котором говорили тысячу лет назад. Как таковой он был нечитаем никем, кроме самых образованных ученых, и даже они назвали бы его тарабарщиной.


У меня был соблазн оставить это в покое и свести к минимуму риск обнаружения хранителями. Эти набожные головорезы, как правило, были людьми с небольшим умом, но значительной мускулатурой, чьим любимым развлечением был случайный обыск жилищ в надежде найти доказательства для изгнания. Список запрещенных предметов, с помощью которых несчастного могли протолкнуть через ворота, был длинным и часто бессмысленным. В прошлом месяце я наблюдал, как они исключили пожилую женщину, которая провела большую часть десятилетия, избегая петли после убийства своего беспечного мужа. Ее преступление состояло в том, что она соткала гобелен, на котором была изображена мученица Меллия с наполовину обнаженной грудью.


Усердие хранителей в преследовании негодяев заставило меня задуматься, не платили ли им какую-нибудь награду за каждого несчастного, которого они заставляли проходить через ворота. Но все же, по мере того как мои мысли все больше обращались к тому, чтобы покинуть это место, перспектива того, что драгоценные слова Зильды будут потеряны навсегда, если со мной случится какое-нибудь несчастье, была невыносимой.


“Только не говори мне, что тебе тоже не скучно”. Нож Тории снова вонзился в балку. “Ты ненавидишь это место. Я вижу. Ты не такой хороший актер, каким себя считаешь.”


“Да, я такой”, - ответил я, все еще сосредоточившись на частично расшифрованном завете. “Просто ты более опытен в распознавании лжи, чем большинство”.


Вздох, затем скрип табурета по покрытому сеном полу, когда она занимала место за столом. Когда она заговорила, ее тон был серьезным и настойчивым. “Я устал ходить вокруг да около. Когда мы уезжаем?”


“Когда придет время”.


“Когда ты закончишь это, ты имеешь в виду”. Тория придвинулась ближе, наклонив голову, чтобы рассмотреть слова, написанные на листе пергамента, который я украл из запасов скриптория. “Что там вообще написано такого важного?”


Я не потрудился скрыть расшифрованные слова. Несмотря на многочисленные предложения, Тория так и не согласилась позволить Зильде учить ее письмам. “Формула превращения неблагородного металла в золото”, - пробормотал я.


“О, отвали”. Она раздраженно фыркнула и поставила локти на стол, положив подбородок на поднятые ладони. “Она мертва, но ты и этот дурак размером с медведя такие же ее рабы, какими вы когда-либо были”.


“Долг есть у всех нас. Я думал, ты понимаешь такие вещи”.


“Я понимаю, что сойду с ума, если мне придется торчать здесь еще неделю”.


“Если четыре года в Яме тебя не убили, то и еще несколько месяцев здесь тебя не убьют”.


“Я беспокоюсь не о своем теле”. Ее голос понизился на пару ступеней. “Это моя душа. Это место оскверняет ее”.


Этого было достаточно, чтобы остановить мое перо. Она мало говорила о южной разновидности преданности Ковенанту, и я был скудно знаком с деталями. Я знал, что в нем было то, что казалось мне лишь несколькими незначительными отличиями от ортодоксальной веры. Однако, только потому, что она редко говорила о своих убеждениях, тяжесть страдания, которую я видел на ее осунувшемся лице, сказала мне, что она все еще придерживалась их со всем пылом, с которым Брюер придерживался своих.


“Как это портит?” Я спросил, заставив ее немного поерзать от дискомфорта.


“Мольбы”, - пробормотала она.


“У вашего народа нет молитв?”


“Не такие, как эти. Дома мы собираемся, чтобы отдать дань уважения Мученикам, но всем позволено выражать нашу преданность. Наши мольбы значат больше, чем просто бормотание священнослужителей по Священному Писанию, которое они выучили наизусть. На юге есть только один ранг священнослужителя; все они - смиренные Просители, которые служат связующим звеном с милостью Серафила, а не барьером, не привратниками, требующими платы за спасение.”


Ее голос стал необычно громким, что заставило меня прижать палец к ее губам, бросив обеспокоенный взгляд на закрытое ставнями окно. Мало было проступков, которые с большей вероятностью привели бы к нашему исключению, чем высказывание ереси. Она с хмурым видом отвернула лицо от моей руки, крепко скрестив руки на груди. В такие моменты я задавался вопросом, не был ли ее истинный возраст не таким, как она утверждала, настолько она была похожа на обиженного ребенка.


“Нам нужен был план побега из Ямы”, - сказал я, набравшись терпения. “Он нам понадобится и для побега из Каллинтора”.


“У меня есть одно: мы проходим через ворота, и тогда мы свободны”.


“Нет. В тот момент, когда мы войдем в ворота, какой-нибудь ублюдок, жаждущий награды, наверняка побежит и расскажет лорду Элдурму. Тогда как далеко, по-твоему, мы продвинемся?”


“Куравель находится менее чем в сотне миль отсюда. Это пять или шесть дней пути, максимум семь, если мы будем сильно тянуть. Еще меньше, если мы сможем раздобыть лошадей. В этом городе легко заблудиться.”


“И легко никогда больше не найти выхода, судя по тому, что я слышал. И с каких это пор ты умеешь ездить верхом? Я, конечно, нет ”.


Она сделала разочарованную гримасу. “Тогда мы направляемся к побережью, найдем корабль. Есть и другие королевства, кроме этого”.


“Кораблям за проезд нужны деньги. У тебя случайно они есть?”


“Где-то здесь должен быть тайник. У северных священнослужителей всегда есть деньги, несмотря на их заявления о бедности”.


Я сделал паузу, находя в этом какую-то долю правды и крупицы плана. Я обдумывал различные способы вытащить нас из этой священной ловушки города, и камнем преткновения всегда была элементарная нехватка денег. “Идея, над которой стоит подумать”, - признал я. “В Святилище мученика Каллина много запертых дверей. Зачем запирать дверь, если не для защиты чего-то ценного?”


Легкая усмешка появилась на ее губах, и она наклонилась немного ближе, ткнув кулаком мне в плечо. “А я волновался, что ты отдал свою душу этим ублюдкам —”


Она замолчала, когда кто-то настойчиво застучал кулаком по шатким доскам, из которых состояла наша дверь. В святилищах могли быть прочные двери с замками, но в домах искателей святилища их не было, и хранителям было бы лучше вышибить их.


“Спрячь это”, - прошипела я Тории, кивая на нож, все еще воткнутый в балку, пока собирала чернила и пергамент. “У тебя есть что-нибудь еще?”


Она покачала головой, высвобождая нож, прежде чем присесть, чтобы поднять каменную плиту, где мы спрятали нашу контрабанду. “Собиралась обменять у Смайтса немного мяса на щепотку трубочного листа”, - прошептала она. “К счастью, я этого не сделала”.


Я подождал, пока она поставит камень на место, и набросал на него немного сена, прежде чем открыть дверь. Вместо ожидаемой троицы мужчин в черных туниках я обнаружил, что смотрю в широко раскрытые глаза и узкое, влажное лицо Наклина, нашего соседа. Он был человеком, склонным к большому беспокойству и еще большему потоотделению, из-за чего его окутывал прогорклый запах. Хотя мудрый человек знает, что для защиты от худших болезней необходимы здоровые миазмы, зловоние Наклина было чем-то далеко выходящим за рамки нормы. Из-за этого было трудно долго терпеть его общество, хотя это и означало, что дом по соседству с нашим был полностью в его распоряжении. Я предположил, что именно элементарное одиночество заставляло его заходить с раздражающей частотой, но короткие, но голодные взгляды, которые он часто бросал на Торию, указывали на более глубокий, решительно безответный интерес.


“Чего ты хочешь, вонючка?” - спросила она, скривив губы с привычным презрением.


Наклин уклонился от ее резкости и вместо этого адресовал свой ответ мне, говоря со своим печальным алундийским акцентом, состоящим из широких гласных и мягких шипящих. “Твой брат снова проповедует”.


Чтобы отбить у него интерес, Тория сказала ему, что мы с Брюером были ее братьями и обладали агрессивными защитными инстинктами. То, что он принял это, несмотря на то, что никто из нас даже отдаленно не был похож, было показателем отсутствия у этого человека проницательности. Это также не помешало ему найти предлог, чтобы постучать в нашу дверь, хотя, по крайней мере, сегодня у него была веская причина.


“Где?” Спросила я со вздохом смешанного гнева и раздражения.


“Там, у кладбища. Хранители уже собирались, когда я пришел сказать тебе”.


“Моя благодарность”. Я заставила себя улыбнуться и подавила желание похлопать его по плечу. “Оставайся здесь”, - проинструктировала я Торию, когда она направилась за мной к двери. Почти наверняка произошла какая-то ссора, и присущая ей агрессивность имела тенденцию перерастать напряженные моменты в насилие.


Я пошел быстрым шагом, так как бег, несомненно, привлекал нежелательное внимание. Позади меня Наклин, заикаясь, сказал Тории: “Я ... я сегодня купил банку свежего чая. Если бы ты хотел немного ...”


Я услышал, как хлопнула дверь, когда завернул за угол, торопясь по череде узких переулков к кладбищу. Я сократил путешествие, перемахнув через стену и выбрав быстрый, но осторожный путь через свинарники. Мне пришлось увернуться от атаки сварливого кабана, прежде чем взобраться на другую стену, которая привела меня в западный угол кладбища. Мне не составило труда найти высокую фигуру Брюера, стоявшего на ящике возле ворот, когда он читал свою проповедь перед толпой, состоящей из полудюжины горожан и такого же количества сторожей. Горожан, казалось, его проповедь либо озадачила, либо позабавила, в то время как хранителей заметно меньше.


“Знать свитки наизусть - это хорошо”, - нараспев произнес Брюер, когда я подошел ближе, бросая настороженные взгляды на суровых хранителей. Брюер говорил громко, но в основном ровным монотонным голосом, его плечи сгорбились, лицо раскраснелось, слова вырывались скорее с усилием, чем провозглашались. Было странно, что человек, казалось бы, не боящийся физической опасности, был доведен до такого состояния простым актом публичного выступления. Тем не менее, он был здесь, лицом к лицу со своими страхами, как учила нас Сильда, несмотря на безразличие или презрение его аудитории.


“Но произносить их без знания - это не так”, - продолжил он после паузы, чтобы сглотнуть, капли пота выступили на его коже, отражая вечернее солнце. “Свитки - это не просто заклинания. Это не молитвы Серафиму, подобные бессмысленным одам, которые северные язычники бормочут своим ложным богам. Простое повторение слов, записанных на странице, бессмысленно. Чтобы по-настоящему стать частью Завета, ты должен знать их значение; ты должен прочитать их сам.”


“Черт”, - пробормотал я, видя, как несколько хранителей возмущаются этим. Однако более тревожным был удивительный факт, что один из немногочисленной группы зрителей, казалось, действительно слушал.


“Лгунья!” худощавая женщина преклонных лет выступила вперед, потрясая костлявым кулаком. Несмотря на ее хрупкую фигуру, в ее голосе было много резкости, которой не хватало Брюэру. “Это кредо южан!”


“Нет, сестра”, - сказал Брюер. Он попытался придать своим чертам лица подобие искренней просьбы Зильды, приподнятых бровей и открытой улыбки, которые привлекли так много внимания. Однако на его лице это больше походило на плотоядную гримасу. “Это кредо для всех. Все должны читать свитки, не только дворяне. Не только священнослужители —”


“А те из нас, кто не может?” - вмешалась пожилая женщина. “Что мы должны делать?”


“Учись, конечно". Лицо Брюера приобрело слегка насмешливое выражение, которое говорило о человеке, вовлеченном в спор, а не в проповедь. Зильда никогда не спорила; она только убеждала. “Перестань позволять себе погрязнуть в невежестве—”


“Кого ты называешь невеждой?” - крикнул другой зритель, мускулистый парень, в котором я узнал одного из рабочих из кузницы. К моему ужасу, я увидел, как еще несколько человек подошли поближе при звуке повышенных голосов. То, что раньше было небольшой группой ошеломленных зрителей, вот-вот должно было превратиться в толпу, причем разъяренную.


“Просители обучают меня свиткам, и я благодарен им за это”, - продолжал рабочий, покраснев и повысив голос. Короткий косой взгляд, который он бросил в сторону хранителей, заставил меня усомниться в правдивости его возмущения. В Каллинторе всегда выгодно заискивать перед ортодоксальной властью.


“Как нищий благодарен за те объедки, которые он получает?” Брюер парировал, его гнев внезапно сделал его голос значительно более убедительным. “Ты приверженец или раб?”


“Еретик!” - закричала старуха, и я узнал, что этот крик почти наверняка подхватят по крайней мере несколько человек в любой толпе достаточного размера. “Ересь обрушит на нас Второе Бедствие!”


Последовавший за этим хор осуждений был громким и наполненным достаточным количеством неподдельного гнева, чтобы, наконец, побудить хранителей к действию. Видя, что они начинают проталкиваться сквозь толпу, я поспешил к Брюеру, который тщетно пытался перекричать гневный рев верующих.


“Достаточно?” Спросила я, приближаясь к линии его зрения и бросая взгляд через плечо на быстро приближающихся хранителей.


При виде меня ко взгляду Брюера вернулась некоторая разумность, плечи поникли, а пыл сменился тревогой. Однако он не сделал ни малейшего движения, чтобы слезть с ящика.


“Пошли”, - сказала я, потянувшись, чтобы схватить его за рукав. “Нам нужно идти”.


“Ты, искатель!” - сказал главный хранитель, повелительно указывая пальцем на Брюера, когда он и его товарищи оттеснили ближайших зрителей в сторону. “Кто разрешил тебе проповедовать?”


Заметив, как в глазах Брюера вспыхнул вызывающий огонек, я повернулся к хранителям, пытаясь говорить нейтральным убеждающим тоном. “На Каллинторе нет никаких ограничений на проповедь”.


Я немного утешился, узнав в главном хранителе коллегу по служению в Храме мученика Каллина, хотя ему пришлось на мгновение прищуриться, чтобы разглядеть мое лицо, прежде чем согласиться вспомнить о нашем сотрудничестве. “Но существует множество строгих мер против ереси”, - проворчал он. “Я бы подумал, что писец должен это знать”.


“Да. Я также знаю, что мой брат не сказал ничего, что противоречило бы строгим правилам или свиткам. Он произносит только проповеди, которым научила нас Восходящая Сильда, та, кого сам Восходящий Гильберт назвал среди искупленных.”


В последние недели Гильберт широко использовал завещание Сильды в своих проповедях, иногда хваля ее за многие прозрения, но не всегда. Растущая частота, с которой он цитировал ее, и популярность, которую набирали его проповеди, навели меня на мысль об одном из любимых афоризмов Декина: Только дурак рискует своей шеей, чтобы украсть что-то, не имеющее ценности.


Упоминание имени Восходящего Гильберта произвело больший эффект, чем имя Зильды, хранитель замолчал, в то время как его товарищи замешкались. К счастью, их вмешательство помогло подавить недовольство толпы, большинство из которых смотрели на происходящее скорее с живым любопытством, чем со злостью. В Каллинторе всегда было трудно найти развлечения.


“Он твой брат, не так ли?” - спросил смотритель, с сомнением переводя взгляд с Брюера на меня


“Мой брат по верности Ковенанту”, - сказал я, поворачиваясь, чтобы настойчиво дернуть головой в сторону Брюера, скрывая вздох облегчения, когда он без дальнейших протестов спустился со своего насеста.


“Тогда научи его истинной природе преданности”, - сказал хранитель. “Послушание Завету будет благословлено милостью Серафила превыше всех добродетелей”.


“Совершенно верно”, - весело согласился я, хватая Брюера за руку и оттаскивая его прочь, прежде чем он успел воспротивиться. К счастью, его чувство поражения перевесило любое желание спорить, по крайней мере, на данный момент. Он позволил мне отвести его к главной улице, даже не обернувшись, когда смотритель окликнул нас.


“Лучше наденьте на него намордник”, - крикнул он, вызвав смех в редеющей толпе. “Не все собаки созданы для того, чтобы лаять”.


Большую часть пути до нашего дома Брюер молчал, опустив голову и нахмурившись, выражая одновременно поражение и озадаченность.


“Сделаешь это еще раз, и я оставлю тебя хранителям”, - сказал я ему, что привело лишь к небольшому сдвигу в его плечах. “Я серьезно”, - добавил я. “Пусть тебя исключат, если хочешь, но мы не готовы уходить. Пока нет”.


Брюер, казалось, едва слышал, сохраняя молчание в течение нескольких шагов, прежде чем пробормотать: “Ее слова. Ее правда. Почему они этого не слышат?”


“Потому что это не она так говорит”, - сказал я. Я немного смягчил свой голос, пытаясь соответствовать убедительному тону Зильды, когда продолжил. “Дело было не только в ее словах, но и в ее голосе. Это была она ...” Я замолчала, не в силах правильно сформулировать дар Зильды завоевывать сердца. “Это была просто она. И она ушла. Теперь остались только мы.”


“Она мученица”, - заявил Брюер, к которому вернулась часть его прежней страсти. “И должна быть провозглашена таковой”.


“И будет”. В моем голосе прозвучало больше уверенности, чем я чувствовал по этому конкретному вопросу, но Брюер был не из тех, кто хорошо реагирует на неопределенность. “Однажды. Мы посеяли семя здесь. Со временем это разрастется. Восходящая Гильберт теперь говорит свою правду почти в каждой проповеди. ”


Мрачная, обиженная тень пробежала по лицу Брюера при упоминании о плагиатном восхождении. “Как будто это было его собственное”, - обиженно пробормотал он.


“Это все еще ее слова из ее завещания. Мы ее свидетели. Мы должны сохранить ее историю живой, но мы не сможем этого сделать, если в конце концов нас потащат обратно в Яму, где лорд Элдурм будет вздергивать.


Я хотел еще прочитать лекцию, но мой голос внезапно оборвался, когда мы завернули за угол, где магистраль соединялась с гейт-роуд. Новая группа искателей убежища столпилась у деревянной арки, образующей главные ворота Каллинтора. Их было около дюжины человек, необычно большая группа в большинстве случаев, но в последние недели их становилось все больше. Ходили слухи, что Претендент снова собрал армию достаточной численности, чтобы угрожать средним герцогствам, что неизбежно побудило короля Томаша поднять свой штандарт и собрать силы для отражения угрозы. Такое количество марширующих вооруженных людей имело тенденцию выгонять преступников из их логовищ, как кроликов, спасающихся от хорька.


Но не размер группы заставил меня замолчать и внезапно остановиться; это был вид одного из них. Их потрепанный вид был типичным, вся рваная, поношенная одежда и почти полное отсутствие обуви. Три женщины и девять мужчин, один из которых привлек мое внимание со всей силой захлопывающегося медвежьего капкана. Он был выше остальных, но таким же худым, как всегда, с ввалившимися от лишений щеками и глазами, но все еще таил в себе хищную опасность, если вы были настроены на такие вещи.


Брюер озадаченно хмыкнул, когда я шагнула в тенистый переулок между пекарней и магазином "Чендлерс". Я была почти уверена, что высокий незнакомец не заметил меня, но не рискнула взглянуть даже мельком. Его вид зажег во мне отвратительный огонь, который мгновенно отбросил все остальные опасения.


“Что это?” Спросил Брюер, когда я прижался к стене пекарни.


“Новая партия у ворот”, - сказал я. “Смотри и скажи мне, скольких впустили”.


Тяжелый лоб Брюера подозрительно нахмурился, но он согласился потратить минуту на наблюдение за ходом ритуала поиска убежища. “Довольно быстро отослал двоих мужчин”, - доложил он. “Грубоватые типы, как и следовало ожидать, туповатые в этом. Вероятно, они не могли вспомнить ни строчки из Священного Писания”. Он понаблюдал еще немного. “Остальных они уводят к святилищу мученика Атила. На прошлой неделе я слышал, как их Восходящий жаловался на нехватку работников на их поле с репой”.


“Самый высокий”, - сказал я. “Тощий ублюдок, который выглядит так, будто знает, как за себя постоять”.


“Они впустили его”. Глаз Брюера прищурился, когда скользнул в мою сторону. “Твой друг?”


Я не ответил, голова была занята всевозможными расчетами, когда я высунул ее наружу, чтобы осторожно взглянуть. Группа в основном скрылась из виду, поэтому я вышел из тени, намереваясь следовать за Брюером, пока он не встанет у меня на пути. “Кто-то, о ком нам нужно беспокоиться?” спросил он тоном, который подсказал мне, что ему нужен ответ.


“Он был частью банды Декина”, - сказал я. “Свидетель некоторых вещей, о которых священнослужителям лучше не знать”.


Брюер нахмурился еще сильнее. “Я не вижу на твоем лице обеспокоенного выражения”. Он склонил голову, внимательно изучая, приближаясь. “Такой взгляд у тебя бывал, когда нужно было выполнять тяжелую работу”.


Там, в Яме, “тяжелая работа” была нашим общим эвфемизмом для тех случаев, когда беспокойный заключенный таинственным образом оказывался на груде тел у ворот. Мы использовали это как подачку для чувствительности Зильды, хотя я почти не сомневался, что она прекрасно поняла смысл сказанного.


“За ересь нас могут исключить”, - сказал Брюер. “За убийство нас повесят”.


“Мы с Торией случайно придумали план, как нам выбраться отсюда сегодня”, - сказала я ему, решив, что небольшая уловка не помешает. “С полными карманами, достаточными, чтобы доставить нас во все уголки этой земли. Места, где слово мученицы Зильды могло бы найти более восприимчивые уши. Но это не сработает, если мне придется постоянно следить за своей спиной.”


Он немного расслабился, умиротворенный перспективой создания благодатной почвы для учений Зильды. “Если это нужно сделать, я могу это сделать”, - сказал он. Как бы ни преобразилась его душа в результате долгого общения с новоиспеченным Мучеником, в душе Брюер навсегда останется вне закона. Кроме того, в свитках содержалось много намеков на правоту убийства, совершенного ради благого дела, а что могло быть лучше этого?


“Без обид”, - сказал я, обходя его, - “но ты не самый тихий работник, когда дело доходит до тяжелой работы. Увидимся дома”.


Я поспешил дальше, прежде чем он успел возразить, направляясь в южный квартал, где среди лоскутного одеяла огороженных полей находилось Святилище мученицы Атиль. Каждое святилище в Каллинторе отвечало за удовлетворение различных аспектов потребностей города. Храм мученика Каллина был главным административным центром благодаря тому, что в нем был единственный скрипторий. Святилище мученицы Меллии контролировало мастерские мастеров-плотников, гончаров и кузнецов. Искатели, оказавшиеся в святилище мученика Иландера, проводили время, ухаживая за домашним скотом в свинарниках или курятниках. Однако искатели убежища, достаточно глупые, чтобы заявить, что их души настроены на пример мученицы Атиль, столкнутся с месяцами непосильного труда на полях.


Каллинтор был не тем местом, где можно просто бродить без причины, поэтому я двигался целеустремленным шагом, который не вызывал вопросов у бродячих хранителей. Задерживаться поблизости от полей представляло большую проблему, но мне повезло, я нашел неподрезанный куст ежевики, в котором можно было спрятаться. Мне пришлось терпеть протесты щебечущего щегла, гнездящегося в гнезде, пока я сидел на корточках и ждал, устремив взгляд на задний вход в святилище. Потребовалось ужасно много времени, чтобы появились вновь прибывшие, все с мотыгами или лопатами, поскольку один из Просителей святилища готовил их к первому рабочему дню. Высокая фигура со впалыми щеками легко выделялась, и, когда он подошел немного ближе, я почувствовала, как мое сердце тяжело забилось, когда стало очевидно, что мой первый взгляд не был ошибочным.


Все решало то, как он двигался, а не его лицо: наполовину опущенные плечи, то, как его взгляд постоянно скользил по сторонам, задерживаясь больше всего, как я заметил, на младших рабочих. Видя, как он пялился на одну из них – стройную девушку с яркими манерами, но недалекую, известную всем как Улыбающаяся Айин, – я пришел к выводу, что с возрастом его наклонности ухудшились.


Эта мысль вызвала неожиданную улыбку на моих губах, поскольку я испытывал странное чувство сожаления о предстоящей задаче. В конце концов, мы выросли вместе. Кроме того, какие доказательства, помимо моих собственных бесконечных размышлений, у меня были о его виновности в гибели Декина? Но, увидев темную потребность в его взгляде, все мои сомнения исчезли, и с мрачным предвкушением я прошептала приветствие, которое он не мог услышать. “Привет, Эрхель”.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР TВЕНТИ-ТХРИ


Я не убивал его той ночью. Ни одна из пяти последующих ночей. Из всех уроков, преподанных Зильдой, терпение отняло у меня больше всего времени и усилий, и сейчас я нашел ему хорошее применение. Брюэр был прав насчет последствий убийства в этом месте. Насилие было редкостью в Каллинторе; за все время, проведенное здесь, я видел только одну драку. Пара полевых рабочих перебрали сидра и нашли повод поколотить друг друга у самой двери в святилище мученицы Атиль. Не удовлетворившись простым изгнанием, смотрители подвергли обоих длительным побоям палками, прежде чем протолкнуть их, спотыкающихся и истекающих кровью, через ворота. Если простая драка заслуживала такого наказания, то убийство наверняка влекло за собой самое суровое наказание.


Убийство Эрхеля также было лишь одним из аспектов моего намерения. Мне также нужно было выяснить, что он знал о планах Лорин и, я надеялся, какие-то указания на то, где ее можно найти. Для этого потребовались бы время и уединение, что является редкостью в месте бесконечного труда и постоянного контроля. Затем встал вопрос о нашем побеге и средствах, которыми его можно было бы профинансировать.


Я оставался прилежным в своей работе в скриптории, завершив первый экземпляр моей версии свитка мученика Каллина со скоростью, которая вызвала восхищение и зависть моих коллег-переписчиков. Все они были старыми, или казались такими моим юношеским глазам. Сгорбленные, с морщинистыми лицами, прищуренные, с перманентно испачканными пальцами. Большинство из них попали сюда путем подделки документов, составления фальшивых завещаний или различных официальных документов, касающихся земли или титулов – то, что, судя по историям, которые они рассказывали, было прибыльным побочным занятием для большинства писцов во внешнем мире.


Они много разговаривали, эти престарелые писаки, создавая странно дружескую атмосферу в месте, созданном для спокойных размышлений. Я прилагал усилия, чтобы подружиться со всеми ними или, по крайней мере, завоевать некоторую степень доверия, с переменным успехом, потому что они были неглупыми людьми и могли понять, когда их обманывали. По большей части ко мне относились с настороженной снисходительностью из-за моей молодости, сопровождаемой сдержанным негодованием, вызванным моим мастерством владения пером и скоростью, с которой я работал. В свою очередь, я мало что испытывал к ним, кроме смешанной жалости и презрения, которые молодые испытывают к старикам, за одним примечательным исключением.


“Теперь осторожно”, - предупредил Арнилд, используя маленький шарик из полированного стекла, чтобы нанести золотой лист на пергамент. “Это вещество разлетается при малейшем дуновении”.


Он был маленьким человеком, его голова едва доставала мне до плеча, лысый, покрытый печеночными пятнами купол, окруженный копной седых волос. Волосы также торчали неопрятными прядями из его ушей и подбородка, хотя он брил подбородок каждый день, я предположил, чтобы какие-либо усики не запятнали его работу. Его ремесло требовало дополнительного уровня мастерства, что выделяло его в скриптории, поскольку Арнильд был иллюстратором.


“И ты тоже не хочешь давить слишком сильно”, - добавил он, проводя языком по губам, когда прикладывал стеклянный шарик к листу. Украшение было добавлено к первой букве первой страницы того, что в конечном итоге станет книгой в переплете – единственной настоящей книгой, фактически воспроизводящей свиток мученика Каллина. В то время как я записал каждое слово в книге, задачей Арнилда было проиллюстрировать текст и украсить его различными блестящими украшениями. Учитывая любовь мученика Каллина к бережливости, я задался вопросом, одобрил бы он такие большие расходы, потраченные на историю его жизни. Еще более интересным был источник золота и серебра, из которых Арнильд создавал свои, по общему признанию, изумительные творения, не говоря уже о гранатах и аметистах, которые со временем украсили кожаное покрытие с гравировкой.


“Ты попробуй”, - сказал Арнилд, кладя пинцет и стеклянный шарик на ближайший поднос и жестом предлагая мне взять их. Первый символ был почти окружен золотом, но у основания осталось небольшое пятно.


“Вы уверены?” Спросил я. “Я бы не хотел портить вашу работу”.


“Мы учимся через действие, Элвин”. Он улыбнулся и склонил голову в сторону подноса. “Кроме того, кому-то придется все это делать, когда меня призовут в лоно Серафила”. Он сделал паузу, чтобы потереть спину, на лице застыла гримаса настоящей боли. “Который, я подозреваю, не заставит себя долго ждать”.


“Ерунда”, - сказала я, беря пинцет. Мне удалось поместить золотой лист в нужное место, но не без того, чтобы немного не перекрыть края.


“Не волнуйся”, - сказал Арнильд. Взяв соболиную кисточку, он осторожно стряхнул излишки золота, аккуратно поместив мелкие осколки в банку. “Слишком ценная, чтобы тратить ее впустую”, - добавил он, подмигнув, и закупорил банку. Шмыгнув носом, он отступил от наклонного подиума, на котором во всем своем великолепии стояла готовая страница.


“Идеально”, - прошептала я с неподдельным восхищением, что вызвало небольшой трепет у Арнилда.


“Занимайся этим достаточно долго, мой юный друг, и ты поймешь, что совершенство - бесконечно ускользающий призрак”. Он указал кончиком кисти на замысловатый мотив розового куста, покрывающий левую сторону страницы. “Линия здесь немного неровная, а цвета не такие яркие, как мне хотелось бы. Но, тем не менее, это хорошо сочетается с качеством работы, производимой в этом скриптории. ”


В его голосе слышалась легкая нотка, которая неизбежно возбудила мое любопытство. “Значит, качество здесь не исключительное”, - рискнул я сказать тихим голосом, бросив осторожный взгляд на других писцов, склонившихся над своими подиумами, - “значит?”


Всегда осторожный в выборе слов, Арнильд предостерегающе изогнул кустистую бровь, глядя на меня. “На самом деле это лучший скрипторий во всем Альбермейне”, - сказал он мне, прежде чем подойти ближе и понизить голос, “ "но я много путешествовал по этому миру, достаточно далеко, чтобы увидеть книги, по сравнению с которыми все, что здесь производится, кажется мазней неуклюжего ребенка”.


“И где же можно найти эти чудесные книги?”


Его взгляд немного затуманился, и он отодвинулся, обратив свое внимание на поднос с различными баночками и инструментами. “ Языческих земель всегда лучше избегать, парень. Подай мне тот нож, ладно?


“Языческие земли?” Мой голос прозвучал слишком громко, потому что он бросил на меня предупреждающий взгляд. К счастью, никто из наших коллег-писцов, похоже, ничего не заметил, я предположил, что из-за возрастной глухоты.


“Вот”. Арнильд положил банки с золотыми и серебряными листьями в кожаную сумку. “Лучше запри это на замок перед вечерней службой. Ты знаешь, куда идти?”


“Я верю”.


Выражение его лица стало более серьезным, когда он протянул мне сумку. “Асцендент скрупулезно взвешивает каждую банку в конце каждого месяца. Просто чтобы ты знал”.


Прежде чем направиться к двери, я прижимаю руку к сердцу в притворной обиде, чем вызываю невольный смешок у Арнилда. Если бы не чрезмерная любовь к игре в кости и сопутствующим ей долгам, он никогда бы не оказался заключенным в этих стенах. По любой справедливости мастер Арнильд должен прославляться во всем мире как принц просветителей. Напротив, сейчас на свете мало ученых, которые могут назвать его по имени, даже когда они ласкают страницы, которые он создавал с такой преданностью.


Кладовая, где святилище хранило свои запасы листового золота и другие заманчивые ценности, находилась в самом центре здания за толстой, окованной железом дверью. Обычно его охраняли два хранителя, но сегодня там был только один, типично мускулистый парень по имени Халк, в душе которого было не больше жизни, чем в двери, которую он охранял.


Он хмыкнул в ответ на мое жизнерадостное приветствие и приказал мне отойти еще на ярд, прежде чем согласиться повернуться и отпереть дверь. Инстинкт моего преступника, ищущего возможности, вспыхнул, когда он повернул ключ. Он был крупным, но в то же время медлительным, и ударить его головой об одну из железных скоб двери не составило бы особого труда. Два или три удара, чтобы уложить его, и, очевидно, я не мог оставить его в живых. Я бы оттащил тело в кладовую, взял бы себе самые ценные и портативные сокровища, которые смог бы найти, запер его и отправился в путь. Мне потребовалось несколько часов, чтобы уладить дела с Эрчелом, но я подумал, что может пройти немало времени, прежде чем кто-нибудь догадается проверить отсутствующего Халка или отпереть дверь, которую он охранял. В общем, по моим подсчетам, вполне возможно, что я смогу заняться своими делами, забрать Брюера и Торию и убраться из города до полуночи. Всего одно маленькое убийство, чтобы освободиться.…


“У меня нет целого гребаного дня”, - прорычал Халк, демонстративно позвякивая ключами, стоя в открытом дверном проеме.


“Ненормативная лексика противоречит правилам”, - посоветовал я с видом строгого предостережения. Судя по тому, как хранитель покраснел и отвел взгляд, это, должно быть, прозвучало довольно убедительно.


Войдя в магазин с надменным фырканьем, я подавила желание осмотреть полки, вместо этого сосредоточив короткий, но пристальный взгляд на замке. Это было удручающе прочное приспособление, далеко выходящее за рамки моих способностей. Тория, однако, обладала гораздо большим мастерством в этой области и, возможно, смогла бы преодолеть ее с требуемой быстротой. Мой краткий осмотр самого магазина показал, что полки в основном забиты анонимными банками без каких-либо полезных обозначений. Однако я заметил солидный сундук в затененном углу комнаты. Тот факт, что она была заперта на собственный замок, мгновенно обозначил ее как объект наибольшего интереса.


“Пусть Мученики направят тебя”, - сказал я угрюмому Халку, уходя, предполагая, что Брюер, вероятно, мог бы задушить его до потери сознания без необходимости убивать.


После того, как я закончил свои дневные дела по переписыванию, у меня оставались свободные два часа до вечерних молитв. Когда я направлялся к выходу из святилища, выходящему на север, мне пришлось подобострастно пройти мимо Восходящего Гильберта, который был занят оживленной беседой с незнакомым мне Просителем. Грязь на его сапогах и плаще говорила о недавнем прибытии. Он был хорошо сложенным парнем с гораздо большей худощавостью, чем обычно для слуги Ковенанта низкого ранга. Еще более необычной была булава, висевшая у него на поясе, и кожаная туника с заклепками, которую я мельком заметил под плащом. Хотя темно-серая одежда выдавала в нем Просителя, было ясно, что он также был солдатом и, судя по старым шрамам на макушке его седой небритой головы, человеком с некоторым опытом. Он говорил низким, уважительным тоном, который я не мог разобрать, но ответ Гильберта был легко распознан, не в последнюю очередь из-за сдержанной тревоги, которую я услышал в нем.


“Она придет сюда?”


Обходя эту пару, я сумел расслышать тихий ответ Просителя, его голос оставался тщательно невыразительным. “Да, Восходящий. Она прибудет завтра до полудня и просит, чтобы все верующие этого святого города собрались, чтобы услышать ее слова ”.


“По чьей воле?”


Зная, что задерживаться было бы неразумно, я завернул за угол, прежде чем остановиться. Прижавшись к стене, я навострил ухо, чтобы уловить шелест пергамента и ткани, за которым последовал более резкий звук сломанной печати и быстро развернутого письма.


“Вы найдете это подписанным всеми членами совета”, - сказал Проситель своим бесцветным голосом.


Наступила пауза, во время которой Гильберт невоспитанно фыркнул. “Здесь она найдет скудную добычу”, - обиженно пробормотал он.


Я заметил изменение в тоне солдата-Просителя, когда он отвечал, осуждающие нотки, присущие только истинным приверженцам. “Претендент приходит не только за короной, Восходящий. Если он восторжествует, Ковенант будет извращен до неузнаваемости. Мой капитан-коммуникант заверил меня, что вы достаточно мудры, чтобы понять это.”


Короткое, напряженное молчание, пока Гильберт пытался, но не смог совладать со своим гневом. “Ваша собеседница должна помнить о своем ранге, и вы тоже должны помнить!” - отрезал он с резкостью, обычной для мелких тиранов, которые считают, что их авторитет находится под угрозой.


Солдат ничего не сказал, но я мог представить пустое выражение лица не впечатленного человека, когда Гильберт испустил долгий вздох. “Искатели будут собраны”, - сказал он. “И ты можешь утащить любого, кто достаточно глуп, чтобы сделать шаг вперед. Однако их потребуется немало убедить ”.


“Те, чьи сердца действительно с Ковенантом, ” спокойно ответил Проситель, - всегда откликнутся на призыв, произнесенный Коммуникантом капитаном Эвадин Курлен”.


Это имя вызвало озадаченную складку на моем лбу, оно было таким знакомым. Эвадин Курлен? Конечно, это не могла быть безразличная любовь лорда Элдурма.


Эхо резких шагов Гильберта заставило меня поспешить к выходу, прежде чем я смог продолжить обдумывать этот вопрос. Разумнее было бы пойти домой и объяснить свой план Брюеру и Тории, но соблазн посетить храм мученицы Атиль был слишком велик. У меня вошло в привычку проводить часы перед вечерними молитвами, скорчившись в кустах ежевики, откуда я мог наблюдать за Эрхелем. Пока я наблюдал, как он формирует привычки и небольшие ритуалы, которые принимают все работники, различные части моего плана постепенно складывались воедино. Подчинение, сокрытие и допрос человека в таком месте, как Каллинтор, породило множество проблем, некоторые из которых я решил, другие - нет. Но, как показало мое подслушивание, завтрашний день принесет какое-то значительное отвлечение. Все взгляды будут прикованы к таинственной Коммуникантке Эвадин, а не к маленькому дровяному сараю у восточной стены, который немногие искатели посещают чаще одного раза в неделю.


Мне понадобится веревка, решил я, наблюдая, как Эрхель копает землю на репном поле со всей энергией, которую можно ожидать от человека, который редко честно трудился целый день. Связать его было бы непросто, но я знал, что вытянуть из него правду - задача куда более трудная. Нелегко отличить честность от лжи, когда ее произносит опытный лжец, отчаянно пытающийся спасти свою шкуру. Деккин всегда обладал способностью развязывать язык пленнику под тяжестью ужаса, но этот дар был не моим. Заставить Эрхеля сказать мне правду потребовало бы изрядной доли разумно применяемой боли, перспектива, которая, к своему удивлению, оказалась мне не по душе.


“Герта”, - прошептал я, вглядываясь сквозь колючки ежевики, подкрепляя свою решимость воспоминанием о том, как ее рука выскользнула из моей, когда засов пригвоздил ее к стене. “Джастин, конюх… Декин. И я.” Я наполнил свою голову образами позорного столба, боли и исходящего от него зловония, насмешек толпы и ужасного осознания того, что это ничто по сравнению с грядущими мучениями. “Ты расскажешь мне все, Эрчел”, - выдохнул я. “Или я скормлю тебе твои пальцы, один за другим”.


Однако, как это часто случалось на протяжении всей нашей юности, Эрчел ухитрился разрушить мои тщательные планы своими мерзкими аппетитами. Я заметила, как возрос его интерес к Улыбающейся Айин с момента его прибытия, его пристальный взгляд следил за ее хихикающей, прыгающей фигуркой, когда она носила корзины туда-сюда. Она была определенно странной душой, которую можно было найти в Каллинторе, всегда с таким светлым лицом и отсутствием лукавства. Казалось трудным поверить, что она могла совершить какой-либо поступок, заслуживающий того, чтобы искать убежища в этих стенах, и все же она была здесь. В основном люди относились к ней со снисходительной привязанностью, но почти не позволяли общаться. Следует отметить, что Айин была способна к скудной беседе, за исключением хихиканья, произнесения непонятной бессмыслицы и называния различных существ, к которым она бежала в очевидной надежде завести друзей.


“Привет, мастер Трясогузка!” - крикнула она, помахав птице, которая села на верхушку заборного столба. Он улетел с раздраженным чириканьем, когда она подбежала ближе, оказавшись в нескольких ярдах от того места, где без энтузиазма возделывал землю Эрхель.


Я не мог расслышать, что он ей сказал, но этого было достаточно, чтобы быстро заинтересовать ее. Она не сделала ни малейшего движения к благоразумному отступлению, когда Эрчел бочком приблизился к ней, и мой напряженный слух уловил слово “детеныши”. Это вызвало восхищенный смех Айин, которая проявила лишь нетерпеливое возбуждение, когда Эрчел прислонил мотыгу к забору, остановился, чтобы внимательно оглядеться вокруг, чтобы убедиться, что никто не видел этого взаимодействия, затем увел ее прочь.


Иди домой, сказал я себе, глядя на быстро удаляющуюся пару. Эрчел повел Айин к загонам для скота, где фырканье и хрюканье свиней и гогот гусей наверняка заглушали любую суматоху. План хорош, и ты не знаешь эту девушку. Иди домой, расскажи Тории и Брюэру их роли и жди завтрашнего дня.


Когда я выскользнул из ежевичного куста и повернул к дому, странное воспоминание всплыло на передний план в моем сознании: тот раз, когда Эрхель принес кошку обратно в лагерь. Он нашел зверя, притаившегося возле гостиницы во время разведывательной поездки, жалкий, мяукающий комочек влажной шерсти. После того, как он принес его в лагерь, он кормил его и нянчился с ним в течение нескольких недель, пока к нему не вернулось здоровье, превратившись в самую красивую и холеную кошку, какую вы когда-либо видели. Однажды он взял его с собой в лес, и звуки, которые он издавал, мучая зверя до смерти, никогда полностью не затихали в моих ушах. Из-за него это длилось так долго, что Декин в конце концов приказал Тодману пойти и покончить с этим делом, чтобы мы могли немного поспать.


Просто кошка. Просто сумасшедшая девчонка, которую ты не знаешь. Иди домой.


Все это, несомненно, правда. Почему же тогда мои стопы повернули к загонам для скота? Зачем следовать за ними, придерживаясь длинных теней, отбрасываемых заходящим солнцем? Зачем приседать и доставать из ботинка маленький, завернутый в ткань нож, когда я увидел, как Эрчел ведет Айина в старую кирпичную хижину с частично обвалившейся крышей? На некоторые вопросы мы никогда не сможем ответить. Возможно, это учения Сильды, годы терпеливой опеки заронили в мою душу крупицу совести. Или это было что-то более глубокое и менее достойное восхищения?


Когда я наблюдал, как Эрчел ведет свою жертву в ту хижину, я понял, что он, должно быть, искал это место с таким же тщательным усердием, как я искал дровяной сарай, где намеревался выпытать у него правду. Его голод так сильно отличался от моего? Он был таким же рабом своей жестокости, как я - своей мести. Чувство узнавания было почти болезненным из-за вызывающих замешательство вопросов, которые оно поднимало, и больше, чем любая другая провокация, именно боль всегда побуждала меня к насилию.


Дверь хижины закрылась, когда я выбрался из своего укрытия за свинарником. Я пригнулся, когда бросился к ней, ударившись плечом о старые, частично сгнившие доски, а затем отшатнулся, поскольку они не поддались. Дверь была заперта. Звуки потасовки и приглушенный крик боли изнутри разожгли мой гнев до неистовства, и я снова бросился на дверь. Дерево раскололось, старые петли заскрипели, но дверь по-прежнему не поддавалась. Услышав резкий, полный боли визг изнутри, я отступил на шаг и нанес серию ударов ногами по доскам, целясь в протестующие петли. На этот раз она поддалась, упав в сторону, когда я протиснулся в хижину, дыхание застряло у меня в горле, когда я внезапно в ужасе остановился.


“Он плохой человек”, - сказала мне Айин, ее измазанное кровью лицо было нахмурено, скорее раздраженно, чем сердито. С чего-то темного и мокрого капало красное, когда она подняла это, наклонив голову под странным углом. Именно тогда я заметил брошенную корзину у ее ног, прежде чем мой взгляд упал на маленький серп с серповидным лезвием, который она держала в другой руке, сталь блестела там, где не была скользкой от крови. “Мама рассказала мне, как обращаться с плохими мужчинами”.


Справа от меня раздался тонкий, пронзительный крик, и я развернулся с ножом наготове, обнаружив Эрхеля в углу. Черты его лица побелели от шока и боли, ноги скребли по полу, а руки сжимали темное пятно между ног. Звуки, вырывающиеся из его разинутого рта, быстро теряли свой пронзительный, задыхающийся характер и вскоре должны были перерасти в крик во всю глотку.


Я поспешил ухватиться за сдвинутую, но в основном все еще целую дверь, используя ее, чтобы запечатать вход как можно лучше, прежде чем вскарабкаться к Эрчелу и зажать ему рот рукой, оставив нос чистым.


“Он сказал, что здесь были лисята”, - продолжила Айин, ее голос был легким, беззаботным, контрастирующим с жестким ворчанием, которое я загоняла в клетку во рту Эрхеля. “Сказал, что, по его мнению, их мама ушла и бросила их, и, может быть, я могла бы быть их мамой. Он сказал, что это маленькие комочки рыжего меха”. Затем в ее голосе появились угрюмые нотки. “Это было неправдой. Он плохой человек”.


“Да, Айин”, - согласился я, упираясь коленом в грудь Эрхеля, когда он попытался подняться. Он был полон силы затравленной души, и было нелегко сломить его, но такая быстрая потеря крови неизбежно преодолела его панику. “Он плохой человек”.


Я продолжал сдерживать Эрхеля, моей рукой заглушая его крики, пока не почувствовал, что он обмяк, и, посмотрев вниз, увидел красное пятно, расползающееся по пыльному полу. Видя, что его глаза начинают тускнеть, я сжал его челюсть и потряс ее, отчего они вспыхнули от смешанной боли и, как я увидел с легким звоном удовлетворения, узнавания.


“Теперь ты можешь положить это на место”, - сказал я Айин, кивая на мокрый предмет, который она продолжала рассматривать с бесхитростным вниманием. Внезапно ее присутствие в Каллинторе приобрело гораздо больше смысла.


“Всего один быстрый надрез”. Кровь брызнула мне в лицо, когда она взмахнула серпом, который держала в руке, ее взгляд все еще был заворожен своей окровавленной добычей. “И плохие люди перестают быть плохими людьми, как и говорила мама”.


“Очевидно, женщина мудрая и проницательная”, - проворчала я, когда Эрчел в последний раз конвульсивно дернулась подо мной, прежде чем затихнуть с приглушенным, отчаянным всхлипом.


Этот звук вызвал легкую гримасу огорчения на лбу Айин, ее губы скривились в смутном отвращении. “Уже темнеет”, - сказала она, отбрасывая мокрый предмет, который с мокрым стуком приземлился в углу. “Восходящий Колаус становится ужасно раздражительным, если меня нет рядом, чтобы подмести помост перед молитвами”.


“Тогда тебе лучше уйти. Айин”, - добавил я, когда она взяла свою корзину и направилась к двери. “В конце переулка есть корыто. Убедись, что ты хорошо вымылся и сменил одежду, прежде чем отправишься в святилище. Восходящий Колаус станет еще раздражительнее, если ты появишься в таком виде, не так ли?”


Я думал предупредить ее, чтобы она хранила молчание об этом инциденте, но сомневался, что она обратит на это внимание. Она явно не видела никакого преступления ни в этом, ни, скорее всего, в каких-либо других подобных инцидентах в своем прошлом, так зачем держать это в секрете? Я нашел некоторое утешение в общем отсутствии интереса к ее беседе среди наших собратьев-искателей. Тем не менее, она была уверена, что в какой-то момент с улыбкой выболтает это хранителю или жрецу.


Я заметил, как потемнел взгляд Айин, когда она посмотрела на кровь, запятнавшую ее руки и халат из грубой шерсти длиной до щиколоток. “Плохой человек сделал меня грязной”, - сказала она, показав Эрчелу язык, прежде чем оттолкнуть дверь в сторону и выйти.


“В этом проблема кошек, Эрчел”, - сказала я, наконец убирая руку от его рта. “У них есть когти”. Он попытался закричать, когда я поднялся, чтобы поставить дверь на место, но у него вырвался лишь протяжный жалобный стон.


Я опустилась перед ним на корточки, стараясь держаться подальше от растекающейся крови. Его взгляд постоянно скользил от моего к ножу, который я все еще держала в руке.


“О, не беспокойся об этом”, - сказал я, заворачивая маленькое лезвие в ткань, прежде чем положить его в потайной карман, вшитый в складки моей мешковатой куртки. “На самом деле мне это сейчас не нужно, не так ли?” Я многозначительно посмотрела на его дрожащие руки среди лужи крови, растекшейся у него на коленях.


“Там ...” - начал он тонким, пронзительным карканьем, которое перешло в шипение от боли, прежде чем он попытался снова. “Здесь целители ...”


Я смотрела в его глаза, видя отчаянную мольбу. “Да, есть. В Мосс Милл тоже были целители? Я не ждала достаточно долго, чтобы узнать”.


Его глаза закрылись, и горестный вздох сорвался с его губ. Слова, которые последовали, были заглушены скрежещущими хрипами, когда он пытался наполнить легкие, которые быстро теряли волю к продолжению своих усилий. “Всегда был... мстительным ублюдком"… Элвин.


Я пожал плечами и усмехнулся. “Тут с тобой не поспоришь”. Заметив, что его судороги начали утихать, я придвинулся ближе, чтобы нанести ему пощечину, от которой у него открылись глаза. “У меня есть вопросы, требующие ответов, Эрхель. Окажи мне любезность, не умирай прямо сейчас.”


Подобие старой знакомой усмешки скривило его губы, когда он вздохнул: “Вопросы? Насчет чего?”


“Всякие вещи. Но начнем с очевидного. Это был план Лорин, не так ли? Ты передал ее послание своему дяде, и он велел людям герцога ждать нас на Мосс-Милл. Верно?”


Возникла суровая, кашель звучит из его уст, и я понял, что он пытается смеяться. “Ты не… здесь… ты, Олвин?” Еще кашель смех. “Просто ... призрак ... пришел, чтобы помучить меня”.


“Я здесь, ты, развратный ублюдок. Отвечай на мой вопрос. Это была Лорин?”


“Лорин...” Пародия на насмешливую улыбку скользнула по его лицу. “Все еще тоскуешь ... по этой сучке? Даже несмотря на то, что ты… призрак. Мы все видели… как ты тосковал по ней. Ты жалкий ... ублюдок.… Как будто… она когда-либо смотрела… на тебя… больше, чем, — он обнажил желтые зубы, - полезная ... собака.


“Собака, да?” Я поднял бровь. “Но, по крайней мере, я пес, у которого все еще есть яйца”. Мое чувство юмора испарилось во внезапном приступе ярости, моя рука вцепилась в его горло, сильно сжимая. “ Ты знаешь, где она. Скажи мне.


Он закашлялся красной слюной на мое запястье, собрав достаточно сил, чтобы свирепо посмотреть на меня, когда выдавил ответ. “Если ты действительно… здесь… приведи мне целителя ... и я скажу тебе… каждая гребаная вещь!”


Мой гнев остыл, возможно, из-за слабого восхищения его силой духа. Каким бы ужасным, извращенным созданием он ни был, даже перед лицом смерти он нашел в себе мужество торговаться.


“Для этого слишком поздно”, - сказала я, убирая руку, чтобы показать на кровь, которая теперь распространилась достаточно далеко, чтобы достичь дальней стены. “Это нельзя зашить”.


Мне показалось любопытным, что Эрчел сумел лишь слабо отреагировать на уверенность в своей смерти, издав слабый стон и позволив своей голове упасть набок. Видя, что свет в его глазах начинает тускнеть, я попытался ударить его еще раз, но получил скудный ответ.


“Допустим, ты прав”, - сказала я ему, сжимая в кулаке сальные пряди его волос, чтобы удержать его голову от дальнейшего падения. “Я призрак. Я умер на Мельнице. Солдаты убили меня и Герту прежде, чем мы успели даже встать с постели. Она тоже здесь. Она хочет знать, почему ты предал нас. Не умирай с отягощенной душой, Эрчел, иначе малекиты заберут ее. Составь завещание и найди свой путь к Порталам.”


Я никогда не считал Эрхеля набожным человеком, но тогда какая-то доля жизни вернулась в его черты, ибо надежда обретет опору даже в самом несчастном сердце. “Завещание...” - прошептал он. “Ты для этого здесь?… ”


“Да”. Я наклонилась ближе, пытаясь изобразить спокойный, знающий тон, которым может обладать призрак. “Освободи себя. Несмотря ни на что, мы вместе бегали по лесу, как... — Я чуть не подавился следующим словом, но с трудом сглотнул и выдавил его из себя, — как братья. Мне будет больно думать о твоей душе, обреченной на вечные муки. Очисти ее. Скажи мне, почему ты это сделал?”


Его бровь едва заметно дернулась, и он слегка пожал головой. “Сокровище"… она обещала сокровище...


“Сокровище?” Я переспросил, сбитый с толку. “Какое сокровище?”


“Клад Лахлана"… Она знала, где его найти.


“Серьезно?” Я отпустила его волосы сильным толчком и поплелась назад, чтобы стереть жир со своей куртки. "Клад Лахлана" - старая история, которая при обычных обстоятельствах вызвала бы у меня едкий смешок. Однако близость к кастрированному и умирающему человеку, как правило, ослабляет чувство юмора.


Лахлан Дреол был одной из легенд леса Шавайн, когда-то он был тем, кем позже стал Декин: королем среди преступников. Однако Лахлан не претендовал на благородство и довольствовался тем, что накопил большую кучу добычи. Еще одним аспектом его истории, который отличал его от Декина, было то, что он не испытывал ни малейшего желания делиться ею. Лахлан никогда не раздавал милостыню бедным. История гласила, что его жадность в конце концов толкнула его на убийственно подозрительные поступки. Враги, реальные и воображаемые, были выслежены и убиты, поскольку он становился все более одержимым желанием сохранить каждую безделушку, которую когда-либо украл. В конце концов, даже его собственные братья стали жертвами резни, когда Лахлан перешел грань откровенного безумия. Говорили, что он спрятал свой огромный клад где-то среди скал и пещер западного побережья и заперся с ним, умерев среди богатств, пока бредил в темноте.


Интересная история, и, как и все подобные легенды о потерянных богатствах, я чувствовал, что ее можно легко сбросить со счетов. И все же Эрчел и его мерзкая родня, очевидно, продали Декина, воспользовавшись обещанием этого абсурдного мифа. “Она нарисовала тебе карту, не так ли?” - Спросила я с отвращением.


“Это реально, я клянусь!” Проскрежетал Эрчел, дрожа от усилий говорить. Очевидно, он был готов израсходовать последние резервы сил, чтобы составить это завещание, каким бы нелепым оно ни было. “Дядя так сказал… Семейная тайна, понимаете ... Логово Гончей, вот где ее найти ...”


Гончая? Это слово перекликнулось с чем-то глубоко в моей памяти, со словами, сказанными Декином много лет назад. Где Гончая кладет голову. “Какая гончая?” Спросил я. “Какое логово?”


“Старая история, которую дядя… часто рассказывал нам”, - сказал Эрчел скрипучим шепотом. “Однажды… мы найдем логово Пса. Тогда… мы будем владеть всем этим гребаным ... лесом ... Наши предки бежали с Лахланом… Они просто не знали, где он это спрятал. Но… Декин знал, Декин нашел логово Гончей… Это было то, как он собирался заплатить… за свое великое восстание. Он знал… как и она. За исключением того, что… когда все было сделано, она сохранила это в секрете.… секрет. Лживая, кровожадная сука.”


Я перевел дыхание, чтобы успокоиться, все еще не убежденный разговорами о сокровищах, но горящий желанием побольше услышать об обмане Лорин. “Итак, ” сказал я, возобновляя свою призрачную интонацию, “ она предала тебя, как предала всех нас?”


Губы Эрхеля снова скривились, на этот раз в злой усмешке. “Все было прекрасно ... и хорошо, какое-то время. Весь лес был в нашем распоряжении… . Потом...” Он оскалил зубы, дрожа от натуги. “ Она приказала своему любимчику, герцогу, расставить ловушку. Позвала дядю… и всю нашу родню на встречу. Сказала, что собирается ... наконец-то сказать нам, где это ... клад.”Черты лица Эрхеля снова обмякли, его голова откинулась на стену. Теперь его дыхание стало прерывистым, и я мог сказать, что у него оставались считанные мгновения. “ Все это ложь ... - пробормотал он. “ Должно быть ... тысячи ублюдков, Элвин. Люди герцога, солдаты Короны… Пришлось оставить дядю позади… Пришлось оставить их всех позади ... ”


“ Лорин, ” настаивала я, прижимая ухо к губам Эрчел, борясь со смешанным запахом опорожненного кишечника и прогорклого пота. “ Она с герцогом? Она сидит рядом с ним?”


Рот Эрхеля скривился в последней улыбке, которая когда-либо появлялась на его лице. “В его ... постели. Но… он больше ее шлюха, чем она ... его ...”


Его слова закончились внезапной судорогой, Эрхель согнулся пополам, чтобы выплюнуть дурно пахнущее месиво из своих кишок. Зловония от всего этого было достаточно, чтобы заставить меня подняться на ноги и отступить, наблюдая, как он содрогается перед смертью. Ему нужно было вымолвить еще несколько слов, в основном тарабарщину, сдобренную устрашающей ненормативной лексикой и большим количеством жалких просьб. Мне следовало бы наслаждаться, наблюдая за его страданиями на пути к вполне заслуженной смерти, но я этого не сделал. Удовлетворение, как я понял позже, в тот момент заметно отсутствовало в моей душе. Наблюдая, как он дергается и что-то бормочет, все, что я чувствовал, - это растущее отвращение и нетерпение поскорее покончить с этим.


Только когда он приблизился к концу, я различил какой-то смысл в этом лепете, последний шипящий хрип, слишком слабый, чтобы его можно было расслышать. “Декин… сказал тебе… убить меня… Не он, Олвин? Что было… почему...”


Затем с ним было покончено. Глядя на его обмякшее, изможденное тело, запятнанное брызгами крови и грязи, мое отвращение уступило место расцвету печали, подобно маленькой предательской птичке, чирикающей где-то глубоко внутри. Я подавил это в гневе, натянув на лицо маску мрачного удовольствия, хотя никто этого не видел. Слова, слетевшие с моих губ, были натянутыми, превращенными в злую, издевательскую насмешку, которую так заслуживал этот мерзкий садист и убийца.


“Держу пари, свиньи подавятся твоей ядовитой тушей, ты, никчемный ублюдок”.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР TВЕНТИ-FНАШ


Сон был высоким, по правде говоря, выше многих мужчин. Вы, без сомнения, много слышали о том, как ее кожа, белоснежная, как у мраморной статуи, контрастировала с атласной чернотой ее волос. Кроме того, вы, наверное, много слышали о тонко очерченных линиях ее лица, о том, как резкость ее скул была смягчена изгибом подбородка и полнотой губ. Но все это подачки, призванные угодить тем, кто требует эстетического совершенства от своих кумиров. Ее волосы были глубокого каштанового оттенка, но не полностью черными, а кожа, безусловно, была светлой, но не лишенной румянца, особенно в моменты сильных эмоций, когда она могла напоминать раскаленную сталь. Но, когда я впервые увидел Эвадин Курлен, меня поразила не ее несомненная красота, а аура несравненной силы, которую она излучала, и, конечно, ее голос. Этот самый чудесный дар требуется от всех истинных Мучеников.


“Не воображайте, что я пришла с предложением награды”, - сказала она собравшимся искателям убежища на Каллинторе в тот прекрасный полдень. Небо было безоблачно-голубым, и приятный ветерок прогнал большую часть вони, характерной для всех городов, но не сделал ничего, чтобы приглушить ее голос. Он доносился до всех ушей, звеня ясно и правдиво, неумолимо повелевая. Во многих отношениях это было ярким отражением тихого, но вызывающего привыкание домогательства Сильды. Но, в то время как у Зильды был способ направить вас по пути к вашей собственной преданности, Эвадин распахнула дверь и потребовала, чтобы вы вошли.


“Не обманывайте себя, что я предлагаю что-либо, кроме борьбы и крови”, - продолжала она. “Потому что это война, а война - это то, чего Мученики требуют от нас сейчас”.


Свежий ветерок придал румянец ее щекам, что мне показалось очень приятным. Это также развеяло любые сомнения в том, что эта Эвадин не была адресатом любовной переписки лорда Элдурма. Увидев ее сейчас, я понял, что мое суждение о нем как о просто убитом горем дураке было чрезмерно суровым; он попал в плен к женщине, которая наверняка сделала то же самое со многими другими, даже не попытавшись.


Эвадин Курлен медленно повернулась, чтобы окинуть взглядом всю толпу, низкое солнце сверкнуло на ее доспехах. Даже мой неопытный глаз мог разглядеть дорогое мастерство изготовления, каждая пластина представляла собой стальной лист идеальной формы. Такому костюму, несомненно, позавидовал бы каждый рыцарь, увидевший его, даже несмотря на то, что в нем не было ни одного орнамента, тисненых украшений или эмалированного цвета, столь любимого многими дворянами. Ее броня была полностью функциональной, ее элегантность была результатом точности и формы, для защиты которой она была создана.


“Хотя мы, верные Завету, превыше всего любим мир”, - продолжила она, ее голос слегка дрогнул, в нем появилась грубость, которая свидетельствовала о душе, вынужденной к сожалеющему, но неизбежному действию. “ни одна душа, последовавшая примеру Мучеников, никогда не пожелала бы зла другому, но, братья и сестры, знайте, что сейчас мы стоим на краю гибели. Знайте, что Претендент и его орда негодяев вцепились нам в глотки и никого не пощадят в своей жадности и жестокости. Итак, если вы не будете сражаться, чтобы защитить невинных, которых они убьют, сражайтесь, по крайней мере, чтобы защитить божественный Завет, который так долго укрывал вас.”


“При условии, что мы взамен будем надрывать свои задницы”, - пробормотала Тория рядом со мной. Мы с Брюером стояли в первых рядах толпы - позиция, выбранная в результате тревог, которые преследовали меня всю ночь. Я подождал, пока небо полностью не потемнеет, прежде чем вытащить труп Эрхеля из хижины. Это потребовало пропустить вечерние молитвы, но с этим ничего не поделаешь. Мое отсутствие было бы замечено и применена какая-то форма наказания, но исключение маловероятно, учитывая мою ценность для скриптория.


Для транспортировки полужесткого, наполовину вялого сосуда Эрхеля в самый большой и густонаселенный свинарник потребовалось перевалить его через несколько стен - тяжелое и вонючее занятие, которое вызвало немалый шум среди свиноподобных обитателей. Я оставил Эрхеля с подветренной стороны западной стены, недалеко от крытого загона, где спали свиньи, зная, что восходящее солнце не покажет его до полудня. К тому времени, если повезет, вечно голодные свиньи сделали бы многое, чтобы превратить его в еще одну груду костей среди объедков. Это была далеко не тщательная работа, но у меня не было выбора, так как под рукой не было топора, чтобы разрезать Эрхель на более легко скрываемые части.


Я не рассказал Брюеру или Тории о своем приключении, хотя они с легкостью угадали мое настроение. Я сидел в задумчивом, нервном молчании всю ночь, мысли постоянно возвращались к Улыбающейся Айин и истории, которая наверняка слетела бы с ее беспечных уст. Декин убил бы и ее тоже. Мрачная мысль, но верная. Но тогда у меня было бы два трупа на съедение свиньям, и даже они, возможно, не были бы так голодны.


Утром хранители пришли к гектору, чтобы все мы услышали слова леди Эвадин Курлен, капитана-коммуниканта недавно созданной роты Ковенантов. Природа ее миссии быстро стала очевидной и, возможно, своевременной. Итак, когда она говорила в тот день, я не почувствовал большого прилива преданности. Не из-за Ковенанта и, как вы могли ожидать, не из-за ее красивой и притягательной личности. Я слушала вполуха, мои глаза постоянно блуждали по толпе, пока я боролась с инстинктом преступника бежать от неминуемых неприятностей. Всегда существовала вероятность, что Айин, какой бы сумасшедшей она ни была, забыла события предыдущего дня. Возможно, все еще было бы возможно вернуться к моему первоначальному плану: быстро и эффективно разграбить сундук в кладовой святилища, затем просто пройти через ворота и отправиться на новые пастбища. В конце концов, надеяться - в природе дураков.


Эвадин Курлен продолжала говорить, ее голос становился все более пылким и громким. “Король и Совет Светил постановили, что тем, кто присягнет на верность Отряду Ковенантов и выступит под его знаменем, прощаются все преступления, предусмотренные королевским указом. Как только их служение будет завершено, от них больше не потребуется искать убежища в этом святом месте. Но это не награда; это просто признание долга. Ваша награда уже выплачена, друзья мои, за ваше служение этим заветным святыням. Все, о чем я прошу, это отплатить вам за малую толику безграничного дара, который является благодатью Серафила и примером Мучеников, потом вашего чела и кровью ваших тел, которые являются простыми сосудами для искупленных душ. Присоединяйся ко мне!”


Она протянула толпе руку в перчатке, на ее лице отразилось нечто, что могло бы походить на отчаяние, если бы не сила ее осанки. “Присоединяйся к этой битве и отправь Претендента в могилу еретика, которую он заслуживает! Битва близка; его орда приближается к границе Альбериса, пока мы разговариваем. Но с вашей помощью, мои дорогие братья и сестры по этому божественному Завету, мы повернем его вспять! Огнем, кровью!”


Несмотря на всю убедительную ярость ее риторики, ее слова не произвели особого впечатления ни на мое сердце в тот момент, ни на сердце Тории. “Ну, ” фыркнула она, “ все это звучит чертовски ужасно”.


Как и следовало ожидать, Брюер был другим человеком, как и многие в толпе. Последнее обращение Эвадин Курлен сопровождалось громким ропотом согласия и даже несколькими яростными выкриками. Дюжина или больше мужчин и женщин уже вышли вперед, чтобы упасть на колени у подножия повозки, на которой она стояла, и приветственно подняли руки. Один взгляд на лицо Брюера, и я мог сказать, что ему не терпелось присоединиться к ним, его глаза были широко раскрыты и увлажнены, на лице застыло почти такое же восхищенное выражение, как когда он слушал более проницательные проповеди Сильды.


“Тебе немного жмет в штанах, не так ли?” Спросила его Тория. “Тебе не потребовалось много времени, чтобы забыть нашего нового мученика, не так ли?”


Обычно я ожидал бы от Брюера какого-нибудь ворчливого ответа, но он просто бросил на нее равнодушный взгляд, прежде чем повернуться ко мне. “Нас призвали”, - сказал он. “Завет призывает нас, и мы должны ответить”.


“Нет”, - сказала Тория, крепко скрестив руки на груди. “Какая-то сука, которую мы не знаем, призывает нас сражаться за дворян”. Ее лицо было темным, а глаза опущены в манере, которая, как я знал, указывала на подавленные эмоции. Как бы мы ни ссорились, Яма и общее безумие нашего побега связали нас троих так же, как общая кровь связывает семью. Готовность Брюера пасть ниц перед этой пылкой аристократкой была, по мнению Тории, предательством.


“Тогда проваливай, если идешь”, - сказала она, кивнув головой в сторону растущего числа добровольцев, столпившихся у тележки. “Еще корма для молотьбы”.


Брюер попытался поторговаться с ней, взывая к ее преступным инстинктам, говоря о добыче, которую нужно собирать с поля боя, но получил лишь язвительный ответ. “Не сможешь собирать мусор, если ты мертв”.


Я не принимал участия в их все более жарком споре, мой настороженный и постоянно блуждающий взгляд был прикован к Восходящим Гильберту и Колаусу, целеустремленно продвигающимся по дороге к воротам в сопровождении дюжины хранителей за их спинами. Колаус был старшим из них двоих, но пользовался меньшим статусом, следуя за Гильбертом с выражением обеспокоенного шока. Выражение лица Гильберта было гораздо более серьезным и решительным, став еще более таким, когда он остановился на мне. Продолжающийся ропот толпы и громкие приветствия в адрес капитана-Коммуниканта значительно приглушили слова Восходящего, но, тем не менее, я услышал их с поразительной ясностью.


“Элвин Писец! Ты сдашься правосудию Ковенанта!” В поведении Гильберта чувствовалась острая настойчивость, источник которой было нетрудно угадать. После моего ухода ему будет тем легче заявить о завещании Сильды как о своем собственном.


Я тяжело вздохнул и повернулся, чтобы посмотреть на ошеломленных Брюера и Торию, их спор был внезапно забыт. “Извини”, - сказал я Тории, протискиваясь мимо нее, чтобы поспешить к шумной толпе волонтеров. “Считай, что твой долг уплачен. В кладовой храма есть сундук с замком, который стоит взломать, если ты так хочешь.”


“Элвин Писец!” Голос Гильберта повысился, когда я протолкался вперед. “Стой, где стоишь! Ты должен отчитаться за тело! Еще один бывший соратник Декина Скарла, по странному совпадению...”


Я проигнорировал его и продолжил проталкиваться сквозь толпу одетых во вретище тел, его слова, наполненные праведным осуждением, продолжали преследовать меня. “Я могу стерпеть несколько проступков от умелой руки, но не убийство! Стой спокойно, негодяй!”


Я обошел коленопреклоненных добровольцев, окружавших повозку Эвадин Курлен, вместо этого направившись к Просителю со шрамом на голове и булавой в руках, который стоял сзади рядом с десятком таких же одетых и мужественных на вид фигур. Все они были одеты в одинаковые темно-серые плащи поверх простых доспехов, и у каждого было какое-либо оружие, начиная от мечей и заканчивая арбалетами. Узнав в носителе булавы того же человека, которого я видел разговаривающим с Гильбертом накануне, я решил, что он, вероятно, обладает наибольшим авторитетом, помимо леди Эвадин. Увидев его вблизи, я заметил, что неправильной формы шрам на его коротко остриженной голове напоминал бледную трехзубую вилку молнии, выгравированную на его коже. Он сморщился, когда я поднял бровь, не впечатленную моим приближением, и не проявил особого интереса, когда я опустился перед ним на одно колено.


“Проситель...” — начал я, но он оборвал меня.


“К вам обращается младший сержант Суэйн”, - отрывисто бросил он.


“Младший сержант”, - повторил я, склонив голову. “Пожалуйста, примите мои самые скромные услуги—”


“Прекрати это!”


Я не поднял глаз, когда рядом остановился слегка запыхавшийся Восходящий Гильберт. Я старался сохранять подобострастный, надеюсь, набожный вид, пока священник обращался к сержанту. “Этот человек связан законом Ковенанта по обвинению в убийстве и явно непригоден для службы в роте, созданной под эгидой совета”.


“Убийство, да?” В голосе сержанта прозвучали странные нотки, которые заставили меня поднять взгляд. Он посмотрел на меня сверху вниз критическим взглядом, который я много раз видел на лице Декина, когда он оценивал пользу или вред потенциального участника группы.


“Самое мерзкое убийство”, - подтвердил Восходящий, указывая на хранителей. “Свяжите его и отведите в святилище—”


“Стой!” Голос сержанта-просителя Суэйна был не особенно громким, но в нем звучала такая властность, которая наверняка заставила бы остановиться любую исполненную долга душу. Хранители не были настоящими солдатами, но хорошо знали звук голоса вышестоящего. Я увидел, как по лицу Восходящего Гильберта пробежал красный оттенок разочарования, когда хранители заколебались. Он снова начал говорить, но сержант не дал ему такой возможности.


“Кого ты убила?” требовательно спросил он, все еще глядя на меня сверху вниз. “Не лги”.


Это представляло дилемму. Если бы я сказал правду, был шанс, что к ночи Айин обнаружила бы себя болтающейся в петле. Однако, учитывая заинтересованность Гильберта в моей кончине, я предположил, что он быстро отвергнет грязные и неприукрашенные факты как ложь. К счастью, на данном этапе он был не тем человеком, которого мне нужно было в чем-либо убеждать.


“Кое-кто, с кем я раньше бегал”, - сказал я сержанту Суэйну. “Он предал меня много лет назад. Совершил и много другого плохого, но это к делу не относится”.


Суэйн коротко хмыкнул в знак согласия. “Как ты это сделал?”


Я рискнул взглянуть на Гильберта и увидел мрачный триумф на его лице. Эта конкретная деталь нарисовала бы меня не лучшим образом, но я не видел альтернативы.


“Отрежь ему член и яйца”, - сказал я с пустой улыбкой. “Это было любимое наказание Декина Скарла для сплетников там, в лесу”.


“Вот видишь”, - сказал Гильберт. “Это существо запятнает твое знамя—”


“Это знамя Ковенанта, Восходящий”, - сказал ему Суэйн, жесткого пренебрежения в его тоне было достаточно, чтобы остановить выпад Гильберта. Взгляд сержанта вернулся ко мне, задержался в раздумье, затем переместился на Торию и Брюера, опускающихся на колени рядом со мной.


“Вы тоже шарикорезы?” - спросил он.


“Никогда, проситель”, - заверил его Брюер с поклоном.


“В свое время проткнул ножом нескольких нижних”, - сказала Тория. “Хотя ни разу толком не смог отрезать ни одного”.


Я увидел смесь отвращения и удовлетворения, промелькнувшую на лице сержанта Суэйна, прежде чем он повернулся к Гильберту, склонив голову в пустом жесте уважения. “С сожалением сообщаю тебе, Восходящий, но этот человек, — он указал на меня, - уже был принят в компанию до твоего вмешательства”.


Не обращая внимания на заикающиеся, полные ярости протесты Гильберта, сержант Суэйн повернулся, чтобы подозвать к себе одного из своих товарищей в серых плащах - здоровенного человека с тяжелой челюстью, почти такого же высокого, как Брюер.


“Оруженосец Клинок Офила, сопроводи этих троих в лагерь. Они составят численный состав твоего отряда. И будь начеку”. Он встал у меня на пути, когда солдат начал уводить нас, пристально глядя мне в глаза. “Ты только что дал клятву, шарикорез”, - тихо сказал он. “Сломай это, и то, что ты сделал со своим старым другом, будет легкой щекоткой по сравнению с тем, что я сделаю с тобой. Ты принадлежишь к компании ”Ковенант" до тех пор, пока она, - он кивнул головой в сторону Эвадин Курлен, улыбаясь, когда она опустила руки к поднятым пальцам почтенных добровольцев, — не решит, что ты выполнил свои обязательства. Или, — он улыбнулся такой же пустой улыбкой, как и я, “ один из подонков Самозванца выпустит тебе кишки, и я готов поспорить, что гораздо более вероятный исход. Просто попробуй искупить свое никчемное существование, взяв кого-нибудь с собой, а?”


OceanofPDF.com


CХАПТЕР TВЕНТИ-FЯВ


“Тывстанешь у него за спиной”. Мясистые руки Умоляющего Блейда Офихлы подтолкнули меня к нужной позиции, придвинув меня гораздо ближе к воняющей потом туше Брюера, чем мне бы хотелось. “А ты”, - сказала она, пересаживая Торию на место позади меня, - “встань за ним”.


Я почувствовал, как Тория напряглась от прикосновения этой крупной женщины, и убрал руку с рукояти моего клюшки, чтобы успокоить ее, похлопав по руке. Три дня солдатской дисциплины начали сказываться на ее природном бунтарском духе, и мы не могли позволить себе никаких неприятностей, по крайней мере, пока Рота Ковенантов все еще стояла лагерем в пределах видимости Каллинтора.


В общей сложности более трехсот искателей вышли вперед, чтобы ответить на призыв к оружию, провозглашенный леди Эвадин, которую теперь называли либо Помазанной Леди, либо Святым Капитаном. Это привело к тому, что город-убежище покинула большая часть его работников, что вынудило четырех Восходящих просить компанию задержаться по крайней мере на неделю, чтобы обеспечить сбор последнего урожая, иначе осенью они умрут с голоду. Следовательно, компания проводила половину своего рабочего дня на полях, а другую половину - на буровых работах. Для этого потребовались часы терпения, вызванного раздражением опытных солдат, пытающихся обучить основам своего ремесла новичков, большинство из которых провели свою предыдущую жизнь, сознательно избегая войны и ее многочисленных невзгод.


“Опусти голову”, - сказал Офихла, толкая голову Тории вниз, пока она не уперлась мне в спину. “Если только ты не хочешь получить стрелу в глаз. Претендент нанял себе целую роту лучников-еретиков, и вы можете быть уверены, что они знают свое дело.”


“Что с моими глазами, проситель?” Спросил я, кивая на Брюера. “Хоть он и Карторс, он недостаточно велик, чтобы защитить меня”.


“Тогда тебе лучше научиться пригибаться, не так ли?” Пробормотал Офихла. Я заметил, что большинство ее наиболее полезных и подробных советов, казалось, были адресованы Тории, в то время как остальным из нас были предоставлены только базовые инструкции.


Я поморщился, когда Брюер занес рукоятку своей семифутовой пики, чтобы ткнуть ее мне в голень. “Карторс”, - прорычал он.


“Прекрати седеть!” Рявкнул Офихла. “Смотри вперед!”


Она толкнула нас локтем еще несколько раз, прежде чем удовлетворенно хмыкнуть и отступить назад, чтобы обратиться к дюжине других добровольцев, стоявших рядом в беспорядочной кучке. “Вы, ребята, выстраивайтесь рядом с этими тремя таким же образом. Пики впереди, дубинки вторыми, кинжалы третьими. Быстрее! Не думай, что отбросы Самозванца позволят тебе бездельничать.”


Потребовался утомительно длительный интервал толчков и криков, чтобы привести нас всех в подобие порядка. По выражению лица Офихлы я понял, что ее глубокое смятение было не просто актом, призванным подстегнуть нас к еще большим усилиям. Проще говоря, мы были не солдатами, а толпой преступников, некоторые добровольно служили делу Ковенанта, многие нет, хотя мы и притворялись иначе. Она и другие настоящие солдаты в этой роте знали, что у этой кучки любителей мало шансов устоять перед решительным нападением ветеранов. Конечно, все это представляло для меня лишь мимолетный интерес, поскольку я не собирался приближаться к полю боя на расстояние обоняния, но я почувствовал толику сочувствия к ее оправданному беспокойству.


“Это известно как изгородь”, - сказала она нам, разводя руками, чтобы охватить ширину наших неровных рядов. Самых высоких поместили в первый ряд со своими пиками, участи, которой я избежал, ухитрившись всегда стоять в задних рядах любой толпы, пригибаясь и сгибая колени. Однако я не смог избежать встречи со вторым рядом и багром, который они сунули мне в руки, прочным, но неинтересным оружием, состоящим из грубо выкованного широкого стального лезвия, прикрепленного к четырехфутовой полоске ясеня. Тория и другие, менее впечатляющего роста, образовали третью шеренгу. Все они были вооружены набором ножей, тесаков и кинжалов, а также несколькими деревянными молотками, назначение которых ускользнуло от меня.


“Когда я кричу ‘становись в изгородь’, ты создаешь это построение”, - продолжал Офихла. “Делай это хорошо, и это сохранит тебе жизнь. Ни одна лошадь не бросится на хорошо возведенную изгородь, и ни один человек не достаточно силен, чтобы прорубить через нее путь.”


Затем она заставила нас вернуться к нашей предыдущей неровной линии, прежде чем выкрикнуть свой приказ: “Построиться в изгородь!” Как и следовало ожидать, наша первая попытка была неудачной, а последующие усилия на протяжении все более утомительного дня показали лишь незначительное улучшение. Широкое лицо Офихлы с сильной челюстью сменило свой оттенок с темно-красного на бледно-розовый от отчаяния, когда она выполняла свои обязанности с похвальным упорством, а также с удивительным отсутствием ненормативной лексики, которую я привык ожидать от солдат. Однако непринужденная жестокость, которую я также ожидал, присутствовала в полной мере.


Кулак Офихлы издал твердый, сухой глухой звук, когда врезался в скулу особенно неповоротливого парня, в котором я смутно узнал горшечника, служащего в Храме мученицы Меллии. Не довольствуясь тем, что всегда последним занимал место во второй шеренге, на этот раз он также ухитрился нащупать свой клюшечный крюк, оставив неприятный порез на руке копейщика спереди.


Переступая через бесчувственное тело горшечника, лежащего лицом вниз во взбитой грязи, Офихла была ближе всех, кого я когда-либо видел, к тому, чтобы произнести непристойность. “Пойми это, ты, бл—” Она прикусила язык за словом и глубоко вздохнула. Я поймал себя на том, что очарован сменяющимися красками ее лица, когда она пыталась обрести спокойствие, задаваясь вопросом, сколько ярости эта женщина держит в себе взаперти.


“Это не какой-нибудь ряженый фарс”, - сказала она нам наконец, медленно рыча. “Ты либо научишься этому, либо умрешь, а труп бесполезен для Ковенанта”.


Затем горшечник издал слабый стон, который, по-видимому, смягчил пламя в груди Офихлы. Моргнув, она посмотрела на него сверху вниз и тихо вздохнула. “На сегодня достаточно. Ты, ” сказала она раненому копейщику, “ отправляйся в палатку целителя и наложи швы. Ты, ты и ты. ” Ее палец щелкнул по Брюеру, Тории и мне, прежде чем она ткнула носком ботинка в задницу упавшего поттера. “ Возьми этого с собой.


Когда мы втроем подошли, чтобы поднять обмякшего и стонущего ремесленника, Офихла добавил более тихим голосом: “Передайте просителю Делрику, что я думаю, будет лучше, если он найдет причину освободить его от дальнейшей службы в этой компании”.


Проситель Делрик был единственным священнослужителем в Отряде Ковенантов, не носившим доспехов и оружия. Он был такого же роста, как Брюер, но не обладал такой же массивностью и был намного старше большинства людей в этом лагере, об этом свидетельствовали глубокие морщины на лице и светло-седые волосы. От природы неразговорчивый парень, он говорил короткими, отрывистыми предложениями и за все те долгие годы, что я его знал, никогда не употреблял ни единого слова больше, чем было необходимо.


“Жало”, - предупредил он копейщика с порезанной рукой, прежде чем приложить к порезу тряпку, смоченную уксусом и лаймом, мужчина стиснул зубы и зашипел от боли. Он начал было рвануться прочь, но остановился, услышав лай Просителя Делрика. “Все еще”.


Мы уложили почти бесчувственного поттера на одну из свободных кроватей в палатке и подождали, пока Делрик промыл и зашил рану копейщика. Его руки двигались с ловкостью, которую я редко видел, когда они запечатывали края разреза точными, но быстрыми петлями нитки и иголки. Он ничего не сказал, выполнив свою задачу, отослав копейщика прочь после того, как выпил полчашки бренди, чтобы унять боль.


“Офихла”, - сказал Делрик, наклоняясь, чтобы осмотреть багровый синяк, покрывающий щеку горшечника. Очевидно, этот конкретный удар был чем-то вроде подписи к Клинку Просителя, которую я решил никогда не допустить, чтобы она была написана на моем лице.


“Да, Проситель”, - сказал я ему. “Она просила передать тебе, что, по ее мнению, он не подходит для службы в армии”.


Делрик издал тихий мурлыкающий звук, затем закатал рукава и штаны горшечника, чтобы осмотреть его суставы. “Костная лихорадка”, - сказал он после беглого осмотра. “Не умеет сражаться. Не умеет маршировать. Я отошлю его. Скажи ей ”.


“Мы сделаем это, Проситель. Мы, э—э-э, - я обменялся взглядом с Торией и Брюером, — тоже получили сегодня несколько ударов. Нет ничего такого, чего не вылечила бы пара капель бренди ...”


“Вон”. Делрик указал на полог палатки, направляясь к столу, на котором стояли его ступка и пестик, не удостоив нас больше ни взглядом, ни, конечно, ни словом.


“Скупой старый ублюдок”, - проворчала Тория, когда мы вышли на улицу. “Прошли годы с тех пор, как я в последний раз пила что-нибудь вкусненькое. Все, что у них есть в городе, - это моча”.


“И все же, ” сказал я, - я бы все равно не отказался от бутылки-другой сидра, когда ты закончишь свою вечернюю работу”.


Она сердито посмотрела на мою ухмылку. Как писцу, которому категорически больше не рады ни в скриптории восходящего Гильберта, ни в пределах городских стен, я был освобожден от ежедневных полевых работ. Следовательно, мои вечера уходили на то, чтобы избегать многочисленных домашних дел, необходимых для поддержания солдатского лагеря в надлежащем порядке. Вместо этого я искал уединенное место, чтобы продолжить переписывать завещание Зильды.


После того, как Тория и Брюер присоединились к усталой толпе, бредущей к городским воротам, разумная разведка привела меня к обращенному на запад стволу старой ивы, ее ветви дугой спускались к бурному ручью. Когда я садился за письменный стол, чтобы разложить его, я заметил знакомую фигуру стройных пропорций дальше по берегу. В кои-то веки Айин утратила свой детский вид, на ее лице появилось суровое выражение сосредоточенности, когда она медленно вошла вброд в ручей. Она подобрала халат вокруг талии, и я не мог оторвать взгляда от бледной плоти ее бедер. Пройдя несколько ярдов по воде, она остановилась, ее фигура приобрела ледяную неподвижность, когда она уставилась в бурлящее течение. Она сохраняла эту позу довольно долго, очевидно, невосприимчивая к холоду, затем внезапно нырнула в ручей с кошачьей быстротой, вынырнув, брызжа слюной от триумфа, мгновение спустя с большой извивающейся форелью, зажатой в обеих руках.


“Он большой!” - воскликнула она мне, ее улыбка сияла на фоне воды, каскадом стекавшей по ее лицу. Я прошел по берегу и стоял, глядя на ее счастливое лицо со явно смешанными чувствами.


“Это он и есть”, - сказал я, оглядываясь в поисках какого-нибудь упавшего дерева. “Выпотроши его, а я разведу для нас костер”.


“Я слышала, как говорил Святой Капитан”, - сказала Айин, ее слова искажались, когда она высасывала мякоть из запеченной головы форели. “Хотела еще немного послушать, как она говорит. У меня от этого в животе все смешалось. Она очень хорошенькая. Как ты думаешь, она позволит мне поцеловать ее?”


Я моргнул, глядя на нее, мои глаза немного щипало от дыма от небольшого костра, который я развел на берегу реки. Айин выпотрошил форель с быстротой, свидетельствовавшей о привычном мастерстве, насадив распластанную тушку на раздвоенную палочку, прежде чем поджарить ее над огнем. Она переворачивала его через равные промежутки времени, следя за равномерной прожаркой, приправляя мясо небольшим количеством соли из мешочка на поясе. Какие бы болезни ни поражали ее разум, Айин определенно обладала некоторыми приятными навыками.


“Я очень в этом сомневаюсь”, - сказал я.


“Тогда просто прикоснись к ее волосам. Ничего страшного, не так ли?”


“Это действительно не так. И было бы лучше, если бы ты не спрашивал”.


“О”. Айин немного надулась, прежде чем пожать плечами и вернуть свое внимание к рыбьей голове. Я некоторое время наблюдал за ней, прежде чем решился задать вопрос.


“Плохой человек – ты кому-нибудь рассказывал о нем?”


“О да”. Очистив голову от всей плоти, включая глаза, которые она отправила в рот, разжевывая и глотая, как ягоды, Айин бросила костяные останки в огонь и слизнула жир с пальцев. “Восходящий Колаус был зол из-за того, что я опоздал на молебны, и спросил меня об этом на следующее утро. Я рассказал ему о плохом человеке, а затем рассказал Восходящему Гильберту ”.


“Hilbert?”


“О да. Восходящий Колаус сразу же отвел меня к себе и сказал, что я тоже должен ему рассказать ”.


Я поморщился и поворошил огонь длинной веткой. “И Восходящий Гильберт был очень заинтересован, я уверен”.


“Да”. Айин рыгнул. “Он дал мне целый мешок каштанов за то, что я была такой ...” ее гладкий лоб слегка наморщился, когда она нахмурилась, “... прямолинейной, что бы это ни значило”.


“Честный и откровенный в своих словах. Черта, которая часто делает тебе честь, Айин. Но не всегда”.


“Строгие правила предписывают всегда говорить правду”. Она наклонила голову, рассматривая меня с чопорным выражением лица. “Значит, я никогда не лгу. И тебе тоже не следует”.


“Тебе не обязательно лгать. Просто не рассказывай всем обо всем, что происходит. Особенно не здесь”.


“Почему?”


Я подергал горящую ветку прутиком, пытаясь придумать объяснение, которое она могла бы понять. “Что случилось с плохим человеком, ты ведь делал это раньше, не так ли?”


“Иногда”. Ее чопорность сменилась угрюмым нежеланием. “Но все они были плохими, хотя их жены говорили, что это не так. Все они были лгуньями. Лгать плохо”.


По мере того, как она говорила, в ее голосе становилось все жарче, а взгляд терял фокусировку. Я решил сменить тактику.


“Ты очень хорошо приготовила эту рыбу”, - сказал я, и это произвело неожиданный эффект: улыбка мгновенно вернулась на ее лицо.


“Меня научила мама. Мама была отличным поваром. Все так говорили. Она умела готовить все, что угодно, и я тоже”.


“Это... приятно знать, Айин. Давай.” Я поднялся на ноги, сопротивляясь желанию предложить ей руку, поскольку не был до конца уверен, что ей не взбредет в голову лишить меня одного-двух пальцев. “Есть человек, с которым нам нужно поговорить”.


Я обнаружил младшего сержанта Суэйна занятым беседой с капитаном возле небольшой палатки, разбитой прямо за линией пикета на северной окраине лагеря. Ничем не примечательный шатер и отсутствие подобострастной свиты отличали леди Эвадин от прочей знати. Она даже сама ухаживала за двумя своими боевыми конями. В отличие от ее простой брезентовой палатки, эти звери были явным свидетельством богатства: один черный с белым пятном на лбу, другой пятнисто-серый со шкурой цвета полированной стали. Воплощения боевой мощи, они оба имели по меньшей мере восемнадцать рук в холке и становились агрессивными, оскаливая зубы и ударяя копытами, если кто-то, кроме их владельца, приближался.


Мы с Айином стояли на почтительном расстоянии, пока сержант и капитан продолжали свою дискуссию. Айин смотрела на леди Эвадин с нескрываемым восхищением все это время, пока я отводил взгляд, стараясь не выдать того факта, что я напряженно вслушиваюсь в каждое слово. Я смог расслышать лишь несколько фраз, в основном от Суэйн, а не от более мягкой аристократки.


“... месяц, по крайней мере”, - говорил он сдавленным голосом, чтобы лишить его эмоций, но я слышала в нем озабоченность.


Я мало что разобрал из ответа леди Эвадин, кроме упоминания “Сланцевого колодца" и ссылки на “тридцать миль". На это Парень дал мрачный ответ: “Я не уверен, что эти люди смогут пройти тридцать ярдов в хорошем порядке ...”


Я знал, что Шалевелл - это река, по которой проходит большая часть границы между герцогствами Альберис и Альтьен. Речь леди Эвадин в Каллинторе ясно дала понять, что орда Претендента вторгается в сердце королевства, предположительно с намерением нанести удар по Куравелю, столице Альбермейна и родовой резиденции династии Альгатинетов. Я сомневался, что король Томаш и его двор позволят осадить себя и, как и подобает королевской семье во время кризиса, можно рассчитывать на поспешное бегство в более безопасные районы. Не то чтобы это разубедило Самозванца. Когда Куравель с его королевскими дворцами, складами и ростовщиками окажется в его руках, его притязаниям на царствование, наконец, будет оказано некоторое доверие.


“Чего ты хочешь, шарикорез?”


Резкое требование Суэйна нарушило мои расчеты, заставив меня наклонить голову ниже, прежде чем рискнуть взглянуть на его суровое, пренебрежительное лицо.


“Дело определенной важности, младший сержант”, - сказал я, взглянув на Айин, которая теперь лениво проводила пальцем по волосам, ее взгляд все еще был прикован к леди Эвадин.


“Вашим отрядом командует оруженосец Клинок Офихла”, - рявкнул Свейн, отмахиваясь от нас. “Поговорите с ней”.


“Все в порядке, сержант”, - сказала леди Эвадин, улыбаясь мне и подзывая меня к себе. “Пойдем, добрый солдат. Как тебя зовут?”


Не часто бывает, дорогой читатель, чтобы я смущался или колебался в благородной компании. Этот момент был единственным исключением. У леди Эвадин Курлен был очень прямой взгляд, который многие описывали как пронзительный. К этому добавлялось сбивающее с толку чувство, возникающее при близости к человеку, одаренному красотой, которая обычно присуща статуе или картине. Хотя сегодня она была без доспехов и одета в простую рубашку и штаны, она все равно производила неизгладимое впечатление. У меня было мало сомнений относительно осведомленности этой женщины о собственной внешности или о том, какой эффект она производила на окружающих. Как и у Лорин, это было еще одно оружие в ее арсенале, хотя и использовавшееся совсем для других целей. Со временем я также пришел к пониманию, что сбивающий с толку проницательный взгляд, который она бросала на встречных, был очень преднамеренной уловкой, поскольку их реакция говорила ей о многом.


В моем случае я просто смотрел в ответ, полностью встречая ее взгляд, но также на мгновение не смог сформулировать ответ. Ее лицо захватило меня всего на мгновение, достаточно надолго, чтобы оценить эту женщину так же, как она оценивала меня. В тот момент я получил лишь поверхностное представление, но этого было достаточно, чтобы убедить меня в двух важных фактах: ей нельзя было лгать, и она не стала бы лгать.


Я снова поклонился, прерывая всеобщее разглядывание. “ Олвин, миледи. Элвин-Писец.


“Это ‘Капитан’, ты, невежественный негодяй”, - прорычал Суэйн.


Леди Эвадин, однако, не обиделась. “Писец?” - спросила она. “Это фамилия или ваша профессия?”


“Моя профессия… Капитан. У меня нет фамилии”.


“Очевидно, он работал в скриптории Гильберта”, - сказал ей Суэйн. “Пока не убил человека самым развратным образом, меньше недели назад. Кроме того, один из немногих оставшихся в живых членов шайки головорезов Декина Скарла. Безусловно, самый кровожадный человек.”


“Все грехи прощаются тем, кто следует за нашим знаменем”, - сказала аристократка, в ее тоне слышались легкие упрекающие нотки. “Итак, ” я снова смутился, когда она снова обратила на меня свой пронзительный взгляд, — Олвин Писец, что привело тебя в мою палатку?”


Я рискнул еще раз взглянуть на ее лицо, но увидел только искренний интерес и никакого отвращения или осуждения, которых я ожидал. Подавив кашель, я повернулся и указал на Айин. “Она не может быть здесь, капитан”.


В ответ на их внимание Айин сцепила руки за спиной и отвернулась, когда румянец залил ее щеки. Это, конечно, произвело очень обманчивое впечатление. Я наблюдал, как Суэйн окинул Айина долгим оценивающим взглядом, уловив слабый отблеск чего-то в выражении его лица. Возможно, похоть или просто отголосок чувств, которые долго подавлялись и редко вызывались.


“Любой солдат, который поднимет руку на другого, ” сказал он, намеренно отводя взгляд от девушки, “ будь то в гневе или из плотского интереса, будет выпорот и уволен из этой роты. Насильники будут повешены. Вы и любой другой негодяй услышали это в первый день вашего призыва. ”


“При всем уважении, сержант, меня беспокоят не те руки, которые могут быть наложены на нее”. Я рискнул еще раз поднять взгляд, увидев общее недоумение на их лицах. “Я знаю, какой она выглядит. Это не та, кто она есть, не совсем ”.


Я собрался с духом и посмотрел Эвадин Курлен в глаза, стараясь говорить уважительно, но в то же время наполнив свой голос твердой убежденностью. “Капитан, я верю, что сержант Суэйн взял меня в эту роту, потому что вам нужны опасные души, которые без колебаний прольют кровь, когда это необходимо. Он называет меня чертовым человеком, и таким я был в свое время. Поэтому, пожалуйста, поверьте слову этого чертова человека, когда я говорю, что Айин не нуждается в защите. Эта компания нуждается в защите от нее. Ради нас и ради нее самой, ее следует отправить обратно в Каллинтор.”


“Какого именно рода опасность?” Поинтересовался Суэйн, и многочисленные морщины на его лбу прорезались от смешанного чувства сомнения и веселья.


Я запнулся, не желая давать полный отчет о нашем общем преступлении и пытаясь сформулировать наиболее эффективную ложь. Айин, однако, обладал как очень острым слухом, так и желанием быть полезным.


“Я отрезала животики плохому человеку”, - весело пропищала она. Говоря это, она слегка скривилась, бросив застенчивый взгляд на леди Эвадин, словно маленькая девочка, ожидающая награды за хорошо выполненную работу по дому.


“О”, - хмыкнул Суэйн, и его лицо смягчилось в презрительном осознании. “Так она настоящая шарикорезка, не так ли?”


Я раздраженно вздохнул. Поскольку взгляд капитана все еще был прикован к моему лицу, я обнаружил, что моя обычная способность к обману предательски покинула меня.


“Выкладывай, парень!” Потребовал Суэйн. “Я слышал от тебя достаточно лжи”.


“Она порезала его”, - сказал я. “Я прижал его к земле и заглушил его крики, чтобы он истек кровью до смерти. Все остальное, что я тебе говорил, было правдой. Между нами был долг, так что это была ... случайность.”


Я попытался улыбнуться, но непреклонное осуждение на лице сержанта быстро стерло его. Леди Эвадин, напротив, казалась скорее опечаленной, чем неодобрительной, она нахмурилась, покачав головой, прежде чем спросить: “Эта девушка твоя родственница?”


“Нет, капитан. Просто ... недавно приобретенный друг”.


Она наклонила голову, глаза сузились, когда пронзительный взгляд пронзил ее чуть глубже. Я знал, что в этих глазах таился вопрос, который свидетельствовал об отсутствии наивности у этой женщины и ее оценке моего характера. Почему ты просто не убил ее? Это было бы относительно легкой задачей. Несмотря на свою смертоносность, Айин также была доверчивой душой, и я не давал ей повода бояться меня. Я мог бы отвлечь ее, взволнованно указав на птицу или белку, и быстро перерезать ей горло, когда она обернулась посмотреть. Несколько камней, чтобы утяжелить тело, и пусть ручей станет ее могилой. Я мог бы это сделать, так легко. Но я этого не сделал.


На лбу Эвадин Курлен появилась тонкая морщинка, то ли озадаченность, то ли удовлетворение, я не мог сказать. Она исчезла, когда она моргнула и перевела взгляд на Айин, улыбаясь и протягивая руку. “Иди сюда, дитя мое”.


Застенчивость Айин изменилась, когда она подбежала ближе, сначала превратившись в нетерпеливое, счастливое лицо девушки, получающей желанное внимание, затем превратившись во что-то совсем другое. Это случилось, когда она подошла к капитану на расстояние вытянутой руки, ее девичий облик исчез, оставив после себя выражение пустой, восхищенной преданности. Грязная земля захлюпала, когда она без приглашения опустилась на колени, протягивая дрожащие руки, чтобы коснуться пальцев, которые леди протянула, чтобы провести по мягким каштановым прядям ее волос.


“Ты, - сказала Эвадин, “ очень красивая душа, сестра моя”.


И Айин заплакала. Буря слез обрушилась на нее без предупреждения, хлынула из глаз и потекла по лицу, внезапно исказившемуся гримасой горя и боли. Айин ушла в себя, сжавшись в комок, закрыв лицо руками, испуская серию сильных, конвульсивных рыданий. Капитан присела рядом с ней, поглаживая руками содрогающуюся спину девушки.


Перемена в Айин была настолько резкой, что я обнаружил, что отступаю от нее, мой разум наполнился ощущением, которого я не испытывал уже много лет. Мне потребовалось мгновение, чтобы осознать это: тот момент на дороге, когда разносчик цепи упомянул Конюха. Тогда я понял, что стал свидетелем чего-то, выходящего далеко за рамки нормы, и я знал это сейчас.


“Да, - пробормотал сержант Суэйн, - на это стоит посмотреть”.


Я обернулся и увидел, что он смотрит на даму и плачущую девушку глазами человека, который видел это раньше, но никогда не устанет от этого зрелища.


“Ш-ш-ш”, - сказала леди, нежными руками обхватив Айин за плечи и поднимая ее.


“Я не хотела ...” Айин заплакала, ее глаза расширились, когда она посмотрела в лицо Эвадин. “Мама сказала, что я должна, иначе я была бы такой же, как она… Я был бы таким же грязным, как она ...”


“Твоя душа чиста”, - заверила ее Эвадин. “Я вижу это. Она сияет так ярко”.


Пролепетала Айин, на ее губах появилась отчаянная улыбка. “Значит, я не принадлежу Малеситу?”


“Нет, дитя”. Эвадин заключила Айин в крепкие объятия, положив подбородок на голову девочки. “Серафил никогда не отвернется от такой души, как твоя”. Она продолжала держать Айин, пока ее рыдания не утихли, наконец, отпустив девушку, чтобы убрать с ее лица мокрые от слез волосы. “Итак, твоя подруга считает, что ты не в том месте. Прав ли он?”


“Нет!” Айин яростно замотала головой, хотя ее глаза по-прежнему были прикованы к Эвадин. “Я никогда больше нигде не буду, миледи”.


“Достаточно просто ‘Капитан’.” Эвадин улыбнулась и ущипнула Айин за подбородок, прежде чем помочь ей подняться на ноги. “Вы приставали ко мне с просьбой найти страницу, сержант”, - прокомментировала она Суэйну. “Думаю, что нашла”.


Суэйн склонил голову в почтительном поклоне. “ И это прекрасный выбор, капитан.


“Моя благодарность, Элвин Скрайб”, - сказала мне Эвадин. “Твоя забота о товарище-солдате делает тебе честь”.


Мой дискомфорт от того, что только что произошло, заставил меня заколебаться, прежде чем я сам отвесил поклон, осознав при этом, что отступил еще на несколько шагов. Желание уйти отсюда было сильным, как и подозрение, что, если бы она этого захотела, эта женщина могла бы сделать со мной то, что она только что сделала с Айин.


“Пойдем”, - сказала Эвадин Айин, ведя ее за руку к двум боевым коням, привязанным неподалеку. “Я хочу познакомить тебя с новыми друзьями”.


Кивнув головой сержанту, я повернулся, чтобы уйти, затем остановился, когда он пробормотал приказ подождать.


“Сержант?”


“Явитесь ко мне завтра после тренировки”, - проинструктировал он. “Бухгалтерские книги компании требуют внимания. У парня, делающего записи, рука похожа на следы, оставленные пьяным жуком”.


Он повернулся и зашагал прочь, не сказав больше ни слова. Прежде чем поспешить прочь, я бросил последний взгляд на Айин и Эвадин. Девушка рассмеялась, поднося горсть овса к морде серого боевого коня, в то время как черный нежно ткнулся носом ей в плечо.


Когда мы выступим, решил я, поворачиваясь спиной и шагая прочь. Когда мы выступим, у нас будет шанс сбежать.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР TВЕНТИ-СIX


I прошла еще неделя, прежде чем Рота Короны покинула Каллинтор. К тому времени нашу мешковинную одежду сменили более прочные шерстяные штаны и рубашки с кожаными куртками, все изделия каллинторских ремесленников. Некоторым из нас даже было предоставлено военное снаряжение, в некотором роде. За день до того, как мы выступили в поход, сержант Суэйн вручил мне мешок, полный перчаток из свиной кожи, с приказом распределить их среди моего отряда.


“Не самая лучшая идея идти в бой с голыми руками”, - фыркнул он. Поскольку я не заметил ничего, кроме легкой потепления в его отношении ко мне, я сделал вывод, что это награда за мое образцовое ведение записей.


Его описание почерка предыдущего клерка, если уж на то пошло, было чрезмерно щедрым. Бухгалтерские книги, отражающие численность компании, оборудование и, что самое интересное, платежную ведомость, были заполнены неряшливыми, едва разборчивыми каракулями, которые бесконечно оскорбляли гордость моего писца. Итак, без приказа я скопировал все существующие книги, прежде чем приступить к записи новых записей. Это имело дополнительное преимущество в раскрытии мошеннической отчетности моего предшественника о продовольственных магазинах, приличная часть которых была тайно распродана растущему потоку людей, проходящих по дороге. Люди, спасающиеся от войны, часто голодны и готовы платить непомерные цены за основные продукты питания.


Обращение Суэйна с вороватым клерком на какое-то время притупило мой интерес к платежной ведомости. Раздев его полностью донага, сержант привязал его к дереву, прежде чем нанести тридцать ударов хлыстом по спине и заднице. После этого истекающего кровью полумертвого негодяя выгнали из лагеря все еще голым, а стражникам у ворот Каллинтора было приказано не впускать его. Я предположил, что он, вероятно, уже умер от переохлаждения или потери крови.


“Я полагаю, это лучше, чем ничего”, - сказал Брюер, разминая руку после того, как натянул одну из толстых перчаток. “Все же лучше иметь нагрудник и шлем. Или, по крайней мере, какая-нибудь почта.”


“Предполагается, что это будет ждать нас на сборе”, - сказал я ему. “Капитан получила письмо от совета, заверяющее ее в этом только вчера”.


Мой тон был лишь слегка сардоническим, отчасти из-за усталости после двенадцатимильного марша на восток, а также потому, что это была правда. Леди Эвадин поддерживала постоянную, раздражающую переписку с Советом Люминантов. Ее письма были наполнены вежливыми, но твердыми требованиями предоставить больше оружия, доспехов и, прежде всего, рекрутов. Пока единственным ответом была короткая записка, подтверждающая, что партия доспехов отправлена и будет предоставлена, когда рота встретится с королевским войском.


“Ты говоришь почти нетерпеливо”, - пробормотала Тория. “Мы хотим добраться до мерзкой орды Претендента, не так ли?”


“А почему бы и нет?” Спросила Айин неодобрительным тоном, который она принимала в редкие моменты раздражения. У нее вошло в привычку делить с нами вечерний костер, как только она заканчивала работу по хозяйству у капитана. С тех пор, как Айин опустилась на колени перед нашим помазанным лидером, ее поведение стало более последовательным в своей жизнерадостности, лишь изредка переходя на бессвязную болтовню с отсутствующим взглядом. Однако вопрос о том, полностью ли она теперь избавилась от своих привычек мерина, оставался открытым.


“Капитан Эвадин говорит, что все они злодеи и еретики”, - добавил Айин, изогнув бровь в сторону Тории. “Мы окажем Ковенанту большую услугу, когда убьем их всех”.


“Или, ” парировала Тория с едкой улыбкой, - мы окажем воронам большую услугу, когда они сожрут то, что от нас останется, когда Самозванец закончит”.


“Победа обеспечена”, - парировала Айин, в ее тоне появились тревожные нотки. “Капитан предвидела это. Она сказала мне”.


“О, предвидел, что моя пердящая задница —”


“Тория”, - огрызнулся я, поймав ее взгляд и покачав головой.


Она покраснела, но замолчала, хотя ее гнев немедленно снова начал закипать, когда Айин добавил с угрюмым раздражением: “Южные еретики в любом случае не должны быть допущены в эту компанию”.


“Давай прогуляемся!” Воскликнул я, вставая и преграждая Тории путь, когда она с трудом поднялась на ноги. К счастью, она придерживалась некоторой меры сдержанности, позволив мне увести ее.


Мы шли по темным проходам между палатками и множеством сгрудившихся фигур, силуэты которых вырисовывались на фоне ночного пламени. Хотя был еще конец лета, в воздухе чувствовалась прохлада, и это ощущение усугублялось общим отсутствием песен в этом лагере. Моя преступная юность провела меня через множество солдатских бивуаков, и обычно это были оживленные места, полные голосов, исполняющих древние боевые мелодии, или споров за игрой в кости. Поскольку в Компании Ковенантов были запрещены как азартные игры, так и выпивка, наши вечера были гораздо более спокойными.


Тория некоторое время хранила ледяное молчание, пока наши блуждания не привели нас к линии пикетов. “Почему именно, - начала она сдержанным, но сердитым тоном, “ мы должны делить наш костер с этим гребаным психом? Я знаю, что она хорошенькая и все такое, но ты даже не трахаешься с ней, насколько я могу судить.”


“На прошлой неделе у меня было ровно два друга во всем мире”, - сказал я, пожимая плечами. “Теперь у меня их трое”.


“Потому что она отрезала член какому-то ублюдку? И это все, что для этого нужно?”


Я просветил Торию и Брюера относительно деталей кончины Эрхеля, что стало основной причиной нашего присутствия в этой компании, хотя я знал, что Брюер вызвался бы добровольцем в любом случае. Я также сомневался, что у него хватит сил на то, что я собирался предложить.


“Она безвредна, благодаря хорошему капитану”, - сказал я. “Кроме того, я утащил тебя не для того, чтобы говорить о ней”.


Я остановился, нарочито медленно оглядывая линию пикетов. Круг часовых был свидетельством того, что сержант Суэйн в целом правильно оценивал своих солдат. Треть гвардейцев были ветеранами, которые записались добровольцами до прибытия роты на Каллинтор, все миряне с давней преданностью Ковенанту и опытом военной службы в придачу. Остальные были тщательно отобраны из самых рьяных новобранцев, и то, чего им не хватало в боевой дисциплине, они восполняли горячей преданностью. Короче говоря, это был бы очень трудный барьер, который можно было бы преодолеть без кровопролития.


“Ты видел, что Суэйн сделал с клерком”, - сказала Тория, ненужное напоминание, поскольку видение забитого зада мужчины прочно засело у меня в голове. “И это было только за воровство. Дезертирство - это совсем другое дело.”


“Когда-нибудь был в бою?” Спросил я, все еще разглядывая шеренгу часовых.


“Конечно, нет”.


“Я тоже, и я очень хочу сохранить свое неведение об этом опыте, поскольку слышал, что он далеко не приятный”.


“Хорошо”. Она вздохнула и присоединилась к моему разглядыванию пикетов. “Я так понимаю, у тебя есть предположение?” Она издала слабый смешок, прежде чем я смог ответить. “Конечно, ты, блядь, понимаешь”.


“Я надеялся, что мы сможем ускользнуть во время марша”, - сказал я, игнорируя насмешку. “Но Суэйн выставил дозорных в колонне и, — я кивнул на пикетчиков, — нам пришлось бы убить одного из них, чтобы освободиться, тогда нам пришлось бы бежать еще дальше и быстрее, чем от Ямы. Лорд Элдурм - тупица, и все же он чертовски близок к тому, чтобы поймать нас. Держу пари, Суэйн догонит нас в два раза быстрее.


“И что?”


“Итак, мы ждем. Между нами и королевским войском большая дорога. Кто может сказать, какие неприятности нас ожидают? Может быть, патрулирующая банда Самозванца? Даже преступники? В любом случае, неприятности отвлекают внимание, что создает возможность. Мы просто должны быть готовы к этому ”.


“А если этого не произойдет? Я помню, как несколько дней сидел прикованный в повозке в ожидании возможности, которая так и не представилась. Допустим, мы пройдем весь путь до сбора, что тогда?”


“Эта компания присоединится к королевскому войску. Это куча народа, смешавшегося в одном месте, и я сомневаюсь, что все эти дворяне, которых наскребли вместе, будут так же бдительны, когда наступит ночь.”


“Брюер не придет, как и твой маленький друг. Наш помазанный капитан поймал их в слишком крепкую ловушку”.


Я встретил ее взгляд твердым взглядом. “Я знаю, и это позор”.


Она хмыкнула, удовлетворенно кивнув, когда мы продолжили нашу прогулку. “Есть какие-нибудь идеи, что мы могли бы сделать, когда оставим эту толпу позади? И я не хочу слышать никакой чуши о гребаном завещании Асцендента Сильды.”


У меня действительно были планы относительно собранной мудрости Зильды, но я решил не спорить по этому поводу. Вместо этого я решил озвучить туманную идею, которая с нарастающей настойчивостью занимала мои мысли в течение нескольких дней. “Когда-нибудь слышал о кладе Лахлана?”


Тория уставилась на меня, скривив губы, прежде чем рассмеялась, громко и резко в полумраке. Ее веселье угасло, когда она увидела серьезность моего выражения. “Ты ведь не купил карту, Элвин?” - спросила она, нахмурив брови в ошеломленном удивлении. Она похлопала по своей куртке. “Подожди, кажется, у меня есть заклинание Каэрит, которое наверняка отгоняет все болезни. Всего десять шеков, и оно твое”.


“Эрчел говорил об этом перед смертью”, - сказал я. “Тогда я ему не поверил, но чем больше я размышляю об этом, тем больше удивляюсь”.


“Умирающий человек скажет все, что угодно, если он думает, что это дает ему хоть малейший шанс сделать еще один вдох”.


“Он не обещал этого. Он понятия не имел, где это находится, но сказал, что Декин знал. Это было то, как он собирался заплатить за свое восстание ”.


“Так он сказал. Полагаю, Декин никогда не говорил тебе об этом”.


“Он был не из тех, кто раскрывает свои секреты. И при этом он не был настолько глуп, чтобы думать, что сможет захватить герцогство Шавайн-Марчс без военного сундука, чтобы заплатить тем, кто последовал за ним ”.


Тория снова покачала головой, но свет ближайшего костра уловил небольшой заинтересованный огонек в ее глазах. “Итак, давайте предположим, чисто ради аргументации, что это реально. Там действительно находится огромное количество сокровищ. Как бы мы их когда-нибудь нашли?”


“Эрчел говорил о побережье Шавайн, но это неудивительно. Почти все истории указывают на побережье как на могилу Лахлана и наиболее вероятное место его добычи ”.


“Я бы предположил, что это нелегкое место для поиска, иначе этот клад был бы найден много лет назад, если бы его вообще можно было найти”.


Я вспомнил свое единственное пребывание на побережье. Я был в группе Декина два года, когда он приказал Кланту взять меня с собой для передачи сообщений банде контрабандистов. Несмотря на свою хромоту, результатом которой, по его словам, было столкновение с боевым конем рыцаря во время какой-то битвы – Клант был подвижным, разговорчивым парнем. Все эти годы спустя я все еще чувствую острую боль, когда думаю о его возможной судьбе: люди шерифа поймали и повесили его летом, следующим за нашей поездкой на побережье. Однако это прекрасно иллюстрировало одно из его любимых высказываний: “Преступники, парень, всегда болтаются на ветхой веревке, сплетенной их собственными неудачами. Однажды эта веревка станет петлей для всех нас ”.


То, что я запомнил о самом побережье, состояло из нескольких дней блужданий по продуваемым всеми ветрами вершинам утесов, перемежаемых многократным карабканьем вверх и вниз по оврагам невыносимой глубины. Это было дикое место даже летом, окруженное капризными приливами и свирепыми штормами, склонными поднимать высокие волны, которые разбивались о бесчисленные скалы и бухты. Я вспомнил, как думал, что здесь столько же мест, где можно спрятаться, сколько и в лесу, если ты готов терпеть всю эту промозглую сырость.


“Нет”, - согласился я тихим шепотом. “Нелегкое место для поиска. Но Декин кое-что знал о том, где искать, в это я склонен верить”.


“Почему?”


Где Пес преклонил голову ... “Кое-что, что он сказал однажды. Кое-что, что Эрчел повторил перед смертью. Я знаю, это неубедительно, но это что-то”.


“Итак, слова, но не карта”, - проворчала Тория. “По правде говоря, не более чем очередная история”.


“За исключением того, что это реально, на этот раз. Что касается карты ...” Я замолчала, нахмурив брови, пока мысли бурлили внутри.


“Элвин?” Подсказала Тория, когда мое молчание затянулось.


“Сильда однажды сказала, что книги - это наш путеводитель в будущее. Библиотека - это карта прошлого, и чтобы знать, куда ты идешь, ты должен знать, где ты был. Декин тоже это знал, но он не умел читать. Истории были его визитной карточкой. Он любил их. Куда бы мы ни пошли, в каждую деревню, в каждую таверну, он всегда звал рассказчиков к костру и хорошо платил им за их истории. Сомневаюсь, что он когда-либо забывал хоть одну.”


“Твой план состоит в том, чтобы бродить по герцогствам этого королевства в поисках рассказчиков?”


“Нет, мой план состоит в том, чтобы найти хорошо укомплектованную библиотеку, предпочтительно ту, которая используется для хранения налоговых отчетов”.


Бровь Тории озадаченно приподнялась. “Почему налоговые отчеты?”


“Потому что, чтобы рассчитать налог с какой-либо точностью, вы должны отслеживать права собственности на землю и имущество с течением времени. Сильда всегда говорила, что налоговые фермеры, безусловно, лучшие историки ”.


Тория с сомнением покосилась на это, прежде чем пожать плечами. “В Куравеле есть большая старая библиотека, тоже в Хилторе. Но я сомневаюсь, что они просто распахнули бы свои двери перед такими, как мы. ”


“С каких это пор любая дверь стала для тебя препятствием?”


“Совершенно верно. Но мне понадобятся подходящие инструменты, когда придет время ...”


Она замолчала, когда мы подошли к большой группе сидящих солдат, все с восхищением слушали, как капитан Эвадин Курлен начала свою ночную проповедь. Она стояла перед большим костром, высокий силуэт почему-то казался еще более неотразимым из-за невозможности полностью разглядеть ее черты. Я предположил, что огонь был преднамеренной театральной постановкой; скрыв ее лицо, он превратил ее в неземную фигуру, больше, чем человека.


Присутствие на этих собраниях не было обязательным, но у нее никогда не было недостатка в публике. Взглянув направо, я увидел, что Брюэр и Айин присоединяются к толпе. Черты лица Айина сияли от предвкушения, в то время как у Брюера были суровыми, хотя его расширенные глаза свидетельствовали о жажде получить урок от капитана. В последние дни я начал замечать в нем дискомфорт, ощущение, что он рассматривает свою растущую преданность леди Эвадин как предательство наследия Сильды. Если так, то это было неизбежное предательство, как у давно женатого мужчины, который не может устоять перед ложем блудницы.


“Вы собрались здесь, взывая к милости Серафила и примеру Мучеников?” Эвадин обратилась к собранию, получив обычный ответ.


“Мы так собираемся”.


В начале большинства молитв эти слова обычно произносились привычным бормотанием, но здесь они прозвучали как горячее утверждение. Во время моего первого посещения одной из таких проповедей я предположил, что такой энтузиазм был вызван присутствием сержанта Суэйна и нескольких других набожных ветеранов. Однако теперь я знал, что это рвение было искренним и росло с каждой ночью.


Также типичной особенностью молитв для председательствующего священнослужителя было начинать их с отрывка из одного из Свитков Мучеников. Чем ленивее священнослужитель, тем длиннее чтение, поскольку это избавляет их от необходимости придумывать оригинальную интерпретацию, с помощью которой они могли бы просветить свою паству. Эвадин, однако, редко цитировала свитки, и то только для иллюстрации какой-либо мысли. От начала до конца каждый урок был только ее, и я ни разу не слышал, чтобы она повторяла предыдущую проповедь.


“В последние дни, ” начала она сильным, но не резким голосом, - я слышала, как некоторые из вас называют меня ‘помазанницей’. Я должна попросить вас остановиться. Не из простой скромности, а потому, что это просто неправда. Видите ли, друзья мои, я не помазан благодатью Серафила; я проклят.”


Она сделала паузу, чтобы позволить волне удивления пройти по аудитории, прежде чем поднять руку. “Нет, тебе будет приятно слышать, от Малецита или...” — в ее голосе появились веселые нотки, “... от какой-нибудь размахивающей безделушками Каэрит маммер. Нет...” Ее силуэт внезапно застыл, и, хотя ее лицо оставалось в тени, мне и всем остальным присутствующим показалось, что она смотрит прямо нам в глаза. “Мое проклятие исходит от Серафила, ибо именно в мои глаза они решили послать свое видение, видение, которого я бы не пожелал самой мерзкой, самой порочной душе, когда-либо ходившей по этой земле. Видите ли, Серафил показал мне Бич. Не тот Бич, который был раньше; не то великое бедствие, которое привело к падению империй и почти стерло нашу расу с лица мира. Нет, они показали мне грядущее Бедствие, Второе Бедствие, о котором предупреждали в Свитках мучеников Стеваноса, Атила и Херсефоны. Грядущее великое восстание малекитов, для предотвращения которого был создан наш возлюбленный Ковенант.


“Я не расскажу вам всего, что я видел, друзья, ибо не хочу тревожить ваши сны кошмарами. Но знайте одно: я видел разрушение. Я видел насилие. Я видел агонию и мучения, которые человеку не под силу даже вообразить. Когда вы будете завтра маршировать, полюбуйтесь красотой природы. Полюбуйтесь простым чудом деревьев, травы, реки и неба. Затем представь, что все это искорежено, прогнившее, разорванное и расколотое. Представь, что небо стало темно-красным. Представь, что каждая травинка превратилась в пепел, а каждый лес - в почерневшую путаницу. Посмотри, как все реки и моря наполняются ядом и кровью убитых. И посмотри на Малецита.”


Затем она запнулась, опустила голову и подняла руку, чтобы коснуться своего лба, в то время как прихожане ждали в отчаянном ожидании.


“Это не...” Сказала Эвадин, кашляя, чтобы прогнать комок в горле: “... нелегко увидеть истинное лицо малецитов, когда все их уговоры и обманы отброшены. Смотреть на них - значит смотреть на ненависть, ставшую плотью. И они алчут, друзья. Они алчут нашей плоти и наших душ. Наша боль - их пища. Однажды они пировали, и теперь жаждут пировать снова… Ты позволишь им?”


“Нет!” Сначала это был не крик, просто мгновенный, инстинктивный ответ, но не менее яростный из-за отсутствия громкости. Конечно, на этом все не закончилось. “НЕТ!” Их неповиновение переросло в нестройный гул, когда они поднялись на ноги, быстро приобретая интонацию скандирования. “НЕТ! НЕТ! НЕТ!” Были подняты кулаки и размахивало оружием. Я увидел, как Брюер и Айин вскочили на ноги, он поднял кулак в воздух, в то время как она подпрыгнула, лицо светилось радостью.


Все прекратилось в тот момент, когда Эвадин подняла руку. Собравшихся охватила безмолвная тишина, пока они ждали ее слова. Если бы Восходящий Гильберт читал эту проповедь, он постарался бы поднять их пыл на еще более высокую высоту, возможно, с помощью нескольких отборных афоризмов, украденных из завещания Сильды. Но я знал, что это было бы ошибкой. Вскоре этим людям пришлось бы сражаться. Слишком сильное неистовство в это время слишком рано воспламенило бы их дух. Это был всего лишь первый уголь, добавленный в костер, который должен был раскалиться добела, когда начнется битва. Я был в нерешительности, восхищаться или осуждать использованную здесь манипуляцию, хотя подозревал, что леди Эвадин, возможно, не осознает своих собственных расчетов. Она верила, в этом я не сомневался, а верующий человек оправдает все поступки стремлением к своей вере.


Итак, вместо того, чтобы поделиться своим видением, Эвадин просто произнесла слова, означавшие окончание проповеди. “Пойдете ли вы вперед с сердцами, наполненными благодатью Серафила, и шагами, направляемыми примером Мучеников?”


И снова реакция была мгновенной и прозвучала убежденно, но приглушенно. “Мы сделаем”. Я чувствовал их голод, но также и согласие, вызванное знанием того, что следующей ночью им выдадут еще одну порцию этого вызывающего привыкание эликсира.


Мы с Торией пристроились рядом с Брюером и Айином и присоединились к безмятежной процессии в основном молчаливых солдат, возвращающихся к своим палаткам. К ее чести, Тория хранила молчание, пока толпа не разошлась, прежде чем прошептать мне: “Знаешь, она чертовски сумасшедшая”.


Я оглянулся на костер, все еще пылающий за темными углами окружающих палаток. Как и Тория, я все это время хранил молчание: никаких пылких криков или поднятых кулаков в мой адрес. Но все же, хотя я и сопротивлялся осознанию, я знал, что слова Эвадин пробили броню, скрывающую мое сердце. Она не заманила меня в ловушку, пока нет. Но убедительное красноречие, произнесенное красивой женщиной, само по себе обладает силой.


“Да”, - сказал я. “Она действительно сумасшедшая”.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР TВЕНТИ-СДАЖЕ


Кмоему ужасу, наш поход на сбор не привел к случайным отвлекающим событиям. Отряд продвигался по дороге все более дисциплинированным курсом, не прерываемый ни разведчиками Претендента, ни услужливыми разбойниками. Это было утомительное путешествие во многих отношениях. Мы проснулись с первыми лучами солнца, чтобы позавтракать кашей, а затем час тренировались под вечно критическим оком Умельца Блейда Офихлы. Затем появилась восхитительная перспектива провести восемь часов в дороге, когда Просители критиковали каждый наш шаг, поскольку они больше не терпели беспорядочных рядов или отставания. Вечера были заполнены разборкой лагеря, за которой следовала простая, но, по общему признанию, сытная трапеза, затем еще одна тренировка перед проповедью капитана.


Пока еще не было строгих правил, обязывающих посещать занятия, каждый солдат собирался, чтобы послушать урок, если это можно было назвать уроками. Шли дни, проповеди все больше и больше напоминали мне о тех временах, когда я мальчишкой наблюдал за работой кузнеца. Каждое слово Эвадин было точно нацеленным ударом молота, превращавшим эту группу бывших преступников в настоящие мечи Ковенанта.


Мы с Торией присутствовали на мероприятии вместе со всеми остальными, потому что поступи иначе, это привлекло бы внимание. Каждый раз, когда я слышал речь Эвадин, я чувствовал, как еще одна частица пробивает мою броню, хотя я по-прежнему отказывался присоединяться к крикам и жестикуляции остальных. Эта женщина таила в себе опасность, соблазн, которому, я знал, мне нужно было сопротивляться, как когда-то мне нужно было отдаться под опеку Зильды. Эвадин не учила; она вдохновляла. Прежде чем завершить каждую молитву, она задавала вопрос, каждый раз другой, но всегда ведущий нас к конечной цели.


“Самозванец наполняет своих последователей ложью”, - сказала она нам в ту последнюю ночь в дороге. “Он утверждает, что королевской крови у него нет. Он утоляет их жадность грабежом. Он удовлетворяет их похоть насилием. Он слуга Малецита. Это было показано мне. Позволишь ли ты этому существу добывать его добычу? Ты позволишь ему распахнуть ворота для Второй Напасти?”


Крики “НЕТ!” были дополнены перекрывающим их хором “НИКОГДА!” К тому времени компания была на ногах, воодушевленная цветущим жаром голоса Эвадин. Я видел настоящую ярость на многих лицах наряду с широкими, влажными от преданности глазами. Айин подпрыгнула от волнения, слезы текли по ее смеющемуся лицу, в то время как черты Брюэр дрожали от благоговейной ярости.


Чувствуя быстро приближающийся момент, когда это собрание превратится в неразумную толпу, я тронул Торию за руку, и мы начали пятиться. Надвигающееся насилие сотрясало воздух, как колючее давление перед раскатами грома, и я не хотел в этом участвовать. Но Эвадин снова успокоила их, просто подняв руку.


“Завтра мы присоединимся к королевскому войску”, - сказала она, ее голос был мягким и решительным, но его было легко услышать в затаившей дыхание тишине. “Битва, несомненно, последует. Знай, что я больше всего горжусь тобой. Знайте, что в вашем обществе я стал свидетелем большей истинной преданности, чем когда-либо видел за всю свою жизнь. Знайте, что я люблю вас. Мы поговорим снова, когда начнется битва. А теперь идите, друзья, и отдыхайте. ”


Отдых, однако, ускользнул от меня той ночью. Пока Брюер храпел, Тория ерзала, а Айин лежала, свернувшись калачиком, в довольном сне, я смотрел на плотное плетение нашей брезентовой крыши. Проповедь звучала громко в моих мыслях, но еще громче были слова Зильды, сказанные в конце ее завещания, слова, которыми я не поделился с Восходящим Гильбертом.


Я ненавижу саму мысль о том, что я жертва, сказала она мне, когда мы прижались друг к другу в ее нише. Я вспомнил, как свет от огарка свечи играл на половине ее лица, выделяя морщинки вокруг глаз и рта. Я подумал, что она постарела, но стала красивой благодаря мудрости.


Мои поступки, продолжала она, мои грехи остаются моими собственными, и я не стану уклоняться от последствий, ни в этой жизни, ни когда предстану перед Серафимом, чтобы отчитаться за них и понести их суд. Но факт остается фактом: я жертва, Элвин. Как и ты. Как и каждый член этого собрания и каждый несчастный, который трудится в этой Яме. Мы жертвы мира, ставшего неправильным, и его неправильность можно было бы исправить, если бы только каждая жертва увидела правду об этом.


Я неизбежно задумался, что бы Сильда сделала из Эвадин. Некоторым дарован дар заманивать души других в ловушку одними словами, сказала она. Отмахнулась бы она от этой дальновидной аристократки как от простой подстрекательницы толпы? Обладающей голосом и лицом, которые наверняка воспламеняют души невежд, или которую легко провести? Я сомневался в этом. Проницательность Сильды всегда была более глубокой, всегда чистой в своей точности.


Расчеты, подумал я, вспоминая, как она подводила мои мысли к выводам, которые казались ей очевидными, но ускользали от меня. Соберите факты, найдите, где они сходятся, сделайте выводы.


Итак, факты: я служил в роте, набранной под эгидой Ковенанта и возглавляемой дворянкой, у которой были видения о Втором Бедствии. Смежный факт: это была та самая аристократка, на которую лорд Элдурм потратил так много слащавой корреспонденции.


Из этих многочисленных писем я знала, что ее семья была не просто знатной, но и настолько высокородной, что дед Эвадин когда-то служил советником короля Томаса, когда тот взошел на трон мальчиком всего девяти лет. Кроме того, ее семья владела значительной частью лучшей земли в Альберисе. Красавица такого уважаемого происхождения и богатства не испытывала бы недостатка в поклонниках, и все же здесь она командовала несколькими сотнями предположительно искупленных злодеев, когда они толпой направлялись на вероятную бойню.


Что она здесь делает? Подумал я, пытаясь прийти к выводу, которого не мог найти. Чего она хочет?


Ответ пришел с удивительной быстротой и был произнесен голосом Сильды, терпеливым, взвешенным тоном, который я так хорошо знал, громко и ясно, как будто она лежала рядом со мной: Ее семья будет избегать ее за это, возможно, даже отрекется от нее. Такая жертва исходит только из искреннего желания одного: измениться, Элвин. Эти видения, о которых она говорит, предполагая, что верит в их реальность, породили в ней то же желание, которое владело мной. Она хочет того же, чего хотел я, того, что должно было произвести мое завещание. Она хочет все это изменить, но не словами.


Усталость, наконец, навалилась на меня, мои веки опустились, и плетение крыши палатки растворилось в темноте. Когда я погружался в дремоту, мудрость Сильды последовала за мной в пустоту: И, как и мне, ей понадобишься ты, чтобы сделать это ...


Рота прибыла к внешнему пикету королевского войска около полудня. Мы провели небольшой перерыв, слоняясь без дела, пока капитан и сержант Суэйн ушли совещаться с какими-то благородными светилами, занимавшими командование. Компания ждала на склоне невысокого холма, откуда открывался приличный вид на все войско, и я быстро потерял счет знаменам, возвышающимся над городом палаток и загнанных в загон лошадей. Вся территория лагеря была частично скрыта пеленой тумана, скоплением древесного дыма, пота и дыхания стольких людей и зверей. Тем не менее, нам с Торией удалось составить достойную оценку общего числа, которая с тех пор была в значительной степени подтверждена многими учеными.


“Пятнадцать тысяч”, - высказал я свое мнение.


“Я бы сказала, двадцать”, - возразила она. “Ты должен учитывать приверженцев лагеря и толпы слуг и лизоблюдов, которых таскают за собой дворяне”.


“Великая и могучая армия!” Айин воодушевилась, снова сияя. Ее ослепительная белозубая улыбка становилась все чаще по мере приближения битвы. “Мы срежем грязь Самозванца, как пшеницу под косой”. Ее нетерпеливый тон заставил меня задуматься о том, что Эвадин, возможно, многое сделала, чтобы успокоить разум Айин, но она определенно не исправила его.


“Это неопрятный пикет”, - тихо заметила Тория, игнорируя Айина, что было типично для нее. “Кажется, самый неряшливый на юге”.


“Посмотрим, куда они нас засунут”, - пробормотал я в ответ. “Раздобудь где-нибудь выпивки, подружись с ребятами из охраны. Может быть, они не откажутся от стаканчика-другого бренди в холодную ночь.”


“Пьяные часовые”. Она слегка кивнула в знак одобрения. “Мой любимый сорт”.


К сожалению, столь хитроумный план был сорван, когда сержант Суэйн вернулся и отдал приказ разбить лагерь на вершине этого самого холма. Черты его лица были еще более мрачными и неприступными, чем обычно, когда он выкрикивал приказы, которые заставляли нас спешно ставить палатки и складывать дрова для костров. Я задумался о значении возвращения Суэйна без Эвадин и пришел к выводу, что его мрачное настроение, вероятно, имело к этому какое-то отношение. Итак, я с некоторым трепетом услышал, как он зовет меня по имени.


“Писец! Иди сюда!”


Я послушно подбежал к нему, наморщив лоб и приняв позу с прямой спиной и отведением глаз, ожидаемую при обращении к Просителю. Мой голос звучал ровно, поскольку в его присутствии я предпочитал сохранять как можно более нейтральный тон и выражение лица. Его подозрения относительно моего характера были далеки от подавления, несмотря на мое образцовое и честное ведение бухгалтерии.


“Принеси бухгалтерские книги компании и отнеси их капитану”, - приказал он. “Принеси также чернила и перо. Ты найдешь ее в палатке, где развевается знамя Ковенантов. Теперь быстро!” - добавил он с рычанием, когда я колебалась чуть дольше положенного.


По моему опыту, можно рассчитывать, что армии в изобилии производят три вещества: грязь, дерьмо и кровь, в основном первые два, поскольку многие армии прошли маршем туда-сюда, не пролив ни капли красного вещества. Те из вас, кто хоть немного интересуется новейшей историей, наверняка знают, что этого определенно не было в случае с королем Томашем, собравшимся противостоять орде Претендента.


Передвижение по лагерю было грязным и порой опасным занятием, поскольку я был обременен мешком с бухгалтерскими книгами компании. Атмосфера была тяжелой от смеси дыма и конского навоза, вызывавшей неприятный зуд в носу и влагу в глазах. Продвижение требовало много хлюпанья по грязи в промежутках между тем, чтобы убираться от повозок и лошадей знати или конных латников. Ни одному из них, казалось, не было особого дела до любого своенравного пехотинца, который мог случайно оказаться у них на пути, некоторые даже издавали веселый хохот, когда неудачник растягивался в грязи. Я был удивлен, обнаружив в этом лагере такой беспорядок: различные группы палаток были разбиты через случайные промежутки времени без какой-либо попытки создать надлежащие проходы. Эта грязная дезорганизация отразилась на обитателях, по крайней мере, на тех, с кем я столкнулся, когда искал знамя Ковенанта.


“У тебя есть какие-нибудь листья?” - окликнул меня один перепачканный парень из группы особенно неприглядных палаток. Развевающееся над ними знамя было незнакомым, как и его акцент, резкий, прерывающийся, как я позже узнал, родом с восточной оконечности королевства. Он носил кожаную куртку, утыканную ржавым железом, и не брился несколько дней. В Компании Ковенантов Просители давали мужчине семь дней на то, чтобы отрастить бороду, а затем заставляли его побриться, если он не мог. Я также почти не сомневался, что Проситель Блейд Офила избил бы меня до крови за то, что я разгуливал с засохшей грязью на лице.


“В нашей компании это запрещено”, - крикнул я в ответ. “У меня есть шексны на бренди, если оно у вас есть”.


“О, отвали”. Он потерял интерес, махнул рукой и отвернулся. “Во всем этом сраном лагере нет ни одной бутылки”.


Я двинулся дальше, стараясь держаться окраин грязных переулков, осматривая лес знамен в поисках символа Ковенанта. Когда я подошел к небольшой рощице деревьев, мой взгляд привлекло любопытное зрелище. По неизвестным причинам между этими деревьями и окружающими палатками был приличный промежуток; однако под ветвями высокой березы одиноко стояло коническое укрытие.


Казалось, что он был сделан из изогнутых, переплетенных ветвей, промежутки между которыми были заполнены смесью мха и листьев. Рядом с ним на небольшом костре дымился котелок, за которым присматривала стройная фигура в плаще землисто-зеленого цвета. Хотя убежище было необычным, мой взгляд привлекла женщина, сидящая у костра, привлеченная не красотой, а мешком из грубой ткани, который она носила на голове. Сзади по ее спине струились длинные светлые волосы, но, как я увидел, когда она повернулась, чтобы посмотреть на меня, ее лицо оставалось полностью скрытым.


В мешке было два маленьких отверстия в форме ромба. То, что находилось за ним, было скрыто тенью, но я чувствовал глубину его изучения. Она почувствовала на себе мой взгляд, я был уверен в этом, но как, оставалось загадкой. Я почувствовал, как учащенно забилось мое сердце, когда она продолжила смотреть, поднявшись с маленького табурета и повернувшись ко мне лицом. Мешок смялся, когда она наклонила голову. Это был не особенно хищный жест, но все же он пробудил во мне беспокойство и желание оказаться в другом месте. И все же я медлил, не в силах отвести взгляд от черных бриллиантов ее глаз. Они вели себя так властно, что я не услышал хлюпанья сапог за спиной.


“Ты твердо держишься за Ведьму в Мешке, не так ли?” - спросил знакомый голос. “Я бы не стал. Насколько я понимаю, вид того, что лежит под этой тканью, настолько отвратителен, что лишает человека всякого разума.”


Обернувшись, я оказался лицом к лицу с коренастым мужчиной с седыми чертами лица, одетым в серо-черную ливрею. Его рука лежала на рукояти меча у пояса, хватка была крепкой, хотя лицо оставалось приветливым.


“Сержант Лебас”, - сказал я, бросив взгляд влево и вправо, чтобы убедиться, что он не один. Двое других гвардейцев, которых я узнал по Партере, стояли у него за спиной, их выражения лиц были гораздо менее доброжелательными.


Именно в такие моменты я обнаруживаю, что страх уменьшается. Исход этой встречи не вызывал сомнений, поэтому отсутствие неопределенности не оставляло места для паники в потных ладонях, которую я мог бы почувствовать, если бы просто мельком увидел лицо этого человека в толпе.


“Элвин Писец”, - ответил Лебас, склонив голову.


“Она действительно ведьма?” Спросил я. Я не тянул время, просто потакал своему любопытству, указывая на женщину с головой, покрытой мешком.


“Так они говорят”. Лебас ухмыльнулся и пожал плечами. “Она Каэрит, понимаешь? Где бы ни был сбор, там она будет со всевозможными зельями по правильной цене. Вылечит что угодно, от обвисшего члена до отравленного кишечника. Лично я еще не нуждался в ее услугах. Веселость сползла с его лица, когда в глазах загорелся жесткий блеск. “ И я сомневаюсь, что тебе представится такая возможность.


Я ответила на его улыбку своей. “ Лорд Элдурм послал тебя в ответ на королевский сбор, я так понимаю?


После этого все притворство на дружелюбие исчезло, кожа Лебаса покраснела, а ноздри раздулись. “Благодаря тебе семья Гулатте больше не находится в ведении Ямы”. Костяшки его пальцев на рукояти меча побелели. “Всего один побег после стольких лет, и король забрал хартию его светлости, продав ее другому дворянину с более толстым кошельком. Теперь мы здесь, чтобы лорд Элдурм мог восстановить свою честь в глазах короля. Примерно через день некоторые из нас будут валяться в грязи, благодаря тебе.”


“Насколько я помню, каждое утро у ворот валяется куча народу”.


“Они были никчемными отбросами, такими же, как ты”. Его ухмылка вернулась, и он шагнул ближе, вытаскивая меч из ножен. “Хотя, это я должен благодарить тебя. Ты собираешься сделать меня богатым ...”


В такие моменты судьбу человека решает множество капризов. Это могут быть такие простые вещи, как направление ветра или угол наклона солнца. Теперь множество факторов объединилось, чтобы решить, переживу ли я эту встречу, главным образом тот случайный факт, что сержант Лебас и двое его друзей на самом деле не были солдатами; они были охранниками. Возможно, это тонкое различие, но оно оказалось очень важным. Если бы Лебас был солдатом, а не человеком, который годами запугивал и избивал тех, у кого не было возможности защититься, он был бы либо более проворен в своем подходе, либо более осторожен. Вместо этого его атака была атакой пожизненного хулигана, поддавшегося гневу, и поэтому это не дало ему шанса уклониться от набитого гроссбухом мешка, когда я взмахнул им, чтобы попасть ему сбоку по голове.


Прежде чем повернуться и побежать в противоположном направлении, я с удовлетворением увидел, как изо рта сержанта хлынула кровь вместе с несколькими зубами, его голова дернулась под острым углом, когда его коренастое тело упало. Я услышал стук сапог его товарищей по земле, когда бежал, направляясь к роще деревьев. Я пробирался сквозь них и направлялся в самую оживленную часть лагеря, надеясь оторваться от преследования среди массы палаток и солдат.


Мой путь неизбежно привел меня к Ведьме из Мешка. Она стояла неподвижно, невозмутимая шумом. И снова черные алмазные отверстия, образовавшие ее глаза, привлекли меня, и время, казалось, замедлилось, когда я проходил мимо нее. Всего на секунду я заметил точку света, мерцающую на темно-синем шаре.


Затем я оказался позади нее, нанося сильные удары, ожидая услышать свист лезвия меча в любой момент. Вместо этого я услышал внезапный крик тревоги, за которым последовал звук неуклюжего падения человека. Немного притормозив, я оглянулся через плечо и увидел, что один из преследующих меня охранников стоит на коленях, другой все еще стоит, но тоже остановился. Они оба уставились на неподвижную фигуру Ведьмы из Мешка, их лица побелели от ужаса. Я понятия не имел, что именно стало причиной столь внезапного прекращения погони, но не сомневался, что это произошло из-за нее, хотя ее поза нисколько не изменилась.


Стоящий на коленях мужчина отполз от нее, сумев подняться на ноги после нескольких неуверенных попыток, прежде чем быстро отступить. Его друг был более сдержан, его взгляд переключился с женщины на меня, покраснев от мрачного разочарования, когда он размахивал обнаженным мечом. Он выругался, затем бросил несколько оскорблений в адрес Ведьмы из Мешка, хотя при этом быстро ушел. Последнее, что я видел эту пару, было то, как они наклонились, чтобы поднять обмякшее тело Лебаса и оттащить его прочь.


Я повернулась и продолжила бежать, чувствуя на себе пристальный взгляд Ведьмы из Мешка, пока не исчезла в городе палаток.


Я нашел знамя Ковенанта недалеко от центра лагеря, разбитого рядом с хорошо охраняемым многоцветным скоплением больших палаток. Над этой красочной группой возвышался самый высокий стяг из всех, на нем были изображены три белые лошади на черном фоне. Геральдика была второстепенной частью обучения Сильды, но она не пренебрегала ею полностью, и я быстро распознал в этом знамя династии Альгатинетов. Его размер и золотые кисточки, развевающиеся по углам, указывали на то, что это флаг самого короля Томаша, а не какого-то меньшего представителя королевской крови.


Я поймал себя на том, что останавливаюсь, чтобы посмотреть на него, мой взгляд скользнул вниз по столбу к палаткам внизу. Несмотря на то, что я не мог разглядеть ни души, кроме облаченных в доспехи гвардейцев Королевской роты в красных плащах, я все еще был ошеломлен новизной того, что нахожусь всего в нескольких десятках ярдов от монарха Альбермейна.


В конце концов, пришел сражаться лично, - размышлял я. Похоже, мое предположение о том, что Двор сбежит в более безопасные края во время этого кризиса, было ошибочным. Это решительно расходилось со всем, что я слышал или узнавал о короле и его благородных приспешниках. Король - дурак, который любит компанию тех, кто еще глупее таково было неприкрашенное описание Зильдой нынешнего обладателя трона. Глупый простолюдин представляет опасность только для самого себя. Глупый король подвергает опасности всех.


“Сюда, Писец!”


Голос леди Эвадин мгновенно вывел меня из задумчивости, окрашенный ранее неслыханной ноткой нетерпеливого гнева. Она стояла рядом с большой повозкой, старой ломовой лошадью с косматыми ногами, отбрасывающей на холку нечесаную гриву. Рядом с Эвадайн стоял подтянутый, аккуратно одетый священнослужитель, его тонкие, бледные черты лица растягивала безмятежная улыбка, несмотря на нескрываемый гнев капитана.


“Капитан”, - сказал я, потирая лоб, и поспешно подошел к ней. “Сержант Суэйн приказал мне—”


“Да, да”, - вмешалась она, кивая священнослужителю. “Претендент Арнабус требует, чтобы ему показали бухгалтерские книги”.


Взгляд аккуратного мужчины скользнул по мне, пока я доставал из сумки тома в кожаных переплетах. Я заметил лишь мимолетный интерес в его маленьких, почти черных глазах, когда они скользнули по моему лицу и одежде, прежде чем сосредоточиться на бухгалтерских книгах. “Будь добр, положи их сюда, добрый солдат”, - сказал он, указывая на задний борт повозки. Он говорил с тем же акцентом, что и Эвадин, с акцентом Альберис ноубли, но с более плавным и тщательным произношением. “И будьте так добры, покажите мне список компаний”.


Я сделал, как он сказал, пролистывая страницы до нужных записей, вызвав при этом удивленный ропот одобрения с его стороны. “Очень хорошо”, - сказал он, водя пальцем по столбцам цифр и букв. “Ваша работа?”


Я кивнул головой в знак подтверждения. “Так и есть, Стремящийся”.


“Как повезло вашему капитану, что он нашел такую умелую руку”. Он обнажил зубы в улыбке, зубы, которые, казалось, обладали неестественной белизной, напоминая ряды маленьких бусин из слоновой кости. “Могу я спросить, откуда у вас это?”


Посчитав неразумным пространное объяснение моих навыков, я предпочел лаконичный ответ. “Я работал в скриптории при Храме мученика Каллина, Претендент”.


“А, это все объясняет. Скажи мне, мастер Арнильд Позолотчик все еще работает там?”


“Да, Стремящийся. Я считаю себя благословенным, получив некоторые из его учений ...”


Я замолчала, когда Эвадин громко, подчеркнуто кашлянула. Я увидел, как глаза Претендента Арнабуса сузились и метнулись к ней, хотя ставшая шире его улыбка свидетельствовала об отсутствии раздражения, возможно, даже удовлетворения.


“Итак”, - сказал он, возвращаясь к бухгалтерской книге. “Давайте посмотрим, хорошо?”


Он провел несколько минут, перелистывая страницы, поджав губы и нахмурив брови в явно неподдельном интересе. Время от времени он задавал Эвадин вопросы, казалось бы, банальные, о незначительных деталях, но по ее отрывистым, все более сердитым ответам я угадывал скрытую колкость в каждом из них.


“Три литра в неделю тратятся только на еду”, - прокомментировал он, приподняв бровь. “Мои исследования показывают, что большинству компаний такого размера едва ли требуется два. Некоторые благородные капитаны, справедливо стремящиеся сохранить королевский кошелек, довольствуются только одним.”


“И идти в бой с изголодавшимися солдатами, едва способными держать в руках охотничий крюк”, - ответила Эвадин, не сводя пристального, немигающего взгляда с Претендента. “Будьте уверены, когда они встретятся с ордой Самозванца, те, кто присягнул под нашими знаменами, в полной мере продемонстрируют ценность сытых солдат. Кроме того, Претендент, ” она одарила его своей совершенно пустой улыбкой— “ эта компания принадлежит Ковенанту, а не королю.


“И Ковенант, во многом как король, не пользуется безграничным богатством. Тем не менее, — тонкий нос священнослужителя сморщился, шмыгнув носом, - все это кажется в порядке вещей. Писец”. Он указал на меня, вытаскивая из рукава своей мантии свиток, который развернул поверх открытой бухгалтерской книги. “Будьте так добры, внесите эти предметы в опись. Я засвидетельствую точность протокола, и вы с добрым капитаном можете отправляться восвояси.”


Получив кивок Эвадин, я выудила из сумки перо и чернила и приступила к работе. В свитке Претендента был список оружия и доспехов, причем первых было больше, чем вторых. Я насчитал три дюжины алебард, вдвое меньше мечей и пятнадцать фальшионов. Я с интересом отметил, что также было пять арбалетов с десятком болтов в каждом. Список доспехов был длиннее, но меньше по количеству, он включал около двадцати позиций, но на самом деле насчитывал только тридцать три предмета. Многое из этого было незнакомо моему невоенному глазу – наплечники, поножи, наручи и тому подобное, – хотя я узнал десять кольчуг и пять нагрудников. Несмотря на мое невежество, даже я знал, что доспехов здесь едва хватит, чтобы вооружить двадцать солдат, не говоря уже о целой роте. По жесткому выражению лица капитана, когда она смотрела, как я вносил поправки в бухгалтерскую книгу, я догадался, что она тоже это знала. Однако ее единственный комментарий прозвучал, когда я закончил вводить стоимость посылки.


“Ковенант, похоже, нашел самого скупого торговца оружием во всем Альбермейне”, - заметила она, снова устремив на Претендента Арнабуса немигающий взгляд.


“Оружие стоит дорого во время войны”, - ответил он спокойным голосом, если не считать слабой нотки сожаления. “Сам Люминант Хелстан обратился со специальной просьбой о сборе средств для этого предприятия. Я буду рад сообщить о вашей благодарности за его усилия, капитан-коммуникатор.”


“Пожалуйста, сделай это. Кроме того, не забудь сообщить о том, чему ты станешь свидетелем завтра, когда компания "Ковенант" докажет свою ценность. Если, конечно, ты не захочешь присоединиться к нашим рядам и увидеть это собственными глазами ”.


Я ожидал, что при этих словах на лице Претендента появится некоторая доля гнева наряду с долей буйной трусости, но он просто приподнял бровь в легком изумлении. “Я уверен, что буду только мешать. Кроме того, принцесса Леаннор дала четкие инструкции, чтобы я не отходил от нее, когда начнется битва. Вместе мы будем умолять Серафила оказать милость нашей победе, Короне и Ковенанту, объединившимся в скромном собрании. Я уверен, вы бы одобрили. ”


Эвадин ничего не ответила, вместо этого позволив своему взгляду задержаться на Арнабусе в невыразительном молчании на то, что показалось ей неловким промежутком времени. Наконец, поскольку Претендентка продолжала смотреть на нее с очевидной безмятежностью, она моргнула и повернулась ко мне. “Я полагаю, ты знаешь, как управлять повозкой?”


“Да, капитан”, - заверил я ее. Я определенно украл их достаточно в свое время, чтобы стать приличным возчиком.


“Хорошо. Собери свои бухгалтерские книги и пошли”.


Я вернул книги в мешок и закрепил задний борт, прежде чем поспешить к передней части повозки и забраться на сиденье погонщика. Старая ломовая лошадь бросила на меня печальный взгляд назад, когда я взялся за поводья, ее заросший седыми бакенбардами рот жевал траву, в то время как мухи жужжали у нее в ноздрях. Она составляла разительный контраст с серо-стальным боевым конем, на которого, как я заметил, Эвадин быстро вскочила без седла, попрощавшись с Претендентом Арнабусом. У него, однако, были свои прощальные слова.


“Твой отец прибыл сегодня утром”, - крикнул он, когда Эвадин повернула своего серого к западной границе лагеря. “Лорд Курлен в настоящее время присутствует на военном совете короля, но я с радостью предоставлю вам освежающие напитки, если вы пожелаете немного подождать и засвидетельствовать свое почтение”.


Хотя я пытался сопротивляться импульсу, мой взгляд скользнул к лицу капитана. В свое время я повидал много разъяренных душ и многое узнал о их природе. Для некоторых гнев - это яд, пламя, которое разгорается еще жарче из-за их неспособности выплеснуть его, разъедая их внутренности, оставляя горькую, пустую оболочку. Для тех, кто не мог сдержать это, как Декин, это был одновременно и союзник, и предатель. Ярость может внушать нам страх и принуждать к повиновению слабых, как волк подчиняет свою стаю, но также она ослепляет нас, о чем Декин узнал слишком поздно.


Капитан-коммуникант леди Эвадин Курлейн, безусловно, была в ярости в тот день. Я ясно видел это по застывшей алебастровой маске ее лица, когда она отказывалась повернуться и посмотреть на Претендента. Это было также очевидно по легкому движению ее рук, которые, я знал, чесались потянуться к длинному мечу, привязанному к ее седлу. Но она не потянулась за ним и не обернулась. Ее гнев требовал контроля, но, как я узнаю со временем, он также давал волю в полной мере, когда того требовал случай.


“Вперед, Писец”, - сказала она мне тихим шепотом, отправляя серого в путь.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР TВЕНТИ-EПОЛЕТ


Мыдержались южной окраины лагеря, когда возвращались в роту. К моему облегчению, этот курс увел нас подальше от рощи, где устроила свой дом Ведьма из Мешка. Я не был уверен, кого я больше боялся встретить - людей Гулатте или женщину Каэрит. Черные бриллианты ее глаз продолжали оставаться в моем сознании, особенно тот отблеск света, который я увидел внутри. Всего лишь мимолетный взгляд, исчезнувший в одно мгновение, но я не мог избавиться от ощущения неуловимой значимости.


Нашему курсу также посчастливилось увидеть еще один баннер, который я узнал, на этот раз благодаря знакомству, а не урокам Зильды. Самым высоким здесь было знамя герцога Эльбина Блуссе из Шавинских пределов, хотя и не такое высокое, как королевское, поскольку это было бы равносильно государственной измене. Серебряный ястреб на красном фоне порхал над лесом символов, воздвигнутых младшими домами герцогства, все они прибыли в ответ на призыв короля.


Она здесь, подумала я, наблюдая, как знамя колышется на ветру, когда повозка покачивается на ухабах и подъемах. Если только герцог не оставил свою шлюху дома. Я подумал, что это маловероятно. Лорин захотела бы быть среди этого скопления благородной власти. Несомненно, она обнаружила бы, что перед мириадами возможностей, представленных здесь, невозможно устоять.


Ее будут хорошо охранять, размышлял я, обыскивая плотно расставленные палатки, более аккуратные, чем где бы то ни было, и, скорее всего, в них живут более дисциплинированные солдаты, чем другие разгильдяи в этом лагере. Но не во время битвы. Когда начнется битва, она будет одна или, по крайней мере, под слабой охраной...


Моя озабоченность лагерем шавайнов была так велика, что я не сразу заметил, когда Эвадин резко остановила своего серого. К счастью, старая тяжеловозная ломовая лошадь предупреждающе фыркнула, прежде чем я направил ее на круп лошади леди. Натянув поводья, я сумел вовремя остановить повозку, почувствовав внезапный спазм в животе, когда оглянулся, чтобы посмотреть, что заставило капитана остановиться.


Лорд Эльдурм Гулатте восседал верхом на прекрасном жеребце в дюжине ярдов впереди, окруженный с обеих сторон конными воинами, числом в целых двадцать человек. Лицо его светлости раскраснелось, это было выражение человека, решившего не уклоняться от трудной, но жизненно важной задачи.


“Миледи”, - приветствовал он Эвадину. Он поклонился, но остался в седле. Я знал, что это нарушение рыцарского этикета, который обычно требовал, чтобы дворянин спешился и преклонил одно колено, прежде чем засвидетельствовать свое почтение даме равного или более высокого ранга. Я подумал, не может ли это свидетельствовать о потере уважения к объекту его привязанности, но вид его лица вскоре развеял все подобные предположения. Когда он смотрел на Эвадин, выражение его лица выдавало смесь похоти и вожделения, сочетание эмоций, которые он долгое время принимал за любовь. Благодаря многим часам, проведенным мной, помогая ему составлять письма к этой самой женщине, я знал, что за этим выражением лица скрывалась не любовь, а безнадежная одержимость, способная превратить в остальном дружелюбную душу в опасную.


“Как мне приятно видеть тебя снова”, - добавил он напряженным тоном, примечательным отсутствием восторга.


“Милорд”, - таков был итог ответа Эвадин, ее тон был ровным и лишенным теплоты. Она продолжала сидеть на сером с видом легкого любопытства, а не озабоченности.


“Я слышал рассказы о ваших... приключениях”, - продолжил лорд Элдурм после кашля. “Очень волнующие и восхитительные. Но я, конечно, не ожидал ничего другого. Хотя мне грустно думать о тебе в такой близости от опасности ...


“Милорд”, - вмешалась Эвадин, в ее голосе теперь звучали стальные нотки, - “Я полагаю, что наша последняя переписка знаменует конец любому сотрудничеству между нами, кроме как в качестве союзников в этом благородном деле. А теперь— ” она крепче сжала поводья серого, “ если у вас нет боевых дел, которые нужно обсудить, я прошу, со всей должной вежливостью, вас уступить дорогу. У меня неотложные дела в моей компании.


Я увидел, что ее слова поразили его с такой же силой, как полет стрелы. Он съежился в седле, его массивные, красивые черты лица побледнели, как у человека, у которого упало сердце. Тем не менее, к его чести и моему разочарованию, Элдурм быстро собрался с силами. Глубоко вздохнув, он выпрямился, заставляя себя решительно встретить взгляд Эвадин.


“Я сожалею, что я здесь не из-за вас, миледи”. Его твердая решимость сменилась мрачным ожиданием, когда он переключил свое внимание на меня, протягивая руку с пальцем, заостренным, как острие копья. “Я здесь ради него”.


Эвадин повернулась, глядя на меня с приподнятой бровью, на что я смог лишь слабо улыбнуться.


“Злодей с наихудшим характером”, - продолжил его светлость. “Обманщик, вор, убийца, который не менее часа назад напал на одного из моих людей. По всем законам Короны, он принадлежит мне, и я добьюсь свершения правосудия ”.


Прежде чем Эвадин снова повернулась к Элдурму, ее губы изогнулись в улыбке. Это было всего лишь небольшое выражение понимающего юмора, но все же в какой-то степени обнадеживающее. “Мне все равно”, - заявила она, тщательно подчеркивая слова. “Я знаю его историю. Он остается моим человеком, его клятва принесена и принята в соответствии с законом Ковенанта”.


“Этот подонок”, - взорвался Элдурм, его лицо покраснело, а лошадь заерзала, почувствовав ярость своего хозяина, “ "раньше притворялся преданным Ковенанту! Ты был бы дураком, если бы поверил его лжи. Таким, каким я был когда-то, когда впустил его в свои покои, позволил ему писать мои письма ...”


Затем он запнулся, краснота его бледности сменилась более розовым оттенком смущения. Однако, в очередной раз, он быстро восстановил самообладание, продолжив после нескольких успокаивающих вдохов. “И я был не единственной жертвой его лжи. Восходящая Сильда, некогда самый лелеемый голос Ковенанта, теперь навеки погребена под камнями и землей, соблазненная на безнадежный побег вероломством этого человека. Этот предатель, который обрушил туннель ей на голову, чтобы обеспечить себе побег.”


“Это гребаная ложь!”


Моя кожа горела, когда я поднималась, слюна текла с моих губ, когда я выкрикивала отрицание. Хотя мне не привыкать к гневу и его многочисленным опасностям, я обычно способен сдерживать его, не давая ему кипеть внутри столько времени, сколько потребуется, прежде чем появится шанс на возмездие. Однако масштабов этой лжи было достаточно, чтобы отбросить все подобные ограничения или почтение к положению. Будь Гулатте вне закона, он либо испугался бы и убежал, либо потянулся бы за ножом. Вместо этого он бросил испепеляющий взгляд отвращения на мое рычащее лицо, прежде чем снова повернуться к Эвадин.


“Вы видели, как он обращается к тем, кто лучше его, миледи?” - спросил он с ужасом и отвращением. “Как вы можете запятнать божественную миссию Ковенанта таким человеком, как он?”


Его обращение к обману и небрежное пренебрежение разожгли мою ярость до более глубокого, беспричинного накала, хотя и не лишили меня полностью способности к расчетам. Арбалеты, вспомнил я, поворачиваясь, чтобы сдернуть брезентовую простыню, прикрывавшую содержимое тележки. В каждом по десятку болтов.


“Оставайся на месте, Писец!”


Отрывистый приказ Эвадин подействовал на меня как пощечина, заморозив мои руки на завязках простыни. Содрогнувшись, я заставил свои дрожащие руки немного успокоиться, пересел на свое место и снова поймал на себе ее пристальный взгляд. На этот раз выражение ее лица было далеко от веселья.


“Сиди спокойно”, - сказала она мне, произнося слова с твердой, недвусмысленной обдуманностью. “Молчи”.


Выражение ее лица немного смягчилось, когда она отвернулась, опустив голову. Я почувствовал в ней скорее нежелание, чем гнев, ее опущенные, а затем резко поднятые плечи создавали впечатление человека, собирающего силы для выполнения болезненного долга.


“Кодекс Компании Ковенантов ясен”, - сказала она, обращаясь к лорду Элдурму официальным тоном. “Одобрен Советом Люминантов и заверен Королевской печатью. Все предыдущие преступления, какими бы отвратительными они ни были, прощаются в обмен на добросовестное служение. Однако ... ” она сделала паузу, чтобы дотянуться до длинного меча, прикрепленного к ее седлу, вытащила клинок и положила его на плечо. - ... как рыцарь этого королевства, ты имеешь право на спор.


Она пнула своего серого в бока, заставляя его перейти на рысь, которая приблизила ее к Элдурму и его конному отряду. Остановившись в нескольких ярдах от него, она подняла меч перед своим лицом, прежде чем опустить и поднять лезвие. Это был жест официального признания равного, такой я видел на нескольких турнирах, которые посещал. Чтобы сражаться, рыцари должны были временно забыть о различиях в звании или крови, чтобы никакие взаимные обвинения не могли пасть на победителя, если побежденный погибнет или получит серьезные ранения. Леди Эвадин Курлейн, по сути, только что вызвала лорда Элдурма Гулатте на поединок один на один.


“Этот человек мой”, - сказала она Эльдурму голосом, в котором теперь звучала сталь; фактически, голосом капитана. Впервые я полностью осознал, что эта женщина не была какой-то обманутой дворянкой, охваченной безумием, которое она ошибочно принимала за видения. Она была воином Завета мучеников и охотно умерла бы как таковая.


“Если ты хочешь его, ” продолжала она, возвращая меч на плечо, “ тебе придется сразиться со мной”.


Элдурм уставился на нее в напряженном молчании, его лицо теперь почти побледнело. Тоска, охватившая его несколько мгновений назад, исчезла, уступив место безнадежному поражению.


“Мы часто дрались в детстве, я уверена, ты помнишь”, - продолжила Эвадин, когда Элдурм не ответил. “Ты ведь помнишь все те годы при дворе, не так ли, Эльд? Ты, Уилхум и я. Как мы ссорились, хотя и были друзьями, фактически, единственными друзьями, которые у нас были. Потому что другие дети завидовали Уилхему, боялись меня и презирали тебя как неотесанного сына королевского тюремщика. Тогда ты обычно побеждал. Возможно, ты победишь и сейчас. Хотя, предупреждаю тебя, с тех пор я многому научился.”


Элдурм закрыл глаза, всего на мгновение, но я знал, что он пытается сдержать то, что бушевало внутри. Мой собственный гнев несколько рассеялся при виде сильного мужчины с некоторыми достойными качествами, ставшего жалким всего из-за нескольких слов женщины, которую, как он думал, он любил.


Открыв глаза, он снова выпрямился, мышцы его массивного лица напряглись, когда он поднялся, чтобы пристально посмотреть на Эвадин. “Будьте осторожны завтра на поле боя, миледи”, - сказал он напряженным, контролируемым голосом. “Я был бы очень огорчен, если бы с вами что-то случилось”.


Немного краски вернулось к его лицу, когда он в последний раз перевел взгляд на меня и крикнул: “Тебе лучше молиться о смерти от рук Самозванца, Писец! Этот вопрос еще не решен, и вы не найдете меня столь милосердным!”


Он склонил голову перед Эвадайн, затем натянул поводья, повернул коня и поскакал прочь, его воины последовали за ним. Некоторые провожали Эвадин ошеломленными взглядами, когда уезжали, хотя большинство были больше заинтересованы в том, чтобы бросать мрачные взгляды или непристойные жесты в мою сторону.


“Мне показался знакомым новый почерк в бухгалтерских книгах”, - прокомментировала Эвадин, убирая меч обратно в ножны, в то время как я щелкнул поводьями, заставляя лошадь двигаться. Мы возобновили наше продвижение, и она повела своего серого рядом, задержав взгляд на моем опущенном лице в ожидании, пока я нащупывал ответ.


“Ваша проницательность делает вам честь, капитан”, - сказал я наконец, не поднимая глаз.


“Также, его письма”, - продолжила она. “Я заметила значительное улучшение как стиля, так и грамматики в том последнем потоке, который его светлость послал мне. Полагаю, ваше влияние?”


“Он был... благодарен за мой совет. Тогда, по крайней мере”.


Она сделала паузу на секунду, ее тон изменился на что-то гораздо более серьезное. “То, что он сказал о Восходящей Зильде...”


“Ложь”, - категорично заявила я, не в силах скрыть жесткое отрицание в своем голосе. “Побег был ее планом, который она вынашивала годами. Ее гибель… не моих рук дело”.


“Так ты действительно знал ее? Это правда?”


“Я так и сделал. Именно от нее я научился письмам и их составлению, и многому другому помимо этого ”.


“И ты думаешь, она была той, за кого ее принимают некоторые?”


“И что же это такое, капитан?”


У нее вырвался короткий смешок. “Не разыгрывай передо мной невежественного мужлана. Это маска, которая тебе не подходит. Есть те, кто утверждает, что Восходящая Сильда приняла бы мученическую смерть после своей смерти, если бы ее не осудили за столь мерзкий поступок. Вы нашли ее настолько набожной душой, чтобы оправдывать подобные заявления?”


“Я обнаружил, что она была самой прекрасной душой, которую я когда-либо встречал, но не без недостатков, как и любая другая”. Я собрался с духом и встретился с ней взглядом, обнаружив в нем лишь неподдельный интерес, а не плохо скрытый расчет Восходящего Гильберта. “Я имел честь записать ее завещание незадолго до ее смерти”, - сказал я. “Хотя, если вы недавно слышали какие-либо проповеди Восходящего Гильберта, некоторые из них могут показаться вам знакомыми”.


“Я разборчив в выборе проповеди. У вас сохранился экземпляр завещания? Если да, я бы очень хотел прочитать его. В неповрежденном виде, конечно ”.


Я подумал, не замышляет ли она какую-нибудь собственную кражу, но отбросил эту мысль. Я слышал, как она говорила каждую ночь на марше, и знал, что этой женщине не нужно было подтасовывать чужие слова. “Да, капитан, и буду рад предоставить вам копию”.


“Моя благодарность, Элвин Скрайб. Но я сомневаюсь, что это полностью покрывает твой долг передо мной. Ты согласен?”


Я, конечно, не мог оспорить этот момент. Если бы не ее вмешательство, я бы в данный момент, скорее всего, обнаружил, что качаюсь на удобной ветке дерева, без какого-либо физического снаряжения. “Я заплачу любую цену, которую вы потребуете, капитан”, - сказал я, потому что она ожидала этого и потому что, по крайней мере, в тот момент, я имел это в виду.


“Тогда это то, что мне нужно, чтобы расплатиться с нашим долгом”. Она сделала паузу, выражение ее лица приобрело ту же напряженную серьезность, что и при столкновении с лордом Элдурмом, хотя я был благодарен, что ее тон не был таким вызывающим. “Не сбегай сегодня вечером, как вы с твоим другом планировали”.


Я инстинктивно начал отводить взгляд, но что-то в ее взгляде удержало меня. Это также загнало в клетку бессмысленное отрицание, которое сорвалось с моих губ. Я мог только молча смотреть, когда она продолжила: “Сержант Суэйн хорошо разбирается в том, как отличать бегунов от бойцов. Ты, сказал он мне, слишком умен, чтобы не быть бегуном. Он говорит мне, что самые умные убегают, когда шансов поймать их мало, в перерыве перед началом битвы, когда капитаны выставляют свои пикеты, чтобы сформировать роты. Менее умные трусы выжидают, пока битва почти не начнется, прежде чем броситься наутек.”


Я не трус, хотел сказать я, но знал, что это будет пустым заявлением. Трусость всегда казалась излишним понятием для того, кто рожден для повседневной борьбы просто за выживание. Некоторые бои можно выиграть, некоторые - нет. Ты сражался, когда был вынужден или когда знал, что можешь победить. Что постыдного было в бегстве от смерти? Олень ничего не чувствовал, убегая от волка.


“Эта война ...” Начал я, но остановился, опасаясь сболтнуть неразумные слова. Эвадин, однако, тем не менее, хотела их услышать.


“Говори”, - велела она. “Без страха, ибо я не осужу человека за то, что он высказал свою правду”.


“Это не моя война”, - сказал я ей. “И не война моих друзей, хотя некоторые, кажется, так думают. Человек, которого я никогда в глаза не видел, утверждает, что его кровь делает его достойным занять трон у другого человека, которого я никогда не видел, и тысячи людей погибли за это. Возможно, Претендент - лжец; возможно, он говорит правду. У меня нет способа узнать. Я знаю, что наш король и его вельможи никогда ничего не делали для меня, кроме попыток повесить. Они недостойны моей крови, какой бы низкой она ни была. Я не умру за них ”.


Я ожидал большего от ее верноподданнической брани, призыва к моей верности Ковенанту, а не Короне. Вместо этого она немного откинулась в седле и нахмурилась, обдумывая ответ.


“За кого бы ты умер?” - спросила она в конце концов. “Друзья? Семья? Память Восходящей Сильды? Вы слышали мои проповеди, и я уверен, что у вас есть сомнения относительно правдивости моих слов, чего я и ожидал бы от умного человека, поэтому я не буду взывать к вашему разуму. В конце концов, все, что я могу сделать, это попросить тебя о доверии.”


Она наклонилась вперед, ее глаза, твердые и немигающие, уставились в мои. “Доверься моему слову, Олвин Скрайб, как ты доверял слову Восходящей Сильды. Вы можете подумать, что мои видения - это балаган или безумие ... Она замолчала, ее взгляд не дрогнул, но лицо напряглось, рот скривился, когда в голове пронеслись неприятные воспоминания. Переведя дыхание, она продолжила: “Я снова прошу твоего доверия, когда говорю тебе, что это не так. Претендент приносит всем нам только разорение. Грубый человек, преступник и благородный в равной степени. Это я видел, хотя я бы все отдал, чтобы не видеть этого зрелища.”


Она не лгала; это я мог сказать наверняка. Эта женщина искренне верила, что была проклята видениями Второй Напасти, и теперь каждое ее действие было направлено на то, чтобы помешать им сбыться. Тем не менее, ее правда не сделала это реальным. Возможно, для Брюера, Айин и других. Но не для меня. Айин, возможно, упала бы на колени и рыдала, умоляя Эвадин о милости, но я бы этого не сделал. Несмотря на это, какими бы иллюзорными ни были ее видения, тяжесть того, что я был ей должен, оставалась реальной и неоспоримой. Кроме того, вид знамени герцога Руфона все еще маячил в моем сознании. Если бы я сбежал, казалось маловероятным, что я когда-нибудь снова оказался бы так близко к Лорин.


“Я не побегу”, - сказал я Эвадин, отводя от нее взгляд и крепче сжимая поводья. “В уплату нашего долга, капитан”.


Я очень хотел, чтобы этот момент закончился. Эта женщина обладала тревожной способностью к восприятию. Я чувствовал, что пройдет совсем немного времени, прежде чем она разглядит другую причину моей перемены в сердце, помимо простых обязательств. Я также находил ее прямоту и отсутствие благородной снисходительности нервирующими, или, по крайней мере, так я говорил себе. Позже я глубже загляну в тот момент и пойму, что мой дискомфорт был вызван чем-то более простым, но гораздо более пугающим, чем-то, что я долгое время не был готов признать.


Она молча смотрела на мое отвернутое лицо, и я почувствовал, как воздух сгустился от осознания того, что разговор остался незаконченным. Я знал, что она ожидала большего. Была ли это беспричинная, слезливая благодарность Айин? Неужели Эвадин Курлен, Помазанный причастник "Завета мучеников", пристрастилась к преклонению своих последователей?


“От имени Ковенанта я благодарю тебя за службу, Писец”, - сказала она, прежде чем повернуть серого и пуститься легким галопом. Наблюдая, как она едет впереди, я задавался вопросом, действительно ли я услышал обиженные нотки в ее голосе. Красота так легко меняет умы мужчин, напомнила я себе, натягивая поводья, и старая лошадь возобновила свой бег. Это был один из многих уроков Зильды, спровоцированный анекдотом, которым я поделился о своем неблагоразумном увлечении Лорин, о котором я очень сожалел. Знай это, Олвин: ни одна женщина никогда не осознавала своей красоты, но многие мужчины не подозревали о том, что попали в ее сети, пока не стало слишком поздно.


В тот вечер проповеди не было, что меня удивило, как и странное веселье, царившее в лагере. Вокруг костров раздавались разговоры и смех, и, наконец, были спеты песни, в основном гимны Ковенанта, но, по крайней мере, это была своего рода музыка. Я даже видел, как несколько солдат взялись за руки в одном или двух танцах. Очевидно, перспектива неминуемой битвы безмерно подняла их настроение.


У нашего костра все было по-другому. Айин, конечно, была веселее, чем когда-либо, танцевала в одиночестве под звуки флейты неподалеку, подняв улыбающееся лицо к ночному небу и закрыв глаза в очевидном блаженном спокойствии. Тория, напротив, сидела сгорбившись, с застывшим хмурым выражением лица уставившись в пламя. Его реакция на мое решение остаться была не из приятных, как бы сильно я этого ни ожидала. Я предложил ей совершить побег самостоятельно, предложив отвлечь внимание пикетчиков, чтобы она могла ускользнуть через высокую траву, покрывающую поля к югу от лагеря. Поток ненормативной лексики, который она обрушила на меня в ответ, был более сквернословным, чем обычно, хотя и впечатляющим по своей изобретательности.


“Твои мозги в твоей набитой дерьмом заднице, ты гребаный, вероломный сукин сын!”


И все же она осталась, ее настроение было мрачнее, чем в худшие времена в Преисподней. Но она все еще здесь, так же захваченная своим долгом передо мной, как и я своим долгом перед Эвадайн.


“Был ли здесь хоть один кусочек этого материала, который не заржавел?” Пробормотал Брюер, проводя кончиком кинжала по заклепке на подаренном ему нагруднике.


Оружие и броня, которые я привез обратно в роту, были тщательно распределены под руководством сержанта Суэйна. Откинув покрывало, я увидел, как он скрывает гримасу профессионального презрения при виде груды разнокалиберного металла. Большая его часть тускло поблескивала на солнце, покрытая коричневыми и красными вкраплениями ржавчины и скопившейся грязи. Тем не менее, сержант изобразил одобрительное ворчание, раздавая различное снаряжение и оружие ожидающей очереди солдат. Нагрудники и большая часть кольчуг достались пикинерам вместе с фальчионами и мечами. Пики, как нам много раз говорил Проситель Блейд Офила, неизбежно разлетятся вдребезги или упадут после первого столкновения рук, поэтому было важно иметь другое оружие, за которым можно было бы потянуться.


Свейн вручил мне топор с коротким лезвием в виде полумесяца в дополнение к моему дубинчатому крюку. Клинок в форме полумесяца потемнел и огрубел от возраста и небрежности, но примерно за час работы с точильным камнем удалось придать серебристый оттенок покрытой коркой стали. Сержант также вручил мне то, что на первый взгляд показалось мне двумя квадратами потрескавшейся кожи с рядом петель, в которые были вделаны несколько старых железных колец.


“Наручи”, - сказал он. “Они надеваются на твои предплечья. Ремешки истрепались, так что тебе придется найти способ их застегнуть”.


К счастью, Айин оказалась столь же ловкой с шилом и бечевкой, как и со сковородкой. Всего за пару часов работы, в течение которых ее обычно оживленные черты лица приобрели суровую сосредоточенность, она смастерила прочные ремни и пряжки для каждого наруча. Тот факт, что у нее не было ни оружия, кроме кинжала, который она носила на поясе, ни единого предмета доспехов, похоже, ее не беспокоил.


“Милость Серафила - единственная защита, в которой я нуждаюсь”, - сказала она мне, когда я спросил об отсутствии у нее защиты. Когда я поделился своими опасениями с Офихлой, меня грубо заверили, что капитан прикажет Айину оставаться с обозом на время битвы. Проситель также расценил мое совершенно серьезное предложение приковать девушку к тележному колесу как неудачную попытку пошутить.


Богатством Тории была кольчуга, единственная, которую раздавали в линии кинжалов, насколько я мог судить. Кроме того, его сунула в ее угрюмые руки Офихла, а не Суэйн. Оно удивительно хорошо сидело на жилистом теле Тории, как будто было сшито специально для нее. Я также отметил, что на маленьких соединенных железных кольцах, из которых она состояла, не было никаких признаков ржавчины. Офихла явно предназначалась для того, чтобы по крайней мере один из нас пережил наступающий день.


“Но, - продолжал Брюер, приподнимая свой нагрудник так, чтобы на нем отразился слабый блеск от света костра, - я думаю, он будет достаточно хорошо отполирован, если я раздобуду немного масла”.


“Это дерьмо”, - пробормотала Тория, все еще глядя в пламя. “Все это. Дерьмо досталось кучке обманутых подонков, следующих под знаменем сумасшедшей женщины”.


Я предостерегающе посмотрела на нее, бросив взгляд в сторону Айин. К счастью, она была слишком увлечена своим танцем, чтобы поддаться гневу, вызванному богохульством.


“Отвали, Элвин”, - очень четко заявила Тория.


Я больше не предпринимал попыток улучшить ее настроение, будучи несколько озабоченным собственным затаенным страхом. Это еще не переросло в откровенный страх и, возможно, не перерастет. Как и при столкновении с сержантом Лебасом, паника не охватила меня теперь, когда не было никакой перспективы избежать опасности. Но все же, отсутствие у меня опыта того, что ждало меня завтра, неизбежно породило сильный дискомфорт в моем животе, который упрямо отказывался исчезать.


“Ты делал это раньше”, - сказал я Брюеру, пока он продолжал полировать свой нагрудник. “Был в бою, я хочу сказать”.


“Дважды”, - подтвердил он, прикладывая салфетку к языку, прежде чем воткнуть слюну в сталь.


Я колебался, как сформулировать свой следующий вопрос, мне не нравилось раскрывать свою неуверенность. Тория, как обычно, была менее осмотрительна.


“Ты думаешь, мы все умрем?” Яд исчез из ее голоса, и она говорила с ноткой мрачного смирения.


Брюер на секунду оторвался от полировки, задумчиво нахмурив брови. “ Некоторые, конечно. Не все. Сердце и стойкость в битве имеют такое же значение, как дисциплина и умение обращаться с оружием. У этой роты, благодаря нашему помазанному капитану, сердца предостаточно. ” Он бросил кислый взгляд на множество лагерных костров, отбрасывающих бисеринки в темноту под склоном. “Что касается остальных, они, конечно, кажутся разношерстными. На мой вкус, слишком много парней, которые предпочли бы жить в другом месте. Тем не менее, король собрал большое войско. Это наверняка чего-то стоит. ”


“Большинство претендентов - ветераны”, - указал я. “Все убийцы, так они говорят”.


“У Красных сугробов я видел, как люди, участвовавшие в дюжине сражений, бросали оружие и убегали”. Брюер пожал плечами и вернулся к своей задаче. “Храбрость подобна веревке: рано или поздно она всегда заканчивается”.


Чувствуя тяжесть взглядов, которые мы с Торией продолжали направлять на него, Брюер вздохнул и наградил каждого из нас пристальным взглядом своего единственного глаза. “Вы двое знаете, как ссориться. Это говорит в твою пользу. Видишь ли, битва, несмотря на всю болтовню дворян о доблести и тому подобном, это просто очень крупная драка с оружием вместо кулаков. Когда начинается ярость и аккуратные ряды превращаются в огромную толпу бойцов, вот тут битва проиграна или выиграна. В драке. Так что— ” он одарил меня редкой улыбкой— “ деритесь, и у вас будет неплохой шанс остаться в живых” когда все закончится.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР TВЕНТИ-NИНЕ


Мыбыли разбужены Просителями незадолго до рассвета. Для меня остается чудом, что я ухитрился проспать большую часть ночи. Еще более примечательно то, что это был спокойный сон. Я также смог проглотить обильный завтрак из хлеба, молока и свежих фруктов, который сержанту Суэйну удалось где-то раздобыть. Тугой комок страха у меня внутри не спал, но это не могло заглушить внезапный зверский голод.


“Ешь!” Офихла проинструктировала значительно менее восторженную Торию, бросив ей яблоко из наполовину опустевшей тачки. “Сегодня тебе понадобятся силы”.


Тория, бледная, с ввалившимися от бессонной ночи глазами, смотрела в ответ без всякого выражения. Тем не менее, поскольку Просящий Клинок задержался, выжидающе нахмурившись, она согласилась послушно откусить от плода, быстро выплюнув его, как только Офихла двинулась дальше. “Эта корова затаила на меня злобу с первого дня, как я присоединилась к этой кучке долбоебов”, - пробормотала Тория.


“Я действительно не думаю, что это так”, - сказал я ей, забирая яблоко у нее из рук, поскольку ей, казалось, оно было ни к чему. Я откусил большой кусок, за ним последовали еще несколько, когда я улыбнулся Тории. “На самом деле, совсем наоборот”.


Я ожидал одного-двух непристойных рыков в ответ, но вместо этого узкие черты лица Тории приобрели мрачную искренность. Подойдя ближе, она схватила меня за руку и посмотрела мне в глаза, говоря тихо, но настойчиво: “Элвин"… Я просто хочу, чтобы ты знал. Если я умру сегодня ...” хватка на моей руке внезапно стала болезненной, как в тисках, когда ее глаза вспыхнули, яркие и дикие “... это твоя гребаная вина!”


“Построиться!” Голос сержанта Суэйна прорезал холодный утренний воздух, вскоре к нему присоединились крики просителей.


“Я буду преследовать тебя, ублюдок!” Пообещала Тория, прошипев на прощание, прежде чем побежать, чтобы занять свое место в отряде.


“Строевым шагом!” Крикнула Офихла, проталкиваясь сквозь толпу. “Соберите оружие и постройтесь в шеренги! Поторопитесь! Ты, Айин, явишься к капитану. Не мешкай, девочка! Пошла вон!”


Айин задержалась достаточно надолго, чтобы ослепительно улыбнуться мне и Брюеру, прежде чем побежать к палатке Эвадин. Я мог только надеяться, что Офихла передала мое предложение о том, чтобы заковать ее в цепи.


“Стой прямо, Плеть тебя забери!” Проситель двинулся вдоль нашей шеренги, расставляя сутулых по местам и ударяя по головам отстающих. Никогда не отличавшаяся мягкостью души, ее поведение сейчас было еще более неприступным, не оставляя ни малейших сомнений относительно последствий нарушения дисциплины.


“Писец”, - сказала она мне, сердито глядя на меня, когда приблизила свое лицо к моему, - “надень этот крюк на плечо, как я тебе показывала”. Отступив назад, она оглядела наши ряды, вздернув подбородок в неохотном одобрении, которого не было видно в ее голосе. “Сегодня утром на вас будут смотреть глаза короля, - крикнула она, “ и я не позволю вам позорить капитана своими неряшливыми манерами”.


Мы ждали в чопорной неподвижности то, что казалось значительным интервалом, но на самом деле, вероятно, длилось всего несколько минут. Я услышал урчание в животах нескольких человек, его гул перемежался одним-двумя влажными пердежами. Мысль о том, что меня отправят на войну таким зловонным хором, вызвала у меня смех, который распространился по всему отряду. К моему удивлению, Офихла позволила веселью продолжаться некоторое время, прежде чем отдать команду к тишине. Я предположил, что она нашла некоторое поощрение в виде солдат, смеющихся перед лицом неминуемой резни.


Наконец, раздался звук горна, который привел нас в движение: Офихла повел отряд через лагерь, чтобы присоединиться к марширующей колонне роты. К этому моменту твердость в моем животе начала ослабевать, превращаясь в тошнотворный, бурлящий шар, который покачнулся, когда я увидел, что наш отряд был последним в шеренге. Мы несколько раз тренировались полной ротой на марше, и каждый раз отряд, шедший в хвосте колонны, всегда формировал правый край боевой линии. За время работы с Клантом я понял, что находиться справа от любой линии - это никогда не было хорошим местом.


Понимаешь, парень, все дело в обходе с флангов, сказал он мне однажды вечером во время нашего пребывания на побережье. Или, проще говоря, обойти противника сбоку, чтобы ты мог надрать ему задницу. И, по причинам, известным только Серафимам, они почти всегда выбирают правый фланг.


Итак, с упавшим духом я послушно маршировал вместе со всеми остальными и наблюдал, как остальная часть компании выстраивается слева от нас. Мои внутренности сжались с еще большей энергией, когда мы выстроились в три шеренги справа от них, преодолевая разрыв между ротой и рекой. Нашему отряду пришлось разместить половину своей численности среди высоких камышей и кустарников, покрывавших берег. Земля под нашими ногами была мягкой и вскоре превратилась в грязь из-за множества топающих сапог. Бросив быстрый взгляд налево, я увидел, что не только наш отряд находился в конце строя роты; сама рота стояла в конце боевого порядка всей армии.


Место, которое впоследствии стало известно как Поле предателей, представляло собой участок недавно выпасаемого пастбища площадью в три акра, плавно спускающийся от реки к гребню невысокого холма. Я разглядел королевское знамя, развевающееся на вершине холма. Пространство между ними было заполнено чем-то, что казалось необычайно тонкой линией, выстроенной в разной степени аккуратности. Тут и там виднелись связки копий, но несколько участков были заняты просто беспорядочно расставленными мужланами с деревянными топорами и косами. Позади строя закованные в доспехи дворяне и всадники скакали галопом или шли пешком на своих лошадях, дыхание зверей поднимало пар в морозный утренний воздух.


“Смотри вперед, Писец!” Офихла рявкнула на меня. Она расхаживала по земле перед нашей шеренгой, отдавая приказы или нанося разумные удары, чтобы выровнять ее. Очевидно, удовлетворенная, она затем зарычала на нас, чтобы мы оставались на месте, и пошла присоединиться к другим Просителям, собравшимся вокруг Эвадин. Сегодня капитан ехала на своем черном скакуне, более неистовом животном, чем серый. Он постоянно мотал головой, вспарывая передними копытами влажный от росы дерн. Эвадин, казалось, не беспокоила капризность своего коня, ее лицо выражало только приветливое одобрение, когда она обменивалась словами с Клинками-Просителями.


Сержант Суэйн и несколько других просителей носили по одному из арбалетов, предоставленных Кандидатом Арнабусом, в то время как у Офихлы их не было. Я подумал, не указывает ли это на какую-то степень немилости, но счел более вероятным, что она просто предпочитала топор Лохабер, который носила при себе. Это было поистине устрашающее приспособление, состоящее из стального тесака длиной в ярд, прикрепленного к пятифутовому шесту, напоминающему багор, пораженный какой-то формой опухолевого заболевания. Это оружие казалось громоздким для ношения в бою, но во время практики я видел, как Офихла размахивал им так, словно оно весило не больше тонкой ивовой ветки. Я решил, что, что бы ни произошло сегодня, пребывание где-нибудь поблизости от Офихлы, вероятно, сослужит мне хорошую службу.


Конференция длилась совсем недолго, прежде чем с вершины холма донесся звук ревущих труб. Несмотря на приказ оставаться лицом вперед, вскоре все взгляды привлек мужчина верхом на великолепном белом жеребце, за которым следовала большая свита дворян в королевских ливреях. Один из рыцарей нес королевское знамя, в то время как всадники с трубами продолжали возвещать о его присутствии на поле боя.


“Тишина в рядах!” Крикнул Офихла, перекрывая нарастающий ропот, вызванный видом человека, которого никто из нас никогда не ожидал увидеть лично. “Обратите внимание на короля!” Добавил Офихла, заняв позицию впереди нас. Я заметил, что, пока она и Просители спешили обратно к своим войскам, Эвадин оставалась там, где была, рассматривая свиту короля с выражением лишь безмятежного любопытства. Только после того, как король остановил своего прекрасного коня и трубачи протрубили заключительную, несколько диссонирующую ноту, наш капитан согласился спешиться.


Увидев, что она упала на одно колено, вся рота последовала ее примеру, как и остальная армия. За линией фронта дворяне и всадники поднялись с седел, чтобы сделать то же самое. Последовавшая за этим пауза показалась мне чересчур долгой, пока мы ждали слова короля. Будучи свидетелем более чем изрядной доли своих проповедей, я знал, что пауза молчания перед началом речи может быть очень эффективной для привлечения внимания. Однако это молчание затянулось до такой степени, что растущее скопление фыркающих, нетерпеливых боевых коней и кашляющих солдат угрожало заглушить любое вдохновляющее выступление.


Пока мы ждали, я рискнул бросить быстрый взгляд на короля. Он остановился на приличном расстоянии от нашей очереди, из-за чего по его внешнему виду было трудно что-либо понять. Однако мое впечатление было не таким, как о поразительной фигуре, обладающей королевской властью. Король был выше большинства, и его доспехи, отполированные и ярко сияющие в лучах восходящего солнца, безусловно, впечатляли. Тем не менее, мое основное ощущение было о человеке, которому было не по себе оттого, что он оказался в центре всеобщего внимания своей армии. Отсутствию благоговения не способствовал звук его голоса, когда он, наконец, согласился говорить.


“Солдаты короны!” - провозгласил он тоном, который, мягко говоря, можно было охарактеризовать как напряженный. Хроникер с менее щедрыми наклонностями позже назвал бы это “тонкой, пронзительной дудочкой, которая напоминала детскую флейту из-за всей смелости, которую она внушала”, и я нахожу это точным описанием.


“В этот день мы пришли не за войной, а за справедливостью!” - продолжал король, его громкость уменьшалась с каждым словом, так что остальная часть его речи была в значительной степени утеряна для наших ушей.


“Что он говорит?” копейщик рядом с Брюером прошептал, его пятнистое лицо исказилось от ужаса.


“Не уверен”, - прошептал Брюер в ответ. “Кажется, он упоминал братьев. Не знал, что у него есть брат”.


“Он не хочет”, - сказала я тихим шепотом. “Это причина, по которой мы здесь, помнишь? Его старший брат, который умер, трахнул девку тридцать лет назад, и теперь его незаконнорожденный племянник хочет корону, если Претендент даже является его незаконнорожденным племянником, а не самым одаренным обманщиком в истории.”


Услышав, как король произнес еще несколько невразумительных строк из, без сомнения, тщательно продуманного обращения, я вопросительно взглянул на Торию, у которой был лучший слух среди нас.


“Почти ничего не могу разобрать”, - сообщила она, склонив голову в сторону короля. “Что-то об измене… Теперь что-то о Ковенанте… Теперь что-то о его отце”.


Мое внимание, однако, быстро ускользнуло от далекого голоса короля, когда мой взгляд остановился на чем-то за массивным плечом коленопреклоненной фигуры Офихлы. Сначала я подумал, что это может быть раскачивание ветвей деревьев, возвышающихся над невысоким холмом примерно в двухстах ярдах напротив, потом мне пришло в голову, что сейчас лето и на этих раскачивающихся ветвях нет листьев. Кроме того, они были очень узкими и веретенообразными на вид и, казалось, становились толще с каждой секундой.


“Проситель...” Я зашипел на Офихлу, вызвав яростный взгляд.


“Молчать, Писец!”


Ее ярость быстро сменилась напряженной внимательностью, когда она проследила за моим указующим пальцем, чтобы взглянуть на множество пик, которые теперь торчали над холмом. По волне беспокойства, прокатившейся по шеренге, было ясно, что большая часть войска также стала свидетелем приближающейся опасности. Король Томас, однако, этого не сделал.


Пока рыцари в его свите шевелились и переминались с ноги на ногу, он продолжал беспечно щебетать свою почти неслышимую речь. Я видел, как среди рыцарей воцарилась нерешительность, а также много споров шепотом, пока один человек не пришпорил своего коня и не направился к королю. Очень высокая фигура в шлеме с железным шипом, изогнутым и покрытым красной эмалью так, что он напоминал пламя.


Я не смог сдержать ощутимой дрожи, впервые увидев сэра Элберта Баулдри, Королевского Защитника, наконец-то раскрывшегося полностью. Его присутствие рядом с королем вряд ли было неожиданным, но все же мне было неприятно видеть его во плоти. Мне следовало бы воспрянуть духом от осознания того, что я был на его стороне во время надвигающейся суматохи, ибо никогда еще не было такого грозного человека. Вместо этого он породил во мне комок страха, который был почему-то глубже и болезненнее, чем тошнотворный комок в моем животе.


Сэр Элберт на мгновение остановился рядом с королем, наклонившись поближе, чтобы прошептать что-то, что заставило вдохновляющую королевскую речь, какой бы она ни была, резко оборваться. Затем рыцарь пришпорил своего коня вперед, огромное животное встало на дыбы, когда сэр Элберт выхватил свой длинный меч и высоко поднял его, выкрикивая: “Да здравствует король Томас!” голосом, который ни один хронист никогда не назвал бы слабым.


Реакция была далека от немедленной, поскольку беспокойство, вызванное неожиданным появлением врага, продолжало распространяться по рядам. Только когда Эвадин взобралась на своего черного коня и подняла свой длинный меч, громким и пронзительным голосом вторя призыву чемпиона, наша компания последовала ее примеру. Вскоре по всей шеренге пронесся крик: “Да здравствует король Томас! Да здравствует король Томас!”, когда ноубл и черл в равной степени потрясли своим оружием в воздух. Я аплодировал вместе со всеми остальными, хотя мое внимание по-прежнему было сосредоточено в первую очередь на темном зазубренном силуэте, который сейчас возвышался на противоположном холме.


К его чести, король уехал не сразу. Вместо этого он оставался по меньшей мере целую минуту, сидя прямо и уравновешенно на своем прекрасном белом коне, подняв руку в латной перчатке в знак благодарности за похвалу хозяина. Если растущая толпа его врагов всего в нескольких сотнях шагов от него и беспокоила его, он не подавал виду. Наблюдая, как он безмятежно впитывает лесть своих солдат, я был вынужден заключить, что этот человек, возможно, и не обладал голосом героя, но и сердцем труса у него тоже не было.


Когда приветствия стихли, сэр Элберт снова пришпорил своего коня рядом с королем и, опустив голову, обратился к нему неслышимым, но явно настойчивым тоном. Чего бы он ни сказал, королю было достаточно, чтобы повернуть коня и ускакать прочь, а свита направилась к центру строя, где развевалось еще более высокое королевское знамя.


“Встать!” Стальной голос Эвадин привлек к ней все взгляды, когда она остановила своего скакуна перед отрядом Ковенантов. Мы поднялись как один, и ее жесткий, неумолимый взгляд прошелся по каждому лицу, заглядывая в каждую пару глаз. Я помню ее как воплощение целеустремленности в тот момент, как будто решимость и непоколебимая воля превратились в плоть и броню. Мы все знали без малейших сомнений, что каким бы ни был исход на этом поле, наш капитан никогда не сбежит от него. Она решила победить сегодня или умереть, и я знал, что многие, если не большинство из тех, кто меня окружал, были рады разделить ее судьбу.


Тория, естественно, оказалась исключением, поскольку выбрала этот момент, чтобы наклониться вперед и блевать мне на ботинки. “Так тебе и надо, блядь”, - выдохнула она, отступая назад и вытирая рот, последнее слово потонуло в резком заявлении Эвадин.


“Время сомнений прошло!”


Мои товарищи-солдаты выпрямились, когда ее слова обрушились на нас. Сквозь вонь извергаемой Торией рвоты я чувствовал сильный запах пота и кислый привкус мочи, но, как ни странно, у меня не было ощущения, что кто-то из присутствующих собирается сбежать. Взгляд и слова Эвадин удерживали нас на месте так же крепко, как любые кандалы.


“Вы знаете, как вас называют в этой армии?” - Спросила нас Эвадин, не обращая внимания на длинную шеренгу пикинеров, деловито выстраивающихся на холме у нее за спиной. “Отбросы общества, негодяи”, - продолжала она. “Жалкие отбросы общества. Вот что думают о тебе твои товарищи. Я не буду спрашивать, согласны ли вы, ибо знаю, что они неправы. Я знаю, что предпочел бы стоять здесь с вами, чем рядом с лучшим рыцарем во всех заключивших ковенант королевствах земли. Ибо я смотрю на истинные сердца и души. Я смотрю на настоящие клинки Ковенанта, клинки, которых Самозванец и его мерзкая орда научатся бояться сегодня.”


Затем со стороны вражеского войска донесся резкий диссонирующий рев, состоящий из множества труб, горнов и явно негромких волынок, которые можно найти в горных районах герцогства Алтьен. Оказалось, что в рядах Претендента было изрядное количество дикарей из горных кланов. К этому беззвучному визгу вскоре присоединился шум криков и размахивания оружием, орда Претендента напоминала охваченную бурей чащу, когда они выкрикивали свой вызов. Крики и жестикуляция продолжались, когда вся вражеская линия двинулась вперед, заросли превратились в темно-серую волну, несущуюся вниз по склону к нам. Моему все более встревоженному взгляду это казалось неумолимым и непреодолимым, впечатление усугублялось рыцарями в доспехах, которых я видел скачущими галопом за их левым флангом.


“Они стремятся заставить вас бояться их!” Сказала нам Эвадин, все еще не соизволив обратить свой взгляд на врага. “Правда?!” - потребовала она ответа, высоко подняв длинный меч. “А ТЫ?!”


Ответом был дикий крик “НЕТ!” Крик продолжался, пока компания содрогалась от смеси ярости и нетерпения, чувства, к которому только я и Тория остались невосприимчивы. Я чувствовал, как ее лицо прижимается к моей спине, повторяя то же самое слово тихим шепотом. “Блядь, блядь, блядь, блядь...”


“За Ковенант!” Пронзительный крик Эвадин прорвался сквозь яростный гвалт, крик немедленно вырвался из каждого горла в компании. Я также слышал, как это подхватили солдаты из контингента слева от нас. Это была разношерстная компания прижимистых мужланов и ветеранов из верхнего Кордуэйна под командованием тощего, как веретено, дворянина, который прожил не более шестнадцати лет. Оглянувшись, я увидел этого ребенка, подбадривающего своих солдат, с поднятым забралом, открывающим бледные, хрупкие черты лица, и размахивающего булавой, на которую, как я думал, он не способен.


“Ради Завета!”


Крик раздавался снова и снова, Эвадин продолжала вести его, ведя своего черного скакуна в самый конец нашей шеренги, возвышаясь посреди травянистого берега.


“Ради Завета!”


Я перевел взгляд вперед, руки в перчатках крепче сжали рукоятку моего клюва. Надвигающийся прилив достиг вершины дальнего склона, маршируя в ровном, размеренном ритме, какофония их голосов, свирелей и труб не могла заглушить наш собственный пылкий хор. Позади меня бесконечные проклятия Тории слабо контрастировали со всем этим.


“Блядь, блядь, блядь...”


“За Завет! За Завет!”


Теперь я мог разглядеть лица наших врагов, увидев длинный ряд в основном бородатых мужчин и нескольких женщин. Возможно, это было результатом моего страха, но я не видел среди них неопытных юнцов; в моих глазах все они были легендарными ветеранами-убийцами, которые годами шли по кровавому следу Претендента. Как и у нас, впереди у них были копьеносцы, а сзади - меченосцы и секирщики. Также, как и у нас, на них было мало доспехов. Я насчитал всего несколько голов в шлемах, а большинство тел были облачены в прочные шерстяные одежды, на которых почти не было видно нагрудников или кольчуг.


“Черт, черт, черт...” Тория выругалась.


“За Ковенант! За Ковенант!” - закричал отряд, их голоса перешли в крик, когда первая шеренга приближающихся врагов приблизилась на расстояние двадцати ярдов от нашей линии, опустила пики и перешла на бег.


“Ради Завета!”


Наша первая шеренга сделала шаг вперед, воткнув древки своих копий в землю и опустив длинные копья под тем углом, под которым Просители втыкали их столько дней.


“РАДИ ЗАВЕТА!”


С тех пор я часто размышлял о том, что в тот момент, когда две шеренги пик впервые столкнулись, я бы обделался, если бы не забыл это сделать. Вместо этого я подошел вплотную к спине Брюера, как меня учили, подождал, пока пика, скользнувшая мимо его собственной, не оказалась на расстоянии вытянутой руки, после чего с силой опустил ее своим крюком, топнув сапогом достаточно сильно, чтобы сломать древко за железным наконечником копья.


Очевидно, взбешенный тем, что оказался настолько обезоруженным, владелец пики бросился вперед с фальчионом в руке, гортанный крик вызова вырвался из его косматого лица. Его атака была остановлена, когда он оказался зажатым между Брюером и ряболицым парнем справа.


Это убийство, я знал это, когда занес свой клюв над головой и опустил его, чтобы раскроить череп пойманному в ловушку рычащему парню.


И так, дорогой читатель, началась битва.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР TГРЯЗНЫЙ


Бородатый мужчина упал не сразу. Хотя он был явно мертв, по его косматому лицу стекало много крови и другой сероватой материи, давление тел удерживало его в вертикальном положении. Кроме того, его глаза оставались открытыми. Итак, пока противоборствующие стороны пихали друг друга во все более беспорядочной схватке, мне приходилось терпеть постоянный взгляд человека, которого я только что отправил с того света. Почувствовав, что его взгляд обладает раздражающей, немигающей интенсивностью, я испытал внезапный прилив ярости, настолько сильной, что ударил его снова. Отведя багор назад, как дротик, я вонзил лезвие в его вытаращенное лицо, рассекая его, когда грубо откованная сталь вошла внутрь и быстро застряла.


“О, черт с ним!” Я прошипел сквозь стиснутые зубы, шагнув вперед, чтобы оттолкнуть пронзенного парня. Один из его товарищей, жилистый мужчина с безбородым, похожим на хорька лицом, воспользовался случаем, чтобы ударить по моей вытянутой руке длинным кинжалом. Узкое острие больно вонзилось в мое запястье, но не пробило перчатку. Однако это еще больше разожгло мою ярость.


Держась одной рукой за абордажный крюк, все еще крепко воткнутый в голову трупа, я сжал свободную руку в кулак и с силой ударил им в лицо владельца кинжала. Не имея возможности увернуться, он принял на себя всю силу удара и без чувств рухнул во взбитую грязь. Я предполагаю, что вскоре после этого его, должно быть, затоптали до смерти.


Кряхтя, я ухватился за крюк обеими руками и повернул его, радуясь, что совокупные крики, хрюканье и визгливость заглушили хлюпанье и скрежет металла, отделяемого от костей и плоти. На этот раз, когда крюк ослабел, бородач, наконец, согласился упасть благодаря появившемуся узкому промежутку между рядами противников. Затем наступило самое короткое затишье, как раз достаточное для того, чтобы все набрали воздуха в легкие и смогли осмотреть около дюжины трупов или раненых, лежащих в грязи, разделявшей нас. Затем, без помощи командования со стороны Просителей, Рота Ковенантов ринулась вперед.


Брюер и более сообразительные пикинеры в первой шеренге воспользовались кратковременным перерывом, чтобы поднять приклады своего оружия над головами, так что по мере их продвижения острия копий вонзались во врага. Многие пики сгибались и ломались под давлением, в том числе и у Брюера. Я видел, как он вонзил свою расщепленную рукоятку в шею врага, оставив парня на коленях с струйкой крови, струящейся из раны. Отшвырнув пораженного мужчину в сторону, Брюер выхватил свой фальчион и начал рубить скопление тел перед собой. Он дрался с отработанной сосредоточенностью, его удары были направлены по ногам и чрезмерно вытянутым рукам, оставляя за собой короткий след из искалеченных и кричащих людей.


Рядом с Брюером пятнистый копейщик размахивал топором, демонстрируя не меньшую свирепость, хотя и заметно меньшую опытность. Все еще очевидно подпитываемая увещеваниями Эвадин, компания атаковала своих врагов с неистовой агрессией, некоторые все еще выкрикивали ее призыв, сражаясь: “За Ковенант!”


Я спотыкался о размахивающих руками мужчин, пытаясь не отстать от Брюера, затем остановился, услышав пронзительный крик сзади. Обернувшись, я увидел, что Тория борется с человеком, через которого я перешагнул секунду назад. Он явно симулировал смерть, чтобы получить шанс на легкую добычу. Если так, то он сделал неудачный выбор. Поставив Торию на колени, он попытался вонзить кинжал ей в шею. Тория резко дернула головой вперед, врезавшись лбом ему в нос. Воспользовавшись его секундным замешательством, она вонзила свой собственный кинжал ему в глаз, погрузив его по рукоять и удерживая на месте, пока он дергался и что-то невнятно бормотал.


Когда я поспешил к ней, она подняла на меня глаза, горящие обвинением, с лица, забрызганного красно-коричневой массой из смеси крови и грязи. Ее враждебность была такова, что ей потребовалась секунда, прежде чем она отреагировала на мое выкрикнутое предупреждение. “Ложись на хрен!”


К счастью, она пригнулась как раз вовремя, чтобы избежать разящего меча мужчины, который встал на дыбы позади нее. Прежде чем зарубить его, я окинул взглядом его обезображенное лицо, один глаз был разбит вдребезги, ухо отвисло, под отвисшей кожей виднелась белая кость черепа. Я поражался силе духа, которая, должно быть, требовалась, чтобы продолжать сражаться. Претендентка, казалось, могла внушать такую же преданность, как Эвадин.


Следуя примеру Брюера, я замахнулся билбордом по ногам одноглазого, а не по туловищу. Плоть разорвалась, а кости сломались, когда тяжелый клинок вонзился в его бедро, отправив его в грязь, где Тория попыталась прикончить его. Ее быстрая, жилистая фигура напомнила мне хорька, изогнувшегося, чтобы нанести смертельный укус кролику, тем, как она вспорола парню шею.


Я остановился, чтобы осмотреться, и моим глазам предстало неожиданно обнадеживающее зрелище. Рота Ковенантов не только преуспела в оттеснении фланга линии Претендентов назад на добрых сорок ярдов, но и кордвейнеры слева от нас также успешно отбили атакующих. Они были лучше вооружены, чем те, с кем мы столкнулись, но явно менее решительны в своем деле. Я предположил, что это, должно быть, группа наемных мечей, привлеченных под знамена Претендента обещанием платы или добычи. В этом случае он либо тратил неразумно, либо был недостаточно щедр. Я насчитал всего десять тел, устилавших землю перед Кордвейнерами, и увидел, как несколько отступающих наемников побросали оружие в спешке спасаться бегством.


Кроме этого, я мало что мог разглядеть на остальном поле боя. Пот и дыхание стольких людей и лошадей на относительно небольшом пространстве образовали туман, сквозь который я различал только беспорядочную массу движущихся, борющихся форм. Лошади вставали на дыбы тут и там среди вихря поднимающихся и опускающихся клинков, но было невозможно сказать, на чьей стороне преимущество.


“Пошли”, - сказал я, поднимая Торию на ноги. “Не стоит медлить”.


Я бросил многозначительный взгляд на Просителей, следующих за основной частью компании. Те, у кого были арбалеты, были либо заняты работой с лебедкой, либо приближались к месту схватки, чтобы выпустить болты прямо в лицо врагу. Я увидел среди них Суэйна, но не смог найти Офихлу и предположил, что она, вероятно, где-то в гуще боя, выполняя мрачную работу своим топором.


Тория последовала за мной обратно в гущу тел, где мы сомкнулись за Брюером. К моему облегчению, я увидел, что между двумя сторонами снова образовалась брешь, более широкая, чем раньше, а число противников теперь значительно сократилось. Более того, вместо дикой решимости, которая была всего несколько мгновений назад, я мог видеть страх на их лицах. Мое облегчение переросло в мрачный восторг, когда эта опустошенная толпа резко развернулась и убежала. От их собственных лидеров не прозвучало ни приказа, ни сигнала горна, но все они, казалось, откликнулись на одну и ту же невысказанную команду. Я видел, как некоторые плакали от стыда или разочарования на бегу, другие останавливались, чтобы произнести проклятия на диалекте, который никто из нас не мог понять, или поднимали руки и складывали пальцы в то, что я принял за какую-то форму оскорбительного жеста. Эти задержавшиеся, однако, вскоре присоединились к бегущим, когда арбалеты Просителей уронили нескольких человек в грязь.


Затем наступило очередное затишье, ветер закружил дымку битвы вокруг наших разрозненных рядов, так что рота стала похожа на призраков. Некоторые, как и я, опирались на свое оружие, дыхание вырывалось прерывистыми вздохами. Другие, такие как Брюер и пестролицый копейщик, триумфально подняли руки, их дикие победные крики смешались с воплями искалеченных, которых смерть еще не забрала. Тория прислонилась к моей сутулой фигуре, вытирая окровавленный кинжал о мой рукав.


“Могло быть и хуже”, - сказал я ей, вызвав в ответ пристальный взгляд темных глаз. Казалось, что за несколько минут ее лицо постарело на годы, а в ее взгляде была такая глубина упрека, что я задавался вопросом, простит ли она когда-нибудь меня за то, что я довел ее до этого ужаса.


Пока я подыскивал очередную, несомненно, обиженную колкость, узкое лицо Тории сморщилось. “Что это?” - спросила она, подняв ухо к небу.


Я услышал это слишком поздно, чтобы среагировать, слабое свистящее шипение, которое внезапно слилось с серией глухих ударов и ударным звоном сталкивающегося металла. Со временем я бы хорошо узнал этот звук; уродливая песня урагана стрел, встречающих плоть и броню. Но тогда, только когда я увидел, как стрела пронзила плечо ликующего пестролицего копейщика, я осознал опасность.


“Лежать!” Рявкнул я, опуская Торию на грязную землю. Я конвульсивно вздрогнул, когда стрела вонзилась в землю в ярде от моей головы, за ней быстро последовали еще две, упавшие еще ближе. На небольшом расстоянии от него другой биллмен, также бросившийся вниз, получил удар древком в макушку опущенной головы. Любопытно, что, несмотря на то, что наконечник стрелы пронзил его череп, он умер не сразу. Вместо этого, поднявшись на колени, он нахмурился в явном раздражении и протянул руку, чтобы почесать стрелу, как будто это была не более чем назойливая вошь. Кровь текла у него из носа, когда его рот пытался произнести слова, которые никто никогда не смог бы понять. Он задержался еще на один-два удара сердца, затем его глаза закатились, и он обмяк, все еще стоя на коленях и каким-то образом держась прямо.


Тогда, видя, как за столько же секунд под градом стрел пали еще трое товарищей, мне пришло в голову, что лежать ничком - не лучшая тактика в данных обстоятельствах.


“Какого хрена ты делаешь?” Требовательно спросила Тория, слова вырывались в яростном порыве, когда я поднялся на ноги.


“Нам нужен щит”, - ответил я, таща ее за собой. Я отказался от относительно хрупкой фигуры коленопреклоненного биллмена, вместо этого выбрав гораздо более впечатляюще сложенного копейщика с пятнистым лицом. Чистая удача спасла нас от потока стрел, когда мы бросились к трупу.


“Залезай”, - сказал я, схватив его за кольчугу, чтобы поднять его на ноги, кряхтя от усилия, когда встал на четвереньки, укладывая тело на спину. Тория не нуждалась в дальнейших уговорах и быстро вскарабкалась на небольшое пространство под моим напряженным телом.


Оказалось, что жизнь еще не полностью покинула копейщика, поскольку его тело несколько раз сильно содрогнулось от многократных уколов. Однако, к тому времени, когда натиск немного утих, труп на моей спине погрузился в расслабленность смерти. Тория раздраженно застонала, вывернувшись из-под меня, когда я рухнул под тяжестью тела. Я немного приободрился от слабого проблеска благодарности в ее взгляде, когда она помогла снять с меня копьеносца с множеством перьев, но упрек и обвинение были приглушены лишь частично.


“Да заберет Бич всех лучников!”


Сдавленное восклицание привлекло наши взгляды к громоздкой фигуре Брюера. Он опустился на колени в нескольких шагах от нас, его перепачканное лицо исказилось от боли, когда он увидел стрелу, пронзившую его правую руку. Стальная головка торчала на несколько дюймов из промежутка между его большим и указательным пальцами, с нее капала кровь, а с шипов свисали обрывки кожаной перчатки.


“Нельзя оставлять это там”, - посоветовала Тория, присаживаясь, чтобы осмотреть рану.


Брюер кивнул, сглотнув, и Тория вытащила свой нож поменьше с кривым лезвием, приставив лезвие к тому месту, где древко выходило из верхней части его ладони. “Держи его”, - коротко сказала она мне. Я должным образом ухватился за его вытянутую руку обеими руками, держа ее прямо, пока Тория занималась своей работой. Брюэр шипела сквозь стиснутые зубы, распиливая древко. Она быстро справилась с этим, хотя энергия ее труда, несомненно, усилила страдания Брюер. Когда древко было перерублено насквозь, она отбросила оперенную часть и вытащила наконечник стрелы, бросив ему испачканное кровью острие, когда поднималась.


“Жетон для тебя”. Ее взгляд помрачнел, когда она повернулась, чтобы осмотреть окружающую бойню. “Хотя, я ожидаю, что сегодня можно будет собрать еще много чего”.


“Становись в изгородь!”


Крупный силуэт Офихлы вырисовался из дымки в дюжине ярдов от нее, ее топор-лохабер с темным и влажным лезвием покоился у нее на плече, когда она двигалась целеустремленным шагом. “Соберите эти пики и образуйте изгородь! Двигайтесь!”


“Клянусь кровью всех мучеников, разве это еще не свершилось?” Спросила Тория с усталым вздохом.


Причина срочности Просителя стала ужасающе ясна, когда впереди послышался стук копыт. Я почувствовал прилив благодарности за все те утомительные часы, проведенные под суровой опекой Офихлы, когда отряд, уменьшенный численностью примерно на треть, с поразительной быстротой принял требуемое построение. Были извлечены и подняты целые пики, три шеренги выстроились рядом с соседними войсками, в запасе оставались считанные секунды, прежде чем рыцари прискакали галопом из дымки к нашему фронту.


Всего их было около пятидесяти, небольшой контингент по сравнению с остальным войском Претендента, которое он, по-видимому, до сих пор держал в резерве. Я знал, что это были так называемые рыцари-перебежчики, те, кто отвернулся от прежней верности линии Альгатинет, чтобы связать свою судьбу с Претендентом. Я слышал, что в основном это были вторые или третьи сыновья мелких дворян, разочарованные или забытые молодые люди, готовые рискнуть восстать, чтобы завоевать признание и богатство, которые, по их мнению, им причитались. Вследствие этого разъяренные отцы отреклись от многих, и король издал указы, лишающие земель и титулов тех, кто теперь осужден как негодяи-предатели. Каким бы жалким ни был их официальный статус, в моих глазах они все равно представляли собой впечатляющее, вызывающее опорожнение кишечника зрелище.


Они скакали к нам во весь опор, нацелив копья, дыхание вырывалось паром из ноздрей их коней. Все рыцари были облачены в качественные доспехи, никаких разномастных находок. Их шлемы были украшены различными мотивами, пластины покрыты синей или красной эмалью, местами с золотой гравировкой. Огромный след взбитой грязи, поднятый их атакой, и продолжающийся туман битвы не позволяли солнцу падать на их доспехи, когда они подходили все ближе. На мой взгляд, это сделало их более угрожающими, непреодолимой стеной из благородной стали и конского мяса, которая наверняка прорвется сквозь это скопление мерзких мужланов.


Если и было когда-нибудь время для побега, то именно сейчас. И все же я этого не сделал. Позже я говорил себе, что именно присутствие Офихлы и вид ее покрытого кровью топора удерживали меня на месте. Это, а также сержант Суэйн, крадущийся за линией фронта с заряженным арбалетом в руке, были достаточной причиной для любого труса, чтобы побороть свой ужас. Однако с тех пор я смирился с тем, что не страх перед Просителями заставил меня стоять на условленном расстоянии позади Брюера, держа наготове дубинку и глядя в глаза мчащемуся ко мне боевому коню. Я остался, потому что они, их капитан и друзья, рядом с которыми я стоял, ухитрились превратить меня в солдата. В тот момент я мог бежать не больше, чем мать может убежать от ребенка, которому угрожает опасность.


Апогей атаки рыцарей пришелся по ближайшей к реке части нашего отряда, с намеренной осторожностью нацеленной на то, чтобы рассечь нашу линию и обойти всю армию с фланга. Хотя я ожидал, что шеренга рассыплется под ударом, верные обещанию Офихлы, передовые боевые кони в последний момент уклонились от зарослей пик.


Раздались крики и паническое ржание, когда наконечники копий вонзились в шеи и плечи. Один из всадников сбросил своего всадника на землю, когда тот встал на дыбы, а затем упал, молотя ногами. Я увидел, как рыцарь оставил свое копье и поднялся на ноги, двигаясь с удивительной скоростью, учитывая количество доспехов, которые он носил. Он наполовину обнажил свой меч и сделал шаг к нашей линии, затем резко застыл, когда арбалетный болт пробил кольчугу, прикрывавшую щель между шлемом и горжетом. Если это и не решило его судьбу, то топот копыт лошади, промчавшейся следующей, определенно решил ее.


К сожалению, плечи и шея этого скакуна были прикрыты толстым стеганым брезентом. Его инстинктивный страх перед пиками заставил его замедлиться, когда он приблизился к линии огня, но он быстро собрался с силами по настоянию своего всадника, крупного рыцаря, облаченного в красные эмалированные доспехи и шлем с головой грифона. Примечательно, что строй выстоял, когда конь врезался в него, хотя трое пикинеров были растоптаны, прежде чем бешеная череда рубящих ударов и залп арбалетных болтов поверг боевого коня.


Рыцарь снова попытался сражаться, спотыкаясь, поднялся на ноги и размахивал булавой, пока Офихла не ворвался в брешь, которую он создал в первой шеренге. Она двигалась с бычьей скоростью и свирепостью, пригибаясь и врезаясь плечом в нагрудник владельца булавы. Силы удара было достаточно, чтобы он растянулся на земле, его попытка парировать удар рукоятью булавы была слишком слабой, чтобы отразить взмах ее топора над головой. Огромное лезвие тесака пробило забрало, закрывающее его лицо, вызвав кратковременный, но впечатляющий кровавый фонтан.


“Закрывайтесь, вы, отстающие!” - прорычала она на нас, ставя ногу на голову рыцаря, чтобы высвободить топор.


Когда мы поспешили подчиниться, к нам подошел еще один рыцарь, высокий черный скакун, несущий рыцаря в доспехах такого же цвета, как и его конь. Он напоминал ожившую обсидиановую статую, когда нависал над нами, его копье опустилось, чтобы пронзить грудь невезучего биллмена в нескольких футах справа от меня. Острие оружия воткнулось в ребра биллмена, Офихла разрубила древко пополам своим топором, прежде чем рыцарь успел вытащить его. Брюер переместился на сторону Просителя, чтобы вонзить свою пику в пасть скакуна - еще один ценный трюк, которому она научила нас, поскольку немногие лошади могут перенести повреждение своей пасти. Кровь смешалась со слюной, летящей с оскаленных зубов животного, и оно развернулось, ударив задними копытами. Я видел, как еще один копейщик упал замертво, когда подкованное копыто раскроило ему голову, но паника боевого коня помешала его всаднику или любому из других рыцарей, которые сейчас теснились перед нами, воспользоваться разрывом.


Из-под забрала рыцаря в черных доспехах доносились приглушенные проклятия, когда он пытался управлять своим конем, в промежутках нанося удары по нашему строю длинным мечом. Слева и справа от него его товарищи пытались увести своих застопорившихся скакунов мимо, подвергаясь залпу арбалетных болтов и все это время злобно тыча пиками. Заметив дыру в стеганом одеяле своенравной лошади, Брюер ухватился за возможность глубоко вонзить свою пику в бок животного. Зверь взвыл и встал на дыбы, пика Брюера хрустнула, когда лошадь рухнула, сбросив своего всадника в наш первый ряд.


“Тащите его сюда!” Крикнул Офихла, когда я и еще один биллиардщик наклонились, чтобы схватить рыцаря за край шлема. Как только его поножи преодолели вторую шеренгу, линия кинжалов обрушилась на него, как волки на хромого оленя. Крики вырвались из-под его забрала, когда узкие лезвия вонзились в каждую щель в его броне. Потеряв свой меч, рыцарь замахал руками и кулаками на своих мучителей, но безрезультатно. Его борьба закончилась, когда Тория воткнула свой самый длинный кинжал в прорезь в его забрале, удерживая его на месте, пока жилистый товарищ колотил по рукояти молотком, пока рукоять не соприкоснулась со сталью.


Отведя взгляд от уродливого зрелища, я увидел, что рыцари потеряли всякий импульс и растянулись вдоль нашей линии. Насколько я мог судить, их агрессивные действия свелись к взлому живой изгороди из пик своими булавами и мечами. Просители продолжали методично атаковать рыцарей из своих арбалетов, целясь в лошадей, а не во всадников. Еще с полдюжины упали, в то время как другие встали на дыбы и заржали в знак протеста против пыток, и я увидел, что между этими дворянами и нашей сплоченной компанией начала расти пропасть.


Они боятся, поняла я, и удивленный смешок сорвался с моих губ. Недоученная толпа худших негодяев во всем Альбермейне внушила страх этим благородным перебежчикам. Это был неожиданно приятный момент, но, как оказалось, недолговечный.


Поначалу звук трубы был слабым, жалобный, почти комичный вой, перекрывающий шум битвы. Однако послание, которое она передавала, было ясно понято рыцарями Претендента. Те, кто мог легко выпутаться из схватки, всего около двадцати человек, повернули своих коней и поскакали вправо от нашей линии. Дюжина или около того были слишком потеряны в безумии битвы или слишком боялись повернуться спиной, чтобы прислушаться к призывному звуку трубы. Они задержались и продолжали сражаться только для того, чтобы быть поверженными арбалетами Просителей или безжалостными пиками.


Как только пал последний из них, и лошадь, и всадник, пронзенные несколькими стрелами и множеством наконечников копий, я беспрепятственно увидел причину внезапного ухода их товарищей: огромная толпа людей бегом приближалась к берегу реки. В их рядах было мало порядка и почти не было доспехов. На бегу они выкрикивали нестройные призывы и размахивали оружием над головами, в основном косами, вилами и топорами. Это были не солдаты, а холуи, и во главе их ехал человек впечатляющего роста, но без украшений в доспехах. Его забрало было поднято, открывая длинное лицо с высокими скулами и изогнутым носом. Вместо оружия он нес знамя, огромный шелковый квадрат, развевающийся позади его лошади, открывал крылатую золотую змею некоего Магниса Лохлейна, самопровозглашенного законного короля Альбермейна.


“Трахни меня!” Выдохнула Тория, с нескрываемым изумлением глядя на быстро приближающуюся толпу и их узурпирующего лидера. “Это действительно он?”


“Держу пари, что так и есть”, - сказала я, протягивая руку, чтобы коснуться пальцами в перчатках мокрой струйки у себя на лбу. Они ушли окровавленные, и я почувствовала боль от открытой раны, от которой я не помнила страданий. “ Думала, он будет выше, ” добавила я, смахивая кровь.


“Построиться рядами!” - последовал резкий приказ Офихлы. “Приготовиться к приему пехоты!”


Она и другие Просители оттащили мертвых и раненых за линию фронта, пока рота приводила себя в порядок. Копейщики подняли, затем опустили свое оружие на меньшую высоту, я и другие во второй шеренге вытирали грязь с рукоятей наших крючьев для более надежного захвата. При виде надвигающейся толпы, настоящей орды, а не народа клана и рыцарей, с которыми мы уже сталкивались, становилось все более очевидным, что они значительно превосходили численностью Роту Короны. Кроме того, они продвигались вперед с явным и нервирующим отсутствием колебаний. Во всяком случае, чем ближе они подходили, тем быстрее бежали, реагируя на ускорившийся темп своего лидера.


“Теперь спокойно!” Раздался голос сержанта Суэйна – громче всех среди просителей, – и по роте прокатился тревожный ропот. “Помните, за что вы сражаетесь! Помни, за кого ты сражаешься!”


Я наблюдал, как рыцари-перебежчики направили своих коней рядом с Претендентом, после чего он поднял свое знамя еще выше, и все они пришпорили коней, чтобы во весь опор мчаться к крайнему концу нашей линии, где я увидел Эвадин Курлен, высоко сидящую в седле. На ней не было шлема, и я был достаточно близко, чтобы прочитать на ее лице выражение твердой, невозмутимой решимости. В эпоху, когда слово “бесстрашный” употребляется по отношению ко всевозможным недостойным адресатам, следует сказать, что она была единственной по-настоящему бесстрашной душой, которую я когда-либо встречал.


Я услышал, как Суэйн приглушенно выругался, когда стало ясно, что эта атака была тщательно нацелена только на одну часть нашей линии, а не на всю роту. Грубая толпа теперь бежала, соблюдая тесный, хотя и неопрятный порядок, следуя курсом Самозванца. С рыцарями во главе такое количество людей наверняка преодолело бы линию обороны именно там, где ждала Эвадин.


“Боевой порядок!” Крикнул Суэйн. Первая шеренга должным образом подняла свои пики, держа их горизонтально перед грудью, в то время как остальные из нас выпрямились и заняли свои места. “Просители, рота повернет направо строем!”


Это была еще одна тактика, которую мы отрабатывали по вечерам на марше, хотя и не с достаточной регулярностью, чтобы сделать последующий маневр чем-то большим, чем неряшливая пародия на то, что задумал сержант. Предполагалось, что вся рота встанет на якорь у крайнего правого отряда и развернется, как огромная дверь, чтобы зайти врагу во фланг. Успех зависел от относительной скорости марша: те войска, которые были ближе всего к точке привязки, делали медленные минимальные шаги, в то время как солдаты дальше двигались рысью. С учетом того, что наша численность была истощена, а многие солдаты были измучены усталостью или ошеломляющим замешательством, вызванным первым боем, образовавшийся строй больше напоминал согнутое перо, чем дверь. Однако это привело к тому, что черви и несколько атакующих рыцарей повернулись к нам лицом, вместо того чтобы продолжать атаку.


Справа от нас раздался отвратительный стук и лязг сталкивающихся лошадей и металла, когда Претендент и его рыцари врезались в отряд, ближайший к реке. Прежде чем мы приблизились к парням, я заметил Эвадин, пришпорившую своего черного скакуна и высоко поднявшую длинный меч, хотя то, что произошло дальше, было скрыто знаменем Претендента. Секунду спустя удар брошенного камня, отскочившего от моей головы, заставил мой взгляд устремиться вперед, где его встретил образ стены кричащих, перепачканных лиц и размахивающих клинками.


Пикинеры опустили свое оружие на уровень голов, когда две стороны встретились, но неровность нашего строя привела к тому, что весь порядок быстро рассеялся. Через несколько секунд предсказание Брюера полностью подтвердилось, и я оказался в эпицентре самой смертоносной драки, которую я когда-либо знал. Я наблюдал, как Брюер проткнул пикой человека, похожего на медведя с топором, прежде чем отбросить оружие и потянуться за своим фальчионом. В этот момент коренастый парень с грубо сделанным копьем метнулся вперед, его жесткое багровое лицо выдавало человека, жаждущего мести. Я зарубил его, когда острие копья ткнулось Брюеру в лицо, а лезвие дубинки глубоко вошло в незащищенную шею копейщика.


Услышав яростный крик у себя за спиной, я пригнулся и развернулся, отводя багор в сторону и замахиваясь им, чтобы разбить колени мужлану, который бросился на меня с косой. Он мгновенно рухнул, приземлившись на спину и схватившись за свои искалеченные ноги, его крики оборвались, когда Тория приземлилась ему на грудь и вонзила свой кинжал в углубление у него на горле.


Кричащие, полные ярости лица парней, казалось, были повсюду вокруг нас, и я увидел, как мир приобрел странный багровый оттенок. Мое зрение потускнело и сузилось, сосредоточившись на животном стремлении выжить. Я рубил, колол, бил кулаком по каждому лицу, которое оказывалось в пределах досягаемости, лишь смутно осознавая боль в своем теле. Я помню, как отрубил мужчине руку по локоть, а другой раз - как держал женщину за шею достаточно долго, чтобы Тория смогла ее вскрыть. Но это смутные, противоречивые проблески кошмара, который лучше всего забыть, но который так и не изгладился полностью из памяти.


“Ложись, еретическая мразь!”


Сердитое ворчание Брюера вернуло мне полную чувствительность, или настолько близко к ней, насколько я мог на это в тот момент. Моргая, когда красный оттенок исчез из моих глаз, я наблюдал, как он полоснул своим мечом по бедрам человека, который по праву должен был уже согласиться умереть. Он, спотыкаясь, двинулся вперед, одной рукой сжимая змееподобное месиво, вытекающее из пореза на животе, а другой сжимая кузнечный молот. Его лицо было изможденной серой маской трупа, и все же, даже после того, как удар Брюера отправил его в грязь, он продолжал ползти к нам, все еще волоча за собой молоток.


“Мученики хранят нас”. Брюер наступил ботинком на голову ползущего человека, продолжая втоптывать ее в грязь, пока из расколотого черепа не хлынула кровь. “Здесь замешано какое-то зло”, - серьезно сказал он. “Помазанный Капитан говорил правду. Малециты, несомненно, придали силы этим людям”.


Оглядевшись, я увидел, что мы втроем стоим на поляне среди всеобщего хаоса. Рота продолжала сражаться группами, на каждую из которых со всех сторон нападали чурлы, земля между ними была усеяна мертвецами или калеками. Посмотрев вниз, я обнаружил, что теперь держу свой топор, а не крюк. Лезвие топора в форме полумесяца было темным и покрытым запекшейся кровью, но я не мог вспомнить, чтобы терял одно оружие и тянулся за другим.


Наблюдая за продолжающейся борьбой, я нашел основания усомниться в заявлении Брюера о пагубном влиянии. Это правда, что многие парни продолжали нападать на компанию с бешеной энергией и мало обращали внимания на опасность, но, по моим подсчетам, столько же теперь предпочли держаться подальше от драки. Они стояли на коленях или шатались, охваченные либо усталостью, либо страхом подвергнуться дальнейшей опасности. У многих были широко раскрытые, бледные лица тех, для кого опыт настоящей битвы - это горькое разочарование от наполненных славой ожиданий. Я не испытывал подобных чувств; этот день был во всех отношениях таким ужасным, как я себе представлял, за исключением странного удивления от того, что обнаружил себя все еще живым.


Я вздрогнул, когда трепет выживания пронзил меня, вызвав смех на моих губах.


“Что тут, блядь, смешного?” Потребовала ответа Тория. Ее глаза смотрели с лица, настолько покрытого красно-коричневой грязью, что казалось, она надела кричащую маску.


“О, ничего особенного”, - ответил я, мое веселье и обновленное настроение испарились так же быстро, как и появились. Усталость навалилась на меня своей тяжелой рукой, заставляя мои плечи обвиснуть и угрожая подогнуть ноги. Каждый мускул, которым я обладал, болел, а в голове пульсировала смесь недавно пережитых ужасов. Рукоять моего топора выскользнула у меня из пальцев, и я не почувствовал ни малейшего желания предотвратить его падение, пока рядом не разразилась новая суматоха, прогнавшая мою усталость всплеском паники, смешанной со ставшей привычной агрессией.


Примерно в двадцати шагах от нас группа рыцарей атаковала друг друга, бурлящая рукопашная схватка из лязгающих мечей, булав и молотящих копыт разметала окружающих чурлов. Пока я наблюдал, один рыцарь выпал из седла, сбитый с ног ударом длинного меча над головой, который пробил гребень его шлема. Когда он рухнул в грязь, я мельком увидел Эвадин в центре схватки и понял, что она сражается с тремя оставшимися рыцарями в одиночку.


Такие шансы должны были обрекать ее на гибель, но, наблюдая, как она парирует удар булавы, а затем немедленно отклоняется, чтобы избежать удара острием длинного меча, я задался вопросом, имеют ли смысл ее претензии на божественное руководство. Она двигалась с такой легкостью, что это больше походило на отрепетированный танец, чем на драку.


Капитан сразила другого рыцаря точным ударом своего меча по его забралу, затем натянула поводья своего скакуна, заставив животное встать на дыбы и ударить копытами по голове лошади другого рыцаря. Лошадь рухнула мгновенно, как будто все сухожилия на ее ногах были разом перерезаны, рыцарь, которого она несла, тоже пал жертвой черного скакуна. Подкованные железом копыта опустились, как молотки, сминая нагрудник противника, как будто он был сделан из тончайшей меди.


Однако единственный оставшийся рыцарь проявил находчивость и ударил шипастым наконечником своей булавы по задней ноге коня Эвадин. Боевой конь взвыл и встал на дыбы, молотя руками с такой яростью, что Эвадин была вынуждена оставить седло. Она тяжело приземлилась на грязную землю, от удара длинный меч вырвался у нее из рук. К счастью, борьба все еще паникующего блэка помешала рыцарю с булавой, прежде чем он смог приблизиться и прикончить капитана. Однако мне было ясно, что у нее были считанные секунды до того, как его конь растоптал ее.


Я не помню, чтобы принимал сознательное решение действовать, моя реакция была немедленной и не обдуманной. Бросившись вперед, я пригнулся, чтобы выхватить кузнечный молот из вялой руки его убитого владельца. Расстояние до капитана и ее потенциального убийцы сократилось примерно до дюжины футов, когда я пустил в ход орудие, которое попало прямо в центр забрала рыцаря как раз в тот момент, когда он успешно оттолкнул размахивающего руками черного.


Он опрокинулся назад и поскользнулся на крупе своей лошади, один из его поножей зацепился за стремя, когда он падал. Животное, теперь, по-видимому, довольное тем, что поддалось своим страхам без хозяина, который держал бы его за поводья, немедленно пустилось в полный галоп, утаскивая своего потерявшего сознание всадника прочь. Любопытно, что я так и не узнал ни личности этого парня, ни его судьбы. Возможно, он пережил тот день и прожил еще много лет, чтобы радовать своих внуков рассказом о маловероятном избавлении. Однако я нахожу это сомнительным, поскольку худшей резни того дня еще не было, и она была бы совершена с добросовестной самоотдачей, которая пощадила бы немногих.


“Капитан”, - сказал я, наклоняясь, чтобы помочь Эвадин подняться на ноги, пока Брюэр поднимала свой меч.


“У тебя впечатляющая рука, Писец”, - сказала она мне, на ее лице появилась слабая улыбка, когда она приняла мою протянутую руку и выпрямилась.


“Всегда лучше бросать, чем колоть, если можешь”. Это был еще один из любимых уроков Декина, мысль о нем вызывала неожиданную боль в моей груди. Что бы он подумал, увидев меня здесь? Я задумался, хотя ответ был очевиден: он назвал бы меня дураком и был бы прав, если бы так поступил.


Я потряс головой, чтобы избавиться от навязчивых мыслей и постоянной пульсации. Я приписал последнее либо камню, который ударил меня ранее, либо удару, который я не помнил, чтобы испытывал. Усталость тоже вернулась, на этот раз отказываясь исчезать при виде парней, которые теперь обратили свое внимание на четыре одинокие фигуры рядом с умирающей лошадью. Это были отставшие и трусы, не желавшие присоединиться к своим товарищам в нападении на то, что осталось от Роты Короны, но в нашем лице им досталась более легкая добыча.


Эвадин не обращала на них внимания, ее внимание привлекло жалобное ржание ее раненого скакуна. Глаза чернокожего расширились от ужаса, когда он тщетно пытался подняться из грязи, становившейся все более вязкой из-за густой струи крови, льющейся из глубокой раны на его задней ноге. Лицо Эвадин напряглось от печали, когда она положила руку ему на морду, борьба зверя утихла от ее прикосновения.


“Ты не будешь возражать, добрый солдат?” спросила она, поворачиваясь к Тории. “Не думаю, что смогу”.


Тория бросила обеспокоенный взгляд на чурлов, которые теперь образовали более плотный круг вокруг нас, затем кивнула и подошла ближе к зарядному устройству, подняв разделочный нож. Удар был нанесен быстро и аккуратно, вена на его шее вскрылась, и из нее хлынула темно-красная кровь. Он выдохнул еще несколько раз, но каким-то образом удержал голову на месте, не желая уступать прикосновениям Эвадайн, пока, наконец, его глаза не закатились, и он не перевернулся на бок.


“Капитан”, - сказал Брюер, его голос был полон предупреждения. Эвадин оторвала взгляд от павшей лошади, чтобы посмотреть на парней, которые придвинулись ближе, на лицах появилась новая целеустремленность.


“Так много заблудших душ”, - сказала она, поднимая свой длинный меч.


“Могу я поинтересоваться, капитан”, - рискнул я, когда мы вчетвером подошли ближе друг к другу, “что стало с Претендентом?”


“О, я сражалась с ним недолго”, - ответила она тоном легкого сожаления. “Но рукопашная разделила нас. В последний раз я видела, как он прорвался через нашу линию, один”.


“И по-прежнему бросается в глаза его отсутствие”, - отметил я, указывая на парней, среди которых не было ни одного дворянина и уж точно никаких признаков высокого рыцаря со знаменем с крылатой змеей.


“Он сбежал”, - заявил Брюер. Он издал резкий, язвительный смешок, размахивая своим фальчионом в сторону наших врагов. “Вы слышите это, еретики? Твой предательский ублюдок оставил тебя здесь умирать!”


Это имело печальный эффект, вызвав, скорее, возбуждение, чем отрицание гнева червей. По мере того, как они приближались, раздавались непристойности и бессловесное рычание, топоры, косы и ножи были подняты и подергивались в ожидании, хотя они остановились, когда раздался голос Эвадин.


“Мой друг говорит правду!” - провозгласила она. “Претендент покинул это поле!”


Я предположил, что именно отсутствие у нее страха заставило их остановиться, а также выражение боли, умоляющей печали на ее лице, когда она шагнула вперед, опустив меч и подняв руку. Несмотря на безумие того дня, я думаю, им все же удалось понять, что эта женщина умоляла сохранить жизнь не ей, а им.


“Пожалуйста”, - взмолилась она. “Откажитесь от дела этого лжеца, от этого фальшивого крестового похода. Я вижу ваши сердца и знаю, что в них нет зла, только неуместная преданность”.


Хотя я и раньше видел силу ее риторики, я все еще был поражен нерешительностью, которую вызвали эти несколько слов в этой кровожадной толпе. Их продвижение остановилось, они обменялись неуверенными взглядами, их поднятое оружие дрогнуло. Я услышал, как Эвадин сделала еще один вдох, еще более преобразующие слова готовы были сорваться с ее губ, но какими бы они ни были и какой эффект они могли оказать на нашего дрогнувшего врага, они навсегда будут потеряны для истории.


Из-за окружавших холмов донесся короткий стук множества копыт, за которым последовали крики и возбужденное фырканье скачущих боевых коней. Затем раздались тяжелые, накладывающиеся друг на друга удары и крики множества живых тел, которые были отброшены в сторону одновременно. Мгновение спустя рыцари появились в поле зрения, длинная шеренга, возможно, в пятьсот человек, с булавами и мечами в руках, когда они прорывались сквозь беспорядочные ряды простолюдинов. Мой взгляд неизбежно был прикован к самому высокому рыцарю, его длинный меч описывал неустанную серию алых дуг, рассекая череду убегающих червей. Сэр Элберт Баулдри, очевидно, уже проделал немало кровавой работы в этот день, судя по состоянию его доспехов, но продолжал убивать с искусным усердием. Я перестал считать его жертвы на десяти и перевел свой болезненно зачарованный и все более пугающий взгляд в другое место.


Теперь чурлы разбежались, оставив окружающую землю голой, за исключением мертвых или ползающих раненых. Я удивленно моргнул, обнаружив, что большая часть Роты Короны все еще стоит плотными группами, на многих лицах застыло непонимание того, что они выжили. Стоявшая рядом со мной Эвадин напряглась, когда рыцарь натянул поводья и остановился в нескольких шагах от нее. Это был широкоплечий парень верхом на скакуне, почти такой же масти, как стально-серый конь Эвадин. Его шлем отличался необычностью из-за отсутствия фигурного герба, но его благородство было очевидно по эмалевому узору на его щите: черная роза на белом фоне.


Позади него молодой рыцарь упал на колени. На нем не было шлема, и его лицо было покрыто почти таким же количеством грязи и запекшейся крови, как у Тории. Несмотря на грязь, я все еще могла различить облик красивого мужчины, хотя в настоящее время эта красота изображена в крайней нищете. На нем были прекрасно сшитые доспехи, покрытые небесно-голубой эмалью, но его перчатки исчезли, их заменила толстая веревка с узлами, которая связывала его запястья и тянулась к седлу конного рыцаря со щитом с черной розой.


Черты лица этого дворянина были скрыты забралом, но я мог сказать, что его пристальный взгляд был полностью сосредоточен на Эвадин. Она ответила ему взглядом, в котором, всего на мгновение, промелькнул небольшой проблеск стыда. Однако это быстро исчезло, и черты ее лица ничего не выражали, когда она опустилась на одно колено, склонив голову.


“Мой господин”, - сказала она.


Рыцарь бросил на нее короткий взгляд, затем потянулся, чтобы отстегнуть веревку от своего седла. Сильный рывок потащил коленопреклоненную пленницу вперед, и она приземлилась лицом в грязь перед коленопреклоненной Эвадин. Она нахмурилась, затем моргнула, увидев его перепачканное, опущенное лицо.


“Уилхам?”


Затем заговорил верховой аристократ, слова отдавались скрежещущим эхом за пределами его шлема. “Король объявил это Поле Полем предателей. Если ты хочешь сохранить шею этого негодяя, у тебя недолго осталось.


Эвадин снова поклонилась, и я заметил дрожь, окрасившую благодарность в ее голосе, когда она произнесла: “Спасибо тебе, отец”.


Сэр Алтерик Курлен, более известный ученым как Черная Роза Куравеля, выпрямился в седле, еще мгновение пристально разглядывая свою дочь, прежде чем натянуть поводья и ускакать к берегу реки. Атака рыцарей отбросила чурлов к кромке воды, река бурлила белым, многие отчаянно пытались доплыть до дальнего берега. Рыцари, не желая мириться с каким-либо побегом с этого поля, пришпорили своих скакунов и бросились в поток, и вскоре вода вспенилась не только белым, но и красным.


“Неудачная встреча в неудачный день, Эви”, - простонал растянувшийся аристократ. “Хотя вид тебя всегда наполняет мое сердце радостью, даже сейчас”.


Он выпрямился, обнажив белые зубы среди грязи, и посмотрел на Эвадин с обаятельной улыбкой. Увидев это, я внезапно ощутил укол зависти в груди, потому что это была та улыбка, которую я всегда пытался усовершенствовать, но у меня никогда не получалось, улыбка, в которой сочетались врожденная уверенность и осознанная прямота. Это слово сорвалось с губ пленницы с легкостью, но не вызвало у Эвадин ничего, кроме печального хмурого взгляда.


“Ты законченный дурак”, - сказала она ему твердым, но в то же время с оттенком горя голосом.


“В настоящее время мне трудно отрицать это заявление”. Его улыбка исчезла, и прежнее страдание вернулось в полной мере, его глаза потемнели, превратившись в внутренний взгляд, обычный для тех, кто размышляет о неминуемой смерти.


Эвадин напряглась и поднялась на ноги, поворачиваясь, чтобы осмотреть сцену, начиная с продолжающейся резни на берегу реки и заканчивая усеянной трупами землей у нас за спиной. Теперь, когда бой закончился, дымка рассеивалась. То, что раньше было несколькими акрами ничем не примечательного пастбища, теперь превратилось в огромное взбитое пятно черного, коричневого и красного цветов. Лошади без всадников галопом мчались среди мертвых и умирающих, в то время как латники бродили небольшими группами, останавливаясь то тут, то там, чтобы вонзить свои алебарды в дергающиеся или размахивающие руками тела не совсем мертвых. Такова судьба тех, кто оказывается на стороне проигравших, когда король объявляет Поле битвы предателей. В этот день никто из знати не будет выкуплен, и ни один простолюдин не получит пощады.


“Писец”, - сказала Эвадин, ее глаза выдавали сдержанную дрожь, когда они переместились на компанию "Корона". Я подсчитал, что осталось около половины, что само по себе казалось чем-то вроде чуда. Я испытал неожиданный прилив облегчения, увидев Офихлу все еще живой и, по-видимому, невредимой. Она и сержант Суэйн были заняты тем, что собирали выживших, чтобы собрать раненых и упавшее оружие. И того, и другого было много.


“Я не могу покинуть роту, ” сказал мне капитан, “ поэтому должен поручить тебе этого человека”. Она кивнула на обмякшую фигуру пленника. “Я прошу тебя убрать его с этого поля и обеспечить безопасность в нашем лагере. Ты сделаешь это?”


Требует ли она от меня измены? Я задумался, отметив тот факт, что она сформулировала эту миссию как просьбу, а не приказ. Этот человек, этот Уилхум с красивым лицом и непринужденной улыбкой, явно был одним из рыцарей-перебежчиков. Он был поплатился жизнью, как и я, если бы меня поймали за тем, что я помогал ему ускользнуть от королевского правосудия.


“Я бы сочла это величайшим одолжением”, - добавила Эвадин, заметив мои колебания.


“Могу я спросить, капитан”, - сказал я, бросив кислый взгляд на вероломного аристократа, “кто этот человек и почему его жизнь требует, чтобы вы рисковали нашей?”


Я ожидал какой-нибудь формы упрека, краткого напоминания о нашем соответствующем статусе, но она лишь слегка поморщилась и ответила мягким задумчивым тоном: “Его зовут сэр Уилхум Дорнмал. Когда-то он был… моим женихом, и я надеюсь, что ты спасешь его, Олвин Скрайб.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР TГРЯЗНЫЙ-OНЕ


“Я больше никогда этого не сделаю”, - сообщила мне Тория, когда мы вели сэра Уилхэма к нашему лагерю, проходя по пути через череду ужасов. Неподалеку стоявший на коленях латник с поднятыми руками молил о пощаде троицу алебардщиков Роты Короны. “Разве мы все не солдаты?”


Они позволили ему кричать до хрипоты, прежде чем обрушить шквал неистовых ударов. Несмотря на открытые раны, он все еще умудрялся выкрикивать свой последний призыв, как будто в нем была какая-то магическая защита, несмотря на ужасные доказательства обратного: “Разве мы все не солдаты?! Это ... мы...”


“Не для нее и не для тебя”, - продолжала Тория, морщась от отчаяния и досады, когда крики несчастного воина перешли в хриплые, мучительные рыдания. Однако она не повернулась, чтобы посмотреть на меня, адресуя свои слова мне с резкой, настойчивой уверенностью. “Ты слышишь меня, Олвин? Мне надоело играть в солдатиков”.


“Судя по тому, что я видел, играл довольно хорошо”, - пробормотал Брюер, морщась, когда стягивал перчатку со своей поврежденной руки, обнажая уродливую красно-черную дыру.


“Проситель Делрик позаботится об этом”, - сказал я ему. “Перевяжи это до тех пор”.


“Я бы посоветовал обратиться за помощью скорее раньше, чем позже”, - сказал наш пленник, впервые заговорив с тех пор, как мы увели его. Сэр Уилхам поморщился, осматривая рану Брюера. “Это выглядит явно нехорошо. Стрела, я полагаю?” Он извиняющимся жестом пожал плечами в ответ на сдержанный кивок Брюера. “Наши каустийские лучники любили смазывать наконечники своих стрел всевозможной гадостью. Конечно, ужасный народ, склонный к грязным манерам и совершающий странные обряды с наступлением темноты.”


“Заткни свою задницу, ты!” Тория огрызнулась с яростным взглядом, который она быстро перевела на меня. “Не прошло и четверти часа с тех пор, как этот ублюдок и его друзья делали все возможное, чтобы убить нас. Напомни мне еще раз, почему мы спасаем его шкуру?”


“Приказ капитана”, - сердито заявила Брюэр. “После сегодняшнего ты можешь когда-нибудь сомневаться в ней? Мы маршируем под знаменем, благословленным Серафил”.


“Я видела, как многие погибли под этим знаменем”, - парировала она. “Не принесло им много пользы, не так ли?”


“Реалист и фанатик в одной компании”, - заметил молодой аристократ со сдержанным весельем. “Кто ты?” - добавил он, приподняв бровь, когда на его губах снова появилась та непринужденная улыбка.


“Хуже”, - сказал я ему, подходя ближе, его улыбка погасла, когда я приставил лезвие своего топора к его подбородку. “Циник. А теперь, — я положил руку на его бронированное плечо и толкнул достаточно сильно, чтобы заставить его споткнуться, - будь так добр, ступай молча, мой господин.


Мы продвигались вперед, отводя взгляд от убийств, которые отмечали наш прогресс. Забота о скрупулезном соблюдении королевского эдикта избавила нас от нежелательного внимания, но по мере того, как количество жертв истощалось, опьяненные кровью солдаты неизбежно отправлялись на поиски новых.


“Тогда что это?” - спросил мускулистый парень, хлюпая грязью, когда он, спотыкаясь, встал у нас на пути. В одной руке он держал покрытый запекшейся кровью топорик, а в другой - бутылку. Рассеянный взгляд и вонь изо рта подсказали мне, что он был пьян не только от крови.


“Он не из наших благородных ублюдков, не так ли?” - заметил мускулистый солдат, пристально вглядываясь в сэра Уилхэма, разбрызгивая красные капли по синим эмалированным доспехам, когда он взмахнул топором. “Я видел, как какой-то ублюдок въехал в нашу очередь в такой же красивой цветной форме, как эта ...”


“Двигайтесь дальше”, - приказал Брюер, вставая между нашим подопечным и чрезмерно любопытным солдатом. Парень был не настолько пьян, чтобы проигнорировать предупреждение, и должным образом заковылял в противоположном направлении, хотя и не без того, чтобы бросить пару обиженных взглядов через плечо.


“Мы привлекаем слишком много глаз”, - сказал я, поворачиваясь к его светлости и протягивая руку к ремням на его наручах. “Лучше сними эту пластину”.


“Эта тарелка— ” сэр Уилхам фыркнул, отдергивая руку, — стоит больше, чем каждый шекель, который вы трое заработали за всю свою жизнь”.


“Ты хочешь умереть?” Спросил я, берясь за край его горжета и притягивая его ближе. “Послушай, ты, надутый, изнеженный придурок! Ты нужен капитану живым, и я сделаю все возможное, чтобы это произошло. Но, поскольку сегодня я спас ей жизнь, сомневаюсь, что она повесит меня, если я потерплю неудачу. Итак, делай, что тебе говорят, или я брошу твою благородную тушу к ногам следующего сотрудника компании ”Корона", которого увижу.


Заметив наложенные друг на друга трупы двух боевых коней в нескольких шагах от меня, я оттащил его за заросший мухами холм. Его красивое лицо снова исказилось страданием, когда мы сняли с него доспехи, наплечники, поножи и прочие мелочи, отправленные в мешок, который Тория приберегала для обещанной добычи.


“Думаешь, капитан позволит нам оставить его?” - спросила она. Доспехи звякнули, когда она подняла мешок, одарив сэра Уилхэма пустой улыбкой. “Поскольку это стоит так дорого, а нам отказывают в нашей доле добычи на этом поле”. Она склонила голову при виде группы Кордвейнеров, ссорящихся из-за полуобнаженного трупа павшего рыцаря.


“Толпа зверей, снедаемых жадностью”, - усмехнулся молодой аристократ. “Именно так, как и сказал Истинный король”.


“Забавно”, - ответила Тория. “Наш капитан сказал почти то же самое о вас”.


Без доспехов сэр Уилхэм предстал молодым человеком худощавого атлетического телосложения, одетым в рубашку и штаны из тонкого хлопка. Он был примерно моего роста, но без сломанного носа и следов тяжелой жизни. В другое время я был уверен, что из него получилась бы впечатляющая фигура. Но, съежившийся от жалости к себе и лишенный атрибутов богатства, он стал трогательным человеком. Он также все еще казался пленником.


“Вот”, - сказал я, пытаясь освободиться от своей кожаной туники. “Надень это. Если кто-нибудь спросит, ты потерял свой клюв в битве, и мы отправляемся к просителю Делрику, чтобы зашить наши порезы.”


Мы продолжили наш путь, Брюер ругался, отгоняя мух от своей раненой руки, в то время как Тория вскоре оставила попытки нести мешок с доспехами и стала волочить его по грязи. Удача улыбнулась, и мы больше не привлекали внимания, хотя, когда мы достигли твердой зелени нетронутой земли, мы случайно наткнулись на нечто, что привлекло мое внимание.


Знамя герцога Шавинских границ с серебряным ястребом развевалось на высоком шесте, который держал воин внушительного роста. Рядом с ним стоял человек с гораздо менее примечательной осанкой, но в гораздо более изящных доспехах, читающий по развернутому свитку. Его слова были обращены к десятку связанных, стоявших на коленях пленников, съежившихся под опущенными алебардами людей в ливреях герцога. В то время как большинство тех, кто встретил свой конец в сумерках этой битвы, были жертвами случайных убийств, оказалось, что герцог Элбин Блуссе стремился вести дела на более формальной основе.


“Ибо измена не может внушать пощады”, - произнес он голосом, который, как я предположил, должен был выражать серьезное и неумолимое осуждение. Вместо этого для моих ушей он напоминал гнусавое бормотание невдохновленного священнослужителя перед пустым святилищем. “Ни завещание, ни раскаяние на словах или оплата не могут отменить преступление предателя, и их единственная обязанность - понести справедливое наказание без неподобающих жалоб или проявления трусости. Так постановил король Томас Альгатинет в этот день в память о Мучениках и в самую смиренную благодарность за милость Серафила.”


Он говорил еще некоторое время, то ли желая продлить страхи своих пленников, то ли из любви к собственному голосу. Однако я не обратил на это особого внимания, все мое внимание было приковано к стройной и изысканно одетой фигуре, стоявшей в нескольких шагах справа от знаменосца. Ее волосы были небрежно уложены и развевались на ветру, их оттенок соответствовал оторочке из лисьего меха ее плаща. Ее лицо было бледным и застывшим, она явно не получала удовольствия от того, что вот-вот должно было развернуться, но и не решалась отвести взгляд. Годы не омрачили ее внешность; если уж на то пошло, я почувствовал себя более очарованным, чем когда-либо.


“Олвин!” Сказала Тория резким и достаточно громким голосом, чтобы его услышала женщина в плаще из лисьего меха. Ее голова резко повернулась, взгляд мгновенно остановился на мне. Жесткие черты ее лица разгладились от шока, и бледность резко сменилась с бледного на почти белый, глаза расширились, когда она сделала непроизвольный шаг назад. Хотя я был уверен, что годы не были так добры к моему лицу, Лорин, очевидно, без труда узнала его.


Очередной настойчивый звонок Тории заставил меня остановиться, и я понял, что сам сделал несколько непроизвольных шагов. Я также крепче сжал свой топор и, хотя и не помнил, чтобы делал это по собственному желанию, зажал в свободной руке рукоятку ножа.


“Пошел вон, мужик!”


Я моргнул, обнаружив, что путь мне преградил жилистый сержант, одетый в цвета герцога. Он взмахнул передо мной алебардой, его худые черты лица были жесткими в знак отказа. “Нам здесь больше не нужны клинки, и все о добыче сказано. Иди своей дорогой”.


Я проигнорировал его, глядя через его плечо, чтобы увидеть, как Лорин быстро восстанавливает свое самообладание. Она бросила на меня последний взгляд широко раскрытых глаз, прежде чем снова переключить свое внимание на обреченных пленников, ее лицо снова было безмятежно-лишенным выражения.


“И не смотри на герцогиню”, - предупредил сержант, загораживая мне обзор. “Такие, как ты, не должны пялиться на нее”.


“Герцогиня?” Спросил я. “Никогда раньше не слышал, чтобы ее профессию так называли”.


“Следи за своими словами!” Он присел, держа алебарду наготове, но это никак не охладило жар, бушующий в моей груди. Оглядев его, я увидел, что лезвие его оружия было сравнительно свободно от запекшейся крови и копоти, а на его тунике также отсутствовали пятна и прорехи, которые отмечали мою.


“Ты ужасно опрятно выглядишь”, - проскрежетала я, стиснув челюсти, когда двинулась вперед. “Сегодня были настоящие бои? У меня были.”


“Элвин!” Мясистые руки Брюера вцепились в мою правую руку, а Тории - в левую. “У нас есть задание, помнишь?” Брюер прошипел мне в ухо. Я содрогнулась от разочарования и нарастающей ярости, обнаружив, что мне пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, прежде чем я согласилась, чтобы меня оттащили.


Жилистый сержант, скрывая явное облегчение за рычанием, снова взмахнул своей незапятнанной алебардой, прежде чем шагнуть обратно к своим людям. Я заставил себя повернуться, когда начали падать клинки. Вид Лорин, спокойно наблюдающей за резней, снова разожгли бы мой гнев, а я и так вел себя достаточно глупо. Не следовало позволять ей видеть мое лицо, ругал я себя, пока мы вели нашу пленницу к лагерю Отряда Ковенантов. Теперь она знает, что ей придется убить меня.


Шаги Брюера начали замедляться по мере того, как мы приближались к лагерю, его кожа приобретала все более бледный оттенок серого под слоем грязи и засохшей крови. К тому времени, когда Айин подбежал, чтобы встретить нас у линии пикета, его взгляд стал рассеянным, голова поникла, слова срывались с его губ в виде невнятной бессмыслицы.


“Еще ... не время...” - сказал он, проводя пальцем по чему-то, что мог видеть только он. “Еще не время...”


“Брюер?” Я спросил, только для того, чтобы он уставился на меня с полным непониманием.


“Ужин”, - пробормотал он невнятно. “Еще не время ужинать ...” Его слова превратились в тарабарщину, прежде чем всякий смысл покинул его взгляд, и он упал. Мы с Торией бросились ловить его, хотя его масса была такова, что мы оба упали на колени.


“Он пьян?” Спросила Айин, склонив голову набок при виде неподвижного тела Брюера, прежде чем презрительно фыркнуть. “Я была о нем лучшего мнения. Кто вы? ” добавила она, бросив подозрительный хмурый взгляд на сэра Уилхэма.


“Кто он, не имеет значения”, - проворчал я, пытаясь поднять Брюера в вертикальное положение. “Помогите нам отнести этот комок просителю Делрику. Вы тоже, милорд. Если только ты не считаешь, что помогать простому мужлану ниже твоего достоинства.”


“Я дал клятву Истинному королю поступить именно так”, - ответил сэр Уилхэм, жестом показывая Тории отойти в сторону, чтобы он мог положить руку Брюера себе на плечи.


Я подавил желание указать на многочисленные грубые трупы, которые сейчас крутятся в течении реки в результате обещаний его лживого короля, и взял Брюера за другую руку. Вместе нам вчетвером удалось перенести совершенно безвольного и бесчувственного Брюера в палатку Делрика, где целитель быстро определил источник его болезни.


“Яд”, - сказал он, сморщив длинный нос, когда понюхал почерневшую дыру в руке Брюера. “Не просто грязь. Действовал слишком быстро”.


“У тебя есть...” Я запнулась, подбирая подходящее слово, искусство врачевания выходило за рамки уроков Зильды. “Лекарство, снадобье”.


“Не знаю, что это за яд”, - ответил Делрик. Его одежда и лицо были щедро забрызганы засохшей или свежей кровью, в палатке толпилась дюжина солдат с различными ранениями. Снаружи под одеялами лежала шеренга из двадцати тел, ожидающих обряда и погребения. Это были те, у кого хватило сил добраться сюда с поля боя, где, как я знал, еще много людей неподвижно лежали в грязи.


“Нет названия яду, нет лекарства”, - продолжил Проситель, потянувшись за чашей с дымящейся водой и маленьким ножом. “Я промою это”, - сказал он, кивая на рану Брюера. “Больше ничего нельзя сделать”. Видя беспомощную озабоченность на лице Тории и на моем, он добавил: “Он сильный. Переживает ночь, у него есть шанс. Теперь уходи ”.


“На что это было похоже?” Лицо Айин светилось возбужденным любопытством, которое не потускнело в ответ на ворчливый упрек Тории.


“Чертовски ужасно. Как ты думаешь, на что это было похоже?”


“Капитан убила Претендентку?” Беспечно продолжала Айин. “Я слышала, она дралась с ним. Она убила его?”


“Нет”, - сказал я, бросив косой взгляд на сэра Уилхэма, сидевшего у огня в угрюмом молчании. “Говорят, он сбежал, как последний из трусов”.


Черты аристократа напряглись от гнева, но он отказался поддаться на насмешку. Отряд вернулся в лагерь с наступлением сумерек, и вокруг было слишком много солдат и просителей, чтобы рискнуть на вспышку гнева. Сержант Суэйн был суров и неумолим в восстановлении дисциплины, приказав почистить и сложить все оружие, прежде чем вызвать нас в наши войска для пересчета. Выяснилось, что моя оценка наших потерь была несколько пессимистичной. Вместо половины погибла треть, хотя значительное число выживших были ранены. У некоторых были лишь незначительные порезы или сломанные кости, которые со временем заживали. Другим, таким как Брюер, повезло бы дожить до утра.


“Это не все, что они говорят”, - сказала мне Тория. Она понизила голос и огляделась, прежде чем подойти ближе. “Ранее обошел остальной лагерь, услышал разговоры других компаний, всевозможные дикие слухи. Обычная чушь, которую несут люди, которые слишком много и слишком быстро повидали. Но в основном это было о капитане, о том, как она помазана и все такое. Они называют ее ”Клинок Завета".


“Она выстояла и выиграла день”, - сказал я, пожимая плечами. “В каждой битве есть свои герои”.


“Герой”, - поправила Тория. “Только она. Не король, не этот его чудовищный чемпион. Помазала леди Эвадин, служительницу Ковенанта, а не Корону, и знати это не понравилось. Видел, как рыцарь из Роты Короны приказал выпороть человека за то, что тот слишком громко говорил о величии Святого Капитана.”


“Как он выглядел?” Спросила я, мой интерес возрос. “Этот рыцарь?”


“Большой, как большинство дворян, которые действительно сражаются, но не такой большой, как Королевский Чемпион. На его нагруднике был медный ястреб”.


Альтус Левалле, заключил я. Само собой разумелось, что он должен быть где-то здесь. Разбуженный осознанием того, что и рыцарь-командир, и Лорин были в нескольких сотнях шагов от того места, где я сейчас сидел, мой мститель начал нашептывать опасные идеи. Мог бы сделать все это за одну ночь. Насколько это было бы сложно?


Я завернулся в плащ, сгорбившись от самобичевания. Лорин хорошо охраняли, а сэра Альтуса окружали королевские воины, и убить обоих было нелегко. Лорин всегда прекрасно владел клинком, и, хотя моих боевых способностей было достаточно, чтобы обеспечить мне выживание в этот день, я знал, что мне не сравниться с рыцарем-командиром. Не тогда, когда он бодрствует, опасный голос внутри прошептал в ужасном искушении. Но человек не может бороться, когда он спит ...


Тихий, взволнованный вздох Тории принес желанное отвлечение. Я проследил за ее взглядом и увидел Просителя Делрика, очерченного в свете, исходящем из палатки исцеления, который манил нас усталой, нетерпеливой рукой. Надежда, вспыхнувшая в моей груди, когда мы с Торией поспешили к нему, умерла при виде его серьезного, осунувшегося лица.


“У него осталось несколько часов”, - сказал он, ведя нас туда, где Брюер лежал на узкой койке. Он был раздет по пояс, и его мускулистое тело приобрело серый оттенок сухого сланца, кожа была скользкой от пота, который отравлял воздух и вызывал резь в ноздрях. Его рана была перевязана, но плоть вокруг нее покрылась красными пятнами и приобрела уродливый фиолетовый оттенок. Его грудь поднималась и опускалась вяло, голова раскачивалась, а пустые глаза тускло поблескивали за трепещущими веками.


Сидевшая рядом со мной Тория напряглась, крепко обхватив себя руками за грудь. Я подавила желание протянуть руку утешения. Это было не в ее стиле.


“Он хотел бы составить завещание”, - сказал я Делрику, обнаружив, что мне приходится откашливаться от комок в горле, чтобы выдавить слова.


“Все, что я использовал, чтобы разбудить его, убьет его прежде, чем он сможет заговорить”, - ответил Проситель. “Если ты заговоришь, есть шанс, что он это услышит”.


С этими словами он коротко кивнул и отошел, чтобы позаботиться о другой душе, которая, возможно, доживет до рассвета.


“Чертова испорченная стрела”, - сказала Тория, сжав челюсти. Она подошла к голове Брюера, нерешительно приложив руку к его покрытому потом лбу. “Нужно было взять по крайней мере четырех человек, чтобы свалить его”.


“Так и должно быть”. Я наблюдал, как подергиваются губы Брюера, задаваясь вопросом, может быть, где-то в лихорадочном смятении его разума он все-таки пытается высказать свое завещание. Мне показалось странным, что на протяжении всех наших лет совместного плена меня ничуть не волновала его смерть, и все же после нескольких месяцев совместной свободы здесь я глотала слезы. Была также маленькая, постыдная часть меня, которой не нравилась перспектива тащить его труп в могилу завтра утром.


“Приведи дворянина”, - сказал я Тории, собирая одеяло и набрасывая его на Брюера. “И этот мешок с посудой”.


“Зачем?” - спросила она, озадаченно прищурившись.


Брюер издал глубокий рокочущий стон, когда я спустил его ноги с койки. “ Плата, ” сказал я, кряхтя, когда поднимал его на ноги. “И ни слова Просителям или капитану. И особенно Айину”.


Коническое убежище Ведьмы-мешочницы все еще стояло под ветвями высокой березы. Когда я остановил повозку, от недавно затушенного костра недалеко от входа тонкими струйками поднимался дым. Убежище было закрыто шкурой какого-то животного, окаймленной желтым светом свечи внутри. Я беспокоился, что может найтись толпа других, ищущих особые таланты женщины Каэрит, но, похоже, обычай, которым она пользовалась после битвы, с наступлением темноты сошел на нет.


Раздраженное фырканье старой ломовой лошади смешалось со все более болезненными стонами Брюера, когда я слезал с повозки, чувствуя, что теперь, когда задача стояла передо мной, меня охватывает неуверенность. Чего тут бояться? Спросил я себя, глядя на мерцающие очертания входа. Она может помочь ему, или не может.


Я все еще колебался, мысли о цепном стрелке вырисовывались на переднем плане моего сознания. Я также чувствовал растущую уверенность в том, что Эвадин, если бы она услышала об этом, решительно не стала бы обращаться за помощью к ведьме с Каэрита.


“Мы делаем это или нет?” Спросила Тория из задней части повозки. Она держала Брюера за одну руку, его инертное состояние сменилось частыми раскачиваниями, пока повозка тащилась по своему шаткому пути из лагеря.


Однако решение было принято не мной, когда вход в убежище приоткрылся и появился его обитатель. В полумраке два ромбовидных отверстия в ее мешке казались бездонными, ее глаза не улавливали отблеска факела, который держал сэр Уилхэм. Я предположил, что он пошел с нами достаточно добровольно, рассчитывая на шанс сбежать, если представится такая возможность. Однако до сих пор путешествие, отмеченное присутствием большого количества солдат, большинство из которых находились в состоянии агрессивного опьянения, опровергало любые подобные предположения.


Ведьма из Мешка прошла мимо меня, чтобы взглянуть через борт повозки на ее раненого пассажира, не обращая внимания на мое запинающееся приветствие.


“Отравленная стрела”, - сказал я, когда ее безликий взгляд задержался на мне. “Мы не знаем, что это за стрела”. Я сделал паузу, наблюдая, как меняется форма мешка, когда она наклонила голову и придвинулась ближе к Брюеру. Я услышал, как она несколько раз фыркнула, прежде чем выпрямилась, черные провалы ее глаз обратились ко мне.


“Мы можем заплатить”, - сказал я, указывая на Торию, которая должным образом подняла мешок с доспехами Вилхума. “Лучшая пластина. Стоит пятьдесят полных фунтов, по словам ее бывшего владельца...


Затем заговорила Ведьма из Мешка, ее голос просачивался сквозь плетение влажным хрипом. Слова были понятны, но едва слышны, порождение губ, слишком деформированных, чтобы произносить их с какой-либо точностью.


“Мне не нужны доспехи”. Она подошла ближе, и я обнаружил, что мне пришлось подавить инстинктивное желание отступить. От этой женщины исходил странный землистый аромат, как от леса, поцелованного первым осенним дождем. По правде говоря, это было не совсем неприятно, но нервировало. Предполагалось, что человек не должен так пахнуть.


“Но, ” продолжала она, мешок пульсировал от ее слов, “ я приму плату”.


“Я...” Мой голос дрогнул, и, как и прежде, я обнаружил, что мой взгляд прикован к двойным пустотам ее глаз. “У меня есть немного денег ...”


“Твои слова, твое...” - она подняла руки, бледные и странно чистые в свете факела, изображая, как перо водит по пергаменту, - “... мастерство. Это будет твоей платой”.


Я кивнул в знак согласия. “Что бы вы ни потребовали, я напишу это”.


Глазницы задержались в безмолвном внимании еще на один удар сердца. “Приведите его”, - сказала она, возвращаясь в свое убежище и исчезая внутри, оставив вход открытым.


“Откуда она узнала, что ты писец?” Спросила Тория, пока мы втроем стаскивали слабо сопротивляющуюся тушу Брюера с тележки.


“Она слышала, как это сказали люди Гулатте”, - сказал я. На самом деле, во время моей стычки с сержантом Лебасом я не думал, что Ведьма из Мешка достаточно близко, чтобы услышать его слова.


Каэрит заставила нас посадить Брюера у входа, проявив неожиданную, возможно, неестественную силу, протащив его остаток пути сама. Я обратил внимание на обнаженные предплечья, которые показались из-под ее заплесневелого плаща, когда она сделала это, кожа была гладкой и поджарой, без каких-либо признаков болезни, которая опустошила ее лицо.


“Подождите”, - сказала она нам своим уродливым скрипом, прежде чем плотно натянуть покрывало на место. Я начал было спрашивать, сколько времени это займет, но остановился. Что бы ни происходило внутри, ни мне, ни кому-либо другому явно не следовало знать.


“Я полагаю, вы знаете, что это абсурдно?” Некоторое время спустя спросил Уилхам. Мы выгребли влажную золу из ведьминого костра и снова разожгли костер из тех веток, которые смогли собрать. Тория, вечная падальщица, поделилась вяленой говядиной, которую она стащила во время своей экскурсии по обширному лагерю, даже бросив порцию аристократу. Он ответил грациозным поклоном и красиво произнесенными словами благодарности, которые заставили ее поджать губы.


“Ряженые Каэрит путешествуют по этому королевству, обманывая народ обещаниями исцелений, проклятий и чар”, - настаивал Уилхум, когда я не ответил. “Почему этот отличается?”


“Потому что другие солдаты в этом лагере до смерти ее боятся”, - ответил я. “Держу пари, это что-то значит. Кроме того, какой еще вариант у нас был? И, поскольку мы говорим об абсурдности, милорд, лишать себя наследства, присягая на верность человеку, у которого не больше прав на трон, чем у ночного горшка, кажется мне особенно абсурдным.


Я ожидал гнева или, по крайней мере, едкого ответа, но молодой аристократ только вздохнул и принялся жевать говядину. В конце концов, он пробормотал тихим от печальных раздумий голосом: “Меня лишили наследства задолго до того, как я услышал рассказ об Истинном Короле. Я пришел к нему нищим, если не считать доспехов, которые я носил, и лошади, на которой я ехал. Он принял меня с такой милостью, как если бы я доставил ему сотню латников и повозку, груженную сокровищами.”


“Почему твой старик выгнал тебя?” Поинтересовалась Тория. “Слишком много проиграл в карты, не так ли? Завел на одну девку слишком много дел?”


Уилхум снова обманул мои ожидания, улыбнувшись. Это было не то чудо победы, которое он продемонстрировал Эвадин, скорее просто легкий, печальный изгиб его губ. Он смыл грязь со своего лица еще в лагере, и его безупречные черты в отблесках костра создавали сюрреалистический образ, как будто одна из иллюстраций мастера Арнильда из Свитка мученика Стеваноса каким-то образом ожила.


“По правде говоря, ” сказал он Тории, “ именно любовь привела меня к этому, моя дорогая. И все же я не могу сожалеть об этом”.


Тогда я почувствовал, что моя неприязнь к этому человеку улетучилась. Укоренившаяся неприязнь низкорожденного к высокородному и низменная ревность, которую он спровоцировал, внезапно стали казаться мелкими поблажками ребенка. Он был прав; он был таким же нищим, как и я. Если уж на то пошло, его положение было хуже, поскольку его преступление оставалось заслуживающим внимания и непростительным, по крайней мере, согласно королевскому эдикту.


“Тебе следует бежать”, - сказал я ему, кивая в темноту за пределами отблесков нашего костра. “Они все сейчас отсыпаются, и я сомневаюсь, что сегодня вечером в пикете будет достаточно людей”.


“Я думал, твой капитан велел тебе охранять меня?”


“Она сказала нам доставить тебя в наш лагерь, что мы и сделали. Уходи. Мы не остановим тебя. ” Наблюдая за его осторожной нерешительностью, я добавила: “ Каким бы высоким ни было ее положение и ее кровь, ты действительно думаешь, что она сможет спасти тебя от смерти предателя, когда король узнает о том, что ты выжил?


“Я обязан ей ...” он сделал паузу, опустив голову и не делая попытки подняться, “ ... больше, чем я могу выразить словами. Поскольку не появился сержант, чтобы заковать меня в кандалы, я предполагаю, что она ожидает, что я сбегу. Но это подвергнет ее риску, а этого я не потерплю, даже если из-за этого подставлю свою шею под меч сэра Элберта. В любом случае, ” он издал слабый смешок— “ куда, во всем мире, я мог бы пойти?


Мы все повернулись, чтобы посмотреть на убежище, когда изнутри донесся низкий стон, который вскоре перерос в панический крик.


“Что она с ним делает?” Спросила Тория, поднимаясь на ноги. Она направилась к убежищу, сердито фыркнув, когда я преградил ей путь.


“Когда-нибудь слышал о безболезненном лечении?” - Спросил я, затем поморщился, когда Брюер издал еще один крик. Он был короче предыдущего, но более насыщенный болью, и за ним последовало еще несколько.


“Ты не знаешь каэрит так, как мой народ”, - сказала мне Тория. “Когда я была девочкой, местная святыня послала миссионера через горы проповедовать этим язычникам пример Мучеников. Следующим летом мы нашли его сгнившую голову, насаженную на кол за дверью святилища. Они проехали сотню миль или больше, чтобы послать предупреждение.”


“Возможно, они просто действительно ненавидят посетителей”, - предположил Уилхам. “Мой отец, безусловно, ненавидел”.


Затем из убежища донесся другой голос, мягче и гораздо слаще, голос, возвысившийся в песне. Он поднялся, чтобы переплестись с криками Брюера, и на какое-то время они слились в нестройную мелодию. Однако вскоре крики боли стихли, а тихое пение продолжилось. Слова были незнакомыми, но их интонация снова напомнила мне о "Цепном стрелке"; это была песня каэрит и, судя по тишине, которую она вселяла в Брюера, обладала значительной успокаивающей силой.


“Это не могла быть она”, - выдохнула Тория, когда песня стихла, ее лицо напряглось от плохо скрываемого страха.


“Если нет, то кто?” Я спросил.


“Что-то ... еще. Что-то, что она вызвала”. Ее голос перешел на шепот, свет костра отразился в ее расширенных от страха глазах. “Нам не следовало этого делать, Олвин”.


“Возможно”, - признал я, оглядываясь на теперь безмолвное убежище. “Но, тем не менее, это сделано”.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР TГРЯЗНЫЙ-ТГОРЕ


Ведьма из Мешка снова появилась на рассвете, и мои затуманенные глаза обнаружили ее стоящей в нескольких шагах от меня, окутанную дымом от нашего угасающего костра. Сон на какое-то время унес нас ночью, когда напряжение дня, проведенного на бойне, наконец взяло верх. Это был тот сон, который возникает только от переутомления, пустота без сновидений, за которую я был благодарен, поскольку знал, что мой сон в последующие дни или даже годы будет менее прощающим.


Ведьма из Мешка поманила меня бледной рукой, и я поднялся на негнущихся ногах, следуя за ней, чтобы найти Брюера, лежащего в нашей тележке. Он все еще был без сознания, но липкая серость сошла с его кожи. Он оставался бледным, но на его лице появились розовые отблески, а широкая грудь вздымалась в регулярном, устойчивом ритме. Взглянув на его руку, я обнаружила, что она перевязана чистым муслином, скрывающим рану. Однако уродливый, пятнисто-фиолетовый цвет исчез с окружающей плоти.


“Я полагаю,” сказала я, проглатывая дрожь в голосе, когда выпрямилась, чтобы посмотреть в лицо Ведьме из Мешка, “было бы лучше не спрашивать, как это было сделано”.


Ее мешок смялся, когда она наклонила голову, выражая чувство недоумения. “Его кровь была заражена гнилью”, - прохрипела она. “Я забрала это. Теперь его тело исцеляет само себя.”


Я кивнула, решив, что дальнейшие уточнения не нужны. Мне не терпелось убраться отсюда, пока слишком много глаз не засекло наше присутствие. “Как долго он будет спать?”


Ее мешок смялся еще больше. “ Пока он не проснется.


Я пожал плечами, издав слабый смешок. “Конечно. Итак, я полагаю, вы хотите завершить выплату —”


“Ты не должен меня бояться”, - перебила она, и я обнаружил, что мои слова мгновенно застопорились. Это было не столько из-за ее вмешательства, сколько из-за ее тона, потому что уродливая хрипотца внезапно исчезла. Теперь ее голос звучал с акцентом, который ясно давал понять, что каждое слово, произнесенное ею до сих пор, было спектаклем. Ее губы были такими же целыми, как мои, в ее голосе звучала глубокая искренность, окрашенная легкой ноткой сожаления.


Что-то в этом голосе, в боли, которую я услышал в нем, заставило сорваться с моих губ честный ответ, прежде чем я успел заговорить. “Я знал двоих из вашего народа раньше. Один из них - преступник, который творил чары. Другой намного хуже. Очень плохой человек, с ... вызывающими беспокойство способностями. Он также пел песни ”.


“Среди твоего народа нет плохих людей?” - спросила она. “И, следовательно, ты считаешь их всех злыми?”


“Многие”. Я печально, сдержанно усмехнулся. “Но нет, не все”.


“Кем он был? Этот человек зла?”


“Цепной мастер, человек, который собирает пленных преступников и везет их на продажу в качестве рабочей силы”. Я сделал паузу, снова охваченный желанием сказать больше, чем следовало. Жизнь, проведенная в оттачивании инстинктов, направленных на выживание, не оставила у меня сомнений в том, что эта женщина опасна, и все же в ее присутствии я чувствовал себя в полной безопасности. Это заклинание, которое она плетет? Я задавался вопросом. Заколдован ли я сейчас? Тем не менее, я продолжал говорить и теперь знаю, что это было не из-за какой-то формы неестественного принуждения. Скорее, я не узнал, что, хотя лицо этой женщины оставалось скрытым, она понимала меня так, как никто другой.


“Я думаю, я был ему для чего-то нужен”, - сказал я ей. “После того, как он продал меня Преисподней, он попытался выкупить меня обратно. Я не знаю почему, но у него был вид человека, совершившего серьезную ошибку.”


Мешок шевельнулся, когда голова внутри кивнула. “Я знаю об этом человеке. И ты прав, считая его злым, но он был создан таким. Сердце, искалеченное бедами мира и его собственными ошибочными суждениями. Я также знаю, почему он хотел выкупить тебя обратно, и тебе повезло, что он этого не сделал.”


“Почему? Чего он хотел от меня?”


“Убить тебя. Его ... способность - это то, что ваш народ называет проклятием. Это позволяет ему собирать деньги у вашей знати, но также делает его навсегда изгоем. И оно непостоянно, как и подобает проклятию, предназначенному для того, чтобы заставить свою жертву страдать. Оно разыгрывает трюки; оно насмехается; оно ведет человека по путям, по которым лучше всего не ходить.”


“Почему?” Я придвинулся к ней поближе, снова вдыхая ее запах и обнаруживая, что он изменился. Если прошлой ночью он отталкивал своей странностью, то теперь я обнаружил, что это пьянящий цветочный аромат, навевающий воспоминания о летнем лесу Шавайн. “Зачем ему убивать меня?”


“Потому что его проклятие сказало ему, по своему обыкновению, слишком поздно, что однажды ты убьешь его”.


Мое лицо было так близко к маске из мешковины, что я отчетливо видел ее глаза, утренний солнечный свет проникал сквозь ткань, создавая отблеск на затененных сапфирах. Я сглотнул внезапный поток слюны, мое сердце бешено заколотилось, а на лбу выступили капельки пота.


“Итак, ” прошептала она своим плавным, хриплым голосом, - ты все“таки пришел ко мне на поле крови”. В ее тоне было удовлетворение, окрашенное печалью, как будто она получила давно обещанный подарок и обнаружила, что в нем нет нужды.


“Хватит”, - пробормотала она, отступая назад. Мгновенно учащенное биение моего сердца успокоилось, а жар, покалывающий кожу, сменился прохладной влажностью. Кроме того, очарование ее запаха внезапно исчезло, сменившись прежним осенним мускусом.


Несмотря на внезапную смену ощущений, я обнаружил, что мне все еще приходится подавлять желание потянуться к ней. Я хотел сказать больше, я хотел узнать больше. О проклятии цепника. О том, как она выпила яд из вен Брюера. Но больше всего я хотел узнать о ней.


“У тебя есть имя?” Я спросил.


“Да”, - ответила она с резкой окончательностью, которая сказала мне, что этого не последует. “Пришло время для оплаты”.


Она запустила руку в складки своего заплесневелого плаща. На секунду у меня мелькнула абсурдная мысль, что она, возможно, собирается предъявить мне счет с перечнем оказанных услуг, но вместо этого ее рука вынырнула с книгой. Книга была старой, кожаный переплет потемнел и потрескался, латунная застежка потускнела и поцарапалась. Ни на обложке, ни на корешке не было названия, на старой коже были выгравированы сложные завитушки и чередующиеся узоры.


Протягивая его, она хранила молчание, пока я не согласился взять его, расстегнув застежку, чтобы взглянуть на страницу плотного, но четко написанного текста. Пролистав несколько страниц, я обнаружил, что текст прерывают пиктограммы и иллюстрации, выполненные простыми чернилами, а не золотом и разноцветными красками, которые использовал мастер Арнильд. Я сразу же нашел это увлекательным и сбивающим с толку в равной степени, потому что, несмотря на свою образованность, не мог прочесть ни единого слова.


“Что это за язык?” Спросила я, взглянув на Ведьму в Мешке.


“Язык моего народа. Или, точнее, один из многих языков, на которых когда-то говорили в землях, которые ваш народ называет Пустошами Каэрита”.


Я продолжал листать книгу, очарованный и озадаченный. “И к чему относится эта книга? Это Священное Писание?”


“Священное Писание?” В ее тоне слышались слегка насмешливые нотки. “У моего народа нет эквивалента этому слову. Но да, я верю, что оно имеет ... священное значение”.


“Веришь?” Я нахмурился. “Ты не можешь это прочесть?”


Мешок на ее шее смялся, когда она опустила взгляд. Когда она заговорила снова, юмор исчез из ее голоса. “Ваш народ называет это Бичом. Для моего народа это Элтсар: Падение. Многое было потеряно для нас, наши древние истории и знания, необходимые для их прочтения, возможно, самая тяжелая потеря из всех, ибо именно в таких вещах заключается душа народа.”


“Ты думаешь, я смогу это перевести?” Спросил я, снова заглядывая в книгу. “Для меня это значит не больше, чем кучка куриных царапин”.


“Смысл придет со временем. В отличие от меня, ты можешь путешествовать по этим землям беспрепятственно. Есть места, куда ты пойдешь, куда я не могу, места, где можно найти средства раскрыть знание, заключенное в этих словах ”.


“Какие места?”


“Места, куда ты всегда собирался пойти. Точно так же, как ты и я всегда собирались оказаться здесь в этот момент. Со временем мы окажемся в другом месте, и там ты вернешь свой долг”.


Она отошла от повозки, направляясь обратно к своему убежищу, затем остановилась рядом со мной. Приятный аромат лета снова окутал меня, когда она наклонилась ближе и прошептала своим плавным, совершенным голосом: “Следующая услуга, которую ты потребуешь от меня, повлечет за собой гораздо больший долг. Будь уверен, что ты готов это заплатить.”


Она больше ничего не сказала, хотя я крикнул ей вслед: “Как мне тебя найти?” Пригнувшись, она вошла в свое убежище, запечатав вход. Покрывало из шкур казалось непрочным, но я знал, что оно закрыто так же плотно, как любая дверь подземелья.


Брюер проспал весь следующий день и ночь, проснувшись утром без каких-либо воспоминаний, кроме нашего путешествия с поля боя. Проситель Делрик настоял на том, чтобы провести несколько часов в пристальном изучении личности Брюера. Он говорил мало, как это было обычно, но его лицо выражало явную озадаченность и немалую долю подозрительности, ни то, ни другое не уменьшилось от моего мягкого объяснения.


“Ему просто стало лучше, Проситель”. Делрик продолжал молча хмуриться в ответ на мою улыбку, когда я добавил: “Можно сказать, чудо. Возможно, Серафил решил вознаградить человека, столь преданного Завету.”


Взгляд целителя сузился еще больше, но по невысказанным причинам он больше не задавал вопросов. Кроме того, к моему облегчению, ни сержант Суэйн, ни Эвадин, похоже, не знали об этом очевидном чуде, и поэтому я был избавлен от шквала потенциально опасных вопросов.


Большая часть королевского войска к тому времени рассеялась, холопов отпустили обратно на их фермы, а дворян - в их замки. Рота Ковенантов, однако, задержалась, поскольку наш ныне прославленный капитан вызвался убрать множество тел, все еще усеивающих землю.


“Падшим не будет отказано в священных обрядах Завета, “ сказала она нам, - будь то почитаемый друг или осужденный враг”.


В дополнение к изрубленным, окоченевшим и быстро разлагающимся останкам, доставшимся на поле воронам, на берегу реки были также десятки трупов. Либо убитые мстительной знатью, либо унесенные рекой, они были вынесены течением на берег более чем на милю ниже по течению. Наш отряд был выбран для того, чтобы вытащить этих несчастных из воды, чтобы они тоже могли пройти обряд перед тем, как их отправят в одну из полудюжины братских могил, которые мы вырыли. В некотором смысле это было почти такое же неприятное занятие, как сражаться в самой битве, потому что вода творит мерзкие вещи с телом, а также уносит большую часть добычи, которую мы могли бы добыть в противном случае.


“О, забери тебя Бич, ты, мертвый ублюдок!” Проклятия Тории были приглушены рукой, которую она прижимала к лицу, когда один особенно раздутый труп извергал миазмы поистине примечательной мерзости из зияющей раны в груди.


“Следи за своим языком”, - сказала ей Офихла, хотя и не с той резкостью, которую она использовала, когда отчитывала остальных из нас. “Ты слышала капитана: уважай павших”.


“Я бы уважала этих вонючек больше, если бы у них была хоть одна монета на двоих”, - пробормотала Тория, когда Проситель удалился.


“Сюда”, - проворчал Брюер, волоча еще одно тело через камыши, окаймляющие берег. При жизни этот человек был крепким парнем, с длинными конечностями и хорошо развитой мускулатурой, хотя его габариты совсем не беспокоили Брюера. С момента пробуждения он, казалось, приобрел безграничную энергию, а также готовую улыбаться. “У него все еще есть его кошелек”.


“Ты этого не хочешь?” Спросила Тория, прищурившись на Брюера, когда присела рядом с трупом, держа руки на его поясе.


“Богатство - это безделушка”, - сказал Брюер, фыркнув, цитатой из одной из проповедей Эвадин, когда мы предавали земле очередную партию мертвецов. Он поднял лицо к небу, улыбаясь, когда солнце заиграло на его коже, прежде чем снова войти в течение, насвистывая веселую мелодию и подхватывая очередной труп.


“Я бы предпочла, чтобы он был жалким ублюдком”, - сказала Тория, ее лицо еще больше скривилось, когда она высыпала содержимое кошелька на ладонь. “Четыре шека и четверка игральных костей. Мое состояние сколотилось.”


Она взглянула на меня, когда я шарил по карманам гораздо менее впечатляющей фигуры, худой, как грабли, беззубой и в убогой одежде. Его руки были мозолистыми от жизни в полевых условиях, и казалось маловероятным, что он сможет что-то ценное добыть. И все же, когда я стянула с его ноги тонкий кожаный ботинок, в мою руку, к большому отвращению Тории, упал блестящий серебряный соверен.


“Ты счастливчик”. Она нахмурилась, наблюдая, как я пожимаю плечами и кладу соверен в свой кошелек. “На эти деньги можно было бы купить лошадь, и у тебя осталась бы мелочь, может быть, две, потому что после всего этого их будет много на продажу”.


Я ничего не сказал. Намек в ее словах был очевиден, но не тот, который я был готов принять.


“Брюер повеселел, а ты совсем скукожился”, - настаивала Тория, понизив голос до осторожного бормотания. “С тех пор, как мы встретили ту ведьму”.


“Участие в бойне, вероятно, меняет человека”, - сказал я ей, хотя, по правде говоря, я знал причину своей сдержанности в последние пару дней. Я провела те свободные часы, которые у нас были, изучая страницы книги Ведьмы из Мешка, не найдя ничего, что я поняла, но все равно едва могла отвести от нее взгляд. Что-то в изогнутой элегантности текста и загадочности множества сбивающих с толку пиктограмм произвело на меня такое впечатление, какого не было в книгах, которые я мог бы прочесть на самом деле.


“У нас все еще есть план?” Настаивала Тория, перегнувшись через разделявший нас труп, с жестким и сосредоточенным лицом. “Я имела в виду то, что сказала: я не участвую в еще одной битве”.


“Я знаю”, - сказал я. “И да, у нас все еще есть план, но он требует, чтобы мы оставались солдатами, по крайней мере, какое-то время”. Я на секунду задумался, затем потянулся к своему кошельку, достал соверен и бросил ей. “Прими какую-нибудь оплату в счет, если это по-прежнему тебя беспокоит”.


Ее лицо исказилось от ужаса, когда она посмотрела на монету, а затем на меня. “Это дает нам несколько месяцев, но не больше. У нас с тобой быстро заканчиваются веревки, Элвин”.


Больше умиротворяющих слов могло сорваться с моих губ, если бы нам не предоставили желанное отвлечение в виде громкой драки дальше по берегу. Поднявшись, я увидел, как Вилхум сильно пихнул в грудь жилистого солдата по имени Тайлер. Лицо дворянина было жестким от отталкивающей смеси гнева и горя.


“Отойди от него, ты, грязный пес!” - прорычал он. Плиточник, безусловно более слабый парень, на мгновение дрогнул, но внезапно воспрянул духом, когда группа товарищей подошла к нему и подняла его из грязи.


“У тебя нет права поднимать на меня руки!” Прокричал в ответ Тайлер, вызвав одобрительный ропот своих помощников. “Ты теперь, блядь, не лорд!”


“Оставь это”, - предупредила Тория, когда я двинулся вперед. “Взбучка могла бы пойти сойке на пользу”.


“Сомневаюсь, что эти люди остановятся перед избиением”, - ответил я. “И я увел его с того поля не для того, чтобы смотреть, как он умирает”.


Плиточник и группа его друзей двинулись вперед, когда я приблизился, он потянулся за своим кинжалом, в то время как остальные сжали кулаки. Мое подчеркнуто жизнерадостное приветствие заставило их остановиться, но не отступить.


“Тогда в чем дело?”


Тайлер хмуро посмотрел на меня, в то время как остальные были более настороженными. Меня достаточно часто видели в компании капитана, чтобы отметить, что я пользуюсь некоторой благосклонностью, но не реальной властью.


“Отвали, Писец”, - прошипел Тайлер. Однако его голос звучал приглушенно, а взгляд был отведен. Очевидно, он знал мой тип, а я знал его. Как и я, он был одним из тех, кто присягнул компании в Каллинторе, но тот факт, что я лишь смутно помнил его лицо, говорил о нем как о парне, который любил держаться в тени.


Секунду или две я молча рассматривал его, видя, что он избегает встречаться со мной взглядом, прежде чем повернуться к Уилхуму. У аристократа не было оружия, но он стоял в готовности к бою, подняв кулаки так, что это указывало на то, что он знал, как ими пользоваться. За его спиной на берегу лежало тело крупного мужчины. Приглядевшись, я увидел блеск пластинчатых доспехов сквозь покрывавшую их грязь. Значит, рыцарь. Что-то в осунувшейся осанке мужчины пробудило во мне чувство узнавания, и я подошел ближе, вглядываясь в бледные черты, вдавленные в грязь. Смерть лишает лицо многого, что делает его узнаваемым, поэтому потребовалось мгновение хмурой сосредоточенности, прежде чем я понял, что знаю эти широкие, резковатые черты.


“Сэр Элдурм”, - пробормотал я. Итак, он обрел свою славу, но не награду.


Я должен был почувствовать облегчение. Это означало, что за моей спиной стало одним врагом меньше. Одной петлей меньше, поджидающей мою шею. Вместо этого я могла думать только о всех часах, проведенных с этим мужчиной в его комнате, все это время сочиняя письма женщине, которая не могла или не хотела любить его так, как он желал. Несмотря на то, что Гулатте вздернул бы меня в мгновение ока, я чувствовал, что он заслуживал лучшего конца, чем утонуть среди повстанцев в разгар битвы, которая уже была выиграна.


Оглянувшись через плечо, я уставилась на Тайлера взглядом, который мы с ним хорошо знали: обещание последнего предупреждения. “Отвали”, - сказала я ему с ледяной точностью. Он бросил взгляд на своих сторонников, но их прежняя агрессия теперь испарилась в пользу возвращения внимания к поиску более легкой добычи среди других трупов. Плиточник напоследок скорчил кислую гримасу в мою сторону, прежде чем поплестись прочь.


“Капитан сказал, что вы были друзьями”, - прокомментировал я Уилхуму, когда он снова повернулся к телу Гулатти. “Вы трое, когда были молоды”.


Уилхум ничего не ответил, кроме натянутого кивка, его взгляд был прикован к побелевшему, забрызганному грязью лицу мертвого рыцаря.


“Ну что ж”, - сказал я, двигаясь, чтобы взять Гулатте за руки, стиснув зубы, пока вытаскивал его ноги из воды. “Давайте позаботимся о нем”.


Задание было выполнено к полудню следующего дня, Эвадин созвала компанию, чтобы послушать свою последнюю проповедь за усопших. Всего мы заполнили четыре братские могилы восемьюстами сорока тремя трупами, каждый из которых был подсчитан и занесен в ротные книги моей собственной рукой. Среди них были названы немногочисленные дворяне, а также два десятка латников, известных сержанту Суэйну или другим Просителям. Большинство из них были преданы земле без каких-либо записей, кроме отметки в бухгалтерской книге, которую мало кто когда-либо увидит.


Сэр Эльдурм Гулатте был должным образом зарегистрирован как героически погибший в последней атаке, прежде чем был похоронен в полном вооружении, его руки в латных перчатках покоились на рукояти меча, прикрепленного к груди. Уилхум приложил немало усилий, чтобы вычистить и отполировать каждый кусочек тарелки своего покойного друга, довольно резко отреагировав на предположение Тории о том, что она и его меч будут стоить дорого подходящему покупателю. Я подумал, что примечательно, что мы не нашли среди убитых ни следов сержанта Лебаса, ни кого-либо из воинов Гулатте. Если они и выжили в битве, то, похоже, их преданность не простиралась дальше кончины их господина. Я предположил, что они уже ушли искать работу в другом месте или направляются обратно в Шахты, чтобы умолять своего нового владельца вернуться к своим прежним обязанностям.


Эвадин подошла, чтобы постоять с Уилхамом после того, как мы похоронили Гулатте, двое, взявшись за руки, стояли на страже над своим павшим другом, пока я не услышала, как Уилхам напряженно пробормотал: “Я всегда думал, что именно он похоронит нас, Эвви”.


Ее единственным ответом было пожатие руки Уилхама, прежде чем отдать приказ накрыть тела. Когда была заполнена последняя могила, она приказала роте выстроиться в шеренги, чтобы соблюсти похоронный обряд. Ее проповедь была необычной тем, что представляла собой цитату из одного из Свитков мучеников, вопросы, которые мученица Алианна задавала царю язычников, который впоследствии казнил ее за то, что она отвергла его предложение руки и сердца.


“Это наша кровь разделяет нас, великий король? Нет, потому что кровь в моих жилах такая же красная, как и в твоих, и, уверяю тебя, течет так же горячо. Это наша речь? Нет, ибо со временем можно выучить все языки, и мало найдется душ, не просветленных в обучении. Именно вера отличает нас. Вера, которая закрывает мое сердце от твоего, ибо я не могу любить то, что неспособно любить. Только те, кто сердцем, телом и душой принимают Завет между Серафимом и прикованным к земле, могут познать истинную любовь”.


Капитан сделала паузу, опустив взгляд на свежевырытую землю, скрывавшую трупы под ней. Ветер откинул волосы с ее лица, обнажив не тронутую шрамами, нетронутую красоту, которой она оставалась. Несмотря на скрещивание мечей с самим Претендентом и жестокую схватку с рыцарями-перебежчиками, она не получила ни единого пореза.


Я видел, как она набрала в грудь воздуха, чтобы сказать что-то еще, но что бы это ни было, оно было потеряно навсегда, потому что она повернулась на звук приближающихся лошадей. Небольшой отряд рыцарей поднялся на вершину холма на юге, остановив своих коней в сотне шагов от них, и королевское знамя поднялось среди них.


“Наши дела здесь завершены”, - сказала нам Эвадин. “Теперь идите и проведите день в покое. Сержант Суэйн, со мной, если не возражаете”.


Компания начала расходиться, разбредаясь по своим палаткам или небольшим развлечениям, но я задержался, чтобы посмотреть, как Эвадин и сержант направились к рыцарям. Все они были одеты в ливреи роты Короны, мой глаз различил медного орла на нагруднике рыцаря, шедшего впереди отряда. Мне показалось странным, что сэр Альтус и другие рыцари были в полных доспехах. Конечно, не с кем было сражаться.


Когда Эвадин и Суэйн остановились, чтобы поприветствовать его поклоном, сэр Альтус поднял забрало и развернул свиток. Я видел, как сержант напрягся из-за очевидного оскорбления со стороны рыцаря-командира, который не смог ответить, спешившись, чтобы тоже поклониться. Подняв свиток с официальной чопорностью, сэр Альтус начал читать, слова были краткими и слишком далекими, чтобы их можно было разобрать. Закончив, он наклонился вперед, чтобы протянуть документ Эвадин, который она приняла, не торопясь его читать, в то время как рыцарь-командир сохранял, как мне показалось, чрезмерно жесткое самообладание. Прочитав свиток, Эвадин заговорила. Я мог уловить интонацию вопроса, но не содержание. Что бы она ни спросила, это заставило сэра Альтуса нахмуриться и получить серию отрывистых ответов. И снова слова были потеряны для меня, но не для сержанта Суэйна, который взорвался от гнева.


“Какой никчемный пес так сказал?” - потребовал он ответа, его лицо потемнело от кровожадных намерений, когда он направился к рыцарю-командиру, держа руку на мече. Остальные королевские рыцари мгновенно взнуздали коней, заставляя их рассредоточиться, руки в латных перчатках потянулись к мечам и булавам.


“Стойте!” Я крикнул, поднимая руку и обращаясь к компании. “Посмотрите на капитана!”


Брюер, как и следовало ожидать, отреагировал первым, обнажив свой меч и издав громкое рычание, которое вскоре эхом разнеслось по рядам. Просители не выкрикивали приказов, и все же рота собралась в отряды с бессознательной автоматичностью, растянувшись в хорошо организованную линию. Сердитый ропот усилился, когда они подняли свое оружие. Поле предателей принесло мало денег, но было богато оружием и доспехами. Я раздобыл себе алебарду хорошей работы вместо своего дубинчатого крюка, как и многие другие, а также множество мечей и топоров.


В лучах полуденного солнца блеснула сталь, когда мы оказались лицом к лицу с рыцарями. Я видел, как они обменялись взглядами, представляя нервные лица за их забралами. Мы уже сражались с такими, как они, и знали, что они не непобедимы. Кроме того, они превосходили нас численностью по крайней мере в десять раз. Но, к моему большому сожалению, в тот день не было второй битвы на Поле предателей, поскольку я чувствовал, что это лучший шанс, который у меня когда-либо будет, свести счеты с сэром Альтусом Леваллем.


“Тишина в рядах!” Раздался голос Эвадин, чистый и резкий, с ноткой гневного упрека, который заглушил наше мерзкое бормотание. Она окинула нас неприступным взглядом, задержав свой взгляд на нескольких лицах, включая мое собственное. Ее гнев был таков, что я поймал себя на том, что сопротивляюсь желанию поклониться в знак раскаяния. Вместо этого я прямо встретил ее взгляд, увидев, как он сузился в ответ, прежде чем она снова повернулась к рыцарю-командиру.


Благодаря какой-то шутке ветра мне удалось расслышать ее ответ, когда она свернула свиток, который держала в руках, и поклонилась. “Моя благодарность, милорд. Пожалуйста, передайте мое глубочайшее почтение королю и мою благодарность за то, что он доверил компании ”Ковенант" эту важнейшую миссию ".


Сэр Альтус выпрямился в седле, его взгляд скользил по нашим рядам, пока, неизбежно, не нашел меня. Как и в случае с Лорин, было бы гораздо разумнее остаться анонимным, но я выделил себя, выкрикнув, и еще больше привлек его внимание долгим взглядом Эвадин. Вместо мгновенного шока узнавания, который я увидел на лице Лорин, тяжелые черты сэра Алтуса исказились в замешательстве. Возможно, ему было трудно вспомнить мое лицо, но мне было трудно вспомнить человека, который спас меня от увечий и повешения только для того, чтобы приковать к позорному столбу. Мне следовало бы опустить голову и отступить в гущу толпы, но я понял, что не могу. Месть снова проявила свою извращенную хватку, удерживая меня на месте, чтобы я полностью отвечала на его пристальный взгляд, пока, наконец, я не увидела рассвет воспоминаний. Я хотела, чтобы он знал, что я жива. Я хотел, чтобы он знал, что я не забыл.


Сэр Альтус еще больше контрастировал с Лорин, не делая вид, что игнорирует меня, как только вспомнил, на его губах появилась улыбка, когда он наклонил голову - приветствие, которое мог бы предложить другу давно разлученный друг. Я не ответил на этот жест, что, казалось, позабавило его еще больше.


“Тогда прощай, миледи”, - со смехом сказал он Эвадин, наконец соглашаясь поклониться, но при этом оставаясь в седле. “Возможно, ты захочешь потратить средства, которые выделяет тебе совет, на меха. Я слышал, там становится холодно”.


Он снова рассмеялся, бросив последний взгляд в мою сторону, затем развернул свою лошадь и ускакал галопом. Его рыцари, без сомнения, испытавшие облегчение, быстро последовали за ним, очевидно, оставаясь глухими к свисткам и оскорблениям, которые мои более глупые товарищи бросали им вслед.


“Заткнись тявкать!” Свейн зарычал, голос его сержанта без усилий достиг ушей всех присутствующих и вызвал мгновенную тишину. “Сворачивайте лагерь и готовьтесь выступить в течение часа!” Я много раз видел его в гневе, но багровость его лица говорила о невиданной доселе глубине ярости. “И если кто-нибудь из вас подаст хоть одну жалобу, я увижу, как к ночи вы станете стойким!”


Во второй раз рота рассеялась, но с гораздо большей готовностью. Я подождал, пока большинство не покинет поле боя, прежде чем осмелиться подойти к сержанту. Он стоял, наблюдая, как Эвадин садится на своего серого скакуна, его лицо было менее красным, но его затаенная ярость была очевидна в жестком взгляде, который он обратил на меня. “В чем дело, Писец?”


“Пункт нашего назначения, младший сержант”, - сказал я. “Для ротного журнала. В начале дневного перехода пункт назначения должен быть записан вместе с расстоянием, которое необходимо преодолеть. Это предусмотрено правилами компании, как я уверен, вы помните.”


Я был готов к упреку, возможно, физического характера, но Суэйн только тяжело вздохнул. Казалось, что мои усилия на поле боя, включая спасение жизни капитана, могли бы снискать мне некоторую снисходительность, но не особое уважение.


“Мир стал хуже, когда ты научился читать”, - фыркнул он, прежде чем выпрямиться и повернуться, чтобы уйти, бросив короткий ответ через плечо. “На север, Писец. Мы выступаем на север. До сумерек двадцать миль. Отставших мы не потерпим.”


Когда мы выступили, в течение часа, как было приказано, отряд проходил мимо рощи, где Ведьма из Мешка построила свое убежище. Теперь это была просто куча неупорядоченных палочек, и, хотя я пытался это отрицать, моему сердцу было очень больно обнаружить, что она ушла.


OceanofPDF.com


ЧАСТЬ III


“Ты спрашиваешь, сколько людей погибло ради моих амбиций. Почему ты думаешь, что мои амбиции были направлены только на меня?”


Из Завещания претендента Магниса Лохлейна, записанного сэром Олвином Скрайбом


OceanofPDF.com


CХАПТЕР TГРЯЗНЫЙ-TХРИ


“Я чертовски замерзла!” Узкое лицо Тории было воплощением красноносого страдания. Она заткнула уши тряпками и завернула свое стройное тело в несколько слоев ткани, ни один из которых, казалось, не приносил никакого облегчения от ледяного морского ветра, который обрушивался на нас.


Я был больше озабочен тем, чтобы сдержать содержимое своего желудка, чем холодом. Рулевой, казалось, обладал безошибочным даром находить каждую волну в этих мрачных серых водах. Моему неморскому глазу наш корабль казался не более чем бочонком из потемневших от времени досок, скрепленных потертыми веревками и старыми гвоздями. Она скрипела, стонала и содрогалась, прокладывая себе путь в верховьях моря Кроншельд. Хуже всего то, что она вздымалась и брыкалась сильнее, чем лошадь с мозгами, полными личинок.


Лодки я знал, поскольку в свое время переплыл много рек с группой Декина, некоторые узкие, некоторые широкие, с коварными течениями, которые могли утопить человека за считанные секунды. Но я быстро обнаружил, что море - это не река. Три дня пути от порта Фаринсаль, и моя тошнота утихла не более чем на минуту или две. Обедали насильно, только для того, чтобы вскоре его снова заставили есть, а сон приходил короткими приступами в промежутках между метаниями по вонючему трюму. Нас было сорок человек, втиснутых в этот шестеренчатый механизм, носивший совершенно неподходящее название Милостивая дева, остальная часть компании следует за семью другими кораблями, образующими то, что, по-видимому, было названо Флотом Северной короны.


Цель нашего похода на север не была объяснена до тех пор, пока Просители не выстроили нас рядами вдоль набережной Фаринсаля примерно через шесть дней после того, как мы покинули Поле битвы Предателей. Во время марша на север наши ряды пополнились до удивительной степени, настолько, что мы снова насчитали почти половину тех сил, которыми обладали во время марша из Каллинтора. Некоторые из них были злодеями, которых по пути вытащили из различных тюрем герцогства, но большинство были добровольными новобранцами, и все они были вынуждены покинуть свои деревни и поселки из-за растущей легенды о Помазаннице.


Они представляли собой любопытную смесь неоперившегося юнца и неотесанного мужлана постарше, все они горели одной и той же ревностной верой в Завет, которая сделала их приятной компанией для нас, более пресыщенных душ. Когда Эвадина остановила своего серого скакуна на набережной, цокая копытами по булыжнику, эти новоприбывшие уставились на нее так, словно она только что выехала из промежутка между Божественными Вратами. Я мог бы сказать, что степень благоговения, охватившего этих новобранцев, неприятно ощущалась на ее плечах. Хотя до нас дошли слухи, что Совет Просветленных повысил ее в духовном звании с Коммуниканта до Претендента, она по большей части продолжала избегать любого титула, кроме капитана.


“Совет Ковенантов и король сочли нужным оказать нам исключительную честь”, - без тени иронии объявила она собравшимся. “Ибо на нашу долю выпало погасить последние остатки Восстания нечестивого Самозванца. К северу лежит фьорд Гельд и порт Ольверсаль, до недавнего времени являвшийся бастионом подлого дела узурпатора, переданного ему вероломным герцогом Уэльвиком, который теперь лежит справедливо убитый на Поле боя Предателей. До нас дошли слухи, что лояльные горожане Олверсаля свергли своих вероломных лордов и подтвердили свою верность королю Томасу. Они обратились к короне с просьбой о защите от банд злодеев, которые задерживаются в глуши, замышляя вернуть украденную добычу. Мы - ответ короля. ”


При этих словах раздались одобрительные возгласы, хотя в тоне Эвадин не было никакого особого призыва. Такое спонтанное одобрение стало обычным явлением во время ее ночных проповедей, одобрительных криков и иногда беззастенчивого обожания, исходящего от восхищенной толпы в ответ на ее уроки. Мне это показалось странным, поскольку, по крайней мере, для моих ушей, ее проповеди звучали менее пламенно и более рефлексивно после битвы.


В тот день в доках я заметил, как усталое раздражение промелькнуло у нее на лбу, прежде чем она изобразила безмятежную улыбку на губах и подняла руку, призывая к тишине. “Фьорд Гельд - не твой дом”, - сказала она. “Многие обычаи, которые ты там найдешь, покажутся тебе странными. Помните, что открытое представление аскарлийских богов является традицией в Олверсале, а не выражением ереси; поэтому соблюдение строгих правил в этом отношении не требуется. Однако, это правда, что те, кто присягнул делу Претендента, сделали это в надежде заменить Завет древними и мерзкими ересями. Именно по этой причине наша компания была выбрана для выполнения этой задачи. Мы обеспечим права короля Томаша на его собственность и восстановим Соглашение, где бы оно ни было нарушено ”.


Снова одобрительные возгласы, еще одна озабоченная складка пролегла по лбу Эвадайн, прежде чем она повернулась и кивнула Суэйну. “Строем!” - крикнул он. “Будьте готовы к посадке, когда прикажут. И осторожно ступайте по сходням, вы, неуклюжие болваны! Никто не выловит вас из гавани, если вы упадете. ”


“Попробуй это”, - сказал Уилхум, подходя к Тории, чтобы предложить маленькую фляжку. Мы расположились на корме, где качка казалась менее острой, хотя это, несомненно, было просто успокаивающим заблуждением. Как и Тория, Уилхум, казалось, не страдал морской болезнью. Хотя, в то время как ее невосприимчивость была результатом значительного предварительного знакомства с мореплаванием, я подозревал, что его иммунитет был больше связан с обильным количеством спиртного, которое он вливал себе в горло при любой возможности.


“Что в нем?” Спросила Тория, снимая пробку с фляжки, чтобы понюхать содержимое.


“Бренди, ром и...” Уилхам пожал плечами: “... что-то еще, отвратительное на вкус, но с приятным согревающим эффектом. Выменял у одного из матросов кинжал за четверть бочонка этого напитка. К сожалению, это все, что у меня осталось. Но можешь не стесняться ужинать, моя дорогая. Я не позволю, чтобы говорили, что я скупой на выпивку.”


Тория сделала глоток, причмокнув губами, прежде чем сделать еще несколько. “Бывало и похуже”, - сказала она, протягивая фляжку мне. К сожалению, одного запаха едкого содержимого было достаточно, чтобы я снова перегнулся через перила.


“Итак, ” выдохнул я мгновение или два спустя, вытирая рукавом рот и переводя затуманенный взор на аристократа, - не потрудитесь ли просветить нас относительно истины, стоящей за этой экспедицией, милорд?”


Уилхам наградил меня усталой гримасой. “ Ты когда-нибудь перестанешь называть меня так?


“Лишенный наследства и титулов или нет— ” я слабо улыбнулась ему— - твое благородство продолжает просвечивать”.


Это правда, что в глазах Короны он больше не был лордом. Во время марша до нас дошли слухи, что король отменил указ, согласно которому на Поле боя предателей погибло так много пленников. Резня не ограничивалась полем боя и фактически продолжалась еще несколько дней после этого, когда мстительные рыцари бродили далеко в поисках убегающих повстанцев. Я предположил, что милость короля была результатом прошения благородных отцов, стремящихся либо спасти шеи глупых сыновей, либо остановить выбраковку деревенщины, необходимой для обработки неухоженных полей. В любом случае, жизнь Уилхума больше не была автоматически аннулирована, хотя его статус перебежчика требовал потери титула и наказания за службу в компании Crown. Он больше не говорил о своем обожаемом Истинном Короле и не выражал никаких оговорок относительно своей недавно данной клятвы сражаться с ним, если возникнет необходимость. Если он действительно смирился со своей судьбой, то это была угрюмая, пьяная покорность, которая, я не был уверен, продолжится, если ее подвергнуть испытанию.


“Ты разговариваешь с ней больше, чем с кем-либо”, - добавила я, скривившись и сглотнув желчь. “И твоя проницательность полезна с точки зрения дворянина”.


Мое желание получить информацию усиливалось из-за того, что ее не удавалось почерпнуть ни у Просителей, ни у самой Эвадин. Будучи писарем компании, я проводил с ней короткое время каждые несколько дней. Однако, хотя она и заставила меня скопировать свиток, данный ей сэром Альтусом, документ мало что прояснил помимо того, что она рассказала компании в Фаринзале. Кроме того, теперь я заметил прохладу в ее отношении ко мне, ледяную сдержанность, которая, честно говоря, несколько огорчила меня. Разве я не спас ее помазанную задницу?


Уилхум закатил глаза, когда Тория вернула фляжку, затем осушил ее несколькими короткими глотками. “Я полагаю, вы помните королевского эмиссара?”


“Сэр Альтус Левалль”, - сказал я, что заставило Уилхема любопытно приподнять бровь.


“Ты его знаешь?”


“Только по слухам. Он привез послание, которое направило нас этим курсом. Я также помню, что он сказал что-то, что сильно разозлило нашего любимого сержанта-просителя ”.


“Что он и сделал. Видишь ли, наша миссия - скорее изгнание, чем королевское поручение. Слава нашего капитана расцвела подобно падающей звезде после Битвы с предателями, затмив даже славу короля, хотя говорят, что он достаточно храбро выступил на поле боя, когда пришло время. Тем не менее, я подозреваю, что любой мужчина обретет мужество, если будет сражаться в тени сэра Элберта Баулдри. Но справедливость есть справедливость, и по праву это была победа короля, хотя, слушая простых людей, вы бы об этом не догадались. Томас, по общему мнению, приветливый парень, не боящийся ущемления своей гордости, но его семья и советники - совсем другое дело.


“Важно помнить, что король Томаш был вторым сыном своего оплакиваемого отца, Матиса Четвертого, сильного руками и мудрого умом. Все предполагали, что именно его первенец однажды вознесется и станет Артином Пятым. К сожалению, у лошади принца были другие планы, и Артину Пятому было суждено стать Артином Со Сломанной шеей, оставив Альбермейну наследника, который едва освободился от груди своей кормилицы. Король Матис произвел его на свет поздно, сыном своей второй, гораздо более молодой королевы. Справедливости ради, Томас хорошо справился с испытанием, говорят, благодаря наставничеству своего чемпиона сэра Элберта Баулдри и мудрому руководству его старшей сестры принцессы Леаннор. Но его правление всегда сопровождалось осознанием того, что он был младшим сыном гораздо более могущественного предка.


“Следовательно, семья Альгатинет и их многочисленные подхалимы продолжают следить за любой угрозой власти Томаса. Растущее уважение к служителю Поля предателей, воину, который, как говорят, был помазан милостью Серафила, несомненно, усилило их опасения. И кто сказал, что они неправы. В конце концов, власть - хрупкая вещь.”


“Они послали Отряд Ковенантов во Фьорд Гельд, чтобы убрать ее с дороги”, - сказал я.


“Умница”, - прокомментировала Тория, шмыгнув носом. “Посмотри на всех этих набожных дураков, которые бросались к ее ногам во время марша на север. Еще несколько месяцев, и у нас была бы целая армия, не говоря уже о роте.


“Но это еще не все, не так ли?” Я спросил Уилхама. “Что так взбесило сержанта, что он потянулся за мечом?”


“Слухи”, - сказал Уилхам. Он сделал паузу, чтобы опрокинуть фляжку в открытый рот, позволив остаткам выплеснуться на язык. “Она сражалась с Претендентом, и все же он жив, или, по крайней мере, никто не нашел его тела. При дворе ходят слухи, что, возможно, его побег не был случайным ”.


“Это абсурд”. Я покачал головой с веселым отвращением. “Неуклюжая попытка поставить под сомнение ее репутацию”.


“Неуклюжий? Конечно, но даже плохо сделанная стрела может попасть в яблочко. Нашего Помазанного Капитана не просто ссылают; она проходит испытание. Ольверсаль известен как гнездо бесконечно враждующих купеческих семей и сторонников Аскарлии, как и большая часть Фьорд-Гельда. Герцога Уэльвика называют предателем, но на самом деле он был всего лишь одним из пяти претендентов на герцогство, все они все еще переводят дух, и вы можете поспорить, что теперь, когда он мертв, они будут еще настойчивее отстаивать свое дело. Ольверсаль - крупнейший порт в Гельде и долгое время считался опорой, на которой либо рушится, либо держится все герцогство. Гарантировать, что оно не погрузится в хаос, будет непросто. Удержать его для короля будет триумфом. Но, если Помазанный Капитан справится с этим, кто тогда сможет оспорить ее лояльность?”


“Значит, Олверсал - это что-то вроде отстойника?” Поинтересовалась Тория. “Я надеялась, что здесь будет богато, по крайней мере, тавернами и приличной выпивкой, я имею в виду”.


В карманах и замках торговцев, которые стоит взломать, ты имеешь в виду, предположил я, но промолчал, хотя сомневался, что Уилхэму было дело до наших преступных наклонностей.


“На самом деле, моя дорогая, ” сказал Уилхум, “ его часто называют Жемчужиной Гельда. Видишь ли, он очень старый, много раз переходил из рук в руки разных королей и лордов. Сестры-королевы Аскарлии удерживали его в течение трех столетий, прежде чем прадед короля Томаша вырвал его у них из рук. Если вам так хочется, здесь можно увидеть много старинной архитектуры. Некоторые из них, как говорят, датируются даже до Плети. Библиотека особенно интересна. Должен сказать, что количество книг под ее крышей весьма примечательно. Как и статуи аскарлийских богов, высеченные в основании горы Халтир, хотя, возможно, не показывай Просителям, что ты слишком ими восхищаешься.”


“Там есть библиотека?” Я спросил.


“Да, и к тому же он довольно напичкан всевозможными древними фолиантами. Фьордские гельдеры - странный народ. Они выпорют человека за убийство, но избавят от петли, если он заплатит кровавую десятину семье своей жертвы. Но если этот человек осквернит книгу, они привяжут его к дереву и выпотрошат его кишки, чтобы они стали падалью для ворон, и никакая десятина его не спасет ”.


Он снова перевернул фляжку, и разочарованная гримаса исказила его лоб, когда больше ни одна капля не попала ему на язык. Его взгляд стал озабоченным, постоянно блуждающим, что указывало на вернувшуюся жажду. Я обнаружил, что Уилхэм мне не нравится трезвым; это делало его гораздо менее разговорчивым.


Ухмыляясь, я кладу руку ему на плечо, уводя его с кормы. “Почему бы нам не пойти и не найти того моряка? У меня есть несколько лишних шеков. Тогда ты можешь рассказать мне больше о содержимом этой библиотеки.”


Порт Ольверсаль располагался на северном берегу бухты, известной как Эрикс-фьорд, там, где канал сужался, но оставался достаточно глубоким, чтобы вместить судно. Сам порт представлял собой плотную застройку, обрамляющую основание огромной гранитной плиты, знаменитой горы Халтир, о которой говорил Уилхум. Серая, с отвесными склонами, она возносилась на высоту не менее тысячи футов. Единственная узкая дорога вилась вокруг южного склона горы, обеспечивая единственный подход к порту с суши. Это также объясняло, почему в самом городе не было защитной стены, поскольку только самый суицидальный командир стал бы атаковать по такому ограниченному пути подхода, а гавань была слишком мала, чтобы позволить вторжение с моря.


“Тебе действительно понравилось это солдафонское дерьмо, не так ли?” Тория прокомментировала это после того, как я указал на эту военную реальность.


“Мужчина должен учиться своей профессии”, - ответил я. “Избранный или нет”.


Осматривая приближающийся город, я был поражен новизной этого места, столь непохожего ни на что в Шавайнских пустошах. Парад ветряных мельниц, возвышавшихся выше всех, что я видел в южных землях, выстроился вдоль высокой дамбы, которая изгибалась от гавани до северного склона горы. Благодаря нетрезвой опеке Уилхума я знал, что они и гавань являются двумя источниками богатства порта. Во фьорд-Гельде было много рыбных запасов и пастбищ для коз и овец, но мало возможностей для выращивания сельскохозяйственных культур, особенно пшеницы. Зерно отправляли на помол, а затем развозили по деревням и городам, которые платили за него шерстью. Этот груз, в свою очередь, заполнит трюмы кораблей, которые отправят его на ткацкие станки южных герцогств. Это было плодотворное соглашение, которое обеспечило Олверсалю необычное долголетие, а также его статус приза, за который нужно бесконечно бороться.


Однако мое внимание привлекли не мельницы, а нагромождение крыш и башен за ними, особенно большое прямоугольное строение с покатой крышей. Библиотека короля Эрика, по-видимому, какого-то давно умершего героя легенды о Гелдерах, была вторым по величине зданием в порту, не считая гораздо более позднего и значительно более высокого шпиля, которым отмечено Святилище мученика Атила.


“Ты думаешь, что найдешь это там?” Спросила Тория тихим голосом, стараясь избегать упоминания слов “сокровище” или “Лахлан”. “Я имею в виду знания, которые нам понадобятся, чтобы найти это?”


И многое другое помимо, подумал я, ощущая тяжесть тома Ведьмы-Мешочника под своей курткой. Я спрятал его в кожаный мешочек и крепко привязал к своей коже, подальше от неодобрительных взглядов Просителей и в безопасности от опустошения дождем и ветром. По правде говоря, хотя мне и было стыдно, я хранил книгу Каэрит с еще большей тщательностью, чем завещание Зильды.


“Уилхум говорит, что там лучше, чем даже в библиотеке Ковенантов в Атилторе”, - пробормотала я в ответ. Мы столпились с остальной частью нашего отряда на носовой палубе, среди них была и Просительница Офихла, и было бы лучше, если бы какой-нибудь важный разговор не достигал ее чересчур острых ушей.


“И как только ты это найдешь?” Голос Тории, хоть и тихий, был полон значения.


Я ободряюще улыбнулся ей. “Тогда нам пора отправляться на поиски заслуженной награды”.


“Независимо от каких-либо других обязательств?” Она перевела свой тяжелый взгляд на Эвадин. Капитан стояла на носу корабля, одетая в свои прекрасные, без украшений доспехи, как я предположил, с намерением произвести соответствующее впечатление, когда мы приземлимся. Наблюдая, как ветер раздувает ее волосы в темное пламя, лицо безмятежно и бесстрастно, несмотря на порывы соленой воды, которые ветер приносил с моря, я почувствовал уверенность, что этот момент выберут будущие иллюминаты и художники, когда придет время увековечить Помазанного Капитана. Я знал, что сегодня я стал свидетелем истории, начала новой главы в ее истории, потому что здесь ее ждут либо триумф и слава, либо поражение и позор. Возможно, даже смерть. Несмотря на ее недавнюю прохладу по отношению ко мне, желание продолжать быть свидетелем ее эпопеи было сильным, непреодолимое желание быть частью чего-то большего, чего-то неоспоримо важного. Но это была ее история, не моя.


“Несмотря ни на что”, - сказал я, отводя взгляд от капитана, хотя мне было трудно это сделать.


Прибытие компании было встречено на пристани дюжиной хорошо одетых людей и пятьюдесятью латниками, одетыми в ливреи серебристо-серого и темно-синего цветов. Я предположил, что эти цвета обозначают их как солдат герцога Фьорд-Гельда, кем бы он ни был на данный момент. Хорошо одетых гражданских возглавлял высокий, широкоплечий мужчина с длинными пепельно-русыми волосами и бородой в тон. Улыбка, которой он одарил Эвадин, когда она спускалась по сходням на пристань, заставила очарование Уилхэма показаться жалкой свечкой по сравнению с бушующим пламенем.


“Рад встрече, миледи! Или это Помазанный капитан?” Он раскатисто рассмеялся и поклонился, другие местные светила, выстроившиеся за его спиной, сделали то же самое. “Я, старейшина Мариц Фольваст, — загремел блондин, не дожидаясь ответа, — самый верный слуга Доброго короля Томаса, приветствую вас в Олверсале”.


Эвадин с натянутой улыбкой ответила на его поклон. “Кандидат-капитан Эвадин Курлен, милорд старейшина”.


“Не лорд, миледи”, - ответил Фольваст с очередным смешком. “Всего лишь скромный торговец, призванный к управлению моими согражданами в эти смутные времена”.


“Больше нет, милорд”. Эвадин вручила мне копию свитка сэра Алтуса. “Наш всемилостивый король, в знак признания ваших неустанных и мужественных усилий по отстаиванию своих справедливых прав на это герцогство, назначил вас сэром Марицем Фольвастом, рыцарем Королевства и Защитником Срединного Фьорда. Здесь вы найдете список соответствующих прав и земель. Я прибыл с королевским ордером на отправку моей роты на защиту этого порта и его жителей. ”


По моему опыту, любой человек, который когда-либо называл себя скромным, неизменно оказывался полной противоположностью, что и продемонстрировал новоиспеченный рыцарь, взяв свиток из рук Эвадин. Ему удалось не совсем вырвать его, но он быстро развернул. Его глаза осмотрели содержимое взглядом, который я хорошо узнала: яркий, узкий взгляд, присущий только по-настоящему жадным.


“Я польщен сверх всякой меры”, - сказал он Эвадайн с похвальной попыткой приглушить свой голос. “Пусть Мученики укажут мне путь, чтобы я был достоин. А теперь— ” Фолваст выпрямился, протягивая руку другим присутствующим гражданским, — позвольте мне представить моих верных товарищей—старейшин, затем мы перейдем в Зал Совета Торговцев, где в знак приветствия приготовлен прекрасный пир...


“ У меня нет времени на пиры, милорд, ” вмешалась Эвадин вежливым, но в то же время недвусмысленным тоном отказа. - И не на представления. Подобные вещи могут подождать, пока я не проведу тщательную инспекцию оборонительных сооружений порта и не прослежу за размещением моей компании. Я надеюсь, что подходящее жилье уже подготовлено? ”


Я увидел, как лицо старейшины слегка дернулось от осознания высшей власти, что никогда не бывает легким делом для человека с его характером. Но он быстро пришел в себя, снова от души рассмеялся и снова поклонился. “ Конечно, капитан. Как и подобает настоящему мечу Завета, а? В Святилище мученицы Атиль более чем достаточно места для ваших прекрасных солдат, поскольку большинство священнослужителей решили сбежать на заре наших недавних беспорядков. На самом деле, только один Проситель и несколько мирян решили остаться и сохранить реликвии святилища.”


Лицо Эвадин потемнело. “Очень плохое положение дел. Такое, о котором не останется не доложенным Совету Люминантов. А защита?”


Фольваст снова рассмеялся, менее искренне из-за того, что ему было по-настоящему весело. “Конечно. Мы сейчас совершим экскурсию по ним, если вам угодно. Хотя я должен предупредить вас, там действительно не на что смотреть ”.


Местные жители называли это Стеной Ворот - толстым, прочным сооружением из гранитных блоков, протянувшимся от отвесной поверхности утеса у подножия горы Халтир до скалистой береговой линии, высотой в сорок футов и, возможно, в сто пятьдесят шагов в длину. Зубчатая стена тянулась вдоль его вершины за рядом зубцов по обе стороны от сторожевой башни, расположенной над единственными воротами. Двери были сделаны из древнего дуба, укрепленного железными скобами, и дополнительно защищены огромной железной опускной решеткой, которую можно было поднимать или опускать по мере необходимости. За ними лежала дорога, изгибаясь в тумане, наплывающем с фьорда. Пока мы следовали за старейшиной по скудному списку объектов стены, через ворота проехало несколько повозок, но их было не так много, как можно было ожидать в таком знаменитом оживленном порту.


“Сто восемьдесят шесть лет назад”, - сказал Фольваст Эвадин с заметной гордостью. “Это был последний раз, когда какой-то дурак пытался штурмовать эту стену. Бандит-изгой, называвший себя королем. Его армия, какой бы она ни была, быстро бежала, а его голова год или больше висела на пике башни, пока не сгнила. ”


“Слишком толстая и прочная, чтобы ее могла пробить даже самая мощная осадная машина”, - прокомментировал сержант Суэйн, одобрительно проводя рукой по выветрившемуся граниту зубчатой стены. Он кивнул на дорогу за ней. “И здесь достаточно земли, чтобы позволить одной роте взобраться на стены в любой момент времени. Пятьсот солдат могли бы сдержать здесь в десять раз большее их количество”.


“Что поднимает важный вопрос, милорд”, - сказала Эвадин, поворачиваясь к старейшине. “Какова именно сила нашего врага?”


“Я сожалею, что это невозможно сказать с какой-либо точностью”. Фольваст пожал своими впечатляющими плечами в знак извинения. “В лучшие времена отряды герцога насчитывали около тысячи вооруженных людей, но они разделились по своим симпатиям и кровным узам, когда мы захватили порт в интересах короны. Мы насчитали около сотни убитых на улицах, когда бои закончились. Остальные бежали с предателями, которые продались Самозванцу, как шлюхи, да заберет их Бич. В настоящее время у нас осталось около трехсот верных солдат.”


Взгляд Эвадин скользнул ко мне, получив в ответ легкое покачивание головой. Согласно ее указаниям, прежде чем мы покинули корабль, я тщательно пересчитал всех, у кого было оружие, во время нашего путешествия по докам и улицам, пока мы не достигли этой стены. Когда мой взгляд искал солдат, он также наткнулся на несколько угрюмых и обиженных лиц, хотя они были опущены и старались не попадаться на глаза старейшинам. Я также обратил внимание на множество сгоревших домов и магазинов, явно ставших жертвами недавнего вандализма. Олверсал явно был очень неспокойным местом. Мое количество тех, кого разумно можно было бы назвать солдатами, составило сто восемь человек, что делает маловероятным, что в городском гарнизоне будет что-то похожее на заявленную Фольвастом численность. Возможно, его восстание лоялистов не было так популярно среди солдат герцога, как он утверждал.


“У нашего врага, несомненно, будет больше”, - продолжил он. “Все мятежные лорды были старой крови с сильными семейными связями среди народа в глубоком Гельде. Многие из них ушли, чтобы присоединиться к обреченному маршу Претендента на юг, но далеко не все.”


“Но все еще нет четкого представления об их силе?” Эвадин настаивала. “Проводилась ли какая-либо разведка, чтобы хотя бы установить их местонахождение?”


“Любой патруль, который отважится выйти дальше, чем на несколько миль за пределы этой стены, скорее всего, никогда не вернется”. Он указал на одинокую повозку, направляющуюся к воротам. “Вы видите, насколько ничтожной стала наша торговля. Те торговцы шерстью, которые продолжают поставлять нам товары, делают это со значительным риском. Мятежники бродят по дорогам, и мало кто из нас знает, где в дикой местности они устраивают свои логова. Мой народ знает море и побережье. Однако более глубокий Гельд - это другое дело.”


“Тогда как удачно, что в моей компании есть тот, кто обладает именно такими знаниями”. Губы Эвадин сложились в слабую улыбку, когда она повернулась, чтобы посмотреть на Уилхама. “Не так ли, рядовой Дорнмаль?”


Я задавался вопросом, почему она приказала ему сопровождать нас во время этой инспекции. Теперь все стало ясно, поскольку Уилхум в ответ едва заметно усмехнулся. “Прошло несколько лет, капитан”, - сказал он. “Но я полагаю, что знаю Гельд так же хорошо, как любой южанин”.


“Мать рядового Дорнмала была родом из Мидгельда, понимаешь?” Эвадин рассказала Фольвасту. “Он провел здесь большую часть своей юности, прежде чем семейный долг призвал его вернуться в герцогства. Он проведет нашу разведку”. Ее улыбка исчезла, когда она повернулась ко мне, вызвав удручающий спад в животе, когда я угадал ее следующий приказ. “И наш писец будет сопровождать его, поскольку он обладает самым острым зрением на количество в наших рядах”.


Она удерживала мой взгляд чуть дольше, чем я считал необходимым, все веселье исчезло из ее осанки. Я понял, что применялась какая-то форма наказания, но не смог определить преступление, достойное такого наказания. Ей определенно не понравилось, когда я призвал компанию поддержать ее против рыцарей Алтуса; это было ясно. Но, хотя это могло объяснить ее недавнее настроение, стоило ли оно того, чтобы рисковать моей шкурой таким образом? Это казалось слабой наградой для ее спасителя. Или в основе всего этого лежал тот факт, что я спас ей жизнь, - негодование из-за обременительного долга?


“Я надеюсь, у вас есть подходящие лошади?” Эвадин поинтересовалась у Фольваста. “Быстрые, но крепкие?”


“Моя личная конюшня в вашем распоряжении, капитан”, - заверил он ее, склонив голову.


“Отлично”. Она повернулась ко мне и Уилхаму. “Отправляйся, как только сможешь, и не медли с выполнением задания. Мне нужно знать, с чем мы здесь столкнулись”.


“Если позволите, капитан”, - сказал я, когда она начала отворачиваться, получив в ответ суровый взгляд, от которого у меня к горлу подступил кашель. “Я ... не умею ездить верхом. То есть без каких-либо навыков.”


Она поджала губы, затем кивнула Вилхуму. “Рядовой Дорнмаль научит тебя. Это не займет больше дня или двух. Потом ты можешь отправляться”. Ее глаза сузились, а голос стал жестким. “Если только ты не хочешь подождать и поискать ведьму с Каэрита, чтобы наложить защитное заклинание или что-то в этом роде?”


Язвительный тон, которым она произнесла слово “ведьма”, заставил меня проглотить любой дальнейший протест и опустить голову в знак согласия. Итак, это было все. Какой-то чересчур любопытный глаз заметил нас в лагере Ведьмы-Мешочника. Или проситель Делрик правильно вычислил истинную причину выздоровления Брюера.


“Проследи за этим”, - отрезала она, кивнув головой в сторону лестницы, прежде чем снова обратить свое внимание на старейшину. “Теперь, милорд, с вашего разрешения, я хотела бы осмотреть гарнизон. Тогда мы отправимся в магазины.”


OceanofPDF.com


CХАПТЕР TГРЯЗНЫЙ-FНАШ


Wилхум описал лошадь, которую он выбрал для меня, как охотничью, а не боевую, хотя на мой взгляд новичка, она обладала более чем достаточной массой, чтобы сойти за боевого коня. По экспертному мнению Уилхума, он был красивым зверем с черной шерстью и безмятежным характером, хотя это не помешало ему сбросить меня со спины, когда представилась возможность.


“Слишком крепко держишь поводья”, - сказал Уилхум после одного особенно болезненного столкновения с землей. Мои уроки верховой езды проходили в небольшом загоне рядом с конюшнями Элдермана Фольваста. Я не удивился, обнаружив, что у него самый большой дом в Олверсале, расположенный настолько близко к центру города, насколько позволяли территория святилища и библиотеки. Это была недавняя постройка из красного кирпича, а не из гранита, добываемого в местных карьерах, каждый кирпич был импортирован за значительные деньги, по словам пожилого хозяина конюшни.


“Старая поговорка в этом городе”, - сказал он нам, и его изборожденное морщинами лицо еще больше сморщилось, когда он заговорщически подмигнул. “Ни один Фолваст никогда не тратил и шека там, где сгодился бы соверен”.


“Ослабь хватку”, - добавил Уилхум, когда я поднялся на ноги. “Тебе бы не понравилось, если бы кто-то постоянно тянул кусочек, засунутый тебе в рот, и ему тоже. И постарайся расслабиться. Ты слишком жесткий. Это заставляет его нервничать.”


“Не все выросли в замке с преподавателями рыцарских искусств”, - проворчала я. Когда я забрался обратно в седло, жеребец, которого хозяин конюшни назвал Карником в честь аскарлийского бога охоты, обреченно фыркнул. Я потратил на это два дня, и мне удалось выгулять его взад и вперед по загону. Я поскользнулся, когда пробежал свою первую рысь.


“Тебе бы не понравился мой наставник”, - сказал мне Уилхам. Его глаза покраснели, как у человека, страдающего от последствий ночной попойки, в то время как то, как он шевелил губами, говорило о неослабевающей жажде большего. Алкоголь явно оказал на него влияние, и я подумал, не является ли наша миссия попыткой Эвадин избавить его от дальнейшего нездорового потакания своим слабостям, по крайней мере, на некоторое время.


“Его звали Редмейн”, - продолжил он с видом ностальгического воспоминания. “Он был слишком низкого происхождения, чтобы когда-либо получить титул, но половину своей жизни провел на войне или турнирах, а остальную часть обучал тому, что знал, выскочек, как он любил называть своих учеников. Если бы ты упал с лошади у него на глазах, это означало бы, что продырявленная задница окунется в соленую воду. Хуже, если бы ты уронил свой меч.”


“Твой отец позволил простолюдину избить тебя?”


“Конечно. Так делаются подобные вещи. Рыцарями становятся, мастер Писец, а не рождаются. Моего отца в детстве не раз пороли по заднице, так зачем щадить моего? Идем. Он развернул своего скакуна, демонстрируя то, что я теперь считал завидным мастерством, в том, как животное, казалось, танцевало от его прикосновения. “Давай попробуем еще раз”.


В общей сложности потребовалось пять дней уроков борьбы с синяками, прежде чем я мог рассчитывать на то, что смогу сколь-нибудь продолжительное время ездить верхом. Я немного утешился терпением Эвадин, позволившей урокам продолжаться так долго, и пришел к выводу, что она не хотела, чтобы я погиб в дебрях Гельда. Однако ее обращение со мной оставалось строго-властным, и мне разрешалось находиться в ее присутствии только до тех пор, пока это требовалось для утверждения соответствующих записей в бухгалтерских книгах компании. Поначалу я сносил ее холодность с помощью веселого поведения и усердного выполнения своих писчих обязанностей. Но дни шли, а ее настроение не улучшалось, и я не мог не подпитывать растущий комок негодования. Теперь наши весы уравновешены, так чем же я ей обязан?


В дополнение к основам верховой езды, Уилхум также взял на себя труд обучить меня рыцарским приемам боя. “Ты не можешь владеть алебардой из седла”, - сказал он, бросая мне длинный меч в ножнах, который я видел у Просительницы Офихлы за спиной после Битвы на Поле предателей. Наши боевые жрецы не принимали участия в разграблении трупов ради монет или безделушек, но их сдержанность не распространялась на упавшее оружие. По неизвестным причинам она, очевидно, согласилась отказаться от своего приза, что удивило меня, потому что даже я мог сказать, что это был прекрасно сделанный клинок.


“Я никогда в жизни не пользовался мечом”, - сказал я Уилхаму, бросая восхищенный, но сомневающийся взгляд на сталь, когда вытаскивал ее из ножен. Металл по большей части был чистым и блестящим, кое-где его портили мутные пятна, кромка имела легкую неровность, появившуюся в результате шлифовки осколков боя. Его несчастный благородный владелец, очевидно, был человеком с некоторым опытом и благодаря этому богатым.


“Это к лучшему”, - ответил Уилхам. “Значит, мне не придется лечить тебя от каких-либо вредных привычек”.


Итак, каждый день, прежде чем сесть в седло, он обучал меня владению мечом, более сложному делу, чем можно было ожидать. Меч, как я быстро понял, был больше, чем просто удлиненный тесак. Правильное использование этого оружия требовало сочетания мастерства и силы, а не той смеси злобности и грубой силы, которая так хорошо сослужила мне службу в моей единственной битве. Большая часть моего начального образования была потрачена на развитие особой согласованности мышц и сухожилий, необходимых для размаха, когда я пытался копировать различные удары, продемонстрированные Уилхамом. Причина его атлетического телосложения стала очевидной, когда он использовал свой собственный длинный меч, чтобы описать серию элегантных дуг с кажущейся непринужденностью. Мои попытки сделать то же самое вызвали у меня потливость и ломоту в ранее не нагруженных мышцах.


“Держи его одной рукой в седле, а двумя на земле. И никогда не забывай о ценности толстой перчатки.” Уилхум продемонстрировал, что имеет в виду, вытянув свой меч поперек груди, держа его одной рукой в кольчуге на рукояти, другой сжимая лезвие. “После чего то, что было мечом, становится посохом”. Он вытянул одну ногу, поднимая клинок над головой в парировании. “Теперь копье”. Он передвинул бедра, поднимая острие меча, чтобы нанести удар в дюйме от моего лица. “Затем булава”. Шагнув вперед, он взмахнул оружием, вращая латунный цилиндр, образующий навершие, и остановил его как раз перед тем, как оно врезалось бы мне в челюсть.


Он улыбнулся, когда я вздрогнула, отступая назад. “Ты попробуй. Тогда посмотрим, сможешь ли ты вытащить его, находясь в седле”.


Из-за моего обучения верховой езде и владению мечом, вся эта конная чепуха привела к тому, что только за день до нашего предполагаемого путешествия мне удалось посетить Библиотеку короля Эрика, но только для того, чтобы быть лишенным доступа к находящимся внутри богатствам.


“Это не твое место, южанин”, - сказал мне более крупный из двух охранников у дверей. Он и его спутник выделялись на фоне других солдат в этом городе тем, что были должным образом одеты и хорошо вооружены. Их ливрея также отличалась от герцогских латников, отличаясь белым поясом, расшитым угловатыми письменами, которые украшали здесь так много зданий и статуй. Они держались с привычной готовностью, и один взгляд на каждое суровое, решительное лицо сказал мне, что любая попытка подкупа будет бессмысленной. Оказалось, что этот город уделяет большое внимание защите своих бухгалтерских книг.


“Доступ разрешен только горожанам с хорошей репутацией и ученым, имеющим пропуск, подписанный советом старейшин”, - сказал мне более крупный охранник в ответ на вежливый вопрос о том, почему я не могу войти. Он сузил глаза, с сомнением нахмурившись. “ Вы ученый, не так ли?


“Писец”, - ответил я. “Писарь роты при кандидате капитане Эвадин Курлен, по сути”.


Его хмурый вид смягчился, но лишь немного. “Все еще не могу войти”, - сказал он, многозначительно положив руку на свой меч. “А теперь проваливай и впредь держись территории святилища. Не все такие гостеприимные, как мы”.


Никогда не бравшийся за безнадежное дело, я склонил голову в знак вежливого согласия и повернулся, чтобы спуститься по широким ступеням, ведущим к дверям библиотеки. Они либо были созданы каменщиками без особого внимания к удобным пропорциям, либо были продуктом эпохи, когда люди были значительно выше ростом, поскольку требовали большой концентрации, чтобы ориентироваться, не падая на зад. Мое предварительное занятие успешным спуском было таково, что я не заметил, когда стройная фигура остановилась неподалеку.


“Я думал, тебе ни к чему старые слова на старой бумаге”.


Я остановился, повернувшись, чтобы посмотреть на молодую женщину со светлыми вьющимися волосами, типичными для большинства здешних женщин. Ее глаза были пронзительно голубыми, которые светились смесью веселья и узнавания, когда она оглядывала меня. На ней было простое коричневое платье под серой шалью, но, как и у библиотечных охранников, на груди также был вышитый белый пояс.


“Я вижу, ты обманул палача”, - продолжила она. “И теперь ты следуешь за Помазанным Капитаном, не меньше. Странная судьба для того, кто когда-то высмеивал убеждения наивной девушки”.


Именно упоминание о палаче и искорка веселого упрека в ее взгляде рассеяли мое замешательство и вернули необходимые воспоминания. Той ночью в лесу, после того как Декин убил мечом аскарлианца, той ночью, когда я встал между Эрчелом и его добычей. “Беррин”, - сказал я.


“Ты помнишь”. Ее улыбка стала шире, и она спустилась по одной из огромных ступенек, чтобы подойти ближе, вглядываясь в мое лицо. “Не совсем уверен, как я тебя запомнил. По-моему, тогда твой нос был намного прямее.”


“Так оно и было”. Я отвесил официальный поклон. “Олвин Скрайб, из Отряда Ковенантов”.


“Писец и солдат одновременно? Ты был странным тогда. Кажется, ты еще страннее. Что случилось с твоим лидером, большим парнем с бородой? У меня всегда было предчувствие, что я еще услышу о нем ”.


Его звали Декин. Я видел, как он умирал за свои амбиции. “Его больше нет среди живых”, - сказал я. “И легенда о нем в некотором роде продолжает жить на юге”.


Она приветливо пожала своими тонкими плечами. “Скейнвельд тоже получил известность, к которой стремился, после нашего возвращения в Гельд. Мои бывшие товарищи сочинили такую историю о его храбрости и смерти от рук южного монстра. Я нашел все это слишком отвратительным, чтобы терпеть. Когда они начали свое недавнее восстание, я не хотел в нем участвовать.”


“Значит, Скард-райкена больше нет?” Спросил я. “Больше нет Альтвара?”


“В жизни наступает момент, когда от детских представлений нужно отказаться, иначе человек обречен на существование дурака. Либо это, либо закончить тем, что быть выброшенным во фьорд привязанным к валуну, где в наши дни вы найдете Скард-райкенов.”


Она сделала паузу, ее взгляд переместился с меня на вход в библиотеку. “Они сказали тебе убираться, не так ли?”


“Я всего лишь бедный писец, стремящийся улучшить свой разум. К сожалению, это, по-видимому, недостаточная причина, чтобы разрешить мне вход”. Я присмотрелся к ее поясу и странным буквам, вышитым на ткани. “Я так понимаю, это какой-то знак отличия?”


“Лента обучения означает, что я являюсь доверенным слугой совета старейшин и бесценной Библиотеки короля Эрика, которая является их самой священной собственностью. Я работаю здесь, во всяком случае, большую часть времени, когда не проверяю счета различных продавцов, чтобы убедиться, что они платят причитающиеся налоги.”


“Сборщик налогов?” Я снова поморщился. “В Шавайнских пустошах такие люди часто менее популярны, чем преступники или еретики”.


“Это сделка с определенными преимуществами. Кроме того, я просто считаю, что мне причитается. Фактическое взыскание оставлено старейшинам и их стражникам ”. Она снова взглянула на двери библиотеки, прежде чем подойти ближе. “Прости мне мои подозрения, Элвин Скрайб из компании ”Ковенант", но я бы поспорил, что тебе нужно от этого места нечто большее, чем просто усовершенствованный разум".


Я натянуто улыбнулась и отступила на шаг, решив, что пришло время уходить. Эта женщина была гораздо менее замкнутой и обиженной версией себя в молодости, не говоря уже о том, что очень радовала глаз, но ее надоедливый дар проницательности оставался таким же острым, как и всегда. “Я задержал тебя достаточно надолго...”


“Я могу провести тебя”. Она наклонила голову, скривив губы в слегка насмешливой улыбке, пока ее проницательные, немигающие глаза оценивали мою реакцию. “Если хочешь”.


Я сделал паузу, позволяя тому немногому, что я знал о ней, прокрутить в голове, с привычной быстротой взвешивая опасность и награду. Она слишком дружелюбна. И если ее цель - деньги, то такой умной душе не составило бы труда обобрать здешних торговцев в обмен на меньший налоговый счет. Итак, чего она хотела, я не мог сказать, но то, чего хотел я, было совсем рядом и, по моему мнению, стоило рискнуть.


“Такое предложение великодушно и желанно”, - сказал я. “Но оказанная услуга поднимает вопрос о том, чего можно ожидать взамен”.


“Просто честный ответ на один-единственный вопрос”. Ее улыбка вернулась, когда она отступила назад, слегка наклонив голову в сторону западной стены библиотеки. “Там есть несколько ступенек, ведущих вниз к маленькой двери. Будь там через час после полуночного звонка”.


“И твой вопрос?” Спросил я, когда она возобновила подъем по огромным ступеням.


“Разве это не очевидно?” Она рассмеялась, шагая вверх с привычной легкостью. “Я хочу знать, что ты ищешь”.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР TГРЯЗНЫЙ-FЯВ


У I Айин была привычка петь во время приготовления пищи, ее голос был высоким, но далеко не скрипучим. Иногда ее песни были приятными переложениями старых хитов, таких как “Баллада о ястребе, гончей и Леди”, но чаще всего состояли из ее собственных композиций. Они варьировались от бессловесных мелодий до более загадочных стихов, составленных из фраз, приведенных в соответствие только потому, что они рифмовались.


“Гельдшер поднял свой топор, ” пела она, нарезая лук для тушенки, “ А женщина-ткачиха ткала лен. Человек высоко поднялся в парусной лодке, В то время как охотник освежевал прекрасного старого козла...”


Она взяла на себя обязанности по приготовлению пищи для нашего отряда во время марша в Фаринсаль, и какое-то время я выполнял эту рутинную работу, пока общественное мнение не увидело, что я узурпировал ее в пользу более вкусных стряпень Айин. Ее песни, как правило, вызывали улыбки у аудитории голодных солдат, ожидающих вечерней трапезы, хотя всегда было одно исключение.


“Это была она”, - сказала Тория, нахмурив брови и уставившись темными глазами на Айин. “На случай, если тебе интересно”.


“Она?” - Спросила я, хотя прекрасно понимала, что она имела в виду.


“Она последовала за нами”. Лоб Тории наморщился, когда она нахмурилась еще сильнее. “Той ночью мы отвели Брюэр к Ведьме в Мешке. Просто не может держать рот на замке в присутствии Помазанного Капитана. Теперь ты по уши в дерьме, и тебя отправляют в глушь, а она поет песни ”.


“Я так и думал”. Мой небрежный тон привлек ко мне мрачный взгляд Тории.


“Стукачи не заслуживают второго шанса. По крайней мере, не там, откуда я родом ”.


Я наблюдал, как Айин кладет лук в кастрюлю, прежде чем переключить свое внимание на мясо, большой кусок свинины, жир, стекающий с разрезанных боков, шипел, падая в огонь скользким каскадом. Ее песня стала бессловесной, когда она повернула вертел и посыпала его верхнюю сторону смесью соли и шалфея, в результате чего аромат вызвал одобрительное урчание в желудках всех присутствующих.


“Она лучше, чем была”, - сказал я. “Ее разум менее занят желанием делать… то, что она делала раньше. Вместо этого он наполнен любовью или поклонением, в зависимости от того, как вы на это смотрите. Конечно, она рассказала капитану. Нельзя винить верующего за то, что он молится, не так ли? ” Не видя смягчения в чертах лица Тории, я добавил: “Оставь ее в покое. Я серьезно. Если я вернусь с завтрашней экскурсии и обнаружу, что с ней что-то случилось, между нами все кончено, Тория ”.


Я мог бы сказать больше, добавить напоминание о моей слабости лелеять неразрешенные обиды, но угрозы прекратить нашу дружбу, казалось, было достаточно. “Я всего лишь собиралась предложить тебе побои”, - проворчала Тория, отворачиваясь.


Нет, ты не был. Я оставил это недосказанным. С Торией всегда лучше не ворошить остывающий огонь. Кроме того, она высказала важное замечание. Айин, при всем ее смятении ума, оставалась тревожно наблюдательным человеком.


“У тебя еще есть что-нибудь из того, что продал нам моряк?” Спросил я. “Не ром и бренди; эликсир, который, по его словам, хорошо успокаивает кишки”.


По правде говоря, эликсир не оказал особого эффекта, когда дело дошло до облегчения моей морской болезни, но это привело к нескольким часам блаженного забвения сном. Настолько, что Офихле пришлось разбудить меня пинком на следующее утро после того, как я сделал небольшой экспериментальный глоток.


“Большая часть все еще у меня”, - сказала Тория, роясь в своем узелке в поисках бутылки. “Мне не понравилось, как я себя после этого почувствовала”.


“Тогда тебе лучше поужинать сегодня вечером в другом месте”.


Я подождал, пока Айин не запоет более знакомую песню “Поминки паромщика”, веселую мелодию, которая всегда побуждала остальных членов отряда присоединиться. Последовавший за этим общий смех отвлек меня настолько, что я вылила все содержимое бутылки Тории в кастрюлю с тушеным мясом, не привлекая ненужного внимания.


Когда с едой и весельем было покончено, мы разошлись по своим квартирам в Святилище мученицы Атиль. Несмотря на молодость по стандартам большинства местных архитектур, в святилище царила холодная атмосфера, обычная для старых зданий, и его неприветливая атмосфера в целом усиливалась тем фактом, что оно не было построено как казарма. По большей части, Рота Ковенантов ночевала под сводчатой, гулкой крышей главной часовни. Благодаря нашей необъявленной, но теперь ставшей привычной роли охранников Помазанного Капитана, отряд Офихлы был размещен в комнатах, примыкающих к покоям Претендентки, где она обустроила свои личные покои. Единственный оставшийся в храме священнослужитель, старый проситель с сутулой спиной, который, как я подозревал, остался, когда остальные сбежали, потому что посчитал маловероятным, что пережил бы путешествие, настоял, чтобы Эвадин заняла самую большую комнату из-за ее старшинства в церковном звании.


Тайком стащив еду у одного из соседних солдат, я лег на свою койку, не испытывая действия снотворного эликсира матроса. Тория проигнорировала мой совет и немедленно погрузилась в сон, за ней быстро последовали остальные члены отряда. Тем не менее, отсчитав минуты после полуночного звонка, я позаботился о том, чтобы убедиться, что Айин действительно крепко спит, прежде чем мягко выйти. Святилище охранялось, но, как это всегда бывает с часовыми, их взоры были устремлены наружу, и ускользнуть незамеченным было не так уж сложно.


Выйдя из святилища, я нашел затененный угол и остановился, чтобы натянуть сапоги. Я поспешил в библиотеку, держась самых темных переулков, опасаясь столкнуться с патрулями старейшин. Для человека, который утверждал, что воплощает волю своих горожан, Фольваст, казалось, был очень озабочен пристальным наблюдением за ними, особенно после наступления темноты. Мне пришлось прятаться от трех отдельных патрулей во время относительно короткого путешествия.


Найти необходимые ступеньки для спуска и маленькую дверцу было несложно, хотя, проверив ручку, я обнаружил, что она надежно заперта. Подозревая ловушку, я присел у подножия лестницы, держа руку на ноже. Она была слишком дружелюбна. Однако тихий щелчок тщательно сработанного замка развеял мои подозрения, и я быстро вложил клинок в ножны, когда дверь открылась и на пороге появилась Беррин. На ее лице была почти та же полунасмешливая улыбка, что и раньше, в ее глазах отражался желтый отблеск маленького фонаря, который она несла.


“Тогда пошли”, - сказала она мне веселым шепотом, отступая в сторону и наклоняя голову. “Не мешкая. Если тебя поймают здесь, это будет неприятно для нас обоих.”


Перспектива такой участи, казалось, позабавила ее еще больше, тихий смешок сорвался с ее губ, когда я поспешил в мрачное помещение. Старые инстинкты заставили меня прижаться к стене коридора внутри, обшаривая глазами тени, которые танцевали в неверном свете фонаря Беррин, когда она запирала дверь.


“Не волнуйся”, - сказала она притворно-драматическим шепотом. “Мы совершенно одни, уверяю тебя”.


“У главного входа нет охраны?” Спросил я, следуя за ее силуэтом по коридору к винтовой лестнице.


“Двое, как всегда. Но они привыкли, что я работаю допоздна. Я тоже часто здесь ночую. Выгодно прослыть прилежной душой, ты не находишь?”


В ее тоне слышались дразнящие нотки шутки, которой делятся представители одной профессии. Я уже отметил ее как опытную обманщицу, но была ли она еще и воровкой?


Я последовал за ней, когда она поднималась, границы лестничного колодца резко сменились похожим на пещеру пространством, в котором свет ее фонаря казался чуть больше тлеющего уголечка. Прямые, высокие тени поднимались со всех сторон, поднимаясь от пола к далекому потолку в монолитном величии. Когда Беррин подвела меня к ближайшему монолиту, я узнал в нем огромную стопку полок, ее свет играл на длинном ряду книг в кожаных переплетах. Подняв глаза, я увидел, что то, что на первый взгляд казалось сложной паутиной, сотканной каким-то гигантским пауком, на самом деле было сетью лестниц и проходов, протянувшихся между каждым из огромных стеллажей.


“Добро пожаловать в Библиотеку короля Эрика”, - сказал Беринн. Ее тон изменился, утратив большую часть своего юмора, а взгляд стал проницательным и оценивающим, когда она изучала мое восхищенное лицо. “Я вижу, у нас общие интересы”, - добавила она.


“Сколько?” Я выдохнула. Даже в тусклом свете ряды книг казались бесконечными.


“По правде говоря, точный подсчет невозможен”. Беррин немного наклонилась, чтобы осветить светом своего фонаря нижний ярус ближайшей стопки. Обнаруженный переплет был древним и отслаивающимся, как истлевшая кожа умирающей книги. “Старые книги увядают, и появляются новые. Мы, конечно, копируем самые старые, но неизбежно некоторые из них были утеряны с годами. Другие томятся в наших хранилищах в ожидании воскрешения, которое, возможно, никогда не наступит. Так бывает с любым архивом. Как и память, какая-то ее часть всегда будет исчезать.”


Она выпрямилась и шагнула ближе ко мне, заставив меня испуганно моргнуть, когда она поднесла фонарь поближе к моему лицу. Ее веселье почти исчезло, однако проницательность ярко сверкала в ее глазах. “Что подводит меня к моему странному вопросу, Элвин Скрайб. Что ты здесь ищешь? И, пожалуйста, не оскорбляй меня ложью. Конечно, если тебе нужна моя помощь.”


Мой взгляд метнулся к возвышающейся над ними темной громаде стеллажа. Всего лишь один из многих в этом месте, лабиринте знаний, в котором невозможно ориентироваться без помощи эксперта.


“Да”, - пробормотала Беррин, с очевидной легкостью прочитав мои мысли. “Ты никогда не найдешь это, что бы это ни было, без меня. Я лазил по этим полкам с детства. Именно здесь я узнал старые, мрачные легенды альтвара, а также правду о нашей истории, а не чушь, которую несут такие, как Элдерман Фольваст. Мои родители были торговцами, лоялистами, которые следовали Завету и изгнали меня, когда я связался со Скард-райкенами, но в любом случае я никогда не чувствовал от них никакой любви. Они добывали деньги, в то время как я всегда жаждал знаний. Эти книги - мои настоящие родители, и если тебе нужна их помощь, тебе нужно быть честным. ”


Я снова встретился с ней взглядом, зная, что лжи недостаточно для человека с таким острым пониманием. “Клад Лахлана”, - сказал я.


Беррин моргнула и издала слегка брезгливый вздох, прежде чем отступить назад, внезапное исчезновение света фонаря оставило меня в пустоте, пока я не увидел ее удаляющийся силуэт. “Как все обыденно”, - сказала она. “Просто еще один искатель сокровищ”.


“У меня есть веские основания полагать, что это реально”, - сказал я, торопясь догнать его. “Декин имел представление о том, где это найти, и он не был человеком, склонным к фантазиям”.


“Заявление, сделанное доверчивыми идиотами по всему миру”. Голос Беррин громко отдавался эхом, когда она двигалась целеустремленным шагом, ведя меня по одному проходу между стеллажами, прежде чем повернуть, чтобы пересечь другой. “Ты воображаешь, что ты первая введенная в заблуждение душа, появившаяся здесь, убежденная, что нашла ключ к местонахождению какого-то давно спрятанного сокровища или чего-то еще? Если это не сокровища Лахлана, то золотой топор короля Таэлрика. Тебе не кажется, что по прошествии стольких веков, если бы такие вещи можно было найти, они бы уже были найдены?”


“Вещи теряются. Ты сам так сказал”.


Она снова вздохнула и резко остановилась возле кованой лестницы, ведущей на похожий на утес штабель. “ Это я сделала. Я также пообещал тебе доступ в обмен на ответ на мой вопрос, что ты и сделал, каким бы разочаровывающим ни был твой ответ. Тремя ярусами выше, — она кивнула в сторону лестницы, - в двадцати шагах направо. Каждая книга, карта, свиток или письмо в этой библиотеке, в которых когда-либо упоминались сокровища Лахлана. Мы составили его десятилетия назад, за значительный гонорар, по просьбе герцога южных земель, убежденного, что он сможет найти легендарный клад, который ускользнул от стольких других ”. Она одарила меня пустой улыбкой. “Он потерпел неудачу. Делай, что хочешь, Элвин Писец”. Она поставила фонарь и повернулась, чтобы уйти. “Я могу дать тебе время только до сумерек, так что работай быстро”.


Я бросил лишь короткий испуганный взгляд на лестницу, зная, что скудных нескольких часов будет крайне недостаточно для какого-либо значимого исследования, прежде чем взять фонарь и поспешить за ней. “Я могу пообещать долю в добыче...”


“То же самое делает каждый помешанный на золоте дурак, который оказывается здесь. Если вы меня извините, мне нужно расшифровать довольно увлекательный рассказ о Первом правлении Сестер Королев”. Она повернула за другой угол, в результате чего я врезался в каменную опору, когда попытался последовать за ней.


Я проглотил проклятие, потирая ушибленную руку и крича вслед ее быстро удаляющейся тени: “Есть кое-что еще”. Беррин немного замедлила шаг, но согласилась остановиться только тогда, когда я добавил: “Думаю, ты найдешь кое-что еще более захватывающее”.


Шаги Беррин были медленными, и ее лицо исказила скептическая гримаса, когда она вышла из тени. “Что бы это могло быть?”


Я обнаружил, что должен подавить приступ нежелания, когда полез в карман куртки. Показывать это другому было похоже на предательство, а также на опасность. Но разве был выбор?


Тихое шипение сорвалось с ее губ, когда я вытащил книгу из ткани, привязывающей ее к боку, подавляя желание выхватить ее обратно, когда она взяла ее у меня из рук. Ее пальцы прошлись по абстрактному узору переплета, прежде чем открыть его, ее свистящее дыхание превратилось в тихий смех восторга, а глаза расширились, впитывая открывшийся текст.


“Письмена Каэрит”, - пробормотала она. “Архаичная форма, не менее”. Ее глаза метнулись ко мне. “Где ты это взял?”


“От ведьмы”, - сказал я, не видя теперь смысла в обмане. “Ты можешь это прочитать?”


“Несколько символов, пара фраз. Посмотри сюда”. Она протянула книгу, водя пальцем по определенной строке текста. “И в песчинке ты можешь найти целый мир”.


Я нахмурился. “Что это значит?”


“Это одна из наиболее распространенных фраз, которые можно найти в древнем Каэрите. Что касается его значения, никто никогда не был полностью уверен, за исключением самих каэритов, конечно, а они всегда проявляли яростную неприязнь к приезжим ученым. Те, кто путешествует за пределы своих пустошей, конечно, неразговорчивы, если только у вас нет денег, чтобы обменять их на зачарованные безделушки.”


Беррин со щелчком закрыла книгу и вложила ее обратно мне в руки, ее улыбка полностью вернулась. Теперь оно было намного теплее, менее веселым, но освещенным чем-то таким, чего я очень давно не видел на женском лице. “Зачем искать сокровище, если оно у тебя уже есть?” - спросила она, проводя пальцем по обложке книги, прежде чем найти мою руку, на которой она задержалась.


“Возможно, ты удивишься, услышав, - сказал я, - что мой набор в Роту Ковенантов был не совсем добровольным. Я видел одно сражение и буду рад никогда не видеть другого. Сокровища Лахлана, если их удастся найти, станут моим переходом к гораздо более мирной жизни.”


Беррин выгнула бровь, задумчиво поджав губы. “Ты обменяешь это на шанс заполучить какую-нибудь легендарную кучу добычи?”


“Нет”. Мой голос был резким от отказа, и я добавила в него более спокойные нотки, продолжая. “Но я позволю тебе скопировать это, возможно, используй те знания, которые хранятся здесь, чтобы перевести это, если сможешь”.


По правде говоря, я просил о двух одолжениях, а не о сделке. Мой долг перед Ведьмой из Мешка требовал, чтобы я раскрыл знания из этой книги, не то чтобы Беррин знала об этом. Ее страсть к этому была очевидна, и я подозревал, что она заплатила бы значительную сумму, чтобы завладеть им. Согласится ли она на шанс сделать копию?


“Я полагаю, ” сказал Беррин, “ этот человек, о котором вы говорили, тот, кто не склонен к фантазиям, имел какое-то представление о том, где искать клад?”


“Побережье Шейвина, так мне сказали”.


“По крайней мере, это большая подсказка, чем есть у твоих собратьев-искателей сокровищ. Пошли.” Ее палец выскользнул из моей руки, когда она протискивалась мимо меня. “За эти годы я приобрел достаточно проницательности, чтобы отделить фантастическое от многообещающего”.


Подниматься по лестнице в темноте казалось опасным занятием, хотя Беррин поднималась с бессознательной быстротой человека, который мог ориентироваться во всей библиотеке с завязанными глазами. Она держала фонарь под удобным углом, пока я нервно карабкался по лестнице на металлические подмостки, которые тянулись вдоль третьего яруса, а затем осветила необходимые тома.


“Хотя история Лахлана со временем была сильно приукрашена, ” сказала она мне, и ее голос во многом напомнил мне наставительный тон Зильды, - нет никаких сомнений в том, что он существовал на самом деле. Здесь, — она провела фонарем по ряду высоких, но узких книг в красных кожаных переплетах, — у нас есть копии досье шерифа, датируемые наиболее активными периодами его воровства и убийства. Написание его имени варьируется, и ясно, что он использовал несколько псевдонимов, но часто упоминается его привычка собирать, а не тратить добычу. Однако есть только два современных источника, в которых упоминается о его знаменитом кладе.”


Она передала мне фонарь и встала на цыпочки, чтобы достать деревянную трубочку для свитков, открутив крышку и извлекая содержимое. “Письмо от герцога Шавинской границы королю Артину Третьему”, - сказала она, держа в руках документ, состоящий из одной страницы и нескольких строк текста. “Оно датировано вскоре после исчезновения Лахлана и относится к утерянному письму от короля, в котором спрашивалось о местонахождении сокровищ преступника. Похоже, что Лахлан за эти годы украл значительную часть налоговых поступлений, и король стремился их вернуть. К сожалению, герцог явно не имел представления о том, где они могут быть. ”


Беррин просеяла пергамент и достала другой документ, на этот раз состоящий из нескольких страниц. “Подробный отчет некоего сэра Далрика Стретмора, тогдашнего защитника короля, подготовленный через два года после кончины Лахлана. Похоже, король Артин отправил своего самого доверенного рыцаря с поручением найти сокровище разбойника. Бедняга потратил месяцы, прочесывая Границы и за их пределами в поисках любой зацепки, которая могла бы указать на его местонахождение. Он перечисляет более трех десятков бывших сообщников Лахлана, подвергнутых пыткам, "чтобы заставить дать честные показания вместо грубой лжи’. Все безуспешно, хотя перед тем, как дыба сломала ему позвоночник, один из них упомянул знакомого Лахлана контрабандиста.”


“Контрабандист”, - сказал я. “Тот, кто хорошо знал тайные места на побережье Шавайн”.


“Совершенно верно. К сожалению, похоже, этот парень был достаточно невнимателен, чтобы умереть, прежде чем смог выложить имя упомянутого контрабандиста ”. Она махнула страницами в сторону других книг на полке. “Остальное состоит из различных исследований и размышлений о возможном местонахождении клада, часть из них носит научный характер, большая часть - чепуха. Богатые люди разорили себя в поисках этого, тратя свои жизни в безнадежной погоне за чем-то, чего, вполне возможно, не существует.”


Я просмотрел другие книги, некоторые толстые, большинство маленьких и все запыленные от небрежности. “ Среди всего этого нет других упоминаний о таинственном контрабандисте?


“Много предположений. Контрабанда была еще более распространена в те дни, и есть много кандидатов среди тех, кто высоко поднялся в торговле. Но, как это часто бывает с преступниками, сопоставить факты со слухами и легендами, чтобы идентифицировать реального человека, часто невозможно.”


Я хмыкнул от разочарования, но без особого удивления. Поиски клада всегда были чрезмерной фантазией, чем-то, что удерживало Торию на моей стороне, а не истинными амбициями. И все же, по прошествии месяцев, я начал задаваться вопросом. “Итак, ” сказал я, водя пальцем по запыленному ряду книг, - здесь нет ни малейшего намека на то, где Собака сложила голову”.


“Гончая?” Беррин подошла ближе, ее брови нахмурились с возродившимся интересом.


“Кое-что сказал Декин и еще один человек, который тоже кое-что знал об этом. На самом деле, тот парень, в которого я бросил камень. Кстати, он тоже мертв ”.


“Но они говорили о Собаке в связи с Лахланом?”


“Эрчел так и сделал. Декин был гораздо осмотрительнее. Я предположил, что это просто другое имя Лахлана. Возможно, люди называли его Гончим из леса Шавайн или что-то в этом роде.”


“Нет”. Беррин нахмурился еще сильнее. “Нет никаких свидетельств, в которых он упоминается как таковой. Его много раз называли собакой, но никогда - Гончей”.


На секунду ее взгляд принял расфокусированный вид занятого ума, затем она резко развернулась и зашагала прочь, железная платформа гремела от ее целеустремленных шагов. Я последовал за ним менее поспешным шагом, то, как этот металлический каркас визжал и содрогался, заставило меня задуматься, сколько же ему могло быть лет. Она подвела меня к другой лестнице, взбираясь по ней со своей бессознательной легкостью и не обращая внимания на недостаток освещения, которое она предоставляла своему спутнику. Следовательно, я был вынужден ощупью пробираться вверх по лестнице, обнаружив ее стоящей на коленях, руки которой были заняты тем, что она доставала и ставила на место одну книгу за другой.


“Где это?” - пробормотала она. Прочитав по выражению ее лица сосредоточенность эксперта за работой, я промолчал, решив, что ей не понравятся отвлекающие вопросы. Еще немного порывшись, она издала торжествующий вздох и поднялась на ноги с книгой в руке.


“Надпись несколько устарела”, - сказала она, протягивая ее мне. “Но писец должен уметь ее прочесть”.


Взяв книгу, я прищурилась на слова, выбитые на ее потрескавшейся кожаной обложке. Они были написаны чрезмерно сложным альбермейнским шрифтом, иероглифы были покрыты золотыми вкраплениями. Это было не то, что я умел мастерить, хотя и не совсем чуждо, потому что я видел, как мастер Арнильд рисовал нечто подобное на запасных клочках пергамента.


“Морская гончая”, - читаю я, внимательнее вглядываясь в более плотные слова под основным названием. “ Хроника пиратства в Первое трехцарствие”. Я знал, что первое трехцарствие относится к периоду истории Альбермейна при первых трех королях династии Альгатинет. Современные ученые часто считали это время чем-то вроде золотого века, временем, когда королевство было молодым, а королевская родословная оставалась чистой. Сильда пренебрежительно относилась к подобным представлениям, называя их “шовинизмом наркомана, страдающего ностальгией”.


“Морская гончая, ” сказала мне Беррин, сдерживая волнение, “ была печально известным пиратским главарем во времена королей Артина Второго и Третьего. Он угрожал побережью королевства от фьорда Гельд до залива Шалвис. Неизвестно, где он родился, но ясно, что порт его приписки находился не в герцогствах. ”


Она взяла книгу у меня из рук и пролистала первые несколько страниц, открыв карту, в которой, как я узнал, были изображены моря у западного побережья Альбермейна. Палец Беррина ткнул в небольшую группу островков на приличном расстоянии посреди моря Кроншельд. “ Они называют это ‘Железным лабиринтом’. Печально известное кладбище кораблей, по которому, как говорят, не могут плавать все, кроме Морской гончей. Удобное место для хранения сокровищ, не так ли?”


“Это кажется чем-то вроде натянутой нити”, - сказал я. “Ты думаешь, Лахлан и Морской пес были союзниками?”


“Возможно. Мы точно знаем, что они были современниками. Не будет преувеличением представить, что главный преступник леса Шавайн и величайший пират эпохи образуют какую-то ассоциацию. Но до сих пор никто не предположил такой связи. Люди искали контрабандиста все это время, когда они должны были искать пирата. ”


Заметив сомнение на моем лице, она рассмеялась, наклоняясь ближе. “Конечно, это потребует дальнейших исследований. Но в этой библиотеке гораздо больше рассказов о подвигах Морского пса, чем о Лахлане. В конце концов, жители фьордов любят морские истории. Дайте мне время, и, возможно, я смогу указать конкретное место на более подробной карте.”


“Сколько времени?”


“Достаточно времени, ” ее голос стал мягче, когда она наклонилась еще ближе, протягивая руку под мою куртку, куда я положил книгу ведьмы “, — чтобы перевести часть этого, поскольку я чувствую, что это твоя главная цель, не так ли? Сокровище - сущий пустяк по сравнению с этим.”


Ее губы были достаточно близко, чтобы коснуться моей щеки, вызывая автоматический ответ, которому я, к собственному удивлению, сопротивлялся. Слишком, слишком дружелюбно. Однако это сопротивление исчезло, когда руки Беррин обхватили мои плечи, а горячее дыхание коснулось моего уха.


“Когда аскарлийцы закладывали фундамент этой библиотеки, ” прошептала она, - король Эрик трахнул свою любимую рабыню на краеугольном камне на всеобщее обозрение, а затем перерезал ей горло, чтобы омыть его своей кровью. Именно так они просили благословения богов в те дни...”


Ее слова замерли, когда я закрыл ее рот своим, прижимая ее тело к себе и радуясь ощущению женской плоти. Это движение вызвало новую дрожь на эшафоте достаточного насилия, чтобы заставить меня остановиться, прервать поцелуй и нервно оглянуться по сторонам.


“Насколько это прочно?” Я спросил, на что Беррин ответила смехом, который долго и громко отдавался в этом древнем месте.


“Достаточно прочная”, - сказала она, потянувшись, чтобы подобрать юбки. Вида ее ног, длинных, бледных и золотистых в свете лампы, было достаточно, чтобы отбросить все остальные опасения, и я снова прижал ее к себе. К счастью для долговечности этой истории, дорогой читатель, оказалось, что она была права относительно прочности эшафота.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР TГРЯЗНЫЙ-СIX


Безделушка была старой и в косточках, но настоящее серебро ярко сверкало, когда я вертела ее в пальцах. Умелые руки придали металлу форму идеального подобия веревки, скрученной в сложный узел. Переплетение веревки и небольшая выпуклость в том месте, где она прижималась к себе, были выполнены с точностью, которая вызвала улыбку на моих губах.


“Возьми это”, - сказала Беррин ранним утром. Мы лежали вместе в комнате, где она спала большую часть вечеров, покинув отвлекающе скрипучий помост после нашей первой несколько энергичной встречи. Следующие пару часов оставили нас потными и измученными, погруженными в довольную летаргию на ее узкой кровати. Она подарила мне серебряный узелок, который носила на цепочке под мантией, когда я рассказал ей о своем предполагаемом походе в дикие места в тот день.


“Ты можешь оставить себе эту книгу”, - прокомментировала я с легкомыслием, которого не чувствовала. “Поскольку я была бы лгуньей, если бы сказала, что уверена в возвращении”.


“Это просто своего рода талисман на удачу”, - сказала она мне, когда я озадаченно нахмурился, рассматривая жетон. “Не волнуйся”, - вздохнула она, кладя голову мне на грудь. “Это не значит, что мы связаны вечным союзом. Такие представления - заблуждение ваших зараженных Ковенантами земель, где женщин порабощают как шлюх под именем ‘жены’ ”.


Если бы мой разум был менее затуманен пост-плотским оцепенением, яд, с которым она говорила о Завете, побудил бы меня расспрашивать ее дальше. Вместо этого я был доволен тем, что еще немного полежал с ней, мой взгляд блуждал по множеству листов, прикрепленных к стенам ее комнаты. Они представляли собой смесь рисунков и надписей, часто переплетенных.


“Мои собственные исследования”, - сказала она, заметив мой интерес.


“Во что?”


“О, все, что привлекает мой взгляд. Это меняется со временем”.


Просматривая заметки и наброски, я отметил, что Беррин писала с беспорядочной, почти лихорадочной скоростью, в то время как ее рисунки свидетельствовали о размеренном и тщательном внимании к деталям. Очевидно, она была лучшим художником, чем писцом, хотя я счел за лучшее этого не говорить. Я также заметил, что, хотя большая часть заметок была сделана альбермейнским шрифтом, значительная часть была сделана угловатыми буквами, выгравированными на многих окнах и дверных проемах в этом городе.


“Аскарлианская руна”, - объяснила она, когда я спросил, как это может называться. “Архаичная форма, а не более стандартизированный текст, используемый сегодня. Я пытался освоить это в течение многих лет, но это сложно. Значение может быть изменено всего лишь небольшим изменением интервала между символами. ”


Одна конкретная стопка листов привлекла мое внимание больше, чем другие. Все они были написаны рунами и хаотично располагались вокруг рисунка статуй, вырезанных у подножия горы Халтир. Я еще не успел рассмотреть их вблизи, уловив лишь проблески могущественных богов Алтвара, возвышающихся над крышами домов.


“Основания статуй украшены щедрыми надписями”, - сказала Беррин, когда мой взгляд задержался на этом участке стены. “И не все были переведены. Главный библиотекарь рад, что я поработаю над этим, когда позволит время. Если мне удастся составить полный перевод, он пообещал, что у меня будет собственная книга, которую я поставлю на эти полки. ”


В ее голосе слышались настороженные нотки, которые она пыталась скрыть, но я понял, что это ложь, когда услышал ее. В этих заметках было нечто большее, чем просто обещание выпустить книгу с ее именем, какими бы похвальными ни были такие амбиции. Я раздумывал, не надавить ли на нее по этому поводу, но, поскольку дневной свет пробивался сквозь щели ее маленького окна с закрытыми ставнями, я решил, что лучше всего откланяться.


“Пять дней”, - сказала она, пока я одевался. “Думаю, тогда у меня должны быть ответы на некоторые вопросы”.


Вид ее, опершейся на локоть, с льняными волосами, каскадом рассыпающимися по плечам, и простынями, лишь наполовину прикрывающими ее наготу, вызвал сильное искушение остаться. Однако реакции сержанта Суэйна, если бы он почувствовал необходимость разыскать меня, что он наверняка сделал бы, если бы я не появился в назначенный час, было достаточно, чтобы я натянул штаны и потянулся за ботинками.


“А книга Каэрит?” Я спросил.


“Это займет больше времени, как, я думаю, вы знаете. Тем не менее, я бы рискнул предположить, что ваша компания пробудет здесь довольно долго, не так ли? Я найду вас там, когда вы вернетесь. Тебе лучше не рисковать и не приходить сюда снова. - По ее губам пробежала гримаса сожаления, прежде чем она откинулась на спину, прикрыв глаза рукой и подавив зевок. “Как бы это ни было забавно, нам бы повезло отделаться простой поркой, если бы они нашли тебя здесь”.


Почувствовав очередной прилив искушения, я оторвал взгляд от ее груди и направился к двери.


“Только разведка”, - сказала Эвадин Вилхаму и мне, когда мы подвели наших лошадей к стене Ворот. “Без необходимости никаких сражений. Я жду вас обратно через три дня. После пяти я буду считать тебя мертвым.” У нее хватило такта с сожалением нахмуриться, когда она говорила это, хотя холодность, которую я все еще видел в ее глазах, когда она смотрела на меня, вызывала сомнение в ее искренности.


Капитан остановился, чтобы пожать руку Вилхуму. Они ничего не сказали, но взгляд, которым они обменялись, говорил о привязанности на всю жизнь. У меня возникло ощущение прощания по тому, как она сглотнула и чуть опустила голову, прежде чем отступить назад и подойти ко мне. Ее лицо было настороженным, а голос упал почти до шепота, когда она сказала: “Если он решит сбежать, отпусти его”.


Я взглянул на Уилхума, наблюдая, как он забирается в седло и проводит рукой по гриве своей лошади. Я мог сказать, что накануне вечером он изрядно выпил, и на лице у него было выражение, которое я видел у многих мужчин, - пустоглазая, отчасти ироничная маска тех, кто считает себя потерянными.


“Он не сделает этого, капитан”, - ответил я таким же тихим шепотом. “Только трусы убегают от тех, кого любят. А он не трус”.


Губы Эвадайн дрогнули от сдерживаемых эмоций, и она отвела взгляд. “ Даже если так, ” сказала она тоном краткой инструкции. “ Помни мой приказ.


Я вскочил в седло, вызвав фырканье Карника, который, по крайней мере, согласился не трясти головой в знак протеста этим утром.


“Здесь”. Я посмотрел вниз на звук грубого хрипа Суэйна, увидев, что он привязывает арбалет и колчан со стрелами к задней части моего седла. Это был арбалет со стременем, без лебедки, так что с меньшей вероятностью свалил бы человека одной стрелой, но перезаряжался гораздо быстрее. “ Надеюсь, ты умеешь им пользоваться? Спросил Суэйн, отступая назад.


Я ухмыльнулся, постукивая костяшками пальцев по лбу с ожидаемым подобострастием. “ Слушаюсь, младший сержант.


“Хорошо. Потеряешь это, и цена будет вычтена из твоего жалованья. И помни, что сказал капитан: пять дней - и ты покойник”.


В миле или двух от фьорда многолетний туман, которым он дышал над берегом, рассеялся, открыв пейзаж долин с крутыми склонами, граничащих с холмистыми, покрытыми лесом холмами. Деревья также густым зеленым покрывалом покрывали нижние части склонов, а скудная открытая местность была изрезана множеством ручьев и речушек разной глубины и ширины.


Я привык к местам, по большей части не тронутым рукой человека, но только в глубине леса Шавайн, куда боялись ступать даже лесничие герцога. Гораздо более знакомыми были внешние опушки леса, поредевшие из-за постоянных рубок и сжигания древесного угля, в то время как за ними лежали огороженные поля, где трудились черви. Во внутренностях Фьорд-Гельда не было ни изгородей, ни каких-либо каменных стен, которые я видел. Это было действительно дикое место, и от этого холодное.


“Сейчас конец лета”, - со смехом сказал мне Уилхум, когда я пожаловался на холод. “Если ты думаешь, что это плохо, тебе стоит увидеть зиму в Гельде. Когда ночи становятся длиннее, ты не можешь выйти на улицу больше чем на минуту или две без того, чтобы не втянуть в легкие крошечные частички замерзшего воздуха.”


Мы ехали степенным шагом, Уилхум, казалось, почти не обращал внимания на наш курс, за исключением того, что держал смутное направление на восток. На мои расспросы о нашем предполагаемом пункте назначения ответили лишь невнятным “Полагаю, там, где может быть обнаружен враг”. Мне показалось, что это не вселяет уверенности.


“Тебе не приходило в голову, что тебя проверяют?” - Спросил я. Мое настроение, и без того скверное, ухудшилось из-за того, что я перешел вброд особенно энергичный ручей, течение которого бурлило по рыхлым камням, что заставило Карника раздраженно топать, как только мы выбрались на берег. Мои ботинки были наполнены ледяной водой, и я беспокоился, что мои ноги могут замерзнуть с наступлением темноты. “В конце концов, ты уже дважды переворачивал пальто”, - продолжил я. “Кажется странным, что наш Помазанный Капитан доверил командование этой ох-как-важной миссией тебе”.


“Так и есть”, - согласился Уилхам, слегка пожав плечами. “Но тогда она ожидает, что я сбегу, не так ли?” Его взгляд остановился на моем лице, все еще выражающем усталую покорность, но со знающей твердостью. “Она сказала тебе убить меня? Для этого нужен арбалет? Возможно, мы оба проходим испытание, мастер-Писец. Или наказаны. Я - за нелояльность, ты - за свой святотатственный визит к знатоку языческих искусств.


Теперь мы были остановлены, одни в дикой местности, далеко за пределами видимости порта или любой другой пары человеческих глаз. Я внезапно вспомнил о навыках, которые, как я видел, демонстрировал Вилхум в своих попытках научить меня владеть мечом. Разрыв между нами был коротким, и у меня оставалось мало времени, чтобы достать, зарядить и спустить арбалет. Я мог бы сам обнажить свой меч, но у меня не было особых сомнений относительно того, к чему это приведет.


“Мне нужно почистить ботинки”, - сказал я, слезая с седла. Я сел на поводья Карника, чтобы остановить его, и по очереди расстегнул каждый ботинок, Вилхум спокойно наблюдал, как я выливаю воду.


“Она сказала мне отпустить тебя”, - сказала я наконец, когда его затянувшийся взгляд стал раздражающим. “Я подозреваю, что мой тест на самом деле состоит в том, чтобы вернуться с некоторыми полезными сведениями. Ты вообще не должен был возвращаться. Я взглянула на него с пустой улыбкой. “Похоже, это окупается тем, что ты вырос среди знати. Даже такая преданная своей вере, как наш капитан, откажется от своих принципов, чтобы спасти подругу детства. Фактически, своего бывшего жениха. Была ли помолвка разорвана из-за ее набожности? Она предпочла Мучеников тебе. Это, должно быть, было обидно. ”


“Ты думаешь, что знаешь ее”, - сказал Уилхам. “Ты думаешь, она кто? Фанатичка и лицемерка одновременно?” Он покачал головой. “Ты понятия не имеешь, что сделало ее такой, какая она есть”.


“Видения, данные ей Серафил”. Я снял с ног носки и отжал их, стряхивая влагу. “Так она утверждает”.


“Видения, да. И реальны они или нет, но для нее они реальны. Я знаю только одно, мастер Писец: она лучшая из нас. Не просто лучшая из дворян, для всех нас. Ты, я, каждый жалкий обитатель нашего жалкого королевства. Она возвышается над всем этим, потому что она - единственное настоящее сердце, которое я когда-либо встречал ”.


“А как же Самозванец? Неужели его сердце не было таким искренним?”


Лицо Вилхума потемнело, спокойствие на этот раз уступило место вспышке гнева. “Сердце ни одного короля не может быть полностью верным”, - сказал он, натягивая поводья, чтобы продолжить путь на восток. “Поторопись, или я оставлю тебя позади. Это не то место, куда можно отправиться в одиночку.”


Поведение Уилхума стало более настороженным, когда мы достигли лесистых холмов, я подозревал, что это скорее из-за врожденного инстинкта воина к опасности, чем из-за внезапного исполнения долга. Мое врожденное чутье на невидимые угрозы подтвердило себя, когда нас окутала тень леса. Деревья были в основном сосновыми, иногда попадались буковые или ясеневые, высокие и плотно прилегающие друг к другу. Они создали темную, неровную стену, богатую тенями, в любой из которых мог укрыться мятежник с луком или топором, приготовленным для броска. Уилхум отказался выбрать более легкий путь, предложенный каналами между холмами, заставляя нас неоднократно спешиваться и вести лошадей вверх по череде склонов. Продвижение было утомительным, но я не испытывал желания жаловаться; каждый овраг был готовой ловушкой.


Мы продолжали путь до сумерек, разбив лагерь на вершине скалистого гребня самого крутого холма, который мы когда-либо встречали. Привязав лошадей у подножия, мы поднялись на вершину, которая напоминала миниатюрную природную крепость, скалы образовывали зубцы зубчатой стены. По тому, как Уилхум передвигался по вершине холма, я догадался, что он бывал здесь раньше, и подозрение подтвердилось, когда он присел, чтобы соскрести мох с одного из камней, обнажив грубую, но читаемую надпись, высеченную в скале.


“Уилхэм и конь Олдрика’, ” прочитал я вслух. “Олдрик, будучи...”


Он провел пальцами по буквам, почти шепотом. “Просто старый друг”. Он поднялся, кивнув в сторону восточного склона. “Любые посетители, скорее всего, придут с той стороны. Все другие подходы перекрыты рекой. Мы поедим, а потом я заступлю на первую вахту.


Я присел, чтобы достать соленую свинину из седельных сумок. Я не стал спрашивать о возможности разжечь костер, поскольку это выдало бы наше присутствие.


“В мои темные и менее просвещенные дни, - сказал я, - я хочу сказать, что до того, как меня призвали на службу в качестве солдата Ковенанта, наша банда всегда узнавала в течение часа, когда незнакомцы отваживались проникнуть на наш участок. Я так понимаю, фьордные мерины, которых мы ищем, вряд ли будут менее наблюдательны.”


“У тебя действительно есть дар использовать десять слов вместо одного, Писец”. Вилхум взгромоздился на камень и обнажил меч, вытащив из сумки на поясе точильный камень, чтобы заточить лезвие. “ Если ты имеешь в виду, "знают ли они, что мы здесь?’ Ответ: вероятно, но не определенно. Предвосхищая ваш следующий вопрос: да, они, безусловно, попытаются убить нас, если найдут.”


“И ты будешь сражаться с ними, если они это сделают?”


Он не отрывал взгляда от своей работы, камень издавал долгое шипение, пока он доводил лезвие до самого острия. “Я держу свою сталь наточенной, не так ли?” - спросил он с призраком своей прежней обаятельной улыбки на губах.


Он разбудил меня через несколько часов после полуночи, не то чтобы я сильно нуждался в пробуждении. Мой сон был неглубоким, но, к сожалению, не настолько, чтобы запретить видеть сны. Поле предателей было постоянным ночным посетителем с тех пор, как я провел столь же беспокойный сон на борту "Милостивой девы". Сон, как правило, представлял собой нервирующую смесь бешеного насилия и нестройных криков, но время от времени лицо первого человека, которого я убил в тот день, вырисовывалось из хаоса в кричащем великолепии. Иногда он просто смотрел отсутствующим взглядом, черты лица были вялыми и серыми, если не считать крови, которая толстыми ручейками стекала с дубинки, воткнутой ему в лоб. В других случаях он был более красноречив, его губы извивались, как черви, когда они пели песни, цитировали Священные Писания или, что самое неприятное, задавали вопросы в дружеском тоне легкого любопытства.


“Ты когда-нибудь задумывался, - спросил он незадолго до того, как Уилхам разбудил меня, чтобы я встал на вахту, - почему твоя мать-шлюха не задушила тебя при рождении?“ Или оставить тебя на съедение лисам или волкам? Что на нее нашло, что она сохранила такого, как ты?”


Следовательно, я провел часы до восхода солнца, не потревоженный соблазном поспать, поскольку у меня не было желания отвечать на новые вопросы трупа. Я держал арбалет Суэйна под рукой. Длинный меч я оставил в ножнах, чтобы его сталь не выдавала меня, но вытащил нож, спрятав лезвие под плащом. К счастью, в ту ночь никто из повстанцев не потревожил нас, но этот опыт оставил у меня ноющее чувство нависшей опасности, когда мы свернули лагерь и двинулись дальше с первыми лучами солнца. Это был не совсем зуд, говоривший о том, что за мной наблюдают невидимые глаза, скорее покалывание по коже, предупреждавшее, что я ступаю на опасную почву. Когда мы отправлялись в путь, я держал арбалет привязанным к луке седла, по стреле засунув в каждый сапог.


Было ближе к полудню, когда до меня донесся запах, в основном состоящий из древесного дыма, но с более резким привкусом дерьма. Вилхум тоже почувствовал это и немедленно обнажил свой меч, прижав большой палец к лезвию, когда оно выскользнуло из ножен, чтобы заглушить предательский скрежет металла. Я двигался с такой же осторожностью, чтобы зарядить арбалет, и мы повернули наших лошадей по ветру, продолжая идти медленным шагом.


Когда мы заметили тонкую струйку дыма, поднимающуюся над деревьями, Уилхум остановил своего коня и поднял руку. Мы спешились, привязали лошадей к веткам и, пригнувшись, двинулись вперед. Я напрягал слух в поисках звуков голосов, слыша только скрип деревьев и время от времени хлопанье крыльев птиц. Я остановился, когда увидел этого человека, и предостерегающе дотронулся до руки Вилхума. Незнакомец стоял, частично окутанный дымом от угасающего костра. Его поза была странной: он стоял, вытянув обе руки и наклонив голову вперед. Когда мы подползли ближе, я понял, что его руки были привязаны веревками к двум молодым деревцам. Кроме того, он был очень мертв.


“Ну, это что-то новенькое”, - тихо заметил я.


Тело лежало в центре небольшой поляны. Его раздели догола и поставили посреди остатков хорошо разграбленного лагеря. Спина мужчины была покрыта двумя глубокими вертикальными порезами, ребра, непристойно чистые и белые среди запекшейся крови, были сломаны и распороты. Мухи жужжали вокруг красновато-черных органов, которые были извлечены и разложены у него на плечах. Теперь я был благодарен холодному климату, поскольку более теплая погода привлекла бы гораздо больше насекомых.


“Багровый ястреб”, - сказал Уилхэм, и черты его лица исказились в мрачном узнавании. Он указал на отбросы, лежащие на плечах мужчины. “Видите ли, предполагается, что легкие напоминают крылья”.


Я отвел взгляд от ужасного зрелища, чтобы осмотреть то, что осталось от лагеря. “Приятные обычаи у этих фьордских гельдеров”.


“Это не работа народа гельд. Это аскарлианский кровавый обряд, который когда-либо проводил только Тилвальд высокого ранга”.


“Тайлуолд?”


“Смесь воина и жреца. Помимо сестер-королев, они самое близкое, что есть у аскарлийцев к знати ”. Взгляд Вилхума стал настороженным, когда он осмотрел окружающий лес. “И они путешествуют не в одиночку. Этого беднягу поймал военный отряд”.


“Здесь следы телеги”, - сказал я, пиная взбитую грязь на краю двух узких борозд в земле. Они вели на восток, исчезая в лесу через дюжину шагов. “Должно быть, он был торговцем шерстью на пути в Олверсал. Слишком отчаявшийся, если рискнул путешествовать без защиты в такие времена”.


“Если рыбалка плохая, фермеры голодают. Шерсть ” это все, чем они могут торговать. Уилхум вытащил свой кинжал и потянулся, чтобы взять мертвеца за запястье, приставив лезвие к веревке, которая связывала его. “Хороший человек рискнет всем, чтобы прокормить своих детей”.


“Было бы лучше, если бы ты оставил его таким, какой он есть”, - предупредил я. “Убей его, и они узнают, что другие прошли этим путем”.


“Я хочу, чтобы они вскоре узнали меня как следует”. Он взмахнул кинжалом, разрывая связь, прежде чем перейти к другому.


“У нас нет времени хоронить его”, - сказал я, наблюдая, как Уилхам опускает труп на землю.


“Фьордские гельдеры не хоронят своих мертвых. Они произносят свои молитвы и оставляют их кормить диких созданий и помогать земле мозгом их костей. Поэтому в смерти мы даем жизнь ”. Он опустился на колени и закрыл глаза, бормоча незнакомый напев на архаичном диалекте. Я понял, что это соответствует Завету в упоминании Мучеников и Серафила, но большая часть этого была бессмысленна для моего уха.


Закончив, он поднялся на ноги и целеустремленным шагом направился к своей лошади.


“Ты знаешь, что это значит”, - сказал я, спеша догнать его. “Аскарлианский отряд в границах королевства - это не мелочь. Капитан должен знать об этом”.


“Тогда иди и скажи ей”. Он забрался в седло и направил своего скакуна по следам телеги. “Хотя я не думаю, что с твоей стороны разумно возвращаться, не подсчитав точно их количество”.


Он пустил свою лошадь рысью, прежде чем я успела возразить. Я стояла и смотрела, как он исчезает в тени леса, охваченная нерешительностью. Просто скажи ей, что он умер, - протянул мой усталый внутренний критик. Дикари-аскарлы убили его, а ты едва спасся. Что касается боевого отряда, пятьдесят - это примерно то же самое. Шестьдесят, если хочешь казаться храбрым.


“Она узнает”, - проскрежетала я, спеша к маунт Карник и отправляясь в погоню. “Она всегда знает”.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР TГРЯЗНЫЙ-СДАЖЕ


Вилхум, будучи значительно лучшим наездником, вскоре вырвался так далеко вперед, что у меня не было никакой надежды догнать его до того, как он найдет свою добычу. Я все еще ехал вперед, привлеченный звуком стука копыт, когда он переходил на легкий галоп всякий раз, когда деревья редели. Я счел за лучшее отдать Карнику должное: его охотничьи инстинкты подсказали ему наиболее эффективный путь сквозь деревья, пока он искал своего товарища по конюшне. Я знал, что это глупость, неразумная капитуляция перед побуждениями, которые я бы когда-то проигнорировал. Если он сбежит, отпусти его. Вот он, бежит, хотя и отправляется в карательную вылазку, которая, скорее всего, вскоре приведет нас обоих к смерти. Если бы я уехал в противоположном направлении, разве я бы просто не следовал приказам?


Я часто размышлял о своей неспособности подчиниться здравому смыслу на данном этапе. Обычно я приписываю это странной, почти необъяснимой паутине фамильярности, привычки и взаимного доверия, которая связывает одного солдата с другим. Или, возможно, это было просто из-за того, что, несмотря на все его благородные притязания и завидное обаяние, мне нравился Вильхум Дорнмаль, и я бы предпочел, чтобы он не умирал. Сантименты всегда являются самым смертоносным токсином.


Тем не менее, по мере того, как одна миля преследования превратилась в две, затем в три, ноющее чувство опасности, которое терзало меня с тех пор, как я вошел в этот лес, переросло в глубокую уверенность в неминуемой гибели. Почему я не должен был доверять этому? Разве не страх поддерживал во мне жизнь так долго?


Наконец, когда от порожденной ужасом тошноты у меня скрутило живот и чуть не вырвало горло, я натянул поводья Карника и заставил его остановиться. Он фыркнул и топнул ногой в знак протеста, все еще намереваясь найти своего друга, но я ничего этого не хотел.


“ Заткнись, ты! - Рявкнул я, вызвав громкое фырканье, когда повернул его голову на запад. Семьдесят, решил я. Их было по меньшей мере семьдесят, капитан. Это были огромные светловолосые дикари. У каждого на мечах была насажена свежеотрубленная голова.…


Однако в этот самый момент удача решила обратиться в бегство, потому что среди деревьев эхом разнесся громкий крик лошади, получившей серьезную травму. Этого было достаточно, чтобы Карник забыл все оковы послушания и развернулся, непрошено пустившись в галоп. Я смог только выдохнуть несколько нецензурных ругательств и держаться за него, пока он мчался вперед. Я пригибался к некоторым веткам и получал царапины на макушке от других, несколько раз был близок к тому, чтобы вылететь из седла, когда Карник огибал более солидные деревья, едва замедляясь в процессе. Поездка была настолько тревожной, что я начал подумывать о том, чтобы вытащить свой кинжал и вонзить его в шею зверя, если он в ближайшее время не согласится остановиться.


Мы вырвались из-за деревьев в облаке сдвинутых сосновых иголок и листьев и тут же были ослеплены пеленой густого черного дыма. Я кашляла, моргая щиплющими глазами, пока Карник вел меня через все это, пока перемена ветра не принесла внезапный яркий солнечный свет. Слезы, вызванные дымом, потекли из моих глаз, позволив лишь мельком взглянуть на сцену впереди. Пелена исходила от высокого штабеля пылающих дров, столб темного тумана, который он порождал, поднимался высоко в воздух. Он был расположен там, где полоска каменистой земли встречалась с краем крутого утеса, за которым простиралась широкая полоса синего моря.


Я мельком увидел Уилхума по ту сторону костра, с яростной энергией размахивающего своим длинным мечом посреди того, что, казалось, состояло не менее чем из шести вооруженных противников. Все они были одинаково громоздкими на вид, одетыми в смесь мехов, кожи и доспехов. На паре были железные шлемы, но остальные были с непокрытыми головами, их косы развевались во время боя.


Охотник Уилхума был повержен, ноги жеребца дергались, изо рта у него шла алая пена, а из большой раны в боку струилась кровь. Я также увидел на земле два тела, закутанных в меха, что указывает на то, что Уилхуму, по крайней мере, удалось потребовать некоторую компенсацию для несчастного торговца шерстью, прежде чем обеспечить себе неминуемую кончину.


Однако более тревожным было осознание того, что Карник галопом несся к вершине утеса без каких-либо признаков остановки. Когда мы приблизились к краю, из-за камней перед нами выскочила еще одна фигура с натянутым луком в руке. Он целился в Вилхума, но, услышав стук копыт Карника, мгновенно направил свою стрелу на нас. Несмотря на всю свою стремительность, он был недостаточно быстр, Карник без промедления сбил его с ног, лук выпустил стрелу, и крики ее владельца превратились в короткий вопль, сопровождаемый треском ломающихся костей.


Наконец осознав опасность, Карник начал пятиться, заскользив по земле и врезавшись в большой валун с достаточной силой, чтобы выбить меня из седла. Я приземлился на бок, к счастью, на участок мягкой земли, а не на камень. У меня также не было под рукой никакого оружия, кроме ножа на поясе и арбалетных болтов, заткнутых за каждый ботинок. Это было не самое лучшее состояние для приземления в разгар яростной перестрелки. Услышав крик неподалеку, я подавил порыв подняться на ноги, лежа неподвижно и издавая болезненный стон. Я продолжал симулировать травму, пока мои полузакрытые глаза не заметили пару ботинок, после чего выхватил нож из-за пояса.


Мне повезло, что сапоги этого парня были сделаны из мягкой кожи, и лезвие с относительной легкостью прорезало обе чуть выше лодыжки. Их владелец издал вопль, который представлял собой комбинацию крика и рева, когда я откатился в сторону, его меч вонзился в землю, а не в мою шею. Мое следующее действие было результатом давно укоренившегося мастерства и интуиции преступника. Вилхум был мастером владения длинным мечом, но я с детства убивал людей ножами.


Поджав под себя ноги, я бросился на фехтовальщика, обхватил одной рукой его шею и закрутил нас обоих в неровном пируэте. Я сделал ложный выпад в его глаза, заставив его поднять локоть, затем глубоко вонзил лезвие ему под мышку, найдя щель между мехом и кожей. Я сбил его с ног, когда лезвие вошло в цель, чувствуя, как горячая кровь приливает к моей руке с ножом. Выносливый парень, он продолжал рычать и сопротивляться, несмотря на то, что, несомненно, был смертельно ранен, пытаясь переложить меч в другую руку. Я приподнялся и врезался лбом ему в нос. Это ошеломило его всего на секунду, но мне этого хватило, чтобы выхватить нож и вонзить ему в горло.


Я потянулся через его дергающееся тело к мечу, который он все еще сжимал в частично ослабевшей руке, но быстро оставил эту попытку, услышав топот ног сзади. Еще один воин отказался от боя с Вилхумом в поисках более легкой добычи, на этот раз в прочном железном шлеме на голове и с дубовым щитом. Помимо него, Уилхум все еще сражался с нападавшими, теперь их количество сократилось до трех, что означало, что еще одна жизнь была компенсирована убийством торговца шерстью. Однако я мог сказать, что он устал.


Крик фехтовальщика со щитом вернул мой взгляд к более насущным проблемам. На его лице застыла маска яростного вызова, и, прежде чем я повернулся и побежал в противоположном направлении, я разглядел угловатую паутину синих чернил, вытатуированную на коже под его бородой. Мой честный долг, дорогой читатель, сообщить тебе, что, если бы Карнич не встал у меня на пути в тот момент, я, скорее всего, убежал бы в лес. Но он допустил грубую ошибку, и при этом взмахнул арбалетом сержанта Суэйна, все еще привязанным к луке его седла, в удобном для моей руки месте.


Я вырвал его и пригнулся, перекатываясь под Карничем и бросаясь вперед, слыша смешанные крики всадника и щитоносца у себя за спиной, когда парень пытался расчистить путь лошади. Я подбежал к самому высокому валуну, который смог увидеть, запрыгнул на него и вставил ногу в стремя арбалета. Я заставил себя не поднимать глаз, когда втягивал шнур обратно в замок, выхватил из ботинка засов, вставил его в паз вдоль приклада, без паузы поднял и отпустил.


Мой преследователь принял неразумное решение прыгнуть, чтобы ударить меня мечом в грудь, опустив при этом щит. Как следствие, ничто не могло помешать болту попасть в его щеку чуть левее железной гарды, прикрывающей его нос. Арбалету со стременем не хватало мощности его родственника-лебедки, но с такого близкого расстояния ему не составляло труда всадить стрелу прямо в мышцы и кости человеческого лица и в мозг за ним. Щитоносец был мертв еще до того, как упал на землю.


Я, не теряя времени, перезарядил арбалет, вставил вторую стрелу и направил ее на троицу воинов, все еще атакующих Вилхума. Теперь все мысли о бегстве с места происшествия исчезли, как это часто бывает, когда завязывается драка, вытеснив рациональные мысли и оставив только непреодолимое желание нанести еще больше увечий.


Инстинкт направил мою цель на самого высокого из троих, человека, похожего на медведя с топором, который также носил шлем, но без доспехов для защиты ног. Он пошатнулся, когда стрела вошла в заднюю часть его бедра, Вилхум быстро воспользовался моментом, чтобы сделать выпад вперед и пронзить шею владельца топора. Вилхум удержал свой меч на месте, схватив бьющегося в конвульсиях воина за плечо и развернув его, чтобы отразить очередную атаку одного из оставшихся в живых противников. Он продолжал использовать умирающего человека как щит, раскачивая его взад-вперед, чтобы отразить дальнейшие атаки.


Я побежал за Карничем, надеясь забрать колчан со стрелами, но его капризное настроение не улеглось. Скакун Вилхума прекратил смертельную борьбу, и стадный инстинкт Карника, по-видимому, умер вместе с ним. Он повернулся, когда я подошел ближе, не давая мне схватить колчан, но на мгновение подставив рукоять моего длинного меча. Мне удалось ухватиться за эфес, вытащив клинок из ножен, прежде чем Карник отшатнулся, в панике вытаращив глаза, и умчался прочь.


“Гребаный трус”, - пробормотал я, поднимая меч и поворачиваясь к трем сражающимся мужчинам. Вилхум все еще держал свой почти мертвый импровизированный щит вертикально, в то время как двое нападавших постоянно пытались обойти его с флангов, однако я мог сказать, что силы бывшего дворянина были близки к последнему упадку. Пара фехтовальщиков, очевидно, тоже это увидела, прекратив свои атаки, чтобы немного отступить, один сделал круг влево, другой вправо. Как только Уилхум позволит их проткнутому товарищу упасть, его конец будет неминуем.


Отметив легкую фамильярность, с которой оба мужчины в предвкушении крутили своими мечами, я пришел к выводу, что броситься сломя голову в этот бой было бы слишком серьезным испытанием для моих все еще скудных навыков владения мечом. Вместо этого я поспешил поднять щит человека, который пал от моего арбалета. Это было тяжелое сооружение, на дубовых досках, из которых оно состояло, был нанесен рисунок красной и синей краской, который спиралью отходил от железного выступа в центре. Однако, когда мое тело разгорячилось от жара боя, оно показалось мне достаточно легким, когда я закрепил ремни на предплечье.


Я выбрал нападавшего справа от Уилхума, поскольку он казался наиболее озабоченным своей слабеющей добычей. Я пригнулся, бросаясь прямо на парня, расположив щит так, чтобы он прикрывал меня от носа до промежности, и подавив желание издать вызывающий крик. Из-за этого или просто по счастливой случайности он не успел обернуться, пока я не оказался почти рядом с ним. Ему удалось нанести удар по моей голове, но я вовремя пригнулся, и лезвие лишь выбило осколки из щита, прежде чем босс ударил его в грудь.


Он отскочил на несколько футов, меняя позу, чтобы не упасть, но из-за удара стал вялым. Ему удалось парировать удар, который я нацелил ему в живот, но не остановить инерцию лезвия, так что оно скользнуло по его собственному и глубоко вонзилось в бедро. Он упал, издав крик разочарования и боли, рыча на меня, когда я приблизился для смертельного удара. Прежде чем я успел нанести удар, его напарник заставил меня снова пригнуться, взмахнув мечом над головой. Я поймал его щитом и ответил безрезультатным ответным ударом, парень проворно уклонился от описывающего дугу клинка и отвел свою спину для следующего удара, убийственное намерение было ясно написано на его пылающем лице. Его следующего удара так и не последовало, потому что в этот момент длинный меч Вилхума отсек верхнюю часть золотоволосого черепа парня.


Видеть человеческий мозг, обнаженный таким образом, - болезненно завораживающее зрелище. Я зачарованно уставился на обнаженный орган во всей его блестящей и частично размятой розовости, пока воин ковылял, все еще цепляясь за жизнь благодаря какой-то странной работе своего почти безжизненного тела. Его губы исказили то, что, возможно, было последним словом или двумя, но я сомневался, что они имели смысл даже на его родном языке. Когда он, наконец, согласился сдаться, я обнаружил, что все побуждения к дальнейшему насилию внезапно исчезли, сменившись волной глубокой, тошнотворной усталости, которая заставила меня опереться на свой меч, тяжело дыша.


Раненый мужчина, пошатываясь, двинулся ко мне по земле, тыча мечом в мои ноги, но это был слабый жест. Порез, который я ему нанес, очевидно, задел важную вену, потому что по его ногам густым потоком потекла кровь. Его глаза были раскаленными углями ненависти на фоне быстро бледнеющих черт лица, зубы были белыми, когда он обнажил их, чтобы произнести то, что я принял за проклятие на языке, которого я никогда не слышал.


“Безбожный сын шлюхи’, ” сказал Уилхум в качестве перевода. Он стоял, положив свой длинный меч на плечо, глядя на поверженного воина с мрачно-удовлетворенным видом. Алый Ястреб не был прощен. “По крайней мере, я так думаю”, - добавил он. “Мой аскарлианский немного заржавел”.


“Не могу сказать, что он совсем неправ”, - ответил я, поднимая лицо к небу, когда холодный пот подхватил ветер с моря.


“Должен сказать, ты удивил меня, Писец”. Тон Уилхэма был в основном задумчивым, но также с оттенком благодарности. “Мне стыдно признаться, но я предполагал, что ты уже на полпути обратно в Олверсал”.


Любой сардонический ответ, о котором я мог бы мечтать, был забыт, когда раненый аскарлианец внезапно запел. Для моего уха эта мелодия звучала диссонирующе, но, по-видимому, более мелодично для него, или, возможно, он просто был очень плохим певцом. Во время пения он запрокинул голову, вознося слова к небу. Сначала его голос был сильным, но вскоре начал слабеть, а лицо становилось все бледнее.


“Что это было?” Я спросил Уилхама, когда песня наконец смолкла. Аскарлианец рухнул на спину, грудь поднималась и опускалась с удвоенной энергией, пока его тело пыталось предотвратить неизбежный конец.


“Ода на его смерть”. Уилхум наклонил голову, чтобы посмотреть, как проходят последние секунды жизни воина. “Он умоляет Ултнира, Отца Альтваров, признать воина, павшего в битве, и принять его тень в Чертоги Эвнира, где пир и битва никогда не заканчиваются”.


Видя, как аскарлианец испускает свой последний неровный вздох, немного дергается и лежит неподвижно, я проворчал: “Я бы предпочел пир, чем битву”.


“Это одно и то же”.


Вилхум первым отреагировал на новый голос, развернувшись с занесенным для удара длинным мечом. Моя продолжающаяся усталость была такова, что я реагировал с гораздо меньшей готовностью, морщась от внезапно ставшего невыносимым веса щита, когда я переместил его повыше и положил свой длинный меч поверх края.


Я уже сделал вывод, что аскарлийцы - высокая порода, но человек, стоявший в дюжине шагов от нас, был еще более внушительного роста, чем те, кого мы только что отправили в их мифический зал. Мне показалось, что ростом он был ближе к семи футам, чем к шести, широк в плечах и крепок в конечностях. Тот факт, что человек такого сложения ухитрился приблизиться бесшумно, был тревожно впечатляющим. На его плечах лежала черная медвежья шкура, резко контрастирующая с непокорной массой серо-стальных волос. Взгляд на изборожденное глубокими морщинами обветренное лицо над такой же седой бородой, на кожу, отмеченную сложной массой татуировок, выполненных выцветшими синими чернилами, подтвердил, что это был не молодой человек. Тем не менее, его возраст не мешал ему с легкостью держать в руках огромный топор. В дополнение к своим размерам оружие вызывало еще большее замешательство благодаря своим двойным лезвиям, сделанным из камня, а не из стали.


Мысль о еще одной схватке была достаточно удручающей, но сражение с этим монстром, несомненно, означало гибель. В любом случае, эта идея стала еще менее привлекательной при виде еще десятка аскарлианцев, рассредоточившихся по склону позади него. Большинство из них были вооружены мечами и топорами, но среди них были и лучники со стрелами, прикрепленными к тетивам их длинных луков. Однако появление двух волков изгнало из моей головы всякую мысль о дальнейшей битве.


Они появились по обе стороны от неуклюжего аскарлианца, у одного был белоснежный мех, у другого темно-черный, и оба были массивными. Волки были достаточно обычным явлением в лесу Шавайн и, несмотря на множество наполненных страхом историй, которые ходили о них, представляли небольшую опасность, пока к ним относились с осторожным уважением. Волки-шавины, как правило, имели серую шкуру и, хотя обычно были намного крупнее любой собаки, не могли соперничать по размерам с этой парой, поскольку оба были не менее четырех футов в холке. Они довольно мирно устроились рядом с аскарлианцем, но твердый, немигающий взгляд их желтых глаз сказал мне, что они не испытывали ни малейшего страха перед человеком, привитого их южным родственникам.


Я безнадежно рассмеялся и опустил щит, пока Вилхум сдерживался, поднимая свой длинный меч так, чтобы он был на уровне его глаз, острием нацеленный на седовласого гиганта. Затем он прорычал что-то по-аскарлийски, и, хотя я так и не узнал, что это было, это вызвало искренний, хотя и насмешливый хор смеха наших врагов. Два волка опустились немного ниже, губы задрожали в нарастающем рычании. Однако они успокоились, когда громадный воин с топором поморщился и сказал: “Ты говоришь, как блюющий кот”.


В голосе аскарлианца слышался сильный акцент, но его альбермейнийский лился с безупречной непринужденностью. “Пожалуйста, больше не оскорбляй мой язык”.


Уилхум ничего не сказал, но оставил свой меч там, где он был, не то чтобы это, казалось, слишком беспокоило аскарлианца. Его взгляд изменился, когда переместился на меня, приняв удивительно выжидательный оттенок. Я мог бы принять это за узнавание, но не было ни малейшего шанса, что кто-то из нас когда-либо видел другого до этого момента.


“Я так понимаю, - сказал я Вилхуму, - это и есть тот Тильвальд, о котором ты говорил”.


Гигант рассмеялся прежде, чем Вилхум успел ответить, слегка поклонившись, хотя и с натянутостью, указывающей на то, что это был незнакомый жест. “ Это я. Маргнус Груинскард. На твоем языке это означает Маргнус Каменный Топор. Его взгляд быстро скользнул по окружающим нас телам, демонстрируя скорее вдумчивое восхищение, чем гнев. “А вы, мои храбрые и умелые друзья?”


“Элвин Писец”, - сказал я, отвечая на поклон. “Это означает… "Элвин писец”. Я взглянул на Уилхума, обнаружив, что его черты лица тревожно покраснели. “Это Уилхум Дорнмал. Я не знаю, что означает его имя. Ты должен простить его грубость, но то, что ты сделал с торговцем шерстью, которого мы нашли в лесу, пробудило в нем рыцарскую натуру.


“Ах”. Маргнус Груинскард пристально посмотрел на Вилхума. “Алый Ястреб - справедливое наказание для тех, кто нарушает клятвы, данные Алтвару. Все фермеры этой земли поклялись больше не продавать шерсть Олверсалю. Человек в лесу показал себя лжецом и поплатился за это.”


“Он добровольно дал клятву?” Спросил Вилхум. “Я сомневаюсь в этом. И ты собираешься кормить его детей теперь, когда некому ловить рыбу во фьордах и обрабатывать землю?”


Аскарлианец немного напрягся, в его ответе прозвучала легкая обида. “В королевстве Сестер-Королев дети не голодают. У нас мало законов, но это тот, которого мы придерживаемся.”


“Эта земля не принадлежит Сестрам-Королевам”, - указала я, выбрав гораздо более мягкий тон, чем Уилхум. “Фактически, вы вторгаетесь в законные владения короля Томаса Альгатинета, и я был бы признателен вам за то, чтобы вы убрались как можно скорее”.


Лицо Тилвальда на секунду исказилось от недоумения, прежде чем он издал сердечный смешок, которому тут же подхватили его товарищи-воины. Однако два волка просто зевнули.


“В твоем голосе звучат цветы”, - заметил Маргнус Груинскард, прежде чем кивнуть Вилхуму. “И все же у этого голос чище. Он, как это называется, "высокородный"? А ты низкого происхождения. Да?”


“В Обществе Ковенантов нет различия между высшим и низшим”, - ответил Уилхум. “Мы все равны в нашей преданности милости Серафила и примеру Мучеников”.


“Компания Ковенантов”. Тильвальд повторил эти слова с явным отвращением, качая головой. “И все же, после всех этих лет, ваш народ порабощает себя ложью. Ты поэтому здесь? Это— ” его отвращение сменилось весельем— “ великий крестовый поход против язычников?


“Мы просто пришли защитить то, что принадлежит нам по праву”, - сказал Уилхум. “И так было на протяжении веков”.


Аскарлианец снова рассмеялся, но на этот раз это было скорее короткое, горькое ворчание. “Когда я был мальчиком, я украл поросенка у своего соседа, спрятал его в лесу и вырастил из него прекрасного кабана. Мы зарезали и зажарили его в честь Алтвара в день моего пятнадцатилетия, когда я, пьяный и болтливый, признался отцу в том, что натворил много лет назад. Он содрал кожу с моего зада до крови, а затем заставил меня проработать целую зиму на ферме моего соседа в качестве компенсации. Украденное остается таким, независимо от времени ”.


Без предупреждения он поднял свой топор и двинулся вперед. Вилхум напрягся для атаки, в то время как я сопротивлялся желанию поднять щит. Сражаться теперь было бессмысленно. Я начал формулировать какую-нибудь последнюю остроту, которая могла бы отвлечь внимание от предстоящей резни, но прикусил язык, когда гигант отошел от нас, пройдя мимо, чтобы взглянуть на тело парня, щит которого я держал. Выражение лица Тилвальда было бесстрастным, но тон его стал мрачным, когда он снова взглянул на меня, кивая на щит.


“Это не твое, чтобы оставлять себе”, - сказал он.


Жаждущий шанса заслужить хоть какую-то благосклонность, я снял с руки толстый деревянный круг и положил его на стол. Маргнус Груинскард ответил на этот жест легким кивком, прежде чем возобновить свое изучение павшего воина.


“Это Талвильд, мой племянник”, - сказал он. “Надо сказать, дурак и хвастун, и его женщина не будет оплакивать ни его, ни его детей, если честно. Но никогда не позволяй говорить, что он не почтил Алтарь, не справился с веслом или повернулся спиной к обнаженному клинку. Теперь я должен отнести его щит домой, к его матери. Язык моей сестры, когда он обостряется от горя, нелегко выносить.”


Я размышлял о мудрости принесения извинений в какой-то форме, когда Уилхум взорвался: “Никто не приглашал сюда таких, как ты, Аскарлиан. Чума на твоего племянника и твою банду трусов.”


Я посмотрела на него с раздраженным упреком, видя только гнев и жажду еще большей крови во взгляде, который он бросил в ответ. Тогда я понял, что он искал этих незваных гостей не для того, чтобы вершить правосудие. Это должен был быть его славный конец, рыцарь-перебежчик, нашедший окончательное искупление в безнадежном, но храбром противостоянии язычникам-норманнам.


“Умри, если хочешь”, - прошипела я ему. “Но не жди, что я присоединюсь к тебе. На сегодня я закончила спасать твою благородную задницу”.


“Я не просил тебя об этом, Писец”, - спокойно ответил он. “Она сказала тебе позволить мне бежать, не так ли?”


Мой насыщенный ненормативной лексикой ответ был прерван громким кашлем Маргнуса Груинскарда. Когда я повернулся к нему лицом, он значительно сократил расстояние между нами. Теперь я стоял на расстоянии взмаха его топора, в то время как он все еще был вне досягаемости моего меча.


“Не бойся меня”, - сказал он, и я снова увидела то же ожидание в его взгляде. Это сменилось приглушенным испугом, когда я ответил лишь озадаченной улыбкой, которая, я уверен, больше походила на гримасу страха.


“Наша битва не назначена на сегодня”, - продолжил он, его рука потянулась, чтобы вытащить безделушку из-под мехов. Он висел у него на шее на кожаном шнурке - маленький серебряный самородок, сделанный опытными руками так, что напоминал веревку с узлами. Когда он взялся за нее большим и указательным пальцами, я почувствовал пульсирующий жар под своей курткой. Много часов спустя я потратил, убеждая себя, что это была иллюзия, какой-то продукт моего почти паникующего разума, но чувствовал, что это так. Это была мелочь, не больше, чем тепло свечи, когда она касается твоей кожи, но она была там, и она исходила от знака, который дала мне Беррин. Жетон, идентичный тому, что сейчас находится у этого Тилвальда, человека, который был одновременно воином и священником.


“Кроме того, ” добавил он, “ у меня есть к вам просьба. Я был бы признателен, если бы вы передали сообщение капитану вашей роты”. Он позволил серебряному узелку выпасть из его пальцев и поднял руку, указывая поверх моего плеча.


Все еще нервничая из-за нагретой безделушки и не совсем уверенный, что не получу всю силу удара его каменного топора между лопаток, я повернулся, чтобы проследить за его вытянутым пальцем. Он указывал на синюю гладь моря за вершиной утеса. Солнце стояло высоко в почти безоблачном небе, а дымка была низкой и тонкой. Следовательно, прошло совсем немного времени, прежде чем я различил линию темных пятен на горизонте. Сначала я насчитал дюжину, затем еще дюжину, пятна превратились в широкие квадратные паруса. По мере того, как они приближались, я различал, как опускаются и поднимаются весла, когда корабли прокладывали курс к этому самому участку берега, ориентируясь, без сомнения, по пылающему огню маяка на вершине утеса. Я насчитал около сотни, прежде чем Тилвальд заговорил снова.


“Ты ошибаешься, говоря, что нас сюда не приглашали”. Я обернулся и увидел, что он присел, чтобы поднять щит своего племянника. Он мрачно, почти извиняющейся улыбкой поднялся, перекидывая его через плечо. “Возвращайся в Олверсал и доложи о том, что ты видел. Я бы счел за особую услугу, если бы ты рассказал об этом этому псу Фольвасту лично. Когда мы возьмем портвейн, я уделю тебе достаточно времени, чтобы услышать, как ты описываешь выражение его лица.


Он поднял свой топор и указал в сторону леса. “Теперь, друзья мои, вам пора уходить. Мне нужно отслужить поминальный пир, и, хотя я ценю вашу компанию, с сожалением вынужден сообщить, что Альтвар не приветствовал бы ваше присутствие.”


OceanofPDF.com


CХАПТЕР TГРЯЗНЫЙ-EПОЛЕТ


Выражение лица EГермана Фольваста, когда он услышал наш отчет, безусловно, заслуживало внимания. Он не смог скрыть вспышку крайнего ужаса, появившуюся в его глазах, или внезапную потную бледность своей кожи. Я видел многих людей, которые сталкивались со своими худшими страхами, и часто это было обыденно в своем однообразии. Я знал, что кишечник и мочевой пузырь Фолваста в настоящее время расслабляются, в то время как его сердце выбивало быстрые удары молота в груди. Я бы не удивился, если бы увидел лужу мочи, растекшуюся по полу вокруг его ботинок. Тем не менее, оставаясь актером, он предпринял героическую попытку овладеть собой, кашлянув и пытаясь сохранить бесстрастное выражение лица, когда Эвадин просто вздохнула и перевела взгляд на карту, развернутую на большом столе в ее каюте.


Мы с Уилхамом прибыли под Стену Ворот всего час назад, перепачканные, с ввалившимися глазами после форсированного марша по пересеченной местности. Трусливый Карник не появлялся до тех пор, пока мы не оказались в пределах видимости порта, но даже тогда он поскакал вперед, не соизволив подойти достаточно близко, чтобы на него можно было сесть верхом. Большую часть пути мы хранили холодное молчание, Уилхум шел с угрюмым, но решительным выражением лица, в то время как мои мысли были в равной степени отвлечены. Вид аскарлианского флота казался огромным, но в основном это была пульсирующая теплота от серебряного жетона под моей курткой, которая навела меня на тревожные размышления. Просто порождение страха, сказал я себе. Или какой-то языческий трюк, иллюзия. Тем не менее, я размышлял об этом с невольной одержимостью, возбужденный такими же сбивающими с толку воспоминаниями о Ведьме в Мешке и цепном человеке.


Единственные осмысленные слова, которыми мы обменялись, прозвучали во время короткой остановки на отдых в лесу. По негласному соглашению мы не предпринимали попыток разбить лагерь на ночь и продолжали бороться, несмотря на темноту. Маргнус Груинскард мог назвать нас друзьями и отпустить, но он оставался дикарем-язычником, которому нужно было уладить свою обиду, и кто мог сказать, что его милосердие не было какой-нибудь садистской шуткой?


“Ты все еще мог погибнуть там”, - сказал я, прислоняясь к дереву и сопротивляясь желанию рухнуть на землю. Я знал, что если сяду, то засну. “Напал на Тилвальда или его товарищей. Последний акт доблести. Они могли даже оставить меня в живых, чтобы я донес эту историю до Олверсаля. Так почему же ты этого не сделал? Смерть была твоей целью, не так ли?”


Уилхам опустился на корточки у ручья, окунув руки в воду, чтобы смыть засохшую кровь. “Ты видел их флот”, - сказал он. “Теперь ей понадобится каждый меч”.


“Здесь, ты говоришь?” Теперь Эвадин спросила его, указывая на бухту на северном побережье длинного языка суши, который лежал между фьордом Эрика и открытым морем.


“Насколько я могу судить”, - подтвердил Уилхам. “Это хороший выбор. Возвышенность, чтобы прикрывать подходы, и много леса для дров и ремонта их кораблей”.


“Двести было полным счетом?” Спросил сержант Суэйн, глядя на меня.


“Это максимум, что я насчитал, прежде чем нас отправили в отставку”, - сказал я, качая головой. “Я бы предположил, что этот Маргнус из "Каменного топора" не хотел, чтобы мы увидели полный размер их флота”.


Я бросил взгляд на Фольваста, произнося имя Тилвальда, и снова испытал тот же приступ страха, что и тогда, когда впервые описал аскарлианца столь впечатляющего роста. Было ясно, что старейшина слышал это имя раньше и не был рад возможности встретиться с ним лично.


“Большие корабли Аскарлии сильно различаются по размеру”, - сказал Вилхум. “Но даже самые маленькие могут перевозить по меньшей мере двадцать воинов. Мы должны рассчитывать на пятитысячный отряд”.


“Их будет больше”, - сказал Фольваст с силой, которая не совсем заглушила дрожь в его голосе. “Маргнус Груинскард - не просто Тилвальд. Он Первый принес присягу Сестрам-королевам, их величайший из ныне живущих воинов и самый уважаемый священник. По его зову соберутся все воины Аскарлии. Его присутствие во Фьорд-Гельде означает открытую войну. В конце концов, они пришли, чтобы захватить эту землю.”


Верни это обратно, ты имеешь в виду, подумал я, вспомнив сказку Тилвальда об украденном поросенке.


“Сколько воинов он может выставить против нас?” Эвадин спросила Фолваста.


“Полный подсчет населения в землях Сестер-Королев никогда не производился”. Старейшина скрестил руки на груди и погладил подбородок, что, как я предположил, было попыткой передать спокойное размышление. Сомневаюсь, что капитану это показалось более убедительным, чем мне. “Это народ, который презирает формальности и ограничивается записью своих еретических саг и боевых подвигов. Однако в библиотеке короля Эрика хранится отчет об их последнем вторжении во фьорд Гельд сто лет назад. Численность их армии оценивается в двадцать тысяч человек. С течением времени мы можем столкнуться с силами еще большего размера.”


“Исторические источники склонны преувеличивать цифры”, - сказал я, и мое замечание привлекло острый взгляд Фольваста. Очевидно, он был из тех, кто ожидал, что простой солдат сохранит свое место в хорошей компании. Я продемонстрировал отсутствие у меня дерьма, прямо встретив его взгляд, вызвав еще один приступ страха, добавив: “Кроме того, я не думаю, что Тилвальд намерен полагаться только на цифры. Он сказал, что аскарлийцев пригласили во Фьорд Гельд.”


Лицо Фольваста вспыхнуло, и я позволил себе легкую усмешку, пока он подыскивал быстрый ответ. Однако заговорила Эвадин. “ Что ты имеешь в виду?


“Я знал интриганов всю свою жизнь”, - сказал я. “Груинскард - интриган, а не просто безмозглый грубиян с большим топором. У него есть план и, я подозреваю, друзья в этих стенах, которые помогут его осуществить.”


Дискомфорт старейшины перерос в гнев, когда он перевел взгляд на Эвадин. “Вы должны позволить этому мужлану так клеветать на мой народ, капитан?”


“Твой народ, ” ответил я, широко улыбаясь, - любит тебя так сильно, что тебе приходится патрулировать улицы по ночам, чтобы помешать им замышлять воткнуть нож тебе в спину —”


“Хватит, Писец!” Рявкнула Эвадин. Она устремила на меня предупреждающий взгляд, удерживая его до тех пор, пока я не согласился стукнуть себя кулаком по лбу и отступить от стола. “Вы оба хорошо поработали”, - сказала она, ее голос смягчился, когда она перевела взгляд с Вилхума на меня. “А теперь иди и отдохни”.


Мы поклонились и вышли, я ухитрился задержаться у двери достаточно долго, чтобы услышать замечание Суэйна, прежде чем она захлопнулась. “Даже с двадцатью тысячами человек преодолеть эту стену невозможно. И нет места для высадки флота, кроме гавани, которую легко заблокировать ...”


Какое-то время я спал, но, несмотря на усталость, недолго и беспокойно. Остальная компания была на тренировке, а Уилхам куда-то ушел, как я предположил, в поисках выпивки. Большую часть времени я лежал без сна на своей койке, теребя серебряный узел между большим и указательным пальцами, все еще размышляя о его тайнах. Теперь безделушка была просто холодным металлом, все еще обычным, если не считать ее мастерства изготовления, и все же я знал, что в ней заключен смысл, который ускользает от меня.


Наконец, все еще уставший после похода, но не способный снова заснуть, я встал и направился к статуям у подножия горы. Прогуливаясь по улицам, я почувствовал новое напряжение среди горожан, их взгляды стали еще более настороженными, а окна закрыты ставнями даже днем. Матери загнали детей в дома, а магазины, которые были открыты для работы всего несколько дней назад, теперь были плотно закрыты. Хотя мы с Уилхамом поклялись хранить строжайшую тайну, я не мог не связать эту перемену в настроении с нашим возвращением. Сплетни и слухи распространяются с поразительной скоростью, особенно в городах. Прибытие двух пеших мужчин, которые покинули конный путь несколько дней назад, несомненно, было замечено. Также возможно, что напряженная атмосфера была больше связана с увеличением числа местных солдат на улицах. В основном это были люди Фольваста, городское ополчение, а не герцогские латники, и их поведение было далеко не веселым, лица жесткими, а глаза беспокойными из-под шлемов. У меня сложилось общее впечатление, что Олверсал - это место, полное ожиданий, но чего?


Из-за повсеместной мрачности настроения, когда я добрался до статуй, вокруг было мало людей, что позволило мне насладиться непрерывной экскурсией по впечатляющему зрелищу, которое они представляли. Все они были высотой около пятидесяти футов, вырезанные в манере, напоминающей угловатый, почти карикатурный стиль множества деревянных фигурок, вырезанных на дверях и столбах по всему городу. Здесь не было ни малейшей, хотя и выветренной, анатомической точности, присущей обычно неполным образцам скульптур до Поры до Бедствия, с которыми я сталкивался на протяжении многих лет. Однако сам размер и величие этих каменных богов пересиливали любое ощущение того, что они были порождены меньшей культурой. Этот парад божественных существ был результатом десятилетий труда умелых рук, рук, которые каким-то образом создали иллюзию, что они были выращены из самой субстанции горы, а не созданы неустанным стуком бесчисленных долот.


Я не мог бы назвать их по именам, за исключением самого высокого, бородатого воина мрачного вида, сжимающего меч в одной руке и молот в другой. Я знал, что это, должно быть, Ултнир, Отец Альтвара. Что касается имен двух женских фигур, стоявших по бокам от него, я понятия не имел, но Беррин, конечно, хорошо их знала.


“Эрлдун и Нерлфея”, - сказала она, появляясь рядом со мной. “Возлюбленные Ультнира, Кузнеца Миров, матери меньших богов”.


Я обернулся и обнаружил, что она смотрит на меня с улыбкой, в которой, казалось, читалось настоящее облегчение, если не похвальное подобие такового. Я подумал, не плохо ли отражается на мне то, что я питаю такие подозрения к женщине, с которой я с таким энтузиазмом совокуплялся всего несколько дней назад, но нюх старого преступника на двуличие нельзя было игнорировать. Как и серебряный узел на моей шее.


“Ты не мертв”, - заметила она, выразительно выгнув бровь. “Молодец”.


“Похоже, ты не так удивлен, как мог бы”, - ответил я, сохраняя свой тон легким, но нейтральным.


“Такой мужчина, как ты, умеет выживать”. Она подошла ближе, наклонила голову, чтобы поцеловать меня в нос, и, смеясь, отстранилась. “Возможно, именно поэтому ты мне так нравишься”.


Хотя она, казалось, была довольна моим возвращением, я почувствовал в ней дополнительную настороженность, деловитость в ее глазах и скованность в осанке, в которых я распознал контролируемый страх.


“За тобой следили?” Спросил я, осматривая почти пустые улицы поблизости. “Я знаю, что твой старейшина всегда был подозрительным парнем”.


“За мной никто не следил. Если я выгляжу ... смущенной, то по другой причине ”. Она полезла в сумку, которую носила на плече, и достала книгу Каэрит, которую я ей дал.


“Ты уже закончил?” - Что? - удивленно спросила я.


“Нет”. Я видел, как у нее сжалось горло и слегка задрожала рука, когда она протягивала мне книгу. “И не буду, Элвин. Я не хочу в этом участвовать”.


“Часть чего?”


Она ответила не сразу, вместо этого продолжая протягивать книгу, пока я не согласился взять ее. “Я отметил страницу, до которой дошел, прежде чем я ... решил бросить учебу”.


Я пролистал свой путь к соответствующему клочку пергамента, обнаружив маленький листок с нацарапанными заметками между двумя страницами. “Мой перевод”, - сказала Беррин. “Прочти это”.


Нахмурившись, я извлекла лист и поднесла его к свету, читая вслух корявый почерк. “Я приму дополнительную информацию в качестве оплаты. Если ты предлагаешь.” Я испустил слабый вздох смущения, когда снова посмотрел на Беррин. “Что это?”


“Продолжай читать”, - сказала она, теперь ее лицо было совершенно серьезным.


Пожав плечами, я снова перевела взгляд на слова на листке. “В моих жилах течет аскарлийская кровь”, - прочитал я, “ ‘как и во всех истинных фьордских гельдерах, независимо от южных королей, которым мы вынуждены кланяться’...” Мой голос затих, когда воспоминание поднялось из глубин моего сознания.


“Это мы”, - сказала Беррин тихим, испуганным шепотом. “Ты и я той ночью в лесу. Там пять страниц, и на них записано каждое слово, которым мы обменялись, слова, которые я едва помню произнесенными. Она рассмеялась, короткий пронзительный вздох, лишенный веселья. “Сначала я подумал, что ты разыграл надо мной какую-то грандиозную шутку, пока не осознал невозможность этого. Но то, что написано в той книге, больше невозможно. Вот они, ясные как день, наши слова, записанные каэритским шрифтом в книге, которой, должно быть, несколько веков.”


Я закрыл книгу, моя рука внезапно стала такой же нетвердой, как и ее. Мысли о Ведьме в Мешке проносились в моей голове, пока я искал смысл, находя только больше загадок. Значит, ты все-таки пришел ко мне на поле крови, сказала она. Теперь мне было ясно, что наша встреча на Поле предателей была предсказана. Если да, прочитала ли она об этом в этой книге? Были ли все ее разговоры об утраченных знаниях просто притворством, чтобы она могла передать это в мои руки? Почему?


“Это все так?” - Спросил я.


“Я не знаю”. Беррин улыбнулась, но это было больше похоже на гримасу. “Первые несколько страниц представляют собой фрагменты бесед между молодым преступником и человеком, который, по-видимому, является его наставником. Как только я понял, что перевожу свои собственные слова, я остановился. Я считаю себя женщиной, не лишенной мужества, но... Легкий вздох сорвался с ее губ. “Некоторые знания лучше не раскрывать, по крайней мере, мне”.


Ее рука снова нырнула в сумку и вынырнула с другой книгой. Судя по чистоте переплета, она была недавно сделана. Когда я открыла ее, то обнаружила чистые страницы, заполненные неряшливым, но читаемым почерком Беррин.


“Руководство по переводу древнего Каэрита, автор Беррин Юрест”, - сказала она. “Моя первая авторская работа, специально для вас. С этим вы сможете завершить свой собственный перевод. Хотя, и это причиняет боль сердцу моего библиотекаря, я советую вам бросить эту вещь в ближайший костер. ”


Мне было трудно спорить с тем, что она была неправа; книга была противоестественной, продуктом мерзких языческих практик. Однако я знал, что могу бросить ее в огонь не больше, чем я сам.


“А сокровище?” Спросил я, стремясь перевести разговор на менее тревожные темы. “Ты нашел логово Морского пса?”


Она выпрямилась, к ней вернулась былая уверенность, когда она кивнула на новую книгу, которую я держал в руках. “Последняя страница”.


Открыв ее текст еще раз, я нашел карту, прорисованную с такой четкостью, которая подтвердила мне, что ее рука больше подходила для рисования, чем для письма. Я узнал в нем более утонченное и подробное изображение островков посреди моря Кроншельд из "Хроники пиратства", описывающей подвиги Морского пса. “Железный лабиринт”, - сказал я, мой взгляд остановился на маленьком круге, окружающем один из островков поменьше. “Это здесь?”


“Я раскопал рассказ моряка, который служил на борту торгового судна, захваченного ”Морским псом", - сказал Беррин. “Он описал, как его отвели в огромную пещеру под самым маленьким островком в цепи. Там не упоминалось о легендарном сокровище, но о лучшем укрытии Пес мог только мечтать”.


Я поднял глаза и увидел, что она снова тепло улыбается. “Часть меня хотела бы пойти с тобой”, - сказала она с ноткой сожаления.


“Тогда соглашайся”. Я имел в виду предложение. При всей ее очевидной двуличности, она была интересной собеседницей, и перспектива возобновления наших плотских приключений казалась мне весьма привлекательной.


“Я не могу покинуть библиотеку”. Она вздохнула и покорно опустила плечи. “Назревает столько проблем, что в ближайшие дни ей понадобится настоящий опекун”.


“Неприятности действительно назревают”, - повторил я. “По правде говоря, я не уверен, как долго для меня и моих товарищей будет безопасно оставаться в этом порту. Ранний отъезд был бы очень кстати”.


“У моего знакомого есть морской капитан, человек, готовый изолировать дополнительного пассажира на борту своего корабля за разумную цену”.


“Два дополнительных пассажира. У меня есть напарник”.


“Как пожелаете. Капитан Дин Фауд - тот человек, который вам нужен, шкипер "Утренней звезды". Это старый винтик, но быстрый. И он старый мошенник, но заслуживает доверия, когда мы заключаем сделку. Упомяни мое имя, когда будешь искать его; в противном случае он, вероятно, разозлится. Я случайно знаю, что "Утренняя звезда” должна вернуться через шесть дней."


“Я начинаю подозревать, что в этом порту происходит мало такого, о чем ты не знаешь”. Я поднял книги, прежде чем спрятать их в складках своей туники. “Мы не обсуждали вашу цену за это”.


“О, ” сказала Беррин, поворачиваясь, чтобы уйти, “ я думаю, ты уже заплатил мне сполна, Элвин Скрайб”.


“Ты не спросила почему”, - сказал я, заставив ее замолчать.


Она обернулась, выгнув бровь. “Почему?”


“Почему здесь небезопасно. Ты также не спросил о моем недавнем приключении. Тебе разве не интересно, что я обнаружил там, в дебрях?”


Она ничего не сказала, продолжая рассматривать меня лишь с легким любопытством, когда я указал на могучую статую, возвышающуюся над ней. “Так случилось, - сказал я, - что я встретил там человека, который очень напомнил мне здешнего Ультнира, за исключением того, что у него был топор. Большой каменный топор”.


“И все же ты, кажется, не пострадал”. Беррин наклонила голову, улыбаясь. “Не все южане, встретившие аскарлианца, могут считать себя такими счастливчиками”.


“Я не говорил, что он был аскарлианцем”.


Это вызвало слегка застенчивую улыбку у нее во рту, но без признаков особого беспокойства.


“Мы наткнулись на него вскоре после того, как он замучил человека до смерти”, - продолжил я, что, по крайней мере, изменило выражение ее лица на нечто гораздо более серьезное. “Багровый ястреб. Вы слышали об этом? Нанесен мужчине, который совершил явно тяжкое преступление - возил шерсть на продажу в этот город, чтобы прокормить свою семью. ”


“Поступок, о котором стоит сильно пожалеть”, - ответила Беррин. “Но ведь на войне многие так поступают”.


Я подошел ближе, потянув за шнурок на шее, чтобы показать ее подарок. “У него тоже был такой”. Я покачал серебряным узелком перед ее глазами. “Любопытно, вы не находите?”


Взгляд Беррин на мгновение задержался на безделушке, прежде чем она отступила, подняв лицо, чтобы взглянуть на бесстрастное каменное лицо Ултнира высоко над головой. “Альтвар-Ренди”, - сказала она, - рассказывает о том, как Ултнир, Повелитель Дальних Королевств, вел великую битву против хелтваров, мерзких тварей из Бездны Страданий. Победив их и стремясь очистить свои владения от их трупов, он соткал их всех в новом царстве, на этой земле, на которой мы стоим. Следовательно, когда родился мир, сама почва была засеяна злом. Именно из этого зла возникли все пороки человека и природы. Пристыженный своей ошибкой, Ультнир поклялся защищать свое творение и населяющих его смертных существ, посвятив этому всех своих детей и внуков. Он сделал себя стражем Чертогов Эвнира, чтобы даже за завесой смерти самые достойные получали справедливую награду. Такова преданность Ултнира своему творению и таков долг перед ним, которым мы, смертные, обязаны ему. Чему ты предан, Олвин?”


Я сомневался, что она ожидала ответа, поэтому ничего не дал. Взгляд Беррина скользнул от мрачно-решительного лица Ултнира к основанию его статуи, квадратному постаменту, богато исписанному рунами. По сей день я не знаю, намеренно ли она позволяла своему взгляду задерживаться на каком-то конкретном наборе персонажей или это был просто бессознательный рефлекс, рожденный годами учебы. Из сентиментальных побуждений я предпочитаю верить первому.


“Было приятно увидеть тебя снова”, - сказала она, прежде чем уйти быстрым шагом.


Я подождал, пока она скроется в лабиринте улиц, прежде чем подойти к постаменту. Рунические символы, которые привлекли ее внимание, находились в самом конце надписи и, естественно, ничего для меня не значили. Достав из кармана огрызок угля и пергамент, я очень тщательно переписал их. Где-то в этом порту, который вскоре будет осажден, должна была быть по крайней мере одна душа, которая знала их значение.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР TГРЯЗНЫЙ-NИНЕ


“Р.эдмейн назвал это ударом трикстера”, - объяснил Уилхум, постукивая рукоятью своего длинного меча по нижнему краю моего забрала. Мы сцепились в клинче в центре двора конюшни Фольваста. Он снова был облачен в свои прекрасные синие доспехи, я - в разномастную, но вполне пригодную коллекцию боевых припасов, купленных или украденных у моих товарищей-солдат. Поскольку нам больше нечем было заняться, кроме утомительной муштры или хождения по короткому пролету стены, мы попросили и получили разрешение капитана продолжить мои уроки рыцарского искусства.


Я был рад найти в бывшем аристократе в основном терпеливого наставника. Кроме того, судя по новой остроте его взгляда и отсутствию запаха алкоголя в дыхании, теперь он был совершенно трезв. Он проводил меня по различным весам меча осторожными советами, а не презрением или наказанием, которые, как я знал, во многом повлияли на его собственное образование. После первых нескольких дней спарринга с ним было легко обмануть себя, что я начал соответствовать его навыкам. Однако время от времени он проявлял внезапную свирепость или злобно изощренную тактику, которые наглядно демонстрировали, насколько неполноценным оставалось его "Я".


“У всех рыцарских шлемов есть слабое место”, - продолжал он, сильно прижимая рукоять к моему забралу и вытягивая мою шею под болезненным углом. Он ухитрился заманить меня в ловушку в этом положении, молниеносно развернув свой меч, который прижал мой собственный клинок к его бронированному боку. Я не успела последовать за ним, как он обхватил своей левой рукой мою правую и притянул меня ближе. Я мог бы ударить его кулаком по голове, но было ясно, что его рукоять сделала бы свое дело еще до того, как приземлилась.


“Ударь достаточно сильно, - продолжал он, “ и забрало отвалится, возможно, даже свернет шею твоему противнику в процессе”. Он отпустил меня и отступил назад. “Ты попробуй”.


“Все эти трюки не кажутся особенно рыцарскими”, - прокомментировал я, когда он медленно продемонстрировал необходимый набор движений. Он уже показал мне все различные щели в рыцарских доспехах, через которые можно вонзить кинжал, особенно любимое незащищенное место за коленом. Один хороший удар в эту сторону, и любой рыцарь оказался бы искалеченным.


“Война - это всегда уловка”, - ответил он. “По крайней мере, так любил говорить мастер Редмейн. Мужланов обманом заставляют следовать за знаменем своего лорда, обещая добычу или угрожая поркой, которой они могли бы избежать, если бы просто встали как один и сказали ему отвалить. Дворяне обманывают себя представлениями о славе или королевских милостях. И рыцарство— — Уилхум издал короткий горький смешок, - это худший трюк из всех, поскольку он обманывает нас иллюзией, что война - это что угодно, только не хаос убийств и страданий ”.


“Значит, веселый парень”.


“Нет, он был жалкой свиньей-садистом худшего сорта. Но у него были моменты озарения”.


Вскоре после этого мы провели спарринг с использованием посохов, которые Уилхум использовал вместо лучшего симулякра для длины и веса длинного меча. Я быстро осознал, что он был снисходителен ко мне в первые пару дней, уступка, от которой он отказывался с возрастающей яростью по мере продолжения моих уроков. Благодаря моей хватке скандалиста, я мог выдержать первые несколько ударов, но он неизменно находил способ уложить меня на задницу в скором времени. Тем не менее, я знал, что мои навыки улучшаются, и длинный меч больше не был тем громоздким куском железа, которым он когда-то был. Я рассчитывал, что, имея достаточно времени, я мог бы действительно приблизиться к Уилхуму или, по крайней мере, иметь шанс выжить в реальной схватке с рыцарем схожих способностей. Но время было против нас. Через три дня я разыщу морского капитана "Беррина" и выкуплю себе билет из этой компании и ее опасного положения.


Я подумывал пригласить Вилхума сопровождать нас с Торией, когда придет время, но знал, что это будет напрасными усилиями. Теперь они с Эвадин проводили большую часть вечеров, беседуя в уединении, часто советуясь с сержантом Суэйном. Без сомнения, они планировали оборону этого порта, а это означало, что Уилхум теперь фактически был частью командования этой роты. Он по-прежнему занимал не большее положение, чем я, но все же мог высказывать свое мнение Эвадин и Просителям, не опасаясь наказания. И никто не ожидал, что он ударит кулаком по лбу в их компании.


Я не заметил особого оттаивания в отношении Эвадин с тех пор, как мы вернулись с разведки, ее взгляд оставался ярким, полным упрека. Однако она не чувствовала необходимости в каких-либо дальнейших наказаниях, угрожающих жизни, а это уже кое-что. Кроме того, ее готовность позволить мне отказаться от солдатской рутины, чтобы получить опеку Вилхума, говорила о щедрости, не распространявшейся на моих товарищей. Возможно, я был прощен или, по крайней мере, признан достойным возможного искупления за мое потворство языческим обычаям. Не то чтобы сейчас это имело значение, по крайней мере, я так представлял до того момента, как мимо нас пробежал один из слуг Фолваста, его голос был повышен до панического визга.


“Они пришли, мой господин!” - завизжал он, размахивая руками так, что в обычной ситуации я бы счел это комичным. Он, спотыкаясь, остановился под окном Фольваста, издав жалобный, отчаянный клич. “Северные монстры здесь!”


“Триста сорок восемь”, - доложил я, не в силах скрыть горестного разочарования в своем голосе, когда передавал подзорную трубу Эвадин. Флот Аскарлии появился из тумана примерно в трех милях от входа в гавань, многократный всплеск их якорей возвещал об их присутствии лучше, чем любой звук труб.


“Как сказал рядовой Дорнмаль, ” продолжал я, “ некоторые крупнее других, но все они низко сидят в воде”.


“Значит, полностью снаряжены”, - предположил сержант Суэйн, прищурившись, осматривая флот. “Старейшина был прав: они выставили против нас по меньшей мере двадцать тысяч мечей. И, похоже, они не собираются оказывать нам услугу, штурмуя стену.”


“И все же им негде приземлиться”, - задумчиво произнесла Эвадин. Она не казалась особенно обеспокоенной, ее лоб был нахмурен скорее озадаченно, чем озабоченно. “Внешние дамбы защищены морским валом и слишком круты, чтобы корабль мог пристать к берегу даже во время прилива. Они могли бы атаковать гавань напрямую, но с заблокированным входом им пришлось бы карабкаться по молу, а его защищать так же легко, как и стену.”


“Возможно, они не видят причин для нападения”, - вставил Уилхум. “Пока они остаются во фьорде, никакая торговля не покинет этот город и не войдет в него. И ни одно рыболовное судно не выйдет в море.”


Суэйн негромко хмыкнул в знак согласия. “Тогда блокада. Этот их Тайлуолд намерен уморить нас голодом, чтобы мы подчинились”.


“Что поднимает вопрос о запасах, милорд Фольваст”, - сказала Эвадин, поворачиваясь к старейшине.


Сегодня он казался более собранным, держался прямее, на его красивом лице читалась спокойная уверенность. Однако я решил, что его бледность была чуть бледнее обычной, а выражение лица - результатом длительной практики перед зеркальным стеклом.


“У нас достаточно зерна, мясных консервов и прочей всячины, чтобы продержаться летом и зимой”, - сказал он, его тон был таким же изученным, как и выражение лица. “Даже дольше, если правильно распределять. Если любимый пес Королевы-Сестры думает, что может разорить мой город, он будет разочарован. Он фыркнул, выпрямил спину и пренебрежительно махнул рукой в сторону аскарлианских кораблей. “Я думаю, что более вероятно, что это они умрут с голоду, капитан. Пусть они сидят там, тушась в своей языческой вони. Зимой фьорд Эрика становится каналом для айсбергов, отколовшихся от ледников на востоке. Только самый отъявленный дурак остался бы тогда на якоре. Если их бурчащие желудки не убедили их уйти, перспектива разбитых корпусов наверняка убедит. ”


“Месяцы, проведенные здесь, не предвещают ничего хорошего, капитан”, - сказал Суэйн. “У нас в гавани полно лодок. Позвольте мне взять дюжину или около того, сбежать глубокой ночью и разжечь несколько костров в этих корпусах. Это, безусловно, вдохновило бы компанию ”.


Эвадин ненадолго задумалась, прежде чем склонила голову в знак согласия. “ Очень хорошо, сержант. Имейте в виду, только добровольцы. Любая мысль о том, что она могла питать ко мне более теплые чувства, исчезла, когда ее взгляд скользнул с сержанта на меня. “Как насчет этого, Писец?” - спросила она, приподняв брови и со слабой улыбкой ожидания на губах. “Хочешь еще один шанс в "Язычнике”?"


Она считает меня предателем? Подумал я, гадая, не пробудило ли мое благополучное возвращение в ее голове какие-то подозрения. Но ведь Уилхум тоже вернулся целым и невредимым, и она не питала к нему явной неприязни. Тогда просто назло, решил я, челюсть заныла, когда я сжал ее и поклонился, снова прижав костяшки пальцев ко лбу.


“Как того требует Завет, капитан”, - сказал я.


Всего добровольцы Суэйна состояли из тридцати душ. Брюера и Торию невозможно было отговорить от выступления вперед, как только они узнали, что мне предстоит участвовать в этом безумном безумии. Вилхум тоже присоединился к нам, и, к моему удивлению, Айину тоже разрешили стать волонтером.


“Она стремится доказать свою храбрость и преданность Ковенанту”, - сказал капитан, когда я высказал резкое, но решительное возражение. “Кто я такой, чтобы отказывать ей?”


Группа собиралась на пристани неподалеку, одетая лишь в самые легкие доспехи. Каждый клинок и лицо были затемнены размазанной сажей, и разрешалось использовать только приглушенные фонари. Айин, безусловно, выглядела сообразительной и проворной, когда запрыгивала в одну из трех баркасов, которые должны были доставить нас из гавани. Я наблюдал, как она расположилась на носу, обернувшись, чтобы радостно помахать рукой тому месту, где мы с Эвадин стояли на причале.


“Она все еще сумасшедшая”, - сказал я. “Конечно, не такая сумасшедшая, как была, но ее разум по-прежнему сломлен. Сомневаюсь, что битва исправит это”.


“Тебе следует больше верить в своих товарищей”. Тон Эвадин был тихим, но в нем слышалась уже знакомая жесткость. “На самом деле, Писец, я нахожу, что твоей вере недостает многих аспектов”.


Горячий ответ К черту мою веру! Сорвался с моих губ, но я вовремя сдержался. “Я могу понять ваше желание наказать меня, капитан”, - сказал я, стараясь говорить сдержанно. “Но мои друзья не должны быть частью этого”.


“Почему ты считаешь, что это наказание?” Она устремила на меня вопросительный взгляд. “Что ты мог сделать, чтобы заслужить такое обращение?”


Еще больше неразумных слов вскипело, чтобы быть сдержанным еще раз, хотя и с трудом. “Я не буду извиняться за спасение жизни Брюера”, - сказал я. “Языческими средствами или любыми другими”.


“А что с его душой? Ты думаешь, Серафил позволит ему пройти через Порталы теперь, когда они так осквернены?”


“Священное Писание говорит о милости Серафила как о безграничном сострадании. Возможно, это вам следует больше верить в них, капитан”.


Гнев вынудил меня выйти далеко за рамки дозволенного, и я ожидал резкого приказа следить за своим местом, возможно, даже приказа Суэйну заковать меня в кандалы. Вместо этого гнев Эвадин был лишь кратковременным. Ее лоб наморщился, затем разгладился, когда она опустила голову, закрыла глаза и медленно вздохнула.


“Я знаю, почему ты сделал то, что сделал”, - сказала она, открывая глаза. Я был ошеломлен, обнаружив в них скорее страх, чем гнев. “И, в своей мудрости, Серафил сочли нужным показать многое из того, что ты будешь делать, Олвин Писец. Итак, знай, что это, — она указала на лодки, — не наказание.


Ее пристальный взгляд остановился на моем лице, сияя пристальным вниманием, которое показалось мне более отталкивающим, чем ее страх. Как ни странно, я не мог придумать, что сказать, уставившись в немом молчании, когда она подошла ближе, прищурившись и глядя в мои глаза. “То, что они мне показывают, часто бывает… запутанным, даже противоречивым. Я видел как триумф, так и поражение на Поле Битвы Предателей. Я видел, как Совет Просветленных смеялся и благословлял меня, когда я просил разрешения собрать эту компанию. Теперь Серафил посылает видения о тебе... и обо мне.” Она подняла руку, протягивая ее к моему лицу. “Иногда мы—”


Тихий кашель Суэйна заморозил движение ее руки. Эвадин моргнула и отдернула ее, отступив назад и повернувшись к сержанту с оживленной улыбкой. “Значит, готовы к выходу, младший сержант?”


“Лодки загружены, и все стремятся добраться до язычника, капитан”.


Я не был уверен, что меня больше беспокоит - выражение ошеломленной подозрительности, которое Суэйн изо всех сил пытался скрыть на своем лице, или полное отсутствие иронии в его голосе.


“Очень хорошо”, - сказала Эвадин. “Я соберу всю компанию в доках, если аскарлианцы будут настолько глупы, что бросятся в погоню, как только ты выполнишь свою работу”.


Она бросила на меня последний взгляд, прежде чем уйти, ее лицо было напряженным. Однако смесь страха и сомнения в ее глазах заставила меня проследить за ее уходом, мое беспокойство переросло в крайний страх. Что-то было очень не так этой ночью, что-то гораздо худшее, чем перспектива плыть в темноте навстречу тысячам аскарлианцев.


“Хватит таращиться и поднимайся на борт, Писец”, - рявкнул Суэйн, когда высокая фигура капитана растворилась во мраке за фонарями.


Было бы сравнительно легко нанести быстрый удар ему в грудь своим длинным мечом в ножнах, когда я проходил мимо него. Наблюдение за тем, как он барахтается в водах гавани, вполне могло стоить ужасных последствий. Но я этого не сделал. Интуиция подсказывала мне, что я буду благодарен сержанту за его способности до конца этой ночи.


Во фьорде Эрика отлив наступает сразу после полуночи, создавая медленное изменение течения, которое позволяет лодке свободно дрейфовать из гавани без помощи весел. Конечно, у нас были заряжены весла. Их должны были прикрепить к уключинам, чтобы с бешеной энергией тащить на обратном пути, но наше приближение проходило в напряженной, затянувшейся тишине, если не считать плеска воды о борта. Луна казалась тонким полумесяцем за плывущими облаками, а это означало, что лодки напоминали всего лишь три тени среди темного хаоса волнующихся вод фьорда.


Мы все лежали ничком под черными плащами, вложив клинки в ножны до тех пор, пока они не понадобятся. Тем из нас, кто был в головной лодке, выдали по дюжине глиняных горшков, наполненных ламповым маслом. Когда корпус первого длинного корабля оказывался на расстоянии броска, мы разбивали горшки о бревна, на лодках позади зажигали факелы, и вскоре ад приличных размеров бушевал на внешней окраине их флота. При удаче и попутном ветре болезнь может даже распространиться на другие корабли.


Я должен был признать, что это был умный план, учитывая то, как развивались события. Какова бы ни была наша судьба, сегодня вечером мы одержим своего рода победу. Меня беспокоила не вероятность успешного поджога нескольких кораблей, а маловероятность возвращения в гавань после того, как аскарлианцы будут полностью разбужены. Я знал, что Суэйн рассматривал наши жизни как справедливый обмен на обеспечение выживания порта, но я так не считал.


Следовательно, когда мы приблизились к самой крайней линии кораблей, я приподнял свой плащ, чтобы лучше видеть. Я надеялся, что увижу или буду замечен бдительным воином, назначенным часовым на ночь. При виде упомянутого парня у меня было полное намерение сделать все, чтобы привлечь его внимание, тем самым подняв шум криков, которые заставили бы нас отказаться от этого самоубийственного предприятия. К сожалению, ни один остроглазый аскарлианец не подчинился мне, и изогнутые поручни ближайшего баркаса оставались заметно свободными. Раздражающе небрежный экипаж также не позаботился о простой предосторожности - развесил зажженные факелы на носу и корме. На самом деле, насколько я мог судить, весь аскарлианский флот был окутан тьмой, которую не нарушал ни один факел.


“Приготовиться”, - прошептал Свейн, и в лодке послышалось шарканье - это мои товарищи готовили свои котелки. “Ждать приказа”.


На носу корабля выступало ярко раскрашенное изображение какой-то рычащей хищной птицы. Когда над нами навис разинутый клюв и наша лодка с шумом соприкоснулась с корпусом баркаса, странное отсутствие какой-либо сигнализации прозвучало в моем сознании более глубоким предупреждением. Мало того, что на вахте никого не было и факелов не горело, с корабля не доносилось ни звука, кроме скрипа досок и слабого шуршания каната.


“Не надо”, - сказал я, поворачиваясь к Суэйну, когда он открыл рот, чтобы отдать команду к броску. “Что-то не так”.


“Просто приготовь руку, Писец”, - прошипел он в ответ. “Капитан может потворствовать твоей недисциплинированности, но я не буду...”


Я отвернулся от него и встал, сбрасывая плащ и обращаясь к кораблю. “Есть там кто-нибудь?”


Вместо шеренги наспех вооруженных воинов, спешащих к перилам, я увидел одинокое маленькое бледное личико. Он подпрыгнул, чтобы моргнуть на нас двумя широко раскрытыми испуганными глазами, прежде чем исчезнуть, сопровождаемый слабым настойчивым шепотом двух юношеских голосов.


“Плеть забери тебя, Писец!” - Взорвался Суэйн, когда я выпрыгнул из лодки и вцепился руками в поручни. Я вскарабкался на палубу позади, пригнувшись и потянувшись одной рукой к рукояти своего длинного меча. Я начал рисовать его, но остановился, увидев двух мальчиков, стоящих в нескольких шагах от меня.


У них были светлые, заплетенные в косички локоны, обычные для других виденных мной аскарлийцев, но мало что от их свирепости. Я посчитал, что самому маленькому около десяти лет, остальным максимум двенадцать. Первым отреагировал самый старший, через мгновение он и его спутник обменялись нерешительными взглядами. Вытащив из-за пояса маленький нож, мальчик предпринял похвальную попытку издать вызывающий рык и бросился на меня, нанося удары сверху с большим энтузиазмом, чем мастерством.


“Хватит об этом”, - сказал я, хватая его за запястье и поднимая на ноги. Нож выпал, когда я усилил хватку, прежде чем повернуться, чтобы осмотреть пустую палубу. “Где твоя родня?” - Спросила я, получив в ответ вызывающий плевок. Моргнув, я перевела взгляд на корабль, стоящий на якоре всего в дюжине ярдов по левому борту. На его палубе также не было ни одного члена экипажа, за исключением трех маленьких фигурок. Взгляд на другие ближайшие корабли подтвердил такое же положение дел на каждом.


Все еще держа мальчика в своих руках, я обернулся и крикнул через поручень: “Что-то затевается, сержант! Все корабли пусты, за исключением таких щенков, как он!”


Без сомнения, полный гнева ответ сержанта был заглушен громким, похожим на медвежий, воплем с кормы корабля. Из тени выступила фигура гораздо большего размера. Сначала я подумал, что это действительно может быть медведь, лохматая голова и покрытое мехом тело производили отчетливо анималистическое впечатление, но потом я увидел боевой топор, который он держал.


Отбросив мальчишку в сторону, я отошел от ограждения, обнажая свой длинный меч. Атакующий воин с топором изменил курс, чтобы соответствовать ему, высоко подняв оружие. Он продолжал выкрикивать свой вызов хриплым, но сильным голосом, пока все не закончилось внезапным криком удивления, когда Брюер перепрыгнул через перила и вонзил свои ботинки в спину дровосека. Он приземлился лицом вниз на палубу, топор выскользнул у него из рук. Кряхтя от усилия, он попытался подняться, но был вынужден упасть, когда Брюер прижал колено к его шее, готовясь вонзить кинжал в висок.


“Не убивай его пока”, - сказал я.


“Что это?” Спросил сержант Суэйн, взбираясь на корабль. Его гнев был несколько смягчен раскрывшейся тайной, но он все еще смотрел на меня со зловещей напряженностью, которая говорила о неминуемом возмездии.


“Ни одного воина, которого можно было бы заполучить”, - сказал я, двигаясь, чтобы постучать носком ботинка по голове пришпиленного к земле воина с топором. Я впервые увидел, какие у него седые волосы и какие глубокие морщины вокруг глаз, которые он напряг, чтобы посмотреть на меня снизу вверх. “Кроме него, а он, по крайней мере, дедушка, по моим представлениям”.


Я видел, что гнев сержанта соперничает с его обязанностями, когда он осматривал палубу корабля и окружающий флот. Айин и Тория тоже поднялись на борт, первую побудило элементарное любопытство, а вторую, как я предположил, в поисках добычи. Уилхам вскоре последовал за ним, наблюдая за происходящим с хмурым выражением понимания, а не замешательства. Присев на корточки, он заглянул в щель между досками палубы, издав утвердительный возглас.


“Корпус заполнен недавно срубленной древесиной”, - сказал он с мрачным выражением лица. “Вот почему они сидели так низко в воде. Если их воинов здесь нет, очевидно, что у них будет цель в другом месте.”


Я на мгновение отвлекся при виде Айина, скачущего к двум мальчикам-аскарлианцам. Они сбились в кучу у основания грот-мачты, в глазах горел ужас.


“Здравствуйте”, - поприветствовала их Айин со своей обычной любовью к щенкам. “Как вас зовут?” На ее лице появилась обиженная гримаса, когда они ответили только озадаченным подозрением. “Не будь злым”, - сказала она, протягивая руку, чтобы погладить по голове младшую. “Меня зовут Айин—”


Ее голос оборвался, когда Тория бросилась к ней, обхватила за талию и повалила на палубу как раз в тот момент, когда в воздухе просвистел град стрел. Было выпущено всего несколько дюжин стрел, не особенно метких, но все же достаточных, чтобы заставить нас всех искать укрытие. Я нырнул за бочку и вздрогнул, когда стрела, рассыпавшись снопом искр, отскочила от железного обода. Немного приподняв голову, я увидел другого седовласого парня на соседнем корабле, поднимающего длинный лук. За ним еще несколько дедушкиных типов делали то же самое. Возможно, они были немногочисленны и слишком стары для сражений, но, по-видимому, были полны решимости дать хоть какой-то отпор.


Как раз в этот момент из порта донесся громкий, но совершенно незнакомый звук, эхом разнесшийся по фьорду. Мой взгляд метнулся к городу, и я увидел большое облако пыли у подножия горы Халтир, как раз там, где стояли статуи аскарлийского пантеона. Звук напоминал шум водопада, но был более резким, сопровождался многочисленными накладывающимися друг на друга глухими ударами, которые свидетельствовали о падении тяжелых предметов на мощеные улицы. Пыль была густой и лишь частично освещалась городскими огнями, но сквозь ее вздымающиеся облака я разглядел очень большую падающую фигуру.


“Статуя Ултнира”, - выдохнул я.


“Что, во имя всех мучеников, происходит?” Сержант Суэйн приподнялся с мотка веревки, за которым прятался. Черты его лица внезапно стали почти неузнаваемыми из-за смеси недоумения и страха. Я, однако, почувствовал растущее осознание, когда статуя завершила свое падение, вызвав оглушительный грохот такой силы, что сотряс корабль.


Сунув руку в карман, я поспешил туда, где Брюер все еще держал плененного аскарлианца. К счастью, оказалось, что пожилые лучники на других кораблях были так же ошеломлены падением статуи, поскольку они не выпустили в меня ни одной стрелы, когда я пересекал палубу. “Что здесь написано?” - Потребовал я ответа, разворачивая кусок пергамента перед глазами аскарлианца. Они сузились в очевидном понимании, когда он рассмотрел рунические символы, но его лицо оставалось каменным, а губы плотно сжатыми.


“Вилхум!” Я крикнул, не отрывая взгляда от пленника, и указал на двух мальчиков, все еще съежившихся у грот-мачты. “Объясни этому старому хрену, что если он не скажет мне, о чем здесь говорится, он может посмотреть, как мы перережем глотки этим соплякам”.


Парень, очевидно, знал достаточно альбермейнский, чтобы понять мои слова, издавая яростное рычание и тщетно пытаясь подняться. “Трусливая южная мразь!” - проскрежетал он, из-под стиснутых зубов брызнула слюна. “Воюем с детьми!”


Я схватила его за волосы и поднесла пергамент ближе к его лицу. “Скажи мне, что там написано, и мне не придется этого делать”.


Ноздри старого воина раздулись, когда он сделал несколько прерывистых, яростных вдохов, хотя я уловил некоторое самодовольство в ответе, который он пробурчал: “Ультнир падает, чтобы Аскар мог подняться’. Вот что здесь написано, ты, зараженный оспой сын шлюхи.”


“У меня нет оспы”, - пробормотала я в ответ. Отпустив его, я снова посмотрела на город. Пыль покрыла большинство зданий серой пеленой, из которой доносилось множество криков. На ближайших к горе улицах вспыхнуло оранжевое зарево, вероятно, в результате пожара, охватившего руины разрушенных домов. Но мои мысли были заняты многочисленными рисунками и каракулями, прикрепленными к стене спальни Беррин. А также то, как ее взгляд задержался на этих словах, начертанных на основании статуи Ултнира. Ултнир падает, чтобы Аскар мог подняться.


“Сержант Суэйн!”


Глаза, привлеченные знакомым звуком голоса Просителя Офихлы, переходящего в крик, я увидел дюжину баркасов, быстро приближающихся к флоту со стороны гавани. Офихла стояла на носу головного судна, сложив руки рупором у рта.


“Капитан отдает приказы!” - крикнула она. “Мы должны захватить все корабли, какие сможем, и отплыть домой!”


“Где она?” - Крикнул в ответ Суэйн.


“Все еще на берегу! Она сказала, что последует за нами, когда будет готова, и мы не должны медлить!”


“Ты бросил ее?”


Я увидел, как массивные плечи Офихлы беспомощно дернулись. “Это был ее приказ!”


“Она сказала мне, что у нее было видение”, - сказал я, заставляя Суэйна встретиться со мной взглядом. По подергиванию его застывших черт лица я мог сказать, что это был человек, пытающийся сохранить весь самоконтроль, на который он был способен.


“Видение чего?” - спросил он.


Я покачал головой. “Она была ... расплывчата в деталях”. Я отвел взгляд, чтобы еще раз осмотреть порт. Крики, доносившиеся из-за вздымающейся пыли, теперь были громче. В крике, исходящем от тех, кто сталкивается с резней, есть особая тональность, и, однажды услышав его, невозможно ошибиться. Я с внезапной уверенностью понял, что огонь был не единственной опасностью в этих облаках.


Знай, что это не наказание, сказала Эвадин.


“Я думаю, она ожидает умереть здесь”, - сказал я Суэйну. “Она пытается избавить нас от своей участи”.


Затем я увидел, как Суэйн овладел собой, на мгновение опустив голову, в то время как его спина выпрямилась, и всякое впечатление неуверенности исчезло. Когда он поднял лицо, подергивание исчезло, и он произнес единственное ненормативное слово, которое я когда-либо слышал от него: “Ну, этого же, черт возьми, не случится, не так ли?”


OceanofPDF.com


CХАПТЕР FОРТИ


Мынашли гавань в хаосе. Охваченная паникой толпа горожан заполонила набережную, все пытались попасть на борт одного из кораблей или рыбацких лодок, стоящих на якоре у причала. Иностранные торговые суда были одинаково увлечены отталкиванием и отплытием, их команды отбивались от толпы дубинками и баграми, заставляя постоянный поток орущих людей падать в воду. Рыбаки были более приветливы. Несколько лодок прошли мимо нас, когда мы гребли через вход в гавань, их палубы вздымались от горожан, сжимавших в руках узлы с теми ценностями, которые они смогли собрать, прежде чем покинуть этот теперь обреченный порт.


“Аскарлийцы спустились с горы!” - крикнул один рыбак в ответ на вопрос Суэйна. “Тысячи ублюдков! Они убивают всех, кого могут найти!”


Его слова заставили нас ускорить ход весел без необходимости какой-либо команды со стороны Суэйна. Он приказал Офихле взять две трети отряда и приступить к захвату кораблей, как только будет улажено раздражение престарелых лучников. Среди рядовых было несколько бывших моряков, которым предстояло заняться подготовкой судов к отплытию.


“ Если мы не вернемся к рассвету— ” начал Суэйн, но Офихла напрягся и прервал его, что было редкостью.


“Тогда мы сойдем на берег и найдем тебя, младший сержант. Мы не уйдем без капитана”.


У нас было около сотни солдат роты, втиснутых в пять лодок, - ничтожная сила для борьбы с тысячами обезумевших от крови северных дикарей, но все мы с неустрашимой энергией прокладывали себе путь к пристани. Я, несомненно, выплатил свой долг Эвадин Курлен на Поле предателей, и во мне все еще таилась крупица обиды за то, что она приказала мне отправиться в ту почти фатальную разведку. Тем не менее, я работал своим собственным веслом с тем же рвением, что и остальные, поскольку считал перспективу остаться просто немыслимой.


Тория, напротив, быстро скрылась, как только намерения Суэйна стали очевидны. Она бросила на меня отчаянный, полный отвращения взгляд, прежде чем потащить Айин к штабелю бочек на корме корабля, игнорируя ее жалобные вопли.


“Но я хочу помочь заполучить капитана—”


“Заткнись, ты, бешеная сука!”


Толпа людей на набережной была такой плотной, что Суэйну пришлось приказать нам пробиваться к берегу с боем. Брюер был на пике короткой схватки, возглавляя группу солдат, которые поменяли местами свои алебарды и били толпу, пока она не поредела. Даже в панике у бегущих горожан хватило здравого смысла держаться от нас подальше после этого.


Суэйн приказал десятку солдат стоять на страже у лодок, прежде чем остановился, чтобы вглядеться в окутанные дымом улицы за доками. “Построиться во главе копья!” - рявкнул он.


Это было более новое построение, чем мы привыкли, и рота узнала об этом во время марша на север. Он состоял из узкого треугольника алебардщиков, предшествующего основанию, образованному двумя шеренгами людей с мечами и кинжалами. Он был разработан для того, чтобы прорвать линию фронта противника быстрой, концентрированной атакой, мечи и кинжалы завершали атаку, выполняя свою смертоносную работу в последующей хаотичной схватке. Брюер встал во главе копья, в то время как мы с Уилхамом встали рядом со Свейном в основании, обнажив длинные мечи.


“Как нам найти ее во всем этом?” Спросил Уилхам, кивая на мерцающий дымок впереди. Мы мало что могли разглядеть, кроме бегущих теней, но постоянный хор криков рассказывал историю достаточно хорошо. Это также время от времени перемежалось шумом боя. Кто-то все еще сражался.


“Мы идем туда, где битва самая ожесточенная”, - сказал ему Суэйн, прежде чем снова повысить голос до сержантского лая. “Быстрым маршем, вперед!”


Дым мгновенно окутал нас, сделав невозможным разглядеть что-либо дальше, чем в нескольких футах перед нашими носами. Тем не менее, строй держался вместе благодаря сочетанию решимости и суровой дисциплины. Горожане все это время мелькали мимо, некоторые в ужасе натыкались на наши ряды только для того, чтобы быть оттесненными в сторону. Другие атаковали нас с отчаянными мольбами о помощи или защите. Я видел, как один парень, торговец с хорошей репутацией, судя по его горностаевой мантии и изысканной одежде, некоторое время следовал за нами, сжимая в вытянутой руке открытый кошелек. Слезы текли по его мясистому лицу, когда он бормотал обещания богатства в обмен на безопасный выезд из города. Мы обратили на него внимания не больше, чем на босоногую женщину несколькими улицами дальше, которая держала на руках своего плачущего младенца и проклинала нас как трусов, когда мы проигнорировали ее мольбы.


Ощущение, что ты ступил в царство кошмара, усилилось при виде тел. Я перестал считать трупы, когда дошел до дюжины. Они лежали на скользких от крови булыжниках, зарубленные без учета возраста или пола. У некоторых были зияющие раны, свидетельствующие о работе топором; у других не было явных повреждений, но они все еще кровоточили обильными потоками. Я часто думал, что рассказы о крови, льющейся по улицам, когда город подвергается разграблению, являются продуктом зловещего преувеличения, но той ночью я увидел это.


Мы наткнулись на наших первых аскарлийцев, когда Суэйн приказал нам идти по одной из более широких улиц, окаймляющих квартал торговцев. Он следил за шумом битвы, курс, который, как я видел, без особого удивления приближал нас все ближе к подножию горы Халтир. Завернув за угол, мы обнаружили около дюжины аскарлианских воинов, деловито кромсающих груду тел, которая, по-видимому, состояла в основном из горожан и нескольких местных солдат. Увидев нас, северяне прекратили резню и в явном ошеломлении смотрели, как мы приближаемся ровным шагом. Видя, что они не смогли ни напасть, ни убежать, я задался вопросом, были ли они пьяны от крови или просто пьяны. Было ясно, что наше появление было неожиданным – удивительно неожиданным, потому что только когда мы приблизились на расстояние последних нескольких шагов, аскарлианцы издали коллективный боевой клич и атаковали наш строй.


Их свирепость впечатляла, как и отсутствие заботы о собственных жизнях, но сейчас перед ними были настоящие солдаты, а не наемники Фольваста или беззащитные мирные жители. Кроме того, они были значительно в меньшинстве. Алебардщики без особого труда зарубили их всех, получив несколько незначительных ран, прежде чем наконечник копья пронесся дальше. Естественно, последующие столкновения проходили не так быстро, поскольку все больше и больше аскарлианцев узнавали о нашем вторжении в их веселую бойню.


Трое вооруженных топорами людей с ревом выскочили из переулка и преуспели в том, чтобы зарубить двух алебардщиков, прежде чем упасть от колющих лезвий оружия своих товарищей. Более мудрые враги довольствовались тем, что выпускали в нас стрелы с крыш, унося еще несколько жизней, прежде чем мы очистили квартал торговцев и увидели сцену полного опустошения. Улицы, ближайшие к параду статуй, лежали в руинах, их камни и бревна превратились в груды щебня, уродливые холмы, усеянные трупами и охваченные пламенем. Гранитный монолит, который когда-то был Ультниром, лежал среди разрушений, разбитый на пять огромных кусков.


Свейн остановил отряд в дюжине шагов от огромной каменной головы Ултнира, огромные глаза которого смотрели на нас, как мне показалось, с насмешливым удовлетворением. Позади него я мог видеть огромную трещину в склоне горы, где он стоял меньше часа назад, черный зазубренный треугольник, через который дюжинами устремлялись аскарлианцы. Отверстие было узким, и туннель внутри, предположительно, простирался до самого северного склона горы. Я ошибочно предположил, что вся мощь уже окружила город, но теперь понял, что это всего лишь авангард. Основная часть их сил только сейчас вступила в бой.


Перед входом в туннель на вершине самой большой насыпи щебня бушевала ожесточенная борьба, где около сотни герцогских латников сражались с захватчиками. Северяне, по-видимому, мало пользовались тонкостями хорошо организованного построения, с бешеной самоотдачей бросившись на кордон, который люди герцогства выстроили на склонах кургана, в центре которого стояла высокая фигура в доспехах с длинным мечом.


“За капитана, вдвойне быстрее!” Рявкнул Суэйн, посылая отряд в максимально быстрый темп, который он мог принять, сохраняя при этом порядок. Расстояние до кургана, где борьба становилась все более ожесточенной с каждой секундой, составляло по меньшей мере сотню шагов. Нагромождение обломков и частые порывы дыма также замедляли продвижение, как и растущее число аскарлианцев, стремящихся преградить нам путь.


Первые несколько нападавших были отброшены в сторону без особых трудностей, но вскоре сопротивление переросло в нечто, напоминающее настоящий строй. Перед нами выстроились две неровные шеренги громкоголосых воинов, многие со щитами, что вынудило Суэйна выкрикнуть приказ к атаке.


Все как один, наконечники копий перешли на бег, острие ударило в центр линии аскарлийцев. Импульса и численного перевеса было достаточно, чтобы сломить их ряды, но, как нас и учили ожидать, это привело к тому, что борьба немедленно переросла в всеобщую.


“За капитана!” Крикнул Свейн, уклоняясь от удара меча аскарлианца, прежде чем свалить воина быстрым ударом своей булавы. Он бросился вперед, размозжив череп другому северянину, который, споткнувшись, встал у него на пути. “За капитана!”


Слова Суэйна вскоре были подхвачены остальным отрядом, громким эхом отдаваясь в моих ушах, когда я следовал за Уилхамом вслед за сержантом. Зная, как глупо позволять себе попасть в ловушку в любой затянувшейся драке, я продолжал бежать и рубил своим длинным мечом любого воина, который подходил близко. Сквозь плывущий дым и борющиеся фигуры я мог видеть высокую фигуру Эвадин, ее длинный меч двигался с неослабевающей энергией, череда аскарлианцев, казалось, увядала вокруг нее, как пшеница под косой. Затем мой взгляд различил возвышающуюся на холме гораздо более крупную фигуру за ее спиной, лохматого гиганта с топором, который отбрасывал лишь пятнистый отблеск от пламени костра, как мог бы камень.


“Капитан!” Я крикнул, предупреждение затерялось в суматохе боя. Бросившись вперед, я уклонился от взмаха меча и опустившегося топора, прежде чем аскарлианец со щитом встал у меня на пути. Будучи не в настроении, чтобы меня останавливали, я прыгнул, поставив ногу на поднятый щит парня и перепрыгнув через него. Я почувствовал порыв воздуха, когда он погнался за мной со своим мечом, почувствовав легкое жжение на затылке. Я проигнорировал это и двинулся к Эвадин, выкрикивая еще одно предупреждение. И Суэйн, и Уилхам были вынуждены остановиться и отбиваться от нападавших, в то время как у меня был свободный путь к ней.


Услышала она мое предупреждение или нет, я не мог сказать, но она вовремя повернулась, чтобы избежать первого удара топора Маргнуса Груинскарда. Щебень рассыпался в пыль, когда массивный каменный клинок опустился, Тильвальд отвел его для новой попытки, как будто он весил не больше мухобойки. Казалось невероятным, что человек такого возраста и роста может двигаться так быстро, но Эвадин была не менее быстра.


Вместо того, чтобы нанести еще один удар, Маргнус был вынужден поднять рукоять своего топора, чтобы отразить выпад, который Эвадин нанесла ему в горло, а затем еще раз, когда она развернулась, полоснув его по лицу. Тилвальд преуспел в блокировании удара, но Эвадин проявила еще большую быстроту, низко пригнувшись и метнувшись вперед, так что сократила расстояние между ними, поднявшись в последний момент, чтобы вонзить острие своего длинного меча в плоть аскарлианца под подбородком. Если бы ей удалось пробиться домой, это наверняка пронзило бы ему голову и лишило северян их генерала. Могло ли это спасти Олверсаля для короля - это другой вопрос, хотя многие историки скажут вам об этом. Лично у меня всегда были сомнения. Даже после того, как их Тильвальд был убит, у аскарлийцев теперь было достаточно сил, чтобы несколько раз разграбить порт, и их кровь была полностью разожжена для резни. Олверсалю и большинству его жителей всегда было суждено погибнуть в ту ночь.


В любом случае, подобные предположения носят исключительно академический характер, поскольку Маргнус Груинскард умер не в тот момент. На самом деле, все эти годы спустя я время от времени получаю сообщения о том, что таинственный старый ублюдок каким-то образом умудряется дышать по сей день. Если это так, то он рисует это деформированными губами, и я, конечно, надеюсь, что отсутствие глаза причиняет ему сильную боль.


Снова двигаясь с бросающей вызов возрасту быстротой, Тилвальд отдернул голову в сторону как раз в тот момент, когда острие меча Эвадин коснулось его плоти. Пуля прошлась по его лицу, рассекла обе губы и левый глаз, прежде чем оставить глубокий след в лабиринте складок, покрывающих лоб. Но, какой бы тяжелой ни была травма, она его не убила.


Отшатнувшись с ревом боли и ярости, Тилвальд взмахнул своим топором по широкой дуге, Эвадин низко пригнулась, чтобы уклониться от него, ее меч был занесен для следующего удара. Поскольку Груинскард потерял равновесие и был ранен, вполне возможно, что именно этот удар свалил его с ног, но у Помазанной Леди так и не было шанса нанести его.


Два волка перепрыгнули через гребень холма, черный прыгнул высоко, белый низко. Эвадин вовремя развернулась, чтобы глубоко вонзить свой меч в бок белого волка, но не раньше, чем он сомкнул челюсти на ее ноге. Черный наклонил свою огромную голову, чтобы уткнуться пастью в грудь Эвадин. Теперь я был достаточно близко, чтобы увидеть, как ее нагрудник прогнулся под давлением и хлынула кровь, когда зубы прокусили сталь.


Меч Эвадайн выпал из ее руки, когда волки повалили ее на землю, сбившись в беспорядочный клубок, челюсти все еще были сцеплены, а головы тряслись от ярости. Кровь, хлещущая из бока белого, не смогла отвлечь его от того, чтобы присоединиться к своему брату в попытке разорвать Эвадин на части. Они были так сосредоточены на своей жертве, что не заметили моего нападения. Черный был ближе всех, поэтому я ударил его первым, перенеся весь свой вес на свой длинный меч и глубоко вонзив его в спину зверя. Я намеревался перерубить ему позвоночник, но в последний момент зверь сместился, и мой клинок вместо этого пронзил его ребра.


Ослабив хватку на груди Эвадин, волк выгнул тело, чтобы вцепиться в меня, зубы сомкнулись в дюйме от моего лица. Я почувствовал, как возвращается мой страх, когда горячий порыв дыхания зверя коснулся моей кожи, мои ноздри наполнились отвратительным зловонием его дыхания. Столкнувшись с такой неприкрытой свирепостью, мое тело содрогнулось от желания бросить меч и убежать, но инстинкт драчуна подсказал мне, что это было бы ошибкой. Мельком взглянув в горящие ненавистью глаза волка, я понял, что теперь он намерен убить меня. Каким бы раненым он ни был, если бы я побежал, то преодолел бы не более нескольких шагов, прежде чем он сбил бы меня с ног.


Поэтому вместо этого я дрался, нанеся удар в глаз волку, затем схватился обеими руками за свой меч, поднимая и поворачивая лезвие, а затем вонзая его глубже, туда, где, как я надеялся, находилось его сердце. Удача была ко мне благосклонна, потому что волк внезапно напрягся и издал звук, в котором смешались рычание и жалобный скулеж. Дергаясь и изрыгая кровь, монстр в черной шкуре рухнул.


Я начал вытаскивать длинный меч, затем почувствовал огромную тяжесть на обоих плечах. Под моей спиной затрещал щебень, когда лапы белого волка надавили вниз, разинутая пасть поднялась, чтобы нанести смертельный укус. Громкий хрустящий удар, и мое зрение мгновенно покраснело. Вместо ожидаемого взрыва боли, за которым, как я надеялся, последует быстрое забытье, я почувствовал, как горячая влага покрыла мое лицо.


“Вставай, Писец!” Приказал сержант Суэйн. Я моргнул, затем вытер теплую кровь с глаз и увидел, как он кряхтит от усилия оттащить труп белого волка в сторону. Кровь капала с его булавы, и я увидел мозги, вытекающие из раздробленного черепа зверя, когда он катился вниз по каменистому склону.


“Проводи капитана!” - Крикнул Суэйн, и мимо промчалась группа солдат роты. Я, пошатываясь, поднялся на ноги, наблюдая, как они поднимают Эвадин, и обнаружил, что мой взгляд прикован к ее побелевшему, обвисшему лицу. Ее глаза были открыты, но в них был лишь тусклый блеск, а лицо постоянно напрягалось от боли.


Громкий рев привлек мое внимание к тому месту, где шеренга солдат сдерживала толпу аскарлийцев. Вилхум стоял в центре, его длинный меч поднимался и опускался с мастерством убийцы. Рев, даже более громкий, чем крики сражающихся, донесся откуда-то из-за пределов ближнего боя. Сквозь дымку я разглядел громоздкую фигуру Маргнуса Груинскарда, окруженную группой сражающихся северян. На одно безумное мгновение я подумал, что он отвернулся от себе подобных, но потом понял, что они вытаскивают его из драки.


“Построиться полумесяцем!” - Рявкнул Суэйн, и отряд быстро принял форму полумесяца, предпочитаемую для организованного отхода. К нашим рядам присоединилась дюжина или около того выживших герцогских латников, но быстрый подсчет численности показал, что мы потеряли почти половину наших сил, переходя на сторону капитана.


К счастью, первоначальная атака отряда обладала достаточной свирепостью, чтобы убить или обескуражить большинство северян в непосредственной близости. Еще несколько отважных или помешанных на битвах душ не желали видеть, как мы так скоро покидаем это собрание, и бросились к дугообразной линии, когда мы отступали. Вилхум зарубил двоих в быстрой последовательности, пока алебардщики разбирались с остальными. Несомненно, последовали бы более мощные атаки, возможно, в конечном итоге превратившие наш отход к гавани в бегство, а затем и в резню. Но фортуна улыбнулась нам еще раз в виде густой, удушливой завесы насыщенного углями дыма, которая потянулась из центра города. Он окутал нас в одно мгновение, защипав глаза и вызвав приступ кашля.


“Хватайся за плечо человека рядом с тобой!” Крикнул Суэйн хриплым, но все еще сильным голосом. “Держись вместе!”


Я протянул левую руку, не найдя удобного плеча в пределах досягаемости, в то время как рука, коснувшаяся моей, не смогла ухватиться за мой покрытый кровью наплечник. Ослепленный дымом, я толкался и спотыкался, пытаясь оставаться в строю, пока мои ноги не наткнулись на неудобно расположенный труп.


“Кишки мучеников!” Я выругался, тяжело приземлившись на мокрую брусчатку. Я попытался подняться на ноги, но только для того, чтобы снова споткнуться о окровавленную землю. Порыв горячего воздуха, сопровождаемый треском и ревом падающей древесины, заставил меня съежиться, закинув руку за голову. Когда жара спала, я моргнул мокрыми глазами и обнаружил, что дым рассеялся, и теперь я был один на усыпанной трупами улице. Путь к докам был перекрыт рухнувшими, горящими остатками дома.


Поднявшись на ноги, я побежал, позволив своим чувствам увести меня подальше от жары. Достопримечательности были поглощены дымом, который щипал мне глаза каждый раз, когда я осмеливался их открыть. Кроме того, каждый вдох казался глотанием облака раскаленных иголок, вызывая у меня повторяющиеся приступы кашля, иногда достаточно сильного, чтобы я упал на колени. Наконец, поворот ветра принес некоторое облегчение, и я обнаружил, что стою посреди знакомой широкой булыжной мостовой, окружавшей библиотеку.


Мой охваченный паникой разум быстро зациклился на огромном каменном здании как на возможном убежище. Однако, добравшись до нее, я обнаружил неопровержимые доказательства того, что аскарлийцы не разделяли священных убеждений фьордских гельдеров в отношении книг.


Стены библиотеки были каменными, но крыша - древней и сухой деревянной. То ли в тех старых балках загорелся уголек, то ли пожар, который сейчас охватил сердце здания, был результатом преднамеренного вандализма, остается предметом многочисленных научных догадок. Какова бы ни была правда об этом, результатом стало почти полное уничтожение архива, который существовал по меньшей мере тысячу лет. Подпитываемое бесчисленными кусочками пергамента пламя, пожиравшее крышу и то, что лежало внутри, горело ярко и жарко, вылизывая небо, словно мириады языков какого-то неземного ненасытного духа. Для писца это было уродливое зрелище, почти такое же уродливое, как трупы, усеивающие улицы. Для библиотекаря, конечно, это было намного хуже.


Я увидел ее стройную фигуру, очерченную на фоне пламени, она стояла слишком близко к огню, чем было безопасно, но ее, казалось, не волновали тлеющие угли, роящиеся вокруг, как разъяренные осы. Когда я приблизился, Беррин оставалась статуей, неподвижным свидетелем разрушения места, которое было больше, чем ее работа, больше, чем ее дом.


Я признаюсь, что тогда я думал убить ее, не находя ничего постыдного в перспективе зарубить беззащитную женщину прежде, чем у нее появится шанс даже обернуться. Но я этого не сделал. Все прирожденные убийцы - преступники, но не все преступники - прирожденные убийцы. Слова Декина, сказанные давным-давно. Возможно, он был давно умершим, преданным дураком, но он знал мое сердце с безошибочной ясностью.


Итак, вместо того, чтобы перерубить ей шею своим длинным мечом, я закашлялся и собрал достаточно слюны, чтобы сказать: “Ультнир падает, чтобы Аскар мог подняться”.


Тогда она согласилась повернуться, открыв лицо, такое же застывшее, как и ее тело. Слезы проложили бледные дорожки сквозь сажу, покрывавшую ее щеки, но, похоже, теперь она выплакалась досуха. Глаза, которые смотрели на меня, были не совсем глазами сумасшедшей, но и не были полностью вменяемыми. Вина и ненависть придавали глазам особый блеск, и я увидел в ее глазах и то, и другое. Но я сомневался, что ее ненависть была направлена на меня.


“Они построили это, когда город был молод”, - сказала она мне. Ее голос обладал тревожащим спокойствием, слова текли без какого-либо комка в горле, вызванного дымом. “Когда они почтили это место статуями Альтвар. Что может быть лучше для создания пути к отступлению, если он им когда-нибудь понадобится?”


“Побег?” Я горько усмехнулся и увидел, как ее лицо исказилось от жестокости. Мне было все равно. Я бы не стал ее убивать, но и не пощадил бы. “Больше никто не знал, не так ли?” Спросил я, перекрикивая рев пламени. “Только ты с твоим уникальным пониманием этой библиотеки и всех ее многочисленных секретов. Только ты мог откопать столь бесценное сокровище. Ты, должно быть, чувствовал себя особенным. Что пообещал тебе Тильвальд в обмен на ключ от этого порта?”


Яркий, немигающий взгляд был ее единственным ответом, но я знала ответ. “Они все должны были стать твоими, не так ли?” Я ткнула пальцем в почерневшую оболочку библиотеки. “Все книги. Больше никаких старших библиотекарей, которые будут мешать. Это было бы твое королевство. Посмотри на это сейчас ”.


Она продолжала пялиться, поэтому я бросился к ней, схватил за плечи и заставил повернуться лицом к аду. “Посмотри на это!”


“Не могли бы вы ...” Стройная фигурка Беррин задрожала в моих объятиях, ее голос, наконец, выдал какие-то эмоции, когда она запнулась, отчаянная мольба окрасила слова, которые она выдыхала. “Не могли бы вы… пожалуйста, убей меня… Элвин?”


Тогда гнев покинул меня, оглушительный грохот рушащихся балок из библиотеки и очередное изменение направления ветра напомнили мне, что мое время в этом месте закончилось. Я отпустил ее и отступил, затем остановился. Я не знаю, почему произнес свои следующие слова – возможно, это старое змеиное чувство или просто обязательство, порожденное недавней близостью.


“Мы захватили несколько кораблей”, - проворчал я. “На борту есть место, если хочешь”. Я издал еще один смешок, на этот раз скорее кривой, чем жестокий. “В южных землях еще много книг”.


Перед тем, как Беррин опустила голову, мне нравится думать, что в ее глазах была какая-то доля благодарности, но, возможно, это были отблески огня, играющие на ее лице. “Почему ты думаешь, что у меня есть выбор, куда мне идти?” спросила она. Она потянулась к своему ошейнику и вытащила маленькую безделушку на кожаном шнурке. Я не был шокирован тем фактом, что это был еще один серебряный узел, но тот факт, что он переливался ярко-желтым светом, привел меня в замешательство.


“Он зовет меня”, - сказала она. “И тебя, Олвин”.


Внезапная вспышка тепла на моей груди заставила меня потянуться за моим собственным жетоном. Вытащив его, я увидел, что он тоже начал светиться. Она была не такой яркой, как у Беррин, и цвет был скорее красный, чем желтый. В другое время она, возможно, поразила бы меня, побудила мой вечно любопытный разум остаться и потребовать ответов. Но в тот момент я чувствовал только отвращение от явной невозможности этого.


“Кажется, ты ему нравишься”, - заметила Беррин. “Но, кроме того, ты, кажется, разозлил его. Что ты сделал?”


Я убил одного из его волков, подумал я, не понимая, откуда мне это известно, но, тем не менее, зная это с абсолютной уверенностью. Я начал пятиться, серебряный узел пульсировал ярче с каждым шагом.


“Придется заплатить определенную цену”, - предупредил Беррин. “Но ты будешь жить, и его награда будет велика, если ты останешься. В конце концов, что тебя ждет в южных землях?”


Теперь ее голос был криком, резким от предостережения, так непохожим на ее собственный, и я задался вопросом, действительно ли это она говорила. При этой мысли мой страх взлетел до новых высот, стремление выжить возродилось с неумолимой силой. Я бросил последний взгляд на суровое, требовательное лицо Беррин, бросил серебряный узелок к ее ногам, затем повернулся и побежал.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР FОРТИ-OНЕ


“Я она умирает?”


Глаза Эвадин были закрыты, ее кожа была бледной, как у мраморной статуи. Проситель Делрик обвязал ее торс бинтами и насильно влил ей в горло несколько различных лекарственных отваров, но ничто из этого не вызвало у нее ничего, кроме слабого стона. Делрик менял повязки каждые несколько часов, но кровь, запятнавшая их, с каждым разом казалась темнее.


Он ничего не ответил на мой вопрос, кроме короткого сердитого взгляда, отразившегося на лицах Суэйна и Уилхэма. Было ясно, что у них и остальной компании "Ковенант" не было желания противостоять тому, что все больше казалось ужасной неизбежностью – во всяком случае, пока.


Эвадин поместили под навес на корме нашего украденного аскарлианского корабля. Их корабельные плотники, похоже, не утруждали себя такими мелочами, как каюты, поэтому укрытие на палубе состояло из того, что можно было соорудить из плащей и неиспользованных парусов. И все же я чувствовал, что это более мореходное судно, чем бурлящее ведро, которое несло нас на север.


Отведя взгляд от невозмутимого лица Эвадин, я оглядел двадцать кораблей и несколько дюжин нагруженных горожанами рыбацких суденышек, которые составляли наш недавно созданный флот. Проситель Офихла, как правило, был эффективен в захвате достаточного количества судов, чтобы перевезти всю компанию. Подвиг не обошелся без потерь, поскольку мальчики и старики, оставшиеся в их команде, не были склонны сдаваться без борьбы. Тем не менее, к тому времени, когда Суэйн вернулся с раненой Эвадайн, сопротивление в основном было подавлено, а многие из лишних судов сожжены. Большинство стариков пришлось вырезать, но мальчиков, как правило, пощадили. Офихла затолкал их в гребные лодки и пустил по течению. Нескольким аскарлианским кораблям удалось собрать достаточно рук, чтобы уйти от опасности, но было очевидно, что эта победа дорого обошлась Сестрам-Королевам, если не жизнями, то кораблями.


Мой собственный побег из Олверсаля был нелегким, мне приходилось избегать падающих зданий и пробиваться сквозь растущую орду бегущих горожан. Неудивительно, что мои товарищи решили не дожидаться моего прибытия, хотя Уилхум позже заверил меня, что решение покинуть корабль было трудным, если принять его быстро. Обнаружив, что на причале нет кораблей и несколько оставшихся рыбацких лодок уже на ходу, я направился к молу. На стороне, обращенной к морю, я обнаружил скопление небольших лодок, их обитатели деловито пытались уплыть с переменным успехом. Я выбрал самую большую лодку, какую смог увидеть, и не стал спускаться по одной из железных лестниц, а просто прыгнул в гущу купеческой семьи, которая каким-то образом завладела ею. Поначалу муж не хотел позволять мне присоединиться к их команде, но обнаженный кинжал убедил его в обратном, и вскоре мы уже гребли к кораблям.


Один день пути из Олверсаля, а дым от его разрушения все еще поднимался над северным горизонтом. Позже я узнал о множестве мерзких деяний, ознаменовавших его падение. Поджог библиотеки - главное преступление, о котором вспоминают ученые, описывая это событие, которые, как правило, упускают из виду массовые убийства и бессмысленные разрушения, сопровождавшие его, включая осквернение святилища мученика Атила. Еще одна зловещая история гласит, что старый Проситель преклонил колени перед реликтовым алтарем, и его губы продолжали произносить "Мученик за избавление" даже после того, как аскарлийский воин снес ему голову с плеч.


История лорда Элдермена Фольваста гораздо более правдоподобна. Когда его обнаружили прячущимся под навозной кучей в его конюшнях, его немедленно вытащили наружу, чтобы он пострадал от Багрового Ястреба под суровым одноглазым взглядом Маргнуса Груинскарда. Выяснилось, что перед тем, как захватить Олверсал ради короны, старейшина вступил в переговоры с королевами-Сестрами, чтобы передать им его за приемлемую цену. Когда они не смогли удовлетворить его требования, он быстро восстановил свою лояльность королю Томасу. Хотя у меня есть повод сожалеть о многих вещах, произошедших в том злополучном порту, кончина Марица Фольваста не входит в их число.


Наблюдая за поднимающимся дымом, я размышлял о судьбе Беррин и о тех ужасных невозможностях, свидетелем которых я стал. Книга Каэрит снова была привязана ко мне вместе с ее руководством по переводу древнего текста, которое в ней содержалось. Когда я нашел свободное время, чтобы заняться этой конкретной задачей, я почти не сомневался, что найду подробное описание нашего расставания. Это было не то открытие, которое мне понравилось, но я знал, что, тем не менее, сделаю его. Теперь книга была еще более неотразимой, обещание на ее страницах одновременно пугало и манило. Оказалось, что я завладел картами к двум сокровищам: одному - долгожданному кладу давно умершего преступника, другому - моему собственному будущему. Очень очевидная дилемма, представленная последним, конечно, приходила мне в голову, но не с тем значением, которое она должна была иметь: если это уже было записано, могу ли я все еще изменить это?


“Делрик этого не скажет, но я могу прочитать ответ в его глазах”.


Я обернулся и увидел, что Уилхум направляется в мою сторону, его взгляд тоже был прикован к далекому столбу дыма. “Она умирает”. Его голос дрогнул, когда он произнес это, и я избавила его от дальнейшего дискомфорта, отведя взгляд от слез, навернувшихся на его глаза. Взглянув на бледное лицо Эвадин со впалыми щеками, я обнаружил, что его вид сжал мое сердце с силой, которая мне не понравилась.


Тогда она станет Мученицей, которой не была Зильда, подумал я, пытаясь вызвать горький цинизм, которого не чувствовал. Они воздвигнут ей храм. Замаринуй ее органы и кости и положи их на алтарь, чтобы отчаявшиеся дураки пресмыкались перед ними в последующие столетия. Мученица Эвадин, Помазанница, Меч Завета, убитая языческим предательством. Подумай о десятине, которую она принесет.


Я ничего этого не сказал Уилхему, подозревая, что он может убить меня за это. “Море спокойно”, - сказал я ему, решив использовать вынужденный оптимизм за неимением чего-либо другого. “У нас будет быстрый переход в Фаринсаль, где есть целители даже более искусные, чем Делрик”.


Уилхум вытер глаза, его горе сменилось гримасой глубокого предчувствия. “ И агент Короны, который, не теряя времени, доложит о нашем провале королю Томасу. Мы уступили жемчужину Фьорда Гельд аскарлийцам, а вместе с ней и герцогство.


“Мы также уничтожили большую часть их флота и захватили несколько трофеев, сбежав с большей частью роты невредимыми. Это должно чего-то стоить”.


“Этого будет недостаточно. Ты знаешь врагов, которых она выставила против себя. Смертельно раненные или нет, мертвые или нет, они не могут позволить процветать легенде о Помазанной Госпоже ”. Уилхам схватил меня за предплечье, его хватка и черты лица были жесткими от настойчивости. “Мы будем нужны ей. Чтобы защитить ее наследие, если не ее жизнь. Обещай мне, Писец, что ты не бросишь ее.


Я удивлялся, почему он так дорожит клятвой низкородного преступника, но яростность его требования свидетельствовала об искреннем уважении или, по крайней мере, признании моей полезности в трудных обстоятельствах.


“Я был постоянным вором”, - сказал я ему. “Частым лжецом, случайным мошенником и, в зависимости от нужды или ярости, убийцей. Но, — я высвободила свою руку из его хватки, - я еще никогда не бросала друга. Я одарила его тонкой, кривой улыбкой, от которой болели мои синяки. “У меня их так мало, понимаешь? Так что это редко становится проблемой”.


Наше прибытие в Фаринзаль было встречено соответственно отвратительной погодой. Порт, никогда не отличавшийся особой живописностью, ютился под низкими серо-черными облаками, которые периодически проливались дождем на лабиринт узких улочек. Эвадин, благодаря спокойному морю и усердной заботе Делрика, все еще дышала, хотя и издавала неглубокие болезненные стоны. За время путешествия она несколько раз приходила в сознание, но ненадолго. Суэйн, Уилхум и я по очереди сидели с ней, когда Делрик была вынуждена заснуть, и мне не повезло стать свидетелем ее первого пробуждения.


Я ожидал, что озадаченность или боль будут основным выражением ее лица, если она когда-нибудь проснется, но вместо этого я обнаружил, что смотрю на темный, сердитый лик разъяренной души.


“Я...” - выдохнула она, оскалив зубы, а ее руки сжались в кулаки. “Я ... сказала тебе… уходи!”


Хотя она много раз приводила меня в замешательство, это был первый раз, когда я по-настоящему испугался ее. Смертельно пораженная, слабая и едва способная дышать, все же глубина негодования и гнева в ее взгляде вызвала почти такой же страх, какой когда-то испытывал Декин. Ее глаза, теперь каким-то образом ставшие такими же черными, как позже утверждали легенды, уставились на меня с немигающим, неумолимым обвинением. Ощущение того, что меня считают предателем после того, как я во второй раз спас ей жизнь, вызвало достаточно гнева, чтобы прогнать мой страх.


“Мы не могли”, - сказал я ей более резким тоном, чем обычно принято говорить с умирающей женщиной. “Если твои видения так много говорят тебе, я бы подумал, что они должны были сказать тебе и это”.


Затем ее глаза потускнели, показывая небольшую долю раскаяния, но в основном просто усталое сожаление. “Они показали мне...” - пробормотала она, откинув голову на подушку, когда беспамятство вновь овладело ею, - “... что произойдет,… если ты не сможешь ...… позволить мне умереть”.


В конце длинного мола, возвышающегося над гаванью Фаринсаль, нас встретила небольшая и несколько озадаченная делегация местных чиновников. Единственной примечательной личностью был лорд биржи, его статус фактического управляющего этим городом вытекал из того факта, что он был назначенным агентом короны и, следовательно, был обязан королю, а не герцогу Элбину. По правде говоря, он был немногим больше, чем прославленный сборщик налогов, но такие люди могут высоко подняться в оживленных портах, если будут брать мало взяток и позаботятся о том, чтобы король получал по заслугам.


Суэйн поручил Уилхаму позаботиться о необходимых формальностях, посчитав, что его благородный тон лучше подойдет к случаю. Биржевой лорд, человек преклонных лет, но не утративший способностей, отреагировал на новость о припадке Олверсаля с нескрываемым шоком. Его забота о нашем раненом капитане была менее заметной, но он все же попытался призвать самых способных местных целителей. Эвадина должным образом препроводили в его дом, в то время как компании "Ковенант" разрешили разместиться в портовых ангарах, которые обычно использовались для торговли шерстью, но сейчас стояли пустыми.


“К королю и герцогу будут немедленно отправлены гонцы”, - зловещим тоном сообщил Уилхуму биржевой лорд. “Знайте, юный сэр, что я ожидаю, что делегация Короны прибудет, как только сможет. Когда они прибудут, приготовьтесь сами и ваши товарищи предоставить полный и развернутый отчет об этом бедствии”.


Тот факт, что он не упомянул о том, что Эвадин предоставила такой отчет, многое говорил о том, что он думал о ее шансах. Однако это вызвало у Уилхама неразумную вспышку гнева. “Эта рота подчиняется только своему капитану, милорд”, - ответил он, и эти слова, произнесенные с предельной лаконичностью, любой дворянин наверняка воспринял бы как оскорбление. “Она отчитывается только перед Мучениками и Серафимом”.


Я увидел узнавание во взгляде старого сборщика налогов, когда он обуздал себя. Он знал историю Уилхэма и, без сомнения, собирался высказать упрек и оскорбление, которые доведут это противостояние до ненужных высот. Встав между ними, я низко поклонился и заговорил самым подобострастным тоном, на какой был способен.


“Среди нас много нищих, мой господин. Бедные, но верные души, которые оставили свой древний дом, чтобы просить милости короля. От их имени я прошу приюта и провизии”.


“Милосердие короля прославлено”, - сказал его светлость, явно обрадованный возможностью продемонстрировать важность и щедрость - привычка, к которой часто склонны такие люди. “Доставьте их на берег, чтобы они могли познать доброту короля Томаса, пока я буду собирать милостыню для их помощи”.


Он отвесил самый беглый поклон и зашагал прочь, выкрикивая указания клерку, который поспешил за ним следом. “Обязательно запишите каждое имя и составьте полный список ценностей, находящихся в их распоряжении ...”


“Грабящий ублюдок”, - пробормотал я, зная, что любая милостыня, оказанная выжившим в Олверсале, скорее всего, обойдется дорого.


Как и подобает тому, кто большую часть своих дней прочесывал оживленный порт в поисках каждой лишней монеты, причитающейся королю, жилище биржевого лорда больше напоминало крепость, чем жилой дом. Он начинал свою жизнь как сторожка у западной стены города, но последующие владельцы расширили его до размеров небольшого замка с зубчатыми стенами и оборонительным рвом. Мне показалось примечательным, что ров прикрывал подходы со стороны города и не выходил за пределы внешних стен.


Эвадин поместили в большую спальню, обычно предназначенную для важных посетителей, среди которых, по-видимому, когда-то был знаменитый отец короля Томаша во время одного из его туров по королевству. Следовательно, его светлости было разрешено украсить стену палаты большим, ярко раскрашенным изображением герба Алгатинета. Я был уверен, что Эвадин предпочла бы поселиться в Святилище мученика Иландера, крупнейшем сооружении Ковенантов в городе, но повелитель обмена и слышать об этом не хотел. Кроме того, Делрик согласился, что в святилище было слишком сквозняковое место, чтобы способствовать выздоровлению капитана.


“Выздоравливающий?” Я спросил его, стараясь говорить тихо. Я стоял рядом с ним в углу комнаты, где он был занят смешиванием целебных средств на маленьком столике. В течение дня все самые способные целители города подходили посмотреть на Эвадайн и подтолкнуть ее пальцем. Они сформировали парад, состоящий в основном из пожилых мужчин и женщин, которых объединяла похвальная черта - отказ давать ложную надежду тем, кто надеется. Общее мнение было таково, что она может продержаться неделю, хотя одна сутулая старуха настаивала, что она продержится две.


“Получила благословение мучеников”, - сообщила она нам, уверенно фыркнув. “Видите это ясно как день. И не единственная”.


Это, безусловно, было правдой. Люди начали собираться вечером после нашего прибытия. Сначала это были всего лишь два десятка самых ярых участников Ковенанта порта, несущих молчаливую вахту на участке голой земли за канавой. На рассвете их число выросло до сотни, и с каждым часом прибывало все больше. Я мог видеть их через полуоткрытые ставни на окнах. Некоторые столпились вокруг мирских проповедников или просителей из святилища, склонив головы, слушая бесконечные чтения Священных Писаний и бормоча свои утверждения. Также поступали сообщения о том, что сюда стали приезжать из окрестных деревень, когда распространилась весть о возвращении Помазанной Госпожи, которая, казалось, распространялась быстрее, чем пожар в иссушенном солнцем лесу.


“И хотя его раны были тяжелыми, а песок потемнел от его крови, Атиль поднял лицо к небу и улыбнулся”, - сказал Делрик. Это была единственная цитата, которую я услышал из его уст, и большинство слов, которые он произнес в одном предложении за время нашего знакомства. Я хорошо знал этого человека, как и каждая душа, имеющая даже самое базовое образование в знаниях Ковенанта.


“‘Почему ты улыбаешься, учитель?” его последователи спросили его: ’Я сказал, завершая отрывок“, “ибо разве смерть не настигла тебя?” “Нет, мои возлюбленные”, - сказал он. “Ибо в любой жизни есть красота, и жизнь никогда не теряется для верной души, независимо от того, какие раны могут нанести телу”.’”


Делрик был ближе всего к признанию неминуемой кончины Эвадин, и по напряжению его челюсти я мог видеть, чего это ему стоило.


“Что ты сделал после Поля предателей”, - сказал он. Он не смотрел на меня, его сильные руки были заняты ступкой с пестиком, когда он готовил очередную смесь трав и таинственного порошка.


“И что из этого?” Спросил я, внимательно посмотрев на Айин. Она не отходила далеко от Эвадин на протяжении всего путешествия и теперь отказывалась выходить из комнаты. Когда не требовалось менять повязки или заботиться о теле капитана, Айин проводила время, взволнованно расхаживая взад и вперед или сидя и в полном отчаянии вглядываясь в изможденное лицо Эвадин. И все же, какой бы озабоченной ни казалась Айин, кто мог сказать то, что она могла услышать и беспечно выболтать позже?


Руки Делрика не прекращали своей работы, вены рельефно проступали, когда он работал пестиком. Когда он заговорил, его голос был достаточно тихим, чтобы его частично заглушал скрежет камня о камень. “Можно ли это сделать снова?”


“Ты понимаешь, о чем просишь меня?” Пробормотал я в ответ, решив не вдаваться в подробности разговоров о языческих обычаях.


Пестик перестал размалывать, и он повернулся ко мне, пристально глядя на меня. “Я верю. Сержант Суэйн и лорд Уилхам тоже”.


Тогда мы все сгорим вместе, подумал я, не в силах сдержать невеселый смешок, сорвавшийся с моих губ. “Он больше не лорд”, - сказал я, мое веселье быстро угасло перед лицом его каменного лица. “Я не знаю”, - добавил я со вздохом искреннего отчаяния. “Я должен был бы найти ... ее. Если ее можно найти”.


“Две недели - это ... оптимистично”. Взгляд Делрика скользнул к Эвадин, когда-то такой жизнерадостной и высокой, теперь ставшей маленькой из-за огромной кровати, на которой она лежала, и приближающейся смерти. “Но не исключено”.


Где бы ни был сбор, там будет и она. По крайней мере, по словам сержанта Лебаса, который, насколько я знал, мог лежать на дне реки Шейлуэлл. Это была тонкая ниточка, но у меня не было другой, за которую я мог бы ухватиться. Кроме того, ее последние слова той ночью, после того, как она исцелила Брюера, дали некоторые основания полагать, что это может быть не безнадежная миссия, хотя она и не доставляла мне удовольствия. Следующая услуга, которую ты потребуешь от меня, повлечет за собой гораздо больший долг. Будь уверен, что ты готов его оплатить.


“Мне понадобится лошадь”, - сказал я. “И деньги. Много денег”.


Они все хотели пойти со мной – Тория, Суэйн, Уилхам и Брюер. Я подозревал, что вся компания отправилась бы на поиски Ведьмы из Мешка, если бы их попросили. Все, кроме Айин, конечно, которая сочла мысль о переходе на сторону Эвадин немыслимой. Я отказал им всем. Что-то подсказывало мне, что найти женщину Каэрит можно только в одиночку; сделка, которую мне нужно было заключить, была между нами двумя и никем другим.


Уилхум использовал средства компании, чтобы приобрести самую быструю лошадь, которую смог найти, - пегую кобылу с милосердно более добрыми манерами, чем у Карника трусливого. Когда я сел в седло, Суэйн протянул мне кошелек, набитый монетами и несколькими серебряными соверенами.


“Платежная ведомость компании”, - сказал он. Тот факт, что он не испытывал нежелания передать такое состояние в мои руки, многое говорил о его текущих приоритетах. “Обещай больше, если потребуется”.


По правде говоря, я не очень верил, что Ведьма из Мешка интересуется деньгами больше, чем доспехами Вилхума. Но иметь средства под рукой, если возникнет необходимость, не повредит.


“Где ты будешь искать?” Спросил Уилхам.


“Ходят разговоры о том, что шериф дюка Элбина нанимает бойцов для прочесывания лесов”, - сказал я. “Деревня в десяти милях к северу или около того. Это единственное собрание любого масштаба, о котором я смог собрать сплетни. По крайней мере, с чего начать. ”


Вилхум заставил себя улыбнуться и хлопнул ладонью по пегому крупу. “Скачи быстрее, Писец”.


Я неплохо знал дороги в окрестностях Фаринсаля, поскольку много лет назад совершил здесь несколько краж. Придерживаясь восточной дороги, я повернул на север на перекрестке в двух милях от порта, поскольку это был самый прямой путь к верхним маршам. Моя пегая кобыла была выведена для скорости и вскоре стала капризничать, когда ее переводили на простой галоп. Она радостно пустилась в галоп при первом же прикосновении моих каблуков к ее бокам, сохраняя это в течение впечатляющего промежутка времени, пока небо не начало темнеть.


Итак, дорогой читатель, начались легендарные, опасные поиски Олвина Скрайба, отправившегося на поиски Ведьмы из Мешка. Много миль он проехал по темному лесу. Частыми были опасности, с которыми он сталкивался. Могущественными были враги, которых он убивал, пока, наконец, почти мертвый от своих мучений, он не нашел ее. Или, по крайней мере, именно такую историю вам расскажут многие рассказчики в обмен на еду и место у костра.


Правдивая история заключается в том, что мои поиски длились всего несколько часов от ворот Фаринсаля. Было бы разумно заставить кобылу прогуляться, а затем разбить лагерь, когда ночь станет по-настоящему темной. Однако я оставался начинающим наездником и, поглощенный задачей удержаться в седле, не заметил веревку, натянутую поперек дороги, за мгновение до того, как передние ноги кобылы наткнулись на нее.


Я услышал, как хрустнули кости, когда я слетел с ее спины, кобыла пронзительно заржала от мучительного страдания. Я приземлился жестко, без помощи мягкой брони, которая облегчала такие падения. Я оставил свои доспехи, когда уходил, не без сожаления, потому что чем больше я их носил, тем больше проникался особой любовью к этой неподходящей коллекции. Мое сожаление переросло в отчаяние, когда я лежал, оглушенный, на краю пропасти, разинув рот в попытке наполнить внезапно опустевшие легкие.


“Она сказала, что ты будешь слишком умен для этого трюка”. Тихий смех где-то за пределами моего поля зрения, голос с акцентом и, несмотря на прошедшие годы, сразу и ужасно знакомый. “Она ошибалась”.


Я не мог видеть его лица, когда он нависал над нами, но его очертания были узнаваемы безошибочно, лохматая грива его волос, когда он наклонился ближе, усиливала впечатление ужасного призрака, вызванного из ночного кошмара.


“Ударь человека всего лишь легким прикосновением, и он все равно может умереть”, - сказал цепник, держа в руке что-то маленькое и блестящее. “И она хочет, чтобы ты был живым и невредимым. Так что никаких побоев для тебя. Резка произойдет позже ...”


Жесткие пальцы схватили меня за лицо, колено уперлось мне в грудь, не давая подняться. Я хорошо рассмотрел блестящую штуковину, когда цепной мастер наклонил ее, его железные пальцы заставили мою челюсть открыться. Это была маленькая бутылочка, из которой мне в рот капала густая и зловонная жидкость. Мне посчастливилось упасть в обморок, прежде чем я попробовал варево полностью, но воспоминание даже о том кратком привкусе все еще заставляет меня содрогаться. Если у смерти и был вкус, то это, несомненно, была она.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР FОРТИ-ТГОРЕ


Я проснулся под мелодичную панихиду, которую услышал в повозке, которая везла меня в шахты, и быстро пришел к печальному выводу, что голос цепника с годами не улучшился. Когда мои глаза снова сфокусировались, ощущение нежелательной фамильярности усилилось при виде кандалов, сжимающих мои запястья. Кроме того, толстая цепь охватывала мою грудь, а твердый, шероховатый ствол дерева упирался мне в спину. Треск горящего дерева привлек мой взгляд к громоздкому силуэту в мехах, скрючившемуся у костра.


Его песня смолкла, и он немного выпрямился, но не повернулся. Очевидно, ему все еще доставляло большое удовольствие поворачиваться спиной к своим пленникам. “Итак, ты проснулся”, - сказал он с тем же акцентом. “Теперь ты сильнее. Мальчик стал мужчиной, да?” Это, очевидно, позабавило его, потому что он издал один из тех пронзительных, хотя и приглушенных смешков, которые я так хорошо помнил.


Я ничего не сказал, подняв взгляд к небу. Было все еще темно, но заходящая луна сказала мне, что мы приближаемся к наступлению сумерек. Опустив голову, я осмотрел окрестности, увидев просто безымянную поляну, которая могла быть где угодно в лесу Шавайн. Несмотря на это, я рассудил, что с момента моего захвата прошло не более нескольких часов, а это значит, что мы всего в паре миль от дороги.


“Я вижу, ты все еще склонен к расчетам”. Цепник оглянулся через плечо, чтобы частично показать свое пятнистое, отмеченное пламенем лицо, один глаз блестел. “Тогда это тебе не помогло. Сейчас тебе это не поможет.”


Я пристально посмотрел в этот глаз. Прошедшие годы дали мне достаточно времени, чтобы обдумать этого человека, и, хотя я был бы дураком, если бы не боялся его, главной эмоцией, которая поднялась во мне тогда, был не ужас, а наполненный ненавистью гнев.


“Она сказала, что ты проклят”, - сказал я ему. “Она сказала, что какими бы ни были твои языческие способности, они обманывают тебя, ведут тебя по путям, по которым лучше всего не ходить—”


Он двигался со скоростью, которую я бы счел невозможной для человека его комплекции. Силуэт в мехах исчезает из огня размытым пятном, мои слова обрываются секундой позже, когда его рука сжимает мое горло. Мое зрение затуманилось, когда он наклонился ближе, и я услышала резкий вдох на фоне внезапного стука в ушах.


“Доэнлиш”, - прошипел он дрожащим от голода и едва сдерживаемого ужаса голосом. Несмотря на боль, я испытал извращенное чувство триумфа, смешанное с узнаванием, когда он произнес эти слова, те же самые слова, которые он сказал Рейту перед тем, как убить его. Похоже, я получил по крайней мере один ответ этой ночью, не то чтобы это помогло мне на данном этапе.


“Я чувствую ее на тебе”. Его рука сжалась на моем горле. “Она рядом? Она следует за тобой?”


И все же моему собственному страху не удалось расцвести в полной мере, и я нашла в себе мужество одарить его откровенной усмешкой, крепко сжав челюсти. Цепник сжал меня еще крепче, затем остановился, его рука дрожала на моей шее, прежде чем он отдернул ее.


Он пробормотал что-то на своем родном языке, отступая назад, его руки поглаживали свой меховой плащ так, что это напомнило мне ребенка, ищущего утешения. Его взгляд блуждал по неровным теням окружающих деревьев, глаза горели в настороженном ожидании.


“Doenlisch”, - прохрипел я после приступа болезненного кашля. “Я не знаю этого слова”. Подняв голову, я изогнула бровь, глядя на него. “Что это значит?”


Он уставился на меня в ответ, бледные части его лица резко выделялись в темноте и были почти белыми. В тот момент я не видел в нем призрака из ночного кошмара. Теперь он был просто человеком, которого страхи, которые он лелеял в течение очень долгого времени, сделали жалким. Но все мгновения быстротечны, и так было с the chainsman . Огненная маска на его лице потемнела от ярости, кулаки сжались. Я подозреваю, что тогда он наверняка забил бы меня до смерти, если бы необходимость не заставила его сдержаться.


“Ты думал, что она, ” сказал он голосом, полным презрения, “ ведьма? Может быть, целительница? Вы, Эшлины, все одинаковы. Такие невежественные. Так легко обмануть. Доэнлиш выше твоего понимания. Он придвинулся ближе, и я впервые поняла, что большая часть его страха исходила от меня. Каким бы закованным и беспомощным я ни был, страх удерживал его от того, чтобы снова прикоснуться ко мне, по крайней мере, сейчас.


“Ты думаешь, я проклят, мальчик?” спросил он, наклонив голову и не моргая глазами. “Я не буду этого отрицать. Я иду по миру мертвых, и они нашептывают мне свои истины. Моя песня не дает их шепоту вывести меня за пределы разума, но я обязан позволить им высказаться, когда возникнет необходимость. У большинства негодяев, которых я сажаю на цепь, есть по крайней мере одна обиженная душа, готовая поделиться своими секретами. Твой человек, которого ты убил, чтобы сбежать с Мосс Милл. Он прошептал о твоих планах, когда ты ехал в моей повозке. Он говорил о том, что ты сделал и что ты будешь делать. Ибо так поступают с мертвыми. Они удалены от этого плана ровно настолько, чтобы видеть не только пути, по которым они шли в жизни, но и пути тех, кто причинил им зло. Но, — спазм гнева пробежал по его лицу, и он придвинулся на дюйм ближе, сжимая и разжимая кулаки, — они наслаждаются ложью. Им доставляет удовольствие мучить меня, этим разделенным, ожесточенным душам. В тот день в Яме он подождал, пока я продам тебя, прежде чем сказать мне, что однажды ты изловчишься устроить мою смерть. Но ты сидишь здесь, как связанная свинья, ожидающая мясника, в то время как я— ” он разжал кулак, чтобы стукнуть себя лапой в грудь, — я увижу рассвет, мальчик, и еще тысячу других. Если удача улыбнется, я даже смогу увидеть, как горит Доэнлиш. Разве это не прекрасное зрелище?”


Он остановился, глубоко дыша, собираясь с силами, затем бросился на меня, обеими руками вцепившись в мою голову, его толстые большие пальцы впились мне в глаза. “Но тебя там не будет”, - проворчал он, когда я тщетно попыталась вырвать свой череп из его хватки, - “что бы ни говорил этот лежащий труп —”


“Хватит!” Новый голос, резкий, повелительный. Женский голос и, несмотря на благородные интонации, знакомый.


Цепной мастер остановился, руки дрожали, перед глазами вспыхнуло красным и белым, когда его большие пальцы продолжали давить еще секунду. Затем, с криком разочарования, он ослабил хватку. Слезы потекли из моих глаз, когда я яростно заморгала, жидкое пятно рассеялось, открывая смутную стройную фигуру за костром.


“Ты действительно проклятый”.


Я перевел взгляд и обнаружил, что цепник отступил на несколько шагов, снова глядя на меня с той же смесью страха и разочарованного гнева. Но в его взгляде была и злоба, когда он говорил дальше. “Проклятие Доэнлиша хуже всех других. Она связала тебя крепче, чем я когда—либо мог ...


“Я сказал, достаточно”. Стройная фигура подошла ближе. Капюшон скрывал ее лицо, но несколько прядей волос трепал легкий лесной ветерок. Я почти не удивился оттенку этих локонов, выкрашенных в темно-рыжий цвет в свете камина.


“Наше соглашение ...” - начал цепник, затем запнулся, его голос дрогнул, и это сказало мне, что он боялся этой женщины почти так же сильно, как меня. “Мне было обещано —”


“Ты получил то, что тебе было обещано”. Женщина подошла еще ближе, вынуждая меня вытянуть шею, чтобы заглянуть в черную пустоту ее капюшона. “И, ” добавила она, “ если ты хочешь когда-нибудь снова заниматься своим ремеслом в этом герцогстве, ты закроешь свой языческий рот, пока я не разрешу тебе говорить”.


Легкий смешок сорвался с моих губ при этих словах; внешняя мягкость и внутренняя твердость всегда были в ее характере.


“Мои комплименты по поводу голоса”, - сказал я ей. “Потребовалось много времени, чтобы овладеть им?”


“Когда-то я была актрисой”, - напомнила она мне. “Голоса - всего лишь еще один инструмент в моей сумке”.


Она присела передо мной на корточки, обнажив длинные алые отполированные ногти, и подняла руки, чтобы откинуть капюшон. Улыбка Лорин была намного теплее, чем я ожидал, но не вызвала ни малейшего чувства уверенности. В то время как я мог вызвать только ненависть и ярость к цепнику, Лорин без труда подмешала в смесь страх.


“Ты выглядишь… неплохо”, - заметил я. “Тебе идет благородство”.


Ее улыбка немного погасла. “Так было всегда”, - сказала она. “Ты выглядишь ...” она протянула руку с длинными ногтями, чтобы откинуть волосы с моего лба, мягкими кончиками пальцев проведя по моему лбу, “... изменился, Элвин”. Ее пальцы прошлись по моему лицу, касаясь старых и новых шрамов, лаская неровную линию моего носа. “Я сожалею об этом”.


Приступ гнева заставил меня отдернуть голову, брызжа слюной, когда я зарычал. “Мне не нужна твоя гребаная жалость!”


Лорин поморщилась и убрала руку, испустив глубокий вздох. “Я вижу, тебе есть что рассказать. Или это та история, которую ты рассказывала себе последние годы? История о Лорин, Великой предательнице. Вероломная шлюха, которая продала Декин Скарл и в придачу стала герцогиней.”


“Это был не просто Декин”, - напомнил я ей.


“Нет”. Еще одна гримаса, ее глаза затуманились печалью, которая была либо настоящей, либо свидетельствовала о ее актерском мастерстве. “Ты знаешь, что мы - это все, что осталось? Только мы. Все остальные ушли. Эрчел был единственным участником нашей легендарной группы, который до недавнего времени еще дышал. Я слышал, что с ним случилось в Каллинторе. Тебе это показалось немного чрезмерным, но я предполагаю, что жизнь в шахтах сделает свое дело.”


“Это и многое другое”. Бурление в животе и учащенный стук сердца предупредили меня, что мой страх близок к тому, чтобы подавить гнев. Я заставил себя встретиться взглядом с Лорин, надеясь, что ненависть удержит ее на расстоянии, но даже ненависть оказалась непостоянной. Я хотел, чтобы она подразнила меня. Я хотел смеющихся мучений довольного победителя. Именно так это и должно было закончиться. Но все, что я увидел, была очень грустная женщина, обремененная огромным сожалением.


Лорин подвинулась, подобрав под себя плащ, и села рядом со мной, пристально вглядываясь в мои глаза. “Ты когда-нибудь задумывался о своей замечательной удаче в детстве?” она спросила. “Оставленный бродить по лесам без еды и крова только для того, чтобы быть спасенным самим великим королем-разбойником. Тебе это не показалось немного удобным, Олвин?”


Я избегал ее взгляда, ничего не говоря и все еще пытаясь разжечь свою ненависть, но безрезультатно.


“У Декина была договоренность с хозяином шлюхи”, - продолжила Лорин. “Подкармливал самых вероятных отпрысков шлюх и оставлял их в лесу, когда они становились достаточно взрослыми, чтобы приносить пользу, и он находил в тебе большую пользу, не так ли? Другие ублюдки были просто инструментами, которые можно было использовать и выбрасывать по мере необходимости, но не ты. В тебе он увидел шанс сыграть отца. Иногда ему нравилось высказывать мнение, что ты на самом деле можешь быть предметом его страсти, настолько сильно он видел в тебе себя. Он был частым посетителем этого конкретного публичного дома, так что это возможно. Лично я в этом сомневаюсь. Ты вырос большим, но не таким большим, как он. Мне кажется, ты тоже намного умнее, и ты не такой сумасшедший, каким стал он. ” Она наклонилась ближе, жесткая настойчивость окрасила ее тон. “И в конце он был совершенно безумен. Ты знаешь это, Олвин”.


“Я знаю”, - проскрежетал я, пытаясь приблизить свое лицо к ее лицу, - “что его голова оказалась на пике из-за тебя. Я знаю, что Герте получила пулю в грудь, а Джастан, Йелк и все остальные были убиты из-за тебя. Я знаю, что мне пришлось перерезать горло Конюху...” Я, заикаясь, остановился и отвел взгляд. Я играл в эту игру мести уже много лет и, столкнувшись с поражением, нашел перспективу одновременно утомительной и, несмотря на мой растущий ужас, странно удовлетворяющей. В конце концов, только один из нас мог победить.


“Просто сделай это”, - сказал я ей со стоном. “Если только ты не пришла заговорить меня до смерти. По правде говоря, я бы предпочел нож твоему языку”.


“Ты не всегда так думал”. Услышав улыбку в ее голосе, я поднял глаза и увидел, что она смеется, тепло снова сияет в ее глазах. “Я скучал по тебе, Элвин. Остальные тоже… ну, большинство из них.”Она сделала паузу, наклонив голову, теперь ее лицо было совершенно серьезным. “Что сказал тебе Эрчел, прежде чем ты отрезал ему яйца?”


Я пожал плечами, или, скорее, попытался пожать в рамках цепочки. “Какое это имеет значение?”


“Удовлетворите мое любопытство. Я герцогиня, и некоторая мера вежливости показалась бы уместной ”.


У меня вырвался еще один смешок, короткий и горький, но все же это был смех. “Это было после того, как он потерял яйца”, - сказал я. “И, по правде говоря, это была другая рука, которая разрезала его, так что у него не было много времени. Он рассказал мне о сокровищах Лахлана, об обещаниях, которые ты дал ему и его родне. Рассказал мне о том, как ты их всех тоже перебил.”


“Клад Лахлана”. Голос Лорин стал задумчивым. “Любимое безумие Декина. Он действительно думал, что нашел это, понимаешь? Раскрыл секрет из клубка всех тех историй, которые он собрал. Предположительно, под Серыми скалами на побережье Шавайн есть огромная пещера, вырытая, и в ней находится древний, заброшенный город времен, предшествовавших Бедствию. Лахлан неизвестным образом случайно наткнулся на него и использовал для хранения своего легендарного сокровища. Пару лет назад я попросила моего дорогого мужа отправить группу на поиски этого города под землей. Они вернулись ни с чем. Ни пещеры, ни города, ни сокровищ. Это было таким же плодом воображения Декина, как и его мечты стать герцогом. Что касается резни, я с радостью признаюсь, что удалил чумных родственников Эрхеля из этого мира, но Декин и остальные были не моих рук дело. Боюсь, Олвин, все это время ты охотился не на ту лису.”


Она снова потянулась ко мне, взяв за подбородок и повернув мое лицо так, что наши глаза встретились. Ее взгляд был твердым, а голос решительным, она хотела, чтобы я услышал правду, которую она сказала.


“Мельница была планом Тодмена”, - сказала она. “Я бы не подумала, что он способен на это, но выяснилось, что он скрывал немало ума за маской этого грубого лица. Я подозревал, что он замышляет какую-то пакость, когда мы направлялись в Леффолд-Глейд; слишком много необъяснимых отлучек, слишком много сует нос куда не следует. Я предположил, что он просто планировал сбежать с какой-нибудь добычей, возможно, сдать нас шерифу, хотя было бы слишком поздно помешать нам добраться до замка Даубос вовремя, чтобы Декин не устроил резню домочадцев герцога. Но хитроумная ловушка, которую он подстроил, была делом нескольких недель и свидетельствует о недюжинной хитрости его ума. Тодман, должно быть, перешел в Crown Company сразу после того, как старый герцог потерял голову, заключил сделку и незаметно прокрался обратно в лагерь. Он сказал Эрчелу, что это была моя идея, конечно, и то же самое маленький крысеныш сказал своим родственникам. Той ночью на Мельнице ...


Глаза Лорин затуманились, и она опустила лицо. “Тодман затащил меня в конюшню как раз перед тем, как лучники Роты Короны дали свой первый залп. "Теперь ты моя", - сказал он. ‘Лес, все это. Это мое. Так приказали герцог и король’. Я боролся, пытался освободиться от него, но он был сильным парнем. ‘Он бы убил нас всех, Лорин", - сказал он мне, и я знал, что он был прав. Я так много раз пытался увести Декина с его безумного пути, но он был непреклонен. Потеря этой благородной мрази, которую он называл своим отцом, сломала его, я знал это, но все равно последовал за ним. Ведь это то, что мы делаем для тех, кого любим, не так ли? Вот почему этот языческий ублюдок знал, что ты будешь ехать по этой дороге в полном одиночестве именно в этот час. Ты ускакал спасать сумасшедшую, которая думает, что получает видения от Серафила. Я покорно последовал за сумасшедшим, который думал, что он герцог. Любовь сделала нас обоих дураками.


“Я убил Тодмена той ночью. Это было не так уж сложно. При всем его скрытом остроумии, им двигала похоть. Мгновение разыгрывания роли благодарного неряхи, и он ослабил хватку достаточно надолго, чтобы я смог разрезать его от члена до отбивных. Уродливая смерть, но я придерживаюсь мнения, что он умер слишком быстро. Частью его соглашения было то, что я буду спасен вместе с ним. Он сказал им, что я был соучастником его заговора, так что все, что мне нужно было сделать, это подыграть. Несмотря на это, этот ублюдок Левалль все еще хотел вздернуть меня вместе с остальными, но Королевский Защитник и слышать об этом не хотел, как и новый герцог, который очень быстро проникся ко мне симпатией. Я понравилась ему еще больше, когда он услышал мудрость моего совета, но, думаю, он влюбился в меня только тогда, когда я придумала план избавления лесов от всех оставшихся вне закона. То, что я сделал с родственниками Эрхеля, было местью, Элвин, а не предательством, и я сойду в могилу, настаивая на том, что их отсутствие улучшило мир.”


Затем ее губы дрогнули, глаза сморгнули слезы, когда она провела рукой по моему лбу и поднялась. “Но не по твоему. Твое отсутствие - необходимость, а не удовольствие. Я вижу, ты все еще винишь меня, все еще цепляешься за свою ненависть. Я не могу оставить тебя у себя за спиной. Не сейчас. ” Ее руки потянулись к плащу, отодвигая его в сторону, обнажая округлившийся живот. Я прикинул, что ей было месяца четыре или пять.


“Так ты собираешься подарить герцогу наследника”. У меня внутри снова все сжалось от предательского страха, но я сумела собраться с духом, чтобы улыбнуться ей. “Это его? Или ты трахался с его воинами, пока не нашел того, у кого семя было достаточно грязным, чтобы купить его в твоем чумном чреве?”


Сильный удар в челюсть наполнил мой рот железным привкусом крови и разбросал звезды перед глазами. Больно, конечно, но и неожиданно. Прежний Лорин зарезал бы меня в одно мгновение.


“Все, что ты пережил, а ты все еще остаешься злым на язык ребенком”, - выдохнула она, отступая от меня. “Я думала, что до тебя можно достучаться, что я смогу пробиться сквозь ненависть, которой ты окутываешь себя. Я мог бы найти тебе место рядом со мной. Это герцогство теперь мое во всем, кроме названия. То, что мы могли бы сделать ...” Она замолчала под моим сердитым взглядом, который я бросил на нее, дыхание со свистом срывалось с ее губ в знак смирения.


“Я вижу, что есть только один способ покончить с этим”, - сказала она, закрывая глаза и выпрямляя спину, собираясь с духом. Затем, больше не глядя на меня, она повернулась к цепнику и кивнула.


Страх, наконец, победил ненависть, когда я наблюдал за его приближением, его глаза горели предвкушением. Множество отчаянных надежд промелькнуло в моей голове. Суэйн и остальные появлялись из тени в последний момент. Арбалетная стрела со свистом вылетала из темноты и поражала мерзкого монстра Каэрит насмерть. Тория набрасывалась на него, как хищная лиса. Ничего из этого не происходило.


Цепной мастер положил руку мне на голову, и я почувствовал, как от его прикосновения у меня внутри все сжалось. Я подавил жалкие мольбы, поднимавшиеся изнутри, но знал, что, как только он приступит к работе, я буду умолять. В конце концов, я ничем не отличался от всех тех, на моих глазах они плакали, умоляли и обещали пройти через свои последние муки.


“Что еще сказал тебе Доэнлиш?” - спросил цепной мастер, его пальцы сжались на моем черепе. “Говори правду, и я сделаю это быстро”.


Я судорожно вздохнул, намереваясь использовать это, чтобы посоветовать ему найти большую ветку, чтобы трахнуть себя. Однако слова, которые сорвались с моих губ, были такими: “У нее была книга. Книга пророчеств”.


Его пальцы замерли, и я поднял глаза, чтобы увидеть, что огнеподобная маска на его лице превратилась в застывшее лицо человека, одновременно изумленного и напуганного. “А...” - сказал он тихим, детским голоском, - “... бу—?”


Острие ножа Лорин выбило несколько зубов, прежде чем рассечь ему губы. Это был ее фирменный смертельный удар: один удар в основание черепа, нанесенный с достаточной силой, чтобы лезвие прошло насквозь. Он забился в конвульсиях и выплюнул один из своих зубов на мое запрокинутое лицо, за чем последовал густой поток крови, который закончился, когда Лорин выдернула лезвие и позволила ему упасть.


Она бросила на меня тяжелый, укоризненный взгляд, когда присела на корточки рядом с его трупом, вытирая лезвие о его шкуру. “Чумное чрево?”


У меня хватило здравого смысла ответить как можно более нейтральным тоном. “ Я был совершенно уверен, что ты собираешься позволить ему убить меня.


Лорин фыркнула и порылась в одежде цепника, ее руки вытащили связку ключей. “Я надеюсь, ” сказала она, снова присаживаясь на корточки рядом со мной, “ это уравновесит наши отношения”.


Я жадно смотрела на ключи в ее руке, мое сердце все еще колотилось от недавней опасности. Однако я все еще колебалась. Я так долго лелеял свою месть, что отпустить ее оказалось труднее, чем ожидалось, словно отрезать часть своей души, какой бы больной и лживой она ни была. Я выдержал паузу, достаточную для того, чтобы Лорин нанесла мне еще один удар по голове, скорее пощечину, чем тычок. “ Очнись, Олвин! Я сказал правду, и я знаю, что ты это слышал.


Она была права, конечно. Она была прекрасной актрисой, возможно, она обманула меня. Но зачем беспокоиться? Если бы мои давние подозрения были верны, она бы молча стояла и смотрела, как человек с цепью прикончит меня, или вообще не утруждала себя наблюдением за этим делом. Зачем герцогине беспокоиться об устранении старого, лучше всего забытого врага?


“Он знал?” Я спросил ее. “Декин. Он умер, думая, что ты предал его?”


Лицо Лорин напряглось, горло сжалось, губы сжались в жесткую линию. Очевидно, описать судьбу человека, которого она, несомненно, любила, было нелегко. Но я тоже любила его, по-своему, и я хотела знать.


“Я видела его только один раз, прежде чем они утащили его”, - сказала она. “Он слышал, как я подтвердила историю несчастного Тодмена, заявила, что я инженер этой замечательной ловушки. Я смотрел на него, когда они укладывали его на телегу, всего закованного в цепи и окровавленного. Он улыбнулся мне, Элвин. Всего на секунду, но он всегда был человеком, который мог многое сказать одной улыбкой. Она вложила мне в руку связку ключей. “Он знал”.


Она задержалась на мгновение, жесткость ее лица снова сменилась теплой улыбкой, прежде чем она поцеловала меня в лоб. “Сумасшедшая сука умрет”, - сказала она мне тихим шепотом. “Так или иначе. Позволь ей солгать и убирайся подальше от этого мира”.


Она встала и ушла, стройная, закутанная в плащ тень в сгущающемся предрассветном тумане, вскоре скрытая тенями леса.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР FОРТИ-ТХРИ


Fвставить нужный ключ в кандалы было трудной задачей, требующей большей ловкости, чем мое покрытое синяками и недавно запуганное самообладание. Следовательно, я неудачно предпринял свою первую попытку, в результате чего вся связка ключей выскользнула у меня из рук. Продолжительный поток ненормативной лексики, слетевший с моих губ, был громким, эхом разносясь по деревьям на значительное расстояние и вселяя надежду, что Лорин услышит его. Если она и услышала, это не заставило ее вернуться.


Я обмяк в своих оковах, тело содрогалось от напряжения и пережитых недавних событий. Цепник лежал у моих ног, изо рта у него текла кровь, и он смотрел на меня невидящими, но яркими глазами. Я задавался вопросом, обитали ли духи, которые преследовали его при жизни, все еще поблизости или его кончина освободила их.


“Ты здесь, Конюх?” Спросил я с усталым стоном, прислоняясь головой к грубой коре дерева. “Если так, мне жаль. За все это. Не только из-за того, что тебя убили, но и из-за того, что тебе так долго приходилось терпеть общество этого ублюдка.” Я нанес сильный удар ногой по трупу цепника, который возымел благотворный эффект, заставив его вытаращенное лицо откинуться в сторону, густым каскадом расплескивая скопившуюся кровь.


“Однако ты должен признать, - продолжил я, и слабая улыбка тронула мои губы, - что все это несколько иронично. Я имею в виду, ты провел свою жизнь, пресмыкаясь перед Мучениками и Серафимами, ожидая, что они позволят тебе пройти прямо через Врата, когда придет время. Вместо этого на долгие годы твоя душа оказывается прикованной к такому злобному ублюдку, как он.”


Эта мысль вызвала смех на моих губах, который продолжался гораздо дольше, чем следовало, учитывая мое тяжелое положение. Когда он наконец исчез и я моргнул увлажнившимися от веселья глазами, я обнаружил, что первый отблеск зари пробился сквозь паутину ветвей наверху.


“Извини”, - снова сказал я Конюху. “Никогда не мог удержаться, чтобы не подразнить тебя, не так ли?”


“С кем ты разговариваешь?”


Она стояла, окутанная тонкими завитками огня цепника, стройная фигура в зеленом плаще, покрытая мешком голова наклонена под странным углом. Ее голос состоял из чистых тонов с легким акцентом, которые я запомнил по тому времени, когда она позволила своему искусству соскользнуть после исцеления Брюера.


“Старый друг”, - сказал я ей. “Он мертв”.


“О”. Она подошла ближе, остановившись лишь ненадолго, чтобы бросить взгляд на труп цепника. Когда она скрылась из виду, мои чувства наполнились цветочными ароматами лета, которые я запомнил с нашей последней встречи. Этого было достаточно, чтобы убедить меня, что она действительно здесь, а не плод моего отчаянно надеющегося разума.


Зазвенели ключи, и я почувствовал прикосновение ее пальцев к моим запястьям, прежде чем цепи упали. Я резко подалась вперед, застонав от облегчения из-за внезапного отсутствия стеснения, мои глубокие вдохи вызывали боль в груди. Когда я поднял глаза, Ведьма в Мешке сидела у потухшего костра. Маленькие черные бриллианты ее глаз были прикованы к мертвецу у моих ног, а голос, доносившийся из ее мешка, был слабым от раздумий.


“Он искал меня последние несколько лет. Странно думать, что ему нужно было только сидеть здесь и ждать ”.


“Доэнлиш”, - сказал я, что привлекло ее внимание ко мне. “Это твое имя, не так ли? Твое настоящее имя”.


Вопрос, казалось, вызвал лишь слабый интерес, и ее плащ едва шевельнулся, когда она пожала плечами. “Это одно имя. У меня их несколько, как и у тебя”.


“Это больше походило на название”, - настаивала я, стиснув зубы и потирая натертые запястья. “Что это значит?”


“Ты найдешь его значение в книге, которую я тебе дал”. Я уловил очень слабую нотку юмора в ее голосе и понял, что за тканью ее мешка должна скрываться улыбка. “Тебе не пришло в голову посмотреть?”


“Я был занят”, - ответил я с угрюмой грубоватостью, кряхтя и опираясь на ствол дерева, чтобы подняться.


Она смотрела, как я отходил от тела цепника, и в ее тоне снова прозвучал юмор, когда она сказала: “Они все ушли, духи, которые нападали на него при жизни”.


“Ты тоже мог их видеть?”


“Нет, но я бы знал, если бы они были здесь”.


Я кивнул, встретившись с ее пустыми глазами. “Приятно видеть тебя снова”, - сказал я, удивленный тем, что говорил искренне. “На самом деле, я тоже искал тебя”.


Мешок немного помялся, но она продолжала сидеть, молча наблюдая за моими неуклюжими попытками сформулировать свою просьбу. К счастью, Ведьма из Мешка избавила меня от лишних усилий.


“У тебя есть кое-что для меня”, - заявила она.


Конечно, я знал, что она имела в виду. Книга Каэрит лежала рядом со мной тяжелым, неудобным грузом, которого не хватало цепнику в его стремлении покончить со мной. Но, несмотря на все раздражение, которое она у меня вызывала, мысль о расставании с ней вызывала непривычную глубину нежелания. Хотя я провел большую часть своей жизни в погоне за имуществом других людей, я никогда по-настоящему не дорожил ничем из своего собственного. Потеря тех немногих сувениров, которые я собрал, совсем не причинила мне боли, учитывая несчастье, которое они, казалось, приносили. Эта книга была совсем другой, поскольку ее ценность была неисчислима.


“Итак”, - сказал я. “Это цена, о которой ты говорил”.


“Нет. Это плата за задание, которое я уже выполнил, как мы и договаривались. Предстоящая цена будет намного выше, поскольку она равна заданию, которое вы от меня требуете”.


“И что же это такое?”


Бриллиантовые глаза сузились, когда она наклонилась вперед. “ Прекрати пытаться отвлечь меня. ” Она протянула руку с раскрытой ладонью в ожидании. “Отдай мне книгу и средства для ее расшифровки, или я уйду, и мы больше никогда не увидим друг друга”.


Я был бы лжецом, если бы сказал, что отдал это без колебаний. Я сунул руку под куртку и вырвал книгу, опустившись на колени, протянул ее Ведьме из Мешка, пообещав, что дам ей все, что она попросит, если она только спасет жизнь Эвадин. Но я этого не сделал.


Я стоял с лицом, застывшим в маске плохо подавляемого гнева, в мыслях бурлили всевозможные оправдания, которые позволили бы мне уйти с этой встречи. Я бы отправился в другой порт, сел на корабль и уплыл прочь, в поисках милого, тихого уголка какой-нибудь далекой страны, где я бы сочинил свой собственный перевод. Таким образом, вооруженный картой своей жизни, длинной, учитывая плотность текста, я по своему юношескому безрассудству вообразил, что впереди у меня нет ничего, кроме лет беззаботности. Эвадин скоро погибнет, но разве она не жаждала мученичества? Разве ее карательные приказы уже не подвели меня к краю могилы?


Мой гнев возник не только из-за досады на потерю книги, но и из-за глубокого самобичевания из-за того, что я до сих пор не расшифровал ни единого слова из нее. Я сказал себе, что это из-за нехватки времени во время путешествия из Олверсаля, и последующие дни были такими же напряженными. Но это была ложь. С тех пор, как я узнал о ее истинной природе, я почти не прикасался к книге, разве что привязывал ее к боку. Хотя я не мог в этом признаться, перспектива обнаружить то, что было записано на этих страницах, пугала меня. Со временем я, возможно, набрался бы смелости открыть его, но время уже ушло.


“Ты знала?” Отрывисто спросила я Ведьму из Мешка, вытаскивая книгу из переплета. Руководство Беррин по переводу было прикреплено к нему шнурком, и я увидел, как пальцы Ведьмы-Мешочницы перебирали его, когда я вкладывал ей в руки оба тома. Я не мог сказать, было ли это вызвано страхом или нервным восторгом. “ Что это? - настаивал я, пока она укладывала книги в свою сумку. “ Ты знала?


“Я знал, что это будет иметь большое значение для тебя и для меня. Так и должно быть, если баланс должен быть смещен со смерти на жизнь. Природа того, что я делаю, имеет структуру, можно сказать, паутину, которая не может быть изменена такими обыденными вещами, как материальное богатство. Чтобы изменить это, требуется что-то настоящее, что-то от души и сердца.”


“Ты ведь тоже на этих страницах, не так ли? И не только сегодня или когда мы встречались раньше. Вот почему ты этого хочешь. При следующей нашей встрече все преимущества будут за тобой”.


“В следующий раз, когда мы встретимся ...” Ее голос затих, затем внезапно перешел в смех, такой громкий и неожиданный, что заставил меня вздрогнуть. “Ты все еще думаешь как вор. Взвешивает преимущества и недостатки, как будто это какая-то игра. Она снова рассмеялась, теперь уже тише и значительно более горько. “Если так, то мы две очень незначительные фигуры на доске ”.


Еще одна загадка для размышления, но я не испытывал особого желания расспрашивать ее дальше. Я знал, что у нее нет ответов, по крайней мере, сейчас. Кроме того, я обнаружил, что внезапное отсутствие книги у меня вызвало чувство легкости и срочности, а не негодование по поводу ее потери. Тем не менее, я не мог удержаться от того, чтобы не задать еще один вопрос, потому что некоторые просто необходимо задать.


“Почему я?” Спросил я. “Почему неизвестный каэритский писец из прошлых веков счел нужным записать пророчество о моей жизни?" Я всего лишь ублюдок шлюхи, ставший вором и убийцей, потому что для меня не было другого места на этой земле. Я пария, которого избегают как черни, так и аристократы. Я не нужен этой земле и ее народу, разве что для того, чтобы заслужить уродливую смерть и безымянную могилу, сражаясь в их войнах ”.


“Жизнь парии может быть такой же значимой, как жизнь короля”, - ответила она, теперь ее голос звучал мягче, и я различил усталость в том, как поникли ее плечи. “Каждая жизнь значима, но некоторые ... еще значительнее. Как выясняется, ты был ключом к разгадке секретов этой книги, и с этим ключом мой народ откроет новые секреты. У нас так много книг, все непрочитанные с момента Падения. Теперь драгоценные знания, которые они содержат, снова будут принадлежать нам. Ты должен гордиться. ”


Она выпрямилась, мешковина, прикрывавшая ее рот, затрепетала, когда она сделала глубокий вдох. “ Итак, перейдем к насущной задаче, ” сказала она, поднимаясь на ноги.


Я не стал спрашивать, откуда она уже знает, чего я от нее требую, и не интересовался природой страшной цены, которую это повлекло за собой. Как сказал Рэйт, некоторыми путями приходится идти.


“Это приличное расстояние”, - предупредил я. “Я бы сказал, что нам потребуется остаток дня, чтобы добраться до порта. И по пути нам нужно будет украсть повозку. Кое-что, во что можно тебя спрятать, чтобы мы могли тайком доставить тебя в дом лорда обмена. Большая толпа верующих дураков бдит в ожидании выздоровления капитана. Было бы лучше, если бы они не видели ...”


Я застыл в ошеломленном молчании, когда она протянула руку, чтобы ухватиться за край своего мешка, осторожно и медленно подтягивая его. Ветер взъерошил ее волосы, когда мешок освободился, на секунду скрыв ее лицо, пока оно не разошлось, полностью обнажив ее черты.


Я мог бы потратить следующие несколько страниц на поэтические рассуждения о женщине, которую я увидел, но достаточно будет сказать, что она была красива в той манере, которая, как я знал, была опасной. Это была та красота, которая побуждает мужчин, и я бы рискнул многих женщин, рассматривать другого человека как нечто, чем можно обладать, как драгоценный объект, которым можно владеть и никогда не делиться. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедить меня, что она поступила мудро, так долго нося этот мешок. В отличие от Рейта и цепника, на ее лице не было родимых пятен. Вместо этого в центре ее бровей была одна маленькая красная отметина, напоминающая рубин из-за того, как она контрастировала с бледной гладкостью ее кожи.


“Когда я впервые начала путешествовать по этим землям, ” сказала она, откидывая назад свои спутанные локоны, - я вскоре поняла, что ваш народ придает слишком большое значение внешнему виду. Пойдем?”


Суэйн нашел для нее платье горничной, прежде чем мы привели ее в дом, завершив маскировку корзиной с бельем. Она неизбежно привлекла к себе немало взглядов стражников лорда биржи и городских стражников на воротах, но никто не счел нужным сделать что-то большее, чем плотоядный взгляд. Пройдя через служебный вход, Брюер отвлек других слуг громкими требованиями принести чистой воды для Помазанной Госпожи, пока мы быстро вели нашу гостью вверх по винтовой лестнице в спальню.


Айин встретила наше появление с хмурым подозрением. Хотя обычно она была потрясена видом красивых вещей, она не проявила такого очарования, увидев эту новенькую блондинку.


“Кто это?” - спросила она, защищая незнакомца от капитана.


“Подруга, Айин”, - сказал я, мягко отводя ее в сторону. “Пришла помочь”.


Черты лица Айин, которые и в лучшие времена редко бывали зрелыми, скривились в детском презрении, и она согласилась переехать только с жесткой неохотой. “От нее пахнет… странно, - прошептала она, когда я подвел ее к окну.


Делрик, который дремал в кресле рядом с кроватью, мгновенно проснулся и оказался гораздо более готовым уступить место Ведьме из Мешка. Он долго смотрел в лицо Каэрит, хотя я не видел похоти в этом взгляде, только страх.


“Ты можешь...?” начал он, запинаясь, когда Ведьма из Мешка положила руку на лоб Эвадин. Она снова погрузилась в сон, впадины под ее щеками стали темнее, чем когда-либо, а кожа скорее серая, чем выбеленная добела.


Губы Ведьмы в Мешке сжались в тонкую линию, и я увидел, как сомнение промелькнуло на ее лице, прежде чем она убрала руку и выпрямилась. “Убирайтесь”, - сказала она, бросив острый взгляд на Делрика и Айин. “Тебе”, - добавила она, поймав мой взгляд, когда я выпроваживал все еще воинственного Айина из комнаты, - “нужно остаться”.


Оставаться в этой комнате, в которой внезапно стало на пару градусов холоднее, хотя огонь в камине все еще весело пылал, было, пожалуй, последним, что я хотел делать на данном этапе. Ощущение того, что мы находимся на краю очень долгого падения, было сильным, но таким же сильным было и осознание того, что, насколько это могло волновать любой трибунал Ковенанта, все мы уже запятнали свои души далеко за пределами очищения.


Тем не менее, я должным образом втолкнула Айин в холл и закрыла дверь перед ее хмурым лицом и мрачным взглядом Делрика. Обернувшись, я увидела, что Ведьма в Мешке сбрасывает с себя одежду служанки. Она оставила свою сумку и плащ внизу на попечение Брюера и была одета только в свободную хлопчатобумажную сорочку. Материал был достаточно тонким, чтобы обнажить большую часть тела под ним, зрелище, которое было бы возбуждающим, если бы не моя растущая степень страха. У нее не было никаких инструментов, она не носила амулетов и не держала в руках флаконов с чудесными эликсирами. Очевидно, то, что здесь предстояло сделать, требовало только ее, или я так предполагал, пока она не повернулась и не протянула мне руку.


“Цена, соответствующая заданию”, - сказала она. “Будь уверен, что ты готов ее заплатить”.


Я уставился на ее протянутую руку, мой страх быстро сменился ужасом. Огонь продолжал гореть, но внезапный пот, выступивший на моей коже, вызвал дрожь. В этот момент я снова был ребенком, таким же потерянным и обезумевшим, каким был в тот день, когда Декин нашел меня блуждающим по лесу.


“Что...” Начала я, обнаружив, что мне пришлось сглотнуть и откашляться, прежде чем я смогла выдавить слова. “Что ты будешь делать?”


“Переделай паутину, которая связывает эту женщину с жизнью. Многие нити порвались и должны быть сплетены заново”. Она настойчиво пошевелила пальцами. “Но они не могут быть сотканы из ничего. Чтобы восстановить жизнь, ее нужно забрать”.


Я вздрогнул, мой взгляд метнулся к двери, хотя мои ноги, очевидно, стали единым целым с полом. Я подумал, не наложила ли она какое-нибудь заклинание, чтобы заставить меня замолчать, но знал, что эта нерешительность, эта трусость были только моими.


“Ты не делал этого с Брюером”, - указал я хриплым, отчаянным хрипом.


“Переделка его сети потребовала, чтобы я уничтожил яд в его венах. Это другое”.


“Это ... убьет меня?”


“Нет”.


“Будет ли это больно?”


“Да”. Ее пальцы снова согнулись. “Если ты не заплатишь эту цену, она умрет до восхода солнца”.


Эти слова заставили меня взглянуть на сморщенное, изможденное лицо Эвадин. Еще одна смерть, свидетелем которой я стал. Еще одно убийство по правде говоря, потому что, отказавшись, я наверняка убил бы ее. Сколько их было сейчас? Я никогда не позволял себе сосчитать их всех, но и забыть не мог. Солдат с обаянием Мученика, который едва не обрек меня на смерть. Конюх, который спас меня своими уроками, но не смог спасти себя. Тот бедный ублюдок на поле предателей с моим клюшкой, воткнутой ему в лицо… Так много других. Что было еще одним?


Пусть эта набожная благородная сука умрет! в моей голове прозвучал дикий голос, резкий и зазубренный. Без меня она умерла бы уже дважды. Эта ведьма говорит о цене, которую нужно заплатить. Какую цену я должен? И кто мне когда-нибудь заплатит?


“Полагаю, - сказал я, и слабая улыбка тронула мои губы, - нет никаких шансов, что вы дадите мне снова посмотреть эту книгу? Я уверен, что там есть страница или две, рассказывающие о том, чем я сейчас занимаюсь”.


Ее губы сами собой сложились в улыбку, в которой смешались грусть и сочувствие. “ Ты уже знаешь, что делаешь. И ты знаешь почему.


Обнаружив, что у меня больше нет слов и мой источник сопротивления иссяк, я шагнул вперед и взял ее за руку. Ее кожа была гладкой и теплой на моей грубой, мозолистой ладони, краткое и приятное ощущение, прежде чем ее рука сжала мою, силы хватки было достаточно, чтобы заставить меня ахнуть.


Я много раз пытался вспомнить в деталях, что произошло дальше, но мой разум соглашается предоставить лишь несколько фрагментов. Я помню, как по моей вытянутой руке поползло онемение. Кроме того, хотя я оставался неподвижным, ощущение, что меня тянут, было сильным. Мое зрение затуманилось, когда онемение достигло плеча и начало распространяться на шею и грудь. Сквозь колышущуюся дымку я увидел, как Ведьма из Мешка протянула свободную руку и положила ее на бледное, безвольное предплечье Эвадин. Затем пришла боль.


С тех пор я много раз задавался вопросом, согласился бы я на ее цену, если бы "Ведьма в Мешке" более подробно описала ее природу. Боль - слишком слабое и ничтожное слово, чтобы описать то, что я пережил за несколько глухих ударов своего сердца, прежде чем провалиться в забытье. Агония и пытки также неадекватны. Фактически, приравнивать это к любой другой форме физического страдания во многих отношениях излишне. Это вышло за рамки просто физического. Даже теряя сознание, я знал, что что-то было вырвано из глубины моего существа, что-то жизненно важное. Чтобы вернуть жизнь, ее нужно забрать. Чтобы выполнить свою задачу, Ведьма из Мешка забрала у меня то, что я никогда не верну. Только намного позже я полностью понял, что она натворила.


“Элвин Писец”.


Я проснулся от рези в глазах и ощущения высохших слез на лице. На секунду я испытал блаженство, возникающее от отсутствия боли, но оно было кратким, потому что мое тело вскоре дало знать о своих обидах. Казалось, что большинство моих мышц и сухожилий были напряжены почти до предела, мой позвоночник был особенно напряженным гнездом огненных судорог. Я провел мгновение, не по-мужски содрогаясь и хныча, пока новые слезы не смыли песок с моих глаз.


“Ты ранен?”


Брови Эвадин, бледные, но снова здоровые, нахмурились, когда она посмотрела на меня сверху вниз. Я мог только таращиться на нее, отвлеченный двойным осознанием того, что она стояла без посторонней помощи и была, если не считать бинтов, совершенно обнаженной.


Ее бровь осуждающе изогнулась, когда я продолжал разевать рот. “Ты ведь не пил прошлой ночью, не так ли?”


Я моргнула и сумела дрожащей рукой смахнуть слезы, мой взгляд блуждал по спальне. - Где она? - спросила я.


“Она”?


“Тот ...” Я начала прежде, чем здравый смысл пробился сквозь мой одурманенный разум и заставил меня закрыть рот. По озадаченному лицу Эвадин было ясно, что она понятия не имела о том, что произошло прошлой ночью, и я обнаружил, что у меня не хватает смелости рассказать ей. Предоставьте это Суэйну или Уилхаму. Они храбрые.


“Айин”, - прохрипел я. “Она была здесь ... раньше”.


“Возможно, она пошла за помощью, когда ты потерял сознание”. Эвадин отвернулась и подошла к окну, широко распахнув ставни, не заботясь о любопытных взглядах снаружи. Солнечный свет обрисовал ее фигуру белым золотом, когда она выгнула спину, издав стон наслаждения. “Такой чудесный день”.


Затем она немного напряглась, ее рука потянулась к повязке на груди. “Мне это приснилось, или меня укусил волк?”


“Два волка”, - простонал я, поднимаясь на ноги. Комната на мгновение закачалась, прежде чем успокоиться. “Я убил одного. Сержант Суэйн - другого”.


Она посмотрела на меня через плечо, на ее губах появилась слегка озорная усмешка. “Тогда мой долг перед тобой становится еще больше”, - сказала она.


Да, это так, подумал я, скрывая содрогание при воспоминании о том, что я пережил ради нее. “Долги между солдатами выплачиваются в каждой битве”, - сказал я. Я не был уверен, откуда взялся этот конкретный камень. Вероятно, я подхватил это у пьяного латника в какой-нибудь таверне, но Эвадин, похоже, осталась довольна.


“Совершенно верно. Кстати, где мы находимся?”


“Фаринсаль. Лорд биржи был достаточно любезен, чтобы предоставить комнату для вашего ухода”.


“Итак, Олверсал потерян”. Улыбка сползла с ее губ, и она отвернулась, опустив голову.


“Я сомневаюсь, что когда-либо был шанс спасти это”, - сказал я. “Я также подозреваю, что именно по этой причине тебя отправили туда”. Я сделал паузу, заставляя себя выпрямить спину, несмотря на боль. “Капитан, вероятно, агенты короля уже на пути сюда. Я знаю, ты не можешь быть глух к голосам, которые шепчут против тебя...”


“Ложь есть ложь, независимо от того, шепчут ее или кричат”. Эвадин подняла голову, ее голос был мягким от размышлений. “В конце концов, это не имеет значения. Ибо у меня нет лжи, чтобы говорить.”


Услышав нарастающий ропот за окном, я подошел к ставням. “Возможно, будет лучше, если мы закроем их”.


Эвадин нахмурилась, впервые заметив толпу. “Кто они?”


“Горожане, сельские жители и тому подобное. Все верующие Члены Ковенанта приходят умолять Мучеников и Серафила о вашем выздоровлении”.


Я закрыл ставни, когда поднявшийся в толпе шум дал понять, что многие заметили обнаженную женщину в окне.


“Тогда именно им я обязана этим”, - сказала Эвадин, поглаживая руками повязку, прежде чем начать срывать ее. Я обнаружил, что не могу отвести глаз, когда она раскрылась полностью. Плоть под ее грудями представляла собой массу красного и фиолетового цвета, темнеющую до черного там, где волчьи зубы прокусили ее кожу. Теперь это снова была ее обычная бледность, хотя и отмеченная двумя дугообразными линиями маленьких шрамов в форме пуговиц.


“У меня было видение, пока я спала, Элвин”, - сказала она мне дрожащим шепотом, с широко раскрытыми немигающими глазами. “Такая непохожая на всех остальных. Раньше, когда Серафил приходил ко мне, я чувствовал их присутствие, но они никогда не соглашались показать мне свое лицо. На этот раз... На ее губах мелькнула улыбка. “Я думал, что они находятся за пределами таких обыденных вещей, как гендер, потому что они намного выше нас. Они выходят за пределы этих тюрем, которые мы называем телами. Но Серафил, который пришел ко мне, был женщиной, и такой красивой. Она растопырила пальцы, когда они исследовали ее шрамы. “С таким состраданием. Милостью Серафила я восстановлен в этот день.”


Пустое изумление на ее лице внезапно сменилось решимостью, ее глаза решительно сузились. “Люди должны знать об этом. Я не могу отказать им в таком знании”.


“Агенты короля...” — начал я, но она оборвала меня.


“В глазах Серафила король стоит не выше любого другого”.


Этого спокойного заявления о еретической измене было достаточно, чтобы я прикусил язык. Даже Сильда в своем самом радикальном настроении никогда не произносила ничего столь оскорбительного. Я подумал о том, чтобы напомнить об указах Совета Люминантов относительно высокого статуса королевской крови и особого благословения, которым она пользуется, но ее непоколебимая решимость и все еще немигающие глаза сказали мне, что это не повлияет на ее решимость.


“Мы должны собрать компанию”, - сказал я, решив, что более практичный ход может принести плоды. “Марш отсюда”.


Она, наконец, согласилась моргнуть, уставившись на меня ошеломленным взглядом. “Куда?”


“Где-нибудь, за чем королевским агентам будет трудно следить...”


Она издала слегка едкий смешок, качая головой. “Я не буду носиться по этому миру, как затравленный паразит”.


“Есть другие королевства, где правит Ковенант. Другие короли, которые были бы рады твоей службе, особенно с полной ротой ветеранов под твоими знаменами”.


“Нет. Моя миссия здесь. Теперь я понимаю это”. Ее взгляд смягчился, и я сдержал спазм дискомфорта, когда она подошла ко мне, протянув руку, чтобы взять мои руки в свои. Мы были примерно одного роста, и ее взгляд был на одном уровне с моим, освещенный странной смесью доброты и властной интенсивности.


“Я знаю, ты тоже это видишь”, - сказала она. “Серафима, которая пришла ко мне, в своей милости и мудрости показала мне многое. Я знаю, что живет в твоем сердце, Элвин Скрайб, несмотря на ложь, которой ты прикрываешься. Я знаю, как ты страдал, и я знаю, что ты сделал, чтобы сохранить мне жизнь.”


Она наклонилась ближе, опустив голову, так что наши лбы соприкоснулись. Такая близость к такой красивой женщине, к тому же обнаженной, должна была опьянять. Я должен был притянуть ее ближе, раздавить ее тоже, прижаться губами к ее губам. Но в тот момент не было вожделения. Я обнаружил, что застыл, в то время как внутри меня бушевал хаос недоумения и страха. Она была исцелена, но она также изменилась. Ее прежняя пылкость была всего лишь свечой в этом пламени, и теперь я знал, что если останусь с ней, это наверняка сожжет меня.


Однако Эвадин, казалось, не могла сравниться с моим отсутствием похоти, потому что она придвинулась еще ближе. “Есть много вещей, - сказала она, обдавая горячим дыханием мое лицо, - в которых я себе отказывала. Я чувствовал, что это необходимо. Чтобы служить Ковенанту так, как от меня требовалось, я должен был избегать искушений, которые заманивают в ловушку стольких других. Теперь я задаюсь вопросом... ”


Многое могло произойти дальше и, несомненно, изменило бы многое из того, что последует в этом повествовании. Но в моменты большой важности их исход может быть изменен самой незначительной вещью. В данном случае это прозвучало в виде легкого, неуверенного стука в дверь, за которым последовал неприятный кашель. О характерности голоса Суэйна во многом говорило то, что я мог распознать даже бессловесное покашливание в его горле.


Эвадин рассмеялась, сжимая мои руки и отступая от меня. “ Ты был прав, - сказала она, подходя к кровати. “Насчет сбора роты, хотя мы никуда маршировать не будем. Будьте так добры, передайте приказ сержанту и попросите Айина принести мне одежду с каким-нибудь описанием. И еды, если она будет так добра. Я обнаружил, что умираю с голоду.


Я нашел Торию играющей в кости с несколькими матросами в таверне на берегу порта. Она проигрывала, что было типично, поскольку ее многочисленные таланты не распространялись на успех в азартных играх. Следовательно, они имели тенденцию портить ей настроение и вызывать жажду в горле. Итак, когда я вытащил ее из круга, она была немного рассеянна, но острее на язык, чем когда-либо.


“Отвали, ты, лживый пожиратель ослиных петухов”, - рявкнула она, вырывая свою руку из моей хватки.


“Ты достаточно трезв, чтобы слушать?” Поинтересовался я. “Или мне нужно окунуть тебя в корыто для лошадей?”


Она нахмурилась, внутренний спор о том, ударить меня или высказать еще больше непристойных оскорблений отразился на ее лице. “Где твоя ведьма?” - спросила она, бросив многозначительный взгляд по сторонам. “Свалила и бросила тебя, не так ли?”


“Да”. Вежливое подтверждение, скрывающее значительную долю сожаления. Исчезновение Ведьмы из Мешка из дома лорда биржи никто не видел, но она совершенно определенно покинула этот порт. Плащ и сумка, которые она оставила на попечение Брюера, также исчезли, а стражники на воротах утверждали, что не видели ухода необычайно красивой блондинки.


Тория предприняла лишь символическую попытку скрыть торжествующую ухмылку. “ А капитан?


“Полностью исцелен и более решительно настроен на мученичество, чем когда-либо”.


Ухмылка Тории превратилась в усталую гримасу. “ Я полагаю, это означает, что ты будешь в равной степени стремиться уйти и погибнуть рядом с ней?


Я подошел ближе, понизив голос. “ Это значит, что нам пора убираться отсюда к чертовой матери. Этот соверен все еще у тебя?


OceanofPDF.com


CХАПТЕР FОРТИ-FНАШ


“Бэррин Юрест, да?” Капитан Брахим Дин Фауд обнажил впечатляюще белую стену зубов в широкой улыбке. Хотя смуглая кожа выдавала его иностранное происхождение, он говорил по-альбермейнски с характерными для южного побережья широкими гласными, что придавало чрезмерно выразительные черты его обветренному бородатому лицу.


“А вот и неплохой кусочек”, - подумал он, изогнув брови, чтобы изобразить что-то наполовину хитрое, наполовину теплое воспоминание. “Свободная духом и щедрая вдобавок, особенно если бы у меня были книги для дарения. Как она?”


“Оплакивает потерю своей библиотеки”, - сказал я. “Последнее, что я видел”.


“Ах да”. Рот Дин Фауда скорбно скривился. “Я слышал об этом деле на севере. Знаешь, война и все такое всегда плохо сказывается на торговле. И для народа, заявляющего о своей любви к свободе, аскарлийцы еще более суровы со своими налогами, чем вы. Пройдет немало времени, прежде чем я увезу свою любимую куда-нибудь поближе к Олверсалю, запомни меня хорошенько.”


За время нашего короткого общения я догадался, что под своим “самым дорогим” он имел в виду свой корабль. Ее назвали Морской ворон, и цвет ее обшивки и парусов соответствовал ее имени. Узкий корпус, но с обильным такелажем, он явно строился с прицелом на скорость. Ее окраска, которая, по утверждению капитана, была естественным оттенком особой породы дуба, из которого был изготовлен ее корпус, также принесла бы большую пользу кораблю, занимающемуся контрабандой.


“Но, - добавил Дин Фауд, натужно подмигнув, что заставило меня усомниться в том, что он когда-либо рассматривал зеркало, отрабатывая эти манеры, - это не то место, куда вы, голубки, хотите пойти, не так ли?”


“Мы, блядь, не голубки”, - сказала ему Тория.


“Итак—” Брови Дина Фауда напоминали извивающуюся змею, когда он пытался изобразить задумчивость. “ — Значит, брат и сестра?”


“Кто мы такие, не имеет значения”, - сказал я. “Важно то, куда мы хотим пойти и есть ли у нас деньги, чтобы заплатить за это. Или я ошибаюсь?”


Стул Дина Фауда скрипнул, когда он немного откинулся назад, изучая нас взглядом, который был слишком пустым, чтобы не быть подлинной оценкой. Наша экскурсия по разнообразным тавернам, расположенным в доках Дорнмаля, выявила несколько возможностей, но каждый капитан был склонен к чрезмерной любознательности. Случайно услышав имя Дина Фауда, мы оказались в этом грязном ромовом дворце на одной из самых узких улочек. Множество суровых взглядов и медленное движение рук к ножам, когда мы вошли, убедили меня, что мы были в нужном месте.


“Ты молод”, - заметил Дин Фауд, и я заметил, что его акцент изменился на что-то более точное и менее знакомое. “Но также и мудрым в том, в чем тебе нужно быть, когда ты отваживаешься лезть в такую яму, как эта, а? Руки никогда не отходят далеко от твоего оружия. Ты сидишь спиной к стене. Она наблюдает за комнатой, пока ты смотришь на дверь, и я сомневаюсь, что ты даже осознаешь, что делаешь это. ”


“Это проблема?” Я спросил.


“Все проблемы решаемы за разумную цену”. Он наклонился вперед, его лицо по-прежнему ничего не выражало, он продолжал изучать нас. “Но вы правы; нам действительно нужно обсудить только два вопроса: где и сколько? Ответ на второй, как вы понимаете, во многом зависит от ответа на первый”.


Я обменялся коротким взглядом с Торией, получив в ответ короткий кивок. У нас обеих был богатый опыт общения с такими людьми, как Дин Фо. Хотя вероятность предательства всегда присутствовала, он был из тех, на кого обычно можно было рассчитывать в выполнении условий сделки.


“Через Кроншельд”, - сказал я ему. “В Железный лабиринт”.


Его лицо дернулось, и я решил, что это результат того, что он с сомнением нахмурился. “Место своенравных течений и огромных глыб зазубренной скалы”, - сказал он. “Я видел, как там основываются корабли, и это не самое приятное зрелище. Риск отразится на цене”. Он погрузился в молчание. Не спрашивать, почему мы хотели пойти туда, было, конечно, последним испытанием этой конкретной сделки, и он его прошел.


Соверен Тории издал отвратительный скребущий звук, когда она толкала его по поверхности стола, ставя рядом с кружкой Дина Фо. “Только за то, что отвез нас туда”, - сказала она.


Капитан секунду рассматривал монету, прежде чем взять ее в руки. Он не оскорбил нас, попробовав ее на зубах, но поднес к свету, льющемуся из окна. “Времен правления последнего Артинца, восседавшего на троне”, - сказал он, снова оскалив зубы. “Прекрасная вещь, стоящая вдвое дороже соверена с головой короля Томаша”. Монета закрутилась, когда он бросил ее обратно Тории, ее руки подхватили ее в воздухе.


“Недостаточно”. Южный акцент Дина Фо и его любовь к преувеличенной экспрессии вернулись, его брови изогнулись крутой дугой. “И, поскольку, похоже, вам больше нечего предложить”, — он начал подниматься со стула, - “Я пожелаю вам, дорогие юные, доброго дня”.


“Это будет еще не все”, - сказала я достаточно убедительным голосом, чтобы заставить его замолчать. Я сбавила тон, прежде чем продолжить, предупрежденная об опасности оказаться в этом месте наверху. “Но только когда мы доберемся до места назначения. Считай соверен авансом в счет будущих заработков”.


“Они должны быть значительными”, - предупредил капитан. “Железный лабиринт мне не по пути, потому что я горю желанием плыть по южным торговым путям, поскольку в этих северных краях все так неспокойно. И мне нужно подумать о команде, свободных мужчинах и женщинах, которые присягнули моей мачте в ожидании достойного вознаграждения. Не могу представить, чтобы они пошли на такое рискованное предприятие только по слову двух дезертиров из Ковенантской роты. Без обид.”


Мы с Торией обменялись еще одним взглядом. Прочитав мои намерения, ее глаза предостерегающе расширились, но я не видел особого выхода. “Ты можешь не доверять моему слову”, - сказал я. “А как насчет "Беррины"?”


Дин Фауд пожал плечами. “ Она здесь не для того, чтобы ручаться, мой мальчик. Насколько я знаю, ты никогда даже не встречался с ней, просто собрал историю из сплетен.


“Я встретил ее. Она показала мне библиотеку. Она когда-нибудь показывала тебе?”


Он наклонил голову, на его губах играла менее преувеличенная улыбка. “Возможно, она так и сделала. Что из этого?”


“Тогда ты поймешь, насколько искусной она была в том, чтобы перерыть все эти книги, перерыть весь этот пергамент, чтобы откопать сокровище”. Последнее слово я произнес с мягким ударением, но капитан его услышал.


Я увидел, как его глаза сузились от интереса, даже когда он издал тихий насмешливый смешок. “Я моряк уже сорок с лишним лет. Я слышал рассказы о сокровищах отсюда до Слонового Рога и обратно. Гоняться за ними - безумие. ”


“Нет, если у тебя есть карта. Карта, нарисованная Берриной собственной рукой”.


Еще одно ворчание, на этот раз скорее удивленное, чем презрительное. “ Собираешься продать это мне, да?


“Это было бы сложно. Я сожгла это”. Я подчеркнула эту ложь, постучав себя по лбу. “Это все здесь”. Я наклонилась вперед, понизив голос почти до шепота. “ Клад Лахлана. Он настоящий, и я знаю, где его найти.


“И Беррин только что дала это тебе? Должно быть, это был особенный визит в библиотеку”.


“Я ... оказал ей услугу”. Тень сожаления, промелькнувшая на моем лице, должно быть, произвела определенное впечатление, поскольку большая часть сомнения исчезла из взгляда капитана. Его собственные попытки передать эмоции могли быть неуклюжими и полностью фальшивыми, но, похоже, он обладал даром читать подлинные чувства в других.


Вздохнув, Дин Фауд покачал головой. “Я старый дурак, надо сказать. Но в этой истории есть заманчивость, которую я не стану отрицать”. Посмотрев на каждого из нас по очереди, его голос стал жестче, когда он добавил: “Но если это окажется ложью, у Железного Лабиринта будет еще два набора костей, которыми будут усеяны его камни”.


Поднявшись, он сделал последний глоток из своей кружки. “Мы отплываем со следующей луной; тем временем у меня есть дела, которыми нужно заняться. Уединитесь на борту до вечернего прилива через шесть дней. Если твои товарищи-солдаты придут, чтобы оттащить тебя на виселицу, прежде чем мы снимемся с якоря, не жди, что я или мои товарищи будем сражаться за тебя. Этот соверен оплачивает проезд, и это все. Мы еще поговорим о ценах, если это ... ” он сделал паузу, чтобы осторожно взглянуть на наших коллег-посетителей, - ... ваше обещание принесет плоды.


Тория смотрела, как он уходит, прежде чем повернуться ко мне, тихим, но яростным голосом. “Застряли на корабле с шайкой контрабандистов, которые, вероятно, перережут нам глотки, как только увидят ... это. Ты такой отличный торговец.”


“У тебя есть под рукой другой корабль?” Поинтересовался я. “А если бы был, ты бы знал, как управлять им?”


“Я много плавала”. Она фыркнула и отвернулась, пробормотав: “Хотя и не в одиночку”.


“Что ж, вот и все. Мы либо остаемся и рискуем с Помазанной Леди, либо бросаем жребий с добрым капитаном”. Заметив нерешительность на ее лице, я добавил: “Ты знаешь, что эти верующие психи уже называют ее Воскресшей Мученицей. Они действительно думают, что она умерла и была возвращена к жизни Серафил. Без сомнения, скоро до Совета Светил и короля дойдет весть о том, что первый новомученик за столетия не только получил признание, но и все еще дышит. Ты действительно хочешь быть здесь, когда они осознают всю важность этого?”


Она оставалась угрюмой, но я видел, как неуверенность исчезла из ее глаз. “ Брюэр? ” спросила она.


“Он никогда не оставит ее, только не сейчас”.


То же самое, несомненно, относилось к Айин и Вилхуму, но я бы не рискнул просить их присоединиться к нашему предстоящему приключению. Однако мне не нравилась мысль оставить их позади, чтобы столкнуться с тем, что, как я знал, будет очень страшной бурей. Бывают моменты, когда образованный ум может быть проклятием, потому что я мог видеть, чем все это закончится. В то время как вечно любознательный ученый во мне хотел стать свидетелем того, что вскоре станет переломным моментом в истории этого королевства, изгой не хотел участвовать в возникшем хаосе. Потерпев поражение, Эвадин Курлен стала намного могущественнее, чем она когда-либо могла бы иметь после победы. Таков парадокс мученичества, хотя она была бы уникальна в том, что осталась бы жива и стала свидетельницей плодов своей жертвы. Переплетенные столпы Короны и Завета не могли терпеть столь могущественного агента перемен. Пока Эвадайн читала проповеди, Рота Короны собиралась, а старшие священнослужители Ковенанта готовили свои приговоры.


Меня немного утешало расстояние между Дорнмалем и столицей – добрых две недели пути даже для самой быстрой лошади. И все же я знал, что следующие шесть дней покажутся мне действительно долгими.


На третий день после предполагаемого воскрешения Эвадин толпа, расположившаяся лагерем у дома повелителя обмена, выросла по меньшей мере до тысячи человек. На следующий день их число утроилось, потому что именно на третий день она произнесла свою первую проповедь. Раньше их привлекала лишь возможность мельком увидеть Помазанную Госпожу, теперь превратившуюся в Воскресшую Мученицу. Однако реакция, когда она начала говорить, заставила меня сделать вывод, что мои мрачные прогнозы, возможно, были несколько оптимистичными.


“Зачем вы пришли?” - спросила она их голосом, который ничуть не утратил своей способности привлекать внимание. Если уж на то пошло, он окреп, без труда достигая ушей всех присутствующих. В дополнение к толпе преданных, собравшейся вокруг дома, многие горожане заполонили близлежащие улицы или высовывались из окон, все они не могли устоять перед проповедью новомученика. Мы с Торией стояли на краю оборонительного рва дома, выстроившись вместе с остальной компанией в оцепление, чтобы защититься от любой агитации со стороны толпы. Вглядываясь в множество восхищенных лиц, я заметил Просителя из святилища, который деловито записывал слова Эвадин, как и несколько местных писцов. Я не потрудился потянуться за своим пером и пергаментом, зная, что у меня очень мало шансов забыть эту речь, и это подтвердилось.


“Ты ищешь наставления?” Эвадин продолжила. Она стояла на балконе перед своей спальней, одетая в простую белую сорочку, которая, казалось, переливалась в лучах полуденного солнца. “Ты думаешь, у меня больше мудрости и проницательности, чем у тебя?” Она сделала паузу, чтобы издать слабый смешок, скорее добрый, чем осуждающий. “Будьте уверены, друзья, я знаю о Завете мало того, чего не знаете вы. Вы знаете, чего требуют от нас Серафил. Вы знаете важность примера Мучеников. Вы знаете, что если мы не выполним эти обязательства, Божественные Врата будут закрыты для нас, и Второе Бедствие поглотит этот мир. И все же— ” она подняла руки с раскрытыми ладонями, указывая на собрание, “ вы стоите здесь, ожидая услышать то, что вы всегда знали. Почему это должно быть?”


Я наблюдал, как ручка Просителя замерла. Его лицо являло собой суровый, сосредоточенный контраст с изумленными зеваками, окружавшими его. Когда Эвадин ответила на свой собственный вопрос, я не удивился, увидев, что лицо жрицы потемнело на несколько тонов.


“Я долго размышлял над этим, друзья”. Примечательно, что голос Эвадин сумел стать громче, по ее аудитории прокатилась волна напряжения, когда стало очевидно, что сейчас будет сказано что-то очень важное. “Но, как всегда, только с помощью самих Серафил я узнал ответ: тебя подвели. Тебя предали. Тебе отказали в правде и продали ложь. Эта... неуверенность, это сомнение, которое привело тебя к моей двери, не твоя вина. Это моя. Это их. ” Ее рука взметнулась вверх, указывая прямо на шпиль храма мученика Иландера. “Это преступление разделяем все мы, кто присоединился к Ковенанту, ибо теперь я вижу, что он был искажен и больше не говорит от имени Мучеников”.


Я испытывал забаву, хотя и мрачное удовлетворение, наблюдая, как перо Просителя оставляет уродливое чернильное пятно на его пергаменте. Теперь он разинул рот вместе с остальными, но это был взгляд потрясенного и напуганного человека с открытым ртом. Эвадин Курлен, Воскресшая мученица, только что произнесла ересь перед многотысячной аудиторией, и она еще не закончила.


“Как часто вы испытывали голод, друзья?” - спросила она, и теперь в ее голосе слышался нарастающий гнев. “И в своем голоде, когда вы слушали, как ваши дети плачут о пустоте в своих животах, вы смотрели на своих Просителей и находили, что они тоже голодны? Как часто вы наблюдали, как вашу молодежь уводили на войны, которые не они затевали, и слышали, как Проситель благословлял грядущую резню? Как часто вы отсчитывали монету в качестве десятины в обмен на пустые обещания удачи или исцеления?”


Она сделала короткую паузу, позволяя накаленным страстям толпы закипеть, прежде чем провозгласить голосом, который, как мне показалось, доносился до самых доков: “Говорю ВАМ, ЭТО НЕ ВЫХОД!”


Звук, вырвавшийся из толпы, был смесью рычания и приветствий. Кулаки ударили по воздуху, и нестройные возгласы вскоре переросли в скандирование. “Мученик говорит! Говорит Мученик!”


Пока продолжалась суматоха, я наблюдал, как шок Просителя сменился сначала гневом, а затем страхом, когда соседи обратили внимание на его одежду. Насмешки и плевки быстро переросли в толчки, затем в пиханье, пока несчастный священнослужитель не оказался на коленях, а его перо и пергамент втоптаны в грязь. Я знал, что его ждут, по меньшей мере, пинки, возможно, и поножовщина, если их гнев продолжит нарастать. Я признаю, что подумывал совершить быструю вылазку в толпу, чтобы спасти его, затем решил, что оказаться в самом центре разъяренной толпы было неразумной затеей. Итак, я встал и сочувственно поморщился, когда дородный рыбак первым ткнул просителя сапогом в бок, что, естественно, стало сигналом для всех остальных разъяренных гагар присоединиться. Первая публичная проповедь Воскресшего Мученика вполне могла бы ознаменоваться смертью Просителя, если бы Эвадин не заметила суматоху.


“ПРЕКРАТИ ЭТО!”


Казалось, ее голос мгновенно воздвиг невидимую ледяную стену вокруг стоящего на коленях окровавленного несчастного, так быстро толпа прекратила избиение.


Воцарилась тишина, когда Проситель скорчился на земле, содрогаясь от боли и выкашливая жалобные рыдания. Я наблюдал, как Суэйн взглянул на капитана и, получив кивок в ответ, быстро отправил троицу солдат на поиски упавшего священнослужителя.


“Отведите его к просителю Делрику”, - рявкнул он, когда они тащили его к дому, проглотив слова, когда Эвадин заговорила снова.


“Я пришла восстановить то, что было сломано”, - сказала она своей аудитории, которая снова превратилась в собрание, а не в толпу. “Не разрушать. На этих землях было достаточно войн. Суди ближнего своего, как судишь себя, и знай, что все мы виновны. Этот грех разделяется между нами в равной мере, от высшего господа до самого низкого холопа. Ибо мы слишком долго избегали примера Мучеников. Там, где они трудились, мы были ленивы. Там, где они приносили жертвы, мы были жадны. Там, где они говорили суровую правду, мы прикрывались утешительной ложью. Больше нет! ”


Еще одно волнение в толпе, на этот раз вызванное тем, что собравшиеся вздрогнули от сдерживаемой ярости, которую они услышали в голосе Мученицы Эвадин. Когда я взглянул на нее еще раз, я увидел, что ее глаза закрылись, а на черты лица вернулось подобие безмятежности. Глубоко вздохнув, она открыла глаза и заговорила тоном искренней мольбы.


“Через несколько дней я покину это место, ибо мне было открыто, что знаниями, которыми я делюсь с вами, нужно делиться. В каждом уголке этого царства и в самых отдаленных уголках всего, что лежит за его пределами, все души должны знать эти истины, ибо, мои добрые друзья, Второе Бедствие приближается с каждым днем. По мере того, как мы все глубже погружаемся в обман и заблуждения, малекиты поднимаются. Мы должны подготовиться. Мы должны вооружиться щитом милости Серафила и мечом примера Мучеников ”.


Она снова подняла руки, запрокинув голову, и задала свой последний вопрос: “ТЫ ВООРУЖИШЬСЯ? ТЫ ВОЗЬМЕШЬ ЩИТ И МЕЧ!”


Коллективный выбор толпы - странная вещь, поскольку он происходит с поразительной скоростью и при полном отсутствии обсуждений. Итак, после короткого перерыва в нестройных выкриках из толпы донеслось то, что вскоре стало известно как "Песнь мученицы Эвадин".


“ЩИТ И МЕЧ! ЩИТ И МЕЧ! ЩИТ И МЕЧ!”


Наблюдая, как они поют, как их лица краснеют от страсти, когда они выкрикивают это с ритмичной точностью, мне впервые пришло в голову, что Короне и Ковенанту больше следует опасаться этой женщины, чем ей - их. Эта идея могла бы вновь пробудить мои научные инстинкты, если бы не толпа. Воспламененные преданностью и несравненным ораторским искусством, они представляли собой разительный контраст с искателями убежища в Каллинторе, которые сидели, восхищенно наблюдая за мудростью Сильды. Они были больше похожи на ревущую толпу, которая мучила меня у позорного столба: обычные люди, проявляющие жестокость к беспомощному юноше исключительно потому, что им дали на это разрешение. Какую вольность Эвадин только что дала этим людям? Какие страсти она разожжет в других, когда начнет свое Мученическое продвижение по этому миру? Жестоко избитый Проситель был только началом, и я не хотел участвовать в том, что было дальше.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР FОРТИ-FЯВ


Я прощался со всеми в течение следующих двух дней, хотя никто из моих друзей, которым вскоре предстояло отсутствовать, об этом не знал. Ночью после проповеди Эвадин я заступил на караул вместе с Брюером, и мы провели несколько оживленных часов, удерживая на расстоянии обожающих нас верующих. Они все еще толпились в большом количестве за рвом, но более пылкие и находчивые не были довольны тем, что оставались на расстоянии от своего любимого Мученика.


“Но у меня есть важное послание для мученицы Эвадин!” - протестующе завизжал один парень после того, как Брюер вытащил его из канализационной решетки. Человек небольшого роста, он, должно быть, часами ползал по слоям дерьма, чтобы попытаться представиться лично.


“Она, скорее всего, приговорит тебя к Казни за то, что ты так воняешь в этом месте”, - посоветовал Брюер, морщась от отвращения, когда тащил парня к канаве.


“Она бы никогда так не поступила!” - настаивал миниатюрный ардент, пачкая перчатки Брюера грязью, когда хватался за его запястье. “У нее слишком доброе сердце. Пожалуйста, добрый солдат! Она должна услышать мое предупреждение!”


Брюер вопросительно поднял бровь и, получив пожатие плеч, поставил маленького человека на ноги на краю канавы. “Хорошо”, - сказал он. “Предупреждение о чем именно?”


Перемазанный навозом лоб незваного гостя наморщился, когда он огляделся по сторонам, прежде чем ответить шепотом. “Я должен быть осторожен, чтобы они не подслушали”.


Брюер поджал губы и наклонился ближе, подражая шепоту парня. - И кто такие они?


“Малецит, конечно”. Еще один осторожный взгляд по сторонам, его шепот переходит в шипение. “Они думают, что я их не вижу, но я вижу. Они наводняют каждый уголок этого порта на протяжении многих лет. Теперь, когда мученица Эвадин здесь, я боюсь того, что они сделают ”.


Брюер серьезно кивнул. “ Но только ты можешь их видеть?


“Я вижу их истинные лица, те, которые они скрывают за украденными масками из плоти”. Взгляд мужчины скользнул к окнам верхнего этажа дома. “Повелитель обмена, он один”.


“Неужели?” Брови Брюера поднялись в явном шоке. “Кто же еще?”


“Мастер Экульд, пекарь с Кроссмарк-стрит. И его жена тоже, и этот жирный маленький засранец сын, которого они породили. Кроме того, счетовод с десятой пристани и тот вороватый писец с Мидлрич—лейн...


“Неплохой список”, - сказал Брюер, выпрямляя и разворачивая парня к себе. “Лучше иди домой и все это запиши”.


“Я не знаю букв...”


Его слова переросли в испуганное восклицание, когда ботинок Брюера врезался в его задницу, отправляя его в канаву. “Тогда отваливай и учись”.


Маленький человечек провел некоторое время, барахтаясь в канаве и извергая поток обвинений, которые, казалось, касались каждого лавочника или важной персоны, с которыми он когда-либо сталкивался. В конце концов он замолчал, когда кому-то из верующих по ту сторону рва надоели его разглагольствования, и они начали разбрасывать мусор. Выбравшись из канавы, он бросил обиженный взгляд на Брюера, без сомнения, добавив его к своему списку злодеев в масках из плоти, затем потопал прочь, в темноту.


“Ранее была женщина, утверждавшая, что она мать Помазанной Леди”, - сказал Брюер. “Когда я указал на то, что они выглядели примерно одного возраста, она сказала, что рождение произошло в результате союза с одним из Серафилов, который с тех пор сохранял ее молодость. Что касается матери Воскресшего Мученика, то у нее был достаточно скверный язык, чтобы пристыдить Торию.”


“Ты когда-нибудь задумывался, что бы сказала об этом Восходящая Сильда?” - Спросил я, кивая на толпу за канавой. После проповеди толпа поредела, но сотни людей продолжали оставаться, собравшись вокруг своих костров в общей молитве. Время от времени раздавались скандирования “Щит и меч!” и “Внемлите воскресшему мученику!”. Меня это раздражало и беспокоило в равной степени.


“Этого никогда нельзя узнать”, - ответил Брюер, хотя дискомфорт, который я увидел в его взгляде, заставил меня заключить, что над этим вопросом он размышлял не раз. “Вы написали ее завещание”, - указал он. “Разве ты не знаешь?”


“Она многое предвидела, но только не это”. Я перевел взгляд на окно Эвадин, теперь закрытое ставнями, но внутри горел яркий свет. “Никогда она”.


“И все же она здесь, настоящая живая Мученица, такая же реальная, как ты или я”. На его широком, морщинистом лице появилась натянутая, но искренняя улыбка человека, довольного тем, куда поставила его жизнь. Хотя я знал, что просить его уплыть со мной и Торией было бы бессмысленным предложением, теперь я понимал, что это тоже опасно.


“Я думаю, Восходящий был бы ... рад видеть, что твоя вера вознаграждена”, - сказал я ему, отчего у него на лбу появилась озадаченная складка. Это правда, что мы были в некотором роде друзьями, но это была не та дружба, которая допускала выражение уважения или доброты.


“Ты был в "гроге”?" спросил он, заставив меня задуматься о том факте, что я не пробовал ни капли спиртного со времен Олверсаля, и даже тогда этого было недостаточно, чтобы опьянеть.


“Нет”, - сказал я. “Недостаток, который мне скоро нужно будет исправить”.


Мои последние тренировки с Уилхамом состоялись на следующее утро. Он всегда стремился следовать распорядку, установленному неприятным мастером Редмейном, который требовал очень раннего подъема и купания в корытах с холодной водой. После этого я попытался бы проследить за его движениями, когда он проходил серию ударов мечом. Я считал их абсурдно сложными, когда он начал учить меня, но теперь понял, что эти первые упражнения были эквивалентом танца, которому учат детей. К моему удивлению, я обнаружил, что большую часть времени могу подражать его движениям, хотя и не с такой плавностью и скоростью, но я уже не был тем медлительным, неуклюжим болваном, каким был, когда мы начинали. Однако, хотя он, казалось, был доволен моими успехами в искусстве владения мечом, мои пестрые доспехи не произвели на него такого впечатления.


“Бесполезный металлолом”, - сказал он, похлопав рукой по моему локтевому копу, помятому и обесцвеченному приспособлению, которое я получил за два шека от другого солдата после Битвы с предателями. Он отказывался блестеть, сколько бы времени я ни потратил на его полировку. “Я попрошу у капитана денег, чтобы сшить для тебя костюм”, - добавил Уилхам. “Поскольку она, кажется, очень хочет, чтобы рядом с ней был эскорт рыцарской внешности, когда она начнет свое продвижение”.


Я заметил, что теперь, когда он говорил о ней, она всегда была “капитаном”, никогда ”Эвадайн". Но и никогда “Мученицей Эвадайн”. Кроме того, я заметил настороженность в его взгляде в ее присутствии, и он обратился к ней с подчеркнутой официальностью вместо их прежней фамильярности. Я знал, что отчасти это связано с ее внезапно возросшим статусом, но больше всего приписал эту перемену в поведении чувству вины.


“Ты ведь не сказал ей, не так ли?” Спросил я. “О Ведьме из Мешка”.


Он затянул ремень на моем локте полицейского, затем двинулся, чтобы нанести неудобный удар по моему нагруднику. “Ты тоже. Ни сержант Суэйн, ни проситель Делрик не сделали этого по обоюдному согласию. Лучше, если так и останется, тебе не кажется?”


Я думаю, она верит, что Серафил спустился из Царства Бесконечной Благодати, чтобы вернуть ее к жизни. Я думаю, что она собирается отправиться в путешествие, которое навсегда изменит эти земли, возможно, зальет их кровью из конца в конец, и все это на основе лжи. Я ничего этого не сказал, потому что, несмотря на его силу, мужество и умения, я знал, что Уилхум во многих отношениях хрупкая душа, и у меня не было желания причинять ему боль при этой, нашей последней встрече.


“Тебе не нравится лгать ей, не так ли?” Спросил я. “Этот обман тяготит тебя. Вопреки рыцарскому кодексу или чему-то в этом роде?”


“Рыцарский кодекс - это набор бессмысленной болтовни, составленный лицемерами. Мастер Редмейн знал это и пытался донести до меня правду об этом, хотя я был слишком молод и потерял самоуважение, чтобы слушать его.


Он подошел, чтобы прислонить свой длинный меч к одному из столбов изгороди, окружавшей загон, где мы тренировались, и взял пару деревянных копий. Он помолчал секунду, глядя вдаль от воспоминаний. “Они убили его, ты знаешь. Мастер Редмейн. Повесили его за измену. Он был ранен в битве всего несколько дней назад, в одной из более поздних стычек войн герцогства. Как и подобает человеку, который продает свое мастерство за деньги, он пообещал герцогу свой меч с самым толстым кошельком, но и с самым худшим суждением. Они вытащили его из постели, раны все еще кровоточили, и повесили на эшафоте вместе с дюжиной других. Мой отец, лорд, которому он служил много лет, был тем, кто накинул веревку ему на шею. Перед смертью Редмейн умолял своего бывшего лорда позаботиться о его жене и сыне, поскольку они были разорены конфискацией всего его имущества. Всегда стремившийся казаться любезным, по крайней мере, на публике, мой отец взял их к себе, сделал жену служанкой, а мальчика своим пажом. Уродливая, горькая улыбка искривила губы Уилхэма. “Редкий акт доброты, о котором, я уверен, он сожалеет по сей день”.


Улыбка сползла с его лица, когда он встретился со мной взглядом и бросил мне один из деревянных мечей. “ Я говорил тебе, что любовь погубила меня, не так ли? Он поднял свой ясеневый клинок в официальном приветствии, приближаясь ко мне, двигаясь обескураживающе целеустремленным шагом. “Это была любовь к пажу, который стал воином”.


Он не стал дожидаться, пока я отдам честь в ответ, прежде чем начать свою атаку, проведя ложный замах сверху, а затем нанеся удар в живот. Мне удалось парировать удар и вовремя увернуться в сторону, избежав следующего удара по ногам.


“Воин, который научился всему, чему мог научить его отец”. Голос Уилхума стал резким и хриплым, когда он бросился в новую атаку, отбрасывая меня назад, когда он размахивал деревянным мечом двумя руками, мои ноги поднимали пыль, когда я отползала назад.


“Простой простолюдин, который мог бы победить любого рыцаря, за исключением, возможно, сэра Элберта Баулдри, и даже тогда, я думаю, это было бы непросто”.


Я уклонился от удара в голову и попытался нанести удар в живот, который он отклонил небрежным движением запястья.


“Наблюдать за ним на турнире было все равно что наблюдать за одним из легендарных героев древности или за одним из аскарлийских богов-воинов. Сын Ултнира, обретший плоть ”. Он шагнул ближе, слишком быстро, чтобы увернуться, перехватил мою руку с мечом своим кулаком в перчатке, выплевывая свои слова мне в лицо, пока крепко держал меня. “Что значит любить бога, Элвин. И что за судьба быть любимым в ответ”.


Горькая улыбка снова мелькнула на его губах, прежде чем он развернулся, согнувшись в талии, чтобы швырнуть меня на землю. Удара было достаточно, чтобы выбить деревянный меч из моей руки, но я знал, что лучше не гоняться за ним. Встав на одно колено, я протянул руку как раз вовремя, чтобы схватить его за предплечья, когда он опустил свой меч с такой силой, которая вполне могла проломить мне череп.


“Отцу, конечно, это не понравилось”. Вилхум хмыкнул и взмахнул левой ногой, ударив закованной в броню ступней в центр моего нагрудника. Силы хватило, чтобы разжать мою хватку, и мне пришлось перекатиться по грязи, чтобы избежать его следующего шквала ударов. “Соси все члены, какие тебе нравятся", - сказал он мне. ‘Но тебе обязательно стыдить меня этой преданностью с коровьими глазами простолюдинке?”


Я подавил инстинкт продолжать уклоняться от его ударов и перекатился на спину, дергая головой в сторону, когда он сделал выпад в ее сторону. Деревянный клинок раскололся, соприкоснувшись с землей, и в моем ухе раздался громкий треск. Поморщившись, я сам нанес удар ногой, достаточно сильный, чтобы оставить вмятину на нагруднике Вилхума и отбросить его на несколько шагов назад.


“Итак, ” продолжил он, отбрасывая свое испорченное оружие в сторону и поднимая кулаки, когда я вскочил на ноги, ловко уклоняясь от моего первого удара, - когда мой юный бог сказал мне, что у него есть желание пойти и присягнуть на мече Самозванцу, как я мог не последовать?”


Он ткнул меня в нос, и я отбил его кулак в сторону, металл звякнул, когда наши перчатки встретились. “Олдрик”, - сказал я. “Так его звали”.


“Так оно и было. Мы вместе путешествовали вдоль и поперек, до фьорда Гельд и обратно ”. Вилхум заблокировал правый хук, который я целил ему в челюсть, и ответил одним из его собственных. Мне удалось избежать худшего, но край его перчатки оставил кровавую царапину на моей голове.


“Приятно знать, что ты уделяла мне внимание. Но—” Он опустил голову и бросился на меня, обхватив руками мою талию и прижимая к себе. “ — Ты всегда такая, не так ли? Ничто не может быть ниже внимания Элвина Скрайба.”


Я поднял наручи, чтобы прикрыть голову, когда он обрушил на меня серию ударов. “Такой наблюдательный мужлан! И так искусен в обращении с пером! Столь достойный благосклонности Помазанной Госпожи!”


Я терпел удары и ждал неизбежной паузы, пока он уставал. Это заняло больше времени, чем мне хотелось, и я был уверен, что на моих руках появятся многочисленные синяки, когда я сниму доспехи. Наконец, он немного расслабился, дрогнув ровно настолько, чтобы я успела схватить его за запястье, выхватить из-за пояса кинжал и метнуть ему в глаз. Хотя я и был разгневан его нападением и моими жгучими синяками, у меня хватило здравого смысла остановить лезвие до того, как оно вошло в цель, повернув его так, чтобы прижать острие к его частично обнаженной шее.


“Я никогда не просил ее об одолжении, мать его!” Я сплюнул.


Страх по-прежнему отсутствовал в глазах Вилхума, когда лезвие прижалось к его плоти. “И все же она дает это”, - заметил он холодным голосом. “Ты видишь ее ясно, но она на самом деле не видит тебя. Больше нет. Она не видит человека, который собирается бежать.”


Его взгляд метнулся вниз, и я проследила за ним, обнаружив его собственный кинжал, занесенный над промежутком между двумя шнурками, охватывавшими мою талию. Уилхум держал это так, как мне показалось, очень долго, затем тяжело вздохнул, и я почувствовал, как из него просачивается желание конфликта.


Я выхватил свой собственный кинжал, и мы откатились друг от друга, лежа на спинах, тяжело дыша, глядя в небо, пока пот остывал на нашей коже.


“Что с ним случилось?” Спросила я, когда мое сердце успокоилось. “Олдрик”.


Уилхум прикрыл глаза рукой, чтобы защитить их от солнца, его ответ прозвучал после долгой паузы. “Он упал и сломал шею. Мы сопровождали Истинного Короля по холмистой местности Алтьен, набирая членов клана присоединиться к его делу. Большинство кланов были восприимчивы, затаив обиду на династию Альгатинетов, которая давным-давно их запугала. Но не все. Кланы любят воевать друг с другом больше, чем с Короной, и союз с одним вызовет вражду другого.


“Они напали на нас в огромной спешке, сотни их стекали по склонам долины, крича достаточно громко, чтобы лошадь Олдрика встала на дыбы. Это был молодой жеребец, неподготовленный к войне, его скачки были такими внезапными и яростными, что Олдрик вылетел из седла прежде, чем успел успокоить его. Я слышал, как сломалась шея Олдрика, несмотря на вопли горцев и лязг клинков. Я услышал это и понял, что его больше нет. Я сидел и смотрел на его изуродованное тело, в то время как вокруг меня бушевала борьба. Смерть придет и за мной; я знал это. И я приветствовал это. Однако Истинный Король этого не сделал. Он пробился ко мне и отрубил голову члену клана как раз в тот момент, когда тот собирался воткнуть свое копье мне в лицо.


“Присоединение к его великому крестовому походу всегда было страстью Олдрика, не моей. Но после того дня я почувствовал, что в долгу перед Истинным Королем, поэтому остался. Кроме того, я полностью планировал покончить с собой при первой возможности. Даже умудрился все испортить благодаря отцу Эвадин. Если бы Олдрик был на Поле предателей ... ”


Он издал печальный вздох, который перешел в стон, когда сел. “Что ж, я уверен, что сейчас вы обращались бы к лорду-камергеру Вильхуму Дорнмалю, человеку, занимающему высокое положение при дворе короля Магниса Первого”.


“Нет”, - сказал я, выпрямляясь. “Я был бы мертв. Как и все остальные в этой компании, включая ее”.


Он не стал спорить, настолько вопиющей была правда. “ Я не пойду с тобой, - сказал он, поднимаясь на ноги. “ На случай, если ты надумаешь спросить.


“Я им не был”.


Уилхам рассмеялся, наклоняясь, чтобы предложить руку. “ Тебе становится лучше, - сказал он, помогая мне подняться. “ На самом деле, намного лучше. Где бы ты ни оказался, тебе не мешало бы найти другого учителя, желательно того, кто разбирается в лошадях. Ты по-прежнему ездишь верхом, как толстозадая свинья, взгромоздившаяся на осла.”


“Ты собираешься сказать ей?” Спросила я, когда он начал уходить. “Что я ухожу”.


“Я уже сделал это. Она посмеялась надо мной. Очевидно, то, что ты уходишь от нее сейчас, противоречит ее видению, так что этого просто не произойдет ”. Вилхум Дорнмаль низко поклонился мне, впервые на моей памяти кто-либо из знати сделал это. “Прощай, Олвин Писец. Когда ты напишешь обо мне, а я уверен, что напишешь, сделай меня... ” он выпрямился, задумчиво нахмурившись, “ ... красивым. Мужчиной, достойным любви бога. Я думаю, мне это должно понравиться.”


“Она говорит, что ты должен научить меня буквам и цифрам”, - сообщила мне Айин, остановившись, когда спускалась по лестнице в комнату Эвадин. “Говорит, что ты будешь слишком занят, чтобы вести бухгалтерию компании, поэтому я займусь этим сейчас”.


“Чем занята?” Поинтересовался я, проходя мимо нее.


“О, война и все такое, я полагаю. Она говорит, что впереди трудные времена, и я должен подготовиться к их встрече”. На ее гладком лбу появилась морщинка. “Мне не нравится, когда она так говорит”.


“Нет, я тоже, Айин”, - добавил я, когда она повернулась, чтобы возобновить свой подпрыгивающий спуск. Глядя на ее открытое, бесхитростное выражение лица, я обнаружил, что у меня нет слов, чтобы предложить, во всяком случае, ни одно из них она не сочла бы значимым. Из всех душ, по которым мне будет не хватать, она была той, кто вызывал наибольшее чувство вины. Какой бы опасной она ни была, по-своему она была такой же хрупкой, как младенческие создания, перед которыми заискивала.


“Она права”, - сказал я наконец. “Когда рота выступит, на дороге будут плохие люди. Держи нож острым и поближе, ладно?”


Она пожала плечами. “ Всегда так делаю. А письма?


Я повернулся и продолжил восхождение, опасаясь, как бы ложь не отразилась в моих глазах. “ Завтра, ” сказал я, придав своему тону грубости, чтобы скрыть внезапный комок в горле. “Найди меня после утренней тренировки”.


Постучав и получив разрешение войти, я обнаружил, что у Эвадин уже был посетитель. Лорд биржи низко склонил голову, когда обращался к ней, сцепив руки на талии. Моя оценка его интеллекта была подтверждена побелевшими костяшками его пальцев и строгим контролем, который он проявлял над своим голосом, формальным и вежливым, без скатывания в подобострастие. Укрывательство Воскресшего мученика, который недавно провозгласил ересь и, возможно, государственную измену, с высоты своего собственного балкона поставило его в положение, выходящее далеко за рамки простого смущения. Этот человек знал бы это. Он также знал бы, что просить ее уйти было не менее рискованным занятием, поскольку она была окружена верными солдатами и все еще растущей паствой.


Он остановился, когда я вошла, бросив взгляд в мою сторону, но, не увидев никого особо примечательного, мгновенно вернулся к своему подавленному состоянию. “Я полагаю, это во многом помогло бы успокоить нынешнее настроение в городе, миледи”, - сказал он. “Подтвердите свою веру в основные учения Ковенанта”.


“Возможно, и так, милорд”, - сказала Эвадин. Она сидела у окна, одетая в прочную дорожную одежду, которую носила в походе, ее меч лежал в пределах легкой досягаемости рядом с камином. Я подумал, важно ли то, что она не поправила аристократку, обратившись к ней как к леди, а не как к капитану. “Однако, ” быстро продолжила она, - обычно я ожидаю, что просьба стоять у алтаря во время молитв, ни больше ни меньше, в день памяти мучеников, исходит от главного священнослужителя святилища”.


“Восходящий в данный момент неохотно выходит вперед”. Подтянутая фигура повелителя обмена заерзала в сдержанном дискомфорте. “Учитывая то, что случилось с одним из его Просителей во время вашей проповеди, его осторожность понятна. Я также был вынужден выставить охрану вокруг святилища. В последнее время имел место некоторый ... необоснованный вандализм. Если бы вы присутствовали на молитвах сегодня вечером, многие восприняли бы это как ваше благословение Ковенанту в этом порту. Надеюсь, тогда они поняли бы, что их разочарованию лучше направить в другое место. ”


“Если под разочарованием ты подразумеваешь оправданное возмущение и возрожденную преданность, я понимаю твою точку зрения”. Эвадин поднялась на ноги, склонив голову. “Пожалуйста, сообщите Асценденту, что я буду счастлив присутствовать. Также я хотел бы поблагодарить вас за ваше гостеприимство. Моя рота соберется и отбудет завтра, и я не считаю, что по этому случаю требуются какие-либо формальности.”


На меня произвело впечатление то, как лорд биржи сумел сохранить безмерное облегчение в голосе и позе, когда кланялся. “Это было для меня удовольствием и честью, миледи”. Он попятился к двери и ухитрился уйти, не делая вид, что спешит.


“Я обдумывала идею опустошить его хранилища перед тем, как мы уйдем”, - сказала Эвадин, когда я закрыла дверь. “Средствам, украденным у этих людей, было бы лучшее применение в наших руках, вам не кажется?”


“Я думаю, дружбы короля не добьешься, если начнешь воровать его налоги”. Я сделал паузу, чтобы тоже отвесить ей поклон. “Капитан”.


Она приподняла бровь, услышав нелепость моего заявления, но ее губы изогнулись в улыбке. “Почему дружба короля должна меня беспокоить?” - спросила она.


“Потому что, нравится тебе это или нет, но для завоевания этого королевства твоим делом потребуется одобрение короны. Или— ” я посмотрела на дверь и понизила голос— - чтобы его носила другая голова”.


Тогда мы посмотрели друг другу в глаза, и я понял, что разница в нашем статусе сейчас мало что значит. В этой комнате и всякий раз, когда мы окажемся наедине в будущем, мы будем настолько близки к равенству, насколько это вообще возможно. Осознание этого могло бы заставить меня задуматься об отказе от моей схемы, но вместо этого я использовал это, чтобы подпитаться своей решимостью.


Я быстро умру, если останусь рядом с тобой.


“Я вижу, что наш курс будет определяться твоим советом”, - сказала она, ее губы сжались в тонкую линию. “Совет я приветствую, Олвин. Надеюсь, ты это знаешь”.


“ Да. На самом деле, ” я полез в карман куртки, извлекая толстый свиток пергамента, перевязанный черной лентой, - я пришел предложить еще больше, но не свое.


Взгляд Эвадин потеплел, когда она приняла от меня сверток, громко пробормотав слова, написанные, я бы сказал, с немалым искусством, на самой верхней странице: “Завещание Восходящей Сильды Доиссель”.


“Мне бы хотелось, чтобы она была должным образом переплетена”, - сказал я. “Возможно, освещена, но на это нет времени. Это полное завещание, включающее гораздо больше ее мудрости, чем копия, находящаяся у восходящего Гильберта в Каллинторе. Кроме того, в нем содержится ... определенная информация, которая, я думаю, обязательно поможет в любых переговорах, которые вы могли бы начать с Короной. ”


Теплота в ее глазах потускнела, черты лица приобрели проницательный расчет, который я редко видел до ее исцеления. “Как же так?”


“Ты поймешь, когда прочтешь это. Некоторые наверняка заявят, что это ничего не значит, просто чернила, нацарапанные на пергаменте, поскольку любой писец или опальный священнослужитель может солгать. Но когда это говорит Воскресший Мученик, истинность этого завета будет гораздо труднее отрицать.”


Ее рука погладила титульный лист почти так же, как женщина могла бы погладить украшенный драгоценностями подарок от любовника. “Тогда я прочту это с интересом”, - заверила она меня приглушенным шепотом.


Я поклонился и повернулся, чтобы уйти, но резко остановился, когда она добавила далеко не приглушенным тоном: “Это не прощальный подарок, Олвин”.


Повернувшись, я обнаружил, что выражение ее лица скорее печальное, чем повелительное, фактически почти извиняющееся. “Хотя, - продолжила она, - я знаю, ты так себе это представляешь. Я не стану завидовать тебе за твой страх, потому что только дурак стал бы смотреть на поставленную перед нами задачу без него. Но это наша задача, со страхом или без. Это дано нам, и какие бы планы ты ни вынашивала, они ни к чему не приведут. Теперь мы связаны. Так предопределил Серафил. ”


Я чуть не сказал ей тогда, мои губы приоткрылись, чтобы извергнуть правду, поднимающуюся изнутри, требующую освобождения. Твое видение - ложь! Серафил ничего не предписывает ни тебе, ни мне! Все это выдумки язычницы, ведьмы Каэрит!


Несмотря на все бесчисленные сомнения и вопросы, которые терзали меня с тех пор, я ни разу не задумывался, насколько по-другому все могло бы быть, если бы я в тот момент раскрыл правду. Сколько жизней было бы спасено? Какая часть этого мира и тех, что за его пределами, избежала разрушения? Нет сомнений, что мне нужно многое искупить, но то, что я тогда ничего не сказал, не входит в число моих преступлений, поскольку я знаю без малейших сомнений, что это ничего бы не изменило. Теперь ее вера окрепла, выкованная во что-то более прочное, чем сталь.


“Я ...” - я запнулся, затем закашлялся, затем попятился, уклоняясь от ее пристального, но печального взгляда, который провожал меня до двери. Я подумал, не позвать ли ей Суэйна, не заковать ли меня в цепи, чтобы она могла держать меня рядом с собой, как собаку. Но она этого не сделала, потому что знала, что цепи ей не нужны, когда дело касается меня.


“С вашего позволения, капитан”, - сказал я, подойдя к двери, со всем должным уважением постучав себя по лбу, прежде чем повернуться и поспешно спуститься по лестнице.


OceanofPDF.com


CХАПТЕР FОРТИ-СIX


Ночной воздух был безветренным, и воды гавани успокоились под безоблачным небом, яркий диск полной луны сиял среди множества кораблей, стоящих на якоре. Дин Фауд посоветовал нам с Торией подождать с подветренной стороны за сложенной партией древесины недалеко от его причала. Разумнее было бы найти укромное местечко среди сложенных досок и пересидеть бесконечные часы до отлива, но я обнаружил, что не могу перестать ходить взад-вперед. Я вздрагивал при каждом звуке, ожидая, что из темноты выйдут Суэйн или Офихла в сопровождении дюжины солдат Ковенантов с наручниками в руках. Вместо этого мой взгляд остановился только на хлещущих хвостах снующих крыс.


“Ты, блядь, успокоишься?” Спросила Тория. Она взгромоздилась на самую высокую кучу бревен, чтобы следить за доками, и была так близка к веселью, какой я ее никогда не видел. Напряженная настороженность, которую я считал ее естественной позой, исчезла, как и привычный хмурый взгляд. Причину было нетрудно угадать; после многих лет заключения она наконец почувствовала себя свободной. Я, с другой стороны, чувствовал себя в большей ловушке, чем когда-либо.


Мой взгляд блуждал от одного затененного угла причала к другому в перерывах между постоянными взглядами на кромку воды, пока я тщетно пытался оценить ход прилива. Сколько еще? После всего моего тщательного планирования все еще казалось невероятным, что это должно быть так просто. Я собирался покинуть Общество Ковенанта Воскресшей мученицы Эвадин Курлен, и, похоже, никто не собирался меня останавливать. Эта мысль могла бы уязвить мою гордость, если бы я так не стремился убраться из этого порта.


Я поднял глаза, когда Тория заерзала на своем насесте, и увидел, что ее резкие черты лица указывают на темную громаду Морского ворона. На корме горел единственный фонарь, и я мог разглядеть темные фигуры, устанавливающие трап на место.


“Готова?” Спросила Тория, приземляясь рядом со мной. Я уловил блеск стали, когда она вытащила нож, изменив хват, чтобы лезвие было скрыто предплечьем. “Лучше быть осторожным”, - сказала она, пожимая плечами. “Капитан кажется надежным, это верно, но он все еще вне закона”.


“Совсем как мы”, - сказал я, отправляясь в путь, все еще блуждая глазами по штабелям грузов, разбросанным по причалу.


“Правильно”. Тория тихо рассмеялась, следуя в нескольких шагах позади, звук был необычным по своей легкости и воздушности. “Совсем как мы”.


Она снова та, кем хочет быть, понял я, почувствовав острый укол зависти к ее отсутствию сомнений.


Пара матросов ждала у подножия трапа, приветствуя нас подозрительными взглядами, обычными для склонных к криминалу. Я находил утешение в их недружелюбии; улыбки и протянутые руки в такие моменты свидетельствовали об обмане и предательстве. Подняв глаза, я увидел громоздкую фигуру Дина Фауда на палубе "Морского ворона". Как и я, он был занят осмотром доков в поисках каких-либо признаков неприятностей; еще один хороший знак.


“Теряем время”, - сказала одна из матросов, темнокожая женщина с ятаганом за спиной.


Я кивнул, ступая на трап, и тут меня осенило. Сначала я подумал, что нас, должно быть, все-таки предали, настолько сильным был удар, который свалил меня с ног. Но я быстро понял, что это пришло изнутри, а не извне. Я пошатнулся, когда кулак сжал мою грудь, мое сердце внезапно заколотилось, а перед глазами все поплыло. На секунду я снова оказался в спальне Эвадин, схватившись за руки с Ведьмой из Мешка, и та же уникальная боль пронзила меня изнутри. Я отшатнулся от корабля, невидимая, но непреодолимая рука потянула меня в сторону города.


Сначала я ничего не увидел, но я услышал это. Звук был приглушен расстоянием и лабиринтом переплетающихся улиц, но мои уши были хорошо настроены на шум людей, вовлеченных в конфликт. Короткие, но громкие крики, несколько вскриков, затем мерцание света факелов, движущиеся желтые и красные тени, играющие на высоком шпиле Храма мученику Иландеру.


Мой пульс немного успокоился, и боль отступила, но тяжелый груз дурных предчувствий никуда не делся. Мерцающий свет факелов переместился, соскользнув со стен святилища и заиграл на крышах близлежащих домов, быстро приближаясь к восточной стене порта.


“Неприятности в святилище”, - сказала Тория, ее голос теперь был хриплым по сравнению с легкостью, звучавшей несколько секунд назад. Повернувшись, чтобы встретиться с ней взглядом, я увидел, что она полностью понимает, что произойдет дальше. Ее глаза были влажными в лунном свете, щеки ввалились из-за стиснутой челюсти. “ Ты думаешь, она ... любит тебя? ” спросила она, слова едва вырывались из ее зубов. “Ты худший из дураков, Олвин”.


Я хотел обнять ее, но боялся ножа, который она держала. “Проследить за этим должно быть достаточно легко”, - сказал я, доставая из кармана свернутую карту и протягивая ее. “Возможно, однажды тебе придет в голову бросить монетку старому дураку”.


Она без колебаний выхватила карту у меня из рук и начала подниматься по трапу, даже не оглянувшись.


“С ней что угодно случится, ” сказал я женщине с саблей, “ и тебе негде в этом мире спрятаться от меня. Скажи своему капитану”.


Я не стал дожидаться неизбежного спора, полного оскорблений, и побежал к святилищу так быстро, как только мог.


Мне пришлось пробиваться сквозь густеющую толпу прихожан, чтобы добраться до дверей святилища, испытывая слабый оптимизм по поводу того, что я обнаружу внутри. Тем не менее, количество крови, заливавшей проход, было мрачным сюрпризом. Рядом с дверью лежал мертвый мужчина в мантии Просителя. Остановившись, чтобы вглядеться в его черты, я не увидел никого знакомого, но мельком увидел кольчугу через прореху в его мантии.


Услышав перекрывающий хаос криков и мольб, доносившихся с алтаря, я протиснулся мимо пары солдат роты, у обоих были окровавленные лица и руки, и остановился при виде того, что на меня обрушилось. Священнослужители святилища лежали мертвыми на ступенях, ведущих к алтарю, Восходящий среди них. Большая часть шума исходила из горла повелителя обмена. Он стоял на коленях, удерживаемый на месте рукой Офихлы в перчатке, в то время как другой рукой она приставляла меч к его шее.


“Я не знал...” - аристократ несколько раз задыхался. “Клянусь всеми Мучениками, я не знал ...”


Звук плача отвлек мой взгляд от умоляющей аристократки к Айин, ее стройному, дрожащему телу, прижатому к широкой груди Брюера. Он лежал у подножия ступеней алтаря с обмякшим лицом и совершенно неподвижно. Подойдя ближе, я увидел, что Айин сжимает три арбалетные стрелы, пробившие его нагрудник.


“Вставай”, - сказала ему Айин сквозь пелену слез и соплей. “Она ушла, и ты должен пойти и забрать ее ...”


Присев на корточки, я прижала руку ко лбу Брюера, плоть была прохладной и мягкой, лишенной всякой жизни. Теперь он был выше навыков даже Ведьмы из Мешка.


“Она не хотела, чтобы в святилище были мечи”, - сказала мне Офихла, все еще прижимая острие меча к тощей шее лорда биржи. “Только позволь Брюеру сопроводить ее внутрь. Мы прибежали, когда услышали шум. Ее тяжелая челюсть задвигалась, когда она проглотила проклятие. “У них была дюжина мечников, затесавшихся в толпу, и еще несколько человек, изображавших просителей. Удерживала нас, пока они выводили ее через черный ход.”Ее глаза встретились с моими, недоумение соперничало с яростью. “Она даже не сопротивлялась, Писец”.


“Сержант Суэйн?” Спросил я. “Уилхам?”


“Они отправились в погоню. Сержант приказал мне извлечь из этого все, что я смогу”. Она сильно вцепилась бронированными пальцами в плечо лорда биржи, издав болезненный вздох.


“Восходящая”, - сказал он с жалобным всхлипом. “Это была его просьба, чтобы она присутствовала. Я ничего не знаю!”


“Он мертв”, - указал Офихла. “Ты еще нет”.


Я встал и подошел к одному из убитых священнослужителей. Как и у мертвеца у двери, его кольчуга была видна из-за глубоких разрезов, открывавших мантию. Однако, судя по смятым, окровавленным обломкам его головы, он был срублен ударом медного подсвечника. Работа пивовара, заключил я со спазмом горя. Черты лица мертвеца были затемнены кровью, но я почувствовал слабый импульс узнавания, когда пригляделся поближе. Наклонившись, чтобы ухватиться за гладкую массу его волос, я поднял мокрое лицо с плиток, обнаружив худощавые черты жилистого парня, которого я видел несколько месяцев назад. Тогда он был чище, подумал я, позволяя жилистой голове сержанта упасть на плитку с мокрым шлепком.


Безумная сука умрет, так или иначе. Слова Лорин из леса теперь приобрели дополнительный смысл.


“Это один из людей герцога Руфона”, - сказал я, подходя к Офихле. “Я предполагаю, что они заберут капитана в замок Амбрис. Убивать Воскресшего Мученика в святилище просто не годится. Им нужен скорый суд, но в защищенном месте, с большой аудиторией, которая могла бы засвидетельствовать это.” Я уставился в подергивающиеся глаза повелителя обмена. “Я правильно понял, милорд? И предупреждаю вас, у меня очень острый слух на ложь”.


Лихорадочный расчет отразился на лице аристократа, прежде чем резкий рывок руки Офихлы заставил его произнести ответ. “У них был ордер короны!” - выпалил он. “И письмо с печатью герцога. А какой у меня был выбор?”


Я отступил назад, наблюдая, как Офихла борется с перспективой убийства, капелька крови набухла на острие ее меча, когда он еще сильнее прижался к бледной плоти аристократа.


“Ты вероломный негодяй!” - проворчала она, здравый смысл взял верх над яростью, когда она отбросила аристократа прочь. Убийство столь высокопоставленного агента Короны было бы катастрофическим поступком, даже сейчас, когда в любом случае казалось, что все потеряно. Айин, однако, никогда не был склонен к суждениям, здравым или иным.


Когда его светлость вздохнул с облегчением, она упала на него, дикая и свирепая, ее рука с ножом расплывалась. Кровь хлынула все гуще, когда она повалила лорда биржи на землю, нож вонзился ему в лицо, шею и глаза, сделав его неузнаваемым за считанные секунды. У меня не было желания вмешиваться, а здравый смысл Офихлы также помешал ей попытаться утащить Айин до того, как она закончит.


“Плохие люди ...” - выдохнула она, поднимаясь с изуродованного трупа аристократа, принюхиваясь и вытирая ладонью капающую из носа кровь. “Плохие люди повсюду”. Она повернулась ко мне, обнажая покрытые красными пятнами зубы и устало размахивая ножом. “Держала его при себе”.


Я ответил своей собственной улыбкой, прежде чем повернуться и направиться к двери.


“Куда ты идешь, Писец?” Спросил Офихла.


“Замок Амбрис”, - сказал я ей. “Куда, черт возьми, еще? Ты идешь?”


Сержант стражи у восточных ворот не захотел отдавать свою лошадь, а затем не захотел спорить по этому поводу, когда обнаружил, что лежит на заднице, нянча недавно разбитый нос. Моя украденная лошадь была крепкой кобылой с косматыми ногами, выведенной скорее для силы, чем для скорости, но мне удалось добиться от нее хорошего галопа.


Мое желание добраться до замка Амбрис было лихорадочной потребностью, когда я отправлялся в путь, но остыло по мере того, как путешествие затянулось, и кобыла перешла на легкий галоп, а затем и на шаг. Замедленный темп дал мне время подумать о том, что именно я намеревался сделать, когда доберусь до места назначения. Я знал, что герцог и все агенты Короны, вовлеченные в это предприятие, захотят, чтобы дело было сделано быстро. Чем скорее Эвадин будет осуждена как еретичка и все намеки на ее мученичество будут подавлены, тем лучше будет для короля и Ковенанта. По всей вероятности, мне повезло бы прибыть вовремя, чтобы стать свидетелем казни Эвадин, не говоря уже о том, чтобы предотвратить ее.


Мои размышления рассеялись, когда я заметил тела, лежащие на обочине впереди. Я остановил своего скакуна, положив руку на меч, осматривая деревья по обе стороны дороги. Взглянув на трупы, можно было увидеть троих латников в ливреях герцога Шавина, с ранами, свидетельствовавшими о недавнем и яростном бою. Один, однако, был без доспехов, одетый в легкую одежду, которая выдавала скорее посланника, чем вооруженного человека


“Он вез послания от короля”.


Я вздрогнула при звуке голоса Суэйна. Он стоял на опушке леса с окровавленной булавой в руке и подозрительным выражением лица. На его поясе висел кожаный футляр, в котором, как я предположил, находился груз несчастного посыльного. “Где ты был, Писец?” спросил он тоном, который указывал на то, что он ожидал меня раньше.


“Я знавал бабушек, которые могли бегать быстрее этой клячи”, - сказал я, спешиваясь. Я отвел лошадь с дороги, кивнув в сторону посыльного. “Я полагаю, вам нужна помощь, чтобы прочитать это?”


Черты лица Суэйна слегка напряглись от обиды, но он должным образом сунул тюбик мне в руки. Он немного умел читать и писать, но не особенно хорошо. “Пошли”, - сказал он, поворачиваясь. “Мы разбили лагерь неподалеку”.


“Это отчет о ее судебном процессе”, - сказал я Суэйну и Уилхаму некоторое время спустя, прежде чем зачитать вслух содержание единственного листа пергамента. Это был единственный документ, находившийся на попечении посланника, и на нем был неровный, растянутый текст, который говорил о неквалифицированном писце, писавшем в спешке.


“Настоящим Его Милостивому Величеству сообщается, что Эвадин Курлен, ранее известная как Леди Лешалле и претендентка на Завет мучеников, была сегодня признана законным собранием дворян и священнослужителей причастной к самым отвратительным формам государственной измены и ереси. А именно: попустительство агентам Сестер-королев Аскарлии с целью передачи порта Олверсал в их руки и еретическое и явно ложное заявление о мученичестве и воскрешении благодаря вмешательству Серафила. Смертный приговор выносится в соответствии с законами как Короны, так и Ковенанта и будет приведен в исполнение в течение двух дней. Если Его Величество соизволит помиловать этого мерзкого предателя, его желания будут полностью учтены ”.


“Лживые ублюдки!” Сказал Уилхам. Его поврежденная рука была перевязана, и он расхаживал взад-вперед, хотя его бледность и пятна, обесцветившие повязку, указывали на то, что ему было бы лучше в покое. Они со Свейном понеслись сломя голову к замку Амбрис, наткнувшись на отряд гонца, не имея времени устроить засаду. Спешка и ярость Уилхэма сделали его нехарактерно неуклюжим, и он пал жертвой удара третьего латника после того, как быстро расправился с двумя другими. К счастью, булава Суэйна прикончила последнего солдата прежде, чем он смог закончить работу. Посланник принял неразумное, но достойное восхищения решение попытаться сбежать, а не сдать своего подопечного, получив за свои старания удар булавой по черепу.


“Оно подписано герцогом Элбином, ” сказал я, опуская послание, “ и длинным списком священнослужителей и дворян, только один из которых имеет значение”. Я протянул пергамент Вилхуму, указав на соответствующую подпись.


“Сэр Альтус Левалль”, - сказал он, и его лицо слегка покраснело по мере того, как его гнев усилился. “Итак, к этому приложила руку Корона”.


“Компания Короны”, по крайней мере, - сказал Суэйн. “Что касается короля, то тот факт, что его здесь нет, может что-то значить. И зачем откладывать на два дня? Дело будет сделано еще до того, как сообщение достигнет столицы.”


“Внешность”. Вилхум поморщился и поправил перевязь, ярость и боль боролись за контроль над его чертами лица. “Если палата общин будет возмущена этим, он может заявить, что ему не сообщили об этом вовремя, чтобы вмешаться, поэтому он остается невиновным. Держу пари, что двухдневный перерыв нужен для того, чтобы они могли поднять эшафот и собрать аудиторию. Простое убийство ее в стенах замка, когда нет толпы свидетелей, делает это убийством, независимо от любого фарсового судебного процесса, который они могли бы провести. Они боятся. Это уже что-то. ”


“Боятся или нет, ” задумчиво произнес Суэйн, проводя рукой по подбородку, - но у них есть Рота Короны и полный комплект вооруженных людей герцога. Даже с полной компанией пробиться к ней с боем было бы практически невозможно.”


“Два дня пути от Фаринзаля - тяжелый переход”, - сказал я. “Но не такой уж невозможный для солдат, преданных своему делу. Я был бы удивлен, если бы проситель Офихла уже не отправил всю компанию в путь.”


Суэйн беспомощно хмыкнул, качая головой. “Все равно этого будет недостаточно. Численность на их стороне, и никакая преданность делу не сможет повлиять на исход битвы, когда шансы так неравны”.


“Преданность ...” Я повторила слабым голосом, когда его слова задели струну в моей голове.


“Писец?” Выражение лица Суэйна выражало неохотную настойчивость. Он все еще сомневался во мне, что вполне возможно, но, казалось, проникся некоторой долей уважения к моей хитрости.


“Вы с Уилхамом должны вернуться по дороге”, - сказал я ему. “Найди отряд и ускорь их марш, насколько сможешь. Что касается численности, я сомневаюсь, что это будет проблемой”.


“Это будет близко”, - предупредил Уилхум. “Казни всегда проводятся утром”.


“Тогда нам нужно будет добиться дальнейшей отсрочки. Если они хотят, чтобы это было надлежащее судебное разбирательство, тогда им придется соблюдать требуемые формы. Что дает возможность ”.


“За что?”


Учитывая стратегию, которую я собирался предложить, отсутствие тошнотворного комок в животе было замечательным. Проклятие Доэнлиша хуже всех остальных, сказал цепной мастер. Она связала тебя крепче, чем я когда-либо мог...


“Полагаю, - сказал я, “ ты не захватил с собой мои доспехи?”


OceanofPDF.com


CХАПТЕР FОРТИ-СДАЖЕ


“Яобращаюсь к этому предателю!”


Официальное разоблачение уже началось к тому времени, когда я начал проталкиваться сквозь толпу, невидимый, но повелительный голос раздался с эшафота. Толпа, гораздо более многочисленная, чем те несколько десятков человек, которые пришли поглазеть на кончину герцога Руфона, заслоняла мне обзор, но я мог с уверенностью предположить, кто будет присутствовать на эшафоте. Голос говорившего, однако, был таким, который я не мог опознать.


“Эта самая ужасная богохульница истин Завета! Узрите ее позор и ее вину!”


Несмотря на то, что рассвет наступил всего несколько часов назад, некоторые из тех, кто собрался или был вынужден стать свидетелем этого уродливого зрелища, были уже пьяны и неохотно двигались без сильного толчка. Те, кого разозлила моя агрессия, отказались от своих рычащих угроз, когда в полной мере оценили мою внешность. Мои доспехи все еще были в Фаринсале, но Вилхум был в своих, когда сопровождал Эвадин к Святилищу мученика Иландера. Все это мне очень шло, и кропотливая работа с тканью и вертелом отполировала синюю эмалированную тарелку до блеска. Итак, в глазах трезвых людей, которые шарахнулись в сторону, и испуганных пьяниц я предстал рыцарем. Многие даже кланялись и стукались лбами, расчищая путь.


“Не обманывайтесь ее лицом, добрые люди! Ибо это всего лишь маска! Налет, скрывающий невыразимую злобу!”


“Что это значит?” Я услышал, как один холуй что-то пробормотал другому, получив такой же сбитый с толку ответ.


“Не знаю. Что значит ‘напускной’?”


Я был достаточно близко, чтобы разглядеть часть высокопоставленных лиц, выстроившихся сейчас на эшафоте, и почти не удивился при виде герцога Элбина. Я лишь мельком видел его на Поле предателей и нашел его невзрачной фигурой, отличающейся главным образом кислым нетерпением на лице. По бокам от него было несколько слуг, но Лорин рядом с ним не было. Я сильно сомневался, что он имел хоть малейшее представление о том, где была его жена неделю назад или любую другую ночь, если уж на то пошло.


“Не довольствуясь продажей одной из любимых драгоценностей этого королевства нашим ненавистным языческим врагам на севере, эта подлая обманщица также осмелилась наградить себя мантией Мученицы! Неужели нет конца ее колодцу разврата?”


У говорившего был прекрасный, сильный голос, который звучал бы повелительно, если бы не его выбор слов. Эвадайн всегда знала не только, как достучаться до ушей своей аудитории, но и как завладеть их душами словами, которые они понимали. Это был голос человека, влюбленного в собственное красноречие, которому, как я подозревал, было наплевать на мнение этой толпы. Я замедлила шаг, приближаясь к передней части толпы, когда говоривший наконец появился в поле зрения, обнаружив, что я все-таки его знаю.


“Итак, добрые люди, ” провозгласил претендент Арнабус, “ я прошу вас в последний раз взглянуть на предателя”. Его рука взметнулась, чтобы недрогнувшим пальцем указать на женщину в белой сорочке, стоявшую в нескольких шагах от него. Узкое лицо Арнабуса, которое в тот день в королевском лагере казалось необычно бледным, теперь покраснело и покрылось бисеринками пота. Я не мог сказать, было ли это вызвано страхом или удовольствием.


Черты лица Эвадин, по резкому контрасту, были спокойными, почти безразличными. Всегда бледная, ее кожа казалась такой же белой, как сорочка, которую она носила, и в ее спокойствии было что-то от статуи. Ее запястья были связаны веревкой, но выражение ее лица не выдавало боли. Скорее, это было выражение терпеливого ожидания, лицо женщины, страдающей от утомительного разговора, который она была слишком вежлива, чтобы прервать. От страха я вообще не видел никаких признаков.


По бокам от нее стояли два королевских стражника из Королевской роты и, у самого края эшафота, рослый рыцарь в полных доспехах, на его нагруднике был изображен медный орел. Не найти здесь Королевского Защитника было авантюрой, но просчитанной. По общему мнению, сэр Элберт Баулдри взял на себя роль палача старого герцога лишь с крайней неохотой. К моему большому облегчению, оказалось, что он отказался запятнать свою рыцарскую честь какой-либо частью этого фарса лжецов. Сэр Альтус Левалль, однако, не испытывал подобных угрызений совести.


“Я прошу вас стать свидетелями ее справедливой казни и ожесточить свои сердца против жалости”. Мой взгляд вернулся к Претенденту Арнабусу, когда его голос стал громче. “Я прошу вас, как верноподданных короля Томаша, обратить внимание на то, что вы видите сегодня. И, наконец, я спрашиваю, услышав, что все обвинения против нее доказаны, выйдет ли кто-нибудь с оружием в руках на защиту этого предателя?”


“Я СДЕЛАЮ ЭТО!”


Я не допускал пауз между вопросом и ответом, стараясь выкрикивать слова так громко, как позволяло мое горло, пока проталкивался через последние несколько фраз. Шеренга герцогских латников стояла перед эшафотом и отреагировала на мое появление с предсказуемой тревогой. Ближайшие подняли алебарды и встали вокруг меня дугой.


“Я пришел, чтобы с оружием в руках защитить несправедливо обвиняемого!” - Воскликнул я, поднимая свой длинный меч над головой и вытаскивая его из ножен. В то утро небо было частично затянуто тучами, но мне повезло, я уловил приличный отблеск, когда держал обнаженный клинок высоко над головой. “Как и мое право! Право всех подданных Альбермейна в соответствии с законами, установленными в первое трехцарствие!”


Я повернулся, продолжая говорить, держа меч поднятым и обращая свои слова к толпе. “Этот вызов может принять подданный любого положения, будь то холоп, рыцарь или нищий! Будете ли вы соблюдать это, или пусть все увидят, что это шарада, какой она на самом деле является?!”


Мой взгляд вернулся к платформе, обнаружив череду потрясенных лиц, за тремя примечательными исключениями. Пока герцог и его слуги возбужденно перешептывались, претендент Арнабус рассматривал меня, приподняв брови, но без особого чувства беспокойства или обиды. Мне показалось, что я увидел, как его губы слегка изогнулись, и, во всяком случае, его лицо напоминало лицо ребенка, которому подарили новую и неожиданно восхитительную игрушку.


Эвадин тоже улыбнулась, ярко и приветливо, но не выказала ни капли удивления священника. За короткий промежуток времени, пока наши взгляды встречались, я понял, что она не сомневалась в том, что я приду.


Сэр Альтус Левалль не совсем улыбался, его широкие черты лица образовали нечто, похожее скорее на удовлетворенную гримасу, которая заставила меня задуматься, не предвидел ли он моего появления.


“Кто этот человек?”


Герцог Элбин поднялся на ноги, подошел к краю платформы и посмотрел на меня со всем волнением и гневом, которых так не хватало Претенденту Арнабусу. Когда герцог руководил надвигающейся резней на Поле предателей’ в его голосе, по крайней мере, слышались нотки благородства. Теперь это показалось мне таким капризным и детским, что я удивилась, как Лорин умудрялась так долго терпеть его общество, не говоря уже о том, чтобы зачать его наследника. Он адресовал свой вопрос Арнабусу, взмахнув рукой для пущей выразительности. “Кто он такой, чтобы прерывать это ... важное мероприятие?”


“Парень, который, по-видимому, знает закон”, - мягко ответил Арнабус, прежде чем окликнуть меня. “И, будучи таковым, он также будет знать, что от него требуется назвать свое имя при подаче официального заявления об оспаривании вердикта нашего суда”.


“Меня зовут Элвин Скрайб”, - крикнул я в ответ, повысив голос и полуобернувшись к теперь уже восхищенной толпе, пока говорил дальше. “Солдат Роты Ковенанта и слуга Воскресшей мученицы Эвадин Курлен, благословенна она Милостью Серафила!”


“Ложь!” Герцог махнул на меня рукой. “Ложь и ересь! Ты!” Его дрожащая рука переместилась на кордон герцогских солдат. “Свяжите этого человека! Он тоже предстанет перед правосудием...


“СТОЙ!”


За эти годы голос сэра Альтуса ничуть не утратил командирской интонации. Хотя они и не были под его знаменем, солдаты герцога остановились. Рыцарь-командующий направился к ступеням эшафота медленным, размеренным шагом, держа шлем подмышкой и положив руку на эфес меча. Его глаза не отрывались от меня, пока он шел, не сдвинувшись с места, когда герцог Элбин потянулся к его руке, бормоча яростные слова, которые я не могла расслышать. Однако я услышал ответ сэра Альтуса: “Заткни свою болтовню, ты, беспомощное дерьмо”.


Он спустился по ступенькам тем же неторопливым шагом, выкрикнув серию приказов, которые заставили дюжину королевских воинов поспешить оттеснить толпу. Создав приличный разрыв, они установили кордон вокруг нас, держа секиры на одном уровне, чтобы сдерживать теперь уже сильно заинтересованное сборище.


“Хорошая тарелка”, - прокомментировал сэр Альтус, останавливаясь в дюжине шагов от меня. “Где ты ее украл?”


На его лице была невеселая улыбка, на которую я полностью ответила. “Это был подарок”.


“Тогда мне будет жаль запятнать это”. Он надел шлем и начал застегивать ремни. “Итак, это месть?” он спросил. “К позорному столбу и ямам, я полагаю”.


“Я здесь не ради тебя”. Я надел свой собственный шлем, единственную часть моей брони, которую не предоставил Уилхум. Его шлем оказался слишком мал для моего черепа, поэтому мне пришлось обойтись менее подходящей заменой, которую Свейн подобрал на Поле предателей. Он был достаточно прочным, но не имел полноценного забрала, защиту лица обеспечивала решетка из четырех железных зубцов.


“Значит, она?” Сэр Альтус кивнул Эвадин, отстегивая свой меч и вытаскивая лезвие из ножен. “Ты действительно воображаешь, что она та, за кого себя выдает?”


“Я полагаю, ее стоит спасти”. Я направил на него свой меч, не утруждая себя обычным салютом. Я знал, что на него не ответят. Кроме того, я не испытывал ни малейшего желания оказывать почести этому человеку. “Насколько я знаю, ты стоишь того, чтобы тебя убить”.


Веселый тик пробежал по его лицу, но взгляд стал жестким. - На этот раз тебя не пощадят, мальчик. Мой долг перед Декином оплачен, и я ничего тебе не должен.


“Напротив, мой господин”. Я сжал свой меч двумя руками, приняв полуприсед, которому меня научил Уилхум. “Ты в долгу перед кровью, и не только передо мной”.


“Что ж, - вздохнул сэр Альтус, отбрасывая пустые ножны и опуская забрало, - этим все сказано”.


Он атаковал без дальнейших вступлений или каких-либо осторожных обходов в поисках лазейки, просто поднял меч на уровень плеч и атаковал. Благодаря урокам Вилхума я знал, что это тактика, часто применяемая против рыцарей-новичков на турнирном поле. Естественным инстинктом было парировать выпад меча, подставляя себя под удар коленом в пах или сильный удар ногой в голень. Вилхум несколько раз сбивал меня с ног этим приемом, прежде чем я усвоил урок, поэтому, вместо того, чтобы отмахнуться от меча командующего рыцарями, я шагнул влево и ударил своим мечом по его забралу.


Он пригнулся прежде, чем наконечник смог нащупать щель, сталь оставила царапину на его пластине. Я взмахнул мечом вверх-вниз, нанося быстрый удар по его плечу, но он был слишком быстр, отклонившись назад и удерживая меня на расстоянии дугообразным ударом по ногам.


“Получил небольшое образование, а?” - спросил он, и в его голосе за забралом послышалась металлическая насмешка. “Лет через двенадцать или около того из тебя действительно мог бы получиться приличный рыцарь, парень. Однако на данный момент ты все еще всего лишь ребенок в мужских доспехах.”


Он снова атаковал, держа свой меч двумя руками, чтобы нанести серию ударов по моей голове. Мне удалось парировать их все, но в процессе мне пришлось отступить, мои ноги не совсем соответствовали быстрому легкому шагу, который так легко выполнял Уилхум. Я споткнулся после первых нескольких шагов, совсем немного, но этого было достаточно, чтобы сэр Альтус нанес удар мимо моей защиты. Я повернул голову, когда лезвие коснулось меня, но недостаточно, чтобы избежать снопа искр и осколков металла, когда оно раскололо один из зубцов моего шлема.


Почувствовав первый влажный поцелуй крови на своей коже, я пошатнулся, явно оглушенный, меч опустился в моей руке. Я полагал, что чрезмерная самоуверенность рыцаря-командира сделает его беспечным, и так оно и оказалось. Он сделал выпад слишком быстро, пытаясь вонзить острие меча в мое частично открытое лицо, но при этом потерял равновесие. Опустив голову, чтобы позволить его клинку скользнуть по верхушке моего шлема, я ударил плечом в центр его груди, пробив пластину и отбросив его назад. Он быстро пришел в себя, снова взяв свой меч на изготовку, но не успел отразить удар, который я нанес ему по правой ноге.


Я надеялся сломать его, но сэр Альтус ухитрился отразить достаточное количество силы, чтобы предотвратить это. Однако я преуспел в двух важных аспектах. Во-первых, удар был достаточно сильным, чтобы смести повязку, защищавшую его бедро, и оставить после себя багровый и, без сомнения, болезненный синяк. Во-вторых, я разозлил его.


“Ты, копающийся в дерьме, грубый ублюдок!” его металлический, разъяренный голос пролепетал за забралом.


Гнев делает человека неосторожным, но он также делает его быстрым. Вилхум, возможно, и смог бы увернуться от его следующего удара по моей голове, но не я. Вспышка молнии ослепила меня, земля качнулась у меня под ногами, мириады цветов поплыли перед глазами. Странная, внезапная усталость охватила меня с головы до ног, когда я падал, мягкая, покрытая росой земля на ощупь была очень похожа на одеяла в нагретой постели.


Меня спас резкий удар моего шлема о землю, вспышка боли и сдавленный комок в горле, когда ремни впились в мою плоть, мгновенно прогнав усталость. Потянувшись к ремням, я сорвал шлем, хватая ртом воздух и пытаясь подняться.


“Нет”, - посоветовал сэр Альтус, ставя бронированную ногу мне на грудь и заставляя меня опуститься обратно. “Думаю, я бы предпочел, чтобы ты остался там”.


Я ударил его мечом, который каким-то образом ухитрился удержать в руке, но он просто поднял руку, позволив нанести слабый удар, а затем перехватил лезвие. “Кажется, подходящий конец для тебя”, - проворчал сэр Альтус, отводя ногу назад и целясь острием мне в лицо. “Быть забитым до смерти в грязи”.


Осознав, что все еще держу шлем в руке, я быстро опустил его на путь его ноги. Острый носок проткнул металл, но не задел мою плоть. Зарычав, я изогнулся, отпуская меч и выхватывая кинжал из-за пояса. Увидев опасность, сэр Альтус попытался отвести ногу назад, но я сильнее надавил на шлем, удерживая его в таком положении ровно настолько, чтобы вонзить кинжал в незащищенную брешь за его коленом. Кинжал не нанес того урона, которого я хотел, поскольку сэр Алтус носил под доспехами толстые стеганые штаны, но я испытал удовлетворение, почувствовав горячий прилив свежей крови, когда вонзил его.


Взревев, он ударил меня кулаком в перчатке по голове. Еще одна вспышка молнии позади глаз, еще больше кружащихся красок, но на этот раз без сопутствующей усталости. Теперь я был полностью вовлечен в эту драку, потому что это была драка. Все рыцарские претензии были забыты. Теперь мы были двумя преступниками, сражающимися не на жизнь, а на смерть, что я уже делал раньше.


Удерживая нож, я повернул его глубже, чтобы усилить его боль, заставляя его потянуться за ним и тем самым освобождая мой меч. По чистой случайности он попал мне прямо в руку, и я, не теряя времени, замахнулся им со всей энергией, на которую был способен. Лезвие соприкоснулось с его шлемом в слабом месте забрала, отбросив его прочь вместе с брызгами крови и слюны.


Я нанес удар ногой в пах рыцарю-командиру, заставив его отшатнуться и позволить мне подняться на ноги. Я очень сильно хотел броситься на него и покончить с этим, но теперь, когда непосредственная угроза миновала, мое тело заставило себя помедлить. Я оперся на свой меч, грудь тяжело вздымалась, в то время как сэр Алтус пришел в себя в нескольких шагах от меня. На этот раз, когда он поднял свой меч, он начал кружить, хотя и заметно прихрамывая. Его лицо превратилось в прищуренную маску ремесленника, берущегося за трудную задачу.


“Не такой уж и ребенок, а?” Я спросил его.


“Я тоже всегда рад убить человека”, - выплюнул он в ответ, заставляя меня поднять меч, когда он вонзил его мне в живот. Во время борьбы один из шнурков, защищавших мой живот, развязался, открыв заманчивую брешь. Зазвенела сталь, когда я парировал выпад, ответив боковым ударом по его поврежденной ноге, от которого он с легкостью уклонился.


“А женщина?” - Спросила я, пока мы продолжали кружить друг вокруг друга.


“Она чертовски сумасшедшая, парень”. Кровь сочилась из разбитых губ Альтуса, когда он усмехнулся. “И этому миру не нужен еще один мученик”.


“Не она”, - сказал я, останавливаясь и встречаясь с ним взглядом. “Сильда”.


Я увидел, как это имя попало в цель с силой удара, усмешка исчезла с лица рыцаря-командира, когда он потрясенно моргнул.


“Ты, должно быть, думал, что она умерла в шахтах много лет назад”. Сказала я, все еще не сводя с него глаз. “Она не умерла. Она прожила достаточно долго, чтобы научить меня грамоте, чтобы я мог написать ее завещание. Она рассказала мне все, милорд. Как вы думаете, этим людям понравится эта история?”


“Закрой рот”. Инструкция прозвучала хриплым шепотом, лицо Альтуса побледнело и задрожало. Я представлял, что такая черная душа, как у него, невосприимчива к чувству вины, но, похоже, я ошибался.


“Она рассказала мне, ” продолжил я, медленно приближаясь, - о двух юных рыцарях, которые сопровождали беременную аристократку к ее святилищу. Один был простолюдином, возведенным в рыцарское достоинство, другому было суждено стать величайшим рыцарем своего времени.”


“Заткнись!” Альтус сделал выпад, быстрый, но неуклюжий от ярости, острый клинок легко повернулся. Я не сделал ответного удара, продолжая говорить, продолжая кружить вокруг него.


“Она рассказала мне, как расцвели доверие и дружба между ней и этим рыцарем-простолюдином, как они часами разговаривали. Со временем доверие и дружба переросли в любовь. Но когда у дворянки родился ребенок, сын, он последовал своему долгу и уехал с ней и своим братом рыцарем, который, как выяснилось, был отцом ребенка. А его мать была королевой.”


Альтус высоко взмахнул мечом, бессвязный вой ярости вырвался из его горла, когда он опустил его. Вместо того, чтобы уклониться в сторону, я пригнулся и атаковал ближе. Когда наши закованные в сталь тела столкнулись, я попытался воткнуть острие меча в щель между его горжетом и нагрудником. Но я неправильно рассчитал угол, лезвие скользнуло вверх и вместо этого рассекло его щеку и ухо. К счастью, силы моего удара было достаточно, чтобы сбить его с ног, воздух со свистом вырвался из него, когда я приземлился ему на грудь. Он замахнулся, чтобы сбросить меня с ног, но я врезалась лбом ему в лицо, прежде чем удар достиг цели, оставив его оглушенным подо мной.


“Она любила тебя”. Кровавая слюна полетела, когда я прошипела ему в лицо. “Она доверяла тебе. Когда ты вернулся много лет спустя, она подумала, что это для нее. Но ты убил Просительницу и обвинил в этом ее, чтобы засунуть ее в эту дыру!”


Я поднялся, перехватив рукоятку меча, готовясь вонзить острие ему в рот. “Томас Альгатинет - бастард, у которого не больше прав сидеть на троне, чем у меня!” Я прокричал эти слова, надеясь, что все присутствующие услышат их, но судьба всегда непостоянна.


В этот самый момент толпу охватило сильное волнение, подняв шум голосов, достаточно громкий, чтобы заглушить мои слова. Поколебавшись, я обернулся и увидел, что толпа бьется в конвульсиях за кордоном королевских воинов, затем напирает на нее, когда те, кто стоял позади, начали паническую атаку. Солдаты попытались сдержать их, сначала толчками и угрозами, затем клинками. Но численный перевес был слишком велик, чтобы удержать толпу, несмотря на кровь, которая начала литься, когда алебарды поднимались и опускались.


Вторая вспышка гнева привлекла мой взгляд к эшафоту, где вспыхнули новые беспорядки, но прежде чем я смог понять их природу, сэр Альтус, человек, хорошо умеющий пользоваться преимуществом, собрал достаточно сил, чтобы ударить меня рукоятью меча по голове сбоку.


Земля снова встретила меня приветливыми объятиями, хотя на этот раз она казалась намного холоднее. Клубящийся красный туман заполнил мои глаза, создавая багровые тени на окружающем мире, пока я тщетно пытался пошевелить внезапно ослабевшими конечностями. Я почувствовал, что меня опрокинули на спину, что надо мной нависла огромная фигура, и вполне мог встретить свой конец в этой суматохе, если бы сэр Альтус не захотел, чтобы я услышал его прощание.


“Услышь меня, мальчик!” Сильный удар закованной в кольчугу ладони по моей щеке причинил достаточно боли, чтобы вернуть ясность, но, к сожалению, не силу. Я моргнул, глядя на окровавленное, перепачканное лицо рыцаря-командира, когда он наклонился ближе, глаза горели той наполненной яростью ненавистью, которую я так хорошо знал; ненавистью к тому, кто причинил тебе боль в душе, а не в теле, ранил тебя глубже, чем когда-либо мог ранить любой клинок. Глядя в его широко раскрытые, обезумевшие глаза, я поняла, что пробила броню, которой он окружал свое сердце все эти долгие годы. Какие бы сказки он ни рассказывал себе, чтобы оправдать отправку женщины, которую когда-то любил, в худшую из тюрем, теперь оказались позорной ложью. Никогда не бывает легко услышать правду о том, кто мы такие, и сэру Альтусу явно было так больно, что ему пришлось прибегнуть к еще большей лжи.


“Я сделал это из чувства долга”, - прорычал он мне. “Потому что долг связывает это царство, Писец. Долг таких людей, как я, - это то, что сохраняет нас, сдерживает хаос, разрушает планы и интриги таких подонков, как ты.”


С сожалением должен констатировать, что это был один из немногих случаев в жизни, когда я обнаружил, что мне нечего сказать. Как бы меня ни подмывало сочинить ответ, полный высочайшего остроумия и проницательности, подходящий к данному конкретному случаю, правда в том, что единственный ответ, который я мог придумать в тот момент, - это выплюнуть густую струю крови в лицо сэру Альтусу Леваллу, рыцарю-командиру Королевской роты и самой опозоренной душе, какую я когда-либо встречал.


Когда он встал на дыбы, рыча, занеся руку для смертельного удара, я мог только безрезультатно молотить по его нагруднику. Когда он опустил свой меч, на краю моего поля зрения мелькнуло второе лезвие, умело нацеленное на то, чтобы отвести его меч в сторону, прежде чем нанести удар и глубоко вонзиться в его незащищенный череп. Я увидел, как глаза рыцаря-командора закатились, а брови странно сощурились, как будто ему задали особенно неприятный вопрос. Но на этот вопрос он никогда бы не ответил.


Озадаченный взгляд застыл на его лице, когда оно опустилось на землю в дюйме от моего. На мгновение я был очарован выражением его лица, пока вид лезвия меча, выдернутого из его черепа, не вернул меня к подобию осознания.


“Ты можешь идти, Олвин Писец?”


Запястья Эвадин все еще были связаны, и она сжимала меч двумя руками. Ее рубашка прилипла к телу в том месте, где намокла от крови, и была очень влажной. Я уставился на нее, разинув рот, пока знакомый крик атакующего солдата не оторвал мой взгляд. Один из королевских воинов направился к нам, нацелив на меня алебарду. Будь он поумнее, он наверняка был бы нацелен на Эвадайн. Бело-красный вихрь, скрежет стали о сталь, и атакующий солдат лежал мертвым рядом со своим рыцарем-командиром.


“Олвин!” Сказала Эвадин резким от нетерпения голосом. Она перевернула меч, который держала в руке, и воткнула его в землю, затем начала перепиливать веревку, связывающую ее запястья по краю. Позади нее я увидел, что эшафот превратился в хаос борющихся фигур, герцогские латники тщетно пытались остановить натиск толпы. Как я и ожидал, многие прихожане собрались у дома лорда биржи в Фаринсале. Долгий переход из порта, похоже, не утомил их, поскольку они бросились в бой с животной свирепостью. У некоторых были посохи или топоры, но у большинства вообще не было никакого оружия, и они просто царапали когтями быстро уменьшающуюся шеренгу солдат.


Оглядываясь по сторонам, я повсюду видел подобную бойню. Изолированные короли-мужчины валялись со своими алебардами только для того, чтобы быть побежденными и втоптанными в грязь. Не все нападавшие были прихожанами; многие были горожанами из Амбрисайда и черв с окрестных полей. Несмотря на то, что они лишь мельком видели Воскресшую Мученицу сегодня утром, они все равно встали на ее защиту.


Я видел, как несколько дюжин королевских воинов построились в оборонительный круг и им удалось на какое-то время удержать свои ряды. Однако их попытка проложить себе путь закончилась, когда на них напал Отряд Ковенантов. Я испытывал извращенную гордость, наблюдая, как они окружают королевских воинов-ветеранов, стремительность их победы во многом объяснялась численным превосходством, но, тем не менее, это было сделано превосходно.


“Вставай!” Эвадин просунула руку под мою и попыталась поднять меня на ноги. После нескольких секунд кряхтящих усилий мне удалось встать на ноги, хотя из-за постоянного раскачивания земли и неба мне приходилось держаться за нее для поддержки.


“Капитан!”


Хриплый голос Суэйна, который ни с чем нельзя было спутать, прорвался сквозь всеобщую суматоху, и я увидел, как он ведет к нам отряд солдат роты. “Герцог захватил замок и собирает полный гарнизон”, - доложил он. “Здешние люди говорят, что в замке есть еще две роты”.


“Тогда мы берем это”, - сказал Уилхам, появляясь рядом со мной. Оглядев меня, он поморщился, прежде чем положить мою руку себе на плечи. “Похоже, эти ребята способны захватить весь мир”.


Я бросил затуманенный взгляд на Эвадин, пока она осматривала поле. Все королевские воины были убиты или бежали, в то время как герцогу удалось спастись вместе с приличным количеством слуг и латников. Многие прихожане и горожане беспорядочной толпой устремились к замку, но я сомневался в их шансах против запертых ворот и прочно удерживаемых стен, как и Эвадин.


“Нет”, - сказала она. “Сегодня было достаточно крови. Сержант, распространяйте информацию как можно лучше. Передай этим людям, что Мученица Эвадин благодарит их за мужество и преданность и просит вернуться в свои дома ”.


“Тогда куда мы направляемся?” Спросил Вилхум. “Обратно в Фаринсаль?”


Эвадин покачала головой. “Я не стану подвергать невинных осаде из-за себя”.


“Тогда где же?”


“Лес”, - пробормотала я, чувствуя желание помочь. Моя голова опустилась, когда я повернулась к Эвадин. “В лесу много мест, где можно спрятаться ...”


“Олвин?”


Голос Уилхума превратился в неясное, отдаленное бормотание, а в моих глазах снова закружились разноцветные круги. Какое-то время я видел только эти искаженные оттенки, а когда они исчезли, я обнаружил, что смотрю на проплывающие облака. Мое сердце билось медленнее, чем должно, замедляясь с каждой секундой, и у меня было достаточно разума, чтобы понять, что это значит. Я смутно осознавал, что меня несут, что голоса постоянно произносят мое имя, но это было очень далеко. Вскоре облака разорвала темная паутина ветвей, и воздух наполнился знакомой прохладой.


“Деревья...” Пробормотала я, чувствуя, как улыбка расползается по моим губам. “Мне всегда… спокойнее смотреть на… деревья...”


Итак, меня унесли в лес, и я снова стал вне закона.


OceanofPDF.com


История продолжается в…


Вторая книга " Стального завета"


OceanofPDF.com


AПРИЗНАНИЯ


Спасибо моему агенту Полу Лукасу и моим редакторам в Великобритании и США Джеймсу Лонгу и Брэдли Энглерту за их поддержку и усердную работу по воплощению истории Элвина Скрайба в жизнь.


OceanofPDF.com


Откройте для себя свое следующее Замечательное чтение


Получайте краткие сведения, рекомендации по книгам и новости о ваших любимых авторах.


Нажмите здесь, чтобы узнать больше.


OceanofPDF.com


дополнительные услуги


OceanofPDF.com


познакомьтесь с автором


Фото предоставлено: Ellie Grace Photography


Некто НТОНИ Р.ЯН живет в Лондоне и является автором бестселлеров "Нью-Йорк Таймс " о сериалах "Тень ворона" и "Память дракона". Ранее он работал на различных должностях в правительстве Великобритании, но теперь пишет полный рабочий день. Его интересы включают искусство, науку и бесконечные поиски идеальной пинты настоящего эля.


Узнайте больше об Энтони Райане и других авторах Orbit, зарегистрировавшись на информационный бюллетень Orbit по адресу orbitbooks.net.


OceanofPDF.com


если вам понравилось


ПАРИЯ


остерегайтесь


СЫН БУРИ


Первая книга Безымянной Республики


Автор:


Суйи Дэвис Окунбова


От одного из самых захватывающих новых рассказчиков в эпическом фэнтези, первая книга трилогии "Безымянная республика" - это захватывающая история о жестоких завоеваниях и запретной магии, действие которой разворачивается в мире, вдохновленном доколониальными империями Западной Африки.


В процветающем городе Басса Дансо - умный, но разочарованный ученый, который жаждет жизни, выходящей за рамки жестких семейных и политических обязательств, ожидаемых от городской элиты. Выход появляется сам собой, когда Лилонг, воин, меняющий облик, обнаруживается раненым в своем сарае. Она родом с Безымянных островов, которых, согласно преданиям басса, не существует. И мифическая магия айбора, которой она владеет, тоже не должна этого делать.


Теперь, вовлеченный в заговор, выходящий далеко за рамки его понимания, Дансо отправится в путешествие с Лилонгом, которое откроет жестоко подавляемые истории и магию, встречающуюся только в преданиях.


Пролог


Оке


Караван-сарай "Усталый странник" стоял на стыке трех миров.


За множество сезонов до рождения Оке дом путешествий предлагал еду, вино, питание и музыку, а для тех, кто слишком долго был в пути, дружеское общение — многим путешественникам по Саваннам. Его покровительством пользовались исключительно те, кто перевозил грузы золота, бронзы, орехов, продуктов питания, текстиля и поделок из Басы в Пояс Саванны или, для еще более смелых, в пустыню Иджама за озером Вежа. На обратном пути они снова останавливались в караван-сарае, но грузы бананов, батата и риса, навьюченные на их верблюдов, исчезали и теперь заменялись таблетками соли, шерстью и украшениями из бисера.


Но был и другой круг людей, для которых существовал караван-сарай, те, кто был нацелен на открытие легендарного перешейка, соединяющего Пояс Саванн с еще неизвестными семью островами архипелага. Для таких людей, как они, Усталый Странник был чем-то другим: наблюдательным пунктом. А для таких людей, как Оке, у которых была нога во всех трех мирах, знакомство с "Усталым странником" требовало повышенного уровня бдительности.


Особенно когда судьба трех миров могла быть определена той самой встречей, которая ей предстояла.


Она распахнула занавеску. Она не откинула плащ.


Как и многие публичные дома в поясе Саванны, "Усталый странник" работал в темноте, несмотря на позднее утро. За время своего пребывания в пустынных землях Оке узнала, что эта практика сохранилась со времен Императора-Леопарда, когда в протекторатах пустыни были запрещены спиртные напитки, а тайные дома действовали под покровом темноты. Хотя тот период деспотизма, к счастью, закончился, избавиться от привычных привычек было трудно. Люди по-прежнему предпочитали пить, курить и трахаться в темноте.


Что сделало это место идеальным для встречи Оке.


Она села сзади и оглядела комнату. Сразу стало очевидно, что ее собеседника поблизости не было. Здесь было ровно три человека, все мужчины, которые явно только что прибыли из того же каравана. Их выдавала одежда: определенно бассаи, в ярких хлопчатобумажных халатах, бронзовых украшениях — ни один разумный человек не путешествует с золотыми украшениями — поверх бархата, шерсти и кожаных сапог для холода пустыни. Старшие члены гильдии торговцев, смотрящие на этот бархат. Определенно члены Idu, благородной касты материка. помимо гильдии, их цвет лица также выдавал это — темнокожая кожа, темная, как самый темный из гумусов, именно такая, как нравилась Бассе. Такого цвета лица она не видела уже очень давно.


Оке отодвинул ближайшую занавеску и выглянул наружу. И действительно, за заведением был припаркован их фургон, охраняемый несколькими частными охотниками-бассаи. Рядом с ними путешественники — нанятые иммигранты из пустыни на материк, судя по их цвету лица, который бассаи назвали бы темно-коричневым из—за того, насколько он легкий и непритязательный, - деловито распаковывали вещи для ночлега и расседлали верблюдов, чтобы те могли напиться. Ни на ком еще не было слоев пыли, так что было ясно, что они направлялись на север.


“Выпьешь, маа?”


Оке поднял глаза на домработницу, которая подошла, заламывая руки в тряпку. Она почти не могла разглядеть его лица, но бывала здесь уже дважды и достаточно знала, как он выглядит.


“Пальмовое вино и ягоды шакала с имбирем”, - сказала она, пряча руки.


Эконом резко остановился. “Интересный выбор напитка”. Он присмотрелся внимательнее. “Вы бывали здесь раньше?” Он произносил слова на Саванна-Коммон так, что это выдавало его пограничное происхождение.


Оке окинул его взглядом и решил, что он спрашивает невинно. “ Почему ты спрашиваешь?


“Как домработница, ты запоминаешь разные вещи”, - сказал он, откидываясь на ближайшую стойку. “Особенно сочетания напитков, которые объединяют страны, которым нет места объединяться”.


“Считай это приобретенным вкусом”, - сказал Оке и отвернулся, давая понять, что дискуссия окончена. Но, к ее удивлению, мужчина кивнул на группу вдалеке и спросил на чистом материковом наречии:


“Ты с ними?”


Оке замер. Значит, он видел цвет ее лица и знал достаточно, чтобы понять, что она родом с материка. То, что всегда было проклятием для Оке, когда она была жительницей материка — Слишком легкая, ее наказывает Менай? люди спрашивали ее, что стало даром в самоизгнании за границей. Но было несколько людей с острым зрением и слухом, которые время от времени узнавали переливы ее голоса в простонародье Саванны или замечали, что ее волосы слишком туго завиты для жительницы пустыни, или как она держалась с капелькой уверенности жительницы материка. Был только один способ отреагировать на это, как она всегда поступала, когда речь заходила об этом.


“Что?” Она нахмурилась. “Извините, я не понимаю этого языка”.


Экономка еще мгновение смотрела на нее, затем ушла.


Оке вздохнула с облегчением. Было крайне важно, чтобы никто не знал, кто она такая и что делает здесь, в Поясе Саванны. Поскольку история Пояса Саванны была такой, какой она была, достаточно небольшое количество людей, родом с этой стороны границы с Сокэ, выглядели немного похожими на нее. Выдавать себя за одну из них стало легче, когда она усовершенствовала языки. Слава лунам, что она изучала их в качестве ученого в Бассе.


Она медленно выпила, как только экономка принесла ее заказ, и поставила на стол немного каури, не забыв добавить несколько кусочков, чтобы ясно показать, что хочет, чтобы ее оставили в покое.


Наполовину допив свой напиток, она поняла, что ее собеседник опаздывает. Она снова выглянула на улицу. Небо затянуло тучами, и солнце на какое-то время пропало. Она вернулась к своему напитку и еще немного потягивала его.


Мужчины в комнате встали и пошли наверх, чтобы их проводили в их комнаты. Оке снова выглянул из-за занавески. Путевых рабочих не было. Один охотник стоял и охранял фургон. Один стоял у задней двери караван-сарая. Верблюды все еще стояли там, лакая воду.


Оке заказал еще выпивку и стал ждать. Снова выглянуло солнце. Прошел уже час. Она снова выглянула наружу. Верблюды перестали пить и теперь лежали в пыли, дремля.


Что-то было не так.


Оке встала, не притронувшись к своему новому напитку, положила еще немного каури на стойку перед хозяином и направилась к входной двери караван-сарая. Поразмыслив, она повернулась и пошла обратно к домработнице.


“Твой запасной выход. Покажи мне”.


Мужчина указал, не глядя на нее. Оке взяла его и обошла здание, избегая как людей, так и животных. В конце концов она пришла туда, где оставила свое собственное животное — квагу, полосатую красавицу с крошечными рожками. Она отвязала и погладила его. Оно фыркнуло в ответ. Затем она хлопнула его по задним лапам и пустила наутек, лая на ходу.


Она подождала минуту или две, а затем бросилась прочь сама.


Пеший переход по уединенному маршруту, при этом стараясь оставаться как можно более неприметным, занял много времени. Оке пришлось принять вдвое больше обычных мер предосторожности, поскольку бандитизм на торговых путях настолько усилился, что вероятность быть ограбленным и убитым была выше, чем нет. В те времена, когда Басса была Бассой — не сейчас, с ее сильно разбавленным населением и в целом слабеющим влиянием, — никто не осмелился бы напасть на караван бассаи где-либо на континенте, опасаясь возмездия. В наши дни каждый караван должен был путешествовать с частной охраной. Высший совет Бассаи был хорошо известен тем, что был беззуб и озабочен только собственным обогащением.


Тучи, которые были раньше, рассеялись, и солнце безжалостно палило на нее, заставляя ее потеть реками под плащом, но Оке знала, что поступила правильно. Все было так, как они договорились: если кто-то из них заподозрит что-то неладное, они должны были сбежать как можно быстрее. Затем она должна была направиться прямиком в место, прозванное Туманным лесом, густой, не нанесенный на карту лесной массив с частым сильным туманом, в котором, по легенде, находились тайные ходы к перешейку, соединявшему Пояс Саванны с семью островами восточного архипелага.


Больше не имело значения, был ли этот миф о пустынных землях правдой или нет. Вопрос о том, существовал ли архипелаг вообще, на данный момент был спорным. Все еще неоткрытые знания, которые она почерпнула из своих тайных подвигов в библиотеке Университета Бассы, вкупе с артефактами, которые приносил ей ее контакт, — если что-то из этого попадет не в те руки, за это заплатит весь континент Ун. Оке пока не был готов бросить судьбу континента на произвол судьбы.


Два часа спустя Оке оглянулась и увидела в небе серый кончик того, что, как она знала, появилось из густого черного дыма. Не тот дым, который шел из соседней кухни, а тот, который говорил о том, что что-то далеко было уничтожено. Что-то большое.


В своем путешествии она сделала крюк и направилась к ближайшей известной ей возвышенности. Она выбрала ту, с которой открывался вид на приличную часть саванны, но которая также удерживала ее на пути к Туманному лесу. Потребовалось некоторое время, чтобы подняться на вершину, но вскоре она добралась до достаточно хорошей обзорной площадки, чтобы оглядеться и увидеть караван-сарай.


"Усталый странник" торчал, как муравейник, единственное заведение на некотором расстоянии, где дорога от границы переходила в пояс Саванны. Караван-сарай был объят пламенем. Она была слишком далеко, чтобы разглядеть людей и животных, но она знала, что это за твари, разбегающиеся из бушующего ада. Язык тела бедствия везде был одинаковым.


Оке начала быстро опускаться, ее грудь стала невесомой. Туманный лес был единственным местом на этом континенте, где она могла быть в безопасности, и ей нужно было попасть туда немедленно. Тот, кто поджег "Усталую странницу", знал, кем были она и ее связной. Ее связной мог выбраться живым, а мог и нет. Теперь от нее зависело, чтобы величайший секрет континента был сохранен именно таким образом.


Альтернатива была просто слишком серьезной, чтобы ее рассматривать.


OceanofPDF.com


1


Дансо


Слухи появлялись медленно, но распространялись быстро, как лесной пожар из дождевой тучи. Центральный рынок Бассы искрился и шипел, когда слухи передавались из уст в уши, из уст в уши, спекулируя. Поначалу люди реагировали минимально: пожимали плечами, перевязывали обертки. Затем поднялся ропот, пока он не перерос в жужжание, которое прокатилось по городу, переходя от незнакомца к незнакомцу и от ларька к ларьку, каждый начинал разговор шепотом: Это правда? Действительно ли перевал Сокэ был закрыт?


Дансо пробирался сквозь толпы сплетников, обливаясь потом, проклиная свое решение пройти через центральный рынок, а не по главной дороге. Он метался между толпами ничего не замечающих горожан, столпившихся вокруг продавцов и высыпавших на дорогу.


“Уходи, уходи”, - раздраженно кричал он, проталкиваясь через тела. Он присел на корточки, протискивая свое худощавое тело под большой стол, от которого воняло семенами перца и птичьим дерьмом. Земля, вымощенная обожженной землей, не должна была быть влажной, поскольку скоро должен был начаться сезон харматтана. Но какой-то дурак вылил воду не в то место, и красная грязь в конце концов попала в сандалии Дансо. Кто-то еще бросил огромную кучу мешков из-под батата прямо посреди тропинки и отправился делать бог знает что, так что Дансо был вынужден преодолевать еще одно препятствие. После этого он обнаружил большое коричневое пятно на своей обертке. Он вытер пятно локтем, но пятно только растеклось.


Отлично. Теперь ему предстояло стать не только покойным послушником джали, но и самым грязным.


Если бы только он мог проехать на кваге по рынку, подумал Дансо. Но на рынках было только пешеходное движение, так что, хотя джалис и их послушники редко передвигались пешком, в данном случае ему пришлось это сделать. В этот день, когда ему нужно было как можно быстрее добраться до центра города, не вызывая удивления, ему нужно было пройти кратчайший путь от дома до городской площади, что означало пройти через самую разношерстную толпу Бассы. Это была цена, которую ему пришлось заплатить за то, что он целых три раза пропустил звонок городского глашатая, тем самым подставив себя под еще одно опоздание на обязательное мероприятие — в данном случае, на Грандиозное объявление Dome.


Пропуск этой импровизированной встречи станет его третьим нарушением, которое может означать исключение из университета. Он уже получил два удара: во-первых, за неоднократные споры со старейшиной Джалисом и попытки доказать свое превосходство в интеллекте; затем, совсем недавно, за то, что был пойман за изучением запрещенной рукописи, которая должна была быть доступна только двум парам глаз: императорам, когда они еще были у Бассы, и ученым-архивариусам, которые даже не могли читать их, кроме как во время переписывания. При таком раскладе все, что им было нужно, - это причина, чтобы отослать его прочь. Изгнание определенно лишит его благосклонности Эшема, и если в результате чего что-нибудь случится с их предполагаемыми отношениями, он может считать, что его жизнь в этом городе официально окончена. Он закончит точно так же, как его даа — опозоренным изгоем, — и Хабба умрет первым, прежде чем это произойдет.


В поле зрения показался конец рыночной аллеи. Дансо вырвался на первую магистраль, самую середину из тридцати магистралей Бассы, которые пересекали одна другую и делили город перпендикулярно горам Сок. Полуденное солнце здесь светило ярче. Соломенная крыша рынка, хотя и была дрянной, отчасти спасла его от тропического солнца, и теперь, когда он ушел, влажная жара обрушилась на него невыносимо. Он прикрыл глаза рукой.


Вдалеке, в конце главной дороги, виднелась столичная площадь. Большой купол красиво расположился в его центре, на фоне архитектуры бассаи из глинобитного кирпича с закругленными углами, подобно богу, окруженному своими почитателями. За ним горы Сокэ так высоко вонзали свои лохматые головы в облака, что их можно было увидеть из любой точки Басы, защищая сверкающую корону материка.


Однако его внимание привлекла толпа на главной аллее, ведущей к Большому Куполу. Широкая улица была битком набита жителями материка, от того места, где стоял Дансо, до ворот внутреннего двора вдалеке. Единственные случаи, когда он видел такое массовое собрание, были, когда время от времени нарушители спокойствия, называющие себя Коалицией за Новую Бассу, устраивали акции протеста, которые в основном заканчивались беспорядками и стычками с гражданской гвардией бассаи. Это, однако, казалось совершенно ненасильственным, но это никак не повлияло на атмосферу напряжения, которая царила в толпе.


Очевидно, что гражданская гвардия у ворот никого не впускала - только правящие советы; правительственные чиновники и руководители приходов; члены избранных гильдий, таких как гильдия джали, к которой он принадлежал; и сами гражданские гвардейцы были допущены в центр города. Именно эти избранные люди затем разносили все распространяемые новости по своим различным приходам. Только во время фестиваля лунного скрещивания обычным гражданам разрешалось входить во внутренний двор.


Дансо некоторое время наблюдал за толпой, чтобы быстро принять решение. В гудящей атмосфере явно чувствовались гнев, недоумение и тревога. Он заметил нескольких людей, которые плакали и катались по пыльной красной земле, выкрикивая имена своих близких — тех, кто застрял за Перевалом, как он догадался по их крикам. Поскольку Первый квартал был крупнейшим коммерческим районом в Бассе, предприятия по бокам от главной дороги были полны приглушенных разговоров, вопросы передавались вполголоса. Дансо уловил некоторые перешептывания, скрипучие от напряжения: Разводные мосты через рвы? Свернуто. Пограничные ворота? Запечатаны, железные барьеры вбиты в землю. Открыть их может только команда из десяти человек, состоящая из землян и кузнецов по металлу. Темп их речи был неистовым, быстрым, еще быстрее, каждый задавался вопросом, что было правдой, а что нет.


Дансо свернул в боковую улочку, которая отходила от стен вдоль главной дороги, затем свернул в коридоры между частными дворами. Здесь, в Первом отделении, коридоры были чистыми, пол был из полированной земли, и нищие и крысы здесь не водились, как во внешних отделениях. Тем не менее, они все еще были темными и в основном неосвещенными, так что Дансо приходилось щуриться, а иногда протягивать руку, чтобы нащупать перед собой. Навигация, однако, не была проблемой. Это был не первый его танец в запутанных коридорах Бассы, и это был не первый раз, когда он срезал путь к Большому Куполу.


Несколько домохозяек прошли мимо него по своим делам, сливаясь с тусклым освещением, их красные иммигрантские браслеты на ногах позвякивали на ходу. Эти узкие проходы, встроенные в пространство между внутренними дворами, были естественной местностью для их касты — Елекуте, низшей из двух каст иммигрантов, работающих по контракту в Бассе. Нация на самом деле не хотела, чтобы что-то нежелательное появлялось во всех важных местах, включая смуглый цвет лица, который, помимо всего прочего, легко выдавал жителей пустыни. Более желанными темно-коричневыми потокинами были избранные жители пустыни, которым разрешалось выходить на магистрали, но только в компании своих работодателей.


Обычно они не обращали на него особого внимания. Не было редкостью наблюдать за людьми других каст, развлекающимися той или иной авантюрой на заднем дворе. Но сегодня, торопливо проходя мимо и обливаясь потом, они взглянули на Дансо, когда он шел, обратив внимание на его желто-бордовую обертку от галстука и краски и толстую единственную косу волос посередине головы - два признака, указывающие на то, что он был послушником университета джали. Они рассмотрели его цвет лица — во—первых, недостаточно смуглый, чтобы носить это платье; волосы недостаточно туго завиты, чтобы быть чистокровным выходцем с материка, - и пришли к выводу, решил, что он недостаточно бассаи.


Эту оценку они провели в мгновение ока, но Дансо так привык видеть весь процесс на лицах людей, что знал, что они делают, еще до того, как они это делали. И, как всегда, затем последовала следующая часть, где они пытались сложить два и два, чтобы решить, к какой касте он принадлежал. Их растерянные лица рассказали историю его жизни. Его одежда и косичка говорили о послушнике джали, что он ученый-историк, поступивший в Университет Бассы, и, следовательно, должен был принадлежать к Idu, единственной касте, которой разрешено посещать указанный университет. Но его слишком светлый цвет лица говорил о том, что Каста Шаши, сказал, что он был из отравленного союза между жителем материка и чужеземкой, и что даже если луны вмешаются, он всегда будет позором материка, изгоем, который даже не заслуживает стоять там и существовать.


Возможно, именно это замешательство заставило домохозяев пройти мимо него, не поприветствовав, как положено членам касты Иду. Дансо хихикнул про себя. Если принадлежность к высшей и низшей кастам в стране одновременно чему-то и научила, так это тому, что когда людям приходилось выбирать, куда поместить человека, они всегда выбирали место ниже себя.


Он прошел мимо еще нескольких домохозяев, которые ответили тем же, но он не обратил на это внимания, пространственно намечая место, где он мог бы выйти ближе всего к городской площади. Наконец он нашел выход, который искал. Радуясь возможности оказаться подальше от темноты, он свернул на ближайшую улицу и последовал за толпой обратно к главному проезду.


На городской площади было пять железных пешеходных ворот, и все они охранялись. К его счастью, Дансо оказался совсем рядом с одним из них, охраняемым четырьмя типичными гражданскими стражами порядка: высокими, рычащими и с налитыми кровью глазами. Он радостно направился к ней и толкнул дверь, чтобы войти.


Ближайший гражданский стражник крепко держал ворота и хмуро смотрел на Дансо сверху вниз.


“Куда, по-твоему, ты направляешься?” спросил он.


“Объявление”, - сказал Дансо. “Очевидно”.


Гражданский стражник оглядел Дансо, его грудь поднималась и опускалась, его черная кожа блестела от пота в послеполуденную жару. Гражданская гвардия была эмуру, низшей кастой чистокровных жителей материка, но они все еще обладали большой властью. Как каста непосредственно ниже Idu, они могли быть жестокими, если им давали пространство, особенно если кто-то принадлежал к любой из каст ниже них.


“И кем ты собираешься стать?”


Дансо приподнял бровь. “ Прошу прощения?


Охранник снова посмотрел на него, затем сильно толкнул Дансо, так сильно, что тот чуть не упал обратно на группу людей, стоявших там.


“А!” - сказал Дансо. “Ты в порядке?”


“Убирайся прочь. Похоже, это место для хулиганов?” Его материковый коммон был настолько беден, что ему, возможно, было бы лучше говорить на материковом пиджине, но это было проклятием работы в непосредственной близости от такого количества ПИН: говорить на материковом пиджине в их окружении было почти равносильно преступлению. Здесь, во внутренних палатах, принимали высокий бассаи, терпели материковый коммон, а материковый пиджин наказывали.


“Смотри”, - сказал Дансо. “Разве ты не видишь, что я джали нови—”


“Я ничего не вижу”, - сказал охранник, отмахиваясь от него. “Как ты можешь быть послушником? Я имею в виду, посмотри на себя”.


Дансо оглядел себя и внезапно понял, что имел в виду этот человек. На самом деле, его обертки от галстука и краски не выглядели так, как будто принадлежали какому-нибудь респектабельному послушнику джали. Он не только забыл отдать их Заку постирать после последнего урока гильдии, но и от беготни по рынку они стали только хуже. Его ноги были пыльными и немытыми; руки и, вероятно, лицо были потрескавшимися, сухими и измазанными харматтановой пылью. Один из ремешков его сандалии оторвался. Он провел рукой по голове и вздохнул. Опыт должен был бы уже научить его, что его более редкие волосы, большую часть которых он унаследовал от матери, уроженки островов аджабо, никогда надолго не укладывались в косичку бассаи, которая была разработана для того, чтобы волосы завивались плотнее естественным путем. Беготня без новой прочной косички привела к непредвиденным результатам: половина косички расплелась, из-за чего он выглядел неподготовленным, неуважительным и совсем не похожим на любого джали, которого кто-либо знал.


И, конечно, у него не было времени принять ванну, и он также не нанес никакой приличной краски для лица. Он также прибыл без кваги. Какой послушник джали пошел на такое импровизированное объявление, да еще и без Помощника, если уж на то пошло?


Ему действительно следовало прислушаться к звонку городского глашатая.


“Ладно, подожди, послушай”, - в отчаянии сказал Дансо. “Я опоздал. Поэтому я пошел по коридорам. Но я действительно послушник джали”.


“Я закрою свой глаз”, - сказал гражданский охранник. “Прежде чем я открою его, я не хочу видеть тебя здесь”.


“Но я должен быть здесь”. Голос Дансо внезапно стал писклявым, виноватым. “Я должен войти туда”.


“Мусор”, - выплюнул мужчина. “Ты даже эту тряпку украл или что?”


Слова Дансо застряли у него в горле, его внезапно охватила паника. Не потому, что этот гражданский стражник был идиотом — о, нет, просто подождите, пока Дансо не сообщит о нем, — а потому, что многое могло пойти не так, если бы он не вмешался немедленно.


Во-первых, там его ждала Эшем. Он уже мог представить, как она кипит от злости, как поджимает губы, как застывает на месте нахмуренная бровь. Было неслыханно, чтобы интенданты посещали собрания на площади столицы в одиночку, и хуже всего было то, что они оба были послушниками — он из ученых-историков, она из гильдии юристов материкового права. Его отсутствие было бы легко заметить. Она, вероятно, уже просидела большую часть собрания, вытягивая шею, чтобы взглянуть на вход, надеясь, что он войдет и убедится, что ей не придется испытывать такого смущения. Он представил себе Нэм, ее маа, и то, как она бросала на него такой же недовольный взгляд, как когда иногда говорила Эшему: Ты действительно слишком хороша для этого парня. Если и было что-то, что его daa ненавидело, так это разочарование в любом случае кого-то столь влиятельного, как Nem. Он может быть и совершеннолетнего члена гильдии, но его даа с готовностью придет за ним с палочкой гуавы только за это, а его дяди-тройняшки будут как хор позади него повторять Эхен, эхен, да, научи его хорошенько, Хабба.


Его имя ДааХабба не спасет его на этот раз. Ему могут помешать пройти финал гильдии, и вся его жизнь — и жизнь его семьи — может быть разрушена.


“Я скажу тебе в последний раз”, - сказал гражданский стражник, делая шаг к Дансо так, что он почти чувствовал запах грязи от набедренной повязки этого человека. “Если ты сейчас же не уйдешь отсюда, я арестую тебя за попытку стать послушником”.


Он был так высок, что его нагрудный доспех был прямо перед лицом Дансо, а на него смотрела официальная эмблема Нации Великой Басы — пять зазубренных вершин гор Сокэ с воином на вершине каждой, держащим копье и рунку.


Он действительно не мог уйти. С ним было бы покончено. Поэтому вместо этого Дансо сделал первое, что пришло в голову. Он попытался проскользнуть мимо гражданской гвардии.


Казалось, что гражданская гвардия ожидала этого, как будто он часто видел подобное поведение. Он даже не пошевелился. Он просто протянул массивную руку и поймал Дансо за одежду. Он развернул его, и Дансо бесформенной кучей рухнул к ногам мужчины.


Другие охранники засмеялись, как и небольшая группа людей у ворот, но гражданская гвардия еще не закончила. Он сделал ложный выпад, как будто собирался сделать выпад и ударить Дансо. Дансо вздрогнул в ожидании, защищая голову. Все засмеялись еще громче, неистовее.


“Эй Шаши, ” сказал другой гражданский охранник, “ ты скучаешь по своему пути? Это вон там”. Он указал на запад, в сторону Кудаши, на побережье, бухту и моря за ними, и все рассмеялись этой шутке.


Каждый раскат был еще одним уколом в груди Дансо, когда это слово пронзало все его тело. Шаши. Шаши. Шаши.


Это не должно было до него дойти. По крайней мере, не в этот день. Дансо всю свою жизнь был Шаши, одним из почти несуществующей щепотки в Бассе. Он был первым шаши, превратившимся в топовую гильдию со времен Второй Великой войны. В отличие от любого другого шаши, изолированного в Удаше, ему было позволено сидеть бок о бок с другими ПИН, ходить по дорогам страны, посещать университет, иметь второго человека для себя и даже присоединиться к одному из ее граждан. Но каждый день ему всегда напоминали, на случай, если он забыл, о том, кем он был на самом деле — никогда не бывает достаточно. Почти есть, но никогда не бывает полным. Этот комок уже должен был легко подступить к его горлу.


И все же что-то горячее и гордое поднялось в его груди при этом смехе, и он медленно поднялся.


Когда лидер отвернулся, Дансо направил свои слова в этого человека, как стрелы.


“Называя меня Шаши, - сказал Дансо, - ты все же хочешь быть мной. Но в этом городе вы всегда будете меньше, чем ублюдками. Ты никогда не сможешь быть лучше меня.”


То, что произошло дальше, Дансо было трудно объяснить. Сначала гражданский стражник обернулся. Затем он переместил руку к поясу, где висел его ранку, большая деревянная дубинка с выступом на одном конце. Он со щелчком расстегнул пряжку, а затем двинулся так быстро, что Дансо не успел среагировать.


Раздался крик. Что-то ударило Дансо по голове. Был свет, а затем наступила темнота.


OceanofPDF.com


если вам понравилось


ПАРИЯ


остерегайтесь


ЖАСМИНОВЫЙ ТРОН


Книга Одно из Пылающих Королевств


Автор:


Таша Сури


" Жасминовый трон" Таши Сури начинает могущественную трилогию "Пылающие королевства", в которой две женщины — принцесса, долгое время находившаяся в заточении, и служанка, владеющая запретной магией, — объединяются, чтобы переписать судьбу империи.


Изгнанная своим деспотичным братом, когда он завладел королевством их отца, Малини проводит свои дни в ловушке в Хиране, древнем храме на склоне скалы, который когда-то был источником волшебных бессмертных вод, но теперь представляет собой немногим больше, чем полуразрушенные руины.


Служанка в доме регента, Прия каждую ночь совершает опасное восхождение на вершину Хираны, чтобы прибраться в покоях Малини. Она счастлива играть роль поденщицы, пока это удерживает кого-либо от раскрытия ее связей с храмом и мрачной тайны ее прошлого.


Одна из них - мстительная принцесса, стремящаяся украсть трон. Другая - могущественная жрица, стремящаяся спасти свою семью. Их судьбы безвозвратно перепутаются.


И вместе они подожгут империю.


ПРОЛОГ


Во дворе императорского махала возводился погребальный костер.


Аромат садов проникал через высокие окна — сладкие розы и еще более сладкие императорские игольчатые цветы, бледные и хрупкие, росшие в таком изобилии, что лились сквозь решетку, их белые лепестки раскрывались на стенах из песчаника. Священники бросали лепестки на погребальный костер, бормоча молитвы, в то время как слуги приносили дрова и аккуратно раскладывали их, добавляя камфару и гхи, разбрызгивая капли ароматного масла.


Восседающий на своем троне император Чандра роптал вместе со своими священниками. В руках он держал связку молитвенных камней, на каждом из которых был желудь с именем матери пламени: Дивьянши, Ахамара, Нанвиши, Сухана, Минакши. Пока он декламировал, его придворные — короли городов-государств Париджатдвипы, их знатные сыновья, их храбрейшие воины — декламировали вместе с ним. Только король Алора и его выводок безымянных сыновей были примечательно, многозначительно молчаливы.


Сестра императора Чандры была доставлена ко двору.


Ее фрейлины стояли по обе стороны от нее. Слева от нее безымянная принцесса Алора, обычно именуемая не иначе как Алори; справа от нее высокородная леди Нарина, дочь известного математика из Сругны и высокородной матери-париджати. Придворные дамы были одеты в красное, окровавленное и свадебное. В волосах у них были венки из хвороста, перевязанные нитками в виде звезд. Войдя в комнату, наблюдавшие за происходящим мужчины поклонились, прижав лица к полу и положив ладони плашмя на мрамор. Женщины были одеты с благоговением, помазаны освященной водой, над ними молились день и ночь, пока рассвет не коснулся неба. Они были настолько святы, насколько это вообще возможно для женщин.


Чандра не склонил головы. Он наблюдал за своей сестрой.


На ней не было короны. Ее распущенные волосы спутались и ниспадали на плечи. Он послал служанок подготовить ее, но она отвергла их все, скрежеща зубами и рыдая. Он прислал ей малиновое сари, расшитое тончайшим дваральским золотом, надушенное игольчатыми цветами и духами. Она отказалась от него, предпочтя вместо него самое светлое траурное белое. Он приказал поварам подсыпать ей в еду опиум, но она отказалась есть. Она не была благословлена. Она стояла во дворе с непокрытой головой и растрепанными волосами, как живое проклятие.


Его сестра была глупым и капризным ребенком. Их бы здесь не было, напомнил он себе, если бы она не доказала, что ведет себя совсем не по-женски. Если бы она не попыталась все это разрушить.


Главный жрец поцеловал безымянную принцессу в лоб. То же самое он проделал с леди Нариной. Когда он потянулся к сестре Чандры, она вздрогнула, подставив щеку.


Священник отступил назад. Его взгляд — и голос — были спокойны.


“Вы можете восстать”, - сказал он. “Восстаньте и станьте матерями пламени”.


Его сестра взяла своих дам за руки. Она крепко сжала их. Они долго стояли втроем, просто держась друг за друга. Затем его сестра отпустила их.


Дамы подошли к погребальному костру и поднялись в зенит. Они преклонили колени.


Его сестра осталась там, где была. Она стояла, подняв голову. Ветерок развевал игольчатые цветы в ее волосах — белые на фоне темно-черных.


“Принцесса Малини”, - сказал верховный жрец. “Вы можете встать”.


Она безмолвно покачала головой.


Восстань, подумала Чандра. Я был более милосерден, чем ты заслуживаешь, и мы оба это знаем.


Встань, сестра.


“Это твой выбор”, - сказал священник. “Мы не будем тебя принуждать. Ты откажешься от бессмертия или восстанешь?”


Предложение было прямым. Но она не двинулась с места. Она еще раз покачала головой. Она беззвучно плакала, ее лицо было лишено каких-либо эмоций.


Священник кивнул.


“Тогда мы начинаем”, - сказал он.


Чандра встал. Молитвенные камни зазвенели, когда он выпустил их.


Конечно, до этого дошло.


Он сошел со своего трона. Он пересек двор перед морем кланяющихся мужчин. Он взял свою сестру за плечи, очень нежно.


“Не бойся”, - сказал он ей. “Ты доказываешь свою чистоту. Ты спасаешь свое имя. Свою честь. Сейчас. Встань.”


Один из священников зажег факел. Запах гари и камфары заполнил двор. Священники начали петь, тихая песня, которая наполнила воздух, наполнила его. Они не стали бы ждать его сестру.


Но время еще было. Погребальный костер еще не был зажжен.


Когда его сестра снова покачала головой, он схватил ее за череп, поднимая ее лицо вверх.


Он не держал ее крепко. Он не причинил ей вреда. Он не был монстром.


“Помни, ” сказал он низким голосом, почти заглушаемым звучной песней, “ что ты сам навлек это на себя. Помни, что ты предал свою семью и отрекся от своего имени. Если ты не восстанешь... сестра, помни, что ты выбрала саморазрушение, и я сделал все, что в моих силах, чтобы помочь тебе. Помни это ”.


Священник поднес свой факел к погребальному костру. Дрова медленно начали разгораться.


Свет костра отражался в ее глазах. Она смотрела на него лицом, подобным зеркалу: лишенным чувств, не отражающим ничего, кроме их общих темных глаз и серьезных бровей. У них была общая кровь и общие кости.


“Мой брат”, - сказала она. “Я не забуду”.


OceanofPDF.com


1


ПРИЯ


Должно быть, ночью был убит кто-то важный.


Прия была уверена в этом в ту минуту, когда услышала стук копыт по дороге позади себя. Она сошла на обочину дороги, когда группа стражников, одетых в бело-золотые париджати, промчалась мимо нее на своих лошадях, их сабли звенели на тисненых поясах. Она прикрыла лицо своим паллу — отчасти потому, что они ожидали такого жеста уважения от обычной женщины, а отчасти для того, чтобы избежать риска, что кто—нибудь из них узнает ее, - и наблюдала за ними через щель между пальцами и тканью.


Когда они скрылись из виду, она не побежала. Но она пошла очень, очень быстро. Небо уже меняло цвет с молочно-серого на жемчужно-голубой предрассветный, а ей еще предстоял долгий путь.


Старый базар находился на окраине города. Он был достаточно далеко от регентского дворца, и у Прии была смутная надежда, что он еще не закрыт. И сегодня ей повезло. Когда она подошла, запыхавшаяся, с мокрой от пота блузкой на спине, она увидела, что улицы все еще кишат людьми: родители, тащащие за собой маленьких детей; торговцы, несущие на головах большие мешки с мукой или рисом; изможденные нищие, огибающие рынок с чашами для подаяний в руках; и женщины вроде Прии, обычные женщины в еще более простых сари, упрямо проталкивающиеся сквозь толпу в поисках прилавков со свежими овощами по разумным ценам.


Во всяком случае, на базаре, казалось, было даже больше людей, чем обычно, и в воздухе чувствовалась отчетливая нотка паники. Новости о патрулях явно передавались из дома в дом со своей обычной скоростью.


Люди были напуганы.


Три месяца назад важный торговец из Париджати был убит в своей постели с перерезанным горлом, а его тело выбросили перед храмом матерей пламени как раз перед утренней молитвой. Целых две недели после этого люди регента патрулировали улицы пешком и верхом, избивая или арестовывая Ахираньи, подозреваемого в мятежной деятельности, и уничтожая любые рыночные прилавки, которые пытались оставаться открытыми вопреки строгим приказам регента.


Торговцы Париджатдвипана отказались поставлять Хиранапрастхе рис и крупы в последующие недели. Ахираньи голодал.


Теперь все выглядело так, как будто это происходило снова. Для людей было естественно помнить и бояться; помнить и изо всех сил пытаться купить все, что можно, прежде чем рынки снова будут принудительно закрыты.


Прия гадала, кто был убит на этот раз, прислушиваясь к любым именам, пока ныряла в толпу людей, направляясь к зеленому знамени на шестах вдалеке, обозначавшему прилавок аптекаря. Она прошла мимо столов, ломившихся от груды овощей и сладких фруктов, рулонов шелковой ткани и изящно вырезанных идолов якса для семейных святынь, чанов с золотистым маслом и гхи. Даже в слабом свете раннего утра рынок был полон красок и шума.


Давление людей становилось все более болезненным.


Она была почти у прилавка, оказавшись в море вздымающихся, потных тел, когда мужчина позади нее выругался и оттолкнул ее с дороги. Он сильно толкнул ее всем весом своего тела, его ладонь тяжело легла на ее руку, полностью выведя ее из равновесия. Три человека вокруг нее были отброшены назад. От внезапного ослабления давления она упала на землю, ноги заскользили по влажной почве.


Базар был открыт для свежего воздуха, и грязь превратилась в пену из-за ног, повозок и ночных муссонных дождей. Она почувствовала, как влага просачивается сквозь ее сари, от подола до бедер, пропитывая драпированный хлопок и нижнюю юбку под ним. Мужчина, толкнувший ее, налетел на нее; если бы она быстро не отдернула икру назад, давление его ботинка на ее ногу было бы мучительным. Он взглянул на нее сверху вниз — пустой, пренебрежительный, с легкой усмешкой на губах — и снова отвернулся.


Ее разум затих.


В наступившей тишине один-единственный голос прошептал: Ты мог бы заставить его пожалеть об этом.


В детских воспоминаниях Прии были пробелы, промежутки, достаточно большие, чтобы просунуть сквозь них кулак. Но всякий раз, когда ей причиняли боль — унизительный удар, неосторожный толчок мужчины, жестокий смех товарища—слуги, - она чувствовала, как в ее сознании всплывает знание о том, как причинить такие же страдания. Призрачный шепот терпеливым голосом ее брата.


Вот так ты зажимаешь нерв достаточно сильно, чтобы сломать опору для рук. Вот так ты ломаешь кость. Вот так ты выбиваешь глаз. Смотри внимательно, Прия. Вот так.


Вот так ты вонзаешь кому-то нож в сердце.


На поясе у нее висел нож. Это был очень хороший нож, практичный, с простыми ножнами и рукоятью, и она тщательно оттачивала его лезвие для кухонной работы. Не имея ничего, кроме своего маленького ножа и осторожного движения большого и указательного пальцев, она могла быстро обнажить внутренности чего угодно — овощей, неочищенного мяса, фруктов, только что собранных в саду регента, — и внешняя кожура превратилась в гладкую, свернутую кольцами шелуху на ее ладони.


Она снова посмотрела на мужчину и осторожно прогнала мысль о своем ноже. Она разжала дрожащие пальцы.


Тебе повезло, подумала она, что я не такая, какой меня воспитывали.


Толпа позади и перед ней становилась все гуще. Прия больше не могла видеть даже зеленого знамени аптечного киоска. Она покачнулась на носках, затем быстро поднялась. Больше не глядя на мужчину, она повернулась и проскользнула между двумя незнакомцами, стоявшими перед ней, с пользой используя свой маленький рост и прокладывая себе дорогу в начало толпы. Умелое применение локтей и коленей и некоторое извивание, наконец, подвели ее достаточно близко к прилавку, чтобы она смогла увидеть лицо аптекаря, сморщенное от пота и раздражения.


На прилавке царил беспорядок, флаконы были перевернуты набок, глиняные горшки перевернуты. Аптекарь упаковывал свой товар так быстро, как только мог. Позади себя, вокруг себя, она слышала, как рокочущий шум толпы становится все более напряженным.


“Пожалуйста”, - громко сказала она. “Дядя, пожалуйста. Если у тебя есть лишние четки из священного дерева, я куплю их у тебя”.


Незнакомец слева от нее громко фыркнул. “Ты думаешь, у него что-то осталось? Брат, если ты это сделаешь, я заплачу вдвое больше, чем она предложит”.


“Моя бабушка больна”, - крикнула девушка, стоявшая на расстоянии трех человек позади них. “Так что, если бы ты мог мне помочь, дядя—”


Прия почувствовала, как дерево кабинки начало отслаиваться под сильным нажимом ее ногтей.


“Пожалуйста”, - сказала она, понизив голос, чтобы перекрыть шум.


Но внимание аптекаря было приковано к задним рядам толпы. Прие не нужно было поворачивать голову, чтобы понять, что он заметил бело-золотую форму людей регента, которые наконец-то прибыли, чтобы закрыть базар.


“Я заперт”, - крикнул он. “Ни для кого из вас больше ничего нет. Проваливайте!” Он хлопнул ладонью по столу, затем, покачав головой, оттолкнул последний из своих товаров.


Толпа начала медленно расходиться. Несколько человек остались, все еще умоляя аптекаря о помощи, но Прия не присоединилась к ним. Она знала, что здесь ничего не добьется.


Она повернулась и стала пробираться обратно сквозь толпу, остановившись только для того, чтобы купить маленький пакетик "качори" у продавца с усталыми глазами. Промокшая нижняя юбка тяжело прилипла к ногам. Она сорвала ткань, стянув ее с бедер, и зашагала в направлении, противоположном солдатам.