# Никелевый человек и другие французские научные романы

Брайан Майкл Стэблфорд

Содержание


Титульный лист


Содержание


Введение


Jacques Boucher de Perthes: Mademoiselle de la Choupillière


Pierre Bremond: Ураниада, или судьи Эзопа при дворе Урании


Ральф Шропп: Автомат


Луи Галле: Смерть Парижа


Léon Daudet: Автомат


Жорж Эспиталье: Никелевый человек


Пьер де Нольяк: Ночь Пия XII


Пьер де Нольяк: Прекрасный летний день


Пьер де Нольяк: Вавилонский столб в Ферни


Пьер де Нольяк: Сезон в Оверни


Пьер де Нольяк: Дневник доктора Дж. Х. Смитсона


Примечания


КОЛЛЕКЦИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ И ФЭНТЕЗИ


Авторские права


Никелевый человек


и другие французские научные романы


переведено, прокомментировано и представлено


Брайан Стейблфорд


Содержание


Введение


Jacques Boucher de Perthes: Mademoiselle de la Choupillière


Pierre Bremond: Ураниада, или судьи Эзопа при дворе Урании


Ральф Шропп: Автомат


Louis Gallet: Смерть Парижа


Léon Daudet: Автомат


Georges Espitallier: Никелевый человек


Pierre de Nolhac: Ночь Пия XII


Pierre de Nolhac: Прекрасный летний день


Pierre de Nolhac: Вавилонский столб в Ферни


Pierre de Nolhac: Сезон в Оверни


Pierre de Nolhac: Дневник доктора Дж . Х. Смитсона


КОЛЛЕКЦИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ И ФЭНТЕЗИ


Введение


Первый рассказ из этой антологии французских научных романов “Мадемуазель де Ла Шупильер” был опубликован в сборнике "Новые" (1832) археологом и палеонтологом, который подписывал свои работы Жаком Буше де Пертом, хотя его полное имя было Жак Буше де Кревекер де Перт (1788-1868). Это одна из многочисленных фантастических историй, экстраполирующих идеи, навеянные деятельностью Жака де Вокансона (1709-1782), знаменитого конструктора автоматов, чьи машины давно исчезли к моменту написания рассказа, но оставили после себя наследие слухов, чудеса которых с течением времени были преувеличены.


Антология содержит еще два рассказа в том же духе. Более ранняя из двух, Автоматическая книга "Путешествие по палимпсесту" Ральфа Шроппа, впервые опубликованная в 1878 году и переизданная в виде брошюры А. Ghio в 1880 году, переведенный здесь как “Автомат: история, переведенная с палимпсеста”, развивает более старую легенду, касающуюся изготовления искусственного человека, приписывая это достижение ученому 13 века Альбертусу Магнусу. Первоначально легенда относилась к магическому созданию “гомункула”, но Шропп обновляет предполагаемый используемый метод, чтобы поместить его в научный, а не сверхъестественный контекст.


В 1896 году сообщалось, что Леон Доде (1867-1942) работал над новым романом под названием "Автомат", вскоре после того, как он опубликовал свой первый роман "Les Morticoles" [буквально - Культиваторы смерти; метафорически - врачи] (1894). Короткий рассказ с таким названием, переведенный здесь как “Автомат”, предположительно, изначально задумывался как вступительный раздел рассматриваемого романа. Это было перепечатано в посмертном сборнике Quinze contes (1948), но, вероятно, появился в периодическом издании задолго до этого, возможно, был переписан для этой цели через несколько лет после первого написания (в рассказе есть ссылка на книгу, опубликованную в 1898 году). Как и в предыдущем материале, он основан на легенде о гомункуле, и, хотя в нем сохраняется сверхъестественный контекст в убеждении создателя в дьявольской помощи, в нем рассматривается вопрос о возможном психологическом облике гомункула в более философски изощренной манере, чем в рассказе Шроппа, с которым он составляет интересный контраст.


Между “Мадемуазель де Ла Шупильер” и рассказом Шроппа, помещенным туда для соблюдения хронологического порядка включений, находится “Ураниада”, "Эзоповский суд на урановом поле", сцены диалога о судьбе гипотез Ньютонианцев: научный сон" ["Ураниада, или судьи Эзопа при дворе Урании"; сцены диалога на тему ньютоновской гипотезы: научный сон"], подписанный отцом Бремонда, впервые опубликованный автором в Авиньоне в 1844 году и переведенный здесь как "Ураниада", который рекомендует себя для рассмотрения в контексте истории римской науки в силу своей эксцентричности и решительной воинственности. Насколько можно судить по текущему состоянию поисковых систем, фраза roman scientifique [научная фантастика] впервые была использована Эли Фрероном (1719-1776), непримиримым противником теории всемирного тяготения Исаака Ньютона, в качестве уничижительной характеристики этой теории. В 1844 году этот термин еще не был адаптирован для применения к новым видам литературного творчества, появившимся в 1860-х годах, поэтому работа Бремонда является ярким примером литературного протеста против того, что он считал римской наукой в первоначальном смысле этого слова.


Теперь мы, конечно, знаем, что критика, выдвинутая против ньютоновской теории неортодоксальными теоретиками, представленными в "Лураниаде", совершенно ошибочна, и есть подозрение, что любой современный школьник мог бы проделать в них дыры, которые защитники Ньютона явно не поднимают, когда их приглашает баснописец и Судья ad hoc для аргументации своей правоты — реальные люди, на которых основаны эти персонажи, несомненно, могли бы устроить гораздо более убедительное и разрушительное шоу, — но это только добавляет интереса к дискуссии, которая интересна не столько в отношении проблем, которые она затрагивает, сколько в отношении вопросов философии и социологии науки, которые она поднимает в процессе.


О Бремоне, похоже, мало что известно, за исключением того, что его звали Пьер и что он был иезуитом, а его предполагаемый великий труд — или произведение сопротивления — с критикой тезисов Ньютона, для рекламы которых Л'Ураниаде был написан и опубликован, так и не был напечатан. Существует ли до сих пор рукопись, которую он оставил на хранение в своей местной библиотеке в Авиньоне, я понятия не имею. Однако крайне маловероятно, что серьезная работа, о которой идет речь, могла иметь спасительные свойства, позволяющие L'Uraniade сохраняет некоторый интерес, выходящий за рамки его статуса литературного и философского курьеза: его предприимчивость, его живость и явная причудливость.


Также между двумя рассказами об автоматах помещена “Смерть Парижа” плодовитого писателя Луи Галле (1835-1898), которая впервые появилась в 1892 году в La Nouvelle Revue, здесь переведенная как “Смерть Парижа".” Это немного необычное дополнение к богатой традиции историй о руинах Парижа, предлагающее рассказ о том, как город и его оставшиеся жители погибают от внезапно ускорившегося изменения климата — наступления нового ледникового периода, — а не высмеивающее ошибочные выводы археологов далекого будущего. Однако сознательная приверженность к традиции придает дополнительный лоск тому, что в противном случае могло бы быть обычной историей о катастрофе, придавая ей утонченно-ироничный элегический оттенок. Автор был наиболее известен своими оперными либретто, и в “Смерти Парижа” есть своего рода оперная размашистость, которая очень хорошо соответствует его теме.


В интересах разнообразия, короткий роман по мотивам рассказа Доде “Человек в никеле”, здесь переведенный как "Никелевый человек", является частью популярного криминального чтива, первоначально опубликованного в виде серии фельетонов в La Science Française в 1897 году и переизданного в виде книги в том же году. Это была работа одного из самых плодовитых авторов рассматриваемого периодического издания, и она появилась там под псевдонимом “Жорж Бетюи", одной из нескольких подписей, использованных военным историком и журналистом Жоржем-Фредериком Эспиталье (1849-1923) (который также использовал псевдоним “Пьер Ферреоль”). Как и большинство художественных произведений, публикуемых в научно-популярных журналах того времени, в нем предпринята попытка поместить научные понятия в контекст сюжета, который воспроизводит многие стандартные черты фельетона того времени, в данном случае обильно заимствуя из зарождающегося жанра детективной литературы.


Можно предположить, что головоломка, с которой Человек в никеле сталкивается детектив, выступающий в роли главного героя, не смутила бы Шерлока Холмса больше чем на несколько минут, а тот факт, что читатель знает ответ с самого начала, только делает дедуктивные способности полицейского еще более слабыми, но история изо всех сил старается восполнить эту шаткую логику изюминкой и быстрым темпом, в манере, которая должна была стать знакомой по проповеднической фантастике.; следовательно, заслуживает некоторой похвалы как новаторское упражнение в гибридном жанре, который должен был стать гораздо более изощренным по мере того, как он стал гораздо более плодовитым в 20 веке.


Антологию завершают пять коротких рассказов Пьера де Нольяка (1859-1936), которые были переизданы в виде книги в сборнике "Философские состязания", опубликованном Бернаром Грассе в 1932 году, хотя предположительно ранее они появлялись в периодических изданиях. Нолхак был плодовитым писателем, наиболее известным как историк, хотя у него также была некоторая репутация поэта, и он написал очень мало художественной прозы, но то, что он писал, как правило, было вдохновлено его размышлениями о том, как устроен мир, подсказанными клиническим взглядом историка-нарративиста. Домыслы, воплощенные в рассказах, мелкомасштабны и обработаны с ловкостью и тонким остроумием, представляя конец литературного спектра, противоположный тому, который был у бесстыдного популиста Эспиталье, и иллюстрируя широту рассматриваемого спектра.


Перевод “Мадемуазель де ла Шупильер” был сделан с версии Nouvelles, воспроизведенной в Google Books. Перевод L'Uraniade был сделан с копии издания 1844 года, размещенной на веб-сайте Gallica Национальной библиотеки. Перевод книги "Автоматический порядок на палимпсесте" сделан по копии издания Ghio, воспроизведенной на archive.org, за исключением четырех страниц, отсутствующих в этой версии, которые были заполнены из версии Kindle переиздания ArchéoSF 2012 года. Перевод “Автомата” Леона Доде был сделан с копии недатированного издания книги Ги Буссака "Quinze contes", опубликованного в 1948 году. Перевод “La Mort de Paris” был сделан с версии антологии ArchéoSF Филиппа Этуэна "Paris futurs" (2014), опубликованной на Kindle. Перевод "Человека в никеле" сделан с версии для фельетона, воспроизведенной на галлике в соответствующих томах "Французской науки". Переводы пяти рассказов Пьера де Нольяка были сделаны по копии грассетовского издания Философских состязаний.


Брайан Стейблфорд

Jacques Boucher de Perthes: Mademoiselle de la Choupillière


(1832)


В большом и очень красивом городе, насчитывавшем, помимо шести тысяч жителей, супрефекта, президента, королевского прокурора и лейтенанта жандармерии — короче говоря, все, что могло способствовать полезности и удовольствиям, - жил кудрявый, чисто выбритый, аккуратно причесанный щеголь из тех, кто в столице, как и везде, одним движением отворачивается, опасаясь нарушить экономию своего галстука.


Создание нового изобретения, носящее корсет и образующее промежуточное звено между мужчиной и женщиной, барон Леон де Сен-Марсель, двадцатишестилетний богач, с красивым лицом и годовым доходом в тридцать тысяч ливров, игравший в светские игры и сносно исполнявший баллады, обладал всем, что составляет великого человека в прекрасном городе Б ***. Таким образом, он был любимцем всех матерей, у которых были девушки, которых нужно было выдавать замуж, и мишенью для каждой старой девы или вдовы, нуждающейся в муже. Не было ни одного званого ужина, бала, послеобеденного чаепития, ленча, пикника в лесу или экскурсии на шар-а-банк, в которых он не был обязан принять участие.


Вследствие этого барон был самым занятым человеком в округе: надевал утренний костюм, дневной костюм, вечерний костюм, наносил визиты, которые нужно было принимать, наносить — у него не было ни минуты для себя. Если случайно у него и выдавалось несколько свободных минут, их едва хватало на то, чтобы почитать журнал мод или дать нежные или вежливые ответы, что всегда обходилось дорого, потому что ему приходилось часто обращаться к словарю, как для размышлений, так и для стиля. Рано бросив школу, он дошел только до четвертого класса, в котором орфографию не изучают. Следовательно, он не был ученым; и при этом он не был умным человеком - что мало что значило для него, потому что он считал себя и тем, и другим, и, как в это верили три четверти города, он наслаждался всеми наградами науки и интеллекта, не испытывая никаких затруднений.


Как мы уже указывали, Леон разжег глубокие страсти среди местных молодых женщин; но поскольку современные барышни обычно придерживаются мудрых математических взглядов, главной причиной пожара стал годовой доход барона в тридцать тысяч ливров; вероятно, на него обратило бы в десять раз меньше внимания, если бы в этой цифре не хватало нуля. Нет необходимости делать вывод, что сердца этих дам бились из-за любви к деньгам — нет, в городе Б *** люди мыслят более благородно, и в любом случае, любить богатого мужчину - это не значит любить золото в его кассе. Человек любит владельца, потому что он окружен всем престижем, который заставляет человека казаться привлекательным: изысканной одеждой, прекрасными драгоценностями, прекрасной мебелью; если у него всего этого нет, человек знает, что он может это иметь, или что кто-то мог бы приобрести это для него, что в конечном итоге одно и то же. Вот почему во всех цивилизованных странах самое богатое будущее на самом деле самое прекрасное.


Месье де Сен-Марсель, будь то по моральным или политическим причинам, не поддался соблазну своих соотечественниц. Хотя в целом они были очень милыми, он оставался хозяином своего сердца; только одна женщина произвела на него какое-то впечатление. Это была мадемуазель Луиза Д ***, его кузина, очаровательная молодая особа, проникшаяся к нему чувствами, которые, казалось, давали разрешение на проекты двух семей. При всей своей красоте она обладала именно тем, чего не хватало барону: умом и образованием; но поскольку состояние ее отца последовательно уменьшалось в результате непредвиденных событий, страсть месье де Сен-Марселя уменьшилась в той же пропорции и в эпоху, о которой мы говорим, упала почти до нуля. Напрасно его мать на смертном одре заставила его пообещать заключить этот брак; он больше не искал ничего, кроме честного предлога, чтобы разорвать помолвку.


Однажды он подумал, что нашел это. После бала, на котором Луиза танцевала с офицером гарнизона, он заявил, что у нее была интрижка с солдатом.


Таким образом, опороченная человеком, который был оракулом общества, несчастная сирота вскоре оказалась отвергнутой всеми матерями и всеми дочерьми, для которых она ранее была объектом зависти. Ее отчаяние было ужасным; неблагодарный все еще был ей дорог. Она заболела, и вместо того, чтобы пожалеть ее, ее двоюродный брат сказал, что она разыгрывает спектакль. Она сыграла хорошо, потому что умерла.


Мелочные люди, которые ничего не рассчитывают и женятся как скоты, из чувства простой натуры сурово критиковали очаровательного Леона; они считали его жестким и бессердечным человеком. Однако люди со статусом, то есть люди с достатком, одобрили проявленную им твердость, и невинная жертва, умершая от горя, была приведена в пример божественной справедливости, которая всегда проявляется против молодых женщин, танцующих с солдатами, лишенными состояния.


Избавившись от грозного конкурента, демуазель удвоили свои провокационные взгляды и флирт. К сожалению, в округе Б*** крупнейшие землевладельцы, не считая барона, имели капитал не более чем в сто тысяч экю; в провинции это, несомненно, кругленькая сумма, но часто случается, что у хорошенькой девушки, отец и мать которой таким образом обеспечены, есть маленькие сестры и маленькие братья, невыносимый сброд для шурин; или, если у нее мало сонаследников или их вообще нет, родители молоды и, кажется, совсем не склонны доставлять удовольствие своему зятю в течение длительного времени. очень давно.


Таким образом, Леон не смог преодолеть нерешительность в отношении своих собственных желаний; он довольствовался желаниями всех сердец, не удовлетворяя ни одно из них, что гарантировало ему продолжение вежливости, улыбок, ужинов, комплиментов, рукопожатий и даже любовных писем - ибо несколько чувствительных личностей, единственным приданым которых была их добродетель, отважились на это.


В ту эпоху в великолепный город Б*** был замечен приезд некоего месье де Ла Шупильера, бывшего эмигранта, бывшего торговца, бывшего депутата, бывшего префекта, бывшего камергера и бывшего члена палаты представителей, на данный момент просто недовольного, но все еще графа и с состоянием в миллион.


Все знали, кем был граф, но никто совсем не понимал графа. Он был человеком, не похожим ни на кого другого, который производил абсолютное впечатление человека-машины. Его жесты были правильными и собранными, как у маятника или у актера, прошедшего обучение в королевской школе декламации. Всегда вовремя, с точностью до минуты, ничто не заставляло его отклоняться от своего маршрута или своих привычек, и если бы случайно он сделал ложный шаг, можно было бы подумать, что это было в том месте, где он намеревался его сделать. Он часто был очень неразговорчив, и никто ни за что на свете не заставил бы его разомкнуть губы, потому что, когда он начинал говорить, ему было необходимо продолжать в течение времени, которое он, казалось, определил заранее, и, несмотря на перерывы и инциденты, включая, иногда, уход его слушателя, он продолжал говорить. Его движения были твердыми и прямоугольными, словно движимыми пружиной, и его циклы, казалось, были организованы по тому же принципу. Его голос, независимо от того, говорил ли он как депутат, объявлял ли как камергер, выражал ли протест как недовольный или клялся в верности как префект, был точно таким же звучным, как механизм поворотной вертушки.


Граф был вдовцом; у него была единственная дочь, которая была абсолютно таким же образцом для подражания, как и ее отец, — что случается нечасто, но что должно быть неизменно, из-за легкости распознавания семьи и удобства специалистов по генеалогии.


Мадемуазель Коломб на первый взгляд казалась антифразией своего имени. Ничто в ее телосложении не напоминало голубку. Что касается морали, то мы не можем говорить, но, оставляя в стороне все внешнее сходство, мадемуазель де Ла Шупильер, тем не менее, была хорошенькой, и очень хорошенькой, особенно при свете, потому что у нее были слегка подведены глаза, а цвет лица слегка лоснился — определенные признаки, по которым можно распознать дам из высшего общества, и утомительный эффект долгих игр, вальсов, галопов и, в общем, всех ночных развлечений, слегка портивших общий эффект. Однако прекрасные волосы наследницы, ее жемчужные зубы, лоб, шея, руки белее алебастра, фигура нимфы и чрезвычайно крошечные ступни вскоре заставили забыть, чего не хватало свежести ее окраски. Если не было природы, то, по крайней мере, было искусство, доведенное до полного совершенства.


Интеллект мадемуазель де Ла Шупильер, о котором говорили, что она очень хороша, был абсолютно того же жанра, что и ее лицо; казалось, все вышло из-под руки одного и того же мастера. Когда она говорила, казалось, что читаешь правильно написанную книгу; когда она пела, приятно закладывало уши, но это была песня берберийского органа; хотелось бы меньше точности и больше души. Ее танец был аналогичным; это был элегантный перевод прыжков ее отца. Короче говоря, вся ее фигура казалась законченной работой, для которой граф был всего лишь эскизом.


Приезд месье де Ла Шупильера, снявшего прекрасную резиденцию в этом районе, был, как можно себе представить, большой темой для разговоров. Все матери трепетали, узнав, что он богат и у него есть дочь, и было еще хуже, когда увидели демуазель, а ее очарование еще больше подчеркивали красивая карета, элегантные лакеи и превосходный охотник.


По странному стечению обстоятельств, эта свита имела тот же характер, что и хозяин и хозяйка; в лошадях, так же как и в лакеях, было что-то чопорное и порывистое, что поначалу бросалось в глаза. Однако, поскольку все было замечательно подобрано, ухожено и совершенно правильно, глаз без труда приспособился к этой эксцентричности, которая объяснялась английским происхождением части персонала и аппаратуры, а также довольно длительным пребыванием семьи на Британских островах. На самом деле, английские мужчины и женщины, лошади, собаки и мулы — все, что происходит из этой страны, — все имеет механический вид и угловатый характер, которого нет нигде. Откуда это взялось? Это климат, привычки, уголь, портер или сливовый пудинг? Решать химикам, анатомам и физиологам.


Когда месье де Ла Шупильер обосновался в своем замке, нанес визиты властям и знатным семьям и разослал открытки остальным, он захотел отпраздновать свой приезд вечеринкой. Было приглашено все высшее общество города, и барон Леон не был забыт.


Еще до того, как он познакомился с этой молодой женщиной, ее титул наследницы соблазнил его; как и следовало ожидать, как только он увидел ее, его охватил настоящий прилив симпатии. Никогда, со времен Пирама и Фисбы, Петрарки и Лоры, старой и новой Элоизы, более неистовая страсть не зажигала сердце, и когда он раскрыл великолепный столовый прибор и услышал, как поет его владелица, и увидел, как она танцует, и смог убедить себя, что бриллианты, которыми она была покрыта, не были пастой, чего только он не испытал? В груди у него колотилось так сильно, словно он участвовал в скачках на Марсовом поле против лошади Феникс или кобылы Аталанте. Итак, он проявлял всю заботу и внимание к прелестной юной дочери и выразил свое восхищение отцу, который с улыбкой, которая, можно было подумать, была высечена резцом, ответил: “Она - точная копия своей покойной матери”.


Месье де Сен-Марсель, занятый своей новой пассией, в течение вечера сильно пренебрегал своими старыми знакомыми — он даже не разговаривал с мадемуазель О***, с которой регулярно танцевал на каждом балу в течение десяти лет, — в результате чего на следующий день против него поднялся единодушный протест.


Молодые люди, возбужденные другими и, возможно, от природы агрессивные в городе Б ***, сочли уместным затеять с ним ссору. Они были тем более расположены сделать это, что Леон только что лишился своей самой надежной опоры — так сказать, правой руки. Это обстоятельство, о котором не будет лишним сообщить.


Наш барон, хотя и очень искусно владел шпагой, как и пистолетом, не любил драться, потому что он заметил, что человек никогда ничего не выигрывает, независимо от того, убиваешь ты или был убит сам. Однако, чтобы получать удовольствие от дерзости и, в то же время, как можно реже сталкиваться с ее последствиями, у него был второй во всех встречах своего рода головорез, профессиональный удалец, наводящий ужас на честных людей на десять лиг вокруг. Нельзя было затевать ссору с бароном, не отчитавшись перед капитаном Лапьером, зверем столь же злобным, сколь и ядовитым, который уже убил отпрысков многих семей.


Никто не знал, в каком полку служил Капитан; вполголоса поговаривали, что он бывший учитель фехтования, изгнанный из столицы за свои злодеяния, и что все его кампании проходили в штрафных батальонах. Он активно способствовал, посредством злонамеренных разговоров, уничтожению несчастного ублюдка и помешал кому-либо защитить его память из-за страха, который он внушал. Молодой лейтенант, невинная жертва клеветы, пожелавший опровергнуть это, был вызван на дуэль и убит указанным лицом.


Однако этот грозный человек в данный момент был не в состоянии сражаться.


У капитана была привычка каждый вечер ходить в единственное кафе по соседству, выпивать и играть в азартные игры за счет льстецов — ибо, то ли из-за страха, то ли по какой-то другой причине, они есть у каждого. Когда он входил, он всегда клал свою шляпу на стол, где никто не осмеливался ее потревожить, под страхом немедленного объяснения, после чего приходилось класть шляпу туда, где она была найдена, или договариваться о встрече на следующий день — встрече, которой никто не искал, убежденный, что в этом нет ни чести, ни выгоды.


Однажды вечером, когда ужасный Лапьер и его устрашающий головной убор были на своих обычных местах, вошел незнакомец, который, увидев только один свободный столик, снял шляпу и сел за него.


Удалец кричит: “Уважайте шляпу капитана Лапьера!”


При этом запросе незнакомец поднимает голову, не зная, к нему ли это было обращено. Другой повторяет это, добавляя грубое ругательство. Бесстрастный незнакомец подходит к плите и кладет на нее шляпу, к изумлению всего собрания, трепещущего за неосторожного человека, который, вероятно, не знал, чем рискует.


Что касается Капитана, то он выпрямился, как Ахилл, и из его уст вырвалась самая страшная угроза, сопровождаемая обязательным вызовом.


Единственным ответом незнакомца было открыть окно, железной хваткой схватить несчастного капитана за руку и, не мудрствуя лукаво, вышвырнуть его на улицу.


Трудно упасть на дорогу со второго этажа, какой бы низкой высоты он ни был, без неприятных последствий, поэтому доблестному Лапьеру проломили голову и сломали руку. Он был прикован к постели в течение месяца, изрыгая огонь на негодяя, который лишил его возможности принимать боевую стойку, в то время как его ученик и протеже, месье де Сен-Марсель, оказался объектом неприязни всех братьев и кузин местных дам.


Барон с пониманием относился к своему положению; в глазах отцов и матерей — то есть людей, которые его не знали, — он всегда считался храбрецом, и для него было важно не потерять эту спасительную репутацию. Поэтому, зная, что кто-то определенно затеет с ним ссору, он счел благоразумным предупредить своих врагов и рассмотрел вопрос о том, кто из них может быть самым невоспитанным и трусливым членом коалиции. Он воспользовался первой же возможностью, чтобы спровоцировать его.


Договорившись о встрече, они отправились на дуэльную площадку. Как и предполагал барон, его противник был напуган, и зашел разговор об обеде. Победитель согласился и, воспользовавшись возможностью, пригласил всех своих соперников, которых угостил трюфелями и шампанским.


Нет такой близости, которая могла бы устоять перед изысканной кухней; гнев молодых людей не является стойким, особенно когда он всего лишь искусственный и подержанный. В любом случае для них не имело значения, что месье де Сен-Марсель обожал девушек и был ими обожаем. Он ловко поставил их в известность об этом, и мирный договор, предварительные условия которого были представлены вместе с первым блюдом, был подписан вместе со вторым.


Устроив все таким образом, элегантный Леон смог полностью отдаться своей любви. Очаровательная Коломб, казалось, с одинаковой добротой принимала всех своих поклонников, но поскольку чаще всего она видела барона, именно ему она чаще всего с удовольствием внимала. Отец, казалось, вовсе не был склонен противиться склонностям своей дочери; он без колебаний оставлял ее наедине с посетителями. Кто-то сделал ему замечание по этому поводу, и он ответил, что полностью доверяет мадемуазель де Ла Шупильер, которая была копией своей покойной матери.


Однажды месье де Сен-Марсель застал свою возлюбленную сидящей на травянистом берегу под беседкой из жимолости. Всем известно, что беседки и трава соответствуют настроениям во всех странах, и в не меньшей степени так было в прекрасном городе Би и его окрестностях. Как только Леон прикоснулся к папоротнику, он внезапно почувствовал вдохновение, и, честно говоря, так и должно было быть; полутемность боскажа, простой и скудный наряд молодой женщины, включая платье, нескромные складки которого позволяли угадать сокровища, - все, казалось, было рассчитано на то, чтобы соблазнить его, если он уже не был соблазнен; Я даже думаю, что он упал бы на колени от восхищения, если бы узкие брюки, которые он носил, позволили ему такую возможность.


Он начал со вздоха, за которым последовал слегка вульгарный вопрос, но который всегда был положительным в местности Б ***: “Вы когда-нибудь были влюблены, мадемуазель?”


“Я слышала много разговоров об этом, месье”, - ответила мадемуазель де Ла Шупильер.


“Это жгучая страсть, мадемуазель”.


“Все так говорят, месье”.


Барон начал плохо, потому что оставался косноязычным, как это часто бывает во время брачного признания — еще одно доказательство злобы демона, который всегда точно и действенно нашептывает нам, когда речь идет о злых мотивах.


Необходимо было выкручиваться из этого. Что хорошего было месье де Сен-Марселю в том, что он так долго вызывал восхищение у всех местных красавиц и оставался немым, как влюбленный пятнадцатилетний подросток, в тот день, когда для него было важнее всего заговорить?


Вторая попытка была не более удачной. Он взялся за определение любви. Он был не очень силен в описательном жанре и почти все позаимствовал у камердинера в Le Joueur.1


Мадемуазель де Ла Шупильер могла бы сказать ему: “Любовь можно определить не больше, чем воздух или свет; ее можно ощутить; ее можно вдохновить”, но она этого не сделала, потому что была очень скромной и сдержанной”.


Наконец, месье де Сен-Марсель, глубоко вздохнув, воскликнул: “Очаровательная Коломб, бесполезно больше скрывать свои желания. Я обожаю тебя; Я предлагаю тебе свое сердце, свою жизнь, свое имя, свое состояние. Говори: ты произносишь мой приговор ”.


“Monsieur,” replied Mademoiselle de La Choupillière. “Я чрезвычайно польщен тем, что вы оказали мне честь, сказав мне, но, как вы уже имели возможность заметить. У меня есть отец; именно к нему вам следовало обратиться в первую очередь, чтобы попросить у него разрешения заявить мне о чувствах, которые, какими бы благородными они ни были, на данный момент совершенно неуместны.”


Это был прекрасный ответ, и поскольку добавить было нечего, когда все было сказано, барон снова остановился, как будто у него утратилось присутствие духа.


“О, мадемуазель, ” продолжал он с отчаянием в голосе, - какой был бы прок от согласия вашего отца, если бы я не имел счастья получить ваше? Во имя жалости, ибо я не смею больше говорить во имя любви, вынесите свой вердикт: это жизнь или смерть ”.


Во второй раз у него возникла мысль броситься к ее ногам, но несчастные брюки все еще сдерживали его, и он поклялся, что наденет более широкие, когда представится возможность.


“Месье, ” ответила мадемуазель де Ла Шупильер, “ я всегда исполняю желания моего отца, а воля хорошего ребенка не может быть иной, кроме как повиноваться”.


Такая манера выражения была несколько менее романтичной, но, как мы уже говорили, и дочь, и отец говорили только готовыми формулами, предложениями и оборотами, которые можно найти во всех альманахах, газетах, плакатах и объявлениях.


Леон поспешил ответить так, как реагируют в таких случаях, а именно: “Мадемуазель, это не послушание, а любовь, которая ... и т.д.” Его пыл увлек его до такой степени, что он забыл о неудобстве своего наряда, и произошло преклонение колен.


Немедленно произошло то, что должно было произойти: негибкая ткань была разорвана, но не в сердце, а в менее подходящем месте — и это смутило его до такой степени, что, хотя он и не был робким по натуре, он покраснел, побледнел и смог удалиться, только прикрыв обнаженное облачение шляпой.


Вернувшись домой, проклиная хрупкость современных тканей, он не придумал ничего лучшего, как последовать указаниям мадемуазель де Ла Шупильер, содержащимся в письме, и обратиться к ее уважаемому отцу.


Тем временем матери, которые не были в курсе планов барона, задыхались от огорчения. На самом деле, было тяжело видеть, как незнакомка одерживает такую победу над их дочерьми только потому, что она богаче, красивее и любезнее, поэтому было необходимо услышать, что они говорят о графе и его потомстве.


Исчерпав все ресурсы обычной брани, они перешли к клевете. По словам дам, никто не знал, откуда у графа что-то взялось, хотя он был кем угодно. Сначала говорили, что он был ничтожеством или даже меньше, и вообще не был человеком. Утверждалось, что в определенный момент слова внезапно полностью покинули его, а затем и движения, и что ни то, ни другое не возвращалось к нему до тех пор, пока некий агент, который сопровождал его повсюду, не подвергнул его какой-то механической, химической или хирургической операции.


В подобном слухе не было ничего такого, что могло бы сильно обеспокоить зятя, но было добавлено, что мадемуазель де Ла Шупильер находилась в точно таком же состоянии и что во время этих происшествий никого не впускали в дом. Также было замечено, что в дни балов в определенное время старший камердинер или дворецкий, единственный, у кого не было натянутых манер, присущих остальным домочадцам, приходил гасить свет, и что по этому сигналу граф и его дочь желали своей догадке спокойной ночи и удалялись. Поначалу это расценивалось как вопиющая невежливость; потом люди к этому привыкли, и теперь все были убеждены, что этого требовало здоровье хозяина.


Поэтому считалось, что это был приступ каталепсии, который является ничем иным, как усовершенствованной эпилепсией, и утверждалось, что мадемуазель Коломб страдала тем же заболеванием. Но месье де Сен-Марсель не увидел в этих обвинениях ничего, кроме злонамеренности, и не поверил ни единому их слову. В любом случае, удача была налицо, и при некоторых мерах предосторожности каталепсия не могла оказать на нее никакого влияния.


Влюбчивый барон, тщательно подготовив свою просьбу, однажды отправился на встречу с месье де Ла Шупильером и представился самым респектабельным и сыновним образом, какой только мог себе представить. Граф продекламировал одно за другим все слова, которые не говорят "да" или "нет", и отослал его обратно к мадемуазель де Ла Шупильер со своим обычным замечанием.


Милосердно избавляя читателей от предварительных расспросов, которые были бы столь же утомительны для них, как и для влюбленных, мы скажем, что после перехода от дочери к отцу и от отца к дочери месье де Сен-Марсель получил желаемое согласие с помощью управляющего, который, казалось, пользовался большим доверием у них обоих. Конвенция предписывала, что свадьба состоится через месяц, и было подписано взаимное соглашение под гарантию крупной суммы.


Итак, уже давно стало известно, что в графствах, где кто-то хочет жениться, все узнают новость о браке до того, как кто-то упомянет об этом; именно это произошло в великом городе Б. На следующий день об этом говорили в каждой гостиной.


Гнев матерей и дочерей был ужасен, и многие, возможно, умерли бы от него, если бы на следующий день после объявления о помолвке не распространился слух, что граф только что потерял половину своего состояния в крупном судебном процессе.


Будущий супруг побежал к своему будущему тестю, который подтвердил истинность этого прискорбного обстоятельства и добавил. “Но у вас все еще есть мадемуазель де Ла Шупильер; она - точная копия своей покойной матери; вы не можете не быть совершенно счастливы”.


Эти рассуждения и уверенность в том, что половина состояния графа все еще может сойти за целое состояние, частично рассеяли опасения разочарованного барона.


Несколько дней спустя поговаривали, что граф оказался замешан в афере на Бирже, в результате которой пропала вторая половина его капитала. Следующий визит месье Марселя принес еще одно подтверждение со стороны графа, который, обратившись к нему с великолепной речью, повторил: “Но у вас все еще есть мадемуазель де Ла Шупильер”.


На самом деле это было большим утешением. Будущее все еще было радужным. И потом, мебель, столовое серебро и бриллианты стоили больших денег. Однако на следующий день стало известно, что посуда была продана, а бриллианты изъяты.


Последовал еще один забег зятя, на который тесть ответил той же формулой. Итак, контракт был подписан, так что налицо была значительная неустойка; пути назад больше не было. В любом случае, необходимо сказать, что месье де Сен-Марсель был влюблен, и, даже будь он свободен, он, возможно, поколебался бы, прежде чем отказаться от своей возлюбленной.


Свадьба состоялась на следующий день. Несмотря на неудачи графа, был приготовлен пир; весь город собрался на нем, кто из любопытства, кто из интереса к семье, которой никто больше не завидовал теперь, когда у нее ничего не было. Вечер прошел довольно весело, и, что бы ни делал влюбленный Леон, чтобы не допустить его затягивания, было около полуночи, когда стюард, как обычно, пришел погасить свет и разогнать компанию.


Месье де Сен-Марсель немедленно удалился в апартаменты своей жены; в этот момент он забыл обо всех ударах, нанесенных ему судьбой; он был обладателем самого восхитительного создания, и атмосфера самозабвенности и томности, которых он раньше не замечал, делала ее еще более соблазнительной, чем когда-либо. Она была на диване; она села рядом с ней; он снял легкую кисею, покрывавшую ее плечи, и эти чистые формы предстали его зачарованному взору. Затем его любовь вспыхнула в жгучих выражениях.


Она ответила на это взглядом и сказала: “Я...”


Затем пробил полночь.


Она остановилась.


Леон подумал, что причиной были одни эмоции, и, пораженный еще больше, повторил свои протесты.


На это его молодая жена ничего не ответила. Завиток светлых волос пощекотал щеку влюбленного мужа. Ему захотелось прикоснуться к этим очаровательным волосам; он попросил прижать их к своим губам. Она промолчала; это было согласие; Он придвинулся ближе, но при первом же усилии локон откинулся со лба.


Пораженный, он схватил другой; тот же эффект. Что! Интересная Коломб была в парике? Он допрашивал ее; она хранила молчание. Он взял ее за руку; рука не ответила на его руку. Он пожал ее.


Сюрприз! Рука убралась.


Муж сделал жест ужаса, и это движение, сотрясшее диван, заставило голову упасть. Он попытался поддержать ее; она упала на пол.


Охваченный ужасом, он подумал, что зловещее видение помутило его рассудок.


Он бежит в комнату отца. Тот еще не спит; он засыпает его вопросами; доходит до упреков — то же молчание. В гневе он бьет его и испытывает острую боль. Он повторяет удар; из его руки течет кровь.


Он возвращается к своей жене, снова думая, что его ввели в заблуждение. Он хватает неодушевленное тело, которое поддается его усилиям и разлетается на тысячу кусочков. В мгновение ока он видит паркет, покрытый зубчатыми колесиками, шурупами, гвоздями и пружинами, которые с серебристым звуком сталкиваются друг с другом и перекатываются — и в его руках не остается ничего, кроме платья и кукольной палки.


Он хочет сбежать из этого адского дома. В прихожей он видит лакеев, расставленных вдоль стены, выпрямленных, как манекены после представления в опере. Он называет их по именам и приказывает приготовить экипаж, но никто не трогается с места. Он выбегает во двор; там тихо. Он бежит к конюшне; он узнает кучера, лошадей, собак, окоченевших и неподвижных, казалось бы, лишенных жизни.


Вне себя, больше не понимая, что делает, он бродит наугад. Наконец, он оказывается перед своим домом; в который он входит, измученный и полуодетый. Его слуги поражены и гадают, какой несчастный случай заставил барона бродяжничать в первую брачную ночь.


Охваченный лихорадочным бредом, он бросается на свою кровать, но, готовый поверить в магию, тени и призраков, не может открыть глаза.


Когда появляется дневной свет, полный решимости развеять свои сомнения любой ценой, он вооружается, садится на лошадь и в сопровождении своего камердинера направляется в замок.


Когда он выходит во двор, он слышит громкий стук молотка. В вестибюле он видит множество рабочих и ящиков, некоторые из которых запечатаны, а другие готовы к отправке. Ища глазами хозяина дома, он приходит в брачную комнату, где обнаруживает управляющего, собирающего осколки баронессы.


Увидев, что он входит, стюард предъявляет ему счет, подписанный Роберсоном, механиком, требующий 10 545 франков 25 сантимов на ремонт двух его лучших автоматов.

Pierre Bremond: Ураниада, или судьи Эзопа при дворе Урании


(1844)


Реклама


"Ураниаду" не следует рассматривать как обычную пьесу. Я не претендовал на написание комедии, потому что тогда ее пришлось бы строить по другому плану и ограничивать более узкими рамками. Я пишу не для театра. Здесь нет ничего, кроме простых диалогов на очень сухие и абстрактные темы, которые, я подумал, мне следует развеселить несколькими довольно невинными шутками; и поскольку есть несколько собеседников, которые не всегда необходимы, они естественным образом появляются и исчезают, что представляет собой настоящие сцены. Чтобы попасть в круг самых разных читателей, я попытался ясно объяснить свои мысли, говоря об очень абстрактных вещах. Я буду удовлетворен, если мне удастся достичь этой цели; в любом случае, эта небольшая вещица послужит своего рода комментарием или предисловием к рукописному труду, озаглавленному "В поисках истины в науках", который я передал на хранение в библиотеку музея Кальве д'Авиньон 25 марта 1843 года.


Поскольку утверждается, что философы всех веков похожи друг на друга, и что, однажды проникнувшись мнением, даже если оно ошибочно, почти все они хотят защищать его до конца своей жизни, закрывая глаза на самые ясные демонстрации, я подумал, что, подкрепляя научные утверждения шутками, я мог бы более эффективно привлечь молодых астрономов к недоверию к теориям, даже самым хваленым, и не позволить соблазнить себя поразительной известностью ученых, которые предшествовали им., но прежде всего думать самостоятельно, используя сомнение, которое служило до них Копернику против Птолемея, Декарту против Аристотеля, Кеплеру против Тихо Браге и Ньютону против Декарта.


Персонажи


ЭЗОП


НЬЮТОН, английский геометр, астроном и физик


ГЕРОМОНДАС, астроном, сторонник Ньютона


СГРАВЕСАНДЕ, голландский физик, сторонник Ньютона


ПЕМБЕРТОН, английский геометр, сторонник Ньютона


МОПЕРТЮИ, французский геометр, сторонник Ньютона


КОПЕРНИК, немецкий астроном


ПЛЮШ, французский физик


БЕРНАРДЕН ДЕ СЕН-ПЬЕР, французский литературовед


ВОЛЬТЕР, французский поэт и философ


ПОУП, английский поэт


Месье ЖУРУФЛЬ, сторонник Ньютона


КОНСЬЕРЖ дворца Урании


Свита астрономов-геометров и физиков.


Сцена происходит под портиком дворца Урании.


Сцена Первая


Вольтер, папа римский


2ВОЛЬТЕР: А, вот и ты, мой дорогой Папа! Кто бы мог подумать, что они встретят тебя под портиком дворца Урании, тебя, которого постоянно видели обитающим в зеленых беседках веселого Геликона. Какая счастливая случайность привела вас сюда?


ПОУП : Мотив, весьма похвальный для англичанина: увидеть Ньютона, восхищаться его славой и созерцать ее. Но, мой дорогой Вольтер, что я только что узнал? Невежественные умы осмелились возвысить свой голос, чтобы обесценить бессмертные теории этого глубокого гения!


ВОЛЬТЕР: Да, Плю,3 который пришел, чтобы подтвердить перед Уранией, что Ньютон не был физиком и заслуживает названия вычислителя, и Бернарден де Сен-Пьер, 4 который прибыл неожиданно, также утверждали, что некоторые из его теорий ошибочны.


ПАПА Римский: Какая дерзость у ничтожных французских писцов. И Урания не заставила их замолчать?


ВОЛЬТЕР: Нет, ибо Критика, склонившаяся к ее ногам, вынудила ее приостановить свое суждение, зачернив записную книжку его каракулями, которые она немедленно отправила на поверхность земли. Несомненно, им завладел не один автор, поскольку до нас дошло несколько работ, в которых безжалостно критикуются теории великого Ньютона. Было замечено, что ключ к явлениям природы входит в те списки, где утверждается, что большая часть алгебры Ньютона - не что иное, как шарлатанство.


ПАПА РИМСКИЙ:


Какая роковая судьба преследует нашего бессмертного гения? Не думаете ли вы, как и я, мой дорогой Вольтер, что в нашем англичанине нет ничего, кроме достоинств и поистине возвышенной науки?


ВОЛЬТЕР: Можете ли вы сомневаться в этом, поскольку меня всегда считали очерняющим своих соотечественников за то, что они были французами? Но отчаиваться не стоит. Мы, поклонники и переписчики Ньютона, чтобы противостоять этому потоку критики, который угрожает поглотить репутацию этого единственного великого человека, добились от Урании, что она проведет свой суд сегодня, и вы можете видеть, что она уже распорядилась устроить свой трибунал под этим портиком. Итак, мы хотим и намереваемся, чтобы она санкционировала своими указами все теории Ньютона — хорошие или плохие, пусть это будет сказано между нами — и что в лице Плуше и Бернардена де Сен-Пьера она обречет на молчание хулителей нашего прославленного гения, и прежде всего недавнее анонимное письмо, все еще находящееся в рукописи, озаглавленное "О поисках истины в науках", которое хранится в Музее Кальве д'Авиньон.


ПАПА Римский: Чтобы преуспеть в этом проекте, необходимо всего лишь сформировать могущественную клику. Честь нас обоих очень сильно поставлена на карту, ибо разве не следует помнить, что после того, как вы превознесли Ньютона до небес, вы насмехались над Ангелами, говоря: Разве вы не завидуете великому Ньютону? И разве я не написал в своем энтузиазме: Бог сказал: "Да будет Ньютон, и все стало светом"? Что может быть возвышеннее? Все эти прекрасные фразы, однако, были бы не более чем бахвальством, если бы Ньютон не был самым выдающимся гением. Но разве я не вижу, что грядет Эзоп-баснописец?


ВОЛЬТЕР: Чего хочет от нас этот фригиец?


Сцена Вторая


Эзоп, Папа Римский, Вольтер


ЭЗОП: Не удивляйтесь, увидев меня здесь. Простое любопытство привело меня к этому портику. Я узнал, что между гениями состоятся великие дебаты на тему явлений природы, и я хотел знать, сможет ли разум поаплодировать их логике и аргументам.


ВОЛЬТЕР: Предмет их споров находится за пределами твоего понимания, или ты знаешь, бедный фригиец, сколько стоит a плюс b минус c?


ЭЗОП: Когда приходится говорить о чудесах вселенной, бессмысленно включать в это гримуар алгебры. В вопросах такого рода достаточно простого здравого смысла. “Практика этой науки, несомненно, хороша для обеспечения путем вычислений истины, уже признанной разумом, но вы можете быть уверены, что любое утверждение, которое не может быть продемонстрировано без алгебры, не допускается природой ”.


ВОЛЬТЕР: Значит, вы стали чужим переводчиком? Это одно из размышлений автора "Ключа к явлениям природы"; но наши геометры не дают ему высказаться.


ЭЗОП: Кем бы ни был автор, отражение не менее верно, и сегодня я увижу, похожи ли ваши новые философы на философов моего века, которые много рассуждали и очень мало наблюдали.


ВОЛЬТЕР: Значит, они были очень невежественны?


ЭЗОП: Они были такими, что я смог найти только одного, кто знал, что собаки шевелят хвостами и ушами; и Бернарден де Сен-Пьер, один из ваших самых знаменитых наблюдателей, не так давно сказал мне, что ваши философы очень похожи на философов прошлых времен.


ВОЛЬТЕР: Посмотрим; а пока я советую тебе, огромная глыба древней плоти, спрятаться в каком-нибудь углу, чтобы скрыться от взоров наших мудрецов, чтобы не заставлять природу краснеть в их глазах за свое бесформенное творение. Вот они идут. Что? Геромондас с ними? Тем лучше. Он разговаривает с Ньютоном и Пембертоном.5


Сцена Третья


Ньютон, Пембертон, Геромонд, Эзоп, Поуп, Вольтер


Свита астрономов-геометров и физиков


НЬЮТОН: Какое бесконечное удовольствие доставляет нам твой приезд, мой дорогой Геромонд! Ньютон не мог дождаться встречи с вами, чтобы поблагодарить вас от имени присутствующих здесь физиков за рвение, которое вы проявили в защите его систем. Что сейчас говорит научный мир?


ГЕРОМОНДАС: Научный мир в восторге от того, что в один голос назвал вас своим диктатором, и геометр Байи,6 который приехал в эти края до меня, должно быть, сам сказал вам это, представляя вам свою Историю современной астрономии, которая полна восхвалений в ваш адрес.


НЬЮТОН: Необходимо признать, что если я и получил прекрасный титул диктатора, то в основном я обязан им французским геометрам. Это они вознесли меня на эту вершину, не обращая никакого внимания на то, чего может потребовать любовь к их отечеству. О, какой благодарности я им не должен? Но скажи мне, прославленный Геромонд, что нужно думать о досадных новостях, которые время от времени поступают сюда и которые заставляют меня опасаться за судьбу моих теорий?


ПЕМБЕРТОН: Заслуги не всегда защищены от зависти. Но, в конце концов, какое значение имеет отдаленный шум, который быстро заглушается повторными возгласами ваших поклонников?


НЬЮТОН: Да, дорогой Пембертон; но, тем не менее, эти крики вызывают тревогу. Кроме того, они постепенно становятся громче и могут напугать тех, кто распространяет информацию о нашей известности.


ГЕРОМОНДАС: Не бойся, о возвышенный Ньютон! Твои недоброжелатели не могут создать группу, подобную нам. И потом, разве у нас не под властью журналисты всех стран? Кто из них осмелится поднять голос против нас? В любом случае, кто может противостоять нашей искусной тактике? Иногда мы превозносим гениальность тех, кто идет по вашим стопам; иногда мы утверждаем, что ни один достойный ученый не откажется принять ваши теории. Кто не желает, чтобы плоды его гения восхваляли? Кому не стыдно не числиться в числе заслуженных ученых? Более того, если кто-то подготовит работу, подтверждающую ваши гипотезы, мы сообщим миру через прессу, что вот-вот выйдет книга, которая станет эпохальной в анналах человеческого интеллекта. Когда это появится, мы объявим, что научный мир ждал этого с нетерпением и получил с благодарностью. На самом деле, все это ложь, но наша цель достигнута. Мы взаимно восхваляем друг друга; мы запугиваем тех, кто обесценивает теорию всемирного тяготения; мы поддерживаем рвение ее пропагандистов; и слава привыкла называть чудесными и возвышенными только те произведения, которые отражают сияние вашего гения.


НЬЮТОН: Но говорят, что недавно появилась некая рукописная работа, которая больше, чем любая другая, стремится омрачить нашу славу.


ГЕРОМОНДАС: Вы, несомненно, имеете в виду работу, озаглавленную "О поиске истины в науках"?


НЬЮТОН: Да, вы это читали?


ГЕРОМОНДАС: Чисто случайно, потому что это не то произведение, которому мы отдаем предпочтение. Наша честь заинтересована в том, чтобы позволить им состариться в забвении, и если случается, что мы читаем что-то из них, мы не признаемся в этом, чтобы не возбуждать любопытство других, что обернулось бы только во вред нам.


НЬЮТОН: Но кто тот невнимательный ученый, который на пути науки осмелился служить проводником для автора этой катастрофической работы?


ГЕРОМОНДАС: Никаких, и похоже, что автор почти полностью почерпнул это из собственного мозга, поскольку он говорит вещи, которые всегда были неизвестны ученым как древним, так и современным, и его рукопись содержит открытия, о которых, скажем между нами, мы никогда не задумывались, наблюдения, которыми мы пренебрегли — я не знаю как — и эксперименты, которые мы провели или объяснили противоречивым образом.


НЬЮТОН: Возможно ли это?


ГЕРОМОНДАС: Да, вполне возможно, и я уверяю вас, что если бы мы с вами были осведомлены об этих наблюдениях и экспериментах в начале нашей научной карьеры, мы бы избежали того пути, по которому мы пошли и где мы сделали тысячу ложных шагов; и я боюсь, что молодые умы, лишенные предрассудков, которые вступают на путь науки, могли бы в конце концов осознать наши ошибки, которые, возможно, даже позволили бы им приобрести большую известность.


ПЕМБЕРТОН: Что? Мы предприняли тысячу неверных шагов? Нет, конечно, нет. Вы никогда не заставите Пембертона поверить в это.


ГЕРОМОНДАС: Мой дорогой друг, я бы сам очень хотел усомниться в этом, но это чистая правда. И есть примеры, которые мы должны тщательно скрывать от общественности и новых адептов. Вы не можете отрицать, что выпукло-выпуклое или плосковыпуклое прозрачное вещество увеличивает объекты, которые через него наблюдаются. Что ж, земная атмосфера прозрачна и плосковыпукла по отношению к нам; следовательно, она должна обладать свойствами веществ, обладающих этими двумя качествами.


ПЕМБЕРТОН: То есть это должно увеличить видимый диаметр звезд?


ГЕРОМОНДАС: Именно так — и мы никогда не думали об этом.


НЬЮТОН: О Небеса! Какие грубые ошибки мы могли бы совершить, не зная об этом свойстве!


ГЕРОМОНДАС: Да, грубые ошибки, поскольку мы никогда не представляли, что солнце, луна и другие небесные тела будут казаться почти вдвое меньше без этой атмосферы;7 и все же именно на их объеме, увеличенном оптической иллюзией, мы основывали большую часть наших расчетов. Таким образом, мы ошибочно приняли видимость за реальность.


Другой пример. Вслед за тобой, о превосходный Ньютон, мы утверждаем, что небесные пространства были пусты или почти пусты. Если это так, то они не должны препятствовать расширению земной атмосферы, которая настолько эластична. Таким образом, наша атмосфера должна естественным образом рассеиваться под действием своей собственной эластичности, и Земля должна быть лишена атмосферной оболочки — и, как неизбежное следствие, если эта обширная атмосфера оставалась сжатой вокруг Земли, то это потому, что за ней находится текучее вещество, которое ее содержит.8 Таким образом, если эта материя существует, то пустота - не более чем химера. Что мы можем этому противопоставить?


Третий пример. Камень, сброшенный с определенной высоты, падает на земную поверхность. Теперь ты сообщаешь нам, несравненный Ньютон, что только наш земной шар притягивает его.


НЬЮТОН: Конечно, но в качестве гипотезы.


ГЕРОМОНДАС: Ну, ваше утверждение, хотя и гипотетическое, полностью противоречит опыту. На самом деле, вы знаете феномен магнита. Вы знаете, что это вещество притягивает железо, но иногда оно теряет свою привлекательность. Кроме того, было собрано множество фактов об электричестве, о которых вы никогда не могли знать. Было обнаружено, что стеклянная трубка, натертая определенным образом, притягивает любое легкое вещество, к которому прикасаются. Но это привлекательное свойство не может быть присуще им, поскольку они часто лишены его. Таким образом, если намагниченные или наэлектризованные вещества могут утрачивать это свойство, то причиной притяжения, которое они оказывают, является не они, а только вещество, временно оказавшееся поблизости от них, что очень ощутимо, когда человек приближается лицом к наэлектризованному шару. Таким образом, атмосфера, окружающая земной шар, может, подобно веществу, окружающему эти тела, притягивать тяжелые предметы, которые человек оставляет, к их естественному весу. Но в результате рассеянности, о восхитительный Гений, когда, поглощенный своими размышлениями о причинах веса, ты увидел, как на землю упало яблоко, ты думал только о нашем земном шаре, а не о его атмосферной оболочке. Если бы не это досадное отвлечение, разве вы забыли бы спросить себя, в какой среде тяготела эта маленькая масса? Вы бы ответили, что в земной атмосфере. Таким образом, существуют два фактора, земной шар и его атмосфера, которые могли сорвать плод с ветки. Но прежде чем прийти к выводу, что он отделился только от земного шара, необходимо посмотреть, есть ли какое-либо противоречие в предположении, что причиной падения скорее всего является атмосфера. Теперь, поскольку этого противоречия здесь не существует, поскольку явления магнита и электричества доказывают, что тела притягиваются друг к другу только благодаря воздействию атмосферы, вы неизбежно признали бы, что земная гравитация возникает только из-за притягательного свойства нашей атмосферной жидкости.


НЬЮТОН: Я признаю, что следствие точное.


ГЕРОМОНДАС: четвертый пример. После утверждения, что Земля оказывает притяжение на тела, погруженные в ее атмосферу, ты выдвинул, о возвышенный Ньютон, что это притяжение должно распространяться на Луну и планеты. Ваша теория была настолько соблазнительной, и ее принятие принесло нам столько славы, что мы приложили все усилия, чтобы подтвердить ее, бесконечно ища доказательства посредством многочисленных экспериментов. Но эти доказательства, к сожалению, оказались тщетными, и эти эксперименты обернулись против нас, а мы даже не заметили этого. Фактически, благодаря своим экспериментам со вторым маятником Бугер9 признал, что в горах Перу уменьшение веса уже было очень ощутимым на небольших расстояниях, и можно видеть, что если бы он мог продолжить свои эксперименты на большей высоте, ему пришлось бы ускорить обнуление своего маятника на высоте, не превышающей половины диаметра Земли. Следовательно, на этом пределе гравитация больше не имела бы своей власти над маятником; таким образом, она ограничена нашей атмосферой и не может распространяться на Луну, не говоря уже о планетах.


НЬЮТОН: О, как теории, вкусные плоды нашего воображения, обманывают нас! Но могут ли все они быть ложными? Нет, нет, и я надеюсь, что моя теория цветов и света, по крайней мере, защищена от стрел критики.


ГЕРОМОНДАС: К сожалению, в этом удовлетворении тебе также отказано, о верховный диктатор!


НЬЮТОН: Если это так, то необходимо по-хорошему отказаться от этих теорий.


ГЕРОМОНДАС: Вовсе нет. Напротив, необходимо держаться твердо, презирать грозящую нам бурю и пытаться запугать наших противников своим смелым видом — ибо в противном случае, что стало бы с нашими прославленными именами?


НЬЮТОН: Я согласен с этим; но тогда мы должны занять чисто оборонительную позицию и отказаться от проекта вынесения приговора рукописи О поиске истины в науках, ибо как может быть осуждено то, что является здравым?


ГЕРОМОНДАС: Это правда? Вы собираетесь добиться осуждения этого письма?


ВОЛЬТЕР: Да, мы почти добились этого от Урании, подарив ей копию работы, которую смог раздобыть Гений. Смотрите, вот еще одна копия.


ГЕРОМОНДАС: Ты восхищаешь меня! Мужайся! Продолжай свое предприятие; это единственное средство обеспечить нашу честь.


НЬЮТОН: Но что, если общественность отменит благоприятное решение, которое вынесет Урания?


ГЕРОМОНДАС: Публика? Ha! Как он может быть судьей в делах такого рода? В вопросах науки он критикует или аплодирует, сам того не зная, и читает очень мало эссе, посвященных темам такого рода, которые выходят за рамки его компетенции. Так что критикуйте, судите и осуждайте сколько угодно; публика всегда разделит ваше мнение, потому что для нее эти вопросы - загадки; она привыкла считать нас оракулами, особенно когда мы говорим о геометрии и алгебре. В любом случае, тщательно анализируя ваши решения, он боится показать свое глубокое невежество. Но что это? Разве я не вижу Плю и Бернардена де Сен-Пьера? Как вы можете терпеть среди себя этих двух недоброжелателей?


ПЕМБЕРТОН: Они пришли защищать Поиск истины в науках.


Сцена Четвертая


Предыдущий, Плуш и Бернарден де Сен-Пьер


ПЛУЧЕ: Когда вы прибыли, Геромондас? Ньютон, несомненно, должен испытывать исключительное удовольствие, видя вас здесь, поскольку у этого ученого нет спортсмена, который сражался бы за его дело более отважно, чем вы. Но если я могу верить некоторым неблагоприятным слухам, эта причина начинает уменьшаться на поверхности Земли.


ГЕРОМОНДАС: Ты ошибаешься, Плуче. Только те, кто не знает, в чем заключается научная красота, не восхищаются прославленным автором теории всемирного тяготения, но любому уму, даже с посредственным образованием, было бы стыдно не отдать Ньютону дань уважения, которой требует его божественный гений.


БЕРНАРДЕН ДЕ СЕН-ПЬЕР: Если новости, которые мы получаем из Франции, не являются апокрифическими, то, похоже, божественный гений уже является объектом суровой критики. Разве мы не слышали упоминания о некой рукописи, в которой автор рассказывает об оптических свойствах нашей атмосферы?


ГЕРОМОНДАС: Что за глупости ты говоришь, мой дорогой Бернарден де Сен-Пьер? Земная атмосфера - это телескоп?


ПЛУЧЕ: Однако в этом отношении рассуждения автора кажутся убедительными.


ГЕРОМОНДАС: Для вас, без сомнения, но не для нас. В любом случае, если бы наша атмосфера обладала таким оптическим свойством, разве мы не знали бы об этом?


ПЛУЧЕ: Есть ли что-нибудь более ясное, чем то, что он говорит об увеличении видимого диаметра небесных тел, которые без атмосферы казались бы нам такими же маленькими на горизонте, как и в зените?


ГЕРОМОНДАС: Безумные слова! Автор действительно стремится доказать это усиление, но мы настроены недоверчиво и не позволим ему сказать это. Он разговаривает со скалами. Но чтобы показать вам, что рукопись, копию которой мне дали, когда я приехал, годится только для того, чтобы топтать ногами собрание, я брошу эту копию вам в гущу событий. Горе тому, кто его подберет!


ЭЗОП: Что ж, этим невезучим человеком будет Эзоп; Я завладею рукописью, чтобы самому выяснить, хорошо или плохо то, что в ней содержится, правда или ложь, и я внимательно прочитаю ее здесь.


ГЕРОМОНД, Ньютону и его приверженцам: Эзоп среди нас! Почему вы не предупредили меня, невнимательные гении? Я бы продолжил работу и воздержался от болтовни, как я делал в первые минуты после моего прибытия, потому что эта обезьяна однажды показала в рабстве, что у нее отличный здравый смысл.


ВОЛЬТЕР: Чего тебе следует бояться?


ГЕРОМОНДАС: Ничего, но нехорошо раскрывать определенные секреты, которые следовало бы держать в секрете.


ВОЛЬТЕР: Несомненно, но какую пользу может извлечь из этого этот коротышка? Пусть он погрузится в чтение произведения, которое будет осуждено Уранией, ибо ее суждение должно быть благоприятным для нас; я говорю это перед ее защитниками.


ПЛУЧЕ: Надеюсь на это, но не рассчитывайте на это, потому что Урания не будет судить текст, не выслушав нас, а мы сможем его защитить — мы французы.


Папа Римский: И мы англичане.


ПЕМБЕРТОН: Английский, французский — это не имеет значения в данном вопросе. Недоброжелателям Ньютона придется смириться с их осуждением, не прибегая к помощи, и это настолько очевидно, что я готов поспорить на тысячу гиней.


БЕРНАРДЕН ДЕ СЕН-ПЬЕР: Здесь заговор, Плуш, но давайте не падать духом. Давайте защитим работу, которая содержит так много нового и, несомненно, правдивого. На карту может быть поставлена честь отечества.


ПЛЮШ: Ты можешь на меня рассчитывать. Однако давай не будем оскорблять Уранию, думая, что она может проявить несправедливость. Нет, она справедливо взвесит доводы обеих сторон, и правда восторжествует.


ВОЛЬТЕР: Возможно. Но пока вы изолированы и немногочисленны; мы объединены и очень многочисленны; и поскольку мы попытаемся подсчитать голоса, наше дело восторжествует.


ПЛУЧЕ: Если это более справедливо


ВОЛЬТЕР: Так должно быть и так будет. Но что мы здесь делаем? Мы теряем время в бесполезных дискуссиях. Настал судный час. Пусть появится Урания, рассудит и осудит наших противников. Давайте поговорим с Консьержем. Эй, кто-нибудь!


ПЕМБЕРТОН: Кто-то открывает, это Консьерж.


Сцена Пятая


Предыдущий и Консьерж дворца Урании


КОНСЬЕРЖ: Чего вы хотите, о Гении?


ВОЛЬТЕР: Чтобы могущественная Урания взошла на свой трон, чтобы своими указами сразить мерзких противников нашего несравненного Геометра и, прежде всего, безоговорочно осудить недавний текст, озаглавленный "О поисках истины в науках".


КОНСЬЕРЖ: Я ждал, прежде чем сообщить вам о воле Урании, чтобы вы положили конец тщеславным декламациям, которыми вы заставляете звучать стены дворца. Мне приказали выбрать судью из вас.


ПАПА Римский: Какая удача!


НЬЮТОН: Этим сигналом о благосклонности Урания продемонстрировала свою справедливую беспристрастность, и мы просим, чтобы ей было угодно назначить судьей знаменитого Геромонда, недавно прибывшего сюда и которого вы видите перед собой.


КОНСЬЕРЖ: Этого не может быть. Этот ученый долгое время проявлял к вам величайшее пристрастие, и следует опасаться, что его предубеждения повлияют на вынесенное им суждение. Что бы вы предпочли - Плуше или Бернардена де Сен-Пьера?


ПАПА Римский: Ни то, ни другое. Если Геромондас объявлен сторонником знаменитого Ньютона, они не скрывали того факта, что являются его противниками. В любом случае, они французы и, несомненно, были бы рады, если бы чаша весов склонилась в пользу текста, который, похоже, является работой француза. Назначить Пембертона.


БЕРНАРДЕН ДЕ СЕН-ПЬЕР: Мы бросаем ему вызов.


КОНСЬЕРЖ: Почему?


ПЛУЧЕ: Поскольку он англичанин и друг Ньютона, в голове француза могут зародиться те же подозрения, что и у англичанина против французов.


КОНСЬЕРЖ: Это правда.


ПЕМБЕРТОН: Тогда познакомьтесь с физиком Сгравезандом,10 лет, который приближается к нам в сопровождении месье Журуфля. Этот физик не принадлежит ни Франции, ни Великобритании, поэтому он будет нейтрален. Как он может обижаться, поскольку, будучи голландцем, он не заинтересован в том, чтобы несправедливо нарушать баланс. Вы можете поверить мне на слово.


ПЛУЧЕ: Я тоже бросаю ему вызов.


КОНСЬЕРЖ: По какой причине?


ПЛУЧ: Потому что он был первым, кто затрубил в трубу, возвещая о совершенстве английского геометра, и сделал это с такой наглостью, что даже ньютонианец не смог удержаться от того, чтобы не назвать его фанатичным сторонником Ньютона.11


КОНСЬЕРЖ: Прежде чем осудить его, необходимо выслушать его. Пусть он подойдет, чтобы я мог выяснить, что у него на душе, но пусть никто не заговаривает с ним до того, как это сделаю я.


Сцена Шестая


Предыдущий, Сгравесанде, Журуфль


КОНСЬЕРЖ: Сгравесанде, вы, несомненно, знаете, что для того, чтобы подавить противников Ньютона, мы должны сегодня вынести суждение о Поиске Истины в науках?


СГРАВЕСАНДЕ: Да, именно эта тема привела меня сюда.


КОНСЬЕРЖ: Что вы думаете о Ньютоне?


СГРАВЕСАНДЕ: Что он превосходный, божественный ум; что он никогда не ошибался, что все его концепции отмечены печатью бессмертия и что малейшие его идеи - гениальные штрихи. Итак, я пришел сюда, чтобы выступить против его критика и осудить работу последнего. Но для того, чтобы дело можно было ускорить раньше, я составил эдикт о его осуждении и передал его Урании, чтобы она могла подписать его немедленно, не читая.


КОНСЬЕРЖ: Хорошо, этого достаточно; давайте поищем другого судью.


ПЕМБЕРТОН: Вы будете тщетно искать по всей вселенной. Если вы возьмете кого-нибудь из геометров-астрономов, он будет думать как Сгравесанде, потому что заслуги Ньютона убедили и восхитили их всех.


ПЛУЧЕ: А также потому, что, разделив его работу между собой, они заинтересованы в защите его славы; отправляясь на войну за Ньютона, они сражаются за себя.


КОНСЬЕРЖ: Что ж, тогда необходимо исключить энтузиастов и противников из состава трибунала; Я хочу назначить судьей человека, который, ничего не зная о своих теориях до сегодняшнего дня, будет свободен от всех предрассудков или партийного духа. Будет достаточно, чтобы он судил в соответствии с истинным здравым смыслом.


ПЕМБЕРТОН: Я советую вам поискать этого судью среди гениев древности.


КОНСЬЕРЖ: Пембертон, ваш совет хорош, и ему последуют. Действительно, я вижу здесь Эзопа, жившего в далекие века. Я назначаю его вашим судьей. Подойди, Эзоп, возглавь свой трибунал и прояви в этом новом достоинстве тот же интеллект, который ты проявил в рабстве.


ГЕРОМОНДАС: Эзоп - наш судья?


СГРАВЕСАНДЕ: Что! Этот гротескный индивидуум?


ВОЛЬТЕР: Да, он! Быстро приведи скульптора; скажи ему, чтобы он пришел со своим резцом и быстро грубо обтесал эту бесформенную массу, чтобы не напугать любезных спутников Урании.


ПОУП: Он никогда не сделает из него Адониса.


КОНСЬЕРЖ: Нет, он такой же Адонис, как и вы, но у него есть своя доля здравого смысла, который стоит больше, чем все прелести тела.


ГЕРОМОНДАС: Но помните, прославленный страж дворца, что Эзоп не посвящен в возвышенные тайны геометрии, и для того, чтобы иметь возможность оценить заслуги великого Ньютона, необходимо начать с принятия его идей и использования его принципов и методов.


КОНСЬЕРЖ: Это именно то, что вы все сделали, и именно это сбило вас с пути истинного. Чтобы судить по делу, которое должно вращаться вокруг природных явлений, выставленных на всеобщее обозрение, требуются только интеллект и здравый смысл, и в этом отношении Эзоп не уступает никакому гению. Эзоп, вот твой трибунал; помни, что ты был назначен судьей, чтобы отделять ложное от истинного и точно удерживать равновесие.


НЬЮТОН, своим друзьям: Не желая быть свидетелем дебатов, я удалюсь на некоторое время, защищайте мое дело сами.


Сцена Седьмая


Все предыдущие, за исключением Ньютона и Консьержки, последний вернулся во дворец Урании


ЭЗОП: В чем дело, гении, которых я вижу здесь присутствующими?


ПЕМБЕРТОН: Мы пришли защитить Ньютона, несравненного английского геометра, и мы требуем осуждения "О поиске истины в науках", которая осмелилась напасть на его божественные системы.


ЭЗОП: Кто его обвинители?


ПЕМБЕРТОН, СГРАВЕСАНДЕ, ГЕРОМОНДАС: Я. Я. Я.


ЭЗОП: Значит, вас трое?


ЖУРУФЛЬ: И я тоже, сеньор Эзоп; я был бы рад такой чести.


ЭЗОП: Как тебя зовут?


ЖУРУФЛЬ: У меня есть преимущество в том, что меня зовут всеми буквами месье Журуфль.


ЭЗОП: Это имя не предвещает ничего хорошего, но внешность часто обманчива.


ЖУРУФЛЬ: Да, месье Эзоп, и человек может плести небылицы, как любой другой, ибо таким, каким вы меня видите, я являюсь бывшим привратником академии в Оверни, глубоким знатоком науки о числах и, следовательно, сведущим во всех жанрах, наделенным замечательной болтливостью и утонченной проницательностью.


ЭЗОП: Может быть, так оно и есть. Кто защитники поиска истины в науках?


ПЛЮШ, БЕРНАРДЕН ДЕ СЕН-ПЬЕР: Мы такие.


ЖУРУФЛЬ: Хорошо! Их всего двое, а нас четверо.


ЭЗОП: Вы, обвинители В поиске Истины в науках, какие претензии к вам предъявляются?


ПЕМБЕРТОН, СГРАВЕСАНДЕ: Несколько. Несколько.


ЭЗОП: Произнеси их, но каждый говори по-своему.


СГРАВЕСАНДЕ: Никто бы никогда не закончил, если бы потребовалось перечислить их все. Они постоянны, многочисленны и достойны порицания. На самом деле, какой грех может быть большим, чем критика великого Ньютона? Текст, который мы осуждаем, совершил это; следовательно, он виновен, и вы не можете обойтись без его осуждения. Тогда поспешите вынести ему приговор, и если вы сочтете его достойным костра, я сам приведу приговор в исполнение.


ЭЗОП: Ты слишком торопишься, Сгравесанде. Ты хочешь сжечь книгу, не выслушав ее защиты! Страсть, которую вы проявляете в этом деле, предупреждает меня быть настороже, чтобы не быть застигнутым врасплох.


ЖУРУФЛЬ: О, Гравезанда, монсеньор Эзоп прав, когда раздражается. Ты что, начинаешь с оскорблений? Разве вы не знаете, что в начале речи необходимо обращаться к судье в бархатных перчатках? С другой стороны, выступление должно быть простым, отточенным и скромным. О, если бы только я заговорил!


СГРАВЕСАНДЕ: И что бы ты сделал? Чистая вода!


ЖУРУФЛЬ: Чистая вода? О, месье де Сгравезанд, вы не знаете всего моего маленького таланта. На твоем месте я бы смягчил своего судью своими ласками, чтобы поставить его на ноги. Попробуй.


ГЕРОМОНДАС: Что ж, поскольку ваш талант может сотворить это чудо, мы предоставляем слово вам. Говорите, но говорите хорошо. Поднимитесь на высоту Ньютона.


ЖУРУФЛЬ: Позвольте мне; я буду возвышаться, насколько хватает глаз, а не ходить по земле, говоря о нашем великом геометре, и я знаю наизусть всего Байи, который полон таких прекрасных вещей в пользу этого верховного диктатора. Я начну.


Монсеньор Эзоп, как утешительно для прославленных Гениев выступать перед самым знаменитым из всех фригийцев, перед замечательным умом, который был честью его века и который своими аллегорическими концепциями заставил фортуну покраснеть за то, что она так обделила его происхождением, богатством и телосложением.


ЭЗОП: Давайте оставим здесь мои хорошие и плохие качества и перейдем к делу.


ЖУРУФЛЬ, решительно: я здесь, и я буду говорить от имени Ньютона.


“Природа, уставшая от назойливости людей на протяжении стольких веков и ошибок, искажавших истину, требует только достойного ее истолкователя. Но такой переводчик мог быть только уникальным подспорьем для этой натуры, и ей было необходимо предоставить его; наконец, не в силах больше сопротивляться заинтересованным желаниям стольких смертных и желая полностью раскрыться, она призвала и произвела Ньютона.” О, месье Эзоп, каким человеком был Ньютон! И каким прекрасным зрелищем было видеть, как этот ученый разглаживал изначально текучую Землю, предписывал форму, которую она должна была принять для равновесия, и вычислял влияние звезд на воды ее консолидированной массы, приковывая эти самые звезды к неподвижному центру силой, которую вообразил Кеплер, объясняя все явления природы и прослеживая эти явления вплоть до простой и уникальной причины, из которой они произошли. Какая дистанция между ним и его великими предшественниками, как в отношении универсальности, так и точности его идей! Последним приходилось краснеть из-за многочисленных неудач, и их слава была запятнана несколькими ошибками, но, по нашему мнению, Ньютон создал только истины, потому что “его гений перенес его в центр природы, он был там спокойным зрителем и рассказывал о том, что видел”.12 Давайте на мгновение переведем дух.


ПЕМБЕРТОН: Какое красноречие!


ПЛУЧЕ: Какая амфигория!


ВОЛЬТЕР: Какая возвышенная речь!


БЕРНАРДЕН ДЕ СЕН-ПЬЕР: Какая напыщенная речь!


ГЕРОМОНДАС: Байи действительно хорошо декламирует.


ЖУРУФЛЬ: Я перевел дыхание. Я продолжу. О, монсеньор Эзоп, если бы ты только мог постичь все возвышенные идеи нашего великого геометра, смотреть его глазами, как мы, думать его собственным умом, рассуждать на его манер, ты бы без труда признал, что именно в голове Ньютона жил весь человеческий разум. На самом деле, я вижу этого ученого, возвышающегося подобно дубу среди всех великих людей, которые когда-либо существовали, доминирующего над всеми ними силой своего мозга, охватывающего все в меру своего гения, “наделенного прежде всего целостностью идей, подобной тому, кто обитает во вселенной, собирающего перед собой все явления, прослеживающего их до причин, которые были зарезервированы для него, и развивающего замечательным образом общее явление природы”.13 О, монсеньор Эзоп, как сладко и отрадно было бы для нас увидеть ваш разум на уровне его возвышенных идей. Тогда, да, тогда, все больше и больше восхищаясь вашими высшими заслугами, мы с удовольствием безмерно восхваляли бы их на наших собраниях и прославляли бы их, публикуя повсюду о их превосходстве.


ПЕМБЕРТОН: Можно ли сказать что-нибудь более правдивое?


БЕРНАРДЕН ДЕ СЕН-ПЬЕР: Можно ли выдвинуть что-нибудь более фальшивое?


ЖУРУФЛЬ: Заткнись, и я закончу. Наконец, монсеньер Эзоп, поскольку после того, что я только что сказал, установлено, что сеньор Ньютон постиг природу в действии и не провозгласил ничего, кроме истины, в соответствии с тем, что говорит Байи, я прошу осудить работу, озаглавленную "В поисках истины в науках", которая осмелилась утверждать, что ученый, которого я допрашиваю, грубо ошибся.


ЭЗОП: Месье Журуфль, вы только что произнесли напыщенный панегирик, но не озвучили ни одного факта, который мог бы вызвать осуждение.


СГРАВЕЗАНДЕ: Разве недостаточно того, что мы уверены в том, что Ньютон не мог ошибаться и что природа открыла ему все свои секреты? Если вы сомневаетесь, все присутствующие здесь ньютонианцы готовы это подтвердить. В любом случае, разве мы часто не подвергали вычислениям явления, на которые ссылался Ньютон в пользу своей гипотезы, и после того, как действовали, следуя гению великого человека, разве мы не признавали, что его утверждения были непогрешимы?


ЖУРУФЛЬ: Да, монсеньор Эзоп, это чистая правда; я могу заверить вас, слово месье Журуфля; ибо я сам быстро произвел все эти расчеты.


СГРАВЕСАНДЕ: Что еще нужно?


ЭЗОП: Сгравесанде, твои доводы неубедительны. Ваш взгляд на вещи и определенные предрассудки, возможно, заставили вас поверить в непогрешимость Ньютона, но если вам нечего сказать лучше, я вынесу приговор и оправдаю вашу оппонентку.


ГЕРОМОНДАС: Возможно ли это, несмотря на большое количество жалоб, которые нам приходится высказывать против нашей противной стороны?


ЭЗОП: Тогда сформулируй эти претензии.


ГЕРОМОНДАС: Значит, вот они. Во-первых, фактом является то, что до сих пор было признано, что земная атмосфера не обладает никакими другими свойствами, кроме прозрачности и эластичности, но, по сигналу недоброжелательности, текст О поиске истины в науках придает ей дополнительно оптическое свойство, благодаря которому видимый диаметр небесных тел увеличивается почти вдвое. Если мы подвергнемся такой узурпации, все, что касается планет — масса, объем, расстояние, — будет перевернуто, уничтожено, и потребуется реконструировать астрономию на новых основаниях, что приведет к разрушению наших теорий и систем, которые мы желаем принять навсегда.


ЭЗОП: Но в вопросах астрономической и физической теории разве каждый не имеет права следовать той, которая кажется ему наиболее правдоподобной?


ЖУРУФЛЬ: Да, в странах невежества, но здесь мы этого никогда не допустим. Ньютон высказался; Магистр диксит. Поэтому необходимо молчать, больше не спорить, но верить в его слово, как мы это делали — и все это под страхом того, что нас сочтут невеждами и обвинят в самой недостойной клевете на этого божественного геометра.


ЭЗОП: Где вы, месье Журуфль?


ЖУРУФЛЬ: Я в прекрасной Франции.


БЕРНАРДЕН ДЕ СЕН-ПЬЕР: Месье Журуфль, поскольку вы находитесь в прекрасной Франции, не должны ли вы сделать что-нибудь в ее пользу и, прежде всего, не пытаться обесценить ее, защищая ложные гипотезы?


ЖУРУФЛЬ: Конечно! Когда человек берется отстаивать диссертацию, для его чести необходимо отстаивать ее до конца. Послушайте, месье Бернарден, вы, несомненно, мужчина. Ну, если бы мне пришло в голову заявить, что ты двуногое животное без перьев, я бы поддержал это против всех, и я бы даже зашел так далеко, чтобы продемонстрировать, что ты не что иное, как ... петушок с перьями!”


БЕРНАРДЕН ДЕ СЕН-ПЬЕР: Прекрасный талант.


ПЛУШ: Это шарлатан. Но прежде чем продолжить, я прошу господина Президента разрешить мне высказать несколько замечаний. Прежде всего, я замечаю, что месье Журуфль очень плохо рассуждает, делая Природу нравственным, могущественным и разумным существом и утверждая, что она установила законы. Природа не создает их, она получает их, поскольку она всего лишь пассивный агент и составляет все, что есть во вселенной: воды, камни, земли, животных, растения и минералы, звезды и планеты. Итак, все это неспособно навязать законы вселенной, поскольку я думаю, что месье Журуфль, который является частью этой природы, никогда не участвовал, при всем своем гении, я не говорю, в создании всего мира, но даже в формировании отдельного мха или песчинки. Таким образом, природа, вместо того чтобы быть законодательницей на огромном пространстве небес, наоборот, получает законы, которые дал ей ее Создатель, которым она обязана следовать в точности, без единого отклонения. Жаргон, гласящий, что Природа сделала это, что Природа пожелала того, и другие фразы того же рода, от которых разит материализмом, - это нелепый язык, который наука, ради своей чести, должна навсегда изгнать из своих текстов и собраний, чтобы не вводить в заблуждение слабых и невежественных.


Наконец, поскольку упоминалась непогрешимость Ньютона, я призываю свою противную сторону заявить, никогда ли этот ученый ошибался.


СГРАВЕСАНДЕ: В любом случае, какое это имеет значение?


ПЛУЧЕ: Поскольку наши оппоненты не хотят категорически отвечать на мой вопрос, я прошу президента, чтобы прояснить этот вопрос, соблаговолить допросить какого-нибудь другого геометра, который может говорить по совести, потому что, если Ньютон допустил ошибку однажды, нам должно быть позволено спросить, мог ли он ошибаться в других случаях.


ЭЗОП: Я видел невдалеке посредника Мопертюи, 14 лет; пусть его призовут.


ФИЗИК из свиты: Я пойду и найду его.


Сцена Восьмая


Предыдущее


ЭЗОП: Обе стороны, несомненно, не будут подозревать Мопертюи, поскольку, с одной стороны, он всю свою жизнь придерживался теорий английского ученого, а с другой, завершив свою карьеру в лоне суровой добродетели, он не стал бы опровергать свои последние минуты, предавая правду. Но вот он здесь.


Сцена Девятая


Предыдущий, Мопертюи, физик


ЭЗОП: Прославленный Мопертюи, правда ли, что Ньютон никогда не ошибался?


МОПЕРТЮИ: Нет, к сожалению, поскольку его самые ярые приверженцы были вынуждены признать, что он странным образом ошибался в своих расчетах прецессии равноденствий,15 и что в отношении сложных проблем, связанных с системой мира, он часто прибегал к неопределенным наблюдениям.16 Более того, в объяснении задержки приливов в связи с прохождением солнца и Луны рассуждения ученого неудовлетворительны и противоречат результатам тщательного анализа.17 Наконец, его теория света не защищена от здравой критики. Ньютон утверждает, что он поступает к нам только путем излучения, и несколько первоклассных ученых долгое время были убеждены, что эта теория ошибочна.


ПЛЮШ: Важные признания, которые дают нам право усомниться в непогрешимости английского геометра и вместо этого поверить в явления, которые опровергают его гипотезы.


СГРАВЕСАНДЕ: Я бросаю вызов этим явлениям.


ЭЗОП: Почему?


СГРАВЕСАНДЕ: Потому что эти явления стали известны нам или были объяснены только после того, как мы выдвинули наши гипотезы, в пользу которых мы ссылаемся на закон давности.


ЭЗОП: В вопросе научных теорий нельзя ссылаться на закон предписания, потому что свойство науки стремиться к совершенству и всегда двигаться вперед.


БЕРНАРДЕН ДЕ СЕН-ПЬЕР: Именно это здесь и происходит. Когда Ньютон создавал свои теории, он не задумывался об атмосферах и никогда не думал, что благодаря своим оптическим свойствам наша атмосфера увеличивает видимый диаметр небесных тел за пределами своей недр; таким образом, обнаружив это оптическое свойство земной атмосферы, текст "В поисках истины в науках", похоже, позволил науке сделать большой шаг вперед.


ЭЗОП: На самом деле, поскольку наша атмосфера прозрачна и выпукла, она должна обладать свойствами всех веществ, обладающих этими двумя качествами.


ЖУРУФЛЬ: Послушайте, сеньор Эзоп, мне не хотелось бы выставлять вас лжецом, потому что я знаю свой долг, но как вы можете ожидать, что мы поверим в это оптическое свойство земной атмосферы, если мы никогда об этом не задумывались?


ЭЗОП: Нет причин отвергать открытие из-за того, что человек никогда не представлял его себе. Скажите мне, месье Журуфль, до открытия увеличительных стекол и телескопов мог ли кто-нибудь разумно утверждать, что эти приборы никогда не смогут увеличить объекты, на которые человек смотрит через них?


ЖУРУФЛЬ: О нет, сеньор Эзоп, я бы этого не потерпел. Я не такой уж плохой физик.


ЭЗОП: Но это то, что вы сделали, вы и Ньютон. Вы не думали об этом усиливающем свойстве нашей атмосферы, но означает ли это, что ее не должно было существовать? Чтобы подтвердить это, необходимо было бы доказать, что рассматриваемое оптическое свойство не принадлежит прозрачным выпуклым веществам, к которым относится наша атмосфера.


СГРАВЕСАНДЕ: Мы не верим.


ПЛУЧЕ: Президент, поскольку мы призваны защищать оптические свойства нашей атмосферы, мы призываем Сгравесанде и его коллег рассказать нам, почему солнце и луна кажутся больше, когда они восходят или заходят, чем когда достигают своего меридиана?18


ПЕМБЕРТОН: Вы очень требовательны! В чем смысл этого вопроса?


ПЛУЧЕ: Чтобы заставить вас показать свою науку так же хорошо, как и нас.


СГРАВЕСАНДЕ: Мы не хотим; ты слишком любопытен.


ПЛУЧЕ: А! Вас поймали на недоедании, господа?


ЖУРУФЛЬ: Моя вечеринка застала врасплох! О нет, месье Плю, вы ошибаетесь, и если месье де Сгравезанд и месье де Пембертон не хотят отвечать, разве вы не знаете, что здесь находится ученый месье Журуфль, который знает, как должен вести себя философ, когда его допрашивают? Разве у меня перед глазами не стоит пример философа месье Галилея? Однажды добрые люди спросили его, почему вода в трубке насоса не поднимается выше определенной высоты, поскольку, по его словам, природа боится пустоты. Хотя он не знал истинной причины явления, которое зависело от веса воздуха, он без колебаний ответил, что природа испытывает ужас перед пустотой только до определенной высоты, что наполнило восхищением тех добрых людей, которые смотрели на него как на замечательного гения. Итак, всегда необходимо следовать примеру месье Галилея, даже если объяснение, которое он дает, является антиподом истины. Смелый ответ и не быть пойманным на желании - вот квинтэссенция философии. Человек разрубает Гордиев узел, если не может его распутать. Поэтому, следуя примеру месье флорентийского философа, я говорю своей противной стороне, что солнце и луна кажутся нам больше при восходе или заходе, чем в зените или ближе к полудню, потому что, хотя на самом деле они дальше от нас, чем в первых случаях, мы, тем не менее, думаем, что они ближе, и именно это ложное убеждение увеличивает их объем в наших глазах.


ЭЗОП: Месье Журуфль, вы говорите от своего имени или от имени своих коллег?


ЖУРУФЛЬ: Конечно, я говорю от имени всех.


ПЕМБЕРТОН: Заткнись, Маруфль.19


JOUROUFLE: Me, Maroufle! Пембертон, знай, что меня зовут месье Журуфль. Таким образом вы отплачиваете оскорблениями за мое великодушие и весь пыл, который я вкладываю в защиту ваших гипотез, которые, возможно, не стоят моих хлопот? Если бы я знал... Но...


ПЕМБЕРТОН: Ты раздражен? Успокойся. Хотели бы вы видеть себя изгнанными из нашего ученого сообщества, которое до сих пор заставляло вас сиять, как яркое солнце, и выдаст вам паспорт надлежащей формы, чтобы вы могли с честью предстать перед всеми потомками?


ЖУРУФЛЬ: В таком случае я успокоюсь, но, умоляю вас, больше никаких слов, которые задевают самоуважение такого гениального человека, как я, особенно когда он прав. В конце концов, разве вы все не объясняете это усиление небесных тел при восходе и заходе, как это делаю я? Если вы мне лжете, я процитирую астрономию месье Лаланда и физику господ таких-то, которые будут свидетельствовать против вас.


ПЕМБЕРТОН тихим голосом: Вы правы, но иногда необходимо уметь молчать об объяснениях, которые могут рассмешить здравомыслящих людей.


ПЛЮШЕ: Президент, может ли наука прославиться благодаря объяснению, которое только что дал месье Журуфль?


ЭЗОП: В самом деле, кто бы мог поверить, что удаленный объект будет казаться больше, потому что кто-то воображает, что он ближе? Что может быть более неправдоподобным?


В чем же тогда причина очевидного увеличения видимых размеров небесных тел при их восходе или заходе, которые они постепенно теряют пропорционально своему расстоянию от горизонта?


ПЛЮШ: Месье Журуфль, "В поисках истины в науках" сообщает вам о причине, и эта причина не может быть воображаемой оптической иллюзией, она реальна. Теперь у нас есть на этот счет достоверные свидетели, которые свидетельствуют в нашу пользу.


ЭЗОП: Что это за свидетели?


ПЛУЧЕ: Мы принесли эти стеклянные бутылки, полные воды, и призываем нашу противную сторону допросить их — что легко сделать, поместив маленький шарик из слоновой кости на полпути между краем и центром, чтобы обозначить положение наблюдателя Земли относительно нашей атмосферы. Затем мы увидим, не кажется ли маленький шарик больше, чем раньше, и, наконец, если поместить его справа или слева, чтобы обозначить горизонт, а затем посмотреть наискосок сквозь бутылку, не увеличивается ли его видимый размер еще больше.


ЭЗОП: Этого достаточно. Месье Журуфль, я поручаю вам провести эти эксперименты.


ЖУРУФЛЬ: По крайней мере, это не для того, чтобы заставить меня попасть в ловушку?


ЭЗОП: Нет, мой друг, это просто для того, чтобы снабдить тебя средствами познания истины. Попробуй.


ЖУРУФЛЬ, охваченный радостью: Действительно! Маленький шарик, опущенный в воду в бутылке и поднесенный ближе к краю с этой стороны от центра, действительно кажется увеличенным, и его видимые размеры увеличиваются еще больше, когда его перемещают вправо или влево; что, по-видимому, доказывает, что наша выпуклая и прозрачная атмосфера должна оказывать такое же воздействие на тела, которые наблюдаются через нее.


ЭЗОП: Это очевидно.


СГРАВЕСАНДЕ: Возможно, для вас, президент, но не для нас. И в любом случае, пусть наша противная сторона пока не воспевает победу; ибо, если нам кажется, что случайно оптические свойства нашей атмосферной жидкости привели нас к небольшой загвоздке, у нас есть другие гипотезы, которые, безусловно, должны привести к триумфу нашего дела. Поэтому я прошу, чтобы "В поисках истины в науках" принес подлинную компенсацию Ньютону за то, что он во второй части своей третьей книги утверждал, что Земля имеет форму, отличную от той, которую приписал ей ученый.


ЭЗОП: А какую форму придал Земле Ньютон.


ПЕМБЕРТОН: Фигура, подчеркнутая у полюсов.


ЭЗОП: Будьте осторожны, ньютонианцы, и не истолкуйте явления превратно, что очень распространено среди тех, кто придерживается ложных теорий. Вторая ошибка может быть менее простительной, чем первая.


ЖУРУФЛЬ: Не бойтесь этого несчастья, сеньор Эзоп, ибо мы, ньютонианцы, смогли рассмотреть Землю со всех сторон и даже определить ее форму по-своему. Что это за мода? Это такая,


Монсеньор Ньютон, создав свою великолепную теорию всемирного тяготения, предположил — ибо кто может отнять у него столь удобное право делать предположения? — что Земля была жидкой до того, как получила движение вращения вокруг своей оси. Согласно его теории всемирного притяжения, все частицы материи должны взаимно притягиваться друг к другу, он, тем не менее, пришел к выводу, что из-за эффекта кругового движения полюса Земли будут ближе к центру, в то время как экватор будет дальше. Почему? Потому что центробежная сила должна быть более ощутимой в более поздней точке, чем на полюсах — но все же в удобном предположении, что атмосферы не существовало или что она не могла сжимать ни твердые, ни жидкие частицы, находящиеся на поверхности земного шара. Разве это не убедительно и не демонстрирует, что Земля должна быть сплющена у полюсов?


ПЛЮШЕ: Я спрашиваю месье Журуфля, когда Земля, поначалу жидкая, по его словам, стала плотной и твердой; ибо, если бы она оставалась жидкой в течение некоторого времени, произошло бы рассеивание всех ее частиц в результате вращательного движения земной оси.


ЖУРУФЛЬ: Какой вы любопытный! Безусловно, земной шар стал твердым, когда монсеньор Ньютон счел это уместным.


ПЛУЧЕ: Это понятно, но разве моря тоже стали твердыми? В противном случае они бы точно так же рассеялись под повторяющимся действием центробежной силы.


ЖУРУФЛЬ: О, Ньютон нашел своими расчетами точку, где они должны остановиться, и они остановились.


БЕРНАРДЕН ДЕ СЕН-ПЬЕР: Очень хорошо! Мы благодарим Ньютона за то, что он спас нас от большого несчастья, поскольку без его дальновидных расчетов у нас больше не было бы морей и воды. Поэтому отдаем должное создателям систем, они всегда готовы помочь!


ПЛУЧЕ: Тогда почти глупо желать причинять неудобства; они привыкли, что их локти свободны.


ЖУРУФЛЬ: Плюше и Бернарден, вы тараторите, как сороки, но я вижу причину этого. Это потому, что вы хотите отвлечь наше внимание от вопроса, который сейчас поставлен на карту; вы обеспокоены тем, что в "Поиске истины в науках" говорится об этом предмете, и не знаете, как это защитить.


БЕРНАРДЕН ДЕ СЕН-ПЬЕР: Вы странным образом ошибаетесь, месье Журуфль, и мы далеки от того, чтобы доказать то, что в "Поисках истины в науках" говорится о форме Земли, мы не стыдимся утверждать это сами и поддерживать в настоящее время.


ЖУРУФЛЬ: Вы утверждаете вопреки Ньютону, что Земля не сплющена по оси?


БЕРНАРДЕН ДЕ СЕН-ПЬЕР: Да, потому что мы уверены, что он слегка удлиненный.


ЖУРУФЛЬ: Посмотрите на упорство этих французов в желании отрицать самую возвышенную из гипотез, впервые выдвинутую монсеньером Ньютоном, англичанином, а затем продемонстрированную на наш манер прекраснейшими наблюдениями.


ЭЗОП: Что это за наблюдения?


ЖУРУФЛЬ: Что, сеньор Эзоп, вы не знаете, что люди побывали в Перу и за полярным кругом, чтобы измерить Землю и определить ее форму? О, какой прекрасный результат получен в результате этих прекрасных наблюдений!


ЭЗОП: Я не слышал об этом до сегодняшнего дня, но в любом случае, каков был результат этих тонких операций?


ЖУРУФЛЬ: Вы увидите. Давайте начнем с самого начала. В то время как монсеньор Ньютон с помощью своего гения и своих предположений определил форму, которую должен иметь наш земной шар, месье Пикар во Франции и мистер Норвуд в Англии обнаружили, что градусы меридиана были меньше в первой из этих двух стран, и, как следствие, амплитуда этих градусов увеличивалась по мере продвижения на север.20


ЭЗОП: И, несомненно, Ньютон изменил свои идеи и увидел, что Земля слегка вытянута в сторону северного полюса; поскольку это, очевидно, следует из сделанных измерений.


ЖУРУФЛЬ: Вовсе нет. Вы думаете, он был бы таким неуклюжим? Это разрушило бы общность его теории всеобщего притяжения, которую он все равно хотел превалировать. Земля должна была быть сплющена у полюсов, иначе его теория была бы опровергнута.


ЭЗОП: И ни один ученый или академик не смотрел на вещи иначе, чем Ньютон?


ЖУРУФЛЬ: Да, действительно! Почти в то же время месье Доминик Кассини,21 знаменитый астроном, измерил другую часть меридиана, проходящего через Францию, и обнаружил, что в этой части земного шара южные градусы, напротив, больше северных.


ЭЗОП: Из этого он, несомненно, сделал вывод, что если бы все земные меридианы аналогичным образом имели меньшие градусы пропорционально их близости к полюсам, Земля должна быть плоской в направлении своих полюсов, потому что меридианы там короче, линия оси там также должна быть короче.


ЖУРУФЛЬ: Да, именно так он и решил.


ЭЗОП: Он был прав.


ЖУРУФЛЬ: По нашему мнению, он был неправ.


ЭЗОП: Здравый смысл подсказывает, что его мышление было здравым.


ЖУРУФЛЬ: Наши геометрические и математические принципы интерпретируются в соответствии с умом Ньютона...


ЭЗОП: Неудачно применен, без сомнения.


ЖУРУФЛЬ: ... Продемонстрировал, что его суждение было ложным.


ЭЗОП: Следовательно, здесь одна и та же цифра получается в результате двух разных измерений? Это любопытный феномен в истории наук.


ЖУРУФЛЬ: Любопытный феномен, сеньор Эзоп! Скажите лучше что-нибудь скандальное! Ибо что мы можем думать о наших возвышенных математических науках, видя, как два первоклассных ученых, занимающихся одной и той же операцией, по-разному судят и делают противоположные вычисления?


ЭЗОП: На самом деле, это едва ли почетно для науки.


ЖУРУФЛЬ: Чтобы положить конец такому скандалу, наши ученые отправились в Перу и за полярный круг, чтобы исследовать Землю.


ЭЗОП: И он был немым?


ЖУРУФЛЬ: Напротив, это ясно объяснило само себя, потому что это послушный зверь.


ЭЗОП: Это объяснило само себя окончательно и все такое?


ЖУРУФЛЬ: Да, в нем было заявлено, что это действительно лестно по отношению к полякам, причем таким образом, что ни один академик ни в одной стране вообще и ни один заслуженный ученый не посмел бы усомниться в этом сейчас. Поэтому я не сомневаюсь в этом, чтобы не показаться невежественным, потому что, как и они, я смотрю только глазами нашего дорогого Ньютона.


ЭЗОП: А как Земля заявила о себе?


ЖУРУФЛЬ: Вот так. Французские геометры вполне могли бы последовать мнению месье Кассини, ибо какое им было дело до того, были ли земные меридианы короче или длиннее по направлению к экватору? Но, будучи энтузиастами теории всемирного тяготения монсеньора Ньютона и желая использовать ее для того, чтобы самим прославиться, они внутренне желали, чтобы наш земной шар не имел никакой другой формы, кроме той, которую приписал ему английский ученый. Желая убедиться в этом лично, они, как завоеватели, разделили Землю, чтобы снова измерить ее. Одни направились к экватору, другие - в Лапландию. Преисполненные цели, которая захватила их сердца, они начали перед своим отъездом — обратите на это внимание — перенимать идеи знаменитого Ньютона, использовали его принципы и методы и, имея смелость следовать за ним по пути, который он открыл, они хотели показать себя достойными его в объяснении явлений. Если вы сомневаетесь в том, что я только что сказал, вы можете получить информацию, проконсультировавшись со знаменитым Байи, который, будучи большим поклонником Ньютона, посвятил все эти прекрасные слова своей Истории Астрономии.22


ЭЗОП: Тем хуже.


ЖУРУФЛЬ: О, чем скорее, тем лучше. Эти геометры не могли сделать меньшего, чтобы почтить великого Ньютона, и хорошее мнение, которое они имели об этом ученом, доказывает, по словам того же автора, их проницательность и составляет их величайшую похвалу.


ЭЗОП: Это вполне может служить доказательством обратного; и в любом случае, что произошло, когда эти ученые прибыли в Перу и за полярный круг?


ГЕРОМОНДАС: Они обнаружили, что, согласно их собственным измерениям, амплитуда одного градуса меридиана в бывшей стране составляла всего 56 750 туазов, и что, напротив, за полярным кругом тот же градус составлял 57 438 туазов, в то время как градус, определенный Пикаром во Франции, составлял всего 57 060 туазов, то есть больше, чем на экваторе, и меньше, чем в Лапландии.23


ЭЗОП: Значит, градусы земного меридиана более обширны пропорционально близости человека к полюсам?


ГЕРОМОНДАС: Это неоспоримо.


ЭЗОП: Итак, на основании этих измерений эти ученые пришли к выводу, что Земля участвовала в небольшом сплющивании, которое шло от экватора к полюсу? Ибо это следствие, которое следует сделать из измерений, сделанных в разных местах.


ЖУРУФЛЬ: Вовсе нет. Вы думаете, что эти ученые видели так же, как другие люди? Красота современной науки заключалась в том, чтобы прийти к иным выводам; уважение, которое они питали к месье Ньютону, требовало этого, особенно когда они смотрели только его глазами, как простодушно сказал ученый Байи.


ЭЗОП: Значит, они решили, что Земля вытянута к полюсам в смысле линии, повторяющей диаметр экватора?


ЖУРУФЛЬ: Совершенно верно, и что ось Земли была короче этого диаметра.


ЭЗОП: Какая непоследовательность!


ЖУРУФЛЬ: Говорите добрее, месье Эзоп. Вы принимаете нас за дураков? О, если бы я продемонстрировал вам всю нашу науку! Астрономия, физика, химия, геометрия, алгебра, теории, сложные вычисления и что я знаю еще? Я докажу вам, что мы все знаем, что мы все открыли, что ничто не может быть иным, чем мы продемонстрировали ... но необходимо не быть слишком гордым, чтобы не вызывать критики сурового потомства, которое не любит, когда кто-то хвалит себя, даже если это заслуженно. Ученый и скромный, месье Эзоп, это ваш слуга, месье Журуфль.


ЭЗОП: Я хотел бы верить всему, что вы говорите мне о ваших высших достоинствах, но вы позволите мне, месье Журуфль, сказать вам, что, несмотря на всю вашу науку, вы ошибаетесь в отношении вопроса, который занимает нас в настоящее время. Ибо, если бы градусы меридианов Земли были короче к полюсам, чем к экватору, ее полюса были бы сплющены, а ось укорочена, как признал знаменитый Доминик Кассини. Но, наоборот, он должен быть вытянут к тем же полюсам, если градусы на экваторе менее велики, чем к полярному кругу, что подтверждается ложной гипотезой Ньютона.


ЖУРУФЛЬ: О, вы бы думали по-другому, сеньор Эзоп, если бы, на наш манер и в соответствии с теорией монсеньора Ньютона, мы показали вам небольшую геометрическую демонстрацию, приправленную алгеброй и параллельными линиями, углами и вертикалями. Я оглушу тебя с такой силой, что ты не сможешь ответить. Хочешь, я начну эту научную демонстрацию?


ЭЗОП: Чтобы судить о форме Земли, один из меридианов которой был измерен, требуется только здравый смысл.


ЖУРУФЛЬ: Попробуйте немного, сеньор Эзоп. Будьте смелее! Не будьте таким трудным, и вскоре, подобно месье Доминику Кассини, вы будете петь "Отречение".


ЭЗОП: Что? Знаменитый Кассини передумал?


ЖУРУФЛЬ: Не совсем он, потому что его тогда уже не было в живых, но его многочисленные друзья сделали это за него, потому что мы настолько запутали их нашими алгебраическими, геометрическими, математическими и ньютоновскими демонстрациями, что заставили их исправить его записи и заставить его сказать, хотя он и умер, что его измерения меридиана не могли представлять собой сплюснутую форму, которую Ньютон придал Земле. Для нас было чрезвычайно важно получить это опровержение.


ЭЗОП: Возможно ли, что Кассини заставили сказать то, о чем он не думал?


ЖУРУФЛЬ: Да, и посмотрите, какие чудеса может творить алгебра, когда человек смотрит глазами и думает умом монсеньора Ньютона.


ЭЗОП: Это чудо всего лишь иллюзия, и я краснею за честь наук, ибо, к сожалению, оно послужит доказательством того, насколько следует не доверять вашим демонстрациям, поскольку ни алгебра, ни геометрия, которые вы так хвалите, не смогли уберечь выдающихся ученых от попадания в ваши ловушки и не оказали никакой помощи в распутывании ваших ложных софизмов. Но хватит обсуждать вопрос о форме Земли; более простые эксперименты вскоре дадут неоспоримые результаты. Пусть кто-нибудь принесет мне три глиняных шарика одинакового диаметра и определенное количество того же материала.


ФИЗИК из свиты: Президент, у нас есть три глиняных шарика, которые вы просили.


ЭЗОП: Прославленный Мопертюи, осмелюсь предположить, что вы хотели бы участвовать в этих экспериментах. Я знаю, что вы участвовали в путешествии французских геометров к полярному кругу и что вы поддерживали сплющивание полюсов,24 но я также знаю, что в последние годы жизни вы осознали все обманчивое очарование науки. Поэтому я могу поверить, что вы благожелательно выслушали все, что было сказано против краткости оси, и что вы не затрудните меня своей помощью в окончательном разъяснении обсуждаемого в настоящее время вопроса. Затем возьмите эти три шарика и обведите на них окружность экватора и линию меридиана. Также точно отметьте полюса. Таким образом, меридиан будет разделен на четыре части. Затем разделите одну из этих частей на девяносто равных долей, что составит столько градусов, сколько соответствует четверти земного меридиана в том случае, если бы наш земной шар был идеально круглым. Что касается вас, месье Журуфль, я поручаю вам опросить эти шары, чтобы получить точный ответ, который может недвусмысленно указать, является ли Земля слегка сплющенной или слегка вытянутой.


ЖУРУФЛЬ: Избавьте меня от этого, сеньор Эзоп, умоляю вас.


ЭЗОП: Почему?


ЖУРУФЛЬ: Потому что мне не повезло с результатами моих экспериментов.


ЭЗОП: Возможно, на этот раз ты все поймешь правильно.


ЖУРУФЛЬ: Именно это и предостерегает меня от того, чтобы я не впутывался в это, поскольку вполне может случиться, что благодаря точному видению я столкнусь с чем-то, что опровергнет наши гипотезы.


МОПЕРТЮИ: Президент, вот три шара, разделенных по вашему желанию.


ЭЗОП: Вы измерили каждый из девяноста градусов, образующих четверть их меридиана?


МОПЕРТИУС: Да, президент.


ЭЗОП: Какую меру вы нашли для каждого градуса?


МОПЕРТЮИ: Пятьдесят шесть лигнов, которые могут представлять 56 000 с небольшим туазов, составляющих градус земного меридиана вблизи экватора.


ЭЗОП: Теперь оставь один из трех шаров в его нынешнем состоянии. Что касается двух других, это то, что должно быть одним. Не касаясь первых трех градусов по направлению к экватору, которые сохранят ту же амплитуду, чтобы обеспечить стандарт для сравнения, необходимо раздуть полюса одного из двух других шаров таким образом, чтобы его ось была длиннее, и чтобы диаметры окружностей, параллельных экватору, идущих к северному полюсу, были немного больше, чем у круглого шара. Для третьего шара вы поступите наоборот, так что у одного из них ось и диаметр параллелей будут короче, чем у круглого шара.


МОПЕРТЮИ: Этого достаточно.


ЭЗОП: Операция, которую я хочу поручить месье Журуфлю, не очень сложна. Вопрос в том, может ли четверть круглого шарика содержать 90 лигнов, умноженных на 56, при перемещении от экватора к полюсу.


ЖУРУФЛЬ Пембертону: Должен ли я принять мяч?


ПЕМБЕРТОН: Бери, если хочешь, но будь осторожен, чтобы не предать Ньютона.


ЖУРУФЛЬ: Ну, я обнаружил, что на четверти меридиана этого шара я могу поместить девяносто умноженных на пятьдесят шесть лигнов.


ЭЗОП: Изумительно! Значит, если бы Земля была идеально круглой, все градусы ее меридиана были бы равны?


ЖУРУФЛЬ: Неопровержимо.


ЭЗОП: Теперь возьмите шар, который только что был уменьшен в направлении полюсов, ось которого, как следствие, короче, и посмотрите, сможете ли вы разместить равное количество лигнов одинаковое количество раз между экватором и одним из полюсов.


ЖУРУФЛЬ: Не так глуп, сеньор Эзоп. Я бы снабдил свою спину удочкой, попытавшись провести этот новый эксперимент, ибо разве не очевидно, что, поскольку на полюсах не так много материи, диаметр их параллелей меньше, а ось, следовательно, короче, чем у круглого шара, дуга, образованная четвертью меридиана, обязательно будет короче. Если бы он был короче, там никогда не нашлось бы места для переноски 90, умноженных на 56 лигнов. Если бы кто-то хотел сохранить то же количество делений, то необходимо было бы уменьшить величину градусов пропорционально сплющиванию полюсов.


ЭЗОП: На этот раз, месье Журуфль, вы продемонстрировали проницательность и высказались в соответствии с истинным здравым смыслом.


ЖУРУФЛЬ: О, монсеньор Эзоп, когда мы хотим, мы думаем точно так же, как и все остальные; кроме того, вопрос настолько ясен, что только сознательно слепые могли видеть иначе.


ЭЗОП: Не могли бы вы теперь посмотреть, можно ли на четверти меридиана шара, раздутого к полюсам, ось которого вытянута, поместить 90, умноженных на 56 лигнов?


ЖУРСУФЛЬ: Если только это не для того, чтобы сбить меня с пути истинного?


ЭЗОП: Нет, друг мой, это просто для того, чтобы дать тебе возможность раскрыть правду. Возьми мяч и попробуй.


ЖУРУФЛЬ, радостно: Монсеньор, здесь есть свободное место. Фактически, на этой четверти меридиана можно было бы содержать не просто 90 раз по 56 лигнов, но почти 91 раз по 56 лигнов, и если бы кто-то хотел сохранить то же количество делений или девяносто градусов, было бы необходимо увеличивать эти градусы пропорционально приближению к оси, или полюсу.


ЭЗОП: Вы здесь очень хорошо рассуждаете, месье Журуфль; и очевидно, что чем больше градусов увеличивается по направлению к полюсу, тем более вытянутой будет эта ось.


ЖУРУФЛЬ: Я тоже так думаю.


ЭЗОП: Следовательно, Земля должна быть слегка вытянута к северу, поскольку было обнаружено, что ее градусы становятся более широкими по мере приближения к последнему региону.


ЖУРУФЛЬ: Вы позволите мне спросить месье де Пембертона или месье де Сгравезанда? Потому что ты заставил меня тараторить, как попугая, и я бы не удивился, если бы после стольких вопросов у меня в голове помутилось.


ЭЗОП: Говори за себя, ни с кем не советуясь. Неужели у тебя недостаточно ума для этого? Ты только что продемонстрировал это.


ЖУРУФЛЬ: Ты точно в это веришь?


ЭЗОП: Да.


ЖУРУФЛЬ: И что у меня тоже иногда бывает интеллект?


ЭЗОП: Кто может в этом сомневаться?


ЖУРУФЛЬ: Ну, и что ты хочешь, чтобы я сказал?


ЭЗОП: Правда.


ЖУРУФЛЬ: И в соответствии с моей совестью?


ЭЗОП: Конечно.


ЖУРУФЛЬ: Я боюсь скомпрометировать себя.


ЭЗОП: Какому риску вы можете подвергнуться, говоря правду?


ЖУРУФЛЬ: О чем?


ЭЗОП: Вы только что видели, что когда градусы меридиана уменьшаются по мере продвижения к оле, последний должен быть слегка сглажен, и, как следствие, ось короче; и что, наоборот, ось должна быть удлинена, когда те же градусы имеют большую амплитуду по мере продвижения к той же области.


ЖУРУФЛЬ: Да, я это понимаю.


ЭЗОП: Значит, у Земли, градусы меридиана которой более вытянуты к северу, чем к экватору, ось также должна быть длиннее диаметра ее экватора?


ЖУРУФЛЬ: Бесспорно.


СГРАВЕСАНДЕ: Что ты хочешь сказать, плут? Ах! Ты думаешь иначе, чем Ньютон? Что ж, я напишу в твою академию, и ты больше не будешь там привратником.


ЖУРУФЛЬ: Не так быстро, месье Сгравезанд. Поскольку вам не нравится моя речь, почему вы не прервали меня?


СГРАВЕСАНДЕ: Я хотел узнать, что у тебя на душе, и посмотреть, будешь ли ты нам верен.


ЖУРУФЛЬ: О, верный, сколько тебе угодно, но что можно сделать, когда истина побуждает нас говорить?


СГРАВЕСАНДЕ: Нет необходимости слушать.


ЖУРУФЛЬ: Иногда это настолько доходчиво и доходчиво, что было бы стыдно не быть его интерпретатором.


СГРАВЕСАНДЕ: Не стоит так много рассуждать об этом. Кто-то сухо говорит ему: Ты думаешь, как Ньютон? Останься. По-другому? Убегай.


ЖУРУФЛЬ: Где вы хотите, чтобы он разбил свою палатку?


СГРАВЕСАНДЕ: У антиподов.


ЖУРУФЛЬ: Если он упрямо продолжает оставаться, что можно сделать?


СГРАВЕСАНДЕ: Прогони его вилами.


ЖУРУФЛЬ: Вы бы отнеслись к нему так же, если бы он появился в вашем доме?


СГРАВЕСАНДЕ: Оно не знает, где я живу.


ЖУРУФЛЬ: Но что, если это выяснится?


СГРАВЕСАНДЕ: О, он и не мечтал бы появиться, если бы не появился вместе с Newton.


ЭЗОП: Сгравесанде, ты скоро положишь конец этим дебатам?


СГРАВЕСАНДЕ: Да, если вы считаете, что все эксперименты, которые вы только что провели, ложны.


ЭЗОП: Это невозможно, и в соответствии с ними я не могу не заявить, что "В поисках истины в науках" не виновен в том, что утверждал, что Земля не сплюснута у полюсов, и что наша прозрачная и выпуклая атмосфера действительно увеличивает в наших глазах видимый размер звездных тел, особенно когда они расположены близко к горизонту.


СГРАВЕСАНДЕ: Президент, это решение не подлежит отмене?


ЭЗОП: Да.


СГРАВЕЗАНДЕ: Что ж, окончательно или нет, мы будем настаивать на нашем мнении, то есть полагать, что наша атмосфера не оказывает влияния на видимый объем небесных тел и что Земля не вытянута, а сплющена у полюсов, и мы снова применим тактику, которая была столь успешной около шестидесяти лет назад, когда присутствующий здесь Бернарден де Сен-Пьер попытался продемонстрировать, что полюса не сплющены. Мы позволили ему сказать это, и наше молчание было настолько чудесным, что заставило наших поклонников подумать, что Бернарден ошибался, а мы были правы.


ЭЗОП: Что? Бернарден де Сен-Пьер выдвинул тот же тезис против вас?


СГРАВЕСАНДЕ: Да, и чтобы убедить нас, он использовал расчеты, рассуждения и диаграммы — и ветер унес все это прочь.


ЭЗОП: Значит, вы были неспособны понять его демонстрации?


СГРАВЕСАНДЕ: Способные или нет, мы не хотели их слышать.


ЭЗОП: Это недостойно похвалы.


МОПЕРТЮИ: Президент, я не думаю, что мне здесь больше нечего делать. Позвольте мне удалиться, чтобы я мог поразмышлять в одиночестве о ложном очаровании науки о человеке.


ЭЗОП: Прославленный Мопертюи, поступайте, как вам заблагорассудится. Гении, сюда идет Консьерж дворца Урании. Он, несомненно, принес нам какое-то послание.


Сцена Десятая


Эзоп, Консьерж, Пембертон, Геромондас, Сгравезанде, Журуфль, Вольтер, Поуп, Плуш,


Bernardin de Saint-Pierre,


отряд астрономов-геометров и физиков


КОНСЬЕРЖ: Президент, Урания хотела бы поговорить с вами минутку; пусть Присутствующие Гении останутся здесь.


ЭЗОП: Я действую по ее приказу.


(Он выходит с Консьержем.)


БЕРНАРДЕН ДЕ СЕН-ПЬЕР, обращаясь к Плушу : Давайте тоже пойдем и найдем то, что нам нужно, чтобы продемонстрировать правоту нашего дела, поскольку они, несомненно, захотят атаковать Поиск истины в науках на нескольких других основаниях; и если они прекратят атаку, мы сможем объявить ложными мнимую пустоту, всеобщее притяжение и сотню других гипотез, если у нас будет время.


ПЛУЧЕ: Да, поехали.


Сцена Одиннадцатая


Пембертон, Геромондас, Сгравесанде, Журуфль,


Вольтер, папа римский, свита астрономов и т.д.


СГРАВЕЗАНД, месье Журуфлю: Понимаете, месье Журуфль, понимаете? Урания вызвала нашего президента. Несомненно, она собирается сделать ему строгий выговор за то, что он отпустил грехи В поисках истины в науке по двум пунктам. И ты, который должен защищать несравненного Ньютона, изменил свое мнение. Что с тобой будет, если Урания выгонит тебя из своего поля зрения и с места в отделе кадров? Потому что ты будешь безжалостно изгнан — да, ты будешь изгнан, ты можешь этого ожидать. Это наказание, которого заслуживает твое уголовное преступление.


ЖУРУФЛЬ, в сторону: О, ужасный день! Какая ужасная пропасть разверзается у тебя под ногами, несчастный Журуфль! О, почему ты не отвернулся от этой фатальной научной истины, когда она стала шептать тебе на ухо? Но что за проклятая страна - империя наук! Там всегда испытываешь смертельный страх и не можешь думать самостоятельно; необходимо, нравится тебе это или нет, соглашаться с ложными мнениями других. Подсвечники науки день и ночь провозглашают, что необходимо сомневаться, прежде чем верить, но когда кто-то хочет использовать это сомнение против них, они выкрикивают анафему. Ложные системы, ложные гипотезы и ложные результаты, которые они приняли на веру другим, являются для них священными вещами, и к ним нельзя прикасаться. Вот как ошибка пускает глубокие корни, вырвать которые не под силу даже Геркулесу. Вместо того, чтобы искоренять это, эту ошибку, необходимо восхищаться ею, восхвалять ее; в противном случае прощайте работа, пенсия, похвалы, преклонение; но превозносите это до небес, и вам будет даровано все, ни в чем не будет отказано. Что ж, это меня научит. Позвольте прекрасной научной истине прийти сейчас; даже если она такая же яркая, как солнце, нет, спасибо!


Месье де Сгравезанд, нет ли какого-нибудь способа договориться с вами о какой-нибудь репатриации?


СГРАВЕСАНДЕ: Нет.


ЖУРУФЛЬ: Давайте заключим мир! Я умоляю вас высшей непогрешимостью монсеньора Ньютона.


СГРАВЕСАНДЕ: Значит, теперь вы верите, что Ньютон непогрешим?


ЖУРУФЛЬ: Да, единственный непогрешимый! Послушайте, месье де Сгравезанд, если бы Ньютон заявил, что Лондон каждый вечер ложится спать в Ла-Манше, или даже что камни сыплются на нас дождем с Луны, как это серьезно утверждают некоторые из ваших коллег, я бы стойко поддержал это против кого бы то ни было, хотя я прекрасно знаю, что это абсурдные утверждения, чистейшая бессмыслица.


СГРАВЕСАНДЕ: Значит, для вас Ньютон всегда будет прав, а та книга, О поиске истины в науках, всегда ошибочна?


ЖУРУФЛЬ: О, сколько угодно.


СГРАВЕСАНДЕ: Тогда будь осторожен. Если по правде… ты меня слышишь?


ЖУРУФЛЬ: Пусть оно придет! Я скажу ему: убирайся, быстро! Я больше не буду вас слушать, пока вы не придете со свидетельством, подписанным месье Ньютоном или месье де Сгравезандом.


(В сторону) Которого я, несомненно, никогда не увижу.


СГРАВЕСАНДЕ: На этих условиях я дарую тебе милосердие. Но не забывай держаться твердо.


ЖУРУФЛЬ: О, тверд, как скала. Теперь я бесстрашен.


СГРАВЕСАНДЕ: Этого достаточно. Слегка отойдите. А вот и Ньютон, который, несомненно, хочет поведать нам какой-то секрет.


Сцена Двенадцатая


Предыдущий плюс Ньютон


НЬЮТОН: Я издалека видел, как уходил Мопертюи, и узнал, что Урания вызвала человека, которого ее Консьерж назначил нашим президентом. Я поспешил вернуться, чтобы узнать, что произошло за время моего отсутствия. Чего они хотели от Мопертюи?


ПЕМБЕРТОН: Они хотели знать, ошибались ли вы когда-нибудь.


НЬЮТОН: Что он ответил?


ПЕМБЕРТОН: Что вы допустили несколько ошибок.


НЬЮТОН: Конечно. Ни один человек, полагающийся только на свои силы, не непогрешим. И это все?


ПЕМБЕРТОН: Нет, мнения, высказанные О поиске истины в науках, что земная атмосфера увеличивает видимый диаметр небесных тел за ее пределами и что Земля не сплющена к северному полюсу, были признаны верными.


НЬЮТОН: Вы не протестовали?


ПЕМБЕРТОН: Да, мы видели, но выпуклые прозрачные вещества, которые увеличивают все объекты, просвечивают их насквозь, и измерения градусов земного меридиана свидетельствовали против вас.


НЬЮТОН: Это разрушает все мои расчеты масс планет, и удача, которая до сих пор была ко мне благосклонна, теперь заставит меня испытать ее суровость. О, как я боюсь за свою гипотезу всемирного тяготения! Смогу ли я увидеть осуждение сухими глазами?


СГРАВЕСАНДЕ: Несравненный Ньютон, печаль, в которую, как я вижу, погружена твоя душа, разбивает мне сердце и дает полезный совет. Зачем упорствовать в требовании справедливости от этого тупоголового фригийца, который не понимает ни алгебры, ни геометрии и у которого есть только доля здравого смысла? Давайте откажемся от его юрисдикции и передадим дело Урании — и если мы дождемся момента, когда ее вдохновит ваш божественный гений, я обещаю вам полный успех ”.


НЬЮТОН: Мой дорогой друг, если бы только ты был прав!


ГЕРОМОНДАС: Я вижу еще один проблеск надежды, при условии, что ведущие реставраторы современной астрономии поддержат нас. На самом деле, разве Коперник, Галилей и Кеплер не должны быть здесь, чтобы защищать наше дело, которое принадлежит им? Их свидетельство имело бы большой вес и продемонстрировало бы, что мы почти всегда повторяли и копировали то, что другие делали до нас.


НЬЮТОН: Я согласен с тобой. Пембертон, пойди попроси трех астрономов от моего имени прийти и засвидетельствовать в мою пользу. По какой причине они могли упрямиться, отказывая мне в своем избирательном праве?


ПЕМБЕРТОН: Ваши заказы будут выполняться пунктуально.


(Он уходит.)


НЬЮТОН: Прощайте, друзья мои. Если астрономы откажут в услуге, о которой я их прошу, я сообщу вам о своей последней воле, но будьте уверены, вы не увидите меня здесь, пока я знаю, что Коперник, по крайней мере, присутствует здесь лично. Прощай —стой твердо.


Сцена Тринадцатая


Геромондас, Сгравесанде, Журуфль, Вольтер, Папа Римский,


Свита астрономов и т. Д


ЖУРУФЛЬ подходит к Геромондасу: Месье Геромондас, я дрожу от страха.


ГЕРОМОНДАС: Чего ты боишься?


ЖУРУФЛЬ: Разве вы не видите, что наш генерал покидает поле боя в разгар боевых действий?


ГЕРОМОНДАС: Это для того, чтобы обеспечить защиту своих теорий. Не волнуйся.


ЖУРУФЛЬ: Ах! Разве Помпей не бросил свою армию, чтобы, по его мнению, обеспечить оборону своего лагеря? И все же, вместо того чтобы отдавать приказы, он побежал прятаться в свою палатку, чтобы быстро сбежать при приближении победителя, не заботясь о своих бедных солдатах, которых он предал мечу Цезаря.


ГЕРОМОНДАС: Будь храбрым.


ЖУРУФЛЬ: Тише! Разве ты не слышишь голос вдалеке, кричащий: Каждый за себя?


ГЕРОМОНДАС: Нет.


ЖУРУФЛЬ: В каком направлении следует бежать?


ГЕРОМОНДАС: В любом направлении, но необходимо держаться твердо; наша честь поставлена на карту при защите Ньютона.


ЖУРУФЛЬ: Я не могу. Разве вы не видите, что наша партия слабее?


ГЕРОМОНДАС: Вы не умеете считать, месье Журуфль. Разве вы не заметили, что нас четверо против двоих?


ЖУРУФЛЬ: Я мог это видеть, но у противника есть третий чемпион, который в сто раз сильнее нас.


ГЕРОМОНДАС: Какой чемпион?


ШУТКА: Разум.


ГЕРОМОНДАС: Я его не вижу. Очевидно, у тебя зрение лучше, чем у меня.


ЖУРУФЛЬ: Если бы вы могли видеть его твердую и уверенную позицию! О, я дрожу всем телом, когда думаю, что нам придется сражаться с таким противником.


ГЕРОМОНДАС: Успокойся и помни, что раскрытие сильной души в большой опасности. С другой стороны, разве вы не видите ту толпу физиков и астрономов, которые формируют ассамблею и которые все являются приверженцами Ньютона? Кроме того, если вы думаете, что Ньютон - это Помпей, вы, должно быть, великий Катон.


ЖУРУФЛЬ: Я бы хотел им быть.


ГЕРОМОНДАС: Попробуй.


ЖУРУФЛЬ: Что ты мне дашь?


ГЕРОМОНДАС: Все, что пожелаешь?


ЖУРУФЛЬ: Хотя, что?


ГЕРОМОНДАС: Должность секретаря в Академии?


ЖУРУФЛЬ: французский? Английский? Итальянский?


ГЕРОМОНДАС: Ваш выбор.


ЖУРУФЛЬ: Мне бы, конечно, понравилась эта должность, но я не могу ее принять; я пишу слишком сухо.


ГЕРОМОНДАС: Хотели бы вы быть назначенным главным геометром при дворе Урании?


ЖУРУФЛЬ: Этим я был бы доволен, потому что я мог бы сколько душе угодно превозносить научную ошибку на двадцати страницах аналитических расчетов, которые никто не смог бы прочитать, но которыми все восхитились бы.


СГРАВЕСАНДЕ: Значит, у тебя больше не будет приступов паники?


ЖУРУФЛЬ: О, теперь я набрался смелости. Послушайте, месье де Сгравезанд, даже если бы вы или кто-либо другой приказал мне покинуть свой пост, я бы не подчинился; я бы упорно сопротивлялся, как Катон в Утике.


СГРАВЕСАНДЕ: У тебя бы получилось. Вот Пембертон; возможно, он захочет поговорить с нами наедине; отойди немного.


Сцена Четырнадцатая


Пембертон и предшествующие


ПЕМБЕРТОН: Я не смог найти Коперника. Что касается Кеплера и Галилея, они не хотят предстать перед фригийцем, у которого, по их словам, слишком много здравого смысла.


ГЕРОМОНДАС: Это рушит наши планы.


ПЕМБЕРТОН: Итак, Ньютон просит вас прекратить слушания и вернуться только в том случае, если Коперник, на котором он возлагает свои надежды, будет присутствовать на дебатах. Что касается ассамблеи, то они могут остаться и будут информировать нашего диктатора о скрытых результатах. Давайте уйдем; лучше быть осужденными по умолчанию.


Сцена Пятнадцатая


Геромондас, Журуфль, Свита физиков и др.


ЖУРУФЛЬ, Геромондасу: Куда ты так спешишь?


ГЕРОМОНДАС: Следуйте за нами, и мы вам расскажем.


ЖУРУФЛЬ: Разве вы не знаете, что сеньор Эзоп скоро вернется, чтобы судить с высоты своего трибунала?


ГЕРОМОНДАС: Нет необходимости ждать; убегай.


ЖУРУФЛЬ: Только что я хотел убежать, а ты этого не сделал; теперь я хочу остаться, а ты приказываешь мне убираться?


ГЕРОМОНДАС: Поверьте мне, следуйте моему примеру.


ЖУРУФЛЬ: Я вижу, что ты задумал. Вы хотите, чтобы я оставил свой пост, чтобы у месье де Сгравезанда была достаточная причина отобрать ключи от моей академии или мое положение первого геометра при дворе Урании. Не такой уж и дурак! Я здесь, и я останусь.


ГЕРОМОНДАС: Хотите, я скажу вам правду, откровенно? Это потому, что это вопрос движения Земли по эклиптике; мы ничего не можем сказать без Коперника. Итак, если вы хотите продолжать борьбу с нашими противниками в одиночку, вы потерпите поражение; наша партия в опасности.


ЖУРУФЛЬ: Что ж, подобно прославленному сеньору Катону, я похороню себя под его руинами, и на моей могиле будет установлена прекрасная эпитафия, которая позволит самым отдаленным потомкам знать, что я погиб, защищая ньютоновскую систему, истинную или ложную, хорошую или плохую.


ГЕРОМОНДАС: Значит, это ваш знаменитый гений, приговоренный к ночи гробницы. Adieu.


ЖУРУФЛЬ: Но ты уходишь очень быстро. Хотя бы пару слов на ухо.


ГЕРОМОНДАС: Чего ты хочешь?


ЖУРНАЛИСТ: Когда сеньор Эзоп сядет в свой трибунал, как я буду говорить? Что я должен выдвинуть? Что еще предстоит выяснить на процессе? Какие обвинения необходимо выдвинуть против Поиска истины в науках? Что я говорю? Что я делаю? Что я отвечаю?


ГЕРОМОНДАС: Ты не знаешь?


ЖУРУФЛЬ: Нет.


ГЕРОМОНДАС: Ну, угадай, если сможешь. Вот Плуш и Бернарден де Сен-Пьер возвращаются, нагруженные различными физическими инструментами, а Эзоп выходит из дворца Урании. Я не хочу их ждать. Adieu.


Сцена Шестнадцатая


Эзоп, Плюш, Бернарден де Сен-Пьер,


Журуфль и др.


ЭЗОП: Урания хотела узнать мое мнение по поводу оптических свойств нашей атмосферы и формы Земли, и она соизволила подтвердить его. Я бы хотел, чтобы она временно освободила меня от трудной работы, которую она мне доверила, ибо нет ничего более раздражающего, чем необходимость осуждать как ошибочные мнения выдающихся ученых, к которым испытываешь бесконечное уважение, но вместо того, чтобы удовлетворить мою просьбу, она приказала мне повторно созвать трибунал, чтобы урегулировать жалобы двух сторон. Теперь я готов выслушать обоих. Появляются обвинители текста О поиске истины в науках.


ЖУРУФЛЬ: Вот мы и пришли.


ЭЗОП: Где твои коллеги?


ЖУРУФЛЬ: Я не знаю.


ЭЗОП: Разве они не должны были подождать меня?


ЖУРУФЛЬ: Ну, если они поступают так, как рыцари великого Помпея поступили с планами Фарсалии, как они могли ждать тебя?


ПЛЮШ: Почему месье Журуфль не сделал того же?


ЖУРУФЛЬ: А кто стал бы защищать великого Ньютона?


БЕРНАРДЕН ДЕ СЕН-ПЬЕР: Великий Ньютон, безусловно, должен быть великолепен, раз у него такая поддержка!


ЭЗОП: Вы будете продолжать выступать обвинителем, месье Журуфль?


ЖУРУФЛЬ: Я бы хотел, но не могу.


ЭЗОП: Что тебя останавливает?


ЖУРУФЛЬ: Дело в том, что я не волшебник; я всего лишь ученик высшей науки, или, одним словом, геометр.


ЭЗОП: Я не понимаю, о чем ты говоришь. Объясни нам эту загадку.


ЖУРУФЛЬ: Дело в том, что месье Геромондас, уходя, не захотел сказать мне то, что было необходимо сказать. “Угадай, если сможешь”, - крикнул он мне. Это легче сказать, чем сделать, поскольку всем известно, что когда речь идет о раскрытии скрытой истины или секретов науки, геометр - это не волшебник.


ЭЗОП: Значит, вам нечего сказать против текста О поиске истины в науках?


ЖУРУФЛЬ: К сожалению, нет.


ПЛЮШЕ: Поскольку месье Журуфль вынужден замолчать, я сменю роль, и вместо того, чтобы быть просто защитником В поисках истины в науках, я стану обвинителем Ньютона, которого я никогда не считал хорошим физиком, но умелым вычислителем. Этот ученый выдвинул предположение, что в пространствах Вселенной существует пустота, и что Земля и планеты движутся через эту пустоту. Поскольку это утверждение ложно, поскольку противоречит явлениям, я прошу его осудить.


ЭЗОП: И какой свидетель подтвердит ложность этого утверждения?


ПЛЮШ: Земная атмосфера, которая перестала бы окружать Землю, если бы пустота была реальной, потому что эта атмосфера, будучи упругой, как пружина, быстро улетучилась бы, если бы ничто не удерживало ее вокруг Земли.


ЭЗОП: Какие доказательства вы можете привести этой эластичности?


ПЛЮШ: Воздух, образующий атмосферу, при сжатии прилагает усилия, чтобы освободиться, и что баллон, наполненный жидкостью и помещенный в резервуар пневматической машины, быстро расширяется и лопается, когда создается пустота, то есть когда воздух, содержащийся в резервуаре и служащий для вытеснения воздуха, содержащегося в баллоне, откачивается. Таким образом, если бы за пределами нашей атмосферы не было материи, противодействующей ее расширению, она исчезла бы таким же образом за очень короткое время.


ЭЗОП: Месье Журуфль, у вас есть что-нибудь против этих экспериментов?


ЖУРУФЛЬ: К сожалению, нет.


ЭЗОП: Тогда очевидно, что ньютоновской пустоты не существует, потому что иначе у нас не было бы атмосферы.


ЖУРУФЛЬ: О, минуточку, сеньор Эзоп! Мы согласны с тем, что земная атмосфера была бы рассеяна в пустоте, если бы ее эластичность была повсюду одинаковой, но, чтобы избежать затруднений, мы поддерживаем известных геометров в том, что, поскольку атмосфера не рассеивается, должно быть, верхние слои менее эластичны, чем нижние.25


ЭЗОП: Это очень неудачное рассуждение, месье Журуфль. Вы видите эту машину в руках Бернардена де Сен-Пьера? Это длинная стальная полоса, свернутая наподобие часовой пружины, которая крепится винтом. Если бы, желая доказать, что сталь, из которой изготовлена лента, не была эластичной, я привел в качестве доказательства тот факт, что она не разматывается, вы бы не преминули возразить против ложности этого утверждения. То же самое и с аргументом, который вы только что привели. Было бы лучше смело утверждать, что верхний воздух принадлежит к другому виду, чем нижний воздух.


ЖУРУФЛЬ: Я хотел бы поддержать это утверждение, но не могу, потому что, по роковой случайности, физики, которые анализировали воздух, собранный на очень больших высотах во время аэростатных полетов, признали, что он ничем не отличается от воздуха, существующего на поверхности земли.


БЕРНАРДЕН ДЕ СЕН-ПЬЕР: Следовательно, несомненно, что воздух в верхних слоях относится к тому же виду, что и в нижних, и также должен быть эластичным. Но скажите нам, месье Журуфль, все ли звездные атмосферы в центре нашей пустоты похожи на ту, которую вы приписываете Земле, упругие внизу и неэластичные вверху, и остаются ли они сжатыми вокруг своих планет?


ЖУРУФЛЬ: О нет! Если бы лунный слой, например, не был повсюду эластичным, он бы не испарился благодаря эффекту своей эластичности.26


ЭЗОП: Что наводит вас на мысль, что лунная атмосфера испарилась?


ЖУРУФЛЬ: Тот факт, что мы не можем увидеть это ни невооруженным глазом, ни в наши телескопы.


ПЛУЧЕ: Тем не менее, это проявляется очень ощутимым или очевидным образом в кольцевых затмениях солнца.


ЖУРУФЛЬ: Это ничего не стоит сказать, когда человек узнал об этом из Поиска Истины в науках, но мы, которым никто не доверял это, не могли этого предугадать.


ЭЗОП: Тогда в какую часть космоса попала бы ваша лунная атмосфера?


ЖУРУФЛЬ: К Земле, которая стремилась бы к нему, и он остался бы там, как утверждается.


ЭЗОП: И сохранил ли он ту же эластичность, что и на Луне?


ЖУРУФЛЬ: Возможно, но никто не знает.


ЭЗОП: Мне кажется, что если бы текучая лунная атмосфера была очень эластичной вокруг Луны, она должна была бы быть такой же вблизи Земли, и, следовательно, если бы она не удерживалась вокруг первой сферы, она не закрепилась бы вокруг последней, потому что изменение местоположения не может изменить упругость пружины.


ЖУРУФЛЬ: Признаю, это кажется очевидным. Однако вы могли бы думать иначе, сеньор Эзоп, если бы могли рассуждать немного по-другому. Например, наша атмосфера существует, и она эластична; следовательно, она должна либо полностью рассеяться, либо удерживаться какой-либо материей, способной противостоять ее эластичности; ничто не кажется более логичным; но тогда прощай пустота, поскольку атмосфера не рассеивается. Однако наша ньютоновская астрономическая система обязывает нас утверждать, что небесные пространства пусты или почти пусты. Что же тогда мы можем сделать? Мы говорим, что наша атмосфера вблизи поверхности очень эластична, поскольку она имеет тенденцию там расширяться, но мы также утверждаем, что, поскольку она не исчезла, должно быть, она существует у своих границ в разреженном состоянии, в котором текучая атмосфера не обладает эластичностью.27 С другой стороны, мы не воспринимаем атмосферу Луны, хотя, согласно нашим расчетам, она должна быть в изобилии, поэтому мы утверждаем, что лунная атмосфера, будучи эластичной повсюду, рассеялась под действием этой эластичности. Таким образом, мы не сталкиваемся ни с одной трудностью, которую не могли бы разрешить к своему удовлетворению. И это, сеньор Эзоп, и есть то, что значит иметь геометрический склад ума ”.


ЭЗОП: Но в этом есть настоящие противоречия.


ЖУРУФЛЬ: Да, но как без противоречий мы могли бы наполнять наши книги и вызывать восхищение нашей наукой? В любом случае, кто способен уловить противоречие в книге по астрономии или физике, если она приправлена небольшими расчетами?


ЭЗОП: Хотя ваша логика поразительна, месье Журуфль, это не помешает осудить гипотезу о пустоте.


ЖУРУФЛЬ: Прежде чем осудить гипотезу о пустоте, обратите внимание, сеньор Эзоп, на тот факт, что мы абсолютно желаем, чтобы вселенная была чистым механизмом, который, однажды приведенный в движение какой-либо причиной, продолжает двигаться без вмешательства или какой-либо внешней помощи. Если за пределами атмосферы мы допустим материю, которая, хотя и текучая, могла бы оказывать давление на эту атмосферу, эта материя будет противодействовать смещению небесных сфер, движение которых вскоре было бы уничтожено эффектом этого сопротивления; нет ничего более определенного. В результате вся вселенная, по нашему мнению, впала бы в полное оцепенение, и мы больше не смогли бы проложить себе путь назад с помощью воображаемых нами комбинированных механизмов побуждения и притяжения, сила которых уже не была бы такой мощной. Теперь, чтобы утверждать, как мы утверждаем, что вся вселенная подобна машине, состоящей из шестеренок и рычагов, которые, будучи зависимыми друг от друга, движутся механически без помощи божества, необходимо не исключать пустоту, или, если кто-то хочет впустить в пространство несколько паров или лучей света, они настолько подвижны и настолько редки, что не только не могут сжать нашу чрезвычайно расширяемую текучую атмосферу, но и не могут оказать какого-либо ощутимого сопротивления небесным телам, циркулирующим в этом пространстве. Это, монсеньор Эзоп, то, что можно было бы назвать выраженной доктриной нашего несравненного Ньютона.28


ЭЗОП: Ваши рассуждения, месье Журуфль, столь же ложны, сколь и абсурдны. Что? Вы хотите поддержать ошибочную гипотезу, защищая мнение, которое еще более ошибочно? То есть утверждать, что в небесных пространствах существует полная пустота, или, если там есть какая-то материя, она неспособна сжать чрезвычайно эластичную атмосферу? И почему? Потому что вам нравится называть мир чистым механизмом, который работает сам по себе, без того, чтобы создавший его рабочий руководил его движениями. Мне кажется, что это случай построения рассуждений на основе рассуждений о более важных истинах, астрономия предоставляет вам средства. Вы могли бы сказать: наша атмосфера эластична и заканчивается расширением; таким образом, она улетучилась бы, если бы ее ничто не принуждало; таким образом, за пределами этой атмосферы есть материя, которая сжимает ее, хотя и прозрачная и текучая. Но если эта материя обладает достаточной силой и плотностью, чтобы произвести такой эффект, она будет оказывать сопротивление пересекающим ее сферам, и возникающее в результате трение вскоре уничтожит движение этих сфер. Таким образом, если последние продолжали свой путь в космосе в течение многих столетий, не будучи потревоженными на орбите, которую они описывают, несомненно, должен быть суверенный Хозяин, который руководит их перемещениями. Механизм нуждается в регулярной перезагрузке, и божественность действует здесь подобно руке рабочего; но он не действует механически, как последний. Его постоянная воля дает жизнь и движение вселенной в каждое мгновение каждого часа, и это обязывает звезды расщеплять эфирный флюид, в котором они плавают, без замедления их быстрого движения, даже если этот эфир обладает достаточной силой, чтобы сдерживать их расширяющиеся атмосферы.


ЖУРУФЛЬ: Верите ли вы, сеньор Эзоп, что, если бы мы рассуждали подобным образом, у нас могло бы быть столько же сторонников в последние столетия, которые с энтузиазмом относились к нашим системам и осыпали нас хвалебными речами?


ЭЗОП: Незаслуженные панегирики в ущерб нашей чести только покрывают нас позором, и я не могу не удивляться тому, что астрономия, которая должна была бы приблизить людей к божеству, напротив, в последнее время отдалила их.


ПЛУЧЕ: Именно из-за отсутствия знаний о том, как образовалась наша атмосфера, Ньютон и его сторонники вообразили эту мнимую пустоту. О поисках истины в науках дает нам истинное представление о формировании той же атмосферы, и удивительно, что такая идея ускользнула от всех выдающихся ученых, которые были до сих пор, хотя это должно было прийти в голову всем им, как бы мало внимания они ни уделяли самым древним и правдивым историкам. Фактически, в начале Книги Бытия Моисей объявляет, что Бог сначала сотворил небо и землю. Небеса, о которых он говорит, есть не что иное, как эластичная и прозрачная жидкость, в которой должны были циркулировать звездные тела и которой можно дать название эфира. Бог хотел сотворить мир не единым рывком, а по частям, чтобы никто не мог считать это творение делом слепой случайности. Это небо, названное первым, возникло из ничего до земли и заняло все пространство, которое было предназначено для него. Появившаяся после этого земля вытеснила эфир из того места, которое он должен был занимать, сжимая его, и в силу этого давления заставила его уплотняться вокруг себя. Таким образом была сформирована его атмосфера, которая относится к тому же виду, что и эфирный флюид, и которая заканчивается там, где перестает ощущаться давление. Таким образом, становится ясно, что часть атмосферы, ближайшая к земной поверхности, должна находиться под наибольшим давлением, поскольку изначально она испытала на себе все усилия выталкивания, и что ее плотность определяется исключительно давлением, оказываемым массой нашего земного шара во время его развертывания, а не гравитацией верхних слоев, как повсеместно утверждается. Если бы ньютоновская пустота существовала, выброшенная таким образом материя была бы рассеяна, и у нас не было бы атмосферы. Для того, чтобы произошло обратное, обязательно следует, что пространство, в которое был помещен наш мир, было полностью заполнено этим эластичным веществом.


ЭЗОП: Этого достаточно, и без дальнейших рассуждений легко понять, что существование земной атмосферы несовместимо с ньютоновской пустотой. Чего еще вы хотите, защитники Поиска истины в науках?


БЕРНАРДЕН ДЕ СЕН-ПЬЕР: Осуждение ньютоновского притяжения. Ни на мгновение не задумываясь о том, как может действовать наша атмосферная жидкость, Ньютон, увидев, как плод отделился от дерева и упал на землю, подумал, что Земля притянула плод своим притяжением, и вскоре вообразил, что рассматриваемое притяжение может проявляться на больших расстояниях. Он пришел к выводу вместе с немцем Кеплером, что она простирается до Луны, солнца и даже за пределы самых отдаленных планет; и это послужило источником его ложной теории звездного тяготения, или всемирного тяготения, слишком легкомысленно принятой нашими академиками.


ЭЗОП: Какие доказательства вы приведете ложности этой теории?


БЕРНАРДЕН ДЕ СЕН-ПЬЕР: неопровержимые эксперименты, которые доказывают, что притяжение существует только из-за атмосферы.


ЭЗОП: Что вы можете ответить, месье Журуфль?


ШУТКА: Если вес тел почти так же ощутим на вершинах гор, как и на равнине, то он вполне может распространяться вплоть до Луны, а также на все небесные тела, причем взаимно, как сообщают нам великие геометры.


ПЛЮШ: Вы только что не рассуждали подобным образом, месье Журуфль, по поводу эластичности нашей атмосферы, в отношении которой вы могли бы сказать с большим основанием, чем здесь, что, поскольку эта атмосфера очень эластична в нижних областях, она должна быть такой же в самых возвышенных.


ЖУРУФЛЬ: Это потому, что тогда мне нужно было, чтобы атмосфера не была повсюду эластичной, тогда как сейчас мне нужно, чтобы притяжение ощущалось повсюду.


ЭЗОП: Ваша логика поистине восхитительна, месье Журуфль!


ЖУРУФЛЬ: Конечно! Разве это не один из самых прославленных ньютонианцев?


БЕРНАРДЕН ДЕ СЕН-ПЬЕР: Чтобы аргумент, который месье Журуфль приводит из гор, был справедливым, ему необходимо доказать, что гор нет в земной атмосфере или что явление гравитации также наблюдалось бы там, даже если бы они находились вне атмосферы.


ЖУРУФЛЬ: Нельзя думать обо всем.


ПЛУШЕ: Легко видеть, что ни Ньютон, ни месье Журуфль, которые следуют его доктрине, никогда не задумывались обо всех экспериментах, о которых упоминает "Поиск истины в науках", которые могут быть проведены с маленькими, очень тонкими объектами, плавающими в раскисшей воде, которые притягивают или отталкивают друг друга в зависимости от разнообразия их атмосфер, но приходят в состояние инерции, когда та же самая атмосфера удаляется.


ЭЗОП: Месье Журуфль, хотели бы вы узнать об экспериментах, на которые ссылается Плю, чтобы иметь возможность бороться с ними?


ЖУРУФЛЬ: Нет, эксперименты, проводимые в воде, вызывают у меня тошноту.


ЭЗОП: Однако они помогли бы вам узнать правду об оптических свойствах нашей атмосферы.


ЖУРУФЛЬ: Я очень сожалею об этом.


ЭЗОП: Хотя вы отказываетесь знакомиться с этими экспериментами, они, тем не менее, позволяют доказать ложность вашей системы всемирного тяготения. На самом деле, читая их без предубеждения в "Поисках истины в науках", убеждаешься, что все явления тяготения, наблюдаемые на земле, обусловлены только притягательным свойством нашей атмосферной жидкости; поскольку, заставляя тонкие диски из серебра, меди или жести плавать в посуде, наполненной прозрачной водой, можно представить в небольшом масштабе вышеупомянутые явления.


ЖУРУФЛЬ: Возможно, сеньор Эзоп, вы правы, но мы не ошибаемся, и вот почему. Эксперименты, о которых вы упомянули, вполне могут доказать, что притяжение происходит только через атмосферу, но они проводятся в воде, а мы - в воздухе, так что по этой причине я отвергаю это свидетельство.


ПЛУЧЕ: Ну, у нас есть другие, которые основаны не на воде, а на нашей атмосфере.


ЭЗОП: Кто они?


ПЛУЧЕ: Вот они.


ЖУРУФЛЬ: Прекрасные свидетели, которых вы здесь представляете. Что, тела, которые могут быть наэлектризованы или намагничены? Что они могут сказать?


ЭЗОП: Месье Журуфль, допросите их, пожалуйста.


ЖУРУФЛЬ: Каким образом?


ПЛУЧЕ: Тогда посмотрите, притягивает ли этот стальной стержень железные опилки или эти иглы?


ЖУРУФЛЬ: Нет, это их не привлекает.


ПЛЮШЕ: Теперь я намагнитю стержень. (Пауза.) Он намагничен, месье Журуфль; давайте повторим эксперимент.


ЖУРУФЛЬ: Действительно! Теперь стержень притягивает иглы и железные опилки.


ПЛУЧЕ: Теперь посмотрите на эту стеклянную трубку, которую я только что потер. Как вы можете видеть, она притягивает к себе маленькие частицы материи, которые к ней попадают. Но теперь, когда я отключил электричество, посмотрим, по-прежнему ли он притягивает.


ЖУРУФЛЬ: Нет, это не так.


ПЛУЧЕ: Значит, это железо или стекло, которые притягивают к себе маленькие соседние тела, или материя, которая накапливается вокруг первых и которая образует их истинную атмосферу?


Эти эксперименты действительно доказывают, что одно тело притягивает другое только благодаря какой-то текучей материи, которая соединена с ним в имитации атмосферы, но эта атмосфера не наша, и до тех пор, пока это тело не заговорит, я буду относиться к этому с недоверием.


ПЛУЧЕ: Разве рассказ об экспериментах, которые вы только что провели, недостаточно красноречив?


ЖУРУФЛЬ: Насколько я понимаю, нет. Но расскажите мне о великих и прекрасных экспериментах, которые можно проводить в нашей атмосфере. Да, это эксперименты! И вы увидите, не подтвердят ли они, как упорно утверждают наши астрономы, что закон всемирного тяготения распространяется на бесконечные расстояния и будет вечным, согласно нашим указаниям — вы слышите?”


ЭЗОП: Что это за эксперименты?


ЖУРУФЛЬ: Вот они. Сеньор Буге, отправившись в Перу, чтобы заставить землю сказать, сплющена ли она у полюсов, в что вы можете верить сегодня, если хотите, торжественно проверил свои часы. Обозначив как единицу, разделенную на миллионные доли, длину маятника на уровне моря, он отметил, что он вибрирует шестьдесят раз в минуту. После того, как мы подняли эти часы на высоту 8 786 футов, а затем на 14 604 фута, как говорят наши ньютонианцы, их маятник больше не совершал прежнего количества колебаний за тот же промежуток времени, потому что атмосферный воздух, будучи менее конденсированным, чем воздух на уровне моря, меньше давил на землю, что свидетельствовало о том, что сила тяжести уменьшилась по интенсивности и ослабла. Следовательно, было необходимо обеспечить одинаковое количество колебаний, чтобы укоротить маятник на 751 миллионную долю на первой станции и на 1184 миллионных доли на второй, Теперь расстояние, пройденное между этими двумя точками, очень мало, и все же уменьшение веса было вполне ощутимым. Итак, мы все вместе с сеньором Буге пришли к такому глубокому рассуждению: если различия, обнаруженные в длине маятника, уже очень ощутимы на таком небольшом расстоянии, то сила тяжести, вероятно, распространяется в пространстве так же бесконечно; и из этого мы сделали вывод, что сила должна распространяться до Луны и даже за пределы планет.


ЭЗОП: Месье Журуфль, позвольте мне сказать вам, что это следствие и это рассуждение в высшей степени абсурдны и свидетельствуют против вас; ибо, если бы они были правдой, необходимо было бы, чтобы укорочение маятника было едва ощутимым, а пройденные расстояния - очень значительными. Но, по вашим словам, все совершенно наоборот, и если сравнить уменьшенные величины маятника и пройденные расстояния, то обнаружится, что сила тяжести, вместо того чтобы распространяться на бесконечные расстояния, должна прекращаться менее чем в пятистах лье над поверхностью земли, как показывает "В поисках истины в науках".


ЖУРУФЛЬ: О, месье Эзоп, если мои рассуждения вам не нравятся, я с радостью откажусь от них, потому что на этот раз мои чувства совпадают с вашими. На самом деле, наши дорогие ньютонианцы, которые, несомненно, уверенно приняли гипотезы Ньютона, не исследуя их долго и внимательно, и даже не противопоставляя им упрямо явления, наблюдения и эксперименты, которые они провели сами, возможно, хотели посмеяться надо мной, заставив меня поверить, что притяжение грубой и инертной материи можно ощущать во всех направлениях на расстоянии тысяч миллионов лье и в одно мгновение, без какого-либо беспорядка, возникающего в результате этого притяжения во всех направлениях. Теперь я признаюсь, что это большая нелепость — сказанное, тем не менее, на мой взгляд, без каких-либо последствий. Но невозможно, чтобы солнце могло оказывать такое мощное притягивающее действие на высшие планеты; однако, согласно моему здравому смыслу, звездное притяжение, тем не менее, должно существовать в какой-то момент.


ЭЗОП: Тогда где же?


ПУТЕШЕСТВИЕ: К земле, где, как мне кажется, доказательство поразительно для всех и обновляется дважды в день.


ЭЗОП: И что же это за доказательство?


ПУТЕШЕСТВИЕ: Приливно-отливные явления в море. О, на этот счет, сеньор Эзоп, я поймал вас в свои сети и заставлю вас признать, что лунно-солнечное притяжение не может иметь более убедительных доказательств в свою пользу, как добросовестно уверяет нас ученый астроном ньютонианец Лаланд. Итак, это превосходный механизм, который несравненный Ньютон обнаружил в своем мозгу. По его словам, поскольку Луна ближе к нашему земному шару, чем солнце, ее энергия должна быть в три-четыре раза больше энергии последней звезды и, как следствие, оказывать более значительное воздействие на подъем земли и ее морей дважды в день. Таким образом, Луна, проходя над нашим полушарием, притягивает воды наших океанов, но немного меньше, чем земля, и даже меньше, чем воды в другом полушарии. Последние остаются позади, таким образом, кажется, что они поднимаются одновременно с нашим Атлантическим океаном, и, следовательно, за приливом, который при понижении уровня воды вскоре сменяется приливом либо в нашем зените, либо в нашем надире. Итак, эти эффекты, которые возобновляются, но поочередно, когда в силу вращения земли Луна появляется в противоположном полушарии, таким образом, обеспечивают нам почти каждый день два прилива и два отлива, как уверяет нас превосходный Ньютон.


ЭЗОП: А явления прилива и отлива происходят каждый день во всех морях в одно и то же время?


ЖУРУФЛЬ: Не совсем, поскольку, согласно точным наблюдениям, это явление происходит только раз в день на большой территории Тихого океана, и даже воды этого моря в Панамском заливе начинают подниматься только тогда, когда атлантический прилив прекращается и идет на убыль.


ЭЗОП: Но разве луна не проходит через зенит и надир этих морей каждый день?


ЖУРУФЛЬ: Конечно.


ЭЗОП: Тогда почему есть места, где за 24 часа наблюдается только один прилив, когда, согласно вашей гипотезе, их должно быть два? Разве это не ваше дефолтное доказательство, особенно если учесть прилив в Панамском заливе?


ЖУРУФЛЬ: О, если вы все еще сомневаетесь в силе, которую Луна оказывает на моря, спросите составителей ежегодников и альманахов, и вы увидите, подтвердят ли они вам, что движение Луны в любой год согласовано со значительными приливами. Эти господа настолько уверены, что в определенных случаях предупреждают морские власти о необходимости принятия мер предосторожности, необходимых для защиты от необычных приливов.


ЭЗОП: И они прибудут, как было объявлено?


ЖУРУФЛЬ: Какое это имеет значение? Разве недостаточно того, что они их предсказывают?


ЭЗОП: Нет; необходимо, чтобы событие оправдало предсказание.


ЖУРУФЛЬ: Не следует быть таким сложным в отношении теорий; необходимо что-то приписать гипотезе, пропустить несколько предположений; в противном случае, вас будут потчевать только бабушкины сказки.


ЭЗОП: Не могли бы мы выпустить несколько таких газет, в которых наши ньютонианцы объявляли бы об этих экстраординарных приливах?


БЕРНАРДЕН ДЕ СЕН-ПЬЕР: Чисто случайно я сохранил фотографии 1817 года, когда были объявлены чрезвычайные приливы на третье апреля, одиннадцатое октября и девятое ноября.


ЭЗОП: Наступили ли предсказанные приливы в назначенные дни?


БЕРНАРДИН ДЕ САНТ-ПЬЕР: Нет, президент. Третьего апреля должен был быть очень высокий прилив из-за лунного перигея, но все прошло нормально, тогда как шестого марта, о котором не упоминалось, прилив был настолько сильным, что прорвал дамбы в нескольких местах и причинил тысячи разрушений.


ЭЗОП: И не было ли никаких указаний на причину, заставившую море подняться таким необычным образом?


BERNARDIN DE SAINT-PIERRE : Pardon me. Шестого марта царили штормы и порывистые ветры. Одиннадцатого октября и девятого ноября все было так же, как третьего апреля. В те дни погода была спокойной, море не было бурным, и прилив не напугал жителей наших прибрежных районов, как это было шестого марта.


ЭЗОП: Что вы скажете, месье Журуфль, об этих высоких приливах, которые приходят, когда их не ожидают, и которые, несмотря на лунный перигей, не приходят в указанные дни?


ЖУРУФЛЬ: Я говорю, что это женский каприз, поскольку Амфитриту, несомненно, обижает тот факт, что наши геометры-астрономы с любопытством смотрят на то, что она должна делать или не делать, и, чтобы отомстить за себя, она поступает наоборот — но в других случаях она менее порочна.


ЭЗОП: Что ж, когда Амфитрита, ради вашей чести и чести Ньютона, пожелает подчиниться предсказаниям наших ньютоновских астрономов, вы будете правы — при условии, что в эпохи, предназначенные для необычайных приливов, их не возбуждают яростные ветры.


ЖУРУФЛЬ: Если солнце и, прежде всего, луна не вызывают приливы, то в чем причина такого удивительного явления?


БЕРНАРДЕН ДЕ СЕН-ПЬЕР: Солнце — не из-за его мнимого притяжения, а из-за его химического и физического воздействия на упругие пары, поднимающиеся в атмосферу, - объяснение этого здесь заняло бы слишком много времени, но его можно подробно увидеть в “Поисках истины в науках”, в главе "Приливы и отливы".


В той же работе, Президент, также определены как ошибочные несколько других гипотез, которые Ньютон либо принял, либо ввел в физику и астрономию, например, касающиеся света, собственно говоря, его преломления, отражения и преломляемости; цвета тел и те, которые получаются с помощью призмы, затмений и т.д. и т.п. Поскольку мы не можем перечислять их, не показавшись утомительными, мы пока удовлетворимся осуждением того, которое касается мнимого движения земли, предложенного Коперником, и которое английский ученый Ньютон поддержал как одно из основных оснований своей ложной теории всемирного тяготения, и которое ее сторонники также вынуждены принять, потому что они откровенно признают, что гравитация не может существовать без этого смещения земного шара.


ЭЗОП: А какие явления вы можете привести в подтверждение своего обвинения?


БЕРНАРДЕН ДЕ СЕН-ПЬЕР: Среди нескольких астрономических явлений, свидетельствующих против гипотезы смещения земли, как можно видеть в "В поисках истины в науках", которые мы приводим для краткости, есть явление неподвижности полярной звезды во все времена года, в то время как земля, вращаясь вокруг своей оси, меняет свое положение каждый день примерно на два градуса. Итак, если ежедневное смещение земного меридиана, который описывает окружность диаметром всего около трех тысяч лье, вызывает такое изменение положения этой звезды, то как возможно, что оно не вызывает никаких изменений в течение года, если земля, путешествуя вокруг Солнца, прошла огромный круг по тому же самому меридиану, то есть по орбите, диаметр которой превысил бы шестьдесят миллионов лье, согласно расчетам новых астрономов? Это слишком противоречиво и самым наглядным образом демонстрирует, что, хотя наш земной шар вращается вокруг своей оси, он не меняет местоположения.


ЭЗОП: Что вы можете ответить, месье Журуфль?


ЖУРУФЛЬ: Что я потерял голос.


ЭЗОП: И как давно вы испытываете это несчастье?


ЖУРУФЛЬ: С тех пор, как люди начали говорить о движении земли.


ЭЗОП: Это загадка, месье Журуфль, объясните нам ее.


ЖУРУФЛЬ: Вот объяснение: расставаясь со мной, месье Геромондас недвусмысленно велел мне не произносить ни слова в отсутствие месье Коперника на тему движения нашего земного шара по эклиптике, потому что в противном случае я бы сдался. Если вы хотите, чтобы я болтал, как раньше, пошлите за гражданином Торуня.


ЭЗОП: Пусть кто-нибудь пойдет и попросит Коперника прийти сюда.


ФИЗИК из свиты: Я немедленно отправлюсь туда и скоро найду его, потому что я знаю место, где философ обычно медитирует. (В сторону.) Я расскажу Ньютону, что происходит.


Сцена Семнадцатая,


Эзоп, Плю, Бернарден де Сен-Пьер, Журуфль,


Свита астрономов-геометров и физиков


ЭЗОП: Месье Журуфль, обязательно ли Копернику диктовать вам ваш урок?


ЖУРУФЛЬ: О, не для меня; но вы увидите, если он не уверит вас, что земля каждый год посещает двенадцать домов зодиака, совершая оборот вокруг солнца, в сопровождении луны, которая обращается вокруг нее, описывая ежегодно двенадцать эпициклов по орбите, пройденной ее звездой, и, по моему мнению, так и должно быть. Ибо согласно моему здравому смыслу, обостренному прекрасными аргументами монсеньора Ньютона и его приверженцев, мне кажется, что солнце в сто тысяч раз больше земли, согласно параллаксам, которые смогли найти эти ученые, и согласно расчетам ученого Лаланда и компании, эта звезда из-за своей огромной массы должна оставаться неподвижной в центре и своим притяжением заставлять землю вращаться вокруг нее, потому что по причинам, столь мощным, по нашему мнению, в отношениях и удобствах, связанных с солнцем., необходимо, чтобы маленькое тело определялось и тянулось большим, подобно тому, как угрюмого индейца несет его слон.


ЭЗОП: Месье Журуфль, вы уже привели доказательства того, что у вас неплохая память, но вы забыли, мне кажется, что притяжение не превышает область атмосферы и что, следовательно, солнце не может иметь никакой власти над землей из-за своего мнимого размера, поскольку его атмосферные флюиды не простираются так далеко, как мы. Кроме того, когда геометры-астрономы вычисляли массу солнца, они не знали, что видимый диаметр его диска был почти удвоен из-за оптических свойств нашей атмосферы и его собственной. Следовательно, солнце не такое большое, как они рассчитали.


ЖУРУФЛЬ: Я ничего не могу поделать, если астрономы ошибаются. В любом случае, разве не необходимо кое-что признать перед красивой гипотезой? В противном случае, смогли бы наши возвышенные науки выстоять против точной критики?


ПЛУЧЕ: Случай с ложной теорией смещения земного шара доказывает, что в этом отношении люди пытались искать науку там, где ее не было, и покраснели бы, обнаружив ее там, где она действительно существовала, то есть в книгах иудейского законодателя. Фактически, Моисей в своем рассказе о сотворении вселенной объявляет, что Бог сотворил землю раньше всех других сфер, и что он потратил три дня либо на ее формирование, либо на украшение, в то время как за один день он создал и сотворил из ничего солнце, луну, планеты и звезды, которым несть числа. Зачем Бог это сделал? Несомненно, чтобы дать нам более полное представление о земном шаре, которому он предназначил быть обителью людей, которые должны были стать его хозяевами, и которых он создал по своему образу и подобию. Это жилище, спроектированное и украшенное способом, соответствующим совершенству существа, которое должно было его населять, божественному существу было необходимо осветить, и именно тогда он создал все звездные тела. Следовательно, последние тела появились только после земли и для служения земле. Поскольку они были созданы только для земли, они не должны оказывать никакого влияния на ее существование, не должны подчинять ее себе, будучи в миллионы раз больше. Напротив, их курсы были отрегулированы таким образом, чтобы служить сигналами и отмечать годы и столетия их особой полезности. Именно так должны применяться веские доводы и удобства, а не с точки зрения размера или массы. По сравнению с простой и возвышенной историей сотворения мира, что значат эти ложные гипотезы, эти ошибочные теории, порождения буйного воображения? Они подобны хрупким суденышкам, которые, проплыв некоторое время без компаса в обширных морских просторах, темной ночью наконец разбиваются о берег. Но вот появляется Коперник.


Сцена Восемнадцатая


Предыдущий, Коперник


ЭЗОП: Прославленный Коперник, я рассчитываю на вашу откровенность в том, что вы расскажете нам, не скрывая, что вы думаете о своей астрономической системе. Вы морально уверены, что земля движется по знаку зодиака, вращаясь вокруг Солнца?


КОПЕРНИК: Нет, то, что я сказал, не было неоспоримой истиной. Мне показалось, что это была гипотеза, призванная объяснить движение звездных тел более правдоподобным образом, чем раньше, но это все еще гипотеза.


ЭЗОП: Это означает, что существует более одного способа объяснить движение небесных сфер.


КОПЕРНИК: Да, потому что внешний вид, по мнению всех астрономов, был бы одинаковым независимо от того, обращается ли солнце вокруг земли или земля вокруг солнца.


ЭЗОП: Значит, не существует явления, неопровержимо демонстрирующего смещение земли?


КОПЕРНИК: Нет, это можно допустить только предположением.


ЭЗОП: И что же убедило вас принять эту гипотезу?


КОПЕРНИК: Движение планет, чьи курсы иногда прямые, а иногда ретроградные. Мне казалось проще думать, что эти ретроградации были только кажущимися, и что они были вызваны смещением нашего земного шара, а не обратным движением планеты, которая была бы вынуждена описывать несколько эпициклов вокруг земли за один из своих периодов.


ЭЗОП: Но следует ли рассматривать эти эпициклы как неестественные кривые, то есть как никогда не происходящие в движении небесных тел ?


КОПЕРНИК: Не совсем, поскольку луна в моей собственной системе должна менять свой курс несколько раз в течение года, очевидно, образуя серию эпициклов.


ЭЗОП: Если Луна может прослеживать такого рода эпициклы, почему другие планеты не могут описать реальные циклы? Разве это было бы невозможно для божества? Рабочий, обладающий достаточным талантом, чтобы заставить машину двигаться одним способом, из-за этого не утратил способности приводить ее в движение другими машинами того же типа, а также непохожими друг на друга. Поэтому мне кажется, что вам следовало бы сказать: поскольку я не могу исключить все виды эпициклов, независимо от того, каким образом я объясняю вселенную, было бы лучше позволить планетам описывать кривые такого рода вокруг земли, чем утверждать, что они обращаются вокруг Солнца.


БЕРНАРДЕН ДЕ СЕН-ПЬЕР: Если бы знаменитый Коперник жил после хороших наблюдений, особенно после открытия телескопов, и он видел, как спутники планет описывают подобные эпициклы при обращении вокруг последних, он бы понял, что эти кривые более распространены в природе, чем простые орбиты, поскольку спутников гораздо больше, чем планет. Из этого он сделал бы вывод, что последние вполне могли бы также описывать более или менее сложные кривые вокруг земли, в то время как солнце и луна описывают настоящие круги, которые кажутся эллиптическими из-за положения, которое земля занимает на их орбитах.


КОПЕРНИК: Вы правы, но поскольку в мое время о существовании этих лун никто не подозревал, я подумал, что более уместно заставить только нашу луну описывать своего рода эпициклы, чем пять других планет. В любом случае, полагая, что солнце намного больше Земли, я предположил, что также более естественно, что меньшая масса вращается вокруг большей.


ЭЗОП: Но тогда смещение нашего земного шара стало бы очевидным в различных точках пространства, потому что, будучи смещенным, он не мог бы описать большой круг без того, чтобы полярная звезда не двигалась справа налево в течение года, поскольку каждый день она перемещается на два или три градуса из-за суточного обращения Земли.


КОПЕРНИК: Да, но мне и в голову не приходило проводить такое сравнение. Очевидная красота моей системы ослепила меня и увлекла, и, чтобы предвосхитить возражения, которые могли быть высказаны мне по поводу неподвижности полярной звезды в течение года, я заявил, что звезды находятся на таком большом расстоянии от земли, что угол, образуемый нашим шаром при описании своей орбиты, незаметен при взгляде со звезды. Если бы я подумал о ежедневном изменении положения полярной звезды, это привело бы меня в замешательство.


ЭЗОП: Фактически, согласно вашей гипотезе, небольшое изменение может произвести эффект, невозможный при большем изменении.


КОПЕРНИК: Это верно, но когда кто-то создает систему, он не смотрит на нее так пристально, и часто вынужден намеренно игнорировать определенные неудобные явления.


ЭЗОП: Прославленный Коперник, я уверен, что если бы вы создали свою астрономическую систему после новых наблюдений, вы бы оставили землю неподвижной почти в центре планетарных орбит и только придали бы ей вращательное движение вокруг ее наклонной оси, заставляя двигаться два ее полюса, как указано в "В поисках истины в науках"; и таким образом вы смогли бы более правдоподобно объяснить прецессию равноденствий, уменьшение наклона эклиптики и другие астрономические явления, которые, безусловно, зависят от движения полюсов Земли, поскольку восход и заход звезд обусловлены ее суточными вращениями, а времена года - наклоном ее оси, как вы определили первым. Поэтому я думаю, что вы не обидитесь, если я объявлю ошибочной теорию смещения земли вокруг звезды, которая ее освещает.


ЖУРУФЛЬ: Вы собираетесь оскорбить месье Коперника таким образом?


КОПЕРНИК: Меня это не огорчает, потому что я не представлял эту гипотезу как неоспоримую истину; напротив, я так подозрительно относился к ней при жизни, что передал ее в печать, только когда был одной ногой в могиле.


ЖУРУФЛЬ: Увы, что скажет месье Ньютон?


ЭЗОП: Что люди не свободны от ошибок.


ЖУРУФЛЬ: Значит, я больше не могу щеголять в ливрее ньютонов? Увы, бедный Журуфль, ты далек от своей славы!


ЭЗОП: Это несчастье, которого не могут избежать создатели ложных систем. Птолемей и Декарт испытали это раньше Ньютона, но, тем не менее, они сохранили часть своей славы. Ньютон, как и они, также может претендовать на похвалы потомков, хотя здесь я должен, в соответствии с властью, данной мне Уранией, осудить и объявить ложной не только гипотезу о смещении земли, но и гипотезы о мнимой пустоте и звездном или вселенском притяжении. В будущие эпохи Коперника, прежде всего, всегда будут с почетом встречать за то, что он открыл суточное движение и наклон земной оси для объяснения времен года, и мне поручено от имени Урании сделать ему комплимент от имени научного мира.


ЖУРУФЛЬ: Убежища! Подлежит осуждению почти по всем статьям!


ЭЗОП: Мне очень жаль, но рано или поздно этого следовало ожидать.


ЖУРУФЛЬ: О! Монсеньор Эзоп, измените свой вердикт, умоляю вас.


ЭЗОП: Я судил в соответствии с истиной, и я не могу отменить свое суждение.


ЖУРУФЛЬ: Пожалуйста, благосклонно примите нашу смиренную мольбу, и вы будете рады оказать нам эту услугу.


ЭЗОП: Это невозможно.


ЖУРУФЛЬ: Помните, что мы можем предоставить вам хорошее место в какой-нибудь академии. Я не обманываю вас, монсеньор Эзоп; Я могу провести вас туда — у меня есть ключи.


ЭЗОП: Я не стремлюсь к такой чести.


ЖУРУФЛЬ: Послушайте, я даже назову вам свою должность и титул.


ЭЗОП: Они мне не нужны.


ЖУРУФЛЬ: И мы обеспечили бы вам хорошую пенсию. О, добрый монсеньор Эзоп!


ЭЗОП: Я не просил об этом в Греции; я не буду просить об этом здесь.


ЖУРУФЛЬ: И мы понесем вас на крыльях славы.


ЭЗОП: Я доволен той известностью, которая у меня есть.


ЖУРУФЛЬ: Но помните также, что мы можем аннулировать ваши заслуги, и у вас не будет ни должности, ни пенсии.


ЭЗОП: Мне все равно.


ЖУРУФЛЬ: И что мы будем очернять вас в научном мире.


ЭЗОП: Научный мир не всегда будет ньютоновским, и безмятежное небо обычно сменяется туманной погодой.


ЖУРУФЛЬ: И это потомство пристыдит тебя за то, что ты заботишься о нас.


ЭЗОП: Я не боюсь этого несчастья; рано или поздно потомки смогут восстановить справедливость.


ЖУРУФЛЬ: Продолжайте, быстро, поторопитесь, потому что я вижу, как приближается сеньор Ньютон со своими многочисленными друзьями.


Сцена Девятнадцатая


Предыдущий, Ньютон, Геромондас, Сгравесанде,


Пембертон, Вольтер, Поуп, физики и др.


НЬЮТОН: Твое присутствие очень желательно, мой дорогой Коперник; не мог бы ты оставить нас здесь одних, когда мы защищаем наше дело?


КОПЕРНИК: Лучше скажи свое, ибо, как часто признавались твои сторонники, гипотеза общего тяготения может быть подтверждена только гипотезой смещения земли.


НЬЮТОН: Это правда, но поскольку две гипотезы взаимно подтверждают друг друга, защищать мои теории - значит заботиться о своей славе. Итак, я надеюсь, что вы окажете мне аналогичную услугу и будете стремиться сделать для меня то, что я сделал для вас. Давайте всеми силами защищать смещение нашего земного шара.


КОПЕРНИК: Отныне все мои усилия тщетны; Я ничего не могу сделать ни для вас, ни для себя; дело было рассмотрено окончательно, и ваше звездное притяжение, а также смещение земли были объявлены ложными и совершенно ложными.


ПЕМБЕРТОН: Полностью?


КОПЕРНИК: Да.


ГЕРОМОНДАС: И вы согласились с этим суждением?


КОПЕРНИК: Неизменность полярной звезды во все времена года и другие астрономические явления закрыли путь для любого протеста.


ВОЛЬТЕР: Ты слишком легко сдался.


КОПЕРНИК: Что, по-вашему, я должен делать, заключая себя в противоречии с самим собой и с явлениями?


СГРАВЕСАНДЕ: Тебе следовало обратиться к Урании, к научному миру, к потомкам и, если необходимо, ко всем дьяволам.


КОПЕРНИК: Но, в конце концов, я никогда не утверждал, что моя астрономическая система во всех отношениях соответствует точной истине; я всегда рассматривал ее просто как гипотезу.


СГРАВЕСАНДЕ: Значит, это твои сантименты? Что ж, у нас противоположное мнение, и мы будем настаивать против вас и против всех, что солнце зафиксировано в центре мира и что земля вращается вокруг этой звезды, описывая истинный эллипс. Друзья мои, вы не согласны с моим предложением?


ПЕМБЕРТОН: Да, мы привержены этому сердцем и душой.


СГРАВЕСАНДЕ: Вы все поклянетесь в этом?


ПЕМБЕРТОН, ГЕРОМОНДАС, ВОЛЬТЕР, и т.д..: Да, мы клянемся.


СГРАВЕСАНДЕ: Ну вот, Эзоп, быстро забери свое суждение, или мы поднимем такой шум, что дворец Урании сотрясется.


ГЕРОМОНДАС: И опрокинулся.


ПЕМБЕРТОН, СГРАВЕСАНДЕ, ЖУРУФЛЬ, ПОУП, ВОЛЬТЕР, и группа физиков и астрономов: Да, да, свергнуты.


Сцена Двадцатая


Эзоп, Коперник, Ньютон, Геромондас, Пембертон,


Sgravesande, Pluche, Bernardin de Saint-Pierre,


Вольтер, Папа Римский, Журуфль, Консьерж и т.д.


КОНСЬЕРЖ: Какой шум вы устраиваете у ворот дворца! В чем причина всех этих криков?


ЖУРУФЛЬ: Это потому, что монсеньор Эзоп только что прямо сказал сеньорам Ньютону и Копернику, что они лгали и что они были неправы. Это нехорошо, и я заинтересован в том, чтобы продолжать работать в those Messieurs are right. Видите ли, сеньор Консьерж, меня назначили привратником моей академии только потому, что я превозносил Ньютона и его сторонников до небес; с тех пор я чуть не потерял свою должность из-за того, что пробормотал сквозь зубы, что Ньютон не был непогрешимым. Говорят, несчастье дает человеку хороший совет. Я забрал его обратно и в качестве компенсации был назначен первым геометром двора Урании с прекрасным сертификатом для потомков.


КОНСЬЕРЖ: Месье Журуфль, вы были обмануты этими роскошными обещаниями. Урании не нужен геометр вашего уровня, и если вы хотите, чтобы потомки приняли вас с почетом, я советую вам избавиться от ваших научных предрассудков и принять истину, когда столкнетесь с ней.


ЖУРУФЛЬ: Полностью?


КОНСЬЕРЖ: Да.


ЖУРУФЛЬ: Иначе потомки будут смотреть на меня косо?


КОНСЬЕРЖ: Безусловно.


ЖУРУФЛЬ: Приятно это знать; я воспользуюсь этим, потому что мне не нравятся угрюмые лица.


СГРАВЕЗАНДЕ: Не ходя вокруг да около, месье Консьерж, мы призываем вас немедленно отменить суждения вашего творения Эзопа. Вы верите, что, состарившись в науках, мы захотим вернуться в школу и изучать то, чего никогда не знали и не понимали? Конечно, нет. То, что мы придумали сами или чему научились у Коперника, Кеплера и, прежде всего, у Ньютона, нашего верховного диктатора, мы хотим сохранить навсегда.


КОНСЬЕРЖ: Кто вам мешает? Разве вы не знаете, что страна науки - это государство, где мнения свободны и полностью независимы? Если вы хотите сказать, что сейчас ночь, когда светит полуденное солнце, вы можете, но вы выставите себя на посмешище, если попытаетесь заставить других сказать, что сейчас не день. Они должны пользоваться той же свободой, которую вы требуете для себя.


ВОЛЬТЕР и СГРАВЕСЕЙН, одновременно: Нет, нет, это не то, что мы имели в виду. Свобода для нас, рабство для других. Пусть они думают и говорят, как мы, или хранят молчание.


КОНСЬЕРЖ: Но в чем дело, президент?


ЭЗОП: Ньютонианцы хотят доказать, вопреки очевидности, что земная атмосфера не увеличивает видимый диаметр звезд, которые видны сквозь нее, особенно на горизонте.


КОНСЬЕРЖ: Возможно, можно было бы оставить без внимания это ложное мнение, если бы в их распоряжении никогда не было выпуклых прозрачных предметов, увеличивающих видимый объем объектов. Но поскольку они знают эти оптические факты, их ошибка непростительна. Месье Журуфль, вы думаете так же, как эти господа?


ЖУРУФЛЬ: О нет, сеньор Консьерж. Ваш слуга Журуфль не хочет, чтобы потомки смеялись над ним, упрекая его в том, что он отказывается от оптических свойств нашей прозрачной и выпуклой атмосферы.


ЭЗОП: Те же ученые также хотят утверждать, несмотря на эксперименты, что пространства Вселенной, в которых подвешены звездные тела, пусты или почти пусты, и что расширяющаяся атмосфера существует в середине этой пустоты, не имея возможности расширяться там.


КОНСЬЕРЖ: И вы, месье Журуфль, отстаивали это ошибочное мнение?


ЖУРУФЛЬ: Сеньор Консьерж. Я правдив, и признаюсь, что однажды я пережил это, но мимоходом и без экстраполяции его последствий; но теперь мой разум более обоснован, и я осознаю, что все эластичное расширяется, если его ничто не удерживает.


ЭЗОП: Они также хотят заставить нас поверить, что притяжение - это оккультное и внутренне присущее свойство материи, и что звезды взаимно притягиваются друг к другу на огромных расстояниях в неразделимый момент.


КОНСЬЕРЖ: Вы несли такую чушь, месье Журуфль?


ЖУРУФЛЬ: Да, к сожалению, и раньше монсеньор Эзоп давал нам понять, что привлекательность зависит исключительно от атмосферы. Но теперь я думаю более точно, как я мог поверить и превозносить такую очевидную ошибку? Для тех, кто не знает, что ничто не может быть привлечено, не будучи схваченным? Оккультное качество, безусловно, не является крючком.


ЭЗОП: А еще говорят, что солнце и луна притягивают землю.


КОНСЬЕРЖ: Из такого далека, месье Журуфль, из такого далека?


ЖУРУФЛЬ: Правильно! Мы говорим это в шутку.


ЭЗОП: Наконец, они абсолютно полны решимости убедить нас в том, что земля вращается вокруг дневной звезды, хотя неподвижность северной полярной звезды одинакова в течение всего года, что было бы невозможно, если бы земля вращалась в космосе, поскольку ежедневное смещение ее меридиана при суточном вращении изменяет положение этой звезды примерно на два градуса каждый день.


КОНСЬЕРЖ: О, месье Журуфль! Вы приняли эту гипотезу, которой противоречит более чем одно астрономическое явление?


ЖУРУФЛЬ: Вы шутите, сеньор Консьерж. Месье Журуфль слишком умен, чтобы не отвергать подобные гипотезы.


СГРАВЕЗАНД: Верно! Я не могу поверить в то, что слышу. Неужели, месье Журуфль, несмотря на ваши обещания, вы предаете наше дело?


ЖУРУФЛЬ: И что мне делать, когда я вижу, что моя слава погибнет из-за защиты ваших ложных теорий? Послушайте, когда у человека есть хоть какой-то интеллект, он хочет, чтобы им восхищались потомки, но потомки закроют передо мной свои двери и будут насмехаться надо мной, если... После того, что я только что услышал. Я предстаю перед ним в ньютоновских цветах.


СГРАВЕСАНДЕ: Я думаю, ты спишь. Разве ты не знаешь, что, напротив, твоя слава приумножилась бы, если бы ты поддерживал наши мнения, хорошие или плохие, до конца, и что чем более упрямым ты себя проявил, тем больше потомков восхищалось бы нашим гением? Сказав, что вы были правы, а противники Ньютона ошибались, вы могли бы показаться фениксом среди прекрасных умов.


ЖУРУФЛЬ, обращаясь к Сгравесанде, тихим голосом: Конечно, я этого не знал! Что ж, когда сеньор Консьерж вернется в дом, я обещаю вам, что возьму назад все, что только что сказал. Вы этого хотите?


СГРАВЕСАНДЕ: Нет, ты всего лишь педант; нам не нужна твоя помощь, мы прекрасно справимся без тебя. Убирайся с глаз долой. Мы изгоняем вас из нашего общества и призываем потомков поступить так же, пока оно не перестало быть ньютоновским. Несомненно, это восстановит справедливость и в первую очередь установит, что ты дурак.


ЖУРСУФЛЬ: Называй меня дураком, если хочешь. Но я был еще большим дураком, поскольку вы вынуждаете меня сказать это, когда я следовал вашим теориям, полным противоречий и предположений, и слишком часто опровергаемым тысячью явлений. Потомство, на которое вы так рассчитываете, несомненно, не всегда будет находиться под гнетом месье Ньютона и его почитателей, и это будет тем более сурово по отношению к вам, потому что вы были так упрямы в поддержке ложных гипотез английского ученого


СГРАВЕСАНДЕ: Что ж, если потомки придут осуждать Ньютона, мы осудим потомство и исключим его из нашей компании.


ЖУРУФЛЬ: Изгоняйте это сколько угодно, но после мы посмотрим, кто выйдет победителем или побежденным. Позвольте нашим молодым гениям начать научную карьеру, свободную от предрассудков. О, как они будут издеваться над вашим магистерским диктатом! Тогда прощайте, господа. Продолжайте мечтать, если хотите, о том, что камни падают на нас с Луны.29 Я больше не завидую вашей возвышенной науке. Adieu, adieu!


(Все уходят.)


Ральф Шропп: Автомат


История, взятая с Палимпсеста


(1898)


Сердце - это все.


Предисловие


Во время долгого пребывания в замке Борегар на юге Франции. расположенный в центре идеально живописного горного региона, мы потратили долгие часы, роясь на полках обширной и богатой библиотеки этого старинного поместья. Книги и рукописи, хранящиеся там в таком большом количестве, по большей части происходят из старого монастыря, построенного поблизости, но сегодня от этого просторного монастыря не осталось ничего, кроме стен и руин. Своды, под которыми многочисленные и почтенные монахи с серебристыми волосами медленно прогуливались, читая часы, пострадали от разрушительного действия времени; безмолвные и пустынные, больше не видно ничего, кроме вьющихся растений, скрывающих трещины. От узких ячеек, которые когда-то дали жизнь стольким рукописям, иногда таким ценным, больше не осталось ни малейшего следа!


Однажды, продолжая наши любопытные изыскания в архивах замка, мы нашли пергамент, покрытый плесенью и покрытый пятнами многовековой пыли. После внимательного осмотра мы узнали палимпсест. Пытаясь разгадать несколько драгоценных фрагментов латинской или греческой литературы, которые могли содержаться на листах, первоначальные символы которых были стерты, чтобы использовать пергамент во второй раз, мы сначала непроизвольно прочитали новый текст, который был наложен на них. Латынь была очень ущербной, но история, которую она содержала, полностью привлекла наше внимание с самых первых строк.


Мы приводим здесь перевод настолько точный, насколько это возможно, учитывая тот ущерб, который время нанесло оригиналу. Слова, которые были стерты или стали неразборчивыми, пришлось восстановить. Монах Феодул, чье имя указано в конце рукописи, по-видимому, был мирским человеком до своего вступления в священный сан. Он, вероятно, сочинил эту историю в соответствии с воспоминаниями, сохранившимися в монастыре, основываясь на отношениях, которые, несомненно, были установлены двумя монахами, упомянутыми в конце рассказа.


Ницца-Приморье, 28 ноября 1878 года.


R.S.


Альберт Великий, благочестивый доминиканец и знаменитый фокусник, только что закончил свой знаменитый автомат. С радостью он рассматривал свою работу, плод долгих бессонных ночей и глубоких раздумий. Он был вынужден пожертвовать лучшими годами своей жизни многочисленным испытаниям; теперь, когда его карьера почти подошла к концу, вид его работы утешал его за прошлые неприятности и бесконечные трудности, которые ему пришлось преодолеть. Самый полный успех превзошел его ожидания и увенчал все его желания. Ему удалось в совершенстве воплотить идеал, который он носил в себе со времен своей юности, когда завершил учебу в Падуе.


Гомункулус — так новый Прометей окрестил свое творение — не оставлял желать лучшего. Он походил на настоящего человека из плоти и костей настолько близко, что его можно было принять за такового. Итак, чтобы составить его портрет, необходимо описать прославленного смертного, а не автомат.


Альберт Великий не обладал в своей душе, в качестве ученого, и следа божественного дыхания художника, поэтому его творению, чисто механическому, абсолютно не хватало отпечатка красоты. Он довольствовался копией человеческого лица и точным воспроизведением природы, не задумываясь о ее поэтизации. Черты лица, которые ему удалось воспроизвести, были относительно правильными и достаточно приятными; физиономия была более приятной в нескольких отношениях, потому что он выбрал в качестве моделей определенные пластичные фигуры, но лишенные выражения, такие, какие можно встретить в обществе, вид которых вскоре вызывает усталость. Можно было позволить своему взгляду задержаться на лице автомата, не испытывая ни удивления, ни отвращения, и всегда видеть эту физиономию снова с таким же удовольствием.


У него был хороший цвет лица, не бледный и не сильно накрашенный, и в целом Гомункулус не был примечателен ни чрезмерным ростом, ни преувеличенной полнотой. Он был воплощением одного из тех людей, которых можно насчитать тысячами, людей, которые проходят незамеченными, не поддаются критике, но и не вызывают никакого восхищения.


Его создатель и хозяин одел его по последней моде той эпохи; что касается элегантности, то его внешность была безукоризненна. С помощью хитроумного и хорошо сконструированного механизма, являющегося секретом его изобретателя, Гомункулус с легкостью и изяществом выполнял все движения, необходимые для материальной жизни. Все в нем было отрегулировано и изучено до такой степени, что он никогда не смог бы в сфере действия обидеть или раздражить даже самых восприимчивых людей резким или необдуманным поведением.


Благодаря механизмам, которые только их автор мог привести в движение или вернуть в состояние покоя, мысли Гомункула приобрели отпечаток характера, интеллекта и чувств человека, обращавшегося к нему. Таким образом, он всегда находился в совершенной гармонии со своим собеседником и с самого начала производил самое благоприятное впечатление.


Несмотря на поверхностность, образование автомата было хорошо направлено и соответствовало его потребностям. Он разбирался во всем, и, поскольку его механические ресурсы не могли его подвести, он выходил победителем из самых напряженных дебатов.


Его голос, установленный в монотонном, безразличном и властном регистре, свободный от интонаций и модуляций, идеально соответствовал его натуре. Для тех, кто использует эту манеру выражения, в ней есть что-то божественное, поскольку они верят, что парят над различными человеческими ситуациями, как во времена творческого Духа, парящего над водами.


Этот жанр беседы, который является просто изученной формой у многих людей, был естественным для Гомункула. Ничто не могло обрадовать его или опечалить. Подобно богу, он мог пережить самые острые радости и самую острую боль, не испытывая ни малейших эмоций; стереотипная улыбка иногда слабо блуждала по его губам.


Эти особые черты его характера, вызывающие зависть в некоторых отношениях, легко объяснимы. Великий волшебник в совершенстве преуспел в имитации человека, похожего на всех остальных в жестах и мыслях, но он был неспособен дать ему сердце, заставить пробудиться в нем божественную искру, которая согревает все существа, подобно тому, как солнце проявляет свое благожелательное притяжение к земле.


Монотонность голоса Гомункула и общее отсутствие выразительности в его лице проистекают из его неисправимых недостатков, вызванных бессилием его хозяина продолжать работу, недоступную простым смертным. Это несовершенство лишило автомат чувств и страстей, которые облагораживают человечество и которые вытекают из принципа чувствительности, который мы носим с собой с рождения, но который производит совершенно разные эффекты у разных людей.


Человеку, который, живя душой так же, как и телом, был поставлен в прямую связь с автоматом, не потребовалось бы много времени, чтобы в присутствии этих бесстрастных черт и неподвижного взгляда почувствовать холод, проникающий в его сердце. Сам Альберт Великий часто испытывал боль в ребрах, и вид этого живого и в то же время искусственного существа, которое было его работой, иногда повергал его в какое-то необъяснимое беспокойство и ужас.


Усилиями своего мощного интеллекта Альберт присвоил себе права, которые принадлежали только Создателю. Теперь, увы, ему предстояло столкнуться с последствиями и подчиниться непреложным правилам судьбы, которых не может избежать даже бог.


Человек, который творит, всегда формирует свою работу в соответствии с планами, основанными на неизменных принципах. Если он подчиняет свою работу определенным законам, он навязывает их себе силой взаимности. Как творец, он, несомненно, может, когда пожелает, освободиться от этих добровольных цепей, но только уничтожив свою работу. Таким образом, в силу этих изначальных законов хозяин неизбежно делает себя рабом своего создания.


Много раз Альберта охватывало сожаление о том, что он задумал свои бессмысленные мечты и, реализуя их, напрасно создавал всевозможные неприятности. В моменты уныния и перевозбуждения только чувство собственного достоинства в сочетании с памятью о многих потерянных часах мешали ему разрушить свою работу.


Автомат начинал становиться для него обузой. Он не знал, как его использовать. Он, несомненно, мог бы лишить его движения, просто нажав на известный ему одному переключатель, но он рисковал бы, оставив его более чем на сутки в этом фиктивном сне, нанести серьезный ущерб его работе. Машина была сконструирована так, что было необходимо, под страхом поломки, чтобы она была постоянно активна, поскольку движение развивало движение внутри нее, отдавая тепло ее конечностям и, таким образом, становясь источником видимой жизни Гомункула. Он не нуждался в отдыхе, его искусственное существование было всего лишь результатом удачных механических комбинаций.


Эти причины вынуждали Альберта лишь очень редко обездвиживать его; в любом случае, в этом не было необходимости, потому что автомат, послушный и прилежный, точно выполнял приказы своего хозяина. Поскольку он никогда не покидал камеру доминиканца, не было причин опасаться каких-либо несчастий, вызванных его вмешательством, или которые могли нанести ущерб ему самому.


Но безделье всегда опасно, даже для автомата. Так думал и Альберт Великий. Несмотря на это, он не смог сразу начать карьеру для Гомункула, поэтому сделал его своим секретарем и прислугой. Он убрал на дно ящика костюм джентльмена, в который изначально облачил автомат, и заменил его монашеским одеянием, полностью похожим на то, которое он носил в монастыре. С тех пор Гомункулус посвятил себя всем видам работы. В качестве домашней прислуги ему не было равных, ибо что может быть приятнее, чем когда тебя обслуживают машины? Он также со строгой пунктуальностью обрабатывал корреспонденцию магистра, и Альберт, которому это помогало в его повседневных занятиях, мог гораздо лучше посвящать свое время новым исследованиям и изобретениям.


Несколько месяцев прошли в совершенной гармонии между хозяином и его секретарем, и их союз продолжался бы долгие годы, если бы не определенные обстоятельства, которые прервали их.


Гомункул начал подчиняться общим законам, которые заявляют о своих правах на все сотворенные существа; он испытывал потребность существовать для себя, ибо с того дня, как с ним было покончено, он был способен обеспечивать себя сам. Зависимость тяготила его, поскольку он почувствовал способность жить и действовать без посторонней помощи.


Письма, за написание которых он отвечал, и то, что он читал в библиотеке своего хозяина, пробудили в нем интеллект и пробудили непреодолимое желание повидать мир. Страстное желание заставило его покинуть монастырскую келью, но, так и не осмелившись сообщить о своих желаниях Альберту, он в тишине обдумал план побега.


Нет такой глубоко укоренившейся привычки, которую нельзя было бы удивить небрежностью. Однажды Альберт забыл запереть дверь своей камеры или, возможно, намеренно оставил ее открытой, намереваясь прогуляться по монастырскому саду.


Гомункул быстро заметил эту небрежность и немедленно воспользовался ею. Из ящика, куда он был положен, он достал свой костюм джентльмена и, свернув его в узел, тщательно спрятал под своей мантией. Когда он узнал, что деньги необходимы для жизни в мире, который он знал только по названию, он завладел монастырской кассой, куда поступала милостыня для бедных, и наполнил ее содержимым свои карманы. Затем, оставив дверь камеры приоткрытой, он спустился только по общей лестнице. Несколько мгновений спустя он был за пределами монастыря и в мире, который у него было такое острое желание увидеть и познать.


Благодаря своей привычке он смог беспрепятственно выйти из монастыря. Привратник не обратил на него никакого внимания, несомненно, думая, что это брат, вышедший собрать милостыню.


Едва оказавшись за стенами монастыря, Гомункулус задумался, что ему следует делать. Для начала он некоторое время шел быстрым шагом с единственной целью как можно быстрее убраться из монастыря. Все незнакомые предметы, попадавшиеся ему на глаза, вызывали у него лишь заурядное удивление. Из-за отсутствия у него сердца он оставался чуждым любых впечатлений. Пружины, которые служили ему душой, были настолько хорошо спроектированы и выполнены, что автомат воспринимал самые удивительные вещи как простые и естественные. Таким образом, он чувствовал себя тем более непринужденно в мире, который видел впервые, потому что его чисто механическое телосложение не внушало ему ничего, кроме превосходного безразличия.


Блуждая наугад, он оказался на берегу реки. Инстинктивно ему в голову пришла хорошая идея. Он спрятался за кустом, снял свою монашескую рясу и бросил ее, но не в крапиву, а в воду. Затем он надел костюм джентльмена и обнаружил, что внезапно преобразился и приукрасился. В течение следующих нескольких часов он продолжал свой путь через сельскую местность, вплоть до шоссе, по которому он следовал. После целого дня марша оно привело его к воротам большого и процветающего города.


Тем временем Альберт Великий, его неудачливый изобретатель, предался глубокому отчаянию. После прогулки по монастырскому саду он вернулся в свою келью. Обнаружив, что дверь открыта, и не увидев Гомункула, он окликнул его и поискал поблизости, но, не сумев обнаружить, приказал провести тщательный обыск в ограде монастыря. Всех заставили работать, чтобы заново открыть автомат. Альберт не верил окончательно в свой побег, пока брат, отвечающий за дверь, не сказал ему, что незадолго до этого он открыл ее монаху. Гонцы немедленно разошлись во все стороны, но вернулись, не сумев сообщить никаких точных новостей.


Через два дня после бегства Гомункула рыбак принес в монастырь одежду. Альберт сразу узнал в ней своего автомата.


“Увы!” - воскликнул он в отчаянии. “Неужели я должен таким образом лишиться плода моих поздних ночей, заботы всей моей жизни? Могу ли я ожидать аналогичного уничтожения своего достижения? Я сохранил свое изобретение в секрете; мое имя не перейдет к потомкам!”


Он долгое время продолжал сетовать на свою халатность и свое несчастье, не будучи в состоянии смириться с этим.


Тем временем автомат наслаждался высшим счастьем вести себя в соответствии со своей собственной волей.


Большой город, в который привел его Хазард, вскоре предложил ему бесчисленные удовольствия. Он снял номер в главном отеле. Тайный инстинкт побудил его посетить городские школы фехтования и верховой езды, и ему не потребовалось много времени, чтобы наладить наилучшие отношения с молодыми людьми, которые регулярно посещают эти места. Благодаря своей особой организации он обладал замечательной способностью ко всем физическим упражнениям, которые требовали только гибкости движений. Самая резвая лошадь сразу становилась послушной в его руках, а самые искусные мастера фехтования боялись его клинка.


За считанные недели у него появилось множество друзей. Чтобы лучше позиционировать себя в их обществе, он выдавал себя за сына из хорошей семьи, чьи юношеские безрассудства привели к ссоре с родителями. Из-за этого он становился только интереснее. Вскоре женщины всего мира, чьи друзья описали некоторые из его блестящих качеств, пожелали познакомиться с ним поближе. Это было нетрудно. Через два месяца после своего побега из монастыря Гомункул блистал в лучших салонах города. Все восхищались его редким достоинством, изысканным тактом и, прежде всего, его невозмутимой уверенностью.


Лишь несколько завистливых личностей позволяли себе критиковать его. Они утверждали, что иногда замечали в нем манеры парвеню, заразившегося в другом обществе, отличном от того, в котором он сейчас представился. Они предположили, что он уделял мало внимания или вообще не обращал внимания на тех, кто не занимал высокого положения или был просто ему равен. Они утверждали, что он намеренно унижал всех тех, кого хвалили в его присутствии, и что в разговоре у него постоянно был достаточный тон, не допускающий ответа. Они считали его одним из тех людей, которые получают удовольствие от выражения собственного мнения, но не позволяют другим выражать свое. Наконец, они упрекнули его — что было гораздо серьезнее — в подлом поведении и общении с людьми, имеющими влияние выше его по рангу, особенно с теми, от кого он надеялся получить какое-то преимущество, хотя бы для того, чтобы получить приглашения на обед или получить при их посредничестве одну из тех незначительных наград, которые не зарабатываются на поле боя, а вручаются исключительно как свидетельство благосклонности.


Эта клевета, безусловно, была придумана только из-за зависти нескольких соперников. Чего нельзя было отрицать, так это того, что Гомункула все любили. Отсутствие у него сердца облегчало путь к мирскому успеху. Ему особенно удавалось привлекать симпатии женщин, и благодаря их покровительству, которым он был обязан чувствам, которые он был достаточно умен, чтобы внушить им, он блистал во всех их салонах. Чтобы завоевать их расположение, он начал с того, что заставил каждую из них поверить в отдельности, что он сгорает от страсти только к ней, тогда как даже самая красивая была неспособна пробудить в нем возвышенную любовь. Его речь выражала только фальшивые чувства; он мог повторять одну и ту же бессмыслицу всем женщинам, не рискуя попасться в сети собственной лжи. Его природное безразличие всегда делало его хозяином положения. Благодаря такому поведению, которое вытекало из его конституции, ему не потребовалось много времени, чтобы его стали приглашать повсюду.


Знатная дама, в то время очень модная из-за своей высочайшей элегантности, а также отличавшаяся рассудительностью, хотя была уже не очень молода, не боялась, несмотря на свое недавнее вдовство, показать, что Гомункул покорил ее сердце, и она положила начало его успеху. Вскоре другие женщины стали соревноваться с ней, чтобы привлечь внимание автомата. С этого момента он был настолько востребован, что стал объектом всех разговоров, и даже просто получить записку, написанную его рукой, считалось чрезвычайным одолжением.


Настойчивость прекрасной вдовы увлекла его. Гомункул, верный своей природе, то есть своему механизму, долгое время оставался бесчувственным; истощение его денег, наконец, побудило его позволить такой большой любви коснуться себя. Он согласился жениться на знатной даме, небрежным тоном заявив своим друзьям, что решение о браке было принято не потому, что он любил ее, а потому, что он был безумно любим сам.


Благодаря безразличию Гомункула, союз, который он заключил, не омрачался никакими облаками. Его жена обожала его и окружала заботой и вниманием. Она никогда не замечала, к счастью для себя, что в груди ее мужа не бьется сердце. Единственное, что она находила в нем странным, это то, что сон так и не приходил к нему, чтобы закрыть глаза. Однако через несколько месяцев ей удалось привыкнуть к этому феномену, и поскольку Гомункулус не начал чахнуть, в конце концов она поздравила себя с тем, что нашла второго мужа, который сочетал в себе так много других качеств, таких как умение никогда не спать.


С момента побега Гомункула прошло три года, и он стал отцом двух восхитительных детей, которые пошли в него и свою мать. Они походили на нее внешне, но, поскольку у них не было сердца, в них были те же бесчувственность и эгоизм, что и в их отце.


У Альберта Великого было время утешиться, по крайней мере, по-видимому, из-за невосполнимой потери, которую, как он считал, он понес. Теперь он пробовал другие изобретения, не слишком задумываясь о создании второго автомата.


Примерно в то же время история о необычном событии нарушила обычную тишину монастыря. Говорили, что жители ближайшего большого города внезапно восстали против джентльмена благородного происхождения, и что общественное спокойствие ненадолго оказалось под угрозой, но это спокойствие было восстановлено. Однако этот факт был достаточно важен для того, чтобы они распространились сами по себе вплоть до безмолвных стен монастыря.


Однажды в праздничный день на одной из самых оживленных улиц города карета аристократа сбила ребенка. Участники толпы немедленно бросились к лошадям, и, несмотря на все усилия кучера, возбуждавшего их словами и кнутом, им удалось удержать их. Разъяренные люди взобрались на карету, издавая крики о мести. Знатная дама, находившаяся внутри кареты, была в ужасе; что касается джентльмена, сидевшего рядом с ней, на его лице не отразилось никаких эмоций. Он удовлетворился тем, что небрежно и бесстрастно бросил в толпу несколько пригоршней золота. При виде этого волшебного дождя простые люди внезапно успокоились. Лошадей отпустили, и кучер воспользовался этим, чтобы быстро уехать.


Манифестация, казалось, завершилась, и так бы и было на самом деле, если бы не неожиданный инцидент. В тот момент, когда карета снова тронулась, дама, к которой вернулось самообладание, сказала несколько слов своему мужу; последний ответил громким голосом и самым безразличным тоном замечанием, которое, к сожалению, было подслушано несколькими людьми: “В мире достаточно детей и без этого отродья”.


Этот жестокий комментарий передавался из уст в уста. Ближе к вечеру толпа, подобно бурным волнам океана, подступила к окнам дома, в котором жил человек, публично произнесший столь резкие слова. Люди кричали о мести, и несколько агитаторов уже пытались выломать главную дверь. Чтобы восстановить порядок и спокойствие, было необходимо прибегнуть к вооруженной силе, и были жертвы, некоторые из них со смертельным исходом. Постепенно, однако, толпа рассеялась, и ночь принесла спокойствие в умы — за исключением того, что джентльмену посоветовали некоторое время не показываться на улицах города.


Когда эта история достигла ушей Альберта Великого, внезапная вспышка просветления промелькнула в его сознании; его лицо прояснилось; выражение его черт, меланхоличное или долгое, стало веселым, и он воскликнул, полный энтузиазма: “Моя работа не пропала! По этому отсутствию сердца я узнаю своего автомата! Гомункул жив; Я пойду, чтобы вернуть его ”.


В тот же день он отправился в великий город в сопровождении двух братьев. Менее чем за двадцать четыре часа они прибыли к месту назначения.


Справедливо предположив, что их привычки могут встревожить автомата, они переоделись воинами и уже на следующий день отправились в дом Гомункула. Альберт, превратившийся в рыцаря, попросил разрешения поговорить с хозяином дома. Их переодевание не только не вызывало подозрений, но и облегчало им проход, потому что после недавних событий. Гомункулус был взят под защиту армии.


Когда Альберт оказался в присутствии мнимого джентльмена, он с радостью узнал свой автомат. Как только представивший его камердинер удалился, он подбежал к своему творению и, быстро нажав на скрытый переключатель, который был известен ему одному, немедленно обездвижил Гомункула.


В считанные минуты автомат был разобран, и, войдя, два брата, ожидавшие у двери, каждый из них спрятал по нескольку частей автомата под своим плащом. Альберт забрал голову и плечи, и таким образом, подобно тому, как римские сенаторы однажды привели к исчезновению своего первого короля, монахи унесли бедного Гомункула незамеченными.


Через несколько дней после этого события автомат снова был установлен в камере, как и в прошлом, подчиняясь приказам своего хозяина и изобретателя. Как и прежде, он выполнял двойную функцию секретаря и прислуги. Альберт сиял от радости и теперь ревниво следил за своей работой. Отныне у несчастного Гомункула больше не было шансов на спасение. К счастью для него, отсутствие сердца избавило его от всех сожалений и всякой печали.


30Через месяц после этого вынужденного возвращения знаменитый Фома Аквинский, прозванный Великим Быком Мудрости, приехал с визитом в доминиканский монастырь; он предпринял это путешествие с целью увидеть Альберта и лично оценить его чудесные изобретения. Едва он прибыл, как попросил позвать знаменитого мага. Брат указал ему келью, в которой он жил, а затем удалился.


Фома Аквинский постучал в дверь, и Гомункул, следуя приказу своего хозяина, немедленно пошел открывать. При виде него человека, вдохновленного Господом, охватил страх; он сразу почувствовал отсутствие сердца и угадал искусственного человека в доме Доминиканца. Он, должно быть, даже принял Гомункула за духа зла, потому что, подняв сучковатый дубовый посох, служивший ему опорой, он нанес автомату удар по голове с такой силой, что на этот раз машина была разрушена безвозвратно.


Споры, последовавшие за автоубийством, были жестокими. Альберт не пощадил будущего святого, но весь его гнев был напрасен. Работа мастера была безвозвратно уничтожена.


Почему Фома Аквинский не пришел в монастырь до побега Гомункула? От каких неприятностей бедное человечество было бы избавлено!


Со временем Доминиканцу удалось смириться и почти утешиться понесенной потерей. С женой автомата все было по-другому. Знатная дама не могла объяснить внезапное исчезновение своего мужа. Неспособная примириться с этой немыслимой разлукой, она привела в движение все, чтобы найти его.


Ее исследование не дало результата. Альберт хранил упорное молчание, и братья, оказавшие ему помощь в похищении автомата, также были вынуждены молчать, потому что Доминиканец вынудил их к этому под самыми суровыми угрозами. Они поговорили только после его смерти, и именно им обязана эта история.


С той эпохи прошло много лет. События, описанные выше, частично забыты, но, увы, потомки автомата все еще живы. Двое сыновей, которых он родил от брака, увековечили его расу. Иногда кажется, что он вымер, но внезапно, благодаря феномену атавизма, на мировой арене вновь появляются особи, полностью идентичные первому Гомункулу.


Вы с удивлением спрашиваете: “Где они встречаются?” Не заглядывая слишком далеко, вы можете найти удивительно совершенные экземпляры; их можно увидеть во всех слоях общества; каждый пол имеет своих представителей, и вам будет особенно легко найти примеры среди придворных и светских мужчин.

Louis Gallet: Смерть Парижа


(1892)


Итак, вот что сказал Провидец:


В течение двенадцати столетий Париж разрастался у подножия металлической башни, которая остается почти единственным остатком бывшего города, который по очень древней традиции называется Эйфелевой башней, и никто точно не знает, откуда взялось это название, поскольку археологи так и не смогли прийти к полному согласию по этому вопросу. Город был огромен, в его десятиэтажных домах, увенчанных обширными террасами, проживало шесть миллионов душ. Его процветание было велико, хотя он уже давно не был столицей Соединенных Штатов Европы. Однако он оставался известным во всем мире своим поклонением удовольствиям. Все народы, изгнанные с Севера ледяным нашествием, имели там своих представителей, больше не образуя никакой, кроме единой нации.


Могущественная Россия рекой хлынула в Азию; Германия существовала только как воспоминание; вся благородная Европа спала в полярном безмолвии.


В то время столицей Соединенных Штатов Европы был Марсель, а в Африке - Алжир.


Средиземноморье и воздушное сообщение в те дни были уже очень быстрыми, и два города, о которых идет речь, по нескольку раз в день обменивались корреспонденцией и газетами, всегда полными историй о замечательном Париже, который, хотя и находился тогда на северной оконечности Европы, лишенный своего политического сюзеренитета, все еще вызывал удивление мира. Наука, тем не менее, выразила серьезную тревогу по этому поводу. Земля была подвержена похолоданию, зона которого описывала все большие круги вокруг полюса. Но Париж, хорошо отапливаемый, в изобилии обеспеченный всеми промышленными богатствами, смеялся над пророками гибели. Великий город всегда отличался огромной глубиной скептицизма.


И, по правде говоря, сила Парижа тогда была изумительной, способной внушить безграничную уверенность в его долговечности или, по крайней мере, в средствах спасения, если, возможно, существование его жителей однажды окажется под угрозой. Гигантские дирижабли с десятью рядами пропеллеров стремительно полосовали небо; корабли поменьше, изящные и позолоченные, как королевские галеры, пересекали траектории днем или ночью, оснащенные на носу разноцветными огнями маяков, усеивали небо созвездиями, похожими на пыль из блуждающих звезд.


На улицах шириной в шестьдесят метров пешеходы без страха перемещались между высокими домами. К тому времени было всего несколько электрических экипажей, дирижабли были намного удобнее и менее опасны, чем наземные транспортные средства. Что касается лошадей, то за столетия они были улучшены до такой степени, что ни одной не осталось, за исключением нескольких экземпляров, абсолютно чистых по форме, но непригодных ни к какой службе. Эти шедевры пластики бережно хранились в зоологических музеях. Возможно, некоторые из них сохранились и сегодня, но никто не знает, где они находятся. В музее Алжира есть один, но это чучело, выставленное рядом с последним слоном, еще одним видом, исчезнувшим в результате безжалостной охоты, когда-то проводившейся за коллекцией слоновой кости, которую сегодня с таким успехом заменили изделия из прессованной бумаги.


В многочисленных спортивных залах население постоянно поддерживало гибкость с помощью самых грубых упражнений. Раса стала очень красивой, на лицах не появилось и следа старости, на постоянно функционирующей коже не было морщин, так что было трудно отличить старика от молодого. Что касается женщин, то к двадцати годам они как будто были однородны, и не было редкостью, даже с близкого расстояния, когда бабушку принимали за ее внучку, настолько далеко продвинулось искусство создания консервирующих мазей.


Все это население, в целом богатое дружелюбным интеллектом, было удивительно здоровым. Долгое время врачей больше не было; их заменили химики и простые физиологи. Проникнув во все тайны природы и составив каталог всех микробов, эти ученые затем отдохнули, с глубоким удовлетворением наблюдая, как живет и умирает человечество.


Больше не существовало публичных библиотек или музеев, литература и искусство не имели причин для существования в обществе, которое было привязано прежде всего к материальности вещей и давно покончило с сентиментальными спекуляциями и эстетическими теориями. Более того, язык стал очень простым, хотя и состоял из всех древних языков, на которых когда-то говорили различные расы двух миров. Из обмена вокабулярами, синтаксисом и формулами сокращений родился универсальный язык, в котором глагол играл лишь второстепенную роль, уступив место драгоценному существительному и прилагательному, единственно необходимым, в общем, для отношений практической жизни.


Таким образом, некогда огромные газеты были уменьшены до размеров крошечного листа. В нескольких предложениях излагались политические новости или пересказывались самые последние события; комментариев долгое время не было, и вся полемика была пресечена. Статья сообщала о факте, не более того; читатели сделали свои собственные выводы. Старых журналистов-спорщиков заменили репортеры-гимназиархи, прославившиеся тем, что аэронавты двигались с наибольшей скоростью и быстрее всех летели к месту событий.


В больших залах все еще звучало немного музыки: музыки, в которой исследование и столкновение вражеских звучаний были доведены до высшей степени утонченности и которая вызывала в нервной системе слушателей ощущения необычайной остроты.


В общем, люди были счастливы и благодарны за то, что были такими, что случается редко. Пока никто не говорил с ними о Боге, смерти или любви, которые порождают боль, или о семье, чьи привязанности и доказательства подрывают всякое спокойствие, они признавались, что довольны; они шли по жизни с философским эгоизмом, который делал их настолько красивыми и радостными, насколько позволяли их богатые средства.


Когда в Париже было слишком холодно, когда снегопады становились слишком частыми, простые люди находили убежище в зимних садах, огромных стеклянных дворцах, в которые возвращалась весна; самые богатые улетали на каком-нибудь прогулочном дирижабле в Алжир или, если температура в Алжире казалась слишком низкой, на озеро Чад, уже окруженное великолепными жилищами. Это было делом нескольких часов. Многие из тех, кто отдыхал в Алжире, раз в неделю возвращались в Париж по делам.


За последние несколько лет в середине каждой зимы холод заметно усиливался, и снег валил с большей силой. Были сфотографированы снежные бури, во время которых хлопья, казалось, соприкасались друг с другом и, так сказать, сливались воедино. Но эти снегопады длились недолго, и мощные аппараты, загруженные специальными продуктами, мгновенно растапливали их и отправляли бурлящими потоками в канализацию, вплоть до Сены, которая уносила их в сторону моря.


Однажды, после целой недели такой весенней погоды, что в садах зацвели несколько японских сливовых деревьев, что заставило парижан, всегда склонных к энтузиазму, предвкушать исключительно мягкий сезон, небо внезапно покрылось чрезвычайно непрозрачными облаками, такими низкими, что верхушка металлической башни исчезла, и ночью больше ничего не было видно, кроме свечения маяка, выделявшегося в сгущающейся темноте, как кровавое пятно.


Общественные дирижабли были вынуждены изменить свое обслуживание, а иногда и вовсе приостановить его, поскольку не могли передвигаться в почти постоянной темноте без опасности столкновения. Лишь несколько частных судов рискнули; в течение двух часов в грязном небе пересекались неясные полосы цветного света, а громкий вой сирен сеял тревогу в воздухе, такую же зловещую, как крики убиваемых монстров.


Произошло много несчастных случаев; два дирижабля, каждый с сотней пассажиров на борту, потерпели крушение и упали, разбитые, на холмы Пойнт-де-Жур, ощетинившиеся куполами и железными шпилями, с которых вскоре зловещим образом свисали окровавленные человеческие лохмотья.


Затем полицейским указом было запрещено любое обращение до тех пор, пока угрожающие облака не рассеются. Температура была умеренной. Иногда поднимался легкий ветерок, и тогда в небе появлялась белизна, и начинал падать снег, сначала медленно, крупными хлопьями, разделенными на большие расстояния, но затем все гуще, настолько густо, что в течение часа на улицах было более шестидесяти сантиметров. После этого немедленно заработали снегоплавильные машины, и потоки воды потекли к реке.


Это продолжалось всю одну ночь, снег падал непрерывно и безжалостно, а машины сметали его с математической регулярностью. На частных встречах в элегантных клубах в окнах на ярком фоне красных обоев можно было увидеть испуганные лица мужчин и женщин, которые смотрели на белый саван, падающий, как бесконечный рулон ткани, задаваясь вопросом, будет ли это длиться вечно и смогут ли они когда-нибудь вернуться домой. Мудрецы уже спали, ничего не подозревая о случившемся. Несколько разъяренных игроков рассмеялись, забыв в горячке баккары о смутном волнении, о страхе перед неизбежным неизвестным, который уже охватил души окружающих.


Утром стало очевидно, что то, что считалось событием, вот-вот превратится в катастрофу. Полицейские, ответственные за обслуживание машин, были измотаны усталостью и работали только на износ. Около девяти часов, когда бледный дневной свет с трудом пробивался сквозь серую пелену неба, закончились растворяющие соли, необходимые для питания аппарата.


В то время как люди бегали по всем складам в городе, вскоре поняв, что все запасы были исчерпаны исключительными требованиями ночи, снег продолжал падать со свирепой регулярностью, бедствие, более ужасное в своем мягком виде, чем всепожирающий, но потухающий пожар или вторгающаяся, но мимолетная паводковая вода, бледная масса, поднимающаяся незаметными слоями на тревожную высоту, размывая и пожирая дома у основания, создавая у глаза ощущение целого города, погребенного под белой громадой.


Электрические уличные фонари, оставленные включенными со вчерашнего вечера, сияли на уровне земли над снегом, сверкая кристаллами, когда снова наступили сумерки; отныне непобедимая напасть закрыла все двери. Звуки города были приглушены этим толстым, мягким ковром.


Царило великое оцепенение, когда внезапно, ближе к полуночи, яростный ветер, дувший строго с севера, пронесся по космосу, встряхивая и разрывая облака, разрывая их, как комья ваты, гоняя по огромному небу. И появилась луна, холодная и чистая на фоне черного небосвода, где в глубине дрожали несколько редких звезд.


Столбик термометра опустился значительно ниже нуля, и снежная масса затвердела, превратившись в неровный лед. Затем из города донесся шум, пламя факелов замерцало на улицах и площадях, и человеческие массы бежали через окна, ставшие дверями, страшные и унылые, оглашаемые пронзительными криками женщин, прерываемыми внезапными падениями, образуя ужасные водовороты в темной реке бегущих существ.


Забыв о тех, кого снег медленно засыпал в заваленных домах, люди побежали навстречу единственно возможному спасению. У дверей гаражей, в мастерских, где дирижабли, готовые к работе, стояли в тени, ожидая момента возобновить свой полет в открытом небе, сталкивались группы людей, ругались друг с другом и дрались.


Больше не существовало ни права, ни закона, ни слуг, ни хозяев. Началась высшая борьба за существование.


В лучистом свете второго дня стало слышно грозное дыхание двигателей дирижаблей. На белом ложе снега виднелись черные и красные пятна грязи и крови - это были толпы, затоптанные и сражавшиеся.


Наконец, два дирижабля поднялись в воздух под крики своих торжествующих пассажиров. Гигантские машины прочной, но старой модели имели только парусиновые пропеллеры, ставшие жесткими из-за льда, и когда они пытались вращаться под действием своих прочных металлических якорей, в парусиновом покрытии тут и там раздавались трещины, и продвижение дирижаблей становилось неуклюжим и тяжелым. Ложный толчок одного из инженеров привел к столкновению их носов. Оба корабля заколебались, отошли назад, а затем возобновили сближение. Затем произошло столкновение, более ужасное, чем предыдущее. Один из выпотрошенных кораблей упал, как огромная мертвая птица, и, пробив ледяную корку, глубоко погрузился в снег, в то время как другой, раскачиваясь, как обреченный воздушный змей, нырнул, скользя по поверхности, в самую гущу ревущей толпы.


Никто не побежал на помощь раненым. В любом случае, небо над головой снова потемнело, надвигалась угроза снегопада. В воздух были подняты наспех сколоченные дирижабли. Несколько из них вскоре исчезли в белых глубинах; другие упали, их пропеллеры безвольно повисли, как будто какой-то невидимый охотник пронзил их своими стрелами. Ничего больше: к первому слою замерзшего снега добавился новый слой из падающих хлопьев.


За пределами пригорода файлы тянулись, как караваны черных муравьев. Они не смогли продвинуться дальше чем на километр; вскоре они уперлись в неприступные берега, а затем, когда холод сковал их неподвижностью, они остались на месте, замерзшие на своем пути. Через короткий промежуток времени все снова стало белым, и ничто не указывало на место, где прошел похороненный караван.


В городе — городе шести миллионов существ — человеческие массы растаяли, сконденсировались в единую массу, сгрудившуюся на огромной центральной площади, над которой возвышалась металлическая башня. Снег уже достиг половины огромных арок, поддерживающих первую сцену. Усталые и продрогшие мужчины, женщины и дети смотрели, ожидая помощи, неспособные что-либо предпринять. Вокруг них, в огромном круге горизонта, больше не вырисовывались только верхушки зданий. Город уже исчез, занесенный снегом.


В воздухе не было слышно ни звука, ни единого взмаха крыльев.


Наконец, среди тех, кто все еще был способен двигаться после трех дней сильного холода и агрессивного снега, сформировалась группа, которая начала маршировать к башне. Там могло быть спасение, если снегопад продолжится.


Раздались крики “В башню! В башню!” И среди людей началось контрдвижение, многие из которых поначалу не думали об этом убежище.


Лифты больше не работали, их уже занесло ледяным снегом. Они поспешили к лестнице. Там происходила ужасная борьба. Перед этим узким проходом люди хватали друг друга за горло или за волосы; в тяжелом воздухе звуки выстрелов были едва различимы вместе с короткой вспышкой; и черные массы падали, их плоть была забрызгана кровью. Они дрались, стиснув зубы, без единого крика.


Наконец, шеренга победителей, бледных, с красными руками, ворвалась на узкую лестницу. Дрожа на ледяном ветру, не смея ухватиться за металлические перила, которые обжигали ладони при прикосновении, они поднялись по ступенькам. А позади них и вокруг них тоже поднимался девственный снег, простирая свой безупречный покров над Парижем.


Когда они добрались до маяка, снова опустилась ночь: ночь такая же чистая, как предыдущая, с голубоватой луной, посылающей в землю стрелы с тысячью ледяных наконечников. Наверху, на лестнице башни и на платформе маяка, царила великая и грозная тишина. И лунный свет, застывшие фигуры с искаженными лицами, перегнувшиеся через железную решетку, вглядывающиеся в темный горизонт в поисках чего-то, чего там не было.


На рассвете на платформе маяка, цепляясь за прутья, стояли несколько человек с ужасно открытыми глазами — каменными глазами, застывшими теперь навсегда, — тщетно вглядываясь в четыре точки горизонта, откуда что-то могло появиться.


Пэрис был мертв.


Вскоре снег превратился в огромный ледник. Пришли весенние дожди, которые вымыли массу и заставили ее сиять на солнце, как озеро из сизого хрусталя. И когда в этой части бескрайней полярной пустыни несколько дирижаблей все же рискнули отправиться на юг, исследователи совершенно отчетливо увидели под прозрачным льдом огромную массу зданий, шпилей, колоколен и террас того, что когда-то было чудесным Парижем.

Léon Daudet: Автомат


(1898)


Я был в Гамбурге, самом загадочном городе Европы, где можно найти фабрику монстров, хранилище свирепых животных и дома радости волшебной роскоши.


Стояла зима: серое или желтое небо, усыпанное снегом, и этот неумолимый снег похоронил старые средневековые дома, деревянные домики рабочих, вылепленные из ветхого дерева, церкви, доки и гавань. Это вызвало великую тишину, и мысль о такой безмолвной жизни под снегом напугала меня.


31Я проводил свои однообразные дни в отеле. Я взял с собой в качестве компаньона "Введение в медицину духа" моего друга Мориса де Флери. Новые и волнующие идеи, которыми изобилует эта работа, привели меня в восторг. Хотя я с трудом верю во врачей и еще меньше в медицину, я был поражен, увидев, что механистические теории Спинозы о движениях души были снова приняты и адаптированы к контексту современной науки тонким, умным и искренним умом. Я думал, что эта книга положила начало особому направлению исследований и в какой-то степени отомстила литературе за низкопробную критику Ломброзо.


Дверь открылась. Слуга принес мне карточку: доктор Отто Серпиус.


Я знал это необычное имя. Я встал, чтобы пойти ему навстречу. Он уже приближался ко мне, высокий и сутулый, как обезьяна; белые волосы и борода соответствовали бледному снежному дню. Темные глаза сверкали из-под кустистых бровей. Широкие щеки и лоб были изборождены тысячью морщин; черты лица, сморщенные, как паутина мертвого паука, выражали злобу и гордыню. Я обратил внимание на руки, большие и волосатые, слегка подрагивающие.


“Я слышал, что вы прибыли в Гамбург”, - сказал мне этот человек. “Я пришел пригласить вас с небольшим визитом, который, я думаю, заинтересует вас”. С легким смущением он добавил: “Но вам необходимо отправиться со мной прямо сейчас, потому что сегодня только у меня есть время перед завтрашним отъездом в путешествие”.


“Я пойду с вами, доктор”, - ответил я.


Люди, которые рекомендовали меня Отто Серпиусу, предупреждали меня об эксцентричности характера ученого; одни считали его сумасшедшим, другие - величайшим гением в Европе.


Его взгляд, внимательно осматривавший все вокруг, упал на книгу Флери.


“Ого!” - воскликнул он с интересом. “Значит, вы, французы, на пути к мудрости. Лекарство от разума — но оно единственное, мой дорогой друг, единственное. И сдержал ли месье Флери обещания, данные ему этим благородным титулом?


“Вы сами посудите, когда прочтете это прекрасное произведение. Официальная наука процветает в моей стране, но время от времени появляется ясный, дерзкий и мощный ум, который ломает изъеденную червями дверь, и перед нами открываются восхитительные горизонты...”


После долгой и извилистой прогулки, осложненной снегопадом, по грязному и фантастическому лабиринту Гамбурга мы, наконец, добрались до старого готического здания, городского особняка, выходящего прямо на улицу, которых в этом странном городе множество. Он напоминал горку муки под мрачным сумеречным небом.


“Вот он”, - сказал мой спутник. Он достал из кармана огромный ключ.


Заскрежетал замок. Дверь завалило снегом, и я восхитился энергией Отто Серпиуса, когда его мускулистые руки взялись за доску, которая, наконец, поддалась и пропустила нас.


Темнота жилища произвела на меня немедленное впечатление. Я смог смутно разглядеть доспехи: панцири воинов, стоящих так, словно они держат копье или меч.


“Мои опекуны и слуги”, — сказал Отто со смехом, обнажившим два ряда сверкающих желтых зубов.


Мы поднялись по деревянной винтовой лестнице, ступени которой скрипели, а перила шатались. Мой проводник открыл еще одну дверь.


Мы оказались в огромной комнате, напоминающей мастерскую или лабораторию. Дневной свет проникал через огромное эркерное окно. Однообразные ряды крыш тянулись до самой реки, где были видны мачты кораблей. На длинном столе, тянувшемся во всю длину комнаты, были сложены все инструменты, необходимые для физиологических исследований: стеклянные клетки, колбы, весы. Сидящий перед этой гигантской витриной, неподвижный, очень внимательный к своей работе, я увидел странного человека, одетого в черный бархат. На его круглой голове была маленькая тюбетейка. Он не поднял глаз, когда мы вошли.


“Это ты ассистент?” - Спросил я Отто Серпиуса.


Он жестоко улыбнулся. “ Я кое-что забыл внизу. Я покину вас на минутку, если позволите.


Мы остались в лаборатории наедине с фамулусом, который не сдвинулся с места.


Тишина и это окаменение раздражали меня. “Ужасная погода для исследований”, - сказал я громко.


Внезапно человек поднял голову, и я увидел самое комичное лицо в мире: большой нос, черная борода, два круглых глаза, широко раскрытых от изумления. Затем, с жесткостью движений, которая меня озадачила, он встал, отодвинул свой стул, повернулся ко мне и начал петь песню на слова Генриха Гейне на мотив Шумана гротескным и гнусавым голосом.


Когда это краткое представление было закончено, он спросил по-немецки: “Вы удовлетворены?” И, не дожидаясь ответа, продолжил свою работу.


Я не знал, что и думать. В моей голове проносились самые странные предположения. Несомненно, Отто Серпиус нанял сумасшедшего. Я сделал несколько шагов навстречу феномену и увидел, что его занятие состояло в том, чтобы раскладывать пакетики одинакового размера, похожие на те, что изготавливают фармацевты, в длинную и узкую коробку. Он справился с этой задачей фантастически быстро и точно. Пакеты сменяли друг друга в его проворных и негнущихся пальцах, которые накладывали их друг на друга коротким движением большого пальца и деликатным нажатием указательного.


“У вас великолепный голос, месье”, - сказал я в качестве комплимента, желая снова услышать звук, который так сильно взволновал меня.


Не поднимая головы, он ответил на своем гнусавом, но очень правильном немецком: “Время от времени необходимо устраивать небольшое представление”.


Внезапно он снова встал, его круглые глаза выражали гнев. Он стукнул кулаком по столу, который издал глухой звук, и яростно обратился ко мне. “Ты позволишь мне, наконец, поработать?”


Последовало несколько грубых оскорблений. И он остался стоять, дрожа от ярости с головы до ног, до такой степени, что его волосатый подбородок конвульсивно подергивался.


Он действительно безумец! Я в довольно затруднительном положении. Он собирается напасть на меня, а у меня нет средств защиты.


Пока я предавался этим меланхолическим размышлениям, в лабораторию вернулся Отто Серпиус и рассмеялся.


“Что это? Что это? Ты снова плохо себя ведешь, Владислас! Доставь мне удовольствие сесть и сохранять спокойствие. Иначе я заставлю тебя пожалеть ”.


Монстр подчинился.


Отто прошептал мне на ухо: “Ну, и что ты о нем думаешь?” Его лицо выражало злобу.


“Придя к вам домой, я ожидал увидеть какое-нибудь любопытное зрелище. Я не ошибся”.


“Он возбудимый, но не злонамеренный”, - сказал доктор, приглашая меня сесть рядом с ним в большое кресло. Он очень странный человек. Он не понимает по-французски, так что мы можем свободно разговаривать на этом языке. Ты можешь уделить мне несколько минут?”


“Мне больше нечем заняться в Гамбурге”.


Затем, в этой внушающей страх лаборатории, в присутствии снега, сумерек и бесстрастного Владислава, доктор сказал: “Этот парень сильно удивил бы всех моих коллег, но я тщательно скрываю его существование и использую его только для своих собственных исследований. У него нет ни отца, ни матери. Таким, каким вы его видите, он дитя колбы и печи. Вы, кажется, удивлены! Гамбург - город вундеркиндов. Ха—ха-ха, я сам старый чародей.”


“Значит, Владислас - автомат?” - Спросил я, очень заинтригованный.


“Автомат, да, но нового вида, сделанный из плоти и костей. Точнее, Владислас - гомункул. Его изготовление доставило мне много трудностей. Он - триумф моей энергичной старости. Я постараюсь вкратце рассказать о своих усилиях и их чудесном результате.”


Отто Серпиус начал на своем красочном языке: “Едва я вошел в грот науки, как был поражен плохими исследованиями, в ходе которых мои коллеги изматывали свои мозги. Мне показалось, что они боялись углубляться в таинственный грот, где, тем не менее, можно было мельком увидеть необычные дремлющие чудеса, ибо научная темнота, — он с силой подчеркнул эти слова, — это не что иное, как пюре из семян, плодородный резервуар возможного. Я решил не следовать их примеру и посвятить себя, тело и душу, какому-нибудь особому направлению исследований.


“Я заключил договор с Дьяволом — ха—ха-ха! - то есть я подарил ему энергию, которая была внутри меня, при условии, что он поможет мне создать гомункула. Гомункул! Это была моя мечта. Существо, которого я бы напичкал ощущениями и сантиментами, которое мыслило бы в соответствии с моим законом, которое постепенно, по мере изнашивания пружин, все больше обретало бы независимое существование. Ибо великая пружина, которая управляет нами, мой дорогой друг, - это фатальность: Фатум. Вот где обнаружен первоначальный отпечаток большого пальца создателя.— и разве вы не заметили, что с возрастом эта фатальность увеличивается, что внешние силы удаляются с нашего пути по мере того, как мы разваливаемся на части? Я могу заверить вас, что старики гораздо менее подвержены влиянию звезд, чем молодые. Мы боги, пропорционально энергии, с которой мы боремся с солнцем.”


После этого странного замечания Отто Серпиус на несколько мгновений замолчал, как бы давая время своим пророческим наблюдениям повлиять на мое мнение.


Владислас продолжал свою работу. Каждый раз, когда я смотрела в его сторону, я испытывала легкую боль.


Ученый продолжил: “Я не буду вдаваться в мельчайшие подробности моих неудач или моих рецептов. Пусть вам будет достаточно знать, что я двадцать раз возобновлял Великую Работу с необходимыми формулами заклинания. Дом содрогнулся. Над Гамбургом появилась комета, и разразились великие бедствия, ибо мы лишь частично приоткрываем тайну жизни ценой настоящих гекатомбов. К счастью, мои сограждане, одержимые идеями цивилизации — самыми ложными и абсурдными из всех, — никогда не подозревали об истинной причине обрушившихся на них бедствий. Среди ужасов холеры, предсмертных хрипов, в запахе вселенского склепа я продолжал свою грубую работу. Однажды — не смейся — дьявол явился мне в образе мыши. Я колебался между двумя кислотами; он опрокинул бутылку с испорченным напитком. В другой раз Дьявол возвестил мне о своем присутствии с помощью сильного порыва ветра. Ветер унес гримуар, расчеты которого были ложными, и бросил на мой стол другой, расчеты которого были точными.


“Холера продолжала свое мстительное дело. Во мне проснулась великая гордость за то, что я стал причиной такой катастрофы. Отблеск моей печи ночью казался мне дыханием болезни. Набат оглушил меня. Мне пришлось закрыть ставни в лаборатории на месяц. Я уволил всех своих слуг. Кому можно было довериться? Я работал один, пил застоявшуюся воду, питался экзотическими травами, привезенными из путешествий. Эти крупные тропические фрукты, высушенные, но все еще живые, влили в мои вены жгучий яд исследования. Мои идеи, казалось, горели; печь ревела день и ночь, так что я перестал слышать набат.


“Наконец, три года назад, в канун Рождества, я по определенным признакам понял, что великая тайна близка. Я заперся в лаборатории. Я остановил часы, чей стон раздражает силы жизни и смерти. Я сел перед своей печью и впал в транс, подобно мудрецам древности. Причины всего происходящего внезапно предстали перед моим мысленным взором, но с таким шумом, в такой поспешной погоне, что я не смог их уловить. Внезапно моя реплика взорвалась, и что-то вроде воющего монстра выкатилось из печи на пол. Это был так называемый Владислас, появившийся на свет.


“Я немедленно окунул его в холодную воду. Недостаточно было создать его. Также было необходимо дать ему что—то, чем можно было бы занять его жизнь - то есть клавиатуру человеческих чувств ... и здесь я могу быть немного более откровенным.


“Гомункул подобен пианино. Он наделен определенными струнами, звучание которых формирует все возможные сентиментальные комбинации. Эти струны заканчиваются одним тактом, который является основой эгоизма. Из этого стержня, подобно зубьям расчески, отходят Гордость, Похоть и Ужас. От этих трех второстепенных ветвей отходят множество подразделений, которые через пороки и добродетели заканчиваются простыми ощущениями, которые распределяются по коже Гомункула, как по коже человека, прикрепляются к ушам, глазам, носу и т.д.


“Две большие клавиши на уровне бедер заставляют моего товарища испытывать радость или боль, придавая всему его организму особую направленность, соответствующую одному из этих состояний. Наконец, я определил в нем три степени, которые для моего Гомункула то же, что скорость для автомобиля: героизм, простая жизнь и скотство. Теперь, когда у вас есть общие положения теории, давайте перейдем к практике.”


Закончив свою демонстрацию, части которой показались мне неясными, Отто Серпиус подбежал к своему автомату, который при виде него издал рев.


Ученый расхохотался. “В прошлый раз, когда я его использовал, я заставил его страдать. Смотри, я доставляю ему радость”.


Он повернул ключ возле левого бедра. Сразу же черты лица Владисласа расслабились, выразив самый яркий восторг. Он стал невероятно вежливым. Он извинился передо мной за свою недавнюю дерзость. Он предложил рассказать о чудесах лаборатории одно за другим. За исключением небольшого однообразия в выражениях его лиц и гримасах, а также легкой скованности в движениях, было невозможно разглядеть что-либо искусственное или необычное в происхождении Гомункула.


Тем временем Отто Серпиус, казалось, испытывал глубочайшее удовлетворение. Он, улыбаясь, наблюдал за поведением человека, которого называл “своим сыном”, и время от времени одобрял его речь небольшой ласковой грубостью — постукиванием по твердому черепу, пинком по ноге, которая звучала как деревянная.


“Знает ли Владислас, что он автомат?” Я спросил его.


Он нахмурился. “Этот вопрос полон загадки. Придавая моему Гомункулу точный облик жизни, я придал ему облик законов и прогресса жизни. Таким образом, я поражен, наблюдая в его различных выступлениях настоящие перемены. Я знаю, что пружины изнашиваются, но это еще не все. В этом полуискусственном существе сформировался особый способ существования, и — не смейтесь — он на пути к свободе. Да, к свободе. Когда я оставляю его в покое, без радости и боли, знаете, что он выражает в этом нейтральном состоянии? Меланхолия! Итак, согласно моим исследованиям, меланхолия - это состояние человека, обретающего более ясное осознание самого себя, более озабоченного своей судьбой.


“Еще более странным”, — в этот момент Серпиус понизил голос, — “является то, что со временем Владислас возненавидел меня, своего Создателя. Он начал отрицать мое существование. Он на грани того, чтобы убить меня. Так оно и есть. То скопление жизни и пружин, которое я сам сгруппировал, страдает в моем присутствии и в моей власти. Два или три раза я заставал его за заточкой ножей со странным выражением лица, когда работа, которую я поручал ему, заключалась в изготовлении пакетиков висмута.


“Когда я ловлю его на этих мыслях об убийстве, я переключаю его на боль и позволяю ему страдать целыми днями. Я заметил, что после этих суровых испытаний его интеллект необычайно утончился, а жестокости во взгляде поубавилось. Он меньше ненавидит меня. Он даже подходит, как щенок, потереться обо меня в поисках моих ласк...


“Тем не менее, вполне возможно, что когда-нибудь вы узнаете из газет о моей внезапной смерти. Тогда вы узнаете, что я был убит своим автоматом”.


Владислас вернулся к работе; я испытывал какой-то необъяснимый ужас. Отто Серпиус угадал мое душевное состояние и сказал мне со своей обычной проницательностью: “Каждый раз, когда исчезает тайна, страдания и тоска усиливаются. Я часто замечал это в ходе своей работы. После создания "Владисласа" я в течение двух месяцев подвергался жестоким душевным пыткам. Во всяком случае, холера прекратилась. Мой автомат едва ли подозревает, что его жизнь основана на смерти стольких мирных и честных жителей Гамбурга, чьи души перешли в мои печи. Ты прав, мой дорогой друг, мы живем в незнакомом городе.”


Georges Espitallier: Никелевый человек


(1897)


I. Уникальный ученый


Пилеш был человеком, лишенным амбиций.


Его нынешнего положения было достаточно для него, хотя оно и было скромным; он был простым лаборантом физиолога, который пользовался как известностью, так и очень плохим характером — вследствие чего бедный лаборант больше привык, чтобы им помыкали, чем добрыми словами.


Непомусен Грийяр — поскольку, в конце концов, уместно представить портрет хозяина, прежде чем описывать слугу, — принадлежал к категории ученых, которые угрюмы и неприятны своим собратьям. Он родился крестьянином, и его хамское поведение сохранило отпечаток его деревенского происхождения. Он изолировал себя, борясь с жизнью, которая с самого начала была нелегкой, и развил врожденный боевой инстинкт. Его упрямство восторжествовало над препятствиями, но он не пытался избавиться от присущей ему грубости, и по мере того, как росла его научная известность, эта непринужденность, казалось, росла, потому что он не чувствовал никакой необходимости подавлять ее.


Его первым побуждением — как говорят, лучшим — всегда было принять любого, кто приблизится к нему с первой атакой. Пародийная одиссея его академических визитов, когда он думал о попытке получить кафедру в Институте, была легендарной в окрестностях Сорбонны. Усилием воли ему удалось изобразить на лице почти улыбку, когда он переступал порог кабинета ученого, чей голос он пытался завоевать в великой борьбе, но после пяти минут разговора животное внутри него оказывалось выпущенным на волю, и, топча клумбу своего будущего коллеги, постепенно повышая тон своего сухого фальцета, он занимал позицию, противоположную теориям своего собеседника, изливая иронию ведром, а аргументы полным ртом, и разговор заканчивался спором с громким шумом захлопнутых дверей. двери , которые оставили его, последний человек, стоящий в одиночестве на лестничной площадке академика.


Он сократил свои визиты перед прибытием на конкурс и навсегда отказался от надежды когда-либо надеть пальто с зелеными пальмами.


Если он был агрессивен по отношению к своим коллегам, легко догадаться, какими были его отношения со студентами, которые стремились изучать науку в его тени. Его лаборатория превратилась в ад; постепенно вокруг ученого образовалась пустота, которому остался верен только робкий Пилеш.


Последний, возможно, предпочел бы более легкого хозяина, но он был человеком привычек, и в любом случае у него никогда не хватало энергии, чтобы освободиться от уз, к которым он постепенно привык. Он был в некотором роде эксцентричным, очень робким ребенком, лишенным силы воли, единственной страстью которого была учеба, с некоторой беспечностью в той манере, с какой он посвящал себя ей.


Физиология, над которой он работал, полностью завладела им, но когда он излил свой контингент идей в общем начинании, ему и в голову не приходило, что он имеет какое-то отношение к результату; никогда, даже в глубине души, он не предъявлял никаких претензий на их отцовство. Непомусен Грийяр казалась ему божеством, взирающим сверху вниз на слабое человечество, и человек не сотрудничает с богами; он служит им.


В любом случае, не имея никаких потребностей и довольствуясь очень малым, Пилеш шел по жизни, полный беззаботности, которая была написана на всем его облике. У него были длинные нечесаные волосы; их серый цвет мог быть естественным, но, скорее всего, был вызван обильным слоем пыли, щедро нанесенным на грязный воротник поношенного и выцветшего сюртука, который по-настоящему облегал его длинное костлявое тело. Остальная часть его костюма была в порядке.


Наряду с атлетической внешностью у этого мужчины было робкое, подростковое выражение лица; его жесты были неуклюжими и неумелыми. Для любого, кто взглянул на него с первого взгляда, он мог бы сойти за ученого или представителя богемы; он был и тем, и другим одновременно.


Есть люди с желчью, которые живут долго, к несчастью их современников, но, тем не менее, необходимо признать, что чрезмерное выделение желчи не соответствует принципам надлежащей гигиены. По этой и многим другим причинам Непомусен Грийяр, достигнув шестидесятипятилетнего возраста, почувствовал, что угасает — то есть физически; ни его психика, ни его энергия, ни, что важнее, его характер не пострадали. И все же пожилой ученый приступил к целой серии экспериментов, которые он не хотел бы оставлять незавершенными.


Поскольку время поджимало, он имел неосторожность испытать некоторые из своих физиологических открытий на самом себе, что было самым верным способом ускорить его конец, поскольку человеческое тело - это не экспериментальное поле, на котором бесконечно малое может вести борьбу, не причиняя ущерба субстрату этого микромира.


Ученый также посвятил себя новым наукам, которые претендуют на подход к проблемам гипноза и жизни после смерти и которыми в наши дни интересуются так много людей. Все это переутомление в конечном итоге подорвало его здоровье до такой степени, что в один прекрасный день ему пришлось лечь в постель.


Месье Грийяру с его бульдожьими замашками никогда не удавалось содержать домашнюю прислугу дольше недели, а когда он заболел, то не мог выносить никакой другой заботы, кроме своей лаборантки, к которой он привык. Тогда последнему было необходимо выполнять все прихоти старика и не навязывать ему своего присутствия больше, чем это было необходимо.


Иногда он рисковал сделать замечание, например: “Неосмотрительно оставаться одному ночью, мой дорогой хозяин; позвольте мне остаться с вами ...”


“Оставь меня в покое”, - ответил тот.


“Ты должен есть; сделай небольшое усилие, или ты умрешь от голода”.


“Что ты делаешь? Кроме того, голод или что-то еще, какая разница? Я чувствую, что я на пределе возможностей”.


“О, мой дорогой мастер, вы еще не пришли к этому. К вам вернутся силы, но необходимо позаботиться о себе”.


“Уходи. Перестань твердить и оставь меня в покое. Ты ничего не можешь мне сказать, черт возьми! Я лучше тебя знаю, какой я ...”


Иногда Пилеш проявлял себя к другой теме, возможно, даже более скабрезной.


“У вас есть племянник, месье; вам нужно подумать о том, чтобы пригласить его приехать ...”


“Прекрасный парень, который сочиняет музыку!”


“Простите, но мне сказали, что он оставил музыку ради скульптуры. Полагаю, он думал, что перемена может доставить вам удовольствие”.


“Ha ha! Музыка или скульптура - все равно: я не люблю искусство. Что в них положительного? Можно ли найти теоремы, которые регулируют эти цепочки ощущений? А эти статуи, неподвижные и замороженные — стоят ли они столько же, сколько кусочек плоти, трепещущий под моим скальпелем? Убирайся — ты можешь говорить со мной обо всем этом, когда искусство становится наукой. ”


Отвергнутый таким образом, его усилия были потрачены впустую, бедный ассистент, не обескураженный, завел разговор о племяннице-сироте, которой ученый почти не занимался, за исключением оплаты ее обучения в пансионе, даже делая добро из эгоизма.


“Она в монастыре, не так ли?” Перебил Гриллард. “Пусть она остается там!”


Поэтому Пилеш был весьма удивлен, когда однажды старик, смягчив голос, позвал его к своей постели и заставил присоединиться к его намерениям.


“Я чувствую, что мне осталось недолго, и перед смертью я хочу увидеть своего племянника Непомусена. Он животное, но он мой племянник, и я хочу дать ему свои инструкции. Разыщи его завтра вечером и приведи сюда. Если ты не найдешь его, ищи — я не хочу видеть тебя без него, ты меня слышишь?”


“А что, если я приведу его завтра утром?”


“Как больно, когда тебя никогда не понимают! Говорю тебе, не раньше завтрашнего вечера. У меня нет привычки повторяться!”


Несколько мгновений спустя ученый крикнул: “Пилеше, приготовь мне электрическую ванну!”


Электрическая ванна!


Ассистент не верил в эффективность этого медицинского средства, которое месье Грийяр усовершенствовал для своих собственных нужд, но как он мог воспротивиться воле своего хозяина?


“Ты собираешься постоянно мне противоречить?” старик зарычал.


Чтобы еще больше не возбуждать его желчь, Пилеш подогрел воду и, открыв длинный сосуд, который обычно использовался для гальванопластики, налил жидкость, слегка подогретую небольшим количеством кислоты, чтобы увеличить ее электропроводность.


Принимая ванну, Гриллард имел обыкновение ложиться на ротанговую решетку, установленную на дне чана и служащую изолятором. Он сжимал цилиндры обеими руками. Таким образом, электрический ток пробежал по его телу, в то время как на поверхности его кожи происходили незначительные электролитические реакции. Он почувствовал дрожь, пробежавшую по его болезненным конечностям. Ему казалось, что по всему его существу роятся муравьи, что, по крайней мере, принесло ему временное облегчение.


В тот вечер он выдвинул новое требование. Ему пришло в голову увеличить электропроводность своего тела, покрыв его слоем свинца. Пилеш тщетно пытался сопротивляться, но в конце концов ему пришлось взять тяжелую кисть, смоченную в банке, где был разбавлен грифель, и начать мазать маньяка, сорвавшего с себя последнюю одежду.


Гриллард стоял на полу, дрожа, опершись руками о кровать, и не было более мрачного зрелища, чем этот скелет, едва прикрытый похожей на пергамент кожей, постепенно покрывающейся слоем черного, блестящего, как воск.


Когда гротескная операция была закончена, Гриллард сделал знак своему помощнику, чтобы тот ушел и оставил его в покое.


“А как же твоя ванна?” - спросил тот.


“Я прекрасно справлюсь с этим сам”.


И поскольку Пилеш по привычке привык к пассивному повиновению, он ушел, в то время как старик, согнув спину и опираясь на стены, направился к наполовину полному чану.


Однако, проходя мимо стола с грифельной доской, установленного в выдвижных пазах, он остановился, прислушался, чтобы убедиться, что дверь квартиры закрылась за Пилешем, и, схватив одной рукой кусок мела, а другой - несколько листков бумаги, лежавших на столе, начал быстро переписывать заранее подготовленную надпись, буквы которой следовали одна за другой в полной бессвязности.


Сделав это, подвижный черный фантом наконец добрался до гальванопластического чана. Он вылил в нее содержимое бутылки, полной сверкающей кристаллической соли, зажег рефлекторную лампу, стоявшую поблизости, и лег в ванну, предварительно открыв кран небольшого резервуара, вода из которого тонкой струйкой с монотонным журчанием потекла в обширное пространство.


Старик расположился в чане в своей обычной позе. Вытянувшись таким образом, с коленями, подтянутыми к тощей груди, из воды выступало только его запрокинутое назад лицо. Он поискал взглядом блестящую точку, которую лампа высветила на серебряном шаре, подвешенном перед ним. Неподвижный, с глазами, подернутыми желтухой и неизмеримо широко открытыми в факиристическом созерцании, он ждал...


Воцарилась мрачная тишина. Не было слышно ничего, кроме урчания плиты и журчания струйки воды, которая только и делала, что поднимала уровень в чане. Постепенно вода покрыла закрытый рот ученого. Над поверхностью жидкости показались только ноздри, глаза и лоб. Однако инертное и жесткое тело уже лишилось всякого сознания. Непомусен Грийяр довел себя до полной каталепсии, пристально глядя на светящуюся точку, дрожащую на полированной поверхности серебристого шара.


Вода все еще поднималась, ее мениски поднимались, чтобы атаковать выступы изможденного лица.


И электричество сделало свою работу над молекулами этой обескровленной плоти, мягко и коварно осаждая твердые частицы, образовавшиеся из разлагающихся солей: неосязаемую никелевую пыль, которая прилипла к слою свинца и постепенно покрыла его...


II. Зловещее открытие


31 декабря 1890 года, в День Святого Сильвестра, в восемь часов утра улица Монтань-Сент-Женевьев, несмотря на ледяной туман, была переполнена бизнесменами и домохозяйками, которые бежали в поисках завтрака, с закутанными в шерсть головами, сжимая в онемевших пальцах традиционный кувшин с молоком.


Двое эксцентриков, довольно неуместных по своей внешности и костюмам, шагали по влажным и липким камням мостовой; однако они не казались чрезмерно неуместными среди других прохожих, поскольку крутой склон, о котором идет речь, обычно не является местом встреч цветка аристократии.


У одного из двоих, закутанного в черную вельветовую куртку, на шее был намотан простой шарф; это была единственная уступка, которую он сделал суровой температуре, потому что, несмотря на время года, он держал шляпу в руке, гордо откидывая назад свои длинные волосы, блестящие и ухоженные, львиным жестом.


Другой, напротив, был одет очень небрежно, без внимания к деталям; это был лаборант Непомусен Грийяр, и краткий портрет, написанный ранее, избавляет нас от описания костюма, в который он был одет.


“Итак, мой дорогой Пилеш, ” сказал человек в бархатном пиджаке, продолжая разговор, “ мой дядя внезапно почувствовал, как вибрируют нити его семьи?”


“Он, по крайней мере, выразил желание увидеть вас”, - ответил другой не без некоторой сдержанности.


“Я все еще поражен, не привыкнув к такой нежности с его стороны”.


“Чувства меняются, месье Бемолизан, и смягчаются с приближением смерти”.


“И вы думаете, что старик там?”


“Я полагаю, что ему было бы очень трудно поправиться. Я думаю, что он измотан. У него развилась чрезвычайная нервная чувствительность, и в последнее время я смог наблюдать глубокие нарушения в его организме. Однако он может прожить еще несколько недель; вчера вечером, когда я уходил от него, месье Грийяру было не то чтобы хуже; он просто выразил желание побыть одному и, должен сказать, довольно резко отпустил меня...


“Чтобы не искажать его дружелюбный характер. Вы ангел терпения, месье Пилеш, и на вашем месте я бы давным-давно разбил его реплики о его голову.


“Значит, вы удивлены, что он поссорился с вами?”


“Что говорят врачи?” - спросил другой после короткой паузы.


“Врачи? Вы вряд ли можете сомневаться, что он откажется от их вмешательства, и вы знаете, насколько он решителен ...”


“Ты имеешь в виду, какой упрямый. Да, да, я знаю своего дорогого дядю, хотя он давным-давно изгнал меня из своего присутствия. Я знаю, что его нелегко заставить уступить. Он, несомненно, великий ученый, но какой невыносимый малый!”


Пилеш снисходительно поджал губы. “У каждого есть свои маленькие недостатки; я привык к его недостаткам, и меня не меньше трогает то печальное состояние, в котором я его вижу. О, с месяц назад лаборатории больше не существовало. Еще до того, как бедняга был прикован к постели, у него ни к чему не хватало духу. Начатые эксперименты остались незавершенными. Было только его самое последнее исследование ... Ну, вы знаете, его исследование окклюзии живых существ?


“Закупорка ...” - сказал другой в замешательстве. “Он работал над закупоркой живых существ. Что, черт возьми, это может быть?”


“Вы не следите за отчетами научных обществ?”


“В высшей степени нездоровое питание, месье Пилеш - нет, я их не читаю. Окклюзия ... ха-ха! У моего дорогого дядюшки определенно была очень выраженная трещина в мозгу. В его возрасте это простительно.”


“Вы можете смеяться, но я уверяю вас…результаты точны, и я сам ...”


“Что, и ты тоже? Ну, ты сам немного тронут, мой друг. В любом случае, это неудивительно. Лаборант великого человека ... и это заразительно. Но давай, объясни мне: что это за окклюзия, о которой я никогда не слышал?”


“Будучи художником, вы, должно быть, слышали упоминания о некоторых недавних весьма необычных открытиях. В ходе раскопок в совершенно девственной земле, бесспорно нетронутой в течение нескольких столетий, иногда случается — признаю, редко, — что при разбивании каменных блоков из одного из них появляется жаба, которая зевает и потягивается: живая жаба, пробуждающаяся после многовекового сна...”


“И вы сами это видели?” - недоверчиво переспросил Бемолизан.


“Нет, я сам этого не видел”, - мягко ответил лаборант, - “но наши эксперименты доказывают возможность этого явления. Мы воспроизвели это искусственно; мы герметично запечатали жаб, лягушек, даже кошек ...”


“На протяжении веков?” художник прервал его, держась за ребра.


“На несколько дней — но этого достаточно, чтобы продемонстрировать условия, в которых живое существо может оставаться таким, не умирая”.


“Ты потрясающий!”


“Нет, нет, все довольно просто. Совершенно очевидно, что если вы довольствуетесь жестоким ограждением своего объекта, каким бы он ни был, он умрет быстро, от удушья. Но в многочисленных фазах гипнотического сна есть одна, пока еще малоизвестная, которая напоминает смерть, но таковой не является. Это, собственно говоря, не каталепсия, при которой субъект не перестает дышать и кровь продолжает циркулировать; это похоже на паралич всего организма, полную остановку жизни ...”


“И животное может жить без воздуха, без света?”


“Он живет ... если можно назвать полной остановкой все жизненно важные функции жизни”.


“И что вы делаете, чтобы вложить его в камешек?”


“Тюрьма не имеет значения, пока она герметична; та, которую обычно использует месье Грийяр, представляет собой металлическую оболочку, нанесенную методом гальванопластики”.


“Только у ученых бывают такие нелепые идеи!”


“Пух! Значит, ты забыл свои теории о музыке? Ты думаешь, что звукоряд из шести тысяч нот, которым ты когда-то хотел нас одарить, по крайней мере, не был таким необычным?”


“Итак, я не был понят людьми моего времени, и чтобы не опускать свое искусство низменными уступками до уровня моих современников, лишенных ушей, я отказался от музыки...”


“Видишь ли...”


“Теперь я занимаюсь скульптурой ... декадентской скульптурой ... Вот увидишь! Революция, моя дорогая, революция! Первобытные люди были никем, византийцы - не более того; искусство никогда не понималось так ...”


“Некоторое время назад вы говорили о поврежденных мозгах, месье Бемолизан. У меня есть основания полагать, что в силу атавизма вы ...”


“О! Меня неправильно поняли еще до того, как я заговорил!”


Они подъехали к служебному входу старого дома довольно убогого вида и, бросив рассеянный взгляд на сторожку, в данный момент безлюдную, поднялись по мрачной лестнице, липкие перила которой прилипли к пальцам.


Лестничная площадка четвертого этажа, до которой из остальной части дома поднимались безвкусные и тошнотворные запахи, была освещена тусклым дневным светом, падавшим вертикально через застекленный световой люк, открытый в крыше.


Пилеш достал из кармана большой ключ и вставил его в замок двери, выкрашенной в желтую охру.


“Мой дядя живет далеко наверху”, - сказал художник, запыхавшись после подъема.


“Это из-за лаборатории; нельзя везде найти подходящие помещения, чтобы сдавать их в аренду”.


“И потом, согласись, арендодателям не нравится иметь такого постоянно ворчливого арендатора ...”


Они вошли в мрачный вестибюль, который вел с одной стороны в маленькую кухню, а с другой - в комнату, названную гостиной и обставленную четырьмя расшатанными креслами. В задней части была дверь в лабораторию, самую большую комнату в квартире: единственную, в которой жил Непомусен Грийяр и которая была ему действительно полезна.


Двое новоприбывших шли на цыпочках, как и подобает в квартире инвалида. Пилеш осторожно поднял щеколду лаборатории и толкнул дверь. Внезапно в вестибюль ворвался неистовый поток света и запаха эмпиреи.


Лаборатория была освещена сверху, как мастерская художника. Сырой дневной свет падал на столы, заставленные неразборчивым нагромождением стеклянной посуды: колбы различных форм, пробирки и реактивы всех цветов в контейнерах любой формы. Там был микроскоп и бесчисленные предметы причудливой аппаратуры в хаотичном беспорядке. Огромный каминный колпак, на котором были разбросаны обитые железом печи, глиняные тигли и пузатые реторты, довершал обстановку логова алхимика-финишера, в то время как различные морские свинки, кошки, лягушки и жабы скреблись в своих клетках или под стеклянными банками, разбросанными тут, там и повсюду.


Лаборатория ученого также служила ему спальней, но кровать с железным каркасом, на которую был брошен скудный матрас, свидетельствовала о том, что Непомусен Грийяр не был сибаритом.


Вновь прибывшие приблизились к кровати приглушенными шагами, чтобы не потревожить его сон. Напрасные усилия! Они были удивлены — можно даже сказать, напуганы — обнаружив, что кровать пуста.


Пилеш широко раскрыл глаза в замешательстве, но ни одно восклицание не могло вырваться из его разинутого рта, так сильно сдавило горло от этого неожиданного зрелища.


“Ну же, давайте возьмем себя в руки”, - сказал Бемолизан, первым обретший дар речи, проводя рукой по лбу. “Если его здесь нет, он, должно быть, вышел, каким бы невероятным ни казалось это предположение. Консьержка видела, как он проходил мимо. Я пойду и расспрошу ее ”.


Художник сбежал вниз и появился в сторожке, где консьержка, повернувшись к нему спиной, разогревала молоко.


“Месье Грийяр ушел?” - спросил Бемолизан, запыхавшись.


“Вон! О, бедный старик. Он не в том состоянии, чтобы идти гулять. Он в постели. Вот уже месяц, как он не спускается вниз, и я его не видел. Месье Пилеш сообщает мне новости о нем при каждом удобном случае, потому что вы можете себе представить, что из-за его вечно плохого настроения я не рискую подниматься наверх, чтобы предложить ему свои услуги.


Добрая женщина повернулась, уперев руки в бока. “Ты можешь уверенно подниматься. Он дома, в постели ... Если только месье Пилеш не подставляет меня, ” добавила она, хрипло рассмеявшись.


У Бемолизана не было желания упорствовать. Поднимаясь наверх так же поспешно, как и спускался, ему пришло в голову, что многим людям это внезапное исчезновение покажется, мягко говоря, странным.


Пилеш ждал его у двери с крайне расстроенным выражением лица, бледный и измученный, со свисающими руками. “Увы, я нашел его”, - простонал он хриплым голосом.


“Может быть, он повесился?” - с тревогой спросил другой.


“Нет, хуже этого”.


“Ну и что? Ты убиваешь меня своей скрытностью ...”


“Пойдем...”


Взяв его за куртку, лаборант отвел его в угол лаборатории, где были разбросаны бунзеновские кюветы и гальванопластические чаны. Один из них имел необычные размеры; он был наполнен зеленоватой жидкостью, в середине которой можно было разглядеть черные очертания человеческого тела.


“Вот и он”, - пробормотал Пилеш, задыхаясь от эмоций.


“Он утопился!”


“Нет ... Он сам металлизирован”.


“Что вы имеете в виду?”


“Как жаба, месье Бемолизан, как жаба!” Он потряс рукой.


“Но, во всяком случае, он мертв?” - спросил племянник.


“О, это вероятно. Увы, у человеческого вида недолгая жизнь”.


Они оба стояли неподвижно и безмолвно перед этим странным зрелищем.


Внезапно Бемолизан, движимый внезапным вдохновением, издал сдавленное восклицание. “Но, мой друг, есть кое-что, о чем ты не подумал ...”


“Что это?”


“Нас собираются обвинить в том, что мы убили его”.


“Боже мой! Но это абсурд!”


“Это менее абсурдно, чем предположить, что больной человек способен самостоятельно погрузиться в гальваническую ванну. Подумайте об этом! Никто не видел его в течение месяца; он был изолирован. Он найден в таком состоянии; смерть наступила насильственной. Мы единственные, кто был здесь; обвинять будут нас. Тебя и меня - нас обоих.”


Другой был ошеломлен. “Ты прав”, - простонал он, вытирая лоб. “Что же нам тогда делать?”


“Я не знаю. Возможно, он оставил записку, клочок бумаги, объявляющий о своем роковом решении. Этого будет достаточно, чтобы снять нас с крючка ...”


“Увы, он способен ничего не предпринимать, чтобы сыграть с нами последнюю шутку”.


“Все равно давайте посмотрим”.


Их глаза были полны муки, они искали повсюду, на столах и в ящиках.


Ничего.


Внезапно, однако, их взгляд упал на классную доску, на которой была следующая странная надпись:


ЧИТАЙТЕ ВНИМАТЕЛЬНО:


bfoomgtqkl ovyesqnuesrsngbnljuefrplfyesqn


ugnxglpretkynqitcpsgstknptfzpftifpcfyesk fj


gpbutigoskeneruteexrbpdbvetvangnugtjpsutu


двиппс.


“Это криптограмма! Чтобы в последний раз поиздеваться над нами за наше невежество. Вы можете хотя бы расшифровать это?” - потребовал лаборант.


“О, что касается этого, то нет”.


“Тогда мы возвращаемся с дамокловым мечом, нависшим над нашими головами”.


После минутного молчаливого раздумья, во время которого их умы были отягощены печальными мыслями, Бемолизан с мрачным выражением лица сказал: “Пилеше, настал момент для серьезных решений”.


Услышав это замечание, собеседник выпрямился, готовый ко всему.


“Трупу необходимо исчезнуть”, - заключил художник свистящим голосом.


“Ах!”


Это исчезнет; мы заберем это. А позже ... Его голос достиг крайнего предела трагического фальцета; можно было подумать, что он выходит из его мозга через череп. “... Позже, ” продолжил он сдавленным тоном предателя в мелодраме, “ что ж, мы сможем объяснить исчезновение. Самое срочное - избавиться от улик.”


Двое мужчин склонились над чаном. Лаборант открыл кран.


Жидкость вытекала медленно, и ее мягкий музыкальный шорох странно контрастировал со зловещей обстановкой. Постепенно в черной оболочке проступили контуры тела; можно было подумать, что это статуя, выходящая из формы, все еще покрытая слоем порошкообразного оксида.


Бессознательно, как будто он все еще находился в разгаре одного из своих обычных экспериментов, лаборант потер ладонью щеки, на которых побелел металл, отполированный без труда.


“Это никель”, - сказал он наконец.


Тело, облаченное в металлическую пленку, держало в руках два никелевых цилиндра, прикрепленных к отрицательному полюсу сваи.


“Он тяжелый”, - пробормотал Бемолизан, пытаясь поднять его.


“Как мы собираемся его вытащить?” - спросил Пилеш.


“Прежде всего, как мы собираемся провести его мимо консьержа, не вызвав подозрений?”


“О, у меня голова раскалывается. Я не создан для заговоров!” Он позволил себе упасть на стул, опустив голову, но Бемолизан грубо встряхнул его


“Ну же, немного наглости, черт возьми! Мы что, маленькие девочки?”


“Ты говоришь об этом так небрежно"…До сих пор меня никогда не обвиняли ни в каком преступлении”.


III. В которой начинаются странствия Никелевого человека


Час спустя у дверей дома остановилось такси, Пилеш вышел, а Бемолизан прошел через арку с тремя поденщиками, которых он нанял на площади Мобер.


Консьержка стояла на пороге своего домика.


Лаборантка приложила немало усилий, чтобы придать своему лицу улыбающееся выражение, мышцы напряглись, и он отдал ей честь. Несмотря на его решимость не показывать своих эмоций, он был ужасно бледен, еще более неуклюж, чем когда-либо, его движения были лихорадочными и беспорядочными.


“Бонжур, мадам Папонот”, - удалось произнести ему сдавленным голосом.


“Бонжур, месье Пилеш”, - ответила полная дама. “А ваш мсье, как он?”


“Э-э, он все еще почти ... ты" know...it приходит и уходит.


Бемолизан начал подниматься по лестнице; консьерж со смехом указал на него пальцем. “Этот ремесленник в бархате, весь горячий под воротничком, недавно спросил меня, выходил ли ваш инвалид! Бедняга! Сейчас не время!”


“О нет, мадам Папонот, сейчас действительно не время”. Он добавил в качестве поправки: “Этот джентльмен - торговец металлоломом”.


“О, не ремесленник?”


“Нет, нет, он торговец металлоломом. Там наверху невозможно развернуться, там такой беспорядок — поэтому я сказал месье Грийяру, что, если нам избавиться от всего лишнего?”


“Боже милостивый, что это такое? Вы, ученые, у вас есть такие слова ...”


“Это означает наш металлолом, наши старые вещи — вы знаете”.


“О, да ... и бедняга согласился? Должно быть, это первый раз в его жизни, когда он с кем-то соглашается”.


“Знаете, когда человек болеет, он становится более человечным. Но я болтаю, а мои люди уже наверху. Au revoir, Madame Paponot, au revoir.”


Он быстро взбежал по шатким ступенькам, чтобы догнать Бемолизана и носильщиков, которых впустил в лабораторию.


Затем, показывая им чан, над которым он прибил крышку из досок, он сказал: “Вот оно”.


Один из мужчин взялся за длинный ящик за один из углов и проверил его вес.


“Черт возьми”, - сказал он, позволяя ему упасть обратно. “Это не полулегкий вес”.


“Конечно, нет”, - ответил Бемолизан так спокойно, как только мог. “Металлолом тяжелый”.


Все приложили руку к выполнению этой задачи, и в конце концов коробку с большим трудом отнесли ко входу в тренерскую.


У Пилеша не было желания болтать; он быстро прошел мимо сторожки, но это не понравилось мадам Папонот, которая остановила его.


“Эй, мсье Пилеш!” - крикнула она ему вслед. “Небольшой совет — сегодня день Святого Сильвестра, как вы знаете. Мне кажется, что я не могу из приличия не подняться завтра наверх, чтобы пожелать бедному мсье счастливого нового года, как и другие мои жильцы ...”


Нет, нет! ” поспешно воскликнул лаборант. “Он никого не может видеть. Это может привести его в дурное расположение духа ... а инсульты, знаете ли, могут начаться очень быстро. Не волнуйся, я вручу тебе твой подарок, и тебе не придется изводить себя.”


Ящик был погружен; носильщики были отпущены.


Кучер наклонился к своим клиентам, уже сидевшим в машине.


“Куда мы идем, буржуа?” он спросил.


Этого вопроса Пилеш не ожидал. Было ли необходимо громко кричать о месте, которое они выбрали в качестве убежища? С таким же успехом они могли немедленно направить полицию по следу.


К счастью, художник предвидел такой поворот событий и, высунув голову в окно, прокричал адрес кучеру, выбранному наугад. Однако, когда они добрались до улицы Эколь, в то время как лошадь продолжала свою быструю рысь, он снова опустил стекло и, высунувшись наполовину, чтобы быть поближе к кучеру, сказал ему так, чтобы его не услышали прохожие: “Я передумал, Кучер - мы поедем прямо на авеню Клиши, номер...” Он произнес номер так тихо, что кучер едва расслышал его.


Когда Бемолизан снова сел, он повернулся к своему спутнику, который вытирал холодный пот со лба. “Полет завершен”, - сказал он драматическим тоном.


Другой вздрогнул. “ Нас преследуют? - спросил он в замешательстве.


“Преследуемый! Я, конечно, надеюсь, что ничего не будет обнаружено. Более того, чтобы не возникло подозрений, будет лучше, если вы вернетесь туда, как обычно ”.


“О, я бы никогда не осмелился! Только подумать! Мне пришлось бы отвечать на непрекращающиеся вопросы консьержки, сообщать ей новости о мнимом пациенте, повторять то, что я только что сделал, нагло лгать. Это выше моих сил.”


“Ты хочешь разорить нас, негодяй? Если тебя больше не увидят, люди встревожатся; они выломают дверь; они все узнают. Это абсолютно необходимо сделать back...at по крайней мере, до тех пор, пока мы не найдем решение этой неразрешимой ситуации. Более того, теперь я думаю об этом, вы забыли стереть надпись, которая привлечет все взгляды к доске. Мы даже не стали его копировать.”


“Какой в этом смысл, если мы не можем его расшифровать?”


“Мы собираемся высохнуть, черт возьми! Я не собираюсь признавать поражение. Немного энергии, Пилеш”.


“Я пойду, я пойду"…Я пойду в лабораторию ... не сегодня, так завтра, когда немного оправлюсь от всех этих эмоций, - сказал Пилеш тоном, в котором было больше смирения, чем решимости.


После некоторого раздумья художник продолжил говорить. “Это никуда не годится”, - сказал он. “Я много думал, но все, что я только что видел, кажется странным, и я не могу понять, как этот парень умудрился зарыться в этот чан. Расскажите мне немного о предпосылках этого дела, как выразился бы следственный судья.”


“Не говори о следственных судьях! Ты меня потрясешь. В любом случае, что я могу сказать тебе такого, чего ты не знаешь? У вашего дяди было несколько маний, но ничего такого, что позволяло бы предвидеть подобный замысел. Он был вспыльчивым, но не сумасшедшим. Я могу объяснить его последний поступок только предположением, что он хотел провести последний эксперимент над собой. Он ничего не сказал мне об этом. Больной, искалеченный болью, он определенно чувствовал, что находится на пороге смерти, и именно тогда он проявил желание увидеть вас. Вы были его племянником и крестником — это вполне естественно. Откуда я мог знать, что он спланировал все, чтобы сделать тебя свидетелем этого печального зрелища?”


“Мне следовало бы с недоверием отнестись к этому внезапному возвращению к хорошим чувствам”.


“Что еще я могу тебе сказать? Вчера я застала его, как обычно, в плохом настроении. Я принесла ему яйца, надеясь заставить его поесть, но он отправил меня собирать вещи вместе с моими яйцами”.


“Очевидно, он был непростым пациентом”.


“Он попросил у меня электрическую ванну ...”


“Боже мой, что это?”


“Это ванна, в которой мы нашли его, но вместо соли металла, способной образовывать гальванопластический осадок, мы обычно заливаем чистую воду, просто подогретую небольшим количеством кислоты, чтобы увеличить ее электропроводность”.


“О, очень хорошо! Предатель готовился к осуществлению своего зловещего проекта”.


“Очевидно. Я, без сомнения, едва закрыл дверь, как он написал криптограмму, которая нас так заинтриговала, и погрузился в ванну, предварительно добавив сульфат никеля и нашатырный спирт ”.


Есть одна вещь, которую я не могу объяснить. Пока он был в сознании, он не смог бы полностью погрузиться под воду, где бы захлебнулся — и все же мы нашли его погруженным, что в любом случае было необходимо для равномерного образования отложений по всему его телу ”.


“О, объяснение довольно простое. Разве вы не заметили небольшой резервуар, расположенный над чаном, жидкость из которого сливалась через резиновую трубку. Ваш дядя сначала лег таким образом, чтобы его ноздри находились над поверхностью воды, и поток, идущий из этого небольшого резервуара, постепенно перестал покрывать его лицо. К тому времени он должен был находиться в состоянии особой каталепсии, о которой я вам упоминал, но он мог погрузить себя в это состояние и долгое время готовился к нему с помощью своих экспериментов с гипнозом. Ему было достаточно сказать себе: "в такой-то момент я впаду в каталепсию”, чтобы феномен был реализован с помощью самовнушения".


“Теперь я понимаю, как все должно было произойти, но это не меняет нашей ситуации. Попробуйте рассказать об этом комиссару полиции, и он рассмеется вам в лицо. Послушай, необходимо решить, что мы собираемся делать. Мы отнесем cada ....” Он остановился и продолжил: “... посылку прямо в мою студию, но если вы столкнетесь с моей женой, ничего не говорите ей об этом приключении. Прежде всего, ничего не говори моей теще. Вы знаете, какие разговорчивые женщины; их легко водить за нос, так что, если бы полиция начала их допрашивать, я не знаю, как бы мы выпутались из этого ”.


Пришлось нанять еще нескольких носильщиков, чтобы отнести коробку наверх.


“Это бронзовая статуя”, - сказал им Бемолизан.


“Меня больше не удивляет, что он такой тяжелый”, - ответил один из них.


Студия располагалась этажом выше квартиры, в которой жила семья художника, поэтому ни мадам Бемолизан, ни ее мать, мадам Легри, не могли видеть, что происходит в доме.


Когда двое сообщников остались одни в большой комнате, посреди которой лежал похоронный сверток, они уронили руки вдоль тела с огромным вздохом облегчения.


“Наконец-то, - сказал Бемолизан, “ мы можем дышать”.


“Увы, это всего лишь передышка. Мы не сможем вечно скрывать исчезновение месье Грийяра”.


“Но благодаря нашей хитрости, по крайней мере, у нас есть время подумать об этом”.


“Не следует ли нам снять с него металлическую оболочку?” рискнул лаборант: “В конце концов, если он не мертв ...”


“Убирайся! Теперь ты веришь в эту чушь. Одно дело, когда жабы замуровывают себя, не приходя ни к кому. harm...no нет, не волнуйся; моего дяди больше нет, и его труп в никелевой коробке доставляет гораздо меньше хлопот, чем в остальном. Если нам не удастся скрыть его от посторонних глаз, что ж, для всех остальных, кого это касается, он статуя, не более того.”


С этими размышлениями никелированный человечек был извлечен из чана и поставлен в угол, где он улегся в своей естественной позе. Пока Бемолизан искал занавеску из саржи, чтобы скрыть его, насколько это было возможно, Пилеш начал тереть поверхность металла, чтобы отполировать его и завершить внешний вид скульптуры.


Он только что закончил это задание, когда кто-то постучал в дверь студии.


“Возможно, это полиция”, - испуганно прошептал один из них.


“А что, если мы не ответим?” - добавил другой, не менее встревоженный.


“Они выломают дверь. Лучше быть смелым”.


Эта смелость не зашла так далеко, чтобы успокоить их нервы, и у обоих было странное выражение лица, когда Бемолизан пошел открывать дверь.


IV. В котором Влиятельный критик вмешивается в дело


На пороге ждали двое мужчин, но вновь прибывшие, казалось, не оправдывали столь многих опасений. Это были настоящие джентльмены, любители искусства, пришедшие навестить студию.


“Барон д'Эстречини!” - воскликнул художник, узнав одного из них.


“Собственной персоной. Ты обещала мне, моя дорогая, показать какую-нибудь декадентскую скульптуру. Я пришел попросить вас сдержать свое обещание, и я привел с собой Антуана Леру, влиятельного критика, которого вам придется подкупить ... если он позволит себе это ”.


“Ах! В восторге”, - сказал Бемолизан, все еще держа дверь приоткрытой. “Положительно в восторге, но я не знаю, смогу ли впустить вас. Я...”


“Что? Возможно, у вас здесь сейчас есть модель?”


“Да, именно так”.


“Это не имеет значения. Все модели знают нас; мы их больше не запугиваем”. И, не обращая больше внимания на колебания художника, он добавил: “Заходи, Леру”.


“После вас, барон”.


“Проходите, проходите — никаких церемоний на пороге святилища”.


Пилеш, который снял пальто, чтобы достать гвозди из коробки, только что взял метелку из перьев. Он лихорадочно и неразборчиво протирал пыль со всего, что находилось в пределах досягаемости, не осмеливаясь обернуться, опасаясь, что искаженное выражение лица выдаст его эмоции.


“Это из-за этого любезного парня вы собирались прогнать нас?” спросил барон, заметив его.


“Неплохо сложен для модели”, - добавил влиятельный критик, оглядев его с ног до головы взглядом знатока. “Я его здесь не видел. Хорошие мышцы ... Возможно, немного неуклюжие, но исправить позу - дело скульптора.


“Давайте посмотрим на эти скульптуры — покажите нам!” - сказал барон, поворачиваясь на каблуках и оглядываясь по сторонам.


Студия была завалена монтировками и макетами. Двое незнакомцев начали небрежно приподнимать влажные тряпки, которые не давали глине высохнуть, но вид шедевров под ними не вызвал никакого энтузиазма у критика, который скривил губы в неодобрительной гримасе, не предвещавшей ничего хорошего.


Бемолизан завладел бароном и стремился привить ему экстравагантные принципы декадентской скульптуры.


“Цель искусства, месье, - сказал он, - не просто дать более или менее точное представление о нашей хрупкой земной оболочке. Если бы это было так, художники-анималисты, одержимые реализмом изображения, были бы первыми среди нас. Но искусство должно стремиться к большему и, отделяя человеческое от животного, должно искать душу в ее скрытых складках, делать ее видимой, осязаемой...”


“И разумный”, - закончил влиятельный критик шутливым тоном, продолжая разглядывать скульптора, пока тот продолжал свою речь.


В ужасе Пилеш увидел, как месье Леру подходит все ближе и ближе к никелированному человечку, на который он поспешно набросил саржевую занавеску. Ему бы очень хотелось привлечь его внимание в другом направлении, но как?


Не без подобной муки Бемолизан наблюдал, как критик продвигался к ужасной статуе, и хотя он продолжал говорить, он абсолютно не понимал, что говорит, будучи исключительно поглощенным этими движениями. Барон напрасно уделял пристальное внимание рассматриваемой бессмыслице; он не мог извлечь никакого смысла из цепочки слов.


Внезапно критик, заметив неясные очертания на полу, окутанные саржевой занавеской, приподнял угол ткани.


Бемолизан не смог сдержать восклицания. Пилеш уронил старую тарелку, которая разбилась об пол.


Антуан Леру выразительно произнес: “Ах!” - и сделал шаг назад, поднеся свой лорнет к глазам. После недолгого раздумья он размеренной походкой подошел, взял художницу за руку и, восторженно улыбаясь, сказал: “О, моя дорогая, это нехорошо со стороны you...no нехорошо развлекать нас всякими безделушками и этими ужасными макетами, когда ты прячешь шедевр в углу. Но это просто восхитительно! Это изумительно! Более того: это революция! О, если это декадентская скульптура, я принимаю это; я приветствую это, и вы можете насчитать на одного адепта больше ”.


Взволнованный, он схватил обе руки художника и энергично потряс их. “Пойдемте”, - сказал он барону, наконец. “Идите и посмотрите на это чудо”. И, подтащив его к статуе, которая блестела под белой патиной, он сказал: “Посмотри на это! Какая энергия! И какая одновременная болезненность! Как подавлен этот человек в своих страданиях! Природа никогда не смогла бы передать это с такой гениальной точностью. Это выдолблено энергичным большим пальцем, без слабости ”. Он повернулся к бедному художнику. “Это, без сомнения, для могилы?”


“Да, да”, - поспешил ответить тот. “Это для могилы”.


“И вы назвали это ...?”


“Я еще не придумал название”.


“О! Не забывайте, что хорошее название - это половина пути к успеху”.


“Но у меня нет никакого намерения выставлять это напоказ”.


“Да, я понимаю: гробница - это интимная работа. Но у художника есть долг перед самим собой и своим веком. Шедевр - это часть достояния человечества. О, но вы продемонстрируете это; более того, я начну кампанию в своих газетах и обещаю вам потрясающий, колоссальный, беспрецедентный успех ...”


“Но я умоляю вас"…Меня пугает мысль о том, что публика обратит внимание на мою скромную персону ”.


“Черт возьми! Я впервые сталкиваюсь с такой скромностью в сочетании с таким талантом. Нет, нет, я заставлю тебя действовать силой. Я побегу бронировать зал на Рю де Сез, и завтра утром вы услышите мои первые удары тамтама...”


Несколько минут спустя посетители удалились, и было слышно, как влиятельный критик восклицал, когда они спускались по лестнице: “Революция, моя дорогая, настоящая революция в искусстве!”


Эта сцена полностью ошеломила двух сообщников. Они больше не знали, где находятся, спят или бодрствуют. События уносили их прочь отчаянным вихрем, и прежде чем они смогли сформулировать план или даже измерить глубину пропасти, разверзшейся перед их ногами, они неукротимо скатились в нее, ведомые слепым роком.


Кто может сказать? Если бы не прибытие этих назойливых посетителей, они, возможно, смогли бы собраться с мыслями и найти какой-нибудь способ объявить о совершенно естественной смерти бедного дяди. Да, это было то, что нужно было сделать, но времени больше не было.


И, подумав об этом, все, что они только что сделали, в конце концов показалось им верхом абсурда.


Решение было простым и непринужденным, когда они еще работали в лаборатории. Что им следовало сделать, так это снять с трупа металлическую оболочку, тщательно растворив никель; затем они должны были уложить тело, соответствующим образом вымытое, в постель. Кто же тогда был бы удивлен, узнав о смерти старика, у которого уже месяц не было сил?


Мог ли врач, вызванный для выдачи свидетельства о смерти, обнаружить какие-либо тревожащие детали, даже если бы он провел полное вскрытие? Это казалось маловероятным.


Итак, двое мужчин были совершенными идиотами. Они, наконец, поняли это, слишком поздно, чтобы исправить ущерб.


И они в отчаянии посмотрели друг на друга.


“Мой дорогой Пилеш!”


“Monsieur Bémolisant!”


“Мы должны бежать”.


“Ты так думаешь?”


“Однако я не могу допустить, чтобы этот человек, этот труп был выставлен на всеобщее обозрение...”


“Эх! А как ты можешь поступить иначе? Если мы сбежим, люди будут задаваться вопросом, почему. Давай не будем привлекать к расследованию в нашу сторону. Видишь ли, это я сейчас веду себя разумно. Я чувствую, как ко мне возвращается мужество; я чувствую, что способен на самые смелые замыслы, и если необходимо быть смелым ...”


Его резко прервали; раздалось несколько ударов в дверь, и, несмотря на блестящую демонстрацию энергии, Пилеш побледнел и в тревоге схватил свою метелку из перьев, в то время как Бемолизан в страхе пошел открывать дверь.


Художник оказался лицом к лицу со своей женой, которая была встревожена из-за того, что он не спустился к обеду в обычное время.


“Это правда!” - ответил он. “Я ничего не ел!” Он повернулся к лаборантке. “Ты голоден, Пилеш?” добавил он унылым тоном.


“Я этого не заметил”.


“Я тоже, но это не имеет значения. Не хочешь пообедать с нами, Пилеш”.


“А! Если хочешь”. Казалось, он говорил: Разве мы не связаны неразрывно друг с другом этим соучастием в преступлении ... которого мы не совершали? Может ли один из нас действовать без участия другого?


Я даже не уверен, что в сумятице своих идей ему не удалось убедить себя, что, возможно, они действительно были виновны, хотя и при смягчающих обстоятельствах, настолько велика была преследующая их навязчивая идея.


Они спустились этажом ниже, где располагалась студия Bémolisant: очень скромная квартира, отдающая стесненностью в средствах ее жильцов.


По-прежнему впереди Элен, они вошли в столовую, где мадам Легри, свекровь, уже сидела за накрытым столом и кормила ребенка, сидевшего на высоком стульчике.


“Наконец-то ты здесь!” - сказала она сквозь сжатые губы, глядя на своего зятя сквозь очки.


Эта простая фраза была полна бури. Бемолизан склонил голову. Однако ответить было необходимо. “Теща, я могу объяснить ...”


“Я знаю, что у тебя всегда есть веские причины, мой зять”.


“Чего вы ожидаете? К художникам не нужно относиться как к другим людям. У искусства свои требования, которым должны подчиняться его верховные жрецы...”


“О, я, конечно, поняла это, поскольку имела честь быть тещей верховного жреца искусства”.


Элен хотела прервать дискуссию, которая грозила перерасти в ожесточенную, и пока Пилеш, как мог, прятался за спиной хозяина, она сказала: “Мама, у Непомусены сегодня отличный повод. Вы знаете, что он навещал своего бедного дядю Грилларда, который также является его крестным отцом.”


“Ага! Сцена примирения! Ты можешь рассказать нам все об этом ...”


Расскажи им все об этом! Двое мужчин были в мучениях.


“Как поживает твой дядя?” - продолжала безжалостная женщина.


Это был, безусловно, очень нескромный вопрос, на который Бемолизан не испытывал искушения ответить немедленно. Он растерялся. Он как раз вовремя вспомнил, что не представил своего спутника, и отступил в сторону, чтобы позволить ему появиться.


“Это его помощник, месье Пилеш, которого я вам представляю, и который будет обедать с нами”.


“Гость! О, месье, извините нас; у моего зятя никогда не бывает других гостей. Он приводит к нам гостей без предупреждения — так не принято! Для нас огромное удовольствие принимать вас, и мы были бы рады сделать это достойным образом. Вы должны принять во внимание неожиданность ... ”


Она быстро встала и побежала на кухню, где Элен уже готовила дополнительный омлет.


Пилеш был сбит с толку. Он пробормотал несколько извинений и хотел было спрятаться в какой—нибудь норе, но Бемолизан заставил его сесть, и нескольких минут хватило, чтобы восстановить порядок.


Когда все сели за стол и утолили муки голода, который не мог больше ждать, мадам Легри вернулась к делу.


“А теперь расскажи нам новости о своем дяде”.


Мадам Легри была довольно полной особой, чьи влажные губы складывались в вечную улыбку, выражение которой, тем не менее, приспосабливалось к обстоятельствам. Когда речь заходила о болезни или какой-нибудь другой печальной теме, эта улыбка становилась соответственно слезливой, и на данный момент она с выражением скорбного сострадания спрашивала о здоровье дяди — дорогого дядюшки, — который, строго обойдясь со своим племянником, внезапно появился на горизонте с физиономией доброго дядюшки, которому предстоит оставить наследство.


Казалось, однако, что ее вопрос ни к кому не был обращен. Бемолизан уклонился от ответа; Пилеш был занят нарезанием еды для ребенка.


Однако было невозможно долго избегать этого устрашающего допроса. Добрая женщина, в свою очередь, сразу приступила к делу последнего.


“Вы, кто живет в его окружении, месье Пилеш, скажите нам, что вы думаете”.


“О, он очень болен, очень болен”, - ответил лаборант, качая головой.


“А! Значит, вы опасаетесь смертельного исхода?”


“Я боюсь этого"…”Я, конечно, боюсь этого", - растерянно повторил бедняга


“Конечно, вы видите, что мы все глубоко взволнованы. Ну же, Непомусена, скажите месье, как мы взволнованы, ведь, в конце концов, он ваш дядя. Никто не теряет дядю без эмоций. Этот человек не всегда был добр к нам, но мы практикуем забывание оскорблений. ”


Добрая леди на мгновение замолчала, чтобы это исповедание веры произвело свой полный эффект. Затем она продолжила тихим голосом: “Он богат, не так ли?”


“Я верю, что он наслаждается ... что он наслаждается скромной непринужденностью”.


“Это просто по справедливости должно остаться в семье, а мой зять - его единственный племянник”.


“Простите меня, мадам, но в монастыре в Фонтенэ-су-Буа есть племянница”.


“О, это верно! Бедное, дорогое дитя, теперь она одна на свете!” - простонала мадам Легри.


“О, ее дядя не был для нее большим подспорьем, потому что уделял ей очень мало внимания”.


“Мы поедем за ней, побалуем ее... Непомусена, ты знаешь свою кузину?”


“Я видел ее только тогда, когда она была совсем маленькой, Теща”.


“Элен, мы собираемся поехать в Фонтенэ-су-Буа, не так ли? Необходимо, чтобы ребенок стал свидетелем последних минут своего дяди”.


“Нет, нет, теща. Давай не будем увлекаться, пожалуйста. Мой крестный отец не любит, когда кто-то заставляет его действовать, и не хочет видеть никого, кого он не вызвал лично.”


“Итак, Элен, твоя жена...”


“Моя жена, как и все остальные, будет вынуждена оставить его в покое. Я в любом случае не думаю, что это смертельно огорчит Элен, поскольку она его не знает.”


“Очень хорошо, очень хорошо”, - ответила мадам Легри, слегка задетая. “Но если нам не разрешено выражать наше сочувствие умирающему, нам не запрещено проявлять интерес к нашему двоюродному брату, нашему сонаследнику. Ей, должно быть, смертельно скучно в ее монастыре; мы отправимся на ее поиски. Она будет жить с нами, и урегулированию наследования могут способствовать только хорошие отношения между наследниками ”.


“Но, теща, я действительно не понимаю, почему вы хотите преждевременно урегулировать вопрос о наследовании, которое закрыто и вполне может ускользнуть от нас. Откуда вы знаете, каковы распоряжения моего дяди по завещанию?”


“Совершенно верно! Выйди прямо и скажи, что он лишил тебя наследства! Итак, вы с ним поссорились? В конце концов, если он вызвал вас, то, несомненно, не с намерением сообщить вам, что лишает вас наследства!


“Я не говорил ничего подобного”.


“... Напротив, это было для того, чтобы помириться с тобой. Да ладно, ты помирился со своим дядей или нет?”


Бемолизан подвергался пыткам. Эта женщина бессознательно вращала нож в ране. Он не знал, что сказать, и отвечал уклончиво.


“Да, конечно ... Но разве можно когда-нибудь знать? Можно ли когда-нибудь сказать? Я не в ссоре со своим дядей, но...”


“Ну, тогда, ” заключила мадам Легри, “ давайте успокоимся. Мы будем действовать так, как нам заблагорассудится. Вы ничего не понимаете в сентиментальных материях”.


В ответ на это замечание, на которое ответа не последовало, Бемолизан счел за лучшее спустить флаг и закончил обед, уткнувшись носом в тарелку.


IV. Революция в искусстве


Весь Париж наводнил галерею на улице Сез, где венгерский художник Шапарацци выставлял свои работы. Но не только картины знаменитого художника привлекали элегантную и избранную публику посетителей премьеры.


На самом деле, все спешили увидеть — наконец—то - статую, хвалу которой воспевала вся пресса, с большим усилением гиперболы и громким звоном тарелок.


На концерте прозвучала только одна диссонирующая нота, сделанная журналом Art classique, но тенденции этого специализированного периодического издания хорошо известны, и сама эта критика была свидетельством современности, которое должно было придать дополнительное преимущество авторитетной работе, представленной благодаря заботе доблестного критика Антуана Леру.


Последний всей душой стремился обеспечить успех проекта, и, хотя скульптора — этого Бемолизана, имя которого вчера было неизвестно, — едва ли можно было увидеть мельком, журналист умножил свои усилия, как будто это было делом личной важности. Это правда, что он извлек из этого прибыль, которая была не менее эффективной из-за того, что была косвенной, поскольку его имя в этом случае произносилось по меньшей мере так же часто, как и имя художника.


Газеты стали более лиричными в его отношении. Можно прочитать комментарии типа: “Ученый критик, чье изумительное чутье позволило открыть современного Праксителя ...” или “Мы обязаны знаменитому критику возможностью наконец восхититься и т.д.” или “С отречением и незаинтересованностью, которые делают ему честь, выдающийся Антуан Леру поклялся раскрыть этот забытый талант миру искусства; он сдержал свое слово ...”


Короче говоря, вокруг его имени была честная слава, к которой он был совсем не прочь.


В день открытия выставки он так и не покинул комнату, где стояла никелевая статуэтка, лежащая на пьедестале, покрытом красным бархатом, в центре главной галереи.


И в самом деле, это была странная и величественная работа, эта металлическая статуя, изображающая человека, который был напряжен, словно в последней коме своей агонии: черты лица, изможденные страданием, скелет, выступающий под кожей, грудь, впалая от спазма, руки, сжимающие два коротких металлических цилиндра, значение которых, конечно, никто не мог толком объяснить, и, наконец, глаза, широко открытые навстречу ужасам надвигающейся смерти.


Ценителям красоты в искусстве не было нужды ходить на ту выставку, но те, кто искал вечную истину, те, чьи души были открыты для любой жалости, вздрагивали, приближаясь к этому умирающему, и чувствовали, как их сердца сжимает скорбная хватка.


Антуан Леру переходил от группы к группе, объясняя, вызывая энтузиазм, который никогда не казался достаточно спонтанным.


Это был триумф, ошеломляющий триумф. В течение недели газеты пестрели именем Непомусен Бемолизан. Люди были удивлены, что не слышали упоминания о нем раньше, и несколько критиков время от времени намекали, что этот художник похож на многих других, которые нашли работу по счастливой случайности и опустошили себя в этом единственном усилии — одной работе и только одной - без вчера и без завтра. Что касается Бемолизана, который внезапно появился подобно метеору, то до тех пор он ничего не добился; вполне возможно, что его состояние иссякнет в этой вспышке гения.


Однако эти пророки дурного предзнаменования громыхали в пустыне — или, если выразиться более точно, их голоса были заглушены концертом энтузиазма и восхищения.


Даже правительство, казалось, было взволновано, словно пришествием Мессии. Что?! Родился мастер, но на нем не было официальной печати! Какой тогда прок от Высшей школы? В чем был смысл Гран-при? Однако они не зашли так далеко, чтобы обвинять его в том, что у него не было привязанностей, и директор музея изящных искусств уже умело прощупывал критика и скульптора, чтобы приобрести работу для государства.


Месье Бемолизан, при первом упоминании об этом, казалось, выпрыгнул из своей кожи. Это было так, как будто кто-то сделал чудовищное предложение. Статуэтка предназначалась не для сакэ; ей предназначалось украсить гробницу — гробницу месье Икс, как гласила этикетка.


Кем мог быть этот месье Икс, чья семья заказала статую совершенно обнаженному и в таком болезненном истощении?


Обычно нам приятно украшать наших умерших, идеализировать их, задрапировать широкими складками в благородной позе; и публика сочла наготу умирающего несколько странной для коронации его могилы. Это было восхитительно как произведение искусства, но абсурдно, когда думаешь о его предназначении.


Оттуда до сочинения историй об этой загадочной и эксцентричной семье был всего один короткий шаг, и это послужило удовлетворению любопытства публики, а также заполнило колонки газет.


Студию художника осаждали репортеры, которым он отвечал, как мог, то есть первым, что приходило ему в голову. Объяснив им свою концепцию искусства и тайные мысли, которые привели его к созданию этой превосходной работы, он в конечном итоге стал серьезно относиться к своей роли реформатора и, возможно, в конечном итоге поверил— что он действительно был автором статуи - но холодный душ резко вернул его к ощущению реальности


Это непреодолимое и холодное разочарование вызвал у него журналист Жан Сор, хорошо известный своей элегантной манерой быть нескромным.


Репортер взломал его дверь с блокнотом в одной руке и карандашом в другой и, не теряя времени, допросил его. В перерывах между вопросами и в ходе интервью он рассказал последние сплетни.


“О, кстати, дорогой Мастер, ” вставил он, - несмотря на тайну, которую вы пытались напустить на свою статую, мы теперь, наконец, идентифицировали оригинал, который она представляет ”.


“Что! Как?”


“Вчера в группе людей, пришедших посмотреть на работу и обсуждавших ее анатомическое совершенство, доктор Делькуртиль, увидев ее, внезапно воскликнул: ‘Но, если я не ошибаюсь, это изображение Непомусены Грийяр!”


“Ах!” - простонал Бемолизан, чувствуя слабость.


“Месье Грийяр, возможно, жил как мизантроп и почти никогда не проявлял себя, но он достаточно хорошо известен в научном мире; были вызваны несколько академиков, которые сразу узнали его. Сегодняшние вечерние газеты будут очень хорошо освещены на эту тему. Но все плачут; ‘Но этот человек еще не умер; как месье Бемолизан осмелился выставить свою статую ... статую, которая изображает его, бьющегося в предсмертных судорогах?”


“Именно здесь начинается тайна, энигма”, - пробормотал Бемолизан, запинаясь, чтобы что-то сказать.


“Эту загадку ты поможешь мне прояснить. Я обещаю тебе передовую статью в моей газете. У тебя никогда не было такого признания, такого ошеломляющего успеха”.


“Нет, нет ... умоляю тебя…никакой огласки; я враг славы. Это оскорбляет мои самые сокровенные семейные чувства. Послушай, я куплю твое молчание уверенностью...”


“А! Теперь ты заговорил!”


“Но поклянись мне, что ты сохранишь то, что я собираюсь тебе сказать, при себе”.


“Слово репортера!” - сказал Жан Сор с загадочной улыбкой.


“Что ж, тогда знайте, что месье Грийяр - мой дядя. Он очень болен ... возможно, в данный момент он мертв. Я хотел сохранить его черты такими, какими они предстали передо мной во время той страшной болезни, воздвигнуть памятник, достойный его, сделать его в его последний час высшим проявлением моего таланта ”.


“В общих чертах это целый роман. Я все понимаю: твое нежелание выставляться, твои колебания, которые Антуан Леру преодолел только хитростью, твое упорное молчание относительно оригинала статуи. Идеально, идеально... Я пойду дальше…Я больше ничего не хочу знать. Меня ждут в газете. Необходимо, чтобы публика узнала о твоей великой душе и, наконец, оценила тебя...”


“Нет, нет, я умоляю тебя. Ты поклялся мне молчать...”


“И вы напомнили мне о моей клятве: спасибо вам!” - сказал репортер, убегая прежде, чем художник смог его остановить.


Бемолизан был в ярости. Он почувствовал смутную опасность, нависшую над его головой. Не зная, в какой форме опасность обрушится на него, им овладело крайнее беспокойство.


Неважно; это был день закрытия его выставки; он собирался вернуть себе свою работу и, наконец, убрать ее из нескромного любопытства. Она собиралась сменить место жительства и пропасть из виду. Он надеялся, что по мере того, как одно увлечение следует за другим, Париж вскоре забудет о нем в пользу какого-нибудь нового аттракциона в зоологическом саду или зимнем цирке.


Поэтому, когда наступил вечер, он отправился на улицу Сез, чтобы вернуть свою статую и уладить свой счет. Вступительные взносы составили значительную сумму, и его доля в этой небесной манне была довольно приличной.


Он распихал банкноты и золотые монеты по карманам, щипая себя, чтобы убедиться в реальности неожиданной прибыли.


Статуэтка была тщательно упакована. Перед галереей ее погрузили в фиакр, который ждал у дверей. Бемолизан уже собирался сам забраться в кэб и уехать, когда к нему подскочил мужчина, затолкал его в фиакр, запрыгнул следом, закрыл дверцу и, высунувшись из опущенного окна, настойчиво крикнул кучеру: “На Лионский вокзал!”


Этим человеком был Пилеш.


Пилеш, бледный и изможденный, с искаженным лицом, дрожащий от страха.


Схватив художника за руку, прижавшись губами к его уху, он прошептал таким обезумевшим голосом, что тот вздрогнул, охваченный этим страхом: “Полиция идет за нами по пятам”.


“Негодяй! Тогда что случилось?” - требовательно спросил он.


“О, дай мне сначала взять себя в руки”.


Он обмахивался усами, хотя стоял холодный январский день, и так запыхался, словно пробежал весь Париж.


Наконец, собравшись с духом и обдумав свою идею, он сказал: “Я только что был в этом доме”.


“На горе Сент-Женевьев?”


“Да. Горит. Это печь. Пожарные перекрыли улицу. Паровые насосы выпускали потоки воды, но безрезультатно. Из окон, потрескивая, вырывалось пламя, поднимался черный и едкий дым. Это было ужасно. И посреди всего этого я увидел комиссара полиции с орденской лентой, который раздавал приказы. Мадам Папонот вышла поговорить с ним и воздела руки к небу. Я подумал, не подняться ли мне наверх, но быстро решил, что лучше промолчать. Это больше соответствует моему характеру — и, кроме того, пожар мог бы в целом помочь нам, позволив предположить, что мой бедный работодатель погиб в огне.


“Вы правы, ” высказал мнение художник, “ и все это к лучшему”.


“Что, все к лучшему! Но послушай — это еще не все ... к сожалению. Я оказался среди людей по соседству, которые были слишком заняты наблюдением за пожаром, чтобы узнать меня. Они говорили о причине катастрофы. Один сказал, что все началось в подвале винокурни, другой - что все началось под карнизом. ‘В любом случае, - добавил он, - как только мадам Папонот поняла это, она сразу подумала о джентльмене, который болен из-за того, что его никто никогда не видит. Возможно, это он, сказала она, устроил пожар. Видите ли, больной человек — такое может случиться ... особенно если за ним никто не ухаживает’


“В этот момент мадам Папонот была с комиссаром, жестикулируя, как будто чего-то от него требовала. Затем комиссар поворачивается к пожарным. ‘Эй, ’ сказал он громким голосом, - на чердаке есть человек, который болен и является инвалидом. Кто-нибудь хочет подняться и найти его?’


“Двое или трое пожарных выбегают вперед с криками: ‘Я! Я!’ Они устанавливают телескопическую лестницу, которая поднимается до самого четвертого этажа. Пожарный запрыгивает на него и взбирается по нему, как кошка; он вбивает палку в оконную раму лаборатории, стекла которой уже взорвались, и исчезает в топке. Толпа издает крик восхищения и ужаса ... Наконец он появляется снова, один ...”


“Естественно!”


“Затем раздается громкий крик разочарования. ‘Он его не поймал!’ Но он, чтобы успокоить их, в свою очередь кричит с вершины лестницы: ‘Там никого нет!’ Он быстро спускается вниз. Комиссар ждет и расспрашивает его. Пожарный сообщает, что обследовал квартиру и не смог найти старика.


“Комиссар качает головой и думает об этом, ничего не говоря, когда я слышу ропот в толпе: ‘Все равно странно, что человек на смертном одре вот так срывается с места в тот самый день пожара. В этом наверняка есть какая-то тайна ... Такая тайна, как Ришбург32 никогда не изобретался, и полиция будет совать свой нос, не бойся ...’


“Видите ли, месье Бемолизан, эти слова запечатлелись в моем мозгу. Я увидел, как все вокруг закружилось; я чуть не потерял сознание и побежал прочь так быстро, как только могли нести меня ноги. Как я сюда попал? Я не знаю, потому что бежал без цели. Инстинктивно я искал тебя, и теперь, когда я нашел тебя, я более спокоен.”


“Но чего вы от нас ожидаете?” - простонал художник.


“Мы должны бежать...”


“Бежать куда? Они поймают нас на границе. Зачем везти меня на Лионский вокзал?


“Поехать в Швейцарию”.


“Дурак — нас бы там арестовали и экстрадировали без лишних слов”.


“Черт возьми! Давай все равно поедем в участок; мы оставим такси там, чтобы сбить полицию со следа. О, я становлюсь хитрым! По дороге мы придумаем, как нам сбежать.”


Машина все еще двигалась. Наконец, она скопилась за пределами станции. Кучер подозвал носильщиков, которые разгрузили тяжелый сверток и поставили его на тележку на вокзале, не удержавшись от замечания по поводу значительного веса коробки странной формы.


Путешественники, казалось, очень сомневались в том, куда они хотели его доставить. В конце концов, они решили сдать его в камеру хранения; это было временное решение, которое не имело никакого другого преимущества, кроме как давало им время разобраться во всем - но было очень хорошо отойти от края канавы; в конце концов, им пришлось бы перепрыгнуть ее.


По-видимому, к ним пришло вдохновение, потому что полчаса спустя Бемолизан вернулся сам, таща маленькую ручную тележку, которую он взял напрокат, оставив залог в десять франков в качестве гарантии. Он забрал статуэтку из камеры хранения и, погрузив ее в свой автомобиль, отправился в направлении Сены.


На бульваре Дидро Пилеш присоединился к нему, бросая тревожные взгляды налево и направо, и их обоих поглотила толпа...


VI. Завершающий детектив


Месье Розамур курил сигару у камина. Развалившись в мягком кресле, скрестив ноги на американский манер на мраморной каминной полке, Розамур предался удовольствию помечтать наяву. Ему нравилось это тихое безделье в уютной квартире, где его артистический темперамент позволил собрать несколько картин и дорогих безделушек. Его взгляд переходил от одного к другому, и жизнь предстала перед ним в своих самых ярких красках.


Однако Розамур не проводил все свое время без дела. У него было ремесло, или, лучше сказать, профессия. Он был детективом: опытным детективом, который сломал стереотипы старой полиции. Он был образованным джентльменом, корректно одетым, чисто выбритым, безупречно отполированным и способным стать блестящей фигурой в любом обществе.


Его коллеги с улицы Иерусалимской, 33, относились к нему с презрением, смешанным с некоторой завистью, потому что, не имея вида, что он на что-то способен, в начале своей карьеры у него было несколько успешных дел, и он обращался с ними такими неожиданными средствами, что они задавались вопросом, не собирается ли молодой щенок перевернуть старые методы с ног на голову — от чего волосы у старых консерваторов в Сюрте встали дыбом.


Он утверждал, что положил начало новому типу научного детектива.


“Современная наука, ” сказал он, когда позволил себе увлечься рассказом о своем призвании, “ предоставила в наше распоряжение неиспользованные ресурсы, которые достаточно использовать полными руками. К сожалению, обычные полицейские, какими бы изобретательными и ловкими они ни считались, заведомо недостаточно образованны. Лично я доктор наук и лауреат премии Института. Когда я достиг возраста, когда можно было выбирать профессию, я спросил себя: Какая научная карьера еще не реализована? И я заметил пробел в полиции: это была моя возможность.


“Конечно, мои уважаемые коллеги смогли воспользоваться преимуществами самых очевидных достижений науки — железных дорог, телеграфа и телефона, — но наука вмешивается во многие другие аспекты нашей жизни каждый день, и для того, кто знает ее досконально, это факел, надежный ориентир, с которым необходимо не расставаться ни на мгновение. В общих чертах, и прежде всего, то, что я хочу внедрить в свои полицейские исследования, - это научный метод, и с этой целью я усердно работал; изучение мастеров позволило мне взглянуть на правила того, что я мог бы назвать великой стратегией искусства.


“Те правила, которые были для них инстинктивными и которые они применяли, так сказать, не осознавая этого, я утверждаю, что классифицировал в своем уме, и я иду почти уверенным шагом по этому пути, опираясь на опыт древних, подкрепленный современными научными методами. Больше никакого эмпиризма: экспериментальная логика! В зависимости от случая, я могу применить методы любого из моих знаменитых коллег predecessors...at по крайней мере, в той степени, в какой мне позволяют наши физические возможности. Прежде чем действовать, я всегда спрашиваю себя: что бы сделали Видок, Лекок, Масе или Горон? И затем: что должен был сделать я, Розамур?”


Разве молодому опытному детективу все еще не хватало манеры объяснять свои здравые принципы?


Он даже утверждал, что не ограничивает сферу применения своего метода классической наукой, и не отказывался обращаться за помощью к оккультным наукам или к тем, кто считается таковыми — я имею в виду гипноз и искусственный сон, независимо от того, использовал ли он ясновидение экстрасенсорных медиумов или пытался загипнотизировать подозреваемых сам.


In vino veritas гласит пословица, и некоторые люди недалеки от того, чтобы признать, что добиться правды от сомнамбулы так же легко, как и от пьяницы.


Об этом можно спорить бесконечно и утверждать, что вышеупомянутый субъект не так бессознателен, как хотелось бы верить; что он получает пагубное удовольствие, выставляя напоказ своего медиума и свою аудиторию с помощью кучи экстравагантных историй, и что в конце концов, особенно когда на карту поставлены его интересы, он будет изо всех сил сопротивляться предложениям и нескромным вопросам. На это Розамур ответила, что нет ничего абсолютного, но, даже предположив, что загипнотизированный субъект не всегда говорит всю правду, бесспорно, что он не полностью владеет собой и тем легче выдает себя своими умолчаниями или противоречиями.


Что требуется полицейскому? Предположение, подсказка, путеводная нить, оброненное слово, которое выведет его на след, готовность строго проверить данные показания и впоследствии найти им материальное подтверждение.


Судебное решение, основанное на откровениях, полученных в этом штате либо от виновного лица, либо от третьей стороны, несомненно, было бы несправедливым, но разве это все еще плохо, когда в откровениях ищут только средство расследования?


Со своей стороны, мы не можем сказать и почти осмеливаемся утверждать, что метод когда-либо докажет свою ценность только способом его применения.


Что касается месье Розамура, он был убежден, что применил его с величайшей осмотрительностью, и у нас нет причин оспаривать высокое мнение, которое он имел о себе.


Эти деликатные проблемы, где на карту поставлена сама суть нашей психической природы — выражаясь языком посвященных — без того, чтобы науке удалось уловить связь, которая связывает ее с материальным миром, привлекательны благодаря чудесам, которые их окружают, и элементу неизвестного, который неотделим от них.


Итак, Розамур пребывала в медитативном настрое, подобающем человеку, которого преследуют такие тяжкие мысли. Он курил свою сигару и мог, протянув руку, взять со стола маленькую книжечку, в которой его ножом для разрезания бумаги была отмечена страница, которую он начал.


Это была работа не кого попало; книга касалась темы жезла для гадания и была подписана Шеврей.34 Такое название гарантировало ценность содержания.


А Розамур размышляла о том, что он только что прочитал.


Как всем известно, жезл для предсказаний — это раздвоенная палка, простой прутик из орехового дерева, который прорицатели по воде, то есть те, кто специализируется на обнаружении подземных водотоков, держат перед собой. В тот момент, когда они находятся непосредственно над пружиной, стержень становится активным и изгибается, скручивая руку, указывая таким образом точное место, в котором необходимо копать.


Если объяснение затруднительно, то факт неоспорим и засвидетельствован людьми, достойными доверия. В наши дни большинство ученых больше не отказываются признавать это, окружая это умолчаниями и околичностями, стремящимися защитить непогрешимость науки.


Но если гадательный жезл способен указывать на источники, не может ли он быть применим к другим поискам? Это то, о чем хочется спросить. Существует множество примеров людей, которые пытались обнаружить с помощью этого средства скрытые металлы, зарытые сокровища и даже преступников...


Ах! Это было то, что больше всего интересовало нашего полицейского, и медиум, пользующийся определенной репутацией, уже некоторое время приставал к нему с предложениями услуг, уверяя, что он обладает этой драгоценной способностью. Розамур стремился просветить свою религию, перечитывая трактат Шеврея.


По правде говоря, в книге были "за" и "против", относящейся к эпохе, когда обсуждение подобной “бессмыслицы”, как говорили люди, казалось революционным, и хотя знаменитый ученый, казалось, признавал результаты, полученные с помощью удочки в поисках источников, он, очевидно, был гораздо более скептичен в отношении сокровищ и преступников, найденных этим способом. Неоднократный провал большого количества экспериментов должен был дать ему повод для сомнений.


Вкратце, выводом работы было, во-первых, то, что ни в коем случае не было прямого воздействия искомого объекта на стержень; если последний двигался, то это было из-за бессознательного действия со стороны людей; и, во-вторых, что стержень поворачивался чаще всего тогда, когда оператор считал, что он должен поворачиваться, то есть в тот момент, когда по той или иной причине оператор был убежден, что он находится над искомым объектом.


Прав, сказала себе Розамур. Я могу признать, что жезл - это всего лишь осязаемый признак явления, но сам человек, не осознавая этого, оказывает свое действие на присутствие воды, когда речь идет о роднике. Который Шеврейлю было трудно понять, потому что в его время изучение психических явлений, к которым сегодня подходят так смело и которые кажутся менее экстраординарными, не проводилось углубленно. Когда видишь сверхвозбудимость чувств, которая может быть достигнута у определенных субъектов на различных этапах второй жизни, разве нельзя признать, что с помощью самовнушения можно преуспеть в приобретении своего рода чутья, особой и исключительной ясности?


Скептики кричат: “Что вы говорите нам своей удочкой? Что прибор, который сегодня обнаруживает воду, совершая беспорядочные движения над родником, если вы попросите его сделать это завтра, перестанет вращаться, когда он будет проходить над подземным акведуком, чтобы потревожить сокровище? Это слишком любезно.”


Но это подтверждение теории, - продолжала Розамур, - поскольку внезапно пробудившееся чутье направлено на объект самовнушения, а не на других. Почему же тогда нельзя преуспеть в том, чтобы теми же средствами выйти на след преступников / Не каждый справится с этим, но этого достаточно, чтобы это стало возможным, и чтобы существовали особые конституции, способные приобрести необходимое чутье.


И Розамур снова взяла книгу, чтобы перечитать поучительную и почти чудесную историю о гадателе по воде Жаке Эмаре, который преследовал убийц таким способом в Лионе и наложил руку на настоящих виновных.35


Как бы в противовес этой столь очевидной истории, пришлось признать, что последующие попытки, предпринятые тем же оператором, были совершенно бесплодными, но необходимо было принять во внимание тот факт, что обстоятельства были иными. Ему внезапно объявили, что на улице совершено преступление, и, полный уверенности в своих силах, прорицатель, который не рассуждал так, как мы только что, громко провозгласил, что найдет виновных, но, похоже, ему не хватало отправной точки; он бродил наугад и оказался в местах, где убийцы быть не могло.


Розамур улыбнулся; эти результаты не казались ему такими противоречивыми, как говорили люди, и он подумал, что может объяснить их просто.


“Чтобы идти по следу, - сказал он, - нужно держаться за один из концов. Может ли собака найти незнакомый предмет, не принюхавшись заранее?" В деле об убийстве в Лионе, которое принесло ему успех, Жак Эймар спустился в подвал, где было совершено преступление. В этом ограниченном пространстве он был, так сказать, фактически в присутствии убийц, которые оставили там что—то от себя - свой след, если хотите. У него был след.


“Напротив, преступление совершено на улице, в неопределенном месте; убийца просто прошел мимо; что позволяет отличить его след от следов других прохожих. При таких обстоятельствах Эймар не смог найти убийцу, потому что он абсолютно понятия не имел, кого преследует, и не был, так сказать, оплодотворен личностью этого конкретного человека.”


И полицейский из всего этого сделали вывод, что прорицатели по воде — оставим им это название — способны обнаружить любой объект или человека, но что необходимо установить с ними предварительный контакт, о котором идет речь.


Таким образом, он не сомневался, что рассматриваемая практика, столь необычная на первый взгляд, может оказать большую услугу в определенных уголовных делах, и он пообещал себе, что с пользой воспользуется этим драгоценным средством расследования, когда представится возможность при стечении благоприятных обстоятельств.


Он был погружен в свои размышления, когда раздавшийся свисток вызвал его к телефону, который он позаботился установить над своим рабочим столом.


Глава Сюрте приказал ему без промедления поступить в распоряжение комиссара полиции в Пантеоне.


Как только он переоделся, наш человек был уже в пути.


Как вы, наверное, догадались, тайна, раскрытие которой позволил пожар на улице Монтань, была связана с внезапным вызовом, который оторвал месье Розамура от его занятий физиологией мозга, чтобы погрузить его в гущу положительных результатов его профессии.


VII. О введении в курс дела по уголовным делам


Мадам Папонот, консьержка сгоревшего здания, была необычайно встревожена, услышав крик “Пожар!”, раздавшийся на лестничной клетке.


Она чутко дремала, развалившись в своем большом кресле, свернувшись калачиком рядом с урчащей плитой.


Внезапно, услышав этот крик, она обнаружила, что стоит на ногах с открытыми глазами, охваченная дрожью, которую ей, однако, удалось очень быстро подавить, чтобы пойти и посмотреть, где пожар.


Уже на всем пути вверх по лестнице раздался ужасающий грохот открывающихся дверей и люди сбегали вниз, издавая крики страха, междометия, мольбы о помощи и причитания.


Сосед, обладавший более ясной головой, побежал к ближайшей пожарной сигнализации, в то время как кто-то другой закрыл газовые краны, а жильцы начали выбрасывать свою мебель и постельное белье из окон.


Более того, пожарные прибыли быстро; были установлены паровые насосы, которые направили свои струи на пламя. Однако пламя уже добралось до лестничной клетки; необходимо было потушить огонь и сохранить соседние дома.


Жильцы смогли вовремя выбраться, но катастрофа разразилась так стремительно, что большинству из них удалось спасти очень мало имущества.


Следует считать удачей, что никто не пострадал, о чем стоило бы сожалеть, поскольку, учитывая все обстоятельства, исчезновение месье Грийяра определенно произошло до пожара.


Это исчезновение, тем не менее, чрезвычайно заинтриговало комиссара полиции, который проводил расследование причин пожара. Что могло случиться со странным жильцом, который, по словам всех свидетелей, был неспособен встать со своей кровати? Именно об этом спросил себя судья и попытался прояснить это с помощью сбивчивого допроса, на который мадам Папонот ответила со своей обычной словоохотливостью.


Превосходная женщина объяснила ему выразительными жестами и бесконечным количеством подробностей, что она не видела своего арендатора собственными глазами в течение шести недель. Ей сказали, что он болен, но она не могла подтвердить, что он был не в том состоянии, чтобы выходить из своей комнаты. Однако ей сказали, что он так и не встал со своей постели, и в то же утро...”


“Кто вам это сказал?” - нетерпеливо вмешался комиссар.


“Месье Пилеш, конечно. Его помощник…как вы это называете? Его лаборант”.


“А где этот лаборант?”


“Дома, без сомнения. Он приходит только два раза в день, чтобы повидаться со своим боссом, дать ему то, что ему нужно, и немного поработать по дому. Однако подождите, ” заметил привратник, словно озаренный вспышкой озарения. - на самом деле, я не видел его с позавчерашнего дня.


“Ага!” - сказал комиссар и, чтобы еще больше усилить тему, добавил: “Какой врач посещал вашего жильца?”


“Он ненавидел их всех одинаково и не хотел никого из них видеть”.


“Значит, никто, кроме этого Пилеша, не заходил в его комнату?”


“Думаю, что да. Месье Грийяр в некотором роде грубиян, и стучать в его дверь было не очень хорошей идеей. Я, который разговариваю с вами, месье комиссар, хотя я и консьерж в доме, я сказал: это не причина, чтобы позволить кому—то умереть вот так, без посторонней помощи, но каждый раз, когда я говорил месье Пилешешу: я время от времени навещу вашего босса и принесу ему немного супа — а я этим знаменит, вы знаете, меня за это хвалят, - месье Пилеш отвечал мне: "О, мадам Папонот, вы же знаете месье Грийяра; как он себя ведет". ты можешь подумать о том, чтобы побеспокоить его? Это выведет его из себя, и ты станешь причиной его припадка.’ Ты пойми меня, в душе я добрая женщина, хотя на первый взгляд немного резкая, и я бы не хотела, чтобы этому бедняге причинили какой-либо вред, поэтому я осталась на лестнице, не осмеливаясь постучать в дверь.”


“И это никогда не казалось вам странным?”


“По правде говоря, теперь, когда вы упомянули об этом, это действительно кажется немного сомнительным, но чего вы ожидали. Я консьерж, я здесь не для того, чтобы шпионить за жильцами ”.


Комиссар позволил ей разразиться длинной речью об обязанностях ее поместья; он размышлял и искал среди этих элементов информации проводящую нить, которая ускользнула от него.


Первая гипотеза, которую он рассмотрел, заключалась в том, что инвалид, внезапно увидев, что ему угрожает огонь, предпринял невероятное усилие и преуспел в том, чтобы добраться до лестницы, где его внезапно охватило пламя. Однако, хотя было важно не пренебрегать этим предположением, оно, тем не менее, в нескольких местах казалось неправдоподобным.


С другой стороны, разве не нужно было видеть странное совпадение между исчезновением старика и внезапным пожаром, вспыхнувшим с особой силой?


Мог ли он сам устроить пожар в приступе бреда и сбежать по крышам? В его состоянии это было невозможно, и, поразмыслив, комиссар обнаружил комбинацию фактов, которые наводили на мысль о чем-то совершенно ином.


Никто не видел ученого в течение шести недель; его лаборант позаботился о том, чтобы предотвратить любой нежелательный визит. И кем был этот лаборант? Низший служащий, опустившийся в мире, который после завершения учебы так и не нашел в себе сил, необходимых для того, чтобы выйти из своей колеи и бросить богемную жизнь, в которую он погрузился.


Было ли невозможно, учитывая эти данные, реконструировать драму? Сначала был наложен арест. Бесстыдный богемец, несомненно, хотел добиться от своего больного хозяина, чтобы он стал его наследником, или чего—то аналогичного - недостатка в мотивах не было; это предстояло определить более точным образом следователю. Другой оказал сопротивление. В финальной сцене ссоры и борьбы раздраженный ассистент увидел реда и убил его. Внезапно, столкнувшись со своим преступлением, он был охвачен внезапным ужасом; что ему теперь делать? Как он мог избежать нескромных вопросов?


Он спрятал тело и устроил пожар, чтобы уничтожить все следы преступления.


Разве это не было логическим выводом из всей последовательности событий? Разве это не краткое изложение криминальной истории, с которой сталкиваешься каждый день — банальной истории, по правде говоря, поскольку преступник не обладал каким-либо особенно изобретательным воображением, чтобы отвести от себя подозрения?


Но была ли эта история на самом деле такой банальной?


Не было ли в этих различных фактах, приводящих в замешательство обстоятельствах загадочных моментов, вполне достойных интеллектуального исследования полицейского, преданного своему делу?


Таков был путь, по которому шли мысли комиссара; он улыбнулся надежде, что такое расследование, хорошо проведенное и со знанием дела выведенное, сделает ему честь.


Конечно, он не хотел привлекать к этому делу полицию, желая присвоить все заслуги себе, но в его штате не было ни одного агента, достаточно умного и способного провести деликатное исследование, которое было бы необходимо предпринять. Поэтому ему пришлось смириться с тем, что он позвонил в префектуру полиции, чтобы в его распоряжение был предоставлен сыщик. Что он и сделал.


Затем, взяв тайм-аут, чтобы уладить еще одно дело и отдать свои распоряжения, судья взял шляпу и собрался идти обедать.


На пороге своего офиса он оказался лицом к лицу с очень корректно одетым молодым человеком, который простодушно поприветствовал его.


Новоприбывшему могло быть лет тридцать; он был довольно красивым парнем с розовым и моложавым лицом, украшенным светлыми усами над полными красными губами дружелюбного философа. Под полукруглыми бровями, придававшими ему слегка наивное выражение, за блестящими линзами близорукого лорньона прятались серые глаза, лишенные всякого блеска. Ничто в нем не привлекало внимания — даже его костюм, который был не менее банален из-за своей корректности. Он был скучным или нейтральным человеком.


Он поклонился с непритязательной улыбкой; затем мягким и бесцветным голосом сказал: “Я пришел, чтобы поступить в ваше распоряжение, комиссар”.


Магистрат бросил на него быстрый взгляд, пытаясь угадать имя на этом безобидном лице.


“Ну, конечно”, - сказал он наконец. “Это месье Розамур. Признаюсь, я вас не узнал”.


“Что доказывает, ” сказал молодой человек с неуловимым оттенком удовлетворения, “ что для того, чтобы переодеться, нет необходимости безобразничать, используя грим, как это делают некоторые из моих коллег. Вы знаете мои принципы: проникнуть за маскировку никогда не составляет особого труда; хитрый злоумышленник, который знает, что за ним наблюдают, никогда не позволит себя обмануть. Накладная борода, накладной парик: всегда есть точка, в которой искусственность можно проткнуть.”


“Я это знаю; не зря тебя называют научным детективом”.


“И я горжусь тем, что заслужил это прозвище.


“Что ж, тогда мы будем понимать друг друга с полуслова. Пойдем со мной, и по дороге я объясню, в чем дело”.


Как человек, умеющий распоряжаться своим имуществом, комиссар рассказал историю о вчерашнем пожаре, таинственном исчезновении пожилого жильца и конфискации имущества, объектом которой он, очевидно, был. Он разложил, кусочек за кусочком, строительные леса своих гипотез и с большой логической силой вывел обвинения, которые лежали на лаборантке ученого.”


“И вы организовали поиски этого лаборанта?” Вставил Розамур, небрежно поигрывая своей тростью.


“Немедленно, ” заверил магистрат, “ И если мои агенты смогут наложить на него руки, они доставят его ко мне и посадят под замок без дальнейших церемоний”.


“Я советую вам не делать этого”.


“Почему бы и нет?” - ответил тот в замешательстве.


“Это очевидно. Его можно допросить, и он будет допрошен, но было бы преждевременно арестовывать его или ставить в известность о нависших над ним подозрениях. Пока что в чем его можно упрекнуть? Вы видели состав преступления — труп? Где человек, который исчез? Возможно, его исчезновение можно объяснить вполне естественно. Лаборант ответит вам, как Каин: ‘Разве я его сторож? Я ушла от него вчера, как обычно; он был в постели. Если он и исчез, то без моего ведома. Вы хотите возложить ответственность на меня, но у вас есть какие-либо доказательства, что я имею к этому какое-либо отношение? Сначала найди этого парня, живого или мертвого ”.


“Значит, вы верите, что он невиновен?”


“Я? Совсем нет. Я ничему не верю. Я изучаю ситуацию, прощупываю местность и говорю вам: вспомните дело Гуффе.36 Мужчина и женщина убивают судебного пристава и избавляются от тела. Против них выдвинуты серьезные обвинения; люди уверены — морально уверены — в их вине, но расследование абсолютно парализовано, потому что трупа нет. Обнаруживается сундук, в который была заперта жертва, и ситуация полностью меняет свой вид. Разве мы не имеем дело с похожим случаем? Что нам нужно найти, так это исчезнувшего человека. ”


“Я согласен с вами, но я убежден, что мы найдем его, только если пойдем по следу его лаборанта. Видите ли, месье Грийяр не был...”


“Месье Грийяр?” - вмешался полицейский. “Вы сказали, месье Грийяр?” Он вытащил из кармана газету. “Идеально: вот информация, касающаяся его”.


Развернув экземпляр Le Petit Journal, он указал комиссару на статью.


Наконец-то мы смогли проникнуть в тайну, окутывающую шедевр месье Непомусена. Великолепная статуя, которой восхищался весь Париж в галерее Жоржа Пети, предназначена для надгробия месье Грийяра, дяди и крестного выдающегося художника, который хотел выразить ему сыновнее почтение за его талант. Его идея, возможно, была немного причудливой, и не каждый поймет, как удалось изобразить образ человека, все еще живого — хотя, похоже, и очень больного — в последних спазмах смертной агонии. Хотя для гения всегда законно схватывать природу в чистом виде, в данном случае нам не пристало заострять внимание на недостатке хорошего вкуса.


“Мне кажется, ” заметил комиссар, потирая руки, - это инцидент, который мог бы помочь нам в нашем исследовании. Необходимо найти этого скульптора, и я не сомневаюсь, что по этому каналу мы получим ценную информацию ”.


“Я убежден в этом, и если вы хотите предоставить мне карт-бланш, я верю, что смогу собрать для вас обильный урожай информации в течение нескольких часов”.


Они только что добрались до места жительства комиссара, когда прибежавшая за ним секретарша сообщила, что Пилеша не нашли на его обычном месте жительства и что выяснить, что с ним стало, было невозможно.


Месье Розамур сделал кое-какие пометки, записал несколько имен и адресов и, идя по горячим следам, быстрым шагом двинулся в путь.


Ему не потребовалось много времени, чтобы собрать информацию, которая показалась ему наиболее срочной, и несколько часов спустя, выйдя из экипажа у дверей комиссара, он поспешил в кабинет полицейского.


“Я вовремя?” спросил он.


“Вы - сама пунктуальность”, - ответил другой. “Посмотрим, будете ли вы столь же точны лично. Садитесь и расскажите мне о результатах вашего расследования”.


“Во-первых, ни одного человека, пожалуйста”.


“Ага! Научный метод!”


“Совершенно верно. Пилеш, тридцати трех лет, бедняк, неудачник, чья робость и неуклюжесть всегда мешали ему взяться за что-либо. Не нуждается ”.


“А? Аппетит приходит и уходит, и никто не удивляется, когда однажды обнаруживает в скрытых тайниках потребности, о которых и не подозревал”.


“Я понимаю; мы посмотрим на это позже. Второй персонаж: Бемолизан, в некотором роде чокнутый, начинал заниматься музыкой; поссорился со своим дядей, который не любил искусство и не поощрял его. Наш артист хотел обновить музыкальные методы, проклял своих современников за непонимание его и, отряхнув пыль старой Европы со своих сапог, отправился в Тонкин искать более наивных энтузиастов среди примитивных народов. В разгар головокружительных приключений — если они правдивы — познакомился с вдовой по имени Легри, на дочери которой женился. Продолжая не платить за музыку, красавчик Непомусен — поскольку он симпатичный парень — устроился торговцем вермутом в Хайфоне. Вернулся во Францию, как только скопил небольшие сбережения, и, вернувшись к искусству, занялся скульптурой. Внезапно проявил себя у статуи, изображающей его умирающего дядю.


“В связи с этим я пока точно не знаю, примирился ли он с месье Грийяром, но не кажется ли вам это вполне вероятным? Эта статуя - не выдуманное произведение; очевидно, она сделана с натуры. Он видел свою модель; необходимо даже признать, что он часто его видел, что противоречит заявлению консьержа о том, что никто не поднимался к старому ученому. Это один из моментов, который я должен исследовать, и, возможно, мне удастся прояснить его. Что касается художника, к сожалению, я его видел, потому что...”


Комиссар поджал губы и сказал себе наедине, что вряд ли стоило утруждать себя тем, чтобы изображать из себя поборника новых методов, чтобы собрать такой скудный урожай. Это был лиризм, а не информация; любой мог бы сделать это лучше. Однако он подумал, что должен подбодрить молодого полицейского.


“Что ж, - сказал он, “ вы не зря тратили наше время, но нам еще многое предстоит сделать”.


“Подождите минутку, я еще не закончил”.


“А! Давайте начнем ...”


“Так мне описали моих персонажей, и в заключение скажу, что они не кажутся слепленными из шкуры великих преступников. Они и мухи не обидят ”.


“Остерегайся разъяренных овец”.


“Я понимаю это, и я буду остерегаться делать какие-либо преждевременные выводы из таких расплывчатых предпосылок. Мы находимся в присутствии людей, у которых нет предрасположенности к преступлению, и если бы мы смогли осмотреть их головы, мы, несомненно, не обнаружили бы великолепных атрофий, которые являются очевидными признаками преступных инстинктов. Тем не менее, одного обстоятельства достаточно, чтобы довести даже самого кроткого человека до преступления: бедности, гнева, минутного безумия. Если бы расследование дела не состояло из тысячи противоречивых элементов, работа полиции была бы банальной. Однако, чтобы понять мотивы, приведшие в ярость наших овец, необходимо точно знать их примитивный характер: дело сделано.”


“Да, мой друг, но сейчас мы продвинулись не дальше, чем раньше.


“Подождите! Позвольте мне сообщить вам одну новость — очень важную новость ...”


“Ах! Наконец-то”.


“Ты знаешь, почему я не могу поднять руку на месье Бемолизана


“Я прошу вас не жалеть своих усилий; не оставляйте меня в напряжении ...”


“Потому что он исчез”.


“Ах! Значит, все участники этого дела исчезли! Но это подтверждает мои подозрения — признайте это! Между всеми этими событиями, без сомнения, есть связь, и наш художник каким-то образом замешан в этом деле ”.


“Я этого не отрицаю. Вчера вечером, когда он отправился на улицу Сез за своей статуей, мужчина — должно быть, это был Пилеш; он подходит под описание — налетел как ураган, затолкал его в ожидавшее его такси и сел в него следом, крича кучеру “Лионский вокзал!”. Такси было под номером 10,406. Я допросил водителя; у меня есть его показания и описание странной коробки, в которой находилась статуэтка.”


“Мы должны телеграфировать на границу”.


“Какой в этом смысл? Во-первых, было бы слишком поздно, поскольку у них была вся ночь, чтобы бежать. Во-вторых, в этом нет необходимости, поскольку наши беглецы уехали не поездом. Они просто сдали тяжелый ящик в камеру хранения, которую вскоре снова извлекли. Затем они пошли по бульвару Дидро, где я потерял их из виду.”


“Хорошо. Они хотели сбить нас с пути и поехали на Орлеанский вокзал. Это элементарно ”.


“Вовсе нет. Никто не видел их ни на Орлеанском вокзале, ни на вокзале Монпарнас”.


“Черт возьми! В Париже ничто не пропадает; мы должны их найти”.


“О, не волнуйся; я не слишком беспокоюсь по этому поводу, уверен, что мы найдем их, когда нам это понадобится. Научный метод, понимаешь. Я не строю из себя индейца и не нюхаю следы мокасин на асфальте, когда у меня есть дела поважнее. В данный момент, и прежде всего, я должен найти моего ученого, живого или мертвого. Итак, я уйду, успокоив ваше законное нетерпение — по крайней мере, я на это надеюсь. Я снова отправлюсь на охоту.


Комиссар казался скорее смирившимся, чем убежденным. “Тогда продолжайте”, - сказал он. “И не теряйте времени, потому что, если наши люди все еще бегут, нам будет трудно их догнать”.


“А чего ты ожидал? В любом случае, у них было двадцать четыре часа на старт. Если бы они хотели достичь границы, они бы это сделали. Однако, где бы они ни были, мы так же легко их отыщем, когда придет время. Давайте позволим им сбежать и не предупредим их, прежде чем соберем против них внушительную массу улик ”.


Когда он ушел, комиссар встал в плохом настроении и принялся расхаживать взад-вперед по своему кабинету, что-то бормоча. Его беспокоили методы Розамур. Старая игра казалась ему предпочтительнее всех этих тонких теорий. Он не мог понять, почему, напав на след двух беглецов, агент не выслеживал их до тех пор, пока не поймал.


Он мог бы легко навязать Розамур свой способ видения, но в случае неудачи на него легла бы большая ответственность, поскольку он не позволил бы ему действовать так, как он хотел, и он решил дождаться результатов предварительного расследования.


В любом случае, это было совершенно очевидно, поскольку полицейский сказал, что двух беглецов действительно будет легко найти, пока они таскают с собой стодесятикилограммовый сверток.


VIII. Как Розамур становилась все более озадаченной


Мадам Папонот почувствовала, что ее значимость необычайно возросла из-за того, что она была замешана в этом таинственном деле. Она с радостью рассказала всем своим соседям о полицейском допросе, которому ее подвергли. Она даже приукрасила это, усилив свою собственную роль, приписав ответы самой себе, которые, очевидно, просветили интеллект судьи.


Короче говоря, без нее тайна осталась бы незамеченной. Она только что спасла общество и, довольная своим напряженным днем, возможно, слегка утомленная непрекращающимися разговорами, величественно возвращалась в свою ложу, которая была почти единственной уцелевшей частью здания, когда перед ней предстал хорошо одетый мужчина в пенсне, прикрывающем глаза, который грациозно поклонился и сказал ей без малейшего колебания: “Бонжур, мадам Папонот”.


“Что, вы меня знаете?” - спросил консьерж, удивленно выпрямляясь.


“Знаю ли я вас! Но, конечно, я вас знаю. Я пришел попросить у вас кое-какую информацию о пожаре”.


“Ага! Ты журналист...”


“Вы угадали! Что ж, я бы больше не скрывал этого от вас”.


“Знаете, вы пришли очень поздно. Я уже видел пять или шесть”.


“О, это пустяки; есть еще много чего рассказать. Я тот, кто написал в газете, что во время пожара консьержка, мадам Папонот, проявила исключительное мужество и энергию ”.


“Это ты так сказал, дружище? Что ж, это любезно; ты приятный молодой человек. И все же это правда, я бы никогда не поверил, что я такой смелый. Я приходил и уходил - мне было все равно!”


У Розамура — ибо это был он — под мышкой была пачка газет. Он порылся в ней. “Посмотри”, - сказал он. “Вы можете посмотреть статью ... О, черт, я не могу ее найти; должно быть, я ее уронил. Я пришлю это вам; я бы хотел, чтобы вы это прочитали.”В то же время он развернул несколько иллюстрированных листов и остановился, как бы случайно, на портрете юбиляра, скульптора Бемолизана.


“Прекрасная голова”, - сказала мадам Папонот, глядя на нее. Она склонилась над гравюрой и добавила: “Но, если я не ошибаюсь, я знаю это лицо. Забавная идея - поместить в газету торговца металлоломом.”


“Торговец металлоломом!”


“Это так же верно, как то, что меня зовут мадам Папонот”.


“Под фотографией написано ‘скульптор’.”


“Возможно, он скульптор, но уж точно торговец металлоломом. Я даже спросил месье Пилеша: "Кто этот ремесленник", а он ответил: "Он не ремесленник, он дилер, приехавший забрать наш старый металлолом ”.


“Возможно, это не один и тот же человек. Вы видели его несколько раз?”


“По правде говоря, нет. Он приходил только один раз, тридцать первого декабря. Как видите, я помню дату, и потом, с таким лицом нельзя ошибиться”.


“Месье Пилеш смеялся над тобой”.


“Месье Пилеш никогда не смеется надо мной”, - сказала мадам Папонот, напрягшись, шокированная таким предложением. “У него была бы работа”.


“Это правда. И что они вдвоем делали в тот день?”


“С ними были носильщики, которые принесли большой ящик, полный металлолома”.


“Так ты видел, что было внутри?”


“По правде говоря, нет, но они сказали, что это было ... не говоря уже о том, что это было тяжело. Мужчины вспотели”.


“И он был большой, этот ящик?”


“В основном длинный — не менее шести футов. Можно было подумать, что это гроб.


“Ах! И они погрузили ящик на повозку”.


“Конечно. Судя по тому, что они сказали кучеру, они направлялись на набережную Августин”.


“Мне было бы очень любопытно посмотреть, как устроился ваш эксцентричный арендатор, если там все не слишком сильно обгорело.


“Один угол еще цел, но ты поймешь, что я не могу рисковать собой на лестнице. Я немного тяжеловат, и она может рухнуть. Но если ты захочешь, не сомневайся. Иди с радостью. Ты будешь совсем один.”


Розамур не нуждалась в повторении приглашения, оформленного в такой живописной форме, и принялась взбираться по шатким обугленным ступеням, заваленным всевозможным мусором.


На верхних этажах пожарные установили лестницу взамен разрушенной, и он добрался до лестничной площадки, на которой сохранились дымящиеся остатки половиц, благодаря нескольким балкам, которые все еще были целы.


Панели двери квартиры были на три четверти обожжены, но замок все еще был прикреплен к своей прорези, и полицейский заметил, что она была заперта на ключ. Следовательно, недопустимо, чтобы месье Грийяр пытался выбраться во время пожара, поскольку он, конечно же, не стал бы утруждать себя тем, чтобы снова запереть дверь.


Толкнув плечом оставшуюся деревянную обшивку, Розамур переступил порог квартиры и осторожно пошел по балкам. Первые две комнаты были полностью уничтожены пламенем. За ними, без сомнения, благодаря наличию перегородки, частично все еще существовала лаборатория, загроможденная массой обломков, скопившихся там при обрушении крыши.


У задней стены все еще сохранилась треснувшая часть того, что раньше было вытяжкой для камина. Стол с шиферной столешницей, который благодаря противовесу можно было поднимать и опускать по желанию, был цел. В одном из углов стояла кровать ученого с железным каркасом, а рядом громоздились клетки с задушенными трупами животных и сломанными или искореженными приборами.


Беспорядок был неописуемый. Розамур оценил все это с первого взгляда и двинулся дальше, среди сланцев и обломков, из-под его ног вырывались облака черной сажи.


Он подошел к кровати и, методично убирая наваленный на нее хлам, внимательно осмотрел ее. Ее не переделывали с тех пор, как ученый спал на ней в последний раз. Под пятнами, оставленными огнем, не было видимых следов крови, но агент был удивлен, подняв покрывало, обнаружив скомканную ночную рубашку и хлопчатобумажный чепец, небрежно брошенные на кровать.


В мозгу детектива возникли две гипотезы. Либо ученый был одет, когда выходил из квартиры, либо, если имело место преступление, убийцы раздели свою жертву догола, чтобы ему было легче скрыться. В любом случае, нельзя было признать, что месье Грийяр был удивлен пожаром в своей постели.


Розамур отложила на потом изъятие этих улик, чтобы он мог изучить их более внимательно. Больше не беспокоясь о хэме, он продолжил осмотр.


На верхней части плиты, среди разбитых реторт, он заметил предметы причудливой формы и, приблизившись, обнаружил скопление неподвижных мелких животных, особенно лягушек. Когда он протянул руку, чтобы прикоснуться к одному из них, он заметил, что коричневый цвет, покрывающий его, был вызван толстым слоем пыли и сажи. Под ним виднелся блеск металла. Странная фауна была никелированной.


Сначала полицейский рассматривал все это только из простого любопытства. Какую связь эти предметы могли иметь с его собственными исследованиями? Но внезапная мысль остановила его.


Разве эти металлические животные, покрытые никелем, как статуя скульптора, не были вылеплены одной и той же рукой? В таком случае они засвидетельствовали, что Бемолизан, скульптор, и его дядя не были такими чужими друг другу, какими казались.


В любом случае, было любопытно понаблюдать за работами в доме одного из них, которые, очевидно, принадлежали другому.


Давай положим одно из этих пресс-папье мне в карман, - сказал себе Розамур, продолжая свои изыскания.


Однако, несмотря на все свое внимание, он не нашел ни единого предмета, который навел бы его на новый след, и уже собирался уходить, когда его взгляд упал на грифельную доску. Он заметил там очертания букв, или, скорее, расплывчатые следы, оставленные мелом после быстрого и поспешного стирания.


Полицейский, знающий важность мельчайших деталей, снова приблизился, пытаясь прочитать надпись. Последовательность букв была несущественной и не имела смысла.


Вряд ли такой ученый, как месье Грийяр, тратил время на упражнения с почерком, и поскольку буквы не напоминали химические формулы или математические расчеты, наш человек, очень заинтригованный, решил прояснить этот вопрос.


Он поискал кусочек губки, слегка смочил ею дно тарелки и промокнул надпись, не растирая ее, таким образом, чтобы в дальнейшем не стереть.


Сразу же, благодаря большему контрасту между черным и белым, персонажи выделились с достаточной отчетливостью. К сожалению, в нем были пробелы, но после быстрого осмотра Розамур остался убежден, что перед ним криптоигра.


Самым срочным было заполучить его любой ценой.


Полицейский спокойно достал свой портсигар, в который в том месте, куда часто принято вставлять маленькие часы, было отверстие, закрытое линзой шириной в несколько сантиметров. Он направил этот глаз на грифельную доску, нажал маленькую кнопку рядом с защелкой и, выполнив эту простую операцию, убрал футляр в карман. Он только что сфотографировал надпись.


Покончив с этим, он совершенно спокойно вернулся по своим следам и спустился на первый этаж.


Мадам Папонот ждала его на пороге своей сторожки.


“Заходи, я полижу тебя щеткой”, - сказала она. “Ты немного неопрятен. Ну, ты увидел что-нибудь стоящее на чердаке?”


“По правде говоря, ничего такого, что стоило бы того, чтобы подниматься туда”, - разочарованно ответила Розамур. “В любом случае, я зря трачу время. Все это не мое дело; я всего лишь журналист. Что ж, доброго времени суток, мадам Папонот.


“Вы пришлете мне газету, в которой обо мне упоминается, не так ли?”


“Вы можете на это рассчитывать ...”


Розамур забрала несколько ценных сведений из театра пламени. Однако ни одно из них не могло вывести его из замешательства. Криптограмма была настолько урезана, что ее, конечно, было бы нелегко расшифровать.


В порядке перепросмотра он перебрал факты, которые, как ему казалось, были установлены.


Прежде всего, Бемолизан приходил повидаться со своим дядей. Сколько раз? Консьерж подтвердил, что он не мог нанести более одного визита; во всяком случае, он не мог часто проходить мимо сторожки незамеченным. Во время своего визита тридцать первого декабря — единственного, который был четко установлен, — при попустительстве Пилеша он скрыл свою личность, и они вдвоем забрали тяжелую коробку необычной формы.


Что могло быть в коробке? Возможно, в этом и заключалась суть проблемы.


Если лаборант и племянник убили старика, было ли возможно, что они поместили труп в такую коробку? Нет; они выбрали бы получателя, привлекающего меньше внимания из-за его длины. Консьерж сказал, что его можно было принять за гроб. Никто не выбирает гроб для перевозки тела, которое хочет, чтобы оно исчезло. Его кладут в чемодан обычного вида, складывая. Если коробка была длинной, то это потому, что в ней находилось что-то длинное и жесткое. Более того, вес тела сам по себе был недостаточен, чтобы сделать его таким тяжелым, каким о нем говорили.


Это была статуя?


Но как она попала в жилище ученого? Статуя такого размера не может появиться в чьем-то доме незамеченной. Это было бы видно по прибытии, как и при отъезде ... если бы метод, используемый для его производства, не позволял создать его только в лаборатории...


И Розамур вспомнили, что никель легко наносится на гальванопластические отложения.


“Бах!” - сказал он. “Бемолизану пришлось бы часто возвращаться для этой операции, а также для создания макета, и пока не будет доказательств обратного, необходимо признать, что его визиты были редкими ”.


Он хлопнул себя по лбу.


“Конечно!” - добавил он, продолжая свой монолог. “Одного сеанса было бы достаточно для лепки с натуры; возможно, это была гипсовая форма, которую транспортировали таким образом. Парень делает; его формуют; а затем его труп заставляют исчезнуть, так или иначе. Возможно, его сожгли в лабораторной печи...


“Да, но форма, разрезанная на куски, не занимает такой большой длины. Я бы предпочел поверить, что двое мужчин забрали саму статуэтку, полученную методом гальванопластики. Когда я побываю в мастерской художника и увижу, что он не установил никакого оборудования для гальванопластики, я поверю, что мой вывод - единственно логичный. И доказательством служит жаба, которая у меня в кармане и которая была получена тем же способом...


“Давайте не будем преждевременно увлекаться гипотезами и ни на мгновение не будем отказываться от научного метода”.


Агент достал свои часы.


“Хорошо”, - пробормотал он. “У меня еще есть время навестить мадам Бемолизан и разговорить ее”.


IX. Что произошло в доме художника


Жилище художника пребывало в необычайном беспорядке с момента исчезновения его хозяина.


Бемолизан, выходя, объявил, что собирается забрать свою статуэтку и собрать гонорар за ее выставку.


Эта операция не должна была занять много времени и не могла задержать его дольше обеда. Однако его терпеливо ждали, поскольку он не приучил свою семью к чрезмерной педантичности. Однако в восемь часов ребенок заплакал; они накормили его и уложили спать. В девять часов женщины решили в свою очередь сесть за стол, но без особого аппетита.


“Я бы не беспокоилась, ” сказала мадам Легри, “ если бы он не собрал значительную сумму денег, но в наши дни вы слышите о людях, убитых на бульваре, и это не обнадеживает”.


Устав от ожидания, около часу ночи дамы смирились с тем, что пора ложиться спать, но при малейшем шуме мадам Бемолизан, которая не спала, вздрагивала, думая, что слышит, как кто-то стучит в дверь.


Рано утром следующего дня она отправилась на улицу Сез, где никто ничего не мог ей сказать; все, что было известно, это то, что художник собрал пять тысяч франков, забрал статуэтку и уехал в фиакре с другим мужчиной, который присоединился к нему.


Она пошла домой и поделилась этим открытием со своей матерью, все внимание которой сразу же было приковано к высокой сумме чеков.


“Пять тысяч франков!” - воскликнула она. “Это было бы кстати, поскольку наш капитал значительно истощен. Не думаю, что вашему мужу приходило в голову потратить все это в одиночку ...”


“О, мама, ты же знаешь Непомусена; он не способен на такой поступок. У него есть свои недостатки, я согласен с тобой, но он честный и бескорыстный”.


“Тогда необходимо обратиться в полицию и попросить, чтобы они провели необходимое расследование”.


Элен вышла и спросила дорогу к местному комиссариату. Войдя, она робко подошла к служащему, который откинулся на спинку стула, потягиваясь.


“Чего ты хочешь?” спросил он.


“Monsieur le Commissaire?”


“Он ушел. Что ты хочешь ему сказать?”


“Просто дело в том, что…Я хотел бы поговорить с ним ...”


“Поскольку я сказал тебе, что он ушел, если ты не хочешь говорить, что привело тебя сюда, можешь уходить”.


Он взял свою газету: “Просто это that...it может быть срочно”.


“Ну что ж, тогда объяснись”.


“Мой муж не пришел домой прошлой ночью”.


“Ха-ха-ха!” - усмехнулся продавец. “Такое случается”.


“Он только что собрал крупную сумму денег”.


“Какой негодяй. Давай, делай свое заявление”. Он протянул руку, чтобы взять распечатанный бланк, который он заполнял, допрашивая молодую женщину и слушая, как она отвечала.


Закончив, он сказал в заключение: “Вот и все. Ты можешь идти домой, маленькая леди, и спать спокойно. Мужья не теряются. Они всегда появляются”.


Комментарии этого идиота успокоили Элен не больше, чем многословие ее матери, которая нашла в них всяческое утешение.


“Послушай”, - сказала она дочери, когда та вернулась. “Непомусен - не тот муж, который тебе нужен. Он псих, и я каждый день жалуюсь на обстоятельства, которые вынудили меня в Тонкине отдать его тебе в мужья. Видишь ли, это была бы не такая уж большая потеря...”


“Но, несмотря на все его недостатки, он мой муж!”


“Муж из колонии! Самое прискорбное, что он исчез вместе с деньгами, как раз в тот момент, когда — я не знаю как — он стал известной знаменитостью. О, возможно, в конце концов, это удача, потому что он не смог бы сохранить свою известность.”


“Но поскольку ему удалось создать эту статую ...”


“Знаешь, в этом есть что-то непостижимое. Статуя не прорастает за ночь, как гриб. Он может сказать, что хотел преподнести нам сюрприз, но мы бы видели, как он делал макет, приходил и уходил, и модель ... и основателя…что я знаю? Повторяю, я чую обман.”


“Это не имеет значения. Я очень волнуюсь”.


“Ты играешь свою роль...”


Дискуссия была прервана приходом посетителя, который проник в квартиру, как только дверь была приоткрыта, и сказал, протягивая свою визитную карточку: “Я имею честь говорить с мадам Бемолизан?”


“Да, месье”, - ответила Элен, пробегая глазами лист картона и прочитав: Исидор Буассоннальд, агент по расследованию, директор службы семейной безопасности.


“Мадам, ” сказал невысокий мужчина, занимая место, которое ему никто не предлагал, - моя визитка укажет вам, каким видом бизнеса я занимаюсь: это в основном исследования в интересах семей. Я могу сказать без хвастовства, что никогда не брался за дело, не доведя его до конца. Все мои агенты обладают навыками, которых нет в официальной полиции, по той простой причине, что таланту необходимо платить столько, сколько он стоит. Я не скуп с ними, а, наоборот, я чрезвычайно доброжелателен к семьям. Нам платят по результатам, и, за исключением небольшого гонорара для покрытия наших расходов, мы не получаем никаких денег, пока не добьемся успеха. Наконец, вы можете быть уверены в нашей полной конфиденциальности. Мой девиз - Тише! и мой герб - палец к губам ...”


Во время этой небольшой речи Элен разглядывала необычного посетителя, чье широкое лицо, обрамленное отвислыми щеками, было озарено постоянной неопределенной улыбкой под мимолетным и неуверенным взглядом.


“Месье, ” сказала она наконец, - я не совсем понимаю, чего вы от меня хотите...”


На лице собеседника появилось выражение огорчения и сдержанного соболезнования.


“О Боже мой, мадам, это же так просто! Мое агентство рано утром узнало об исчезновении ... жестоком исчезновении, — он подчеркнул это дополнение, — выдающегося художника, женой которого вы являетесь, и я пришел предложить вам свои услуги по его розыску”.


“Я не думаю, что должен скрывать от вас, что я уже обратился в комиссариат. Возможно, необходимо дождаться результата”.


“О, мадам, не питайте иллюзий. Префектура ничего не предпримет. Действуйте сами, не теряйте времени, потому что поиски намного сложнее, когда они запоздалые”.


В то же время назойливый человек осматривал мебель, которая была не того вида, чтобы давать хорошее представление о ресурсах семьи и вознаграждении, которого можно было ожидать за это.


“Но в целом, месье, ” сказала молодая женщина, “ что вы думаете об этом исчезновении?”


“Я должен признаться, что мы избегаем всех опасных и преждевременных гипотез; мы занимаемся только делами, которые нам поручают. Если вы пожелаете заплатить нам скромную сумму в сто пятьдесят франков за наше первоначальное исследование, я смогу вкратце рассказать вам, что необходимо думать об этом происшествии. Затем, в зависимости от сложности последующего исследования, в зависимости от того, имело ли место убийство, арест или бегство, и, наконец, от того, необходимо ли действовать во Франции или за границей, я назначу вам простой, категоричный и окончательный гонорар. ”


“Позвольте мне посоветоваться с моей матерью, потому что, по правде говоря, я очень смущена”, - после минутного колебания сказала Элен.


Но мадам Легри, как только ее ввели в курс дела, поспешила заявить, что не видит возможности для таких расходов.


“Подумайте об этом”, - сказал агент по расследованию. “Возможно, позже вы будете упрекать себя за то, что пренебрегли таким оправданным шагом. Сумма, о которой я прошу, едва покрывает мои первоначальные расходы. В любом случае, у вас есть мой адрес, и я приду снова завтра, чтобы получить наш окончательный ответ.


Он встал и направился к двери, медленно, как человек, который все еще надеется, что, возможно, передумает, но ему разрешили уйти, и, пятясь, он столкнулся с мужчиной, который как раз тянулся к кнопке электрического звонка.


Исидор Буассоннальд обернулся и бросил косой взгляд на вновь прибывшего, прилично одетого мужчину, который посторонился, пропуская его.


Мадам Бемолизан не могла спрятаться. Она позволила новому посетителю войти, слегка раздраженная всеми этими беспорядками.


“Я не стану прибегать к каким-либо уловкам или ухищрениям по отношению к вам, мадам”, - сказал вновь прибывший без всяких предисловий. “Меня зовут Розамур, но это вам ничего не скажет. Я пришел получить от вас кое-какую информацию относительно исчезновения вашего мужа.”


“Я в отчаянии, месье, но агент, который его только что покинул, уже предложил провести аналогичный поиск ...”


Она протянула Розамур карточку, которую все еще держала в руке. Полицейский, не взяв ее, бросил на нее небрежный взгляд.


“... И я отказалась от его предложения”, - продолжила Элен, прежде чем получила ответ из префектуры полиции, которой я сделала свое заявление”.


“Хорошо! Совершенно верно — префектура поручила мне задать вам различные вопросы, которые помогут нам в исследовании, о котором вы просили”.


“Это другое дело. Пожалуйста, присаживайтесь, месье”.


“Прежде всего, какими указаниями вы располагаете относительно нынешнего местонахождения вашего мужа?”


“Никаких, месье, и поскольку он только что собрал немного денег, я могу предположить только одно, увы, а именно, что он попал в какую-то ловушку”.


Розамур, возможно, был не совсем того же мнения, но он ничем не показал этого и ограничился тем, что задал несколько вопросов о занятости скульптора на сегодняшний день.


“Я обязан, - добавил он, - также получить информацию о вашем семейном положении. Вы должны извинить меня, мадам, но наша задача деликатна, и, казалось бы, незначительные указания иногда становятся для нас проблесками просветления. Вы живете с мадам, вашей матерью, и ребенком. Мне нет нужды спрашивать вас, был ли месье Бемолизан образцовым мужем?”


“Он никогда никуда не выходил”.


“Хорошо. У него есть родственники?”


“Старый дядя, которого он никогда не видит, потому что они поссорились”.


“Monsieur Grillard.”


“Совершенно верно. Ты его знаешь?”


Розамур сделала двусмысленный жест, который мог бы сойти за отрицание. “Но мне сказали, что дядя и племянник помирились до такой степени, что месье Бемолизан сделал статую своего дяди. Следовательно, ему, должно быть, было необходимо навещать его довольно часто?”


“Я не знаю; насколько мне известно, он видел месье Грийяра только один раз”.


“Тридцать первого декабря, нет?”


“Совершенно верно. Эту дату легко запомнить. Я даже помню, что Непомусен вернулся поздно и поднялся в свою студию с месье Пилешем, лаборантом своего дяди, так что, когда они не спустились к обеду, я поднялся и постучал в его дверь. Был час дня, а он и не подумал о том, чтобы подойти к столику.”


“Показались ли месье немного эмоциональными, перевозбужденными?”


“Ваш вопрос напоминает мне, что у них действительно был несколько необычный вид. Месье Пилеш даже снял пальто и отряхнул его, что показалось мне странным. Но неудивительно, что они были немного перевозбуждены, потому что это был тот день, когда месье Леру убедил моего мужа выставить свою работу.”


“Ах! Его статуя была закончена?”


“Да, его только что принесли”.


“Месье Бемолизан долго возился со статуей?”


“Я могу вам сказать, что никогда раньше не слышал упоминания об этом”.


“Это странно”.


“Тем более странно, что мой муж любит говорить о художественных идеях, которые у него в голове”.


Хорошо, подумала Розамур. Там есть статуя, о которой никто не упоминал накануне, и чье прибытие совпадает с визитом к дяде. Это то, что было в коробке; это очевидно. Но это не помогает нам узнать, что стало с оригиналом.


После этого он продолжил: “И вы, несомненно, сообщили месье Грийяру об исчезновении его племянника?”


“Нет, месье. Признаюсь, эта идея никогда не приходила мне в голову. Я совсем не знаю его лично, и он, кажется, не горит желанием знакомиться со мной”.


“И с тех пор у вас не было о нем никаких известий?”


“Нет, месье. Когда недавно сюда приходил лаборант, я спросил о нем, потому что достойный месье Пилеш никогда не говорит о нем иначе. Бедняга очень болен, он сказал мне.”


“Что ж, мадам, ” сказал полицейский самым торжественным тоном, подчеркивая свои слова, “ я могу выразиться более определенно. Вчера дом, в котором жил ваш дядя, сгорел дотла, а месье Грийяр исчез.


“В огне?” - спросила мадам Бемолизан, за которой Розамур наблюдала краем глаза, но чье лицо не выражало ничего, кроме острейшего удивления и самого искреннего ужаса.


“Я в это не верю”.


“Но что же тогда нужно предполагать? Месье Грийяр был болен и не мог выйти из своей комнаты. Кто-то, должно быть, его увез!”


“Допустимы все предположения; все дело в том, чтобы найти правильное. Кто наследники месье Грийяра?”


“Мой муж и его кузина Софи, которая находится в монастыре Фонтенэ-су-Буа”, - без колебаний ответила мадам Бемолизан. “Вы верите, что вор...?”


“Я ничему не верю, мадам. До сих пор я не остановился ни на одной гипотезе. Но я не могу больше скрывать от вас, что это исчезновение, совпадающее с исчезновением вашего мужа и месье Пилеша, который был с ним, вызывает самые серьезные подозрения.


“О! Месье, вы меня пугаете. У вас такой торжественный тон. Боже Милостивый, в чем дело? Что это за предположения?”


Было очевидно, что молодая женщина была искренна и ничего не знала; невозможно было бы так идеально сыграть заученную роль.


“Разве нельзя предположить, ” добавил полицейский, оценивая эффект своих слов, “ что лаборант и ваш муж имеют какое-то отношение к исчезновению старика?”


“Я не понимаю”, - ответила Элен с наивностью, которая не была притворной.


“Месье Бемолизан виделся с месье Грийяром тридцать первого декабря. Допустим на минуту, что последний встретил своего племянника с некоторым сарказмом; за этим мог последовать спор. Ваш муж вспыльчивый, нетерпеливый — вы сами это признаете. Он мог увлечься и в момент гнева... ”


“Довольно, месье, хватит! Ваше предположение ранит меня, и я не могу допустить, чтобы в моем присутствии выдвигались подобные обвинения”.


Она поднялась на ноги, холодная и полная достоинства, энергичным жестом протянув руку. Но Розамур, не вставая со стула и не теряя своего спокойствия, продолжала тем же тоном:


“Вы не правы, что так быстро приходите в восторг”, - сказал он. “Никто не отвечает на прямое обвинение презрительным молчанием. Я указываю вам на опасность; необходимо противостоять ей и сразиться с врагом врукопашную.”


“Мой муж - убийца!”


“Непреднамеренно”.


“Нет, месье, это невозможно. Вы лжете...”


“Обвинять нужно не меня, поскольку гипотеза не моя. Более того, я скажу, что ищу истину без каких-либо предубеждений. Но это зависит от вас, мадам, поскольку вы уверены в невиновности вашего мужа, помочь мне выявить это. Я изложил вам гипотезу, которая многим людям покажется наиболее правдоподобной; у вас есть другая, которую вы могли бы выдвинуть на ее место?”


“Что ты хочешь, чтобы я сказал? Я потрясен этим ужасным обвинением. Это был удар молотком, который ошеломил меня, и я могу только громко плакать в пылу моей убежденности в том, что он невиновен!”


“К сожалению, этого недостаточно, чтобы опровергнуть выдвинутые против него обвинения. Но вы можете видеть откровенность, с которой я действую по отношению к вам; отплатите мне тем же. Поверьте мне. Будьте уверены, ничто не доставило бы мне большей радости, чем доказать невиновность месье Бемолизана, если он невиновен. Тогда подумайте! Все обвиняет его, и я должен разрушить эти строительные леса. Это задача, достойная меня. Я обращаюсь к вам как художник, после того, как поговорил с вами как мужчина, потому что, видите ли, у меня есть сердце; Я доступен жалости, великодушным чувствам, и когда я вижу слабого человека в слезах, женщину, лишенную поддержки, у меня всегда возникает искушение броситься на ее защиту...


“Значит, договорились; отныне мы союзники. Ты поможешь мне, насколько сможешь, докопаться до истины. Но я понимаю, что вы будете говорить без всякой задней мысли, что вы ничего не скроете от меня под предлогом того, что это может быть неблагоприятно для вашей диссертации. Я исповедник; необходимо рассказать мне все.”


Наконец, смирившись, она сказала: “Спрашивайте меня, месье. Я отвечу”.


Разговор был долгим. Несмотря на отличную память, к которой он прислушивался, Розамур делала заметки.


Расставаясь с мадам Бемолизан, он сказал ей несколько ободряющих слов. “Будьте уверены, - сказал он, - и что бы ни случилось, не волнуйтесь. Я не знаю, смогу ли я скоро вернуться, чтобы повидаться с вами; возможно, я буду вынужден отправиться в путешествие раньше— чем мне хотелось бы, но даже если вы не услышите упоминания обо мне, не бойтесь; я буду наблюдать и работать. ”


Он направился к двери. “ О, ” сказал он, оборачиваясь. “ Если джентльмен, который уходил, когда я пришел, вернется, отошлите его прочь — и, прежде всего, ничего ему не говорите. Он один из тех мошенников, которые только и делают, что ловят рыбу в мутной воде.”


Вернувшись на улицу, Розамур философски закурил сигару и замурлыкал мелодию из оперетты. Не потребуется много времени, подумал он, чтобы убедить меня убежденностью этой бедной женщины. Более того, инстинктивно мне кажется, что это два идиота, которые наивно убегают, никого не убив. В любом случае, мадам Бемолизан - ценный помощник в их поисках. Но где же тело?


Он зашел в небольшой ресторан, где наскоро перекусил и приготовился совершить экскурсию по редакциям ведущих газет. Его принцип состоял в том, что пресса должна была для любого, кто знал, как играть в эту игру, быть лучшим помощником следственного судьи и полиции, но для этого было необходимо не позволять ей распространять нескромную информацию по своему усмотрению. Лучший способ убедиться в этом - сообщить об этом самому.


Он пересказал историю по-своему, оживив детали, которые ему было удобно опубликовать, и не забыл сказать, в соответствии с хорошо известной ошибочной формулой, что полиция напала на след таинственно исчезнувших людей.


После чего Розамур поспешила лечь спать. Ему больше нечем было заняться. Разве репортеры сейчас не взяли на себя ответственность за это дело?


На следующий день ведущие газеты опубликовали длинные сенсационные статьи под заголовком Тайна Пантеона, которые довели до сведения общественности удивительные открытия их репортеров. С помощью неопровержимых доводов было доказано, что знаменитый художник Бемолизан не был убит, а сбежал с лаборанткой выдающегося физиолога Гриллара. Какие средства передвижения использовали беглецы? В каком направлении их нужно было искать? Столько же вопросов, рассчитанных на то, чтобы сбить с толку менее опытных людей.


Мы, говорилось в одной из статей, нашли торговца, который арендовал свою ручную тележку, и, получив точное описание и номер транспортного средства, было нетрудно убедиться, что ни одна тележка, соответствующая этому описанию, не была брошена в Париже или даже в пригороде. С другой стороны, посылка, которую нес художник, слишком необычна и узнаваема, чтобы остаться незамеченной на железнодорожной станции; на самом деле двое мужчин не садились в поезд. Они, должно быть, прошли через укрепления пешком, что, по-видимому, подтверждается декларацией таможенника в Порт-де-Берси. Скоро мы узнаем, где скрываются беглецы. Наши репортеры и велосипедисты разъезжаются во всех направлениях.


Розамур потер руки.


На следующий день доброжелательный читатель сообщил газете, что он встретил двух путешественников, соответствующих описанию, в состоянии полной ветхости, в Вовесе, на Вандомской линии, в ста километрах от Парижа.


“Куда, черт возьми, они направляются?” Розамур спросила себя и почти сразу же ответила: “В Сен-Назер, без сомнения. Они рассчитывают отправиться оттуда в Америку. С такой скоростью, с какой они идут, у меня в запасе неделя. ”


Он отправился доложить о своих первоначальных результатах следователю мсье Фишеру, который взял таинственное дело в свои руки, заменив комиссара. Затем он приготовился продолжить поиски.


Чтобы получить более точную информацию, он повсюду разослал описание беглецов, но без выдачи какого-либо ордера на арест. Он хотел отслеживать их и установить за ними наблюдение, но не арестовывать преждевременно.


Это описание, которое он передал прессе, было чудом проницательности.


Бюро антропометрических измерений удалось восстановить характерные размеры Бемолизана с единственной помощью фотографии и одежды, найденных в его доме. Что касается Пилеша, то пришлось обойтись без его фотографий, которых не существовало. По размеру обуви, оставленной в его квартире, был сделан вывод, что его рост составлял около метра семидесяти - выше среднего. Его одежда указывала на его полноту; следы, оставленные трением выступающих костей на его локтях, коленях и плечах, позволили получить другие измерения. Это был научный метод, примененный в полной мере.


Когда месье Буассональ постучал в дверь мадам Бемолизан, чтобы узнать, дала ли ей ночь совет, жена художника ограничилась тем, что сообщила ему, что, поразмыслив, она отказалась от каких-либо дальнейших исследований.


Агент по расследованию удалился, слегка смущенный исчезновением приятной неожиданной прибыли; поскольку дел было мало, а времени не хватало, важно было не упустить ни одной подвернувшейся возможности, но он был особенно раздосадован, увидев, как префектура полиции выбивает почву у него из-под ног - потому что он не был обманут этим поражением, узнав Розамур и ни на мгновение не усомнившись в той роли, которую последняя сыграла в его разочаровании. Если префектура собирается выхватить хлеб у него изо рта, его режим станет невозможным.


Окутывая Розамур своим негодованием, он сердито подумал: Я тебе за это отплачу. Если я в своей манере окажу тебе плохую услугу, ты очень скоро разочаруешься.


X. Результат сеанса гипноза


В тот вечер была настоящая снежная буря, и ветер грубо тряс окна гостиницы "Шеваль Буато", которая, как говорили, была лучшей в деревне Бризеваль, в конце моста через Луару.


Ужасная погода была совсем не по вкусу ярмарочному артисту, чье яркое трико виднелось из-под поношенного пальто, и который рассчитывал немного продемонстрировать свои разнообразные умения в главном зале, где обычно собирались местные шишки, при драгоценной помощи мисс Адды, его помощницы, которая должна была с благосклонностью подвергнуться самым любопытным, забавным и одновременно поучительным экспериментам по гипнотическому внушению.


Шоумен оттягивал начало сеанса настолько, насколько это было возможно, поскольку аудитория состояла только из двух здоровенных парней, игравших в бильярд, и нескольких крестьян, попивавших мазагран и болтавших вокруг стола в облаке дыма.


Мисс Адда сидела рядом с плитой, от которой поднимался влажный туман. Она была невысокой и худощавой, с бледными, усталыми чертами лица, печальным и задумчивым выражением, скрывавшим ее розовые чулки и короткую юбку с блестками под грязной шотландкой, лишенной бахромы, которая когда-то украшала ее.


Шоумен, называвший себя профессором Жоэлем, был, напротив, крепким парнем, сплошь мускулистым; его черные волосы были уложены на узком лбу с помощью помады. Его острое лицо было украшено великолепным орлиным носом, из-под которого торчали длинные навощенные кончики блестящих усов. Он нетерпеливо расхаживал взад-вперед перед плитой, медленно потягивая из стакана "о-де-ви".


Пожилая женщина вязала за прилавком, безразличная ко всему, что не было покупкой.


Внезапно дверь открылась под порывом ветра, который яростно ворвался в комнату, загоняя снег и холод в перегретую комнату, и вместе с ним вошли две самые странные личности, какие только можно себе представить.


Представьте себе двух высоких людей в длинных сюртуках, их плечи исчезают под снегом, воротники подняты над ледяными реками их бород, в руках они сжимают невыразимые цилиндры. Их ботинки были облеплены грязными снежками, в то время как длинные желтые полосы взбирались по штанинам потертых брюк, которые взывали о пощаде.


“Дверь! Дверь!” - закричал хор молодых крестьян, которые знали о городских обычаях.


Один из новоприбывших, ослепленный светом и теплым паром гостиницы, неловко обернулся, схватился за дверную доску, которая стучала по стене, и заделал дыру, через которую задувал ветер.


Затем они оба позволили себе опуститься на ближайшую скамейку, в нескольких шагах от мисс Адды, которую это резкое вмешательство вырвало из задумчивости и которая смотрела на них потухшим взглядом. Они казались полумертвыми от холода и усталости. Тот, что пониже, тем не менее встал и направился к хозяину гостиницы.


“Мадам, - сказал он, его челюсть онемела от холода, и он едва мог выговаривать слова, - будьте добры, дайте нам хорошего горячего супа, побыстрее, и бутылку вина. После этого посмотрим.”


Достойная женщина осмотрела их плачевное состояние — но, учитывая ужасную погоду, кто бы выглядел лучше? Она поспешила принести им то, что они хотели, и когда она открыла дымящуюся супницу, мужчина сказал хозяйке, но не очень громко, как бы конфиденциальным тоном: “У нас с собой ящик на ручной тележке; мы поставили его в сарай. Пожалуйста, не спускайте с него глаз.”


“У местных жителей нет привычки воровать”, - отрезала пожилая женщина.


“Это было бы нелегко отобрать, я знаю, но все же необходимо, чтобы вы знали, что это наше”.


“Хорошо. Ты останешься здесь на ночь?”


“Да, давайте снимем маленькую комнату”.


Затем они принялись за еду, как изголодавшиеся, не говоря больше ни слова. Мисс Адда смотрела на них упрямо и непроизвольно. Как только они вошли, магнетическая сила подчинила себе ее волю, заставив повернуть голову в их сторону. Ее пристальный взгляд был прикован к одному из них, чье высокое долговязое тело склонилось над своей тарелкой.


Двое путешественников спросили, что еще им подать, и в мгновение ока проглотили тарелку тушеной баранины и большой кусок сыра.


Такое сытное угощение, казалось, взбодрило их. Они откинулись на спинку скамейки с видом определенного удовлетворения, когда им принесли горячий кофе.


“Уф! Так-то лучше”, - выдохнул тот, что постарше. “Я был абсолютно сыт по горло”.


“Мы еще не преодолели трудности, мой дорогой" Pil...my ”дорогой друг", - ответил другой. “Мы еще не прошли и половины пути”.


Они разговаривали тихими голосами, наклонившись друг к другу.


“Несмотря ни на что, мы должны считать, что нам повезло, учитывая, как идут дела, и если бы не эти проклятые газеты, которые говорят о нас и заставляют меня беспокоиться. Я мог бы поверить, что о нас забыли ”.


“Да, но вы читали ту заметку в "Фигаро”.


“Бах! Газеты хотят казаться хорошо информированными. Если бы они вышли на наш след, нас бы уже арестовали, черт возьми”.


“Хотел бы я разделить вашу уверенность”.


В тот же момент вошли два жандарма, за которыми сразу же последовал путешественник, закутанный в просторную меховую шубу.


Прибытие этих достойных представителей власти, по-видимому, встревожило двух путешественников. Они склонились над газетой, чтение которой, казалось, внезапно поглотило их полностью. Жандармы не обратили на них внимания и своей обычной торжественной поступью отошли присесть в угол.


Молодой человек, вошедший вслед за ними, начал с того, что обвел взглядом комнату и, заметив читателей, которым не удалось полностью скрыть свои лица, подошел и сел недалеко от них, глядя на них с довольным выражением лица.


Что ж,, подумал новичок, случай благоприятствовал мне, и я сообщу о своем счастливом открытии в газету.


Однако, когда он расспросил хозяйку гостиницы, когда она наливала ему стакан горячего пунша, он с некоторым разочарованием узнал, что телеграфное отделение в Бризевале закрывается в семь часов вечера и снова откроется только в семь утра. Необходимо было смириться, и, поскольку репортаж никогда не теряет своих прав, он решил, по крайней мере, взять интервью у людей, которых, как ему казалось, он искал. Ему нужен был только какой-нибудь инцидент, который дал бы ему такую возможность.


Он не упустил из виду жандармов и тихо рассмеялся, закуривая сигарету. Эти бравые воины закона, которые спокойно потягивают в своем углу, и не подозревают, что двое преступников, о которых говорит весь Париж, находятся в четырех шагах от их кепи. Это не я им расскажу — я репортер, а не детектив.


Что касается двух человек, которых он так легкомысленно считал преступниками, то они видели, как вошел репортер, но он был слишком хорошо закутан в меха, чтобы можно было разглядеть большую часть его лица. Теперь, когда он сидел, его пальто, напротив, было распахнуто. Бемолизан, наблюдавший за ним краем глаза, не смог подавить жест недоумения и наклонился к Пилешу.


“Мы больше не в безопасности”, - сказал он. “Есть кое-кто, кто нас знает”.


“Ты уверен?”


“Где-то я уже видел это лицо раньше. Подожди ... память возвращается. Он журналист, который однажды приходил взять у меня интервью”.


“И ты думаешь, он узнал тебя?”


“Я бы поставил на это. Кто может сказать, может быть, он здесь, выслеживает нас, чтобы первым сообщить о нашем аресте?”


“Ты меня пугаешь. Этот журналист, эти жандармы ... Тогда мы обречены!”


“Молчи, но давай попробуем ускользнуть”.


С этого момента они маневрировали настолько ловко, насколько это было возможно, чтобы покинуть комнату, не привлекая внимания, но в довершение их несчастья, шоумен, решив, что больше никто не появится в столь поздний час, снял пальто и заблокировал внутреннюю дверь, через которую беглецы планировали сбежать.


Исполнитель начал свою скороговорку.


“Дамы и господа, - сказал он, - я имею честь представить вашему компетентному вниманию несколько любопытных экспериментов, которые принесли мне право голоса высокопоставленных людей и даже коронованных особ. Я начну с того, что покажу несколько карточных фокусов и проявлю силу, чтобы набить руку и развить свой магнетический флюид. После этого я буду иметь честь познакомить вас с замечательным субъектом, которого доктора Бернгейм и Шарко37 пытались переманить у меня золотом. После этого я подвергну вас экспериментам по сомнамбулизму, гипнотизму, месмеризму, внушению и каталепсии; эти эксперименты абсолютно беспрецедентны и являются новыми, удивительными и таинственными творениями, которые не имеют никакого отношения к тем, которые некоторые шарлатаны, называющие себя, увы, моими коллегами, смогли представить вам. Все знают, что профессор Жоэль не шарлатан. Я мог бы, как некоторые люди, которых я мог бы назвать, заработать много денег обманом, но я всегда предпочитал искусство и науку ”.


После этого краткого вступления сессия началась.


Первая часть, в которой играл только профессор Жоэль, не представляла ничего особенного интересного, за исключением необычайной ловкости экспериментатора, который жонглировал своими картами и заставлял их делать все, что он хотел.


Когда он закончил, он объявил, что мисс Адда собирается подготовиться к своему выступлению, в то время как он совершит экскурсию по любезному обществу, которое захочет вознаградить мастерство его выступления и поощрить его за продолжение.


Двух путешественников, прибывших первыми, в которых читатель без труда узнал Бемолизана и Пилеша, не пришлось упрашивать положить им обол в миску; этот щедрый жест убедил хозяйку, наблюдавшую за ними краем глаза, что они определенно не безденежные бродяги, как она на мгновение испугалась.


Тем временем молодая женщина поднялась на ноги и набросила свою шотландку на стул. Ее глаза, еще недавно казавшиеся атональными, теперь горели лихорадочным блеском. Она потуже вцепилась в свой атласный корсаж, который заскрипел, и под телом болезненного ребенка угадывалось некое врожденное отличие, которое не удалось полностью стереть унижению ее метье.


Она продвигалась томным шагом, покачиваясь на бедрах привычной походкой балерины. Шоумен затянул подол ее юбки кожаным ремешком.


“Мы собираемся начать, ” сказал он, наконец, “ с нескольких экспериментов по каталепсии. Каталепсия, дамы и господа, является одной из фаз гипнотического сна. Подобно смерти, это придает телу трупную жесткость. Мышцы напрягаются со сверхчеловеческой силой. Вы увидите, как каждая из конечностей этого хрупкого существа становится жесткой, как стальной прут.


Он схватил ее за запястья и, глядя ей в глаза в двадцати сантиметрах от ее лица, сосредоточил всю силу своего существа в неподвижном взгляде.


В гостинице царила полнейшая тишина, где все зрители ждали, наклонившись вперед, загипнотизированные, неохотно заинтригованные и затаив дыхание.


Хватило полминуты. Внезапно мисс Адда упала в объятия сильного мужчины. Последний сделал знак Пилешу, который оказался к нему ближе всех.


“Подойдите и помогите мне, месье, я умоляю вас”.


При этом обращении лаборант почувствовал себя очень неловко, не желая выставлять себя напоказ, но его напарник толкнул его — разве отказ не привлек бы больше внимания?


“Ну же, ну же”, - настаивал Джоэль. “Ты же не собираешься оставить меня одного с этой очаровательной ношей на руках?”


Пилеш встал и направился к ним.


“Принесите стул, пожалуйста. Поднимите мисс Адду за ноги и поставьте их на край стула, пока я кладу ее голову на вторую опору.


А молодая женщина, совершенно окоченев, висела как на мосту, опираясь только на пятки и заднюю часть шеи.


По комнате пробежало изумленное “Ах!”.


“О, не надо пока восклицать. Это ерунда — и чтобы дать вам лучшее представление о силе напряженных мышц, месье, который помогает мне, докажет вам, что хрупкая женщина может нести его, не прогибаясь.” Он накрыл тело объекта салфеткой. “Взбирайтесь, месье”, - добавил он. “Взбирайтесь без страха”.


Другой этого не хотел.


“Лезь наверх, раз он так говорит”, - кричали нетерпеливые крестьяне.


Он принял решение и встал на твердое тело.


“Дави на нее так сильно, как тебе нравится”, - сказал шоумен. “Ты боишься упасть?”


Мисс Адда не сдвинулась с места под тяжестью, причем большей, чем деревянная балка.


“Что ж, господа, вы можете видеть, что объект выдерживает восемьдесят килограммов, не дрогнув. Что вы на это скажете? Но смотрите, только силой своего взгляда я верну гибкость ее мышцам. Не двигайтесь, месье...


Он пристально смотрел на определенные мышцы-тензоры, которые постепенно расслаблялись. Тело постепенно опускалось, так как мост ломался посередине — но когда оператор перестал смотреть, неподвижность снова стала полной.


“Теперь мы вернем ее в исходное положение — и все, господа, только силой моего взгляда”.


И тело выпрямилось, послушное властной воле, которая приказывала ему, снова поднимая лаборанта.


“Обратите внимание, что бесчувственность полная”, - продолжил оператор. “Подойдите, господа; вы можете уколоть или ущипнуть объект; она ничего не почувствует... Теперь, если вы полностью убеждены, мы собираемся разбудить мисс Адду и перейти к воссоздающим экспериментам по сомнамбулизму и внушению.


Пилеш спустился вниз.


Джоэль подул на закрытые глаза молодой женщины и развел руки, как бы отводя жидкость. Мисс Адда испустила вздох, и Джоэль поддержал ее в тот момент, когда, проснувшись, она собиралась рухнуть на пол.


Зрители закричали “Браво!” и начали хлопать, но профессор жестом остановил их.


“Некоторые из моих коллег, чтобы обмануть свою аудиторию, делают пассы и гримасы, закатывают рукава и принимают дьявольские позы, но, господа, нет ничего проще гипноза; Я покажу вам, как действуют настоящие ученые. Обратите внимание!”


В то же время он щелкнул пальцами перед глазами мисс Адды. Она, внезапно захваченная этим пристальным взглядом, начала следить за пальцами, куда бы они ни двигались, резкими зигзагами, изгибаясь всем телом, чтобы не упустить из виду загипнотизировавшие ее пальцы, отклоняясь назад в чудовищном равновесии, с широко открытыми глазами.


Это продолжалось несколько минут.


После этого утомительного занятия мисс Адда снова проснулась и отправилась на собственное небольшое задание. Профессор Жоэль объявил, что собирается переходить от силы к силе — “в роли шеза Николе” - и, в соответствии с предложениями, с которыми будут сотрудничать слушатели, он выразит свою благодарность за лестное внимание, которое ему было оказано, проведя несколько экспериментов в области второго зрения,


Эта заманчивая программа продвигалась со все возрастающим интересом, и Пилеш, постепенно забыв о своем нынешнем положении, вновь обрел былой энтузиазм к науке. У него росло желание заменить шарлатана самим собой, крикнуть ему: “Друг, то, что ты делаешь, - всего лишь зарождение искусства. Я давно знаю многое другое, позволь мне занять твое место, и ты увидишь!”


Теперь, когда его не нужно было упрашивать, как только магнетизер попросил о помощи, он представился сам, и поскольку он заранее догадался, чего хочет другой, его действия четко достигли намеченной точки, так что Джоэль больше не мог считать его простым любознательным.


Итак, во время короткой паузы впечатленный оператор прошептал ему на ухо: “Ты в игре, а, мой дорогой друг?”


“Не совсем, но у меня есть несколько козырей в рукаве”.


“Господа!” - воскликнул профессор, больше не беспокоясь о своем согласии и поворачиваясь к аудитории. - “Я хотел бы внести небольшое разнообразие в сеанс, и этот месье покажет вам несколько своих собственных экспериментов. Вы сможете увидеть, что здесь нет никакого обмана и что мисс Адда - действительно замечательный субъект.”


“Он сообщник!” - крикнул кто-то.


“Убирайся!” - закричали остальные.


И Пилеш, охваченный лихорадкой, не думая больше ни о чем, кроме науки, приступил к проведению самых сложных и удивительных экспериментов. В его руках молодая женщина была инструментом чрезвычайной чувствительности. Она вздрогнула, как только он взглянул на нее, и потребовалось всего лишь простое наложение его рук, чтобы заставить ее пройти через все фазы странного состояния, еще столь малоизвестного, в котором человеческий организм, кажется, шаг за шагом последовательно живет разными жизнями, продвигаясь все дальше и дальше к остроте восприятия, настолько острой, что она простирается сквозь время и пространство. Мисс Адда, казалось, находилась в его полной зависимости, ее тянуло к нему непреодолимой силой, она не сводила с него глаз даже в периоды просветления.


“Мы вдвоем могли бы совершить великие дела”, - сказал профессор Джоэль, и его глаза, в свою очередь, расширились.


“Еще, еще!” - закричали зрители, восторженно топая ногами.


Жандармы вскочили на ноги, открыв рты от удивления при виде всего этого колдовства. Репортер сунул руки в карманы, повинуясь странному инстинкту своего мастера. Только Бемолизан не поддался всеобщей лихорадке, решив, что было бы благоразумнее ускользнуть.


Молодая женщина, сидящая на стуле с закрытыми глазами, с Пилешем за спиной, выпрямившимся во весь рост, с откинутыми назад волосами, блестящими глазами и левой рукой, лежащей на руке испытуемого.


“Ты видишь?” спросил он.


“Да, - сказал другой, тихо, с некоторым усилием. “Я немного вижу, но веди меня дальше”.


Пилеш сильнее надавил на ее волосы.


“Ах!” - продолжила мисс Адда, как будто с нее сорвали завесу. “Я вижу! Я вижу!”


Лаборант протянул правую руку. Аудитория онемела, застыв в напряжении. Но внезапно, понизив голос посреди тишины и изобразив страх, она сказала: “О! Бедняга, бедняга, спасайся! Тебя преследуют. Будь осторожен — они знают, кто ты и где находишься.”


Лаборант вздрогнул. Его лицо побледнело, и все тело сотрясла нервная дрожь.


Теперь все взгляды были прикованы к нему.


Некоторые смеялись, не понимая, что происходит. Но жандармы тоже смотрели на единственного оператора. Они посмотрели друг на друга и заговорили шепотом — и один из них, достав из кармана листок бумаги, казалось, сравнивал человека с описанием.


“Это он”, - тихо сказал он своему спутнику. “Ордера на арест нет, но мы не можем упустить такую возможность”.


И, медленно направляясь к путешественнику, как человек, идущий по своим делам, который не собирается упускать свою цель, он громко сказал: “Месье Пилеш, я вас арестовываю”.


Бемолизан резко встал, он искал выход, но второй жандарм, повернувшись к нему, развел руками.


“Не пытайся уйти, умоляю тебя”, - сказал он в свою очередь.


“Что все это значит?” - воскликнули совершенно ошеломленные зрители.


Жандармы были рады продемонстрировать свою проницательность. “Это убийцы из квартала Пантеон”, - просто сказали они.


“О!”


При этом укоризненном возгласе все расступились, оставив двух сообщников в руках властей.


“Честное слово!” - пробормотал репортер. “Я не имею к этому никакого отношения, но какая прекрасная телеграмма утром!”


“Черт возьми, жандармы!” - воскликнул профессор, охваченный приступом филантропии и благодарности к человеку, оказавшему ему помощь. “Позвольте мне хотя бы внести залог за преступников!”


“Большое вам спасибо, ” с достоинством ответил Бемолизан, “ но мы не преступники и не принимаем благотворительность”. Художник, который незадолго до этого так боялся быть пойманным, теперь, оказавшись в плену, вновь обрел мужество.


“Бригадир”, - сказал репортер, протягивая жандарму свою визитку. “Я Жан Сор, журналист, хорошо известный даже в этом отдаленном регионе. Вы позволите мне задать этим господам несколько вопросов?”


“Вы насмехаетесь над общественными силами? Журналист? Какое мне до этого дело? Обратитесь к государственному прокурору”.


“Очень хорошо, суровый солдат; я отступлю в полном порядке”.


Жандармы тщательно связали запястья заключенных.


“А теперь повернись направо и марш!” - сказал бригадир. “В тюрьму!”


XI. В котором птицы вымываются


Тюрьма Бризеваля была вульгарным карцером, украшающим мэрию любой уважающей себя деревни: маленькая, темная, узкая камера, втиснутая под лестницей, предназначенная скорее для содержания неисправимых пьяниц, чем закоренелых преступников. Им пользовались не часто, не потому, что в Бризевале люди были более добродетельными, чем где-либо еще, а потому, что там испытывали снисходительную симпатию к веселым любителям местного питейного заведения.


Основное использование камеры заключалось в хранении инструментов городского духового оркестра.


Углы камеры были увешаны паутиной вместе с их обитателями, а по стенам низкой и плохо проветриваемой комнаты стекала вода. Открыть дверь было едва ли возможно, не говоря уже о том, чтобы снова закрыть ее.


Когда двое заключенных обнаружили, что находятся в этой темноте, они позволили себе упасть на пыльные доски, служившие походной кроватью, и некоторое время молчали, подавленные ужасом своего положения.


Ветер дул сквозь плохо пригнанные доски двери, и бедняги окоченели от холода.


“Плохая ночь скоро пройдет, ” сказал, наконец, Пилеш, “ и завтра мы предстанем перед следственным судьей. Я бы скорее покончил с этим, чем влачил свое унылое существование на автострадах. Чего ты ожидал? Я не создан для приключений. ”


“И поскольку ты не можешь доказать свою невиновность, ты будешь гнить в камере, пока тебя не потащат на суд присяжных, где идиоты-присяжные признают тебя виновным, и ты отправишься на эшафот за преступление, которого не совершал!”


“Бррр! У меня от тебя мурашки бегут по спине. Но какого черта! Раз уж мы попались, давайте будем фаталистами и позволим нашей судьбе самой вершиться...”


“Ты можешь говорить это, если хочешь... Что касается меня, я бы предпочел спастись сам, если есть возможность”.


“Только в романах роют туннели под стенами, чтобы сбежать из тюрьмы”.


“Но эта плохо закрытая комната - не тюрьма; должен же быть способ выбраться из нее”.


Пилеш потряс дверь. “Во всяком случае, она прочная, “ сказал он, - И замок огромный”.


“Давай, мой друг, мой добрый Пилеш, у нас нет времени терять, а эти чертовы жандармы обязательно вернутся завтра утром. Подумай хорошенько. Тебе нужны инструменты? Вот мой нож, потому что они забыли нас обыскать.”


“Послушай, я попробую. Я заметил, что эта камера находится под лестницей. Если ступени не каменные, на них можно напасть”.


Нащупывая кончиками пальцев, он приблизился к углублению, образованному потолком камеры. Острием ножа удалось отколоть несколько чешуек штукатурки и обнажить простую решетку, которую легко разрушить. За ней не было ничего, кроме деревянной ступеньки, но дубовые доски были прочными и хорошо подогнанными; на ноже были сколы, и существовал риск, что он сломается.


Взяв скамейку, Пилеш использовал ее как рычаг, прислонив ко второй скамейке, расположенной под прямым углом. Ступенька, удерживаемая досками с вырезами, прогнулась посередине, и Бемолизан воспользовался этой возможностью и нанес сильный удар по вертикальной доске, которая служила контрступенкой и которая, будучи менее толстой, достаточно легко поддалась.


Все это наделало много шума, но люди привыкли не обращать внимания на шум, производимый заключенным в клетке; люди в карцере не ведут себя как ангелы.


Заключенный ненадолго прислушался, чтобы не заметить ничего необычного в шуме, а затем, протиснувшись через проделанный ими проем, они оказались в вестибюле мэрии. Похитители решили, что сделали достаточно, заперев двери, и, в силу привычки, оставили ключи от внутренних дверей в замках. Все шло гладко.


Беглецы колебались, в какую сторону идти, и в конце концов решили выйти через сад, предварительно заперев дверь и выбросив ключ в поле.


Шквал утих, разогнав тучи, и серебристые лучи луны отражались от снега.


Как только они выбрались из вольеров и оказались на открытой местности, Пилеш дал понять своему спутнику, что не может оставить тело своего бывшего работодателя на милость местных жителей.


“Только подумай”, - сказал он. “Что, если бы он случайно был все еще жив!”


“О, опять...!”


“Это не имеет значения — это угрызения совести, которые вы должны разделить. Идите по дороге, медленно, пока я возвращаюсь в гостиницу. Не волнуйтесь — меня никто не увидит. Я возьму тележку и догоню вас через несколько минут. Если меня поймают, очень плохо — спасайтесь сами, не беспокоясь обо мне, и...удачи.”


Бемолизан колебался, стоит ли позволять своему спутнику рисковать в одиночку, но другому было бы легче выпутаться из неприятностей таким образом, поэтому, все обдумав, они расстались.


Пилеш бросился бежать, держась поближе к стенам. Снег заглушал звук его шагов.


Он без труда добрался до двора гостиницы и проскользнул в сарай, но место, где он оставил тележку несколько часов назад, теперь было пусто.


Предположив, что жандармы завладели этой уликой, он быстро вернулся по своим следам, и как только он догнал своего спутника, они оба отошли за живую изгородь, окаймляющую дорогу, чтобы они могли идти, оставаясь незамеченными.


Они поспешили, насколько позволял свежий снег, в котором они утопали по щиколотку.


Внезапно при свете луны они заметили автомобиль, остановившийся на дороге в сотне шагов впереди них. Они осторожно приблизились.


Там, увязая колесами в снегу, стоял один из тех больших ярмарочных фургонов, на обширных бортах которых может разместиться целая семья со всеми принадлежностями их ремесла.


Между оглоблями одинокая тощая лошадь пыталась тащить тяжелую машину, и ее тяжелое дыхание, сгущенное холодом, образовывало облако пара вокруг головы. Мужчина поощрял это, подкрепляя это ругательствами и ударами кнута, в то время как женщина пыталась толкнуть одно из колес.


Двое беглецов подошли ближе, и мы не на шутку удивились, увидев прикрепленную за повозкой маленькую ручную тележку, которая была очень похожа на их собственную, и узнали в возничем и его помощнике исполнителей предыдущего вечера.


Они сказали себе, что из сложившейся ситуации можно извлечь какую-то выгоду и что в любом случае они не сильно рискуют, раскрываясь человеку, который в силу своей профессии, должно быть, чаще конфликтует с полицией, чем со злоумышленниками.


Поэтому, покинув укрытие за живой изгородью, они выскочили на дорогу и решительно направились к исполнителям.


Профессор Джоэль увидел их и сразу узнал. Он, очевидно, гадал, какое расположение к нему могли иметь два опасных преступника, но он был энергичен и едва ли поддавался страху. Во всяком случае, он предусмотрительно оставался на позиции, готовый принять их в случае агрессии.


Однако двое мужчин, казалось, не обращали никакого внимания на ручную тележку, которую у них украли, и Джоэль заговорил первым, причем добродушным тоном.


“Ну, что ж, господа, значит, мы ускользнули от джентльменов из полиции!”


“Месье, ” сказал Бемолизан, “ вы нас не знаете, но мы клянемся вам, что мы честные люди. Произошла ошибка. Помоги нам выбраться из этого и дай нам укрытие в нашей машине.”


“Мы больше не такие гордые, какими были вчера вечером. Лично я не вижу ничего особенного в ваших трудностях с полицией, но предлагать вам гостеприимство в моем доме было бы немного рискованно. За тобой охотятся жандармы, и я не хочу, чтобы они висели у меня на спине.


Мисс Адда смотрела на своего Хозяина с умоляющим выражением лица, не осмеливаясь произнести ни слова, но охваченная величайшей жалостью.


“Вам было бы так легко спрятать нас на заднем сиденье вашей машины”, - рискнул предположить Пилеш.


Бемолизан привел более веские аргументы.


“У нас есть деньги, - сказал он, - и мы были бы благодарны вам за гостеприимство. Сочетая действия со словами, он достал из бумажника банкноту в пятьсот франков.


Пятьсот франков!


Глаза Жоэля алчно заблестели. Пятьсот франков! Эти люди, так бедно одетые, должно быть, очень большие преступники, раз у них есть пятьсот франков. Где, черт возьми, они украли эти деньги? В конце концов, это было не его дело. Его пальцы потянулись к синему листку бумаги, который немедленно исчез в каком-то кармане.


“Давай, - сказал он, - не будем терять здесь время. Помоги мне вытащить мои колеса из этого проклятого снега, и, возможно, мы сможем прийти к какому-нибудь соглашению”.


Двое мужчин взялись за колеса, в то время как Джоэль хлестнул лошадь, которая, отдышавшись, резко надавила на ошейник, и ей удалось снова тронуться с места.


“А теперь давай поболтаем”, - сказал шарлатан. “Я бы хотел вытащить тебя из затруднительного положения, но одно хорошее дело заслуживает другого. У тебя, несомненно, еще осталось несколько банкнот в кармане. Наймите мой наряд, и вы сможете оставаться моими партнерами, по крайней мере, до Нанта. Я мечтаю о захватывающих шоу и феноменальных поступлениях ”. Он обратился к Пилешу. “Ты играешь гипнотизера, как никто другой”. Он повернулся к Бемолизану и добавил: “И у тебя, должно быть, есть какой-то скрытый талант?”


“Я приятно играю на всех видах музыкальных инструментов”, - скромно ответил художник.


“Это прекрасно”. Бесстрастным тоном он добавил: “Я не буду скрывать от вас, что я думал оказать вам реальную услугу, избавившись от тележки и ящика, которые вы забыли отвезти в тюрьму; все это могло попасть в руки жандармерии. Это не проблема. Я даже совершил неосторожность, заглянув посмотреть, что в коробке. Как анатомический образец она неплоха. Мы покажем это, и я сменю скороговорку. Теперь пора прятаться; вот-вот рассветет. Забирайтесь внутрь с мисс Адд.


Им не нужно было повторять это предложение.


В глубине автомобиля стояла огромная плетеная корзина. Джоэль объяснил им, что это гондола воздушного шара, которую он использовал для восхождений в больших городах, где есть шанс получить подходящую выручку. Двое беглецов забрались в гондолу, перешагнув через кучу всевозможных предметов. Адда тщательно расположил такелаж воздушного шара, благодаря чему им удалось скрыть их от посторонних глаз, не причинив им неудобств.


“Там ты будешь в полном порядке”, - сказал шоумен, широко смеясь. “При малейшей тревоге нырни под эту массу ткани — они тебя под всем этим не найдут”.


Боковая дорога, по которой двигался караван, снова соединилась с шоссе, где снег был не таким глубоким и требовал меньше усилий от истощенной лошади, тянувшей передвижной дом. Шоумен забрался на водительское сиденье, рядом с ним сидела мисс Адда, по-прежнему молчаливая, но взволнованная, не показывая этого, время от времени оборачиваясь, чтобы проверить, хорошо ли спрятаны остальные.


Уже некоторое время было светло, и им время от времени попадались повозки, возницы которых, хорошо закутавшись, щелкали кнутами, чтобы согреться, как вдруг они услышали, что позади них трусят две лошади. Джоэль вытянул шею, чтобы разглядеть, кто были эти ранние утренние всадники.


“Берегись! Это критический момент”, - сказал он, поспешно ныряя обратно в машину. Не двигайся и предоставь это мне ”.


Это были два жандарма.


Шум кавалькады приближался, и представители общественных сил, поравнявшись с машиной, пошли с ней в ногу.


“Бонжур”, - сказал бригадир. “Вы видели что-нибудь необычное этим утром?”


“Честное слово, нет. Народу поблизости немного из-за холода, и если бы мне не нужно было вовремя добираться до Корталена, я бы допоздна проспал в гостинице — но что поделаешь? Человек должен зарабатывать себе на жизнь.”


Бригадир бросил подозрительный взгляд в глубину вагона.


Не обратив на это никакого внимания, Джоэль продолжил: “Кстати, бригадир, если у вас есть иена, чтобы снять онемение с конечностей и пропустить по стаканчику, у меня на дне корзинки припасена бутылка хорошего рома. Позвольте предложить вам два пальца. Мой зверь тем временем может отдышаться.”


Он действительно остановил свою лошадь. “Адда, принеси бутылку и стаканы”, - продолжил он. С этими словами он спрыгнул на землю, топнул ногой и вытянул ноги.


Адда, в свою очередь, быстро спрыгнула со ступеньки и протянула бокалы двум жандармам. Они колебались, все еще с подозрением, но ярмарочные артисты казались такими невинно уверенными.


Бригадир поставил свою лошадь боком, чтобы лучше видеть внутренности машины. Она была забита коробками и корзинами; места не оставалось впустую, а свободного было еще меньше.


“Ну, а как же ваши вчерашние любезные мошенники?” спросил Джоэл самым естественным образом в мире.


“По правде говоря, ” сказал бригадир, сардонически рассмеявшись, - я хотел спросить, не увозите ли вы их в своем фургоне?”


“Без шуток, бригадир; я не ношу с собой паразитов. Но что вы имеете в виду? Их кто-то украл?”


“Они сбежали. Они умные ребята, но пешком далеко не уйдут, и мы покажем им, что дважды нас не проведешь. Я надеялся, что ты, возможно, столкнешься с ними.”


“Я их ничего не видел. Скорее всего, они срезали путь через поля”.


“Очень плохо, очень плохо...”


Жандармы прищелкнули языками, приложили пальцы к кепи в знак благодарности и возобновили свой бег.


XII. На трассе


Розамур, упрямый человек, упорно стремился найти Грилларда, живого или мертвого.


Это был состав преступления; в его исчезновении заключалась вся тайна, которую полиции предстояло разгадать. Таким образом, полицейский, не теряя времени на погоню за беглецами, собирал малейшие признаки, чтобы по крупицам воссоздать образ жизни, который обычно вел ученый.


По правде говоря, отношения месье Грийяра были ограниченными и очень непостоянными. Среди людей, которые могли бы пролить некоторый свет на привычки Непомусена Грийяра, Розамур вдруг подумала о его нотариусе, мэтре Дюране, проницательном парне, который знал его давно, учился в Школе права, когда будущий ученый часто посещал лаборатории Сорбонны, и который, не боясь противостоять ему, всегда оставался с ним в достаточно хороших отношениях — то есть в постоянном споре, который никогда не доходил до ссоры.


Однако, когда Розамур попыталась получить какое-то просветление, мэтр Дюран ограничился улыбкой и покачиванием головой, а его насмешливые глаза за стеклами очков сверкнули. Он знал не больше, чем публика, но “этот старый дьявол Гриллард был настолько экстраординарен во всех отношениях, что он был обязан закончить экстраординарным образом”. Что касается его самого, то все, что он мог сказать, это то, что он был хранителем своего завещания.


“Ага!” - воскликнула Розамур. “Я надеялась на это; возможно, этот документ нам что-нибудь скажет ...”


“Не так быстро”, - перебил нотариус. У вас будет доступ к этой информации самое раннее через шесть месяцев”.


“Как это?”


“Я открою его только через шесть месяцев после его фактической или предполагаемой смерти”.


“Очень хорошо, но сообщить в полицию ...”


“Полиция и нотариат - это две разные вещи. Профессиональная тайна, месье, — как насчет этого?”


У Розамура было сильное желание нарушить профессиональную тайну юриста и получить официальный ордер от следственного судьи на обыск офиса, который претендовал на звание хранилища тайн, — но это был важный шаг, который, несомненно, поссорил бы его со всей нотариальной палатой, и он отправился домой задумчивый, проклиная судьбу, которая помешала всем его лучшим планам.


Именно в таком состоянии духа он получил сообщение от мсье Фишера, судебного следователя, который срочно вызывал его во Дворец.


Наш полицейский, потратив время только на то, чтобы схватить пальто, выскочил на улицу.


Магистрат как будто ждал его, нетерпеливо расхаживая взад-вперед по своему кабинету.


“Их арестовали!” - воскликнул он, как только увидел его, показывая ему желтый листок открытой телеграммы на столе.


“Кто?” - спросила Розамур, в отчаянии все еще не думая ни о чем, кроме своего трупа.


“А? Бемолизан и его помощник, конечно. О чем, по-твоему, я должен думать, если не об этом проклятом деле с Пантеоном — моем ночном кошмаре?”


“Черт возьми!” - не удержался агент. “Это расстраивает мои планы. Что за импульсивность бывает у людей, арестовывающих людей раньше времени! Есть ли у вас какие-нибудь средства сбить их с толку и заставить признаться?”


“Бах! Достойные жандармы, возможно, немного поторопились, но теперь дело сделано. Вопрос в том, чтобы извлечь из этого максимум пользы. В любом случае, возможно, это удачное отвлечение внимания, поскольку ваши исследования ничего не дали.”


“Терпение! Нельзя ожидать, что с первого шага попадешь на правильный след, но я упорно продолжаю верить, что труп старого Грилларда — ключ к разгадке тайны, и что прежде всего необходимо его найти. В любом случае, поскольку двое беглецов арестованы, я пойду...”


“Да, умно поговорив с ними, вы, безусловно, сможете запутать их в узел и в конечном итоге докопаетесь до истины — хотя, по правде говоря, эти двое парней кажутся мне гораздо менее наивными, чем показались вначале. Недоверие, месье Розамур, недоверие — они хитрые, они очень умные.


“О, очень умно”, - ответила Розамур с абсолютным скептицизмом. “В любом случае, я пойду, и мы посмотрим...”


В этот момент кто-то постучал в дверь. Посыльный вручил следователю еще одну телеграмму, и тот вскрыл ее. Однако, когда он прочитал это, выражение его лица внезапно изменилось, несмотря на привычную для него маску бесстрастия. Сжав губы, не говоря ни слова, он протянул листок бумаги полицейскому.


Последний, в свою очередь, внимательно прочитал его, покачал головой и изобразил неопределенную улыбку.


“Я вижу, ” сказал он, - что если жандармы Бризеваля арестовывают людей ненадлежащим образом, они позволяют им сбежать таким же образом. Это не меняет моих планов, если вы не возражаете. Я все равно отправлюсь в путь, и мне не потребуется много времени, чтобы найти наших беглецов, будьте уверены.


“Я полагаю, на самом деле, что они продолжают двигаться к Нанту и Сен-Назеру более или менее кружным путем, все еще намереваясь выйти к морю”.


“Я буду следовать за ними шаг за шагом”.


“Не дайте им ускользнуть у вас из рук в последний момент и отправляйтесь в путь”.


“Они не отправятся на борт без меня”.


“Постарайтесь добиться успеха — общественное мнение начинает терять терпение. Пресса, которая никогда не упускает возможности покритиковать полицию, уже кричит с крыш, что это еще одно дело, которое нужно закрыть, и что мы можем арестовать преступников только в том случае, если они сдадутся властям ”.


“Я бы хотел посмотреть, как репортеры выполняют нашу работу!”


Розамур была особенно задета слегка саркастическими замечаниями следователя, но он был вынужден признать их справедливость. Несмотря на все его мастерство и предпринятые им шаги, дело не продвинулось дальше, чем в тот день, когда ему было поручено. Он собрал обширное досье с информацией. Теперь он знал каждую деталь из жизни Бемолизана и Пилеша. Он смог восстановить их приход и уход на протяжении недели, предшествовавшей таинственному исчезновению Грилларда, и той, что последовала за ним. Только одна вещь ускользнула от него - и это было единственное важное.


Что стало с уважаемым ученым?


От него не осталось и следа.


Он пришел к убеждению, что в ящике определенно было его тело. Но что с ним стало потом и откуда взялась статуэтка? Единственная гипотеза, которая не пришла ему в голову, заключалась в отождествлении тела с чучелом.


Природа металла и мнение компетентных людей наводили на мысль, что для изготовления этой статуи, должно быть, использовались гальванопластические методы, которые не отливал ни один основатель; такой вывод был сделан, но ни одной гальванопластической мастерской в Париже или окрестностях никогда не поручали выполнить подобную работу.


Узнав, что последние попытки месье Грийяра потребовали применения процессов металлизации и что, следовательно, у ученого в лаборатории должно было быть необходимое оборудование, Розамур, переходя от одного вывода к другому, была склонна полагать, что статуэтка, должно быть, была закончена там; следовательно, именно статуэтка находилась в коробке, что больше соответствовало чрезмерному весу, чем первоначальная гипотеза полицейского.


Но в таком случае, еще раз, что стало с ученым?


Выхода из дилеммы не было: в шкатулке находилось либо тело, либо статуэтка, и в любом случае тайна, будучи разной, была не менее неразборчивой — как и знаменитая криптограмма, на которую он на мгновение рассчитывал, что она даст ключ к разгадке.


Безусловно, следственный судья был прав. Именно к предполагаемым виновным сторонам было необходимо обратиться, чтобы найти решение проблемы.


Агент наскоро перекусил и в двадцать минут первого сел на поезд с билетом до Голь-Сен-Дени, ближайшей станции к Бризевалю. Там он взял такси, которое высадило его у дверей жандармерии последней деревни.


Бригадир только что вернулся, несколько сбитый с толку своим бесплодным преследованием.


Розамур предъявил ему ордера и, не тратя времени на критику за несвоевременное вмешательство, подверг его обычному допросу. Затем он сам был доставлен в тюрьму, молча осмотрел ее расположение, приказал слесарю прийти и открыть дверь, ведущую в сад, и без труда нашел следы беглецов. Снег сохранил их, и было достаточно легко следовать за ним шаг за шагом.


Двое мужчин, должно быть, расстались за оградой мэрии. Следы одного из них затерялись на тропинке, ведущей обратно в деревню, перепутавшись со следами других пешеходов, но другой шел через поля, огибая дома, чтобы выйти на дорогу, ведущую на запад, в Кортален.


Он ждал там несколько минут, о чем свидетельствовал примятый снег в том месте, но в конце концов к нему присоединился его спутник, и они оба продолжили свой путь, следуя вдоль изгороди, а не по дороге.


Все это было написано ясно и точно на большой белой странице. Ошибки быть не могло. Однако внезапно треки снова оборвались. Новый топот обозначил новую остановку, а затем двое беглецов выскочили на дорогу. На обочине были видны отпечатки их каблуков, глубоко врезавшихся в снег. С тех пор за ними было трудно следить из-за других следов, с которыми они путались.


В сопровождении двух жандармов Розамур продолжил свои исследования до того места, где на дороге была грязная яма. Снег там больше не был нетронутым, за исключением двух глубоких колей, по обе стороны от которых он был раздавлен, смешан с землей и водой, образовав ужасную жижу.


Там остановилась машина. Белая область указывала место, защищенное кузовом автомобиля. Лошадь перед ним некоторое время топала ногами, пытаясь найти опору для своих копыт, а затем тронулась с места. Возчики, возбуждая ее или толкая колеса, заставили ее двигаться.


Розамур осматривал все, склонившись над землей, не привлекая внимания двух жандармов к своим размышлениям. Они гадали, что могло заинтересовать умного парня из полиции.


Закончив свой осмотр, агент повернулся к бригадиру и безразличным тоном спросил его: “Поскольку вы проезжали по этой дороге вскоре после побега, вы можете сказать мне, с какими транспортными средствами вы столкнулись”.


“О, действительно. Их было не так уж много, в любом случае, учитывая погоду. Первым, кого увидели, был фокусник, дававший представление вчера вечером в "Шеваль Буато". Как я уже говорил вам, именно во время этого представления был произведен арест...”


“А! Расскажите мне несколько подробностей. Где находился этот автомобиль, когда вы с ним столкнулись?”


“Примерно в трех километрах отсюда”.


“Ты заглядывал внутрь?”


“Ах!” - сказал другой, раздуваясь от гордости. “Каждый знает, кто его хозяин. Я остановил машину, не поднимая шума, и мне было видно всю дорогу до задней части. Там никто не прятался.”


“Ты не заходил внутрь?”


“Я не думал, что это стоит таких хлопот”.


“Ну, мой дорогой, ты ошибся; там были твои две птички”.


“Ты шутишь”, - сказал бригадир, которого так и подмывало схватиться за бока.


“Куда направлялся твой фокусник?”


“В Куртален, где он дает представление сегодня вечером”.


Розамур посмотрел на часы. Было слишком поздно думать о том, чтобы догнать беглецов в тот день. В любом случае, не было никакой срочности, поскольку теперь он знал, где их найти. Поэтому он спокойно вернулся в Бризеваль, телеграфировал следователю, чтобы тот успокоил его, уселся за маленький столик в "Шеваль Буато", рядом с плитой — тот самый, за которым обедали художник и лаборант, - и заказал сытный ужин, который послужил ему утешением после переутомления.


XIII. Неожиданное вознесение


Весь квартал Нанта, окружавший газовый завод, был в отпуске. Это был день ярмарки, и на маленькой площади были установлены ярмарочные киоски, начиная от скромных палаток, где вафли распространяли запах жареного мяса, и заканчивая просторным театром, фасад которого скрывался за раскрашенными холстами.


Когда наступили сумерки, все было освещено так же ярко, как днем. Загремели большие барабаны всех калибров под пронзительный аккомпанемент тарелок. Валторны, стеклярусы, тромбоны и офиклидес исполнили свои любимые песни. Механические оркестры, сотни флагов которых развевались на ветру, яростно ревели посреди деревянных домов, сверкающих позолотой и зеркальными гранями.


И толпы людей проходили мимо, постоянно толкаясь локтями, с неописуемым буйством криков, свиста, возгласов радости, рычания и визга. Все были на празднике, все хорошо проводили время!


Среди заведений, мимо которых проходил неиссякаемый парад, было одно, в частности, которое арестовывало представителей общественности так, словно хватало их за шиворот. Это был павильон ограниченных размеров, украшенный картинами, на которых можно было увидеть великолепную женщину, одетую в платье с глубоким вырезом, во всех позах, которые может вызвать сомнамбулический сон. Джентльмен в черном костюме, с волшебной палочкой в руке, очевидно, олицетворял искусного оператора, воплотившего в жизнь чудеса, о которых идет речь.


А на козлах тот же самый джентльмен в черном костюме — но из плоти и крови — с красивой улыбкой и красивыми словами на устах благородными жестами приглашал толпу войти в палатку.


Довольно худая молодая женщина стояла, опершись на один из шестов палатки, и время от времени добавляла что-то к скороговорке владельца.


“Входите, дамы и господа, это стоит всего десять сантимов- два су! Вы увидите самые удивительные вещи. Продемонстрированный гипноз! Экстрасенсорное сомнамбулическое зрелище! Входите, дамы и господа.


С одной стороны платформы клоун с белым лицом и деревенский жених с красным носом исполняли оглушительную музыку. Первый бил в бас-барабан и тарелки с огромной силой запястья, второй дул в огромный тромбон, издавая щелчки каждый раз, когда длинный слайд входил или выходил на полную мощность. Звуки, исходившие от медного инструмента, наряду с вибрациями пронзительного дребезжания, разрывали самые закаленные барабанные перепонки. Это был жуткий танец с тройными кротчетами, суматошная джига из безумных триолетов, ниспадающих каскадом по сломанным перекладинам фантастического масштаба бессвязности.


И у гротескного артиста, который надувал щеки, чтобы дуть в эту трубку, было такое выражение неподдельного удовлетворения, что публика хохотала, топала ногами, выла от радости и требовала еще во весь голос, с волнующим энтузиазмом.


Но человек в черном костюме позвонил в большой колокол, и музыка смолкла.


Это было как раз вовремя; артист был на грани обморока. Все его лицо распухло и стало таким же красным, как его алый нос. Он вытер виски губкой и, пока речь шла своим чередом, наклонился к клоуну


“Наконец-то, - сказал он, - я нашел аудиторию, которая понимает мою музыку! Я объездил всю Францию, Америку и Азию. Я давал концерты для высшего общества и дикарей, но никто никогда не аплодировал так, как эта толпа ”.


“У этой толпы был инстинкт на декадентскую музыку, мой дорогой Бем...”


“Зовите меня Артуром, умоляю вас”.


Клоун тоже внес свою лепту в успех. Дело было не в том, что он был особенно забавен или что его выходки были отмечены английским юмором, напоминающим эпилептического гробовщика, который в наши дни так любят встречать у артистов этого жанра. Он был абсолютно невозмутим, угрюм и печален, и забавной была именно его печаль. В пышных брюках, обтягивающих его ноги, с солнцем на животе и полумесяцем на спине., он был так безвкусно неловок, так блаженно молчалив и чопорен, что нельзя было смотреть на это белое лицо с двумя бровями, похожими на серьезные акценты, без смеха до слез.


“Ну же, месье Клоун, скажите что-нибудь любезное уважаемому обществу!”


Именно черный костюм произнес эти очаровательные слова и, взяв месье Клоуна за руку, заставил его сделать пируэт, в то время как этот неожиданный удар заставил марионетку пошатнуться и замолотить в воздухе своими длинными руками.


Люди корчились от смеха, и когда снова раздалось приглашение “Входите, входите!”, началась настоящая давка, которая угрожала опрокинуть козлы, пробить доски и обрушить всю палатку.


Внутри зрители расположились на скамейках, плохо обтянутых красной тканью, которая отваливалась клочьями.


В задней части сцены платформа представляла сцену. У подножия сцены находился красный бархатный пьедестал, на который была наброшена муслиновая вуаль, смутно очерчивающая формы лежащего тела.


Молодая женщина, которая только что появилась в дверях, сидела на сцене с усталым и разочарованным выражением лица. Клоун сидел верхом на скамейке. Наконец, когда деревенский жених и его тромбон заняли свои места в углу, человек в черном костюме подошел к публике и поклонился, приложив руку к сердцу, как вульгарный тенор из комической оперы.


“Дамы и господа, вы, должно быть, слышали упоминание о профессоре Жоэле. Могу сказать, не хвастаясь, что слава опережает меня, куда бы я ни пошел. Сама Академия проявила интерес к моей работе, и я призываю кого бы то ни было в этом почтенном обществе проводить эксперименты, более любопытные, чем те, свидетелями которых вы собираетесь стать. Но достаточно преамбулы! Вы нетерпеливы — зажигайте группу!”


Тромбон издал серию яростных нот. Когда хроматическая гамма смолкла, профессор Джоэль снова поклонился.


“Прежде чем продемонстрировать вам все, что наука гипноза знает о таинственно возвышенном, позвольте мне дать вам несколько необходимых объяснений относительно анатомического строения человеческого тела.


Произнося это выразительное заклинание, он приподнял завесу, прикрывавшую красный пьедестал, на котором появилось лежащее тело, окрашенное в трупный цвет с зеленоватыми оттенками прогрессирующего разложения.


“Перед вами, дамы и господа, - продолжал профессор, - репродукция шедевра скульптуры, в которой анатомия человеческого тела, так сказать, вылеплена на скорую руку”.


И подумать только, - подумал меланхоличный деревенский жених, - что это я нарисовал своего дядю в таких мрачных тонах!


Кончиком волшебной палочки Джоэль продемонстрировал свою физиологическую демонстрацию, сопровождая ее громкими словами и размашистыми жестами, но его аудиторию в первую очередь захватили глаза. Все встали со скамеек и толкали друг друга, чтобы увидеть “шедевр скульптуры” и этого странного худого и бледного человека, чьи кости выступали сквозь зеленоватую плоть.


Однако это было всего лишь поднятие занавеса, и настоящее представление еще не началось, но до этого у профессора была рекомендация для публики.


“Не забывайте, дамы и господа, что завтра, в два часа дня, на площади перед этим заведением произойдет надувание и вознесение чудовищного воздушного шара. Я буду иметь честь исполнить на трапеции, подвешенной под гондолой на высоте тысячи футов в воздухе, самые опасные акробатические трюки, которые вы когда-либо видели. А теперь я начну...”


Мы не будем описывать сеанс гипноза, в котором главную роль играл клоун, а профессор Жоэль довольствовался комментариями и произнесением речей, объясняя эксперименты, которые его помощник проводил над очарованной молодой женщиной.


Среди зрителей был один молодой человек, который занял место рядом с деревенским женихом и который, хотя последний не дул в свой тромбон, не брезговал поболтать с инструменталистом.


Сначала раздались восклицания и выражения восхищения. Эксперименты увлекли его. По его словам, он был коммивояжером и повидал всякое, но никогда не видел ничего столь впечатляющего. Затем он вернулся к анатомической статуе.


“Он сделан из воска?” - наивно спросил он.


Артист вздрогнул. “Я не знаю”, - ответил он.


“Удивительно, насколько это напоминало рисунок, который я видел в иллюстрированных газетах. Это была скульптура Бемолизана — вы знаете, художника, который исчез.


Собеседник заерзал на стуле с явным недомоганием.


“Говорят, что он убил своего дядю”, - продолжил зритель в спокойной и отстраненной манере.


“Это абсурд, идиотизм...чего ты хочешь?” - воскликнул другой, тут же прикусив губу.


“Я? Я вообще ничего не хочу. Я просто говорю то, что есть в газетах. — но, возможно, вы знаете лучше меня, если вы его знаете ...”


“Если я его знаю, если я его знаю"…почему ты думаешь, что я его знаю?”


“Ну, нет, я этого не говорил. Откуда я знаю? Это не меняет того факта, что старика невозможно найти. И все же, если его не убили, он может появиться снова, и тогда клевета заткнется, не так ли?”


“Ну, тебе легко говорить. Всегда легко улаживать вопросы. Я бы сделал это, я бы сделал то—но когда человек оказывается в трудном положении, оказывается, что выбраться из него не так-то просто. На самом деле, я его не знаю, этого скульптора; я просто разговариваю...”


“Чтобы поддержать разговор, это все понятно”.


“Но я испытываю к нему симпатию. Между артистами должна быть симпатия. И я говорю себе: кто знает? Возможно, он попал в слишком неправдоподобную ситуацию, и, если бы он попытался заставить людей поверить в это, все рассмеялись бы ему в лицо. Они бы закричали: ‘Расскажи это морским пехотинцам, старина! Вы не можете обмануть нас подобными историями! И все улики против него, все свидетельствует о том, что он... guilty...it Это всего лишь предположение, понимаете, простое предположение...”


“О, вот как я это понимаю”.


“Тогда он говорит себе: "Я был очень глуп, попавшись в волчий капкан. Я мог бы клясться в своей невиновности, пока коровы не вернутся домой, но меня все равно осудят, а я хочу сохранить свою шкуру. Что вы думаете об этом рассуждении, а?”


“Что это достаточно разумно. Если только он не виновен, в этом случае я бы еще лучше понял, почему он убегает ”.


“Ты ошибаешься, если веришь в это. В любом случае, я не пытаюсь тебя убедить”.


“Тем более что убеждать нужно не меня, а полицию”.


Это замечание заставило артиста содрогнуться. Тихим голосом он повторил: “Полиция, полиция ... Да, это полиция”.


Когда представление закончилось, зрители встали, чтобы уйти, подняв страшный гвалт.


Мнимый коммивояжер вежливо попрощался с тромбонистом. Едва он отвернулся, как чья-то голова склонилась к уху артиста и прошептала: “Не доверяй человеку, который только что с тобой разговаривал — он полицейский”.


У несчастного деревенского жениха задрожали все конечности.


В этот момент человек, о котором шла речь, обернулся и, увидев человека, который только что разговаривал с музыкантом, сказал себе: Ну и что этот змей Буассональ здесь делает? Это не очевидно. Лучше бы ему не вставлять мне палки в колеса, иначе, клянусь Розамур, он пожалеет об этом.


На следующий день, в воскресенье, ярмарка была в самом разгаре.


Подготовка к запуску воздушного шара велась торжественно, как и подобает, когда речь идет о том, чтобы заинтересовать публику и извлечь хорошие деньги из ее карманов.


Канаты были натянуты, образуя большой круг; внутри этого пространства было расставлено несколько рядов стульев, на которых заняли свои места самые любопытные или самые удачливые зрители.


В центре круга было открыто одно из отверстий газопровода.


Конверт из лакированного ситца, из которого был сделан воздушный шар, лежал на земле, как огромная рыболовная сеть, с клапаном в центре. Широкая трубка, аналогично изготовленная из лакированного ситца, была подсоединена к газопроводу, другой конец которого проходил под аэростатом к отверстию, обеспечивающему доступ к нему.


Профессор Жоэль снял свой черный костюм; он появился в усыпанном блестками трико простого акробата, готовый выполнять гимнастические упражнения под гондолой, которая виднелась в нескольких шагах от него, снаряженная и готовая к прикреплению к сетке воздушного шара, как только надувание завершится.


Пилеш в костюме клоуна и Бемолизан, деревенский жених, играющий на тромбоне, снова были там вместе с мисс Адд, которая ходила среди зрителей, продавая им апельсины и ячменный сахар.


Это был яркий, солнечный день с сухим холодом, который никого не отпугнул. Публика была многочисленной, и ее участники были настроены получить удовольствие от обещанного им зрелища, приготовления к которому громовым голосом объяснял им Джоэль.


Двое или трое работников газового завода в плетеных шапочках помогали инфляции. Газ постепенно поступал в оболочку, которая неуклюже раздувалась, подобно самопроизвольному образованию огромного гриба.


Веревки сети были прикреплены к мешкам с балластом, которые удерживали хрупкую машину на месте, предотвращая ее слишком быстрый подъем. Мужчинам пришлось сблизить мешки, прикрепив их пониже, когда гигантский шар поднялся вверх, образуя позолоченный купол внутри сетки.


Уже виден экватор сферы объемом в тысячу кубометров; сейчас она быстро заполняется. Появляется грушевидная горловина. Пришло время установить гондолу; она прикреплена.


Со скрупулезной тщательностью Жоэль проверяет все соединения, следит за тем, чтобы ни один кнехт не был неисправен, чтобы ни один швартовый канат не оборвался в воздухе, подвергая опасности человеческие жизни, которые собираются довериться хрупкому суденышку. Материал немного устарел, но при соблюдении мер предосторожности восхождение пройдет без сучка и задоринки. Пассажирами, заявленными в программе, являются Джоэль, мисс Адда и волонтер. Пока Джоэль выполняет свои опасные упражнения на трапеции, мисс Адда будет управлять аэростатом. Что касается доброжелательного пассажира, то он заплатил довольно крупную сумму, чтобы получить эмоции путешественника в космосе.


Помощники прикрепляют французский флаг к подвесным тросам; якорь свисает с одной из сторон гондолы, а для поддержания равновесия другая сторона снабжена направляющей, свернутой в шар.


Все готово.


Джоэль находился в гондоле, методично раскладывая инструменты и мешки с балластом.


Мисс Адда продавала последние апельсины, а начинающий пассажир бесконечно прощался со своей семьей; можно было подумать, что он собирается отправиться в долгое путешествие.


Тем временем Пилеш и Бемолизан в своих эксцентричных костюмах исполняли бешеную музыку, но артист не обладал таким задором, как накануне вечером. Незыблемые принципы абсолютной музыки больше не отзывались в его сердце. У него было много других забот, и ему казалось, что он все еще слышит насмешливый крик: “Берегись! Это полиция!”


И внезапно его глаза, обшаривая круг зрителей, окруживших аэростат, наткнулись на загадочное лицо так называемого коммивояжера, на которого ему донесли.


Ему вспомнились слова и жесты этого человека. Он интерпретировал и объяснял их в наихудшем из возможных ракурсов, в то время как с надутыми щеками бессознательно выдувал ноты в мундштук своего тромбона.


Этот человек говорил о дяде Грилларде!


Разве этого было недостаточно? Разве он сам, без всяких просьб, не привел все доводы, по которым были осуждены лаборант и художник?


Затем, наклонившись к своему спутнику — своему сообщнику — в промежутке между двумя наглыми выкриками, которые резали слух снисходительной публике, Бемолизан заговорил тихим голосом, делясь с ним своими тревогами. Он показал ему опасность, которая надвигалась, как голова Медузы.


И спектакль разворачивается. Приготовления завершены. Жоэль отдает приказ снять последние мешки с балластом, свисающие с сетки, которые удерживают воздушный шар прибитым к земле. Несколько человек наваливаются на гондолу, чтобы аэростат не улетел в атмосферу, но их недостаточно. Джоэль зовет нескольких добровольцев. О, в них нет недостатка! Они выходят из рядов зрителей и заходят в круг, отведенный для маневра.


Несколько человек проносятся мимо двух музыкантов.


В то же время чей-то голос шепчет им в уши: “Он из полиции!”


И когда их измученные глаза снова обращаются к коммивояжеру, предмету стольких страданий, голос продолжает, доводя их страх до пика: “Он собирается арестовать вас в конце представления. Спасайтесь сами.”


Арестуйте их! Они бледнеют и дрожат в своих тесных и гротескных костюмах. Однако, словно движимые пружиной, они оба встали, уронив тромбон и большой барабан. Они стоят лицом к лицу, советуясь друг с другом взглядами, посреди толпы, члены которой тоже встали, чтобы посмотреть на отлет, все взгляды прикованы к воздушному шару — ибо торжественный момент настал. Жоэль нетерпеливо окликает своего пассажира, который на прощание рассыпается в поцелуях и комплиментах.


Мисс Адда, держась одной рукой за край плетеной клетки и повернув голову к неторопливому путешественнику, готова забраться в гондолу.


Но внезапно, резко, посреди суматохи помощников, толкающих друг друга, два больших тела пробивают проход сквозь людей, все еще удерживающих воздушный шар. Эти два причудливых призрака запрыгивают в гондолу. Как будто они договорились действовать и говорить в унисон, они издают крик в унисон: единый, вибрирующий, звучный крик:


“Отпусти!”


При этом мощном, неожиданном крике удивленные помощники инстинктивно поднимают руки, удерживающие аэростат, и тот, внезапно освободившись, скачет, как чистокровный жеребец, у которого отпустили уздечку.


Вместе с этим раздается восторженное "ура".


Зрители увидели в этом неожиданном повороте событий лишь заранее подготовленный комический эффект. Они аплодируют.


Пассажир, брошенный на земле, смотрит с открытым ртом на свой летящий автомобиль, а мисс Адда, которую задело оторвавшейся гондолой, остается неподвижной в ступоре.


Однако в зале один мужчина выпрямился, удивленный и встревоженный, в то время как рядом с ним другой мужчина, подошедший ближе, иронично шепчет ему на ухо: “Вы в тупике, месье Розамур”.


“В тупике!” - ответил агент. “Пока нет. Есть телеграф для достойных людей, но вы заплатите за это, месье Буассональ”.


Воздушные шары, запускаемые с ярмарочной площади, как правило, не опускаются далеко. Розамур не сомневался, что, отправив телеграмму властям региона, в сторону которого направлялся воздушный шар, он получит известие об этом в тот же вечер.


Теперь воздушный шар унесло северо-восточным ветром. Он направлялся в сторону моря, что могло вынудить аэронавтов спуститься раньше, чем им хотелось бы.


Несмотря на благоприятные обстоятельства, ночь не принесла никаких новостей.


Следующий день также прошел без каких-либо известий о воздушных путешественниках. Они улетели в небо и больше не спускались.


Буассоннальд был прав. Розамур была озадачена.


Однако он не хотел признавать поражение и вернулся в палатку, где мисс Адда молча и обреченно ожидала развязки этого странного события.


Она еще не понимала, что именно произошло, и не сомневалась, что воздушные путешественники могут вернуться в любой момент. Однако время шло, и ее уверенность в себе таяла. В ней зародилась глухая тревога, своего рода навязчивая идея. В ее голове промелькнул не образ Джоэля — Джоэл всегда был резок, никогда не произносил доброго слова, — а образ несчастного Пилеша, который так сочувствовал страданиям молодой женщины, хотя почти не разговаривал с ней. Казалось, что его магнетическая сила не только оказала на нее временное влияние, но и стала властной во всем ее существе. Когда он говорил, она слушала, погруженная в мечты, как будто его голос пел. Когда он приблизился, она инстинктивно почувствовала его близость и повернула голову. И теперь, когда его там больше не было, это было похоже на огромную пустоту, посреди которой она была полностью дезориентирована. Часть ее ушла вместе с ее магнетизером, и она не смогла дать отчет о том, что вывело ее из равновесия, и об этой, так сказать, экстериоризации своих способностей.


Когда Розамур пришла расспросить ее, он нашел ее встревоженной. Она подозрительно посмотрела на него, ничего не ответив. Вместо того, чтобы угрожать ей, агент был мягким и вкрадчивым; он всего лишь искал правду, доказательство невиновности.


При упоминании имени Пилеша она вздрогнула, и Розамур потянула за ниточку, сказав, что в интересах молодого человека собрать всю информацию, которая могла бы способствовать его выздоровлению.


Затем Адда довольно просто и без всяких увиливаний рассказал ему историю ассоциации с того дня, как Джоэль встретил двух предполагаемых преступников.


Преступники! Кто бы мог подумать, что они были преступниками? Она видела их вблизи, жила с ними и клялась, что они ими не были.


Сказав это, она разволновалась, а затем ее речь снова стала спокойной и монотонной, как будто она устала от усилий.


Конечно, она рассказала ему все, что знала, — в этом он не сомневался, — но то, что она знала, едва ли проливало какой-либо свет на проблему. Розамур ушел, обескураженный разговором; он провел тщательную инвентаризацию, не найдя среди безвкусного хлама, загромождавшего палатку и автомобиль, ничего, что могло бы помочь ему в его задаче. Он сохранил несколько работ для изучения на досуге, хотя даже они на первый взгляд казались незначительными.


Однако, поскольку он не хотел возвращаться в Париж с пустыми руками, он пригласил мисс Адду сопровождать его — она все еще была свидетельницей — и зарегистрировал в качестве багажа знаменитую никелевую статуэтку, очищенную от слоя краски, которой она была намазана, сияющую под белым налетом.


XIV. Крушение воздушного шара


Идея воспользоваться воздушным маршрутом, чтобы спастись от преследования жандармов, сопряжена не с большей опасностью, чем та, которая подразумевается при спокойной покупке железнодорожного билета в отдаленное место, но она менее практична.


У убийц и других крупных злоумышленников не всегда есть под рукой надувной аэростат, поскольку фиакры, как правило, чаще встречаются на наших улицах. Более того, воздушный шар - дорогостоящее средство передвижения, которое нелегко разгадать.


Джоэль был совершенно поражен, увидев, как эти два фантастических существа запрыгивают в гондолу: клоун и деревенский жених, два достойных уважения убийцы, — ибо, надо сказать, что если он когда-то и слушал с доброжелательной улыбкой их фантастические объяснения относительно их воображаемого преступления, то ни на мгновение не был одурачен. Это был не он, Джоэль, которого можно было обмануть подобными историями; он слишком много повидал в мире, чтобы быть легковерным.


“Что на тебя нашло?” - крикнул он с грозным ругательством, когда после этого внезапного вторжения воздушный шар, вырвавшись из рук своих хранителей, взмыл в воздух.


Плетеная гондола, плохо прикрепленная к опоясывающей сетке и сильно раскачивавшаяся, колебалась, как шейкер для салата, и аэронавты были вынуждены, чтобы не врезаться друг в друга, цепляться за такелаж.


Они совершили внезапный прыжок на пятьсот метров в воздух, прежде чем акробат оправился от своего удивления. Было действительно немного поздновато показывать толпе, пораженной этим неожиданным вылетом, зрелище пируэтов, выполняемых на перекладине трапеции, которую воздушный шар поднял вместе с собой и которая яростно раскачивалась. В любом случае, инцидент был настолько неожиданным и комичным, что представители общественности, решив, что это фарс, искусно спланированный, чтобы подразнить их аппетит к необычным блюдам, горячо хлопали в ладоши и кричали “Браво!” во всю мощь своих объединенных легких.


Шум разноголосыми порывами доносился до узкого салона, в котором сидели на корточках трое самых необычных пассажиров, каких только можно вообразить: акробат, невероятный клоун и самый ужасно размалеванный деревенский жених в цветастом жилете, с огромным бесформенно опущенным воротником, в костюме с Синей Бородой на больших медных пуговицах и с букетом, украшенным лентами.


Жоэль был в ярости, и у него не было недостатка в причинах для этого. Разве он не собирался потерять свою репутацию из-за того, что не выполнил свою программу?


“Но поскольку они аплодируют ...!” - робко возразил бывший лаборант.


“Ты просто идиот!” - яростно перебил его другой. “А что насчет пассажира, которого я должен был взять с собой — он тоже аплодирует? Его бросили на земле ... и унесли его деньги. Разве так принято поступать, а? Меня бы это не волновало, если бы не было необходимости возвращаться в Нант за оставшимися вещами, но нам придется это сделать ... и нам повезет, если в это не вмешается полиция ...”


Бемолизан и Пилеш опустили головы и молча подставились под ливень. Время от времени артист пытался вставить слово. “Послушайте...” — робко сказал он, но тут же оскорбления посыпались еще сильнее, и в горле оратора застрял значительный запас ругательств.


Однако всему приходит конец, даже сильным приступам гнева акробатов и профессоров магнетизма. Наконец Жоэль замолчал, затаив дыхание, и Бемолизан смог произнести свою речь.


Он объяснил причину их паники. Он рассказал о таинственном совете, произнесенном дважды, и о голове Медузы, внезапно появившейся в образе агента полиции с насмешливым выражением лица.


Не имеет значения, невиновен ли человек, есть вещи, с которыми нельзя ничего поделать, и, по правде говоря, без раздумий им обоим пришла в голову одна и та же идея - взлететь к облакам. Возможно, это было глупо, но, в конце концов, вряд ли их можно было винить.


“Что ж, то, что вы только что сделали, очень умно”, - пробормотал Джоэль. “Как будто телеграф был создан напрасно! Тебя подберут, когда ты сойдешь с воздушного шара, и благодаря тебе я попадусь в сеть. Но если это произойдет, черт возьми, тебе лучше быть готовым вернуть мне деньги!”


Во время этой перепалки, какой бы стремительной она ни была, поскольку оскорбления следовали одно за другим, как дротики в какой-нибудь гомеровской битве, никто не следил за продвижением воздушного шара, который продолжал подниматься, пока не достиг высоты тысячи метров, а затем начал быстро лететь на юго-запад.


Под гондолой простиралась необъятная равнина холмистых облаков, пронизанная тут и там мрачными отверстиями, своего рода шахтами, на дне которых виднелись участки коричневой земли.


Над ними, позолотив желтый батистовый купол воздушного шара, в прозрачной и разреженной атмосфере сияло солнце. Несмотря на плывущие выше по небу облака, которые время от времени закрывали его, его лучи несколько согревали воздушный шар, и он возобновлял свою восходящую траекторию, расширяясь от этой жары.


Однако постепенно, продолжая свой путь, аэростат погрузился в ледяной туман, в котором радужный свет рассеивался турбулентностью микроскопических кристаллов зарождающегося снега.


У аэронавтов исчезли все признаки движения. Аэростат, казалось, неподвижно висел в пространстве, посреди блока из неполированного стекла, утопающего в рассеянном свете.


Нет больше земли, нет больше неба! Никакой шум не поднимался с земли к гондоле. Это было мрачное одиночество; забвение среди золотых стрел сияющего света.


Бемолизан дрожал от лихорадки и холода, в то время как Пилеш, обхватив голову руками, забыл о своем темпераменте наблюдателя, не подозревая о чудесном зрелище, которое открывалось ему без необходимости искать его.


Акробат Жоэль, безусловно, не приносил себя в жертву идеалу, и его поэтические вкусы не побуждали его продлевать путешествие ради тщеславного удовольствия созерцать воздушные пейзажи. Ярмарочное восхождение - не совсем развлечение для человека, который его совершает; он считает, что сделал достаточно для своей аудитории, когда совершил престижный вылет, и как только он исчез в облаках, у него нет ничего более неотложного, чем как можно быстрее вернуться на землю, чтобы избежать чрезмерно значительных расходов при возвращении по железной дороге. Потребовались неожиданность и горячность спора, чтобы заставить его забыть эти принципы мудрой экономии, чтобы он еще не определил спуск энергичным рывком за клапан.


С другой стороны, перспектива треуголок и кушаков, которые он ожидал увидеть при приземлении, привела его в некоторое замешательство и нерешительность. Было ли необходимо остановиться или закрепиться, чтобы вернуться на землю в каком-нибудь отдаленном месте, откуда было бы легче сбежать?


Атмосферные обстоятельства сами взяли на себя ответственность за ответ на этот вопрос.


Воздушный шар был отягощен множеством ледяных блесток и иголочек. Под этим бременем, а также по мере того, как газ сокращался из-за охлаждения, аэростат начал опускаться. Ориентиров не было, но для того, чтобы быть уверенным в падении, достаточно было взглянуть на вялую ткань, которая прогибалась под огромным шаром, удерживаемым в широкой сетке сетки.


Джоэль выбросил несколько кусочков сигаретной бумаги из гондолы, которая, казалось, быстро поднялась в небо просто потому, что аэростат снижался гораздо быстрее, чем они.


Воздухоплаватели почувствовали, как вертикальный ветер ударил им в лица. Наконец - последнее указание — флаг, подвешенный к такелажу, был поднят, развеваясь под сопротивляющимся действием воздуха.


Казалось, что они несутся к земле с головокружительной скоростью. Акробат счел благоразумным замедлить это лихорадочное продвижение, освободив мешок от балласта.


Из-за тумана нельзя было различить землю под гондолой, но был слышен глухой рокот, похожий на отдаленный грохот поездов рядом с большим составом. Шум был довольно странным по своей непрерывности и становился все громче по мере уменьшения высоты.


Чтобы лучше это воспринять и проанализировать, Джоэль склонился над хрупким плетением гондолы.


Туман, казалось, стал менее плотным. Радужные кристаллы, заряженные электричеством, притягивали друг друга, спешили друг к другу и собирались в снежинки. Этот снег падал на воздушный шар, уже ощетинившийся иголками инея — белой шубой, слой которой утолщался и делал летательный аппарат тяжелее. Опасность была неминуемой, поскольку его скорость быстро увеличивалась.


“Черт возьми!” - воскликнул Джоэль. “Балласт, быстро! Мы падаем!”


Это действительно было быстрое падение, которое теперь уносило воздушный шар к земле, и уже сквозь снег был виден дневной свет.


Упрямо высунувшись наполовину из гондолы, акробат пытался разглядеть шумящую землю и вдруг закричал: “Проклятие! Это море!”


Море! Это море издавало тот странный ропот. Это было море, накатывающее волна за волной, разбивающееся о скалы.


Берег был совсем рядом, но воздушный шар уже пролетел над ним и, падая, продолжал свой путь в море!


“Мы обречены!” взвыл Джоэль, вцепившись руками в волосы.


“Нам нужно найти встречное течение”, Хэзард Пилеш.


“Идиот! Встречное течение! Сбрось балласт, животное! Это все, что ты можешь сделать ...”


И, подавая пример, двое мужчин нервно выбрасывали мешки с балластом в море, даже не развязывая их, резко и поспешно, каждый раз нанося удар по аэростату.


И когда закончился балласт, это были все инструменты, которые были в гондоле, и все, что было незакрепленным, тяжелым или легким, включая якорь, трос которого был быстро перерезан ударом ножа.


Словно осознав опасность, аэростат, освобожденный таким образом от груза, замедлил свою скорость и, наконец, остановился в двухстах или трехстах метрах над вздымавшейся под ним волной. Но он больше не поднимался, и не осталось ничего, что могло бы еще больше осветлить его.


Он все еще направлялся на запад, и на западе, насколько хватало глаз, не было ничего, кроме воды, а на воде виднелось лишь несколько далеких парусов, которые исчезали за горизонтом, так и не увидев терпящего бедствие воздушного корабля.


Его гнев прошел, к Джоэлю перед лицом опасности вернулось все его самообладание. Это был не первый раз, когда он сталкивался с опасностью в своей полной приключений жизни, и он думал о наилучшем способе продлить их подвешивание на умеренной высоте, пока проходящий поблизости корабль не заметит воздушный шар и не придет ему на помощь.


Но время шло, и воздушный шар, после короткой передышки, возобновил свое движение вниз. направляющий трос, свисающий с гондолы, внезапно коснулся поверхности и, постепенно погружаясь в нее, слегка облегчил аэростат ... но, увы, недостаточно, чтобы прервать спуск, который продолжался безвозвратно.


Аэронавтам больше нечего было выбрасывать. Затем их охватило уныние: какой смысл откладывать летальный исход? Не появилось ни одного корабля, который мог бы подобрать несчастных, и теперь они ждали, инстинктивно цепляясь за такелаж...


Внезапно - удар!


Плетеная гондола погрузилась в море, которое на мгновение затопило ее, промочив несчастных до нитки.


Жоэль, хорошо разбиравшийся в технике, забрался в кольцо сетки, но, подгоняемый ветром, воздушный шар упал в море, оставив свой такелаж волочиться по волнам, а вместе с ним и акробата.


Однако под действием дебалластирующего эффекта погружения гондолы в воду газ немного восстановил силу и поднял всю установку, которая с новым всплеском поднялась на пятьдесят метров — только для того, чтобы сразу же снова упасть.


И эти мрачные кульбиты, последние прыжки измученной лошади, повторялись до тех пор, пока воздушный шар, израсходовав всю свою энергию, вялый и содрогающийся, поднявшийся на ветру, как огромное тело без души, возобновил скольжение по волнам, замедляемое только тяжелым грузом, который он все еще тащил, наполовину погрузившись, оставляя за собой длинную волну.


Этот конверт из хлопчатобумажной ткани, раздутый и волнистый, в котором порывы ветра выдалбливали карманы со зловещими хлопающими звуками, в свете заходящего солнца напоминал чудовищного осьминога, держащего в своих щупальцах трех приговоренных к смерти ровно настолько, чтобы продлить их агонию.


Каждый толчок, который погружал их под воду, давал им представление о муках смерти.


Пилеш и его спутник тоже пытались спастись от волн, забравшись в сеть. Упершись ногами в край гондолы, они подтянулись так высоко, как только могли, — но там их положение было еще более ужасным; их раскатывало во все стороны, они держались за канаты только окоченевшими руками, избитые волнами, ослепленные ледяным туманом...


И, отпустив его, они упали, лишенные сил и мужества, на дно гондолы, потеряв сознание и восприятие окружающего.


Разве они уже не погрузились в странный сон, напоминающий преддверие смерти? Сколько минут отделяло их сейчас от вечности?


XV. Кадриль агентов


Садясь в поезд, который должен был отвезти его обратно в Париж, месье Буассональ обнаружил, что разрывается между двумя противоположными чувствами, и, в зависимости от того, переворачивал ли он свои идеи вверх тормашками или решкой, лицо у него становилось веселым или печальным, как у двойного образа Гераклита и Демокрита.


В душе Демокрит оплакивал плачевный исход конкретного дела, которое привело его в Нант, — ибо, по правде говоря, только удачное стечение обстоятельств позволило ему случайно наткнуться на следы беглецов.


Гераклит смеялся, думая о милой шутке, которую он только что сыграл со своей коллегой Розамур, чьи несколько высокомерные манеры обладали даром заставлять его волосы виться.


Более того, он рассчитывал не оставлять это на месте и работать над дискредитацией “научного детектива” всеми имеющимися в его распоряжении средствами.


Кто мог сказать? Возможно, там было место, которое можно было занять, и частное предприятие, которое он предпринял, не было достаточно успешным, чтобы он пренебрег возможностью вернуться в административное лоно, если бы какой-нибудь поразительный переворот мог открыть ему дверь.


Вот почему мэтр Буассональ, как только он прибыл в Париж, подумал, что ему следует явиться в кабинет месье Фишера, судебного следователя, ведущего дело Пантеона.


Буассоннальд принял самое лицемерное выражение лица и самую загадочную улыбку. Он застал магистрата в состоянии нервного перевозбуждения, что легко понять, поскольку тот только что получил телеграмму от Розамур, извещавшую о воздушном побеге двух преступников. Разве этот факт не подтвердил все его подозрения? Более того, в следующей телеграмме он узнал об отрицательном результате всех попыток агента выяснить, где приземлился воздушный шар. Наконец, Розамур объявила о его скором возвращении и более пространных устных объяснениях.


Таким образом, Буассоннальд прибыл вовремя, чтобы первым сообщить подробности инцидента. При этом он получал злобное удовольствие, обвиняя своего коллегу во всех возможных глупостях, причем настолько эффективно, что мировой судья, который упивался его словами и уже был вполне готов принизить поведение агента-неудачника, убедился, что имеет дело с полным идиотом.


Тем временем Розамур был уже на пути, чтобы отчитаться о своих неудачах. Такая ситуация никогда не бывает привлекательной, и мы бы солгали, если бы он сказал, что не был удручен.


Что касается ожидавшего его приема, то он не питал иллюзий на этот счет. Метод, который он счел наилучшим применить в этом деле, никогда не нравился следователю. Один успех мог узаконить его инициативу. Он потерпел неудачу; ему оставалось только заплатить за поломки.


Таковы были размышления, которые волновали его на подушках экспресса между Нантом и Парижем, но поскольку, учитывая все обстоятельства, он не испытывал недостатка в определенной дозе философии, наш полицейский в конце концов заснул, и ему приснилось, что он украл крылья Икара и невероятным образом преследует беглецов по небу.


По прибытии в Париж еще не пришло время обращаться в префектуру полиции. Поэтому он занялся размещением мисс Адды в ближайшем отеле, чтобы при необходимости иметь своего свидетеля под рукой. Что касается никелевой статуэтки, а также других предметов, которые, по его мнению, следовало бы сохранить из безделушек акробата, он приказал перевезти их в свою квартиру. Остальное было опечатано в Нанте.


Когда Розамур решил пойти в префектуру, он не был удивлен, что глава полиции холодно принял его, который, тем не менее, питал к нему особое уважение.


“Мой хороший друг, - сказал тот, - научный метод не оправдал себя. Чего вы ожидали? Вы наделали слишком много шума своими операциями. О ком-то другом можно было бы сказать, что ему не повезло; о вас скажут, что вы были невежественны. Вот что получается из желания реформировать человечество. Я советую тебе пока не встречаться с Фишером. Он в ярости на тебя. Необходимо сказать, что ты разрушал себя на протяжении всего этого дела — у пятнадцатилетнего ребенка не было бы такой наивности.”


“Но еще ничего не потеряно”, - запротестовала Розамур. “Наши беглецы спаслись навстречу смерти, потому что очевидно, что они упали в море; иначе я бы нашел их следы. Таким образом, в этом отношении дело закрыто. Теперь остается разрешить другой аспект проблемы, вылечить жертву. Позвольте мне распутать это — я возьму на себя ответственность за раскрытие тайны. Тогда посмотрим, невежлив я или нет ...”


“Та-та-та ... Если бы я был один, свободен в своих передвижениях, я бы не сказал "нет", и ты смог бы отомстить, но все, что я могу сделать, было бы бесполезно. Для этой задачи был найден кто-то другой.”


Это заявление подействовало на агента как холодный душ. “Ах!” - сказал он наконец. “А можно узнать, кому было поручено это дело?”


“Да, действительно ... Тем более что месье Фишер счел своим долгом переступить через мою голову, чтобы отправиться на поиски этого идиота Буассоннальда”.


“Ну, well...so это Буассональ!”


Возможно, Розамур собиралась сказать что-то еще, но он благоразумно остановился, решив, что момент для откровений еще не наступил.


“Что касается тебя, моя дорогая, ” добавил глава SretRete, - то мой совет заключается в том, что пришло время исчезнуть и ждать в одиночестве, пока все снова наладится”. Со скептицизмом человека, привыкшего к порочности здешних вещей, он добавил: “Твое время придет”.


“Другими словами, у меня есть пинка под зад”.


“Извините ... вы понимаете. Такой оглушительный провал — суду требуется козел отпущения”.


“Вполне справедливо. Я знаю, как занять свой досуг”.


“Тогда все к лучшему. Не обижайся, и, когда придет время, когда весь шум утихнет, рассчитывай, что я открою дверь”.


“Премного благодарен”.


Как только Розамур собрался уходить, он обернулся. “Тогда нет смысла идти самому докладывать...”


“Совершенно верно. Буассональ оказал вам услугу, избавив вас от этих хлопот, подробно доложив о ваших действиях — он случайно оказался там в момент побега ”.


“О, я знаю, и я далеко не уверен, что он не имеет к этому никакого отношения”.


“Ага! Он хитрый...”


Розамур надел шляпу и покинул префектуру полиции в состоянии крайнего раздражения. Засунув руки в карманы и стиснув зубы, он быстрым шагом шагал по набережной, не имея перед собой никакой цели, пытаясь собраться с мыслями и выработать линию поведения.


Что он мог сделать?


Ранкор - плохой советчик, и в данный момент он был самим собой, только искал наилучшие способы свалить вину на следственного судью и преемника, из-за которых его так быстро уволили.


Кто-то собирался посягнуть на его консервы! И если этот человек найдет ключ к тайне, он, Розамур, сойдет за наивного дурачка!


Конечно, еще не все было сказано и сделано, и он не собирался сдаваться. В игре, с вашего позволения, было два игрока; оставалось выяснить, кто быстрее достигнет цели, а тем временем он пустит в ход всю хитрость могиканина, чтобы сбить Буассоналя с толку, ввести Фишера в заблуждение и одурачить полицию и суд, чтобы отобрать у них добычу, если аэронавты когда-нибудь снова появятся на горизонте, и особенно — прежде всего! — помешать им найти старого ученого, стержень всего дела.


Начнем с того, что он не испытывал никакой срочности передавать клерку те немногие улики, которые у него были, и предавать огласке единственного интересного свидетеля, имевшего отношение к недавним событиям. Мисс Адда была в безопасном месте; он позаботился о том, чтобы не упоминать о ней ни одной живой душе; никто не узнает, по чьей вине она исчезла, и Буассоннальд может долго искать ее. Однако было более вероятно, что последний гораздо больше заинтересовался бы двумя беглецами, если бы он не смирился раз и навсегда с тем, что несчастные погибли в волнах.


Как бы в подтверждение его гипотезы, газеты объявили, что в море были найдены обломки воздушного шара, лишенного гондолы, и что воздушный шар не мог быть никаким иным, кроме того, что был с выставки в Нанте. И действительно, как только эта новость дошла до суда, дело по этому делу было спешно закрыто, не было смысла в дальнейшем преследовании, поскольку виновные стороны — кто теперь мог сомневаться в том, что они были виновны? — несомненно, были мертвы. В любом случае, было благородно закончить досадное расследование, на которое никому не удалось пролить никакого света. Всегда найдется время взяться за это снова, если того потребуют новые обстоятельства.


Даже Буассоннальд не слишком стремился идти по такому неясному следу, который не предвещал ничего хорошего. Он получил работу и чувствовал себя там вполне комфортно, какой смысл был рисковать, совершая какую-нибудь глупость в сложном деле, которое погубило его предшественника?


Таким образом, все были довольны - даже общественное мнение, которое, не сомневаясь в виновности двух беглецов, наконец добилось развязки драмы — живописной развязки, в которой преступление было наказано неотвратимой гибелью, как и подобало.


Розамур была единственной, кто не был доволен, несомненно, потому, что его было слишком трудно удовлетворить; единственной, кто не похоронил роман, потому что он рассудил, что его самоуважение требовало от него другой развязки, его целью всегда было прежде всего найти старого ученого и объяснить его исчезновение.


Пока чиновники в регионах занимались другими делами, Розамур, оставаясь в тени, устанавливала новые батарейки.


Его беспокоило только одно: нельзя вести войну без средств, а средств не хватало теперь, когда он больше не получал зарплату от префектуры. Но человек с таким изобретательным умом, как у бывших детективов, не позволяет себе останавливаться на таких деталях. Он уже имел представление о способах добывания необходимых ресурсов. Разве он не привез обратно никелевую статуэтку, которую все считали достойной восхищения? Разве нельзя было бы продать этот неоспоримый шедевр?


Кроме того, он думал, что в одном из уголков Парижа живет некая мадам Бемолизан, которой он обещал сообщить новости о ее муже. Момент настал. Он определенно сочувствовал бедной женщине и решил, что пришло время рассказать о ее судьбе художнику.


В глубине души Розамур считала, что, если последний нашел смерть как выход из своего приключения, это была не такая уж большая потеря, учитывая, что как муж Бемолизан всегда был скорее обузой, чем активом — что, возможно, было опрометчивым суждением. Агент хотел убедить, по крайней мере, самого себя, что вдова лишь воздаст ему должное сожалением, которого требуют условности в нашем обществе, погрязшем в условностях очевидного абсурда.


Он пообещал себе, во всяком случае, утешить ее, как только сможет, не желая, чтобы хорошенькая женщина плакала слишком долго.


В доме на авеню Клиши он нашел двух бедных женщин в отчаянии, во-первых, потому, что у них не было никаких известий об исчезнувшем художнике, а во-вторых, потому, что у них были на исходе деньги. По крайней мере, для одной из них — я имею в виду мадам Легри — вторая причина даже превзошла первую: горе от потери зятя не шло ни в какое сравнение с финансовой раной.


“О, я была права!” - воскликнула мать мадам Бемолизан, респектабельная мадам Легри, образец тещи. “Можно ли найти хоть малейшую уверенность в мозгах этого художника? Вот он носится по всему миру, оставив жену и ребенка без присмотра”.


“Но, мама, ” мягко взмолилась молодая женщина, - зачем обвинять его, когда он, несомненно, жертва неумолимого рока?”


“Ta ta ta. Я знаю, что думаю: он простой имбецил.”


Эти две женщины почти никогда не читали газет. Поэтому они не были в курсе последних событий, и Розамур с лицемерно опечаленным выражением лица была вынуждена узнать о его истории как можно раньше.


Прежде всего мадам Бемолизан хотела знать, жив ли еще ее муж, если он не попал в ловушку,


“Увы, мадам, ” сказала Розамур, уклоняясь от ответа, - относительно его судьбы все еще существует некоторая неопределенность, но я видела его не так давно...”


“Вы видели его! Он жив, месье?” - перебила она, с тревогой наклоняясь к нему.


“По крайней мере, несколько дней назад он был жив, но позвольте мне рассказать вам о моем путешествии”.


Вкратце он рассказал о различных инцидентах, связанных с побегом двух мужчин, которых, поначалу, никто не преследовал; об их неудачном аресте в Бризевале; о том, как они сбежали из тюрьмы и как на несколько дней связались с профессором Жоэлем.


Возможно, он больше, чем было необходимо, настаивал на моральном упадке двух несчастных, которые без колебаний выставили себя в качестве гротескных марионеток на посмешище публики. Надеялся ли он убить привязанность и сожаление в сердце жены посредством высмеивания ситуации?


Наконец, он рассказал о заключительном эпизоде "Одиссеи": полете на воздушном шаре.


“Но, в конце концов, почему они убегали?” Мадам Легри снова возразила, не решаясь добавить: если они невиновны?


“Я не знаю”, - мягко ответила Элен в своей упрямой манере, - “но что я точно знаю, так это то, что мой муж не способен на плохой поступок, не говоря уже о преступлении”.


Полицейский сжалился над этой великолепной уверенностью. “Вы правы, - сказал он, - но можно убивать, не будучи прирожденным преступником. Можно также убежать, не будучи виновным, из страха быть обвиненным. Если кто-то видит целую кучу улик против себя и, с другой стороны, не может представить себе никакого способа доказать свою невиновность, этого достаточно, чтобы человек потерял голову, если только он не обладает исключительно сильным умом. После этого человек убегает, как заяц, не думая о том, что само бегство дает дополнительный аргумент в пользу обвинения.”


Мадам Бемолизан жадно следила за его аргументацией, которая так хорошо отвечала ее собственным мыслям. Пока Розамур говорила, ей казалось, что доказательства сияют во всей красе. Она жестом согласилась; ее глаза загорелись надеждой; на ресницах заблестели слезы.


“Да, месье, да”, - сказала она, наконец. “Это определенно так; он испугался и сбежал. Нет необходимости искать объяснение его поведению в другом месте. И месье Пилеш пошли с ним. Разве они оба не были робкими и боязливыми людьми, наивными, как дети, и так мало знающими о жизни!”


“Возможно, они заставили друг друга бояться”, - продолжила Розамур. “Один трус - это ничто, но двое трусов способны отправиться на край света, толкая друг друга. Они оказались перед свершившимся фактом — необъяснимой смертью. Внезапно они увидели, что перед ними вырисовывается обвинение, неизбежное и неопровержимое. Из-за невозможности отреагировать на это они думали спастись бегством...”


“Это очевидно. Я пойду скажу этому судье. Я скажу ему...”


“Не утруждайте себя. Это слишком просто, чтобы казаться правдоподобным. В офисах магистратов ищут более тонкие мотивы, и вы зря потратите свое время. С другой стороны, сейчас нет никакой срочности; несчастные могли бы найти высшее избавление в волнах, к которым их перенес воздушный шар ... ”


“Вы так думаете, месье”


“Кто может сказать? В любом случае, если их подобрал какой-то корабль, они, несомненно, сейчас в безопасности, вне досягаемости закона, который прекратил погоню. Тогда давайте позволим всему шуму утихнуть.”


“Но, месье, реабилитация — это для меня то, что необходимо, и для моего бойца, который носит его имя...”


“Ты получишь это ... ты получишь это сполна. Я хочу доказать невиновность двух наших легкомысленных людей — но дайте мне свободу действий; я преуспею в этом, только найдя старого дядюшку. Не волнуйся; честь твоего имени мне небезразлична. Чем больше я узнаю тебя, тем больше проникаюсь к тебе почтительной симпатией, которая впервые сделала меня твоим союзником.”


И постепенно он утешил ее, как ребенка, которого успокаивают добрыми словами; эта музыка поднималась из его сердца к губам и даже опьяняла его.


Он показал ей открытое перед ней будущее, полное сияющего солнечного света, пришедшее на смену мрачному прошлому. Можно ли отчаиваться в ее возрасте? Однажды, когда время сделает свое дело, ее сердце само по себе пробудится к радости жизни среди тех, кто ее любит. У нее хватило сил страдать, неужели у нее не хватит терпения дождаться новой весны, когда все внутри нее возродится?


Слушала ли она его, не отрывая взгляда от лица, с бледными и печальными щеками? Или ее мысли блуждали вдалеке, над волнами, где затонула вероломная гондола?


XVI. В поисках Трупа


38- Это лабаденс! Розамур, друг мой!


“Жан Сор! Это ты, старый товарищ?”


“Король репортажа собственной персоной. Ах! Сцена узнавания всегда заставляет чувствительное сердце биться быстрее ”.


“Прошло так много времени с тех пор, как мы сталкивались друг с другом. И вот так, неожиданно, на углу улицы...”


“Откровенно говоря, мой дорогой друг, встреча не совсем случайна; если я нахожусь в этих краях, то отчасти для того, чтобы найти тебя. Ты мне нужен”.


“Ага!” - сказал тот, не моргнув глазом, но собравшись с духом, чтобы противостоять грубому нападению человека, желающего занять денег.


Однако он ошибся; товарищ не имел никаких планов на его бумажник, и все беспокойство исчезло, как только он заговорил снова.


“Разве вы не руководите расследованием дела Гриллара-Бемолизана?” - продолжил журналист.


“Гм”, - сказала Розамур, компрометируя себя.


“Я ищу новости; мне нужно, чтобы ты поделился ими со мной. Давай, говори: моя газета ждет”.


“Что ж, чего бы мне это ни стоило, я сделаю тебе признание...”


“Признание, свободное от всякой выдумки...”


“Абсолютно свободный от всякой выдумки...”


“Тогда признайся, но ты знаешь, я себе не доверяю; не в моих правилах позволять себя обманывать”.


“Все мужчины, во всех местах, имеют одинаковую привлекательность ... и все они одинаково попадают впросак. Нет matter...it совершенно ясно, что в глубине моего сознания есть идея, и я скажу вам, в чем она заключается ... ”


“Не ходя вокруг да около?”


“Не ходя вокруг да около. Я полицейский, я вам нужен. Вы журналист, вы мне нужны. Давайте объединим усилия, и все будет к лучшему”.


Жан Сор взял детектива под руку. “Золотые слова”, - сказал он. “Пойдем, выпьем пива. Нет ничего лучше для поддержания доверия”.


Двое мужчин остановились под навесом кафе, и Розамур наконец смогла сформулировать признание, обещанное с таинственным выражением лица.


“Ты знаешь, мой дорогой Жан, поскольку об этом писали газеты, что двое моих беглецов ускользнули у меня из рук и улетели, как воробьи. Это маленькое несчастье было бы пустяком, если бы не гнев суда, который вынес мне приговор. Итак, вы знаете, что я злобный, мстительный и не терпеливый; следовательно, вы можете сделать вывод, что я не принимаю свой позор так доброжелательно, как людям хотелось бы верить. Из-за отсутствия возможности выполнять официальную полицейскую работу я перейду в оппозицию. У меня есть свой план; я посвящу вас в него. Мы вдвоем проведем контррасследование. Магистратура ищет убийцу; мы ищем жертву. Мне нужен отец Грийяр, живой или мертвый. Мы продемонстрируем совершенную невиновность Бемолизана и его помощника ...”


“Что? Ты думаешь, они невиновны!”


“Пока не будет доказательств обратного. Я расскажу вам свои доводы. Мы демонстрируем, что следователь - болван, что Буассоннальд - темная личность, что Розамур - великий человек, соперник великих полицейских прошлого ...”


“Которые были награждены!”


“Я удовлетворюсь простой статуэткой”.


“У тебя будет один”.


“Это настоящая кампания, которую я начинаю против Полиции и Двора; я не успокоюсь, пока не сотру своего врага в пыль”.


“Вперед, Краснокожий!”


“Но для этого мне нужна газета — газета, которая возьмет на себя инициативу и не будет бояться, — и вот тут-то и начинается наша роль”.


“О, мой друг, я познакомлю тебя с моим редактором, который больше всего на свете любит поливать грязью администрацию. Ты можешь выступить со своей идеей; твое природное красноречие соблазнит и убедит его. Все репортеры газеты готовы отправиться по различным направлениям, которые вы укажете. Что касается меня, я возьму на себя ответственность за то, чтобы надавить на вашего следователя. Я буду насмехаться, язвить, я буду колоть его и изводить. По крайней мере, это задача, и не банальная.”


“Способен ли ваш редактор вложить средства в предприятие?”


“Не беспокойся об этом — если кто-то пойдет на поводу у полиции, он не отступит”.


И поскольку идеи приходили в ходе разговора, двое друзей быстро пришли к согласию относительно первых операций кампании.


Прежде всего, необходимо было заинтересовать общественное мнение, подготовиться к повороту событий в пользу подозреваемых. Итак, великие гуманитарные чувства хорошо проявляются в заголовках и колонках газет; подписка в пользу мадам Бемолизан не могла не возыметь потрясающего эффекта. Если бы немного подтолкнуть общественность, она, в свою очередь, посочувствовала бы незаслуженной участи несчастной женщины и невинного младенца, столь жестоко пострадавших от несправедливого обвинения, выдвинутого против ее мужа.


“Да, несправедливо. Разве расследование не было отмечено самым очевидным предубеждением. Где доказательства виновности?”


И все обычные речи о судебных ошибках...


Существовала целая военная машина, которую двое друзей рассчитывали использовать как катапульту, чтобы пробить оборону полиции, которая так нелепо уволила самого ученого из своих детективов.


И какой шум поднялся бы вокруг подписки, если бы мы пришли на помощь несчастным жертвам незаслуженного оскорбления!


И, наконец, статуя! Разве у них не было статуи? Эта статуя была флагом, как сказал бы Джозеф Прюдом. Они собирались еще раз выставить изумительную работу скульптора, чье исчезновение при таких загадочных обстоятельствах привлекло столько внимания.


Редакция газеты, казалось, была полностью предназначена для этой манифестации, которая приобрела бы окраску благотворительного вмешательства в пользу плачущей семьи. Разве не в этой диспетчерской когда-то можно было каждый день видеть цветок текущих событий, которому газета, подняв трубу к губам, никогда не упускала случая придать шумную огласку?


Надгробия, благотворительные распродажи, картины для развешивания на панелях, автографы человека дня с его фотографией в его последнем галстуке: публика охотно обращала внимание на этот калейдоскоп.


По правде говоря, это был барабанный бой, в котором нуждались двое заговорщиков.


А тем временем Розамур приступил к прочному закреплению своих позиций, прежде чем разоблачить их и пробить брешь в теории, столь поспешно возведенной следственным судьей


Чего он не сказал, так это того, что рассчитывал на инаугурацию, чтобы, наконец, выяснить, какова была судьба несчастного месье Грийяра, методом столь же смелым, сколь и необычным.


История о Жаке Эймаре, “колдуне” из Лиона, и его волшебной палочке прокручивалась у него в голове. Разве это не тот случай, на котором следовало опробовать единственное средство, которое так хорошо сработало в тех обстоятельствах?


Розамур также подумал, что мисс Адда могла бы быть полезна ему в реализации этого проекта.


Начнем с того, что она была “чувствительной личностью”, описанной бароном фон Райхенбахом,39 для которого природа имеет проявления, неизвестные простым смертным. Полицейский был свидетелем экспериментов, которые не оставляли сомнений в чувствительности ее нервов.


Даже не будучи погруженной в спровоцированный транс, она ощутила одические выделения, которые исходят от неровностей различных тел, но которые могут обнаружить только несколько человек. Если кто-то поднимал руку в тускло освещенной комнате, он видел что-то вроде легкого пламени, исходящего из кончиков пальцев, и это пламя отличалось по цвету в зависимости от того, исходило ли оно левой или правой рукой.


Ей было достаточно подержать стакан в левой руке в течение нескольких минут, чтобы вода, которую он содержал, приобрела для нее пресный и неприятный вкус и вызвала у нее тошноту, в то время как вода казалась ей чистой и приятной, когда она держала ее в правой руке.


Никто бы никогда не закончил, если бы потребовалось выявить все странные и нездоровые ощущения, которые испытывала молодая женщина, что сделало ее замечательным объектом для изучения.


Розамур рассудил, что все эти драгоценные способности могут, наконец, найти свое применение. Ему было просто необходимо навести мисс Адду на след старого ученого. С этой целью полицейский собрал кое-какую одежду, принадлежавшую месье Грийяру, и, свернув ее в пакет, отправился в дешевую гостиницу, где он поселил молодую женщину, дав ей указания показываться на глаза как можно реже.


Инструкция была почти излишней; после изнурительного существования, которое она влачила в разъездах, бывшая балерина жаждала покоя. Она жила в своей маленькой комнатке на пятом этаже, лишь изредка спускаясь вниз, чтобы купить порцию жареной картошки или вареного мяса стоимостью в несколько су, которые составляли основную часть ее рациона.


Она оставалась там, часто в постели или развалившись в старом кресле с изношенными пружинами, ничего не делая, неподвижная, ее взгляд был погружен в сон ... И ее сон уносился вдаль, к морю, где, как ей казалось, она видела воздушный шар, потерпевший катастрофу. И среди пассажиров в хрупкой гондоле она увидела только одного: того, кто имел над ней такую власть; несчастного клоуна Пилеша.


Затем ее воображение сосредоточилось на этом необычном зрелище; в глазах у нее потемнело; все ее существо оцепенело, как будто даже на расстоянии она могла чувствовать, как через нее проходят испарения ее бывшего магнетизера.


Не потому ли это, что он все еще был жив?


Это убеждение полностью овладело ею, и когда, сильно вздрогнув, она снова проснулась, взволнованная, возбужденная лихорадкой и нервным перевозбуждением, она сохранила веру в то, что аэронавты не погибли. Она пыталась заставить Розамура поделиться этим, но он покачал головой. Нет, нет, море не возвращает своих жертв; в любом случае, они бы услышали упоминание об этом.


И какой смысл было обращать еще какое-то внимание на несчастных жертв кораблекрушения? Ключом к проблеме был исчезнувший труп; и именно труп необходимо было найти любой ценой.


Таким образом, познакомив ее со всеми предметами, принадлежавшими ученому, он расспросил ее, подталкивая ее сознание к единственному вопросу: где тело старика?


Она не ответила.


Крупные капли пота, тем не менее, свидетельствовали о тех усилиях, которые она прилагала, чтобы увидеть глазами своей души и ухватиться за тропинку, которая постоянно была скрыта.


Он решил предпринять последнюю попытку и отвел ее в бывшее жилище таинственной жертвы.


Завалы были частично расчищены; стены укреплены, но ремонтные работы не продвинулись дальше первого этажа. Тем не менее, он смог поднять молодую женщину в бывшую лабораторию, которая оставалась почти в том же состоянии, что и на следующий день после пожара, за исключением того, что обугленные балки поддерживались подпорками, а доски были отброшены вбок, чтобы сделать почти сплошной и доступный пол.


Адда молча ходила вдоль стен, ощупывая, принюхиваясь, ее глаза смотрели из-под полуприкрытых век, она замкнулась в себе и иногда дрожала.


Внезапно она остановилась, ее шея напряглась, ноздри расширились, как будто она уловила отдаленный запах предмета, который искала. Ее рука вытянулась вперед, указывая на невидимый призрак, который убегал перед ней зигзагами, как преследуемый волос; затем она начала идти.


Адда спустилась по лестницам, по которым ей было так трудно подняться без чьей-либо помощи, прошла по улицам, не колеблясь, не останавливаясь…непрерывно шагая, пока в начале авеню Клиши она не остановилась на несколько секунд перед дверью мадам Бемолизан; затем, словно напав на свежий след, она возобновила свои проклятия, направляясь обратно к большим бульварам; снова помедлила на пересечении с улицей Сез; снова двинулась в путь, уже более настойчиво, чтобы направиться к дому, где жила Розамур, после обходных путей, которые привели ее аж к вокзалу Монпарнас...


Розамур, следовавшая за ней, была измотана.


Мисс Адда, казалось, не чувствовала усталости от этого беспокойного бега, и ее ноги скользили по земле, едва касаясь ее. Она ускорила шаг, в то время как несчастный детектив, запыхавшись, побежал за ней и размашистым шагом поднялся по лестнице, ведущей в его квартиру.


Перед закрытой дверью она остановилась, затаив дыхание, и яростно колотила в нее кулаком до тех пор, пока полицейский не открыл ее.


Адда ворвалась в комнату, как ураган, с возгласом облегчения и триумфа — но, немедленно побежденная, все ее существо, так сказать, резко расслабилось, и она упала, обессиленная, возле шкафа, в котором лежала никелевая статуэтка...


О, бедный Розамур едва ли подумал об этой статуе, когда, в свою очередь, позволил себе упасть в кресло, его лицо исказилось и текло после лихорадочного бега с препятствиями.


На мгновение у него появилась надежда: у сомнамбулы было такое вдохновенное выражение лица. Она шла таким уверенным и быстрым шагом к своей невидимой цели! Но увидев, как она поднимается по лестнице его собственного дома...


Хорошо! подумал разочарованный полицейский, невесело рассмеявшись. Вы увидите, что труп спрятан в моей квартире! Я прячу папашу Грийяра или даю убежище его убийце! Очень жаль — моя тема не так блестяща, как я надеялся, и я возвращаюсь к исходной точке....


Собравшись с мыслями, он продолжил: У меня осталась только одна надежда: неразборчивая криптограмма содержит ключ к загадке; я должен раскрыть ее.


Однако он был измотан таким галопом и в данный момент не в состоянии связать две идеи воедино. Он все еще вытирал лоб и тяжело дышал, когда Адда проснулась и протерла глаза, тоже измученная, ее конечности болели, она не могла пошевелить ими без крика и совершенно не осознавала, что произошло.


Розамур все еще находился под впечатлением от своей неудачи, когда за ним пришел его друг Жан Сор. Новости, которые он принес, не были призваны утешить бедного детектива.


Безусловно, кампания в прессе шла хорошо; общественное мнение уже проявляло благосклонность к их делу, в то время как суд подвергался энергичным нападкам. Но время шло, и нужда в деньгах давала о себе знать. Мадам Бемолизан, покраснев, призналась, что ее ресурсы почти полностью исчерпаны и войну можно продолжать только с помощью новых субсидий.


Статуэтку пришлось продать.


Англичанин, некто Барнум, сделал заманчивое предложение. Они могли бы добиться еще большего успеха, организовав публичный аукцион.


Агент согласился на все предложения своих друзей, предоставив ему полную свободу действий, без сил думать и лишенный смелости.


У него оставалась только одна идея: посвятить себя, как бенедиктинец, расшифровке криптограммы. В этом заключалось спасение. Остальное едва ли имело значение...


XVII. Спасен из Воды


На палубе маленького парохода "Франсин" лежали два истекающих кровью тела, одетых в гротескные костюмы, причудливо изорванные волнами.


Утопленники были мертвенно-бледными, нечувствительными к любому раздражению. У них почти не бился пульс, и дыхание не вырывалось из груди.


Матросы и пассажиры окружили их с приглушенными восклицаниями, в то время как двое или трое сидящих на корточках мужчин пытались привести их в чувство, массируя их, чтобы вернуть немного тепла к их обледеневшим конечностям, производя ритмические движения языком, чтобы восстановить автоматическое дыхание человека, которое поддерживает очаг жизни.


Врач, почти ничего не говоря, кроме как отдавая краткие команды, руководил этой работой и время от времени прислушивался, не забилось ли сердце при сильной стимуляции салфетками, смоченными в кипятке и резко приложенными к эпигастру.


Стоя, широко расставив ноги, засунув руки в карманы, невысокий широкоплечий мужчина, плотный и коренастый, курил свою трубку. Это был комендант судна, капитан Карбаньяк, южанин хорошей выдержки, которому не было необходимости заявлять об этом факте; его акцент делал это за него.


“Отойдите все в сторону!” - зычным голосом крикнул он матросам, чье кольцо становилось все плотнее, перекрывая дневной свет и пригодный для дыхания воздух. “Тем не менее, ” сказал он, обращаясь к доктору, “ мы прервали их купание в самый подходящий момент”.


Доктор, очень занятый, ответил только ворчанием, но собеседник ему не нужен был; его болтливость позволяла обходиться без ответов.


“Смотри — один из них пошевелился... Это не так уж плохо... Хорошими меховыми перчатками и энергичным растиранием можно разбудить мертвого... Бедняга, все равно они выглядят не очень хорошо... Что ж, старина, было бы очень жаль, если бы капитана Карбаньяка отклонили от его маршрута по поиску трупов... Я уверен, я... Я сказал себе: доктор Кодело не дурак, он вытащит этих парней из беды... Что меня огорчает, черт возьми, так это то, что я не спас воздушный шар. Я бы с радостью совершил восхождение в неволе ... Не волнуйся, старик, восхождение в неволе…Капитан Карбаньяк в долгу перед своей командой, пассажирами и своей семьей ... но, тем не менее, представьте, как обрадуются эти достойные ребята нашему сопернику. Идите, бейте в фанфары! Пытаясь отсоединить гондолу, проклятый воздушный шар нашел способ улететь вместе с остатками сетки, и эта струя газа улетела, как будто это был ни много ни мало мыльный пузырь ...”


Один из утопленников открыл измученные глаза, и его губы зашевелились, тихо бормоча: “Где я?”


И этот вопрос, вырвавшийся у них, как вздох, они угадали, не услышав его.


Тот вернулся с судорогой. “Полиция! Полиция!” он повторял, преследуемый навязчивой тоской, пока не впал в кому от удушья.


И они оба снова впали в свою бессознательную неподвижность — но их сердца, наконец, забились; их груди вздымались, вдыхая жизненный кислород, и падали обратно в неровных кувырках.


Доктор встал и поправил рукава, которые он закатал. “Теперь я отвечу за них”, - сказал он, наконец.


“Слава Богу, тем лучше”, - воскликнул капитан голосом, который он, несомненно, позаимствовал у грома своей родины. “Эй!” - продолжил он, - "Вы, четверо парней, сюда! Поднимите этих парней для меня и положите их в гамаки с хорошими одеялами. Мы поговорим позже. ”


Несмотря на некоторую резкость, капитан Карбаньяк был хорошим человеком. Хотя он и не отличался нежной внешностью и ничем не жертвовал ради чувствительности, тем не менее, он был по-своему гуманен. Поэтому, продолжая расхаживать взад-вперед, заложив руки за спину и подставив лицо ветру, он улыбнулся, довольный удачным результатом спасения, и улыбка стала шире из-за великолепной бороды, обрамлявшей его широкое лицо цвета полной луны.


И, вернувшись к своим обычным занятиям, он вернулся к ежедневному осмотру, как человек, знающий важность деталей, отдавая приказы по левому и правому борту, бросая взгляд через открытые люки вплоть до машинного отделения, не брезгуя проверить исправность houteilles — так называется место, обозначенное инициалами WC на палубе парохода.


Наконец, отвесив подзатыльник юнге, который путался у него под ногами, он спустился на нижнюю палубу.


Там, бок о бок в двух гамаках, двое утопленников пытались собраться с мыслями, и одни и те же слова безостановочно слетали с их бессознательных губ.


“Где я?” - спросил один.


А другой, взволнованный, словно пытаясь избавиться от навязчивой идеи, повторял: “Полиция! Полиция...!”


Первый растерянно оглядывался по сторонам, в то время как его гамак раскачивался на волнах. “Бемолизант!” - пробормотал он, увидев своего спутника. И, порывшись в памяти в поисках чего-то, что постепенно возвращалось к нему, он добавил: “А где другой?”


“Другой, тот, другой?” - повторил капитан сквозь зубы. “Похоже, был еще один ... Ну, мой друг, он пошел ко дну. Я его не видел”.


Он повернулся к доктору. “Мне кажется, храбрые ребята прошли через это; мы сможем подвергнуть их небольшому допросу. Мне, по крайней мере, любопытно узнать их истории, этих актеров ...”


Понял ли эти слова кто-нибудь из потерпевших кораблекрушение. Возможно — он перевернулся в своем гамаке, словно желая избежать объявленного допроса, в то время как другой пробормотал более громко: “Статуя...! Статуя ...!”


За этим возбуждением последовала самая полная прострация; несчастные оставались без сознания в течение двадцати четырех часов.


Они вышли из него одновременно. Когда Пилеш открыл глаз и узнал своего соседа, он встретил атональный взгляд другого.


“Мы одни?” пробормотал он.


“Да”, - ответил тот, кивая головой.


И в самом деле, эта часть палубы была пустынна, каждый был занят своими обязанностями.


“Куда направляется корабль?”


“Я не знаю”.


“Нас обнаружили?”


“Увы!” - сказал Бемолизан, не отвечая на вопрос. “Пилешеш, что они сделали с моим дядей?”


“О чем он, должно быть, думает, если все еще жив в своей никелевой оболочке, подвергаясь таким испытаниям?”


“Мы должны найти его и освободить”, - добавил Бемолизан, вздрогнув. “Но как нам отсюда выбраться?”


“Как нам вернуться к работе? France...in назло жандармам и полиции?”


“До тех пор, пока они не просигнализировали о нашем захвате семафором...”


“А что, если бы мы бросились в воду?”


“Какой был бы смысл прилагать столько усилий, чтобы спастись самим?”


“Я не могу так жить ...”


Затем на мгновение воцарилась тишина, и Пилеш, приподнявшись на локте, ничего не говоря, свесил свои длинные худые ноги из гамака.


Его бедная пустая голова едва держалась прямо и переваливалась с одного плеча на другое. Все вокруг него вращалось, в то время как качка судна раскачивала гамак взад-вперед над полом, который, казалось, убегал. Но его взгляд упорно был прикован к стопке аккуратно сложенной одежды, несомненно, предназначенной для замены лохмотьев, переживших кораблекрушение. Он пристально посмотрел на мелкие предметы, которые были извлечены из их карманов: ножи, кошельки и, наконец, бумажник, в который бедный лаборант и клоун-оппортунист засунул несколько бумаг, среди которых он так тщательно спрятал копию знаменитой криптограммы, взятую из лаборатории ученого.


У него никогда не было времени попытаться расшифровать эту криптограмму, и в конце концов он забыл, что она была в его бумажнике, но навязчивая идея, вызванная болезнью, вернула его к ней сейчас. Кто мог бы сказать, может ли в нем содержаться ключ к спасению?


В голову приходили всевозможные методы, с помощью которых это можно было бы легко расшифровать. В конце концов, ему показалось, что это только у него перед глазами, и прочитать это будет просто.


Движимый этой навязчивой идеей, напрягаясь от охватившего его оцепенения, он высунулся из гамака и вытянул руку, чтобы дотянуться до бумажника своей бесплотной рукой. Однако как только он жадно ухватился за него, качка судна заставила его потерять равновесие.


Пилешеш упал на пол, где оставался без сознания до тех пор, пока проходивший мимо матрос не поднял его, как пушинку, и не уложил обратно в гамак, не заметив, что инвалид сжимает драгоценный бумажник в сжатом кулаке и прижимает его к сердцу.


Как только Пилеш подумал, что остался один, он достал лист бумаги, пропитанный морской водой, и погрузился в созерцание полустертых иероглифов...


О двух потерпевших кораблекрушение хорошо заботились. Им давали настойки и супы, которые составляли восхитительную диету после скудной жизни ярмарочных артистов. Их терзало только одно беспокойство, и это было связано с вопросом, были ли раскрыты их личности и дошло ли известие об их поимке до Франции.


Когда мимо проходил капитан Карбаньяк, они обычно притворялись спящими, как для того, чтобы прислушаться и попытаться подслушать какие-то указания, так и для того, чтобы избежать вопросов. Они рискнули открыть глаза только тогда, когда убедились, что их инкогнито определенно не нарушено.


“Ну, мои проснувшиеся спящие”, - сказал капитан, потирая руки. “Приятно было вздремнуть! А теперь, мои маленькие грешники, пришло время сказать мне, хотите ли вы проделать весь путь до Конго или хотите, чтобы я высадил вас в стране коров.


“Мы на побережье Франции?” рискованный Пилеш.


“О, что касается этого, то нет, и если бы у капитана Карбаньяка не была плохая погода и ветер не дул ему в лицо, "Франсин", по крайней мере, уже миновала бы Мадейру. Все, что я могу для вас сделать, если вы захотите покинуть нас, это оставить вас на хранение на побережье Португалии. Правда, немного далековато от Парижа, если это ваш пункт назначения. Тем не менее, это все еще Европа, и, обратившись к французскому консулу, вы могли бы быть репатриированы бесплатно, со всеми подобающими вам почестями.”


Обратиться к французскому консулу? Им показалось, что это не тот совет, которому следует следовать. Но бах! Оказавшись на берегу, они смогут выпутаться из неприятностей. У них все еще было достаточно денег в кармане, что упрощало ситуацию.


Поэтому двое несчастных приняли предложение капитана, и пока "Франсин" брала курс на маленький порт Вила-Нова-де-Мильфонтес, Пилеш и Бемолизан готовились покинуть судно, переодевшись в костюмы наполовину военно-морские, наполовину гражданские, которыми они были обязаны щедрости своих спасителей, пассажиров и капитана.


Однажды утром корабль бросил якорь в гавани, и двое потерпевших кораблекрушение немедленно заняли свои места — не без того, чтобы тепло поблагодарить капитана Карбаньяка и доктора — на катере, который собирался воспользоваться незапланированным заходом в порт, чтобы пополнить запасы свежих продуктов.


Это была хорошая возможность прогуляться по твердой земле. Достойный капитан "Франсин" немного привел себя в порядок и в компании с доктором Кодело сошел на берег; они оба были рады размять конечности и узнать новости о том, что происходило в мире с момента их отплытия.


После часа, проведенного за беседой с французским консулом, двое друзей отправились расположиться на веранде лучшего местного отеля, чтобы немного отдохнуть и просмотреть свою переписку.


Пока капитан писал письмо, перед большими бокалами, полными коктейлей со льдом, Кодело принялся читать газеты на разных языках. Однако прежде всего он просмотрел французские газеты, которые им одолжил консул, следуя за ними в хронологическом порядке, изучая детали новостей, важных и незначительных, которые привлекли внимание общественности на час, пока они были в море.


Внезапно превосходный доктор издал восклицание, которое заставило Карбаньяка подпрыгнуть в своем ротанговом кресле.


“Черт возьми, моя дорогая, - воскликнул комендант ”Франсин“, - вы, должно быть, столкнулись с чем-то феноменальным!”


“Феноменально — ты сам это сказал!”


“Тогда сделай так, чтобы я принял участие в этой сенсационной новости”.


“Ты знаешь, кого мы спасли из воды?”


“Я подозреваю, что два ярмарочных артиста...”


“Я дам тебе сотню предположений”.


“Понятия не имею, мой дорогой доктор, не оставляйте меня в напряжении”.


“Мы спасли убийц отца Грийяра!”


“Боже милостивый! Я в это не верю”.


“Только что прочитал историю об их побеге на воздушном шаре ...”


“По правде говоря, это странное дело. Но в мои обязанности не входит сообщать полиции о злодеях, которым они позволили ускользнуть сквозь пальцы. В любом случае, они не могут быть далеко, и если консул не растерялся, ему не составит труда узнать знаменитых убийц из Пантеона в героях истории, которую мы ему рассказали. Это его дело, а не мое. Тем не менее, я расскажу эту историю моему брату, пока буду писать ему — они от души посмеются на Канебьере, когда узнают, какие экземпляры потрудился спасти капитан Карбаньяк.


XVIII. В котором мы сталкиваемся с arrieros и контрабандистами


Тем временем беглецы сочли благоразумным не задерживаться в городе слишком долго.


Они упорядочили свое присутствие благодаря декларациям и заявлениям, подписанным капитаном Карбаньяком, который объяснил их ситуацию. Нельзя требовать от жертв кораблекрушения, чтобы они имели при себе все необходимые документы, удостоверяющие их личность, и, избежав некоторых нескромных вопросов со стороны людей, которые были лишены подозрений, они вскоре смогли продолжить свой путь.


Чтобы сберечь свои ресурсы, думая, что иногда им удастся воспользоваться прилежанием и железными дорогами, они отправились пешком, весь свой багаж завязав в носовой платок на конце палки.


Они шли, ничего не говоря, несомненно, обдумывая в своих головах одни и те же мысли.


Перед ними простиралась пыльная дорога, окаймленная чахлыми деревьями, изгибавшаяся на восток под дуновением морского бриза.


Солнечный свет играл на красноватой пыли, поднимаемой копытами мулов, и дорога тянулась длинной лентой, ныряя в глубины оврагов и взбираясь на холмы. Им показалось, что они уже различают вдалеке, на голубых горах, смутные силуэты французских таможенников...


Не оглядываясь назад, они маршировали, влекомые бессознательной силой к своей родной земле, несмотря на грозную бурю, которую они чувствовали перед собой.


Могли ли они надеяться пройти незамеченными сквозь сетку сети, протянутой вдоль границ, где сотни глаз Аргуса осматривали вновь прибывших, какими бы незначительными они ни казались?


И если им удастся пересечь опасную черту, будут ли они по-прежнему защищены от всех опасностей, когда приблизятся к Парижу, куда их фатально потянет назад?


Но их нынешняя безопасность, после моментов ужасных страданий, через которые они прошли, произвела на них физическое расслабление, которого они ранее не знали. Когда они провели спокойную ночь в довольно вонючей гостинице, среди бесчисленных насекомых, которые составляли неприятный постоянный гарнизон на соломе, расстеленной для сна, они снова оказались на дороге во Францию, освеженные и набравшиеся сил, больше ни о чем не думая, под палящим солнцем, которое заставляло цикад петь в высокой траве.


Пилеш все еще был подавлен, вследствие чего мало говорил; у него меньше жизнестойкости и менее богатое воображение, чем у его спутника, и короткой встречи с живописным цыганским табором было недостаточно, чтобы отвлечь его от забот.


Напротив, новые впечатления прогнали в художнике впечатления от печальных прошлых испытаний. Ему снились фанданго, мелькающие вечером в трепетном свете луны и звезд, и внутри него звучали старые популярные песни, насмешливые или сентиментальные, под аккомпанемент гитары и кастаньет.


Где же тогда были туманные принципы декадентской музыки и знаменитая гамма из шести тысяч нот, апостолом которой он был? Собирался ли Бемолизан обратиться в музыкальную религию древней расы, которая воспевала приход в мир? Или эта старая раса собиралась вернуть Бемолизанту вкус к своим наивным мелодиям? Без сомнения, трудная проблема, о которой можно было бы спорить долго, поскольку для убедительного эксперимента не хватало времени — но стоит отметить, что артист купил кастаньеты и гитару и начал петь во время пауз в путешествии старую романсы, которые никогда не были записаны и передаются из уст в уста, с теплым акцентом старых героических диалектов.


К сожалению, музыка и фанданго не оказали влияния на научный склад ума бывшего лаборанта. Физиология не имела отношения к подобной чепухе, и он был вскормлен на x-х и y-х годах вивисекции. Пока его компаньон перебирал натянутые струны и подтягивал арпеджио или грустные уменьшенные седьмые, иронично переходя к ломаным каденциям, чтобы не завершаться банальными совершенными аккордами, Пилеш трудился над переводом своей криптограммы или перебирал в уме альтернативы, содержащиеся в вопросе: “Жив ли месье Грийяр в своем никелевом конверте?”


Давайте признаемся, что он не осмелился дать окончательный ответ и пребывал в печальном недоумении.


Однако они прошли мимо, и путешественники один за другим пересекли сьерры, составляющие скелет древней Иберии, достигнув предгорий Пиренеев.


По мере того, как они приближались к границе, их все больше охватывали тяжелые предчувствия. Этапы их путешествия сокращались под самыми разными предлогами, и путешественники едва осмеливались продвигаться вперед, неодолимо удерживаемые страхом перед смутной опасностью, с которой им предстояло столкнуться.


Выйдя из деревни, они столкнулись с небольшой группой мужчин, следовавших тем же маршрутом, ведя в поводу мулов, нагруженных довольно объемистыми тюками. Эти arrieros с сигаретами в зубах под огромными сомбреро бросали на них подозрительные взгляды, вряд ли склонные поддерживать беседу.


Однако двое беглецов испытывали такую острую потребность задать вопросы и выяснить, какая дорога является лучшей и самым надежным средством обмануть наблюдение на границе, что они подошли к погонщикам мулов и попытались завязать разговор какой—нибудь банальностью о сердце и палящем солнце - в высшей степени вкрадчивой фразой, знакомой во всех странах.


Мужчина, который, по-видимому, был лидером оркестра и который гордо маршировал, засунув руку за кожаную пряжку своей макиллы из орехового дерева, отвечал односложно с угрюмым выражением лица, которое отпугнуло бы его собеседников, если бы они давным-давно не удвоили свою дозу философии.


Бемолизан прекрасно понимал, что не внушает испанцам доверия, но необходимость не имеет закона; он нуждался в помощи местных жителей; они были чем-то похожи на контрабандистов, что не вредило его программе, и необходимо было воспользоваться этим фактом любой ценой.


Поэтому, взяв быка за рога, он сказал им, что не знает этой местности, и спросил, может ли он присоединиться к ним, чтобы пройти по дороге, на что лидер коротко ответил: “A sup disposicion de Usted!”


Для Устеда это был вопрос вежливого поклона в знак немой благодарности, поскольку его репертуар кастильского языка был не очень богат подходящими формулами. Прежде всего, он постарался не подать виду, что заметил явно посредственное удовольствие, которое предложение составить ему компанию, казалось, вызвало у потомка El Cid Campeador;40 и, поскольку тот не разжал зубов, он начал монолог вслух, задавая вопросы и снабжая ответами.


Они остановились перекусить во впадине долины, где струилась пресная вода ручья, и каждый из них достал из мешка свою провизию. Бемолизан, всегда любезный, отпустил несколько грубых шуток на причудливом испанском, которые имели честь вызвать улыбку — была ли это улыбка? — на олимпийском лице его немого спутника.


Последний соизволил открыть рот и расспросить французов об их гражданском статусе, после чего, не позволяя разгадать впечатление, произведенное этим подозрительным допросом, он растянулся на траве, повернулся спиной к почтенной компании и задремал на время сиесты.


Ничего не оставалось, как последовать его примеру, но Пилеш не обладал превосходной уверенностью Бемолизана. Он не смел закрыть глаз, думая, что храбрые люди Наварры с их свирепыми глазами, такими же острыми, как кинжалы, заткнутые за их красные пояса, больше похожи на бандитов, чем на честных перевозчиков товаров.


Он легонько подтолкнул локтем своего спутника, чтобы посоветовать ему быть осторожнее, но беззаботный художник спал.


Когда солнце снова начало клониться к закату, весь караван, выпрямившись в ответ на гортанный призыв, снова двинулся в путь. Лидер, казалось, утратил недоверие; Бемолизан, посчитав момент благоприятным, сказал себе, что, в конце концов, он ничем не рискует, и начал рассказывать ему свою историю — или, по крайней мере, роман, достаточно адаптированный к обстоятельствам.


Что собеседник понял из этого совершенно ясно, так это то, что двое молодых людей проделали долгий путь — по крайней мере, так говорилось в их документах — и что они хотели вернуться во Францию, по какой-то причине не желая привлекать там внимание; и что, в общем, они хотели, чтобы он помог им пересечь границу инкогнито.


Испанец постепенно расслабился. Он объяснил им, какой именно метод он использовал со своей группой. Он настолько доверился им, что назвал свое имя - Хуан Калькадорес, уроженец маленькой посады недалеко от Соса. Все это не имело принципиального значения, но что больше всего интересовало беглецов, так это то, что они вот-вот доберутся до небольшой деревушки, населенной людьми, которые имели привычку пересекать границу по своим торговым делам. Несмотря на эвфемизмы, было легко понять, что речь шла скорее о контрабандистах, чем о путешествиях по миру, но Калькадорес считал их людьми находчивыми, и этого было достаточно.


Более того, они приближались к своей цели. Тропинка поднималась вверх, делая крутые повороты, и проходила по склону горы, нависающей над глубоким и отвесным ущельем. Наступили сумерки, и луна стояла в зените, над узкой расщелиной, которую какой-то меч Роланда вырезал в горе. Мужчины шли позади своих мулов, медленно, но размеренно, не учащая дыхания.


В отличие от них, ноги Бемолизана не были закалены для такого рода упражнений; он растирал бедра и вытирал лоб губкой, предвкушая благословенный порог, где он, наконец, сможет немного заслуженно отдохнуть.


Именно яростный лай полудюжины собак первым сигналом о появлении странной маленькой деревушки, состоящей из нескольких маленьких хижин, втиснутых в углубление нависающей скалы. Сквозь узкие и закопченные окна просочилось несколько лучей света, которые резко погасли в ответ на шум, и в темноте чей-то голос крикнул: “Кто там идет?” тоном скорее угрожающим, чем дружелюбным.


Калькадорес, в свою очередь, ответил несколькими звучными междометиями, напоминавшими пароль, и маленький отряд продолжил наступление. Однако, когда arrieros скрылись со своими мулами под мрачной аркой портала, Хуан сказал французам оставаться на месте еще минуту и позволить ему предупредить человека, который должен был их принять, об их присутствии.


К счастью, переговоры не заняли много времени, и вслед за маленьким, согбенным от старости старичком, который, по-видимому, был хозяином заведения, Бемолизан и Пилеш вошли в комнату средних размеров, в которой уже толпились люди всех мастей, одни ели и пили за массивным столом, другие лежали вдоль стен, завернутые в тряпки, бывшие плащами, с надвинутыми на глаза капюшонами.


Пилеш нерешительно приблизился, его глаза были ослеплены внезапно ударившим в них светом. Грязная комната произвела на него впечатление разбойничьей пещеры, из которой у него было мало шансов выбраться живым. Тем временем, пока все глаза — и какие глаза! — разглядывали новоприбывших, хозяин, усадив их за стол, пододвинул к ним большую буханку черного хлеба, уже изрядно протертую, и миску молока, полную мигуса — кусочков хлеба, обжаренных в неочищенном масле, — от которых исходил тошнотворный запах гнилых оливок.


Вероятно, было бы не очень хорошей идеей заходить в это место с видом избалованных набобов, но двое наших спутников не походили на удачливых аристократов, отправившихся на поиски неожиданного, которых можно с выгодой ограбить.


Когда они попытались утолить свой голод несколькими невыразимыми уступками испанской кухне, пожилой хозяин отвел двух французов в уголок, где произнес речь со всем благородством, на которое был способен


“Сеньор Хуан сказал мне, что вам нужен проводник для перехода границы ночью и что вы рассчитываете на нашу помощь, но это опасное предприятие для нас; сколько вы заплатите?”


“У нас еще есть немного денег, и ты можешь быть спокоен, достойный кабальеро; твое вознаграждение будет таким, как если бы ты спас короля Дона Санчо, твоего августейшего предка”.41 Бемолизан рассудил, что здесь уместен романтический язык и что с жителем Наварры, каким бы ничтожным идальго он ни был, не разговаривают так, как с марсельским дворником или водоносом из Оверни.


Старик позволил польстить себе и обсудил цену своей небольшой услуги. Однако вскоре они пришли к согласию, и когда сделка была заключена, художник спросил, есть ли здесь какое—нибудь убежище, в котором можно было бы переночевать, - но в доме была только одна комната, и путешественникам не оставалось ничего другого, как лечь в самом темном углу на эстерах — грубых циновках, устилающих голую землю.


Их начало клонить в сон, несмотря на многочисленных насекомых, которые питались их телами, когда звук бренчащей гитары заставил артиста открыть глаза.


Зрелище стоило потраченных усилий. На земле были установлены фулигановые и вонючие лампы, которые снизу освещали высокую молодую женщину, чьи черные волосы были украшены розой и закручены в завиток для поцелуя на лбу. Она поправила кастаньеты и заставила свой атласный корсет треснуть на бедре, словно проверяя эластичность на спине.


Вдоль стены выстроились мужчины и женщины с сигаретами в зубах, пока флейтист играл гаммы-прелюдии на чироле с тремя отверстиями, а другой музыкант перебирал струны своей гитары.


Бемолизан поднял голову. Маньола, натянув подколенные сухожилия, пустился в зорейко, примитивный танец без поз, но быстрый и оживленный, под аккомпанемент стука разъяренных кастаньет.


Ах, какой ритм!


На данный момент Бемолизан был самим ритмом; он научился ритму на испанской земле, где все заканчивается болеро, и, охотно хватая баскский барабан или извлекая из гитары завершающие аккорды взмахами своих пяти тонких пальцев, он выбивал победный ритм.


Под косым мерцанием колеблющихся ламп огромная тень танцора вытянулась, причудливая и фантастическая, по плохо обработанным и почерневшим стенам. Отказываясь от старых ритмов, она иногда покачивалась на бедрах, вызывающе и никогда не уставая, опускаясь до земли, ее горло вытягивалось для поцелуя, затем внезапно вставала на дыбы, словно собираясь убежать, со смехом, обнажавшим ее белые зубы, и восклицаниями, которые повторяли музыканты и публика.


Танцы закончились только тогда, когда танцор устал и лампы погасли из-за нехватки масла, но Бемолизан уже снова спал, добросовестно похрапывая, сопровождая последние арпеджио гитары ровным ритмичным мурлыканьем.


Он крепко спал, когда чья-то сильная рука потрясла его за плечо. Необходимо было встать и отправиться в путь, бесшумно, в темноте, по узким тропинкам, на которых едва можно было поставить ноги.


Контрабандисты вышли вперед, каждый с тюком на плече и мушкетоном в руке. Двое французов замыкали шествие, слегка запыхавшиеся и едва способные различить в дрожащем свете луны девушку, которую старый контрабандист дал им в качестве проводника и которая шла перед ними со всей грацией своих шестнадцати лет, быстрым шагом, не стесненная короткой юбкой. Пеппа время от времени оборачивалась, чтобы проверить, идут ли они за ней, и подбодрить их фамильярным обращением, а затем замолчала.


Рассвет побледнел над высокими вершинами; тропа спускалась в ущелья. Несомненно, они были на французских склонах, и нужно было держаться подальше от глаз таможенников.


По какой случайности банда попала в засаду как раз в тот момент, когда вышла на небольшое плато на седловине перевала?


В мгновение ока была поднята тревога, но менять курс было слишком поздно; однако их было много, и контрабандисты набросились на врага с обнаженными кинжалами, в то время как двое из них укрылись за скалой и наставили мушкетоны.


Пеппа с решимостью, которая свидетельствовала об определенной привычке к подобным приключениям, схватила Бемолизана за руку и потащила его в заросли высоких елей, в то время как Пилеш пытался последовать за ними, натыкаясь на ветки и неуверенно наступая на иголки тапочек


Таможенники были слишком увлечены борьбой с испанцами, чтобы преследовать беглецов, которые спешили вперед, цепляясь за камни и ветки.


Звуки выстрелов постепенно затихли вдали, и они, наконец, достигли тропы погонщика мулов, которая вела прямо в следующую деревню.


Пеппа, обеспокоенная исходом битвы, в которой участвовали ее люди, хотела вернуться и, дав французам последние инструкции, попрощалась с ними и пожелала успешного завершения их путешествия.


Теперь они были во Франции и, несмотря на усталость, ускорив шаг, продолжили свой путь.


XIX. Конец аукциона


Облокотившись на рабочий стол и опустив голову на раскрытые ладони, Розамур пыталась разгадать головоломку.


Перед ним лежал фотоотпечаток, на котором все буквы были воспроизведены одна за другой, без какой-либо видимой связи.


Буквы, выделявшиеся белым цветом на черном фоне печати, были, к сожалению, частично стерты, с пробелами, в которых символы исчезали, едва оставляя расплывчатый след, в то время как губка, которой была нанесена надпись, испещрила ее широкими молочно-белыми разводами, сделав ее неразборчивой.


Фотобумага загибалась по краям, и, чтобы сохранить ее плоской, Розамур положил на один край пресс-папье, которое он взял в лаборатории месье Грийяра, никелевую жабу, а на противоположный - тяжелый нож для разрезания бумаги из слоновой кости.


Агент сосредоточил все свое внимание на символах, которые, хотя и принадлежали к знакомому алфавиту, тем не менее представляли собой столько же иероглифов.


Однако, проявив терпение, он преуспел в расшифровке букв, которые казались несомненными, и заменил крестиками те, которые были вычеркнуты, и получил следующую надпись:


bfoomgtqklu++++эскнуо


+++agtb+++++ef++fy


эскно ++++et kgn +etc+


+gst+np+++pftofpcfyesk+


+++++ihoskenc++tec x+


++dbvetvaugn ugtjpsutu++


++++


Его глаза устали от этой сложной расшифровки, и, не позволяя себе отвлекаться на многочисленные пробелы в своей транскрипции, агент приступил к изучению физиономии этой последовательности букв, размышляя при этом о том, что инвалид, должно быть, не очень усердно искал свою криптографическую систему и, должно быть, использовал самую простую.


Следуя знакомому методу, необходимо было посмотреть, не воспроизводилась ли какая-либо группа букв несколько раз. Фактически, каждая из троек esq, qnu и yes была воспроизведена дважды. После этого было необходимо проверить, могла ли криптограмма быть составлена просто с помощью ключа из трех букв или цифр. Таким образом, Розамур начала разделять буквы на группы по три, максимально учитывая стертые символы.


Если его гипотеза верна, каждая из этих групп символов должна соответствовать ключу, то есть все первые буквы различных групп происходят из одного алфавита; точно так же все вторые буквы были образованы вторым алфавитом, и аналогично для третьего.


Выделив в списке первые буквы, он посмотрел, какая из них повторяется чаще всего; это была e. Итак, во французском — как, собственно, и в большинстве европейских языков — наиболее часто повторяющейся буквой является e; из этого следует, что первые буквы групп не подвергались никаким изменениям.


Для двух других серий букв все было иначе; во второй чаще всего повторялась буква f, а в третьей - g, что указывало на то, что e естественного языка обозначалась в одном случае через f, а в другом - через g. Итак, ef и g следуют друг за другом в обычном алфавите, поэтому ключом к троичному может быть 123, что указывает на то, что вторая буква была смещена на один ранг, а третья - на два.


Нет ничего проще. Умный парень пожал плечами перед такой изобретательностью и упрекнул себя за то, что не поискал раньше, что могло содержаться в документе, который он быстро расшифровал следующим образом:


Бемолетпилт...эронтко...мета... ээ..эврнотев... есиксм.. са.. эсс. мор… периенсевери...... история... редуцирование... датаментинструмента......


Увы, увы! Головоломка оставалась такой же загадочной, какой была до расшифровки.


Несколько слов было легко распознать; во-первых, речь шла о Бемоле… и Пил...; слово mort —смерть—было узнаваемым и завещательным. Опыт—эксперимент — тоже можно было определить, но какой эксперимент? И означали ли буквы veri, которые следовали за ними, что эксперимент подтвердил (t) теорию: теорию?


“Хорошо”, - сказал агент. “Месье Грийяр провел эксперимент, который мог привести к его смерти. Он упоминает свое завещание и свои инструкции. Но все это мало о чем говорит и, конечно, недостаточно ясно ...”


Поразмыслив и со значительной гримасой, он добавил: “Это вообще ничего не объясняет. Столько же вопросительных знаков, сколько и раньше! Я действительно не могу представить себя вооруженным этой неполной и бессвязной криптограммой.”


Он снова уронил голову на руки, его глаза упрямо были прикованы к этим обрывкам фраз, образ которых плясал в его перегруженном мозгу, нервы были натянуты до предела, в висках пульсировала боль.


Урезанные слова проносились перед его глазами, и он дополнял их самыми причудливыми сочетаниями. Он читал в них все, что хотел, мгновенно разрушая то, что сам же кропотливо создавал, без, увы, помощи логики. Он приспосабливал к ним новые слоги, пробуя самые необычные сочетания, но все это было лишено смысла, и его разгоряченное воображение, отвлекаясь от непосредственной цели, возвращалось к началу самого загадочного и причудливого дела, с которым он когда-либо сталкивался.


Он снова увидел себя перед мировым судьей; он увидел себя самонадеянным и уверенным в своем методе, научном методе. “Беглецы, “ сказал он, - у меня на конце телеграфного провода ... ключевая улика, труп — несомненно, труп - я опутаю своими самыми строгими умозаключениями: от меня это не ускользнет ...”


Но беглецы оказались на дне моря!


А труп так и не удалось обнаружить!


Наконец-то он увидел себя в доме молодой вдовы, чья скорбь тронула его с самого начала, и чье нежное лицо преследовало его сейчас больше, чем это было разумно.


Внезапно его мысль нашла здесь раздвоение и направилась по цветущим тропинкам идиллии. Карьера, которую он выбрал, не принесла ему ничего, кроме разочарований; им овладела усталость; он мечтал о спокойной жизни в благоухающих полях. Ферма на берегу моря, со сдержанной и нежной хозяйкой, детьми, играющими босиком в траве...


Его мечта вернулась к молодой женщине, чьи печальные глаза так сильно беспокоили его. Разве она не была хорошей женой фермера, в которой он нуждался?


А почему бы и нет?


Удовлетворение, которое бедная женщина нашла со своим первым мужем, не оставляло ее в вечных сожалениях, а поскольку Бемолизан был мертв — о, совершенно мертв, поскольку море не выдает свою добычу, — было вполне допустимо мечтать о новом союзе, в котором они оба были бы совершенно счастливы...


Полузакрыв глаза, Розамур позволил своей домашней фантазии устремиться вниз по склону и улыбнулся, когда пахучий ветерок уже зашелестел листвой в его саду, посреди которого витал образ Элен.


И это продолжалось ... и продолжалось.…когда его пристальный взгляд снова наткнулся на листок бумаги — адский листок бумаги, хранивший неразгаданную тайну.


Внезапно вернувшись к реальности, он почувствовал, как в нем поднимается волна непреодолимого гнева. О, до идиллии было далеко. Профессионал снова схватил его...


Что? Было препятствие, которое он не мог преодолеть! Песчинка, сущее ничто, останавливало его!


Он в ярости встал, отодвинув свое кресло, и принялся расхаживать взад и вперед. Ковер заглушал звук его шагов, которые с силой ударялись об пол, но он говорил вслух, осыпая оскорблениями людей и вещи, оскорбляя самого себя, показывая кулак четырем стенам…


Короче говоря, это был один из тех внезапных приступов гнева, которые служат предохранительным клапаном для нашей вспыльчивой машины и которые нарастают с нарастающим шумом, пока не произойдет финальный взрыв...


Это не помогло ему расшифровать криптограмму. Но это избавило его от медленно накапливавшегося разочарования.


Предметы, которые попадались под руку, разлетелись по комнате, и, наконец, схватив маленькую никелевую жабку, которая держала фотографию, он, в свою очередь, яростно швырнул ее на пол...


Но что за...?


Казалось, что удар оживил металл!


Ошеломленная жаба подпрыгнула, неловко бросившись между ног Розамур, которая, широко раскрыв глаза, отодвинула ноги в сторону, чтобы избежать контакта с отвратительным существом.


Что за странный сон! Он что, сходит с ума?


И внезапно он опустил пятку на серую спинку жабы, которую раздавил с резким звуком. Но тут же, овладев собой, проведя рукой по лбу, чтобы прогнать последние остатки гнева, он склонился над своей жертвой и осмотрел ее,


На спине у животного была блестящая металлическая чешуя, а на ковре лежал тонкий конверт из никеля. Пресс-папье было всего лишь животным, заключенным в хрупкую металлическую оболочку.


Внезапно в его мозгу забрезжил свет, осветив целую кучу фактов, непонятных до тех пор. Статуя! Почему статуя не может быть также куколкой живого существа?


Не был ли эксперимент, к которому относилась криптограмма, металлизацией человеческого существа? И разве двое предполагаемых преступников не сбежали, напуганные ужасной операцией, в которой они, несомненно, участвовали?


Но разве не самое неотложное - пойти и избавить человека, который был похоронен заживо, от жесткой оболочки, которая окружала его тело? Очевидно, труп ... Ибо человеческое существо не обладает силой сопротивления вульгарной жабы. Важнейшая улика уже налицо; она будет раскрыта в подходящий момент и продемонстрирует талант и науку детектива.


Проклятие! Статуэтка вот-вот будет продана на аукционе с помощью мощной рекламы, которая делает честь изобретательности Жана Сора, опытного журналиста. Представьте себе лицо покупателя!


И Розамур устраивает в своем воображении целый эффектный театральный переворот для публичного показа, в разгар которого он закричит: “Остановитесь! Вы покупаете статуэтку, а вам дарят мужчину. Мужчину продать нельзя — в товаре ошибка! Розамур - великий детектив!”


Довольный этим открытием, агент взял свою трость и шляпу и вышел, чтобы навестить мадам Бемолизан, которую необходимо было успокоить.


Молодая женщина привыкла видеть в нем любезного спасителя и прониклась к нему благодарной симпатией. Когда он появился, это было подобно солнечному лучу, внезапно озарившему ее печальную душу. Она часто приглашала его на обед; он был так весел, так полон нежных знаков внимания к мадам Легри, которая была от них в полном восторге, и даже к младенцу, которого он качал на коленях, — в результате чего он постепенно вошел в жизнь вдовы, и его присутствие было желанным, когда его ожидали.


В тот день Элен приветствовала его с улыбкой, радуясь видеть своего друга в тот момент, когда ею овладело некоторое уныние. И он принялся утешать ее, говорить с ней о будущем, которое откроет перед ней двери в новую жизнь. Он осторожно намекал на мелькнувшие у него мечты о совместной жизни.


Покраснев, она закрыла ему рот одним словом; но он сказал себе, что она постепенно привыкает к этой мысли, и, не настаивая на своих преждевременных проектах, рассказал ей о своем открытии.


“Вот видишь!” - воскликнула она. “Мой муж не мог быть убийцей!”


“А? Он так же хорош, как если бы участвовал в операции”.


“Он бы не только уступил требованиям своего дяди”.


“Разве можно повиноваться сумасшедшему, когда он говорит: убей меня?”


Элен собиралась ответить, но, вызванная звонком в дверь, побежала открывать дверь квартиры.


Дверь была едва приоткрыта, когда два высоких худощавых тела, одетых неуместным образом, проскользнули в узкую щель, оглянувшись назад, чтобы убедиться, что их не преследуют.


У молодой женщины вырвалось восклицание, и она уставилась на них, дрожа, не смея заговорить, пригвожденная к месту оцепенением.


Эти странные личности с лохматыми бородами и в пыльной, заляпанной одежде были Пилеш и Бемолизан — или, возможно, их призраки — вынырнувшие из поглотивших их волн, внезапно вырвавшиеся вперед, чтобы прийти и упрекнуть ее в забывчивости.


“Это я”, - сказал художник. “Это действительно я. Ты думал, что больше никогда меня не увидишь, не так ли? Но всякое может случиться...”


Первое потрясение прошло, и она бросилась в его объятия.


“О, Непомусена, какая радость! Какой сюрприз! Ты... ты, живой!”


Другой поцеловал ее и позволил себе упасть в кресло в изнеможении. “Не говори так громко. Что, если кто-нибудь услышит?” И когда он увидел Розамур, которая вышла из соседней комнаты и направилась к нему, Бемолизан внезапно выпрямился, словно окрыленный. “Полиция!” он закричал свистящим от отчаяния голосом.


А Розамур, в свою очередь, взбешенный этим несвоевременным появлением, которое разрушило все его планы, воскликнул: “Ты! Что ты здесь делаешь? Почему ты еще не умер? Было ли необходимо возвращаться, чтобы обесчестить свою жену?”


Элен посмотрела на него с удивлением и тревогой. Что? Разве он только что не сказал, что они невиновны?


“Невиновен!” - ответил агент с горьким презрением. “Невиновен в том, что привлек их к сотрудничеству в смертельном эксперименте! Конечно, закон захочет арестовать таких сообщников! Расскажите следователю о научных экспериментах! Да ладно — им остается только убежать, и поскольку о них больше никто не беспокоится, поскольку их считают мертвыми, они могут жить в каком-нибудь укромном уголке, где о них забудут, об этих оживших мертвецах...”


Но Пилеш заговорил в свою очередь. “Что вы имеете в виду, говоря о сотрудничестве в эксперименте со смертными? Месье Грийяр оставил доказательство того, что мы не имеем к этому никакого отношения; перед исчезновением он написал криптографическое заявление на доске в лаборатории ...”


“Я это знаю”, - нетерпеливо перебил агент.


“Ну, если вы знаете это, то вам известны условия декларации?”


“Да, конечно, но...”


“У меня есть перевод ...” Он достал бумажник.


Профессиональный инстинкт снова овладел Розамур; выражение его лица прояснилось; ему было любопытно узнать, как Пилеш расшифровал надпись, и он уже больше не думал о том раздражении, которое вызвало у него повторное появление двух призраков.


“Ну же, давай посмотрим”, - сказал он. “Ага! Все полностью — никаких пробелов”.


“Я скопировал надпись, прежде чем провести по ней губкой”.


Rosamour read: Bémol et Pil trouveront cops métallisé. Enlèveront enveloppe six mois après. Si mort, experience vérifie pas théorie. Maître Durand a testament et instructions. То есть: Бемоль и Пил найдут тела металлизированными. Заберите конверт через шесть месяцев. Если вы мертвы, эксперимент не подтверждает теорию. У мэтра Дюрана есть завещание и инструкции.


“Отлично”, - сказал агент. “Но кто убедит следователя, что это не документ, сфабрикованный для нужд дела?”


“Вы, месье Розамур, ” сказала Элен, очень рассудительно вмешиваясь, - поскольку вы сфотографировали полустертую надпись. Вам будет легко прояснить этот вопрос. И ты знаешь, я больше не понимаю тебя; ты оказал мне достаточно знаков преданности, чтобы я больше не сомневался в тебе, и все же, с момента прибытия этих несчастных, ты не перестаешь нападать на них. Когда их здесь не было, вам хотелось искать их повсюду; они появляются, и вы встречаете их чуть ли не с угрозами. Ну же, снова прояви наше сердечное сочувствие и помоги нам выпутаться из этой жестокой ситуации ”.


Розамур был неплохим парнем и не из тех, кто, увидев, что равновесие едва намеченной мечты пошатнулось, надолго отдался бы первоначальному порыву злобы. Таким образом, он немедленно пообещал свое самое активное сотрудничество, уже набросав план кампании, который вернет его в Сюрте с военными почестями. Разве не он распутал все нити таинственного дела и наложил лапу на действующих лиц драмы одновременно с жертвой?


По правде говоря, хазард сыграл в этом большую роль, чем наука.


Пилеш хотел немедленно отправиться к своему бывшему работодателю и избавить его от герметичного конверта. “Он жив”, - не переставал повторять он. “Он все еще жив, и мы должны вытащить его как можно скорее”.


Бемолизан с трудом мог в это поверить, но он был потрясен превосходной уверенностью лаборантки. Что касается Розамур, то он ограничился тем, что пожал плечами при этой мысли. Тем не менее, в каком бы состоянии ни находился этот парень, пришло время ускорить решение.


Как раз в это время прибыл Жан Сор с новостями. Приближалось время, когда статуэтку должны были выставить на аукцион в диспетчерской газеты, которая уже была полна людей — весь Париж был на премьерах. Он был удивлен, не заметив, как приехала его подруга Розамур.


Последний ввел его в курс дела и поручил ему сбегать и сообщить главе Полиции, что, если он пожелает присутствовать на распродаже в три часа, он возьмет на себя ответственность показать ему так называемых преступников, которых Буассоннальд безуспешно разыскивал, а также так называемую жертву.


Тем временем диспетчерская выглядела наиболее оживленно.


Статуя была установлена на самом видном месте, на пьедестале, покрытом красным бархатом, перед небольшой платформой, где аукционист беседовал с несколькими коллекционерами в ожидании начала продажи.


На стульях, расставленных по всей комнате, дамы в красивых платьях, подняв лорнеты, болтали и смеялись. Стоял неописуемый гул жемчужного смеха, утонченных комплиментов и светских сплетен, которые перекрывали друг друга.


Глава SûRete, не колеблясь, сопровождал журналиста. По прибытии на порог диспетчерской он оказался лицом к лицу с Розамур, которая с улыбкой сказала ему: “Это моя месть, месье”. В то же время он отошел в сторону, чтобы показать двух человек, одетых в костюмы наполовину испанские, наполовину военно-морские, поскольку у них не было времени переодеться из одолженной одежды, которая позволила им совершить это путешествие. “Это знаменитые преступники, которых вы считали мертвыми. Я привел их к вам в качестве жеста доброй воли; я передаю их вам”.


Глава Полиции оглянулся, чтобы убедиться, что у него там двое агентов, готовых схватить двух бандитов. Розамур заметила движение.


“О, - сказал он, - окажите мне услугу, оставьте их на время на свободе; я отвечу за них, и вы, несомненно, пригласите их через некоторое время спокойно вернуться домой”.


В сопровождении судьи они все прошли через вестибюль и задернули занавеску на двери, услышав голос аукциониста, повторяющего ставки и разогревающего аукцион.


“Давайте, господа, эта статуэтка - шедевр ныне покойного художника, который больше ничего не сделает. У нас восемнадцать тысяч франков; кто сделает девятнадцать?..”


- А теперь, - сказала Розамур, - хотите, я покажу вам месье Грийяра? Пойдемте со мной.


Два или три коллекционера оспаривали статуэтку, но битва замедлилась, и аукционист, подняв молоток, собирался подтвердить продажу.


“Больше никого? За двадцать тысяч! Это все? Продано!”


В то же время молоток опустился на никелевую грудь, издав глухой звук, и, как будто удар, каким бы слабым он ни был, пробудил дремлющую жизнь в статуе, металл начал дрожать от усиливающихся вибраций. Конечности зашевелились, как будто хотели сломать свои жесткие суставы. Туловище приподнялось в невероятном усилии.


По залу поползли смутные слухи. Все вскочили на ноги, напуганные таким вундеркиндом.


Внезапно, подобно тому, как раскрываются и падают доспехи, никелевая пленка повсюду треснула; призрак сел, на него было страшно смотреть, глаза вылезли из орбит, почерневшая кожа проступала под металлическими чешуйками, которые отваливались, как омертвевшая кожа с прокаженного.


Он вытянул руки вперед, издал громкий крик и упал спиной на красный бархат.


На этот раз мужчина был действительно мертв.


Дамы с криками бросились врассыпную, толкая друг друга у двери в неописуемом беспорядке, в то время как Пилеш пытался прорваться к своему бывшему хозяину. Он разрывался между ужасом от этого зрелища и научным любопытством.


Эксперимент удался!


Заключение


Автор мог бы завершить этот рассказ последними строками предыдущей главы, поскольку внезапное открытие, положившее конец тайне никелевой статуэтки, стало завершением всего драматического приключения, и читатель легко догадается, что Розамур без труда сняла с двух несчастных, которых он взял под свою опеку, подозрения, которые так жестоко тяготели над ними.


Более того, он вел дела так умело, что его собственная роль в этом деле приобрела самый блестящий вид. Он был тем, кто все придумал и все обнаружил; он был подлинным deus ex machina; полиции ничего больше не оставалось, как принести ему извинения за то, что они так плохо с ним обошлись, и реинтегрировать его в ряды с повышением.


В глубине души Розамур, возможно, был менее горд. Он признался, что после того, как он очень гордился своей личной наукой, своим конечным успехом он был обязан только случаю. Немного скромности никогда не помешает; он пообещал себе, что в будущем. У него, несомненно, будут важные дела для работы в будущем, поскольку он завоевал полное доверие своего начальства и судебных чиновников, которые больше не присягают никому, кроме него.


Бемолизан отказался от декадентской скульптуры и из-за любви к ритму, которую в нем пробудили испанцы, вернулся к музыке. Наследие дяди Непомусена, в любом случае, позволяет ему эту новую фантазию, и даже мадам Легри, которой эта неожиданная удача принесла безмятежность, прощает его полеты в голубые небеса, недоступные вульгарным душам.


Что касается Пилеша, то он продолжает свои эксперименты в области физиологии и гипноза; он посвятил себя настоящему культу маститого ученого, который своим самовидением доказал, что окклюзия живых существ класса приматов столь же легка, как и у простой жабы.42


Тем не менее, если бы автор этой истории осмелился дать какой-либо совет своим читателям, он бы посоветовал им не пробовать это дома.

Pierre de Nolhac: Ночь Пия XII


(1932)


43Той жаркой сухой римской ночью Его Святейшество Пий XII проснулся, как обычно, в своем кабинете. Большие окна, выходящие на город, пропускали внутрь удушливый воздух. Старик почувствовал подступающую усталость, и его веки отяжелели от сонливости...


Была почти полночь. Вошел дежурный канцлер и объявил новость: только что был убит Дуче.


Папа закрыл свою книгу, встал и, скрестив руки поверх белой мантии, казался погруженным в себя. У погибшего героя был свой момент в истории Церкви, и он заслуживал двойной молитвы. Затем глаза понтифика вопрошали: когда? Как? Кем? Но трагическое событие осталось без подробностей; по телефону было передано всего несколько слов, и аппарат больше не отвечал.


Пий XII пристально смотрел на город. Альбанские холмы, казалось, зависли на горизонте. Тонкий луч лунного света блуждал по куполам, придавая повседневному освещению всю его яркость. Странная тишина, однако, остановила ночные слухи; заброшенные кафе и пустынные улицы были видны в одно мгновение, последние поспешно закрытые ставни прикрывали витрины магазинов.


Внезапно и одновременно огни на семи холмах погасли. Электрический ток был отключен. Папа подумал об ужасе, который обрушился на Рим в день смерти Цезаря.


Тишину нарушили последовательные взрывы, и почти одновременно над городом взметнулись три снопа пламени. Были видны очаги пожаров.


“Это, без сомнения, Министерство внутренних дел, Центр связи и Венецианский дворец”, - сказал молодой священник.


Действительно, красные отблески можно было увидеть на мраморе памятника Виктору Эмануэлю, возвышающегося над Капитолием.


Вскоре Квиринал был объят пламенем. Революция была господствующей в Риме.


Вестибюль наполнился звуком шагов и речью. Появился кардинал-государственный секретарь в сопровождении губернатора Ватикана и нескольких прелатов. В то же время пуля, выпущенная с площади Святого Петра, просвистела в окне и расплющилась о потолок.


“Это предупреждение”, - сказал губернатор. “Толпа недалеко”.


По Борго шел отряд, распевая давно забытые песни, и было видно, как группы с факелами формировались на площади и вторгались в колоннады.


Кардинал заговорил с Пием XII тихим голосом, словно желая развеять сомнения.


“Долг вашего Святейшества не только перед нами”, - сказал он. “Его жизнь и свобода слова принадлежат всему миру. Настал час жертвоприношения ... все готово”.


Взгляд папы остановился на большом распятии на стене.


“Пошли”, - сказал он.


Святой отец в черной сутане возглавил группу. Они спустились по ступенькам, пересекли двор Святого Дамасия и по мраморной лестнице добрались до бронзовой двери. Швейцарские гвардейцы, забаррикадировавшие его, повернулись к нему, и возгласы молодых людей, просивших последнего благословения, перекрыли угрозы извне.


Дверь только что сотрясся от сильного удара, который долго раздавался в галереях. Папа неторопливо прошел во внутренний проход собора Святого Петра, где к нему присоединился весь пробудившийся Ватикан.


В огромном нефе, полном темноты, больше не доносилось ни звука, единственными точками света были лампы на гробнице апостолов. Пий XII долгое время преклонял колени в священном месте, и никто не мог сказать, какую информацию он получил от понтификов, похороненных в склепе, длинной цепи мучеников и исповедников веры, последним звеном которой он был. Вся безмолвная молитва веков вознеслась вокруг него, и от роскошных памятников базилики в этот решающий момент, казалось, исходил совет великого смирения.


Несколько мгновений спустя жители Ватикана собрались на авиационном посту. Папа объявил, что пилот вернется в тот же день. Он обнял кардиналов, протянул руку к плачущим старым слугам, а затем взял за руку кардинала-государственного секретаря. Двое стариков вместе забрались в кабину пилотов.


Двигатель взревел, и самолет поднялся в небо Рима, прокладывая свой маршрут среди звезд.


Было четыре часа дня. В своем прекрасном кабинете в Отель-де-Виль мэр Авиньона вытер лоб губкой, утомленный тем, что ускорил в такую невыносимую жару столько текущих дел, которые он предпочел бы оставить на потом.


Среди папок были недавно опорожненные бутылки из-под пива, и хотя магистрат был в рубашке с короткими рукавами, чтобы не замерзнуть, он подумал, что большой город налагает тяжелые обязанности на своих выборных должностных лиц.


Он позволил себе погрузиться в восстановительную сиесту, когда в дверь постучал билетер. В дверях стояли два священника с иностранным акцентом и настаивали на том, чтобы их увидели. Несмотря на то, что мэр принадлежал к самой умеренной революционной социалистической партии в Авиньоне, он не был "сторонником священника”, но был вежлив с иностранцами. Он потряс трубкой, надел пиджак и предложил сесть двум вошедшим в сутанах.


Один из священников был невысокого роста; он сел, не сказав ни слова, с необычайным величием. Другой, высокий и энергичный, с седыми волосами, говорил без смущения.


“Месье мэр, - сказал он, - Его Святейшество папа Пий XII принимает ваше приглашение. Обстоятельства вынудили его покинуть Рим, и он с благодарностью принимает гостеприимство, которое вы оказываете ему в Авиньонском дворце.”


“Какое приглашение, господин аббат?” - спросил мэр. “Я не понимаю намека”.


Иностранец достал из бумажника старую газетную вырезку и протянул ее мэру, который прочитал вслух:


“Когда Святой Отец пожелает, когда ему надоест жить в стране диктатуры и тирании, пусть он вернется погостить в графство; мы с удовольствием предложим ему размещение в древнем папском дворце. Здешние красные будут рады оказать ему хороший прием.”


Внизу статьи стояла его собственная подпись.


“Это правда”, - сказал он. “Я забыл об этом галехаде”.44


“Я не понимаю этого слова, ” сказал священник, “ но я знаю, что провансальцы - люди слова и что они уважают несчастья”.


“В таком случае, ” ответил мэр, “ мы выполним наше обещание. Я предупрежу хранителя Дворца. Он будет ждать вас через час и, несомненно, удовлетворит желание месье...


Он встал, не зная, как закончить фразу, и нерешительно поклонился человеку, который до сих пор не произнес ни слова.


Отпустив странных посетителей, он позвонил куратору. “Я посылаю к вам двух сумасшедших, которые не кажутся злонамеренными. Если ты не можешь от них избавиться, выставь их во Дворце сегодня вечером.”


Однако, когда он вышел во двор, последние номера марсельских газет громко рекламировались. Он обнаружил в них информацию, напечатанную крупным шрифтом, что заставило его задуматься:


Телеграф из Турина, где проживает король Италии, сообщает, что в Риме, должно быть, произошли серьезные события. Дуче был убит. Подробностей не хватает. Вся телефонная и воздушная связь со столицей прервана.


“Черт возьми!” - сказал мэр. “У меня тут большое дело”.


На улицах Авиньона мало кто обращал внимания на двух священников, которые спрашивали у прохожего дорогу к архиепископству. Никто не знал, о чем говорилось в гостиной монсеньора в течение часа, который они провели там, и никто не заметил их прибытия во Дворец в тот момент, когда уходили последние посетители.


Доктор Коломб был не просто ученым-историком памятника, вверенного его попечению, но и подвижным духом, способным мечтать. Газеты только что рассказали ему о мечте, которую он часто формулировал, - о визите Папы Римского.


Когда двое священников представились ему, он без труда узнал их и подчинился приказу Суверенного понтифика.


“Мы хотим, ” сказал последний, “ прежде чем принять гостеприимство милорда архиепископа, отдать должное призыву, который когда-то был обращен к нам от имени народа Авиньона. Мы проведем сегодняшнюю ночь, с вашего разрешения, под крышей наших почитаемых предшественников.”


Хранитель отцепил от своей связки ключей и провел папу Римского по огромным пустынным залам. По дороге он указал ступени и переходы, которые могли бы привести его, если бы он того пожелал, к Башне Ангела, библиотеке и часовне Святого Иоанна.


“Я предлагаю Вашему Святейшеству, ” сказал он, наконец, “ спальню Климента VI и Иоанна XXII. Это самая маленькая из наших комнат и наименее удобная. Я распоряжусь, чтобы для вас поставили две раскладушки. Святой отец будет совершенно спокоен, и никакой шум не помешает его сну.”


Посетители с удивлением смотрели на непристойные сцены охоты, покрывавшие стены.


“Эти картины - наше самое ценное сокровище”, - сказал доктор. “Они служили украшением частных аудиенций. Воспоминания, которыми наполнен этот зал, делают его особенно дорогим для нас”.


Папа улыбнулся и подошел к окну. Заходящее солнце окрасило в красный цвет крыши, которые теснились под высокими стенами. Золотой свет окутал Прованс. Пий XII простер руки, словно желая обнять прекрасную страну, и пробормотал: “Наместник Христа чувствует себя как дома везде, где он находит своих детей. Нигде папство не находится в изгнании”.


Авиньон никогда не забудет недель этого пребывания. Люди, которых ничто не удивляет, сочли совершенно естественным, что понтифик вернулся.


В первое же утро, на рассвете, все колокола епархии зазвучали великим карильоном, и люди по ту сторону Роны гадали, какой неожиданный праздник привел страну Мистраль в праздничное настроение.


Затем началась серия паломничеств в наш Миди. Целые приходы прибывали с гор или с моря, на повозках, в автомобилях, а чаще всего пешком по белой пыли, ведомые энергичными священниками, которые сеяли энтузиазм на дорогах. Архиепископство никогда не обходилось без этих простоватых посетителей, которые приносили восторженные взгляды и медальоны для благословения.


В тот день, когда стало известно, что Пий XII даст апостольское благословение с высоты Королевского дома, толпа сбежалась из всех регионов. Прошлой ночью пятьдесят тысяч человек спали на тротуарах под звездами. Тот, кто не видел этого праздника, никогда ничего не видел. Холмы, площади и витрины были переполнены людьми. Город был одет в желтые и белые орифламмы - от уличных киосков до верхушек башен.


Во время церемонии тамбурины и таборы сопровождали песнопения, и уши папы слышали скорее провансальский, чем латинский. Затем белые одежды и епископы снова вышли на улицы, поглощенные шумной и добродушной толпой. Черные, белые и серые кающиеся без враждебности общались с муниципальным советом. Поскольку это была не процессия, а кортеж, мэр смог принять в нем участие, не нарушая своих указов. Восхищенный удачей своего города, он льстил себя мыслью, что сам стал ее причиной.


В любом случае, в Авиньоне было нечто большее, чем вечеринки. Сердца снова стали папскими, и самые отъявленные негодяи, чтобы загладить свою вину, насвистывали в кафе знакомые куплеты старой песни времен Климента Пятого. Поговаривали даже о том, чтобы окончательно обустроить старый дворец, и миллионы, которые нужно потратить, плясали в воображении архитекторов.


Несколько дней спустя, когда было замечено прибытие французских и иностранных кардиналов, ситуация стала более серьезной. Когда присутствовали Познань, Кельн и Вестминстер, Пий XII провел Консисторию.


Дела Церкви остро нуждались в нем. Жители Италии были полны надежд; провинции, верные Савойскому дому, избавились от Советских Республик; армия и ополченцы готовились к походу на Рим; великое королевство не погибнет.


Однако возвращение папы в Ватикан казалось невозможным. Разрушение завершило работу по разграблению. Говорили, что фрески Рафаэля, когда-то спасенные рыцарями Карла V, были изуродованы. Даже Архивы были уничтожены, сожжены или выброшены в Тибр. Вместе с ними исчезла и канула в прошлое целая история.


Правительство в Париже не оставалось невозмутимым. Папа поблагодарил его, ни словом не обмолвившись о своих намерениях. Религиозный пыл Миди, который префекты объявили “соломенным пожаром”, начинал вызывать беспокойство. Повлияет ли это на предстоящие выборы? Этого следовало опасаться. По крайней мере, не было никакой опасности каких-либо запросов в Палатах; вошло в привычку созывать их лишь изредка, что позволяло правительству.


Министерство направило в Авиньон лучшего дипломата Республики. Это был сам президент. Южанин, как и многие другие, с острым умом и разуверившийся в масонстве, он пришел почтительно поприветствовать человека, которого пресса единодушно назвала “высшим моральным авторитетом в мире”.


Посетитель архиепископства отправился в префектуру, и встреча длилась долго. Все, что удалось узнать, это то, что понтифик получил срочные приглашения отправиться в Америку, где несколько штатов Союза предлагали сооружения, достойные Римской церкви, Пий XII отказался от этих сооружений, но согласился пересечь океан.


Совет министров выдохнул; Республика больше не была в опасности! И единственное изменение, которое отметил президент по возвращении из поездки, заключалось в том, что по воскресеньям в Мадлен иногда проводились литургии.


В тот день, когда дредноут, пришедший за ним, покинул берега Америки, Пий XII пересек Авиньонский мост и проехал через Лангедок. Приходы трубили о прохождении автомобилей от одной колокольни к другой, а папа останавливался на пороге церквей, чтобы благословить детей. В Монтань-Нуар католики и протестанты выстроились по обе стороны дороги, первые сжимали четки, а вторые предлагали цветы.


В Тулузе папская торжественная месса, отслуженная в Сен-Сернене, была настоящим событием. Пий XI хотел совершить благочестивый визит в Лурд, о котором так долго мечтали пять пап; вокруг чудесного грота сто тысяч человек заявили о своей верности ему. По обе стороны Пиренеев страна Басков свидетельствовала о себе арками из листвы, установленными на въездах в города.


Папа направился в Сантьяго-де-Компостела по маршруту средневековых паломников, который до сих пор украшают его часовни и голгофы. Целые провинции смотрели, как он проходит мимо, стоя на коленях. Он ждал в знаменитом монастыре, рядом с мощами апостола, когда обещанное судно бросит якорь в Ла-Корунье.


На парадных палубах железного корабля экипажи в белых одеждах были на параде. Под аккомпанемент пушечных выстрелов приветственные крики с берега смешались с торжественными англосаксонскими возгласами "ура", когда Звездно-полосатый флаг нес Церковь навстречу новой судьбе...


На рассвете, когда его разбудил звон колоколов собора Святого Петра, Его Святейшество Пий XII поинтересовался новостями из Венецианского дворца. Дуче, в полном здравии, только что сел на лошадь для своей ежедневной экскурсии.

Pierre de Nolhac: Прекрасный летний день


(1932)


Выйдя из Академии, где наше занятие было коротким, я иду по Мосту искусств. Врач порекомендовал мне совершать короткие прогулки каждый день. Мы работали над словарем; на букву А уйдет много времени, а мой возраст не оставляет мне надежды выучить букву B.


45В августе в Париже почти никого не было. Нас четверо, с нашим режиссером Пьером Бенуа. Он состарился, не утратив своей веселости; это отвлекло нас от забот о государственных делах, которые идут плохо. Хотя наш коллега Хэрриот уже некоторое время является президентом республики, ничего не решено. В окрестностях Парижа участились забастовки; Биржа достигла нового минимума; У меня больше нет автомобиля. Хотя к подобным кризисам привыкли, серьезность этого кажется поразительной; даже наша старая администрация, кажется, вышла из строя. В течение двух часов невозможно было получить какую-либо телефонную связь из Института.


Я смотрю на течение Сены в этот безмятежный полдень. Легкий ветерок колышет листву на набережной. На чистом небе нашего дорогого города нет ни облачка. Сегодня действительно чудесный летний день.


На выезде с моста я нахожу неожиданный заслон из полицейских. Среди них есть люди с непокрытыми головами, которые, по-видимому, помогают им в их службе. У меня спрашивают мои документы. Это действительно невероятно. Я отстаиваю свое достоинство: “Член Академии...”


“Пропустите старика”, - произносит голос. “Он никому не помешает”.


Я прохожу мимо, слегка шокированный. Агенты месье Чиаппе раньше были более вежливыми.46


Как спокойно во внутреннем дворе Лувра и какое прекрасное уединение! На этих стенах запечатлены два столетия благороднейшей истории Франции. Приятно принадлежать к нации, которая оставляет такие памятники своей славе. “На свой страх и риск”, — сказал этот идиот-бригадир, как будто можно было рисковать, беря такси до Пале-Рояля!


В любом случае, на площади нет такси - вообще никакого движения. Я замечаю, что Министерство финансов охраняется отрядом, похожим на тот, что на мосту.


Я иду купить свои дебютантки в киоске, продавец которого мне знаком, но на витрине пусто, и магазин закрывается.


“Сегодня никаких газет, мой дорогой месье”.


Мысль о том, чтобы идти домой пешком, вряд ли меня возбуждает. Авеню Гош находится далеко. Я решаю воспользоваться метро, но и туда никого не пускают.


“Но я слышу, как движутся поезда”, - говорю я.


“Это не для тебя, это для службы”.


Уникальная услуга, которая обязывает парижан средь бела дня проходить пешком три километра. Несомненно, я найду машины на улице Сент-Оноре и воспользуюсь этим, чтобы зайти в свой книжный магазин, где меня должен ждать небольшой заказ.


“Вот ваша книга, мэтр”, - говорит продавец в “Жиро-Бадин", - "Вы как раз вовремя, мы собираемся закрывать магазин, как и все соседи. В любом случае, у нас за неделю не было продано ни одной книги. Не стоит беспокоиться о том, чтобы оставаться в Париже — вам было бы лучше в деревне. ”


Парень поднимает ставни, и я замечаю, что, действительно, почти все витрины магазинов уже закрыты. На улицах очень мало людей. В наши дни редко можно получить удовольствие от того, что можно полистать книгу на тротуаре. Я в восторге. Это инкунабула, которую я долго искал, чрезвычайно редкое издание "Писем Энея Сильвиуса", которое, должно быть, было напечатано в Риме Евхариусом Зильбером в 1490 году или около того. На колофоне нет даты, но красивые иероглифы подтверждают это предположение.


Возможно, я сталкиваюсь и с другими препятствиями, но единственное, которое меня серьезно останавливает, находится на Рю Рояль. Преодолеть это препятствие невозможно, и нам с Энеем Сильвиусом довольно резко отказывают. Что я могу сделать? К счастью, я замечаю кого-то, кого узнаю, в оживленной и шумной группе. На самом деле это Октав, наш электрик, который приходит ко мне домой, чтобы починить проводку и свет, и остается немного поболтать. Что здесь делает этот достойный парень с непокрытой головой, как и остальные? Кажется, он отдает приказы.


Я зову его: “Октав! Месье Октав!”


Он подходит ко мне, удивленный и снисходительный. Я прошу его вытащить меня из затруднения.


“Это просто”, - сказал он. “Я как раз собираюсь провести инспекцию в вашем направлении. Мы пойдем вместе. Тебе повезло, потому что ты никогда бы не добрался домой в такой день, как сегодня.


Мы переходим улицу и вскоре оказываемся на Елисейских полях.


“Что, черт возьми, все это значит?” Я спрашиваю его. “Что происходит в Париже? Я больше не узнаю его”.


“Ну что ж, ” говорит он, смеясь, “ это Революция. Она началась, не так ли? Мы выбрали удачное время, и вы должны признать, что оно довольно удачное”.


“В Институте мы об этом и не подозревали”.


“В Институте ни о чем не догадываются”, - снисходительно ответил Октав. “К счастью, миру не нужны астрономы, чтобы вращаться”.


Все входы в канализацию охраняются. У каждого поста Октав обменивается парой слов, и пока мы идем по аллее, он мне кое-что объясняет.


“Видите ли, все очень просто. У нас повсюду друзья, и в первую очередь у работников канализации. В тринадцать сорок пять, в наш нулевой час, как вы говорите в своих войнах, все электрические кабели были перерезаны. Радиоволны были заблокированы. Париж полностью отрезан. Никакие приказы, кроме нашего, не передаются ”.


“А как насчет полиции?”


“Полиция! Большинство с нами, а остальные регулируют движение. Это их обычай, не так ли?”


“О!” Сказал я в замешательстве. “Это вы поддерживаете порядок?”


“И как же! Посмотри на проезжающих мимо наших велосипедистов. Эй, Шарло, ты едешь из префектуры? Что сказал префект, когда его избили?”


Велосипедист торжествующе тронулся с места, на руле у него был черный флажок.


Октав продолжил. “Итак, в тринадцать пятьдесят наши люди были на всех стратегических точках. Метро перевезло многих из них, как хороших сотрудников, которые, казалось, направлялись в офис. Однако в каждом министерстве происходит театральный переворот. Из канализационных люков в тротуаре вверх по железным лестницам устремляются сильные команды с крепкими дубинками. В то же время наши билетеры закрывают двери. Ни один клерк не может войти. То же самое и с банками. Все идет хорошо. Метод, понимаете, метод! С другой стороны, министерства были хорошо опустошены!”


“Ну же, Октав, по крайней мере, уважай французский язык”.


Мы проходим мимо Фигаро.


“За французский язык”, - резко говорит Октав. Он указывает на тщательно охраняемое здание.


“Смотри, есть парикмахер, который больше не будет нам мешать. Сегодня утром он брился в последний раз”.


Выше - старое Парижское ревю. Пятнадцатого числа там собирались опубликовать мое крупное исследование “Современный гуманизм".


Рабочие появляются в окнах офисов, выбрасывая гранки и рукописи на проезжую часть. Выходит редактор без шляпы, с окровавленным лицом.


“Литературные ссоры”, - объясняет Октав. “Магазин закрыт. Другие пойдут тем же путем”.


“Конечно, не Revue des Deux-Mondes!” Я протестую. “Это учреждение. Ни один режим не посмеет его тронуть!”


Он, кажется, удивлен, мгновение смотрит на меня и разражается смехом.


“Вы великолепны, дорогой мэтр. Вы все еще верите в свои бумаги. Они больше никого не интересуют. Все это изношено, устарело, умерло и ушло в прошлое. Нашим товарищам будет достаточно кино с приятными, забавными ежедневными слухами. И вот увидите, вы сможете писать для нас ”.


Увы, я думаю, какое будущее у разведки? Что станет с “Вечным гуманизмом"? Двойная тревога.


Мужчина следует другому ходу мыслей, потому что достает свои часы.


“В семнадцать тридцать! Ваши служители будут раздражены, когда их соберут у дверей. Сегодня все на прогулке — такая чудесная погода! Жаль, что мы не держим в своих руках ваши международные дела, чьи банкеты в Швейцарии или Колониях, чьи беседы в колониях, а также всех тех, кто отдыхает на море или в замках своих подруг. - Он указал на экипаж, едущий по авеню. “Но есть еще генерал, которого подобрали в Порт-де-Сен-Клу на обратном пути из Версаля. Он больше не будет ночевать в доме инвалидов”.


“Ты не мог так поступить с Женералем Гуро, я уверен”, - говорю я с негодованием, которое начинает расти. “Он бы сначала тебя пристрелил!”47


“Это мы еще посмотрим! Но у вас больше нет Гуро или кого—либо еще - ничего, кроме жаб в конце моста. И если только эти птицы будут защищать вас ...”


“Я не обращаю внимания на эти невежливые метафоры в отношении национального представительства. “Есть еще армия”, - говорю я. “Наши казармы ...”


“Давайте поговорим о них. Естественно, класс раскрепощен. Ребятам не нужно повторять дважды. Посмотрите, какие они счастливые!”


В этот момент по Елисейским полям спускается веселый отряд солдат, взявшись за руки и распевая гимн, который я не узнаю: Марсельезу.


“Но что вы сделали с Елисеем?”


“Президент вашей республики? Он в Лионе, на коронации розовых кустов. Товарищи сегодня подарят ему розы, шипы и все такое”.


“Что? Провинции...”


“Конечно! В Марселе, Нанте, Гавре сейчас все кипит. Там, возможно, будет немного сложнее, чем здесь, где все идет мирно”.


“Мирно!”


“Конечно. Было необходимо ускорить работу нескольких агентов, которые были не очень услужливы в банке, когда Управляющего увезли в хранилище. Будем надеяться, что это все. Мы не мужики. У народной революции будут чистые руки. Она не такая, как ваша, что не означает упреков ”.


“Мой?” Восклицаю я.


“Правильно — буржуазный ... 89 ... 93 ... Права человека, мошенник. Это мы заявляем о них, о правах человека ...”


Октав в самом разгаре, он открывает свое щедрое сердце. Тем не менее, легкое хихиканье вызывает у меня некоторое беспокойство.


“Однако есть несколько, которых мы хотели бы прислонить к стене, как и остальных…например, вашего Блюма.48 Тем временем наш уполномоченный по вопросам правосудия только что открыл тюрьмы. Не то чтобы нам нравились убийцы, если таковые там есть, но необходимо освободить место, не так ли?”


Мы достигли Арки Великой армии.


Я отдаю дань уважения нашему прошлому.


Куда делись времена, когда Франция проливала свою кровь за освобождение народов? Что стало с той эпопеей свободы, которой служило оружие, которую возвышенный камень Руда делает такой актуальной?49 Как далеко мы продвинулись с тех пор, и какими непонимающими кажутся эти люди в наших воспоминаниях! Что общего у меня, старого либерала, с этим жестоким и решительным человеком, марширующим рядом со мной?


Тем не менее, я спрашиваю его: “В общем, Октав, скажи мне, куда движется твоя революция? Что ты собираешься делать с Парижем и как ты собираешься его удерживать?”


“Это довольно просто”. Решительный - определенно подходящее слово. “То, что снесено, не восстанавливается. Вы спрашиваете меня, каковы наши планы? Заводы фактически принадлежат нам, как вы говорите; как вы собираетесь вернуть их обратно? И вы увидите, что мы практичны. Наши слесари займутся этим первым делом с утра. Все квартиры, ставни в которых, как мы видим, закрыты, будут заняты семьями из Сент-Уана, Сен-Дени и Пантена. Недостатка в арендаторах нет. Что касается тех, которые еще заселены, мы поделимся ”.


Я делаю испуганный жест.


“Мы не хотим никому быть неприятными”, - добавляет Октав. “Например, в вашем доме, где так много спален и гостиных, полных книг, я хочу, чтобы у вас был кто-то хороший. Я пришлю тебе свою жену и ребенка. Таким образом, ты не будешь испытывать неудобств. ”


Я не осмеливаюсь выразить свою благодарность, испытывая ужас перед детьми, которые трогают книги и переворачивают бумаги. Но Октав доброжелательно продолжает: “Вы также можете взять мою невестку - у нее всего двое маленьких детей. Он ехидно добавляет: “Ты беспокоишься, что она будет мешать? С ней нетрудно. Тебе будет довольно уютно ”.


И когда мой спаситель оставляет меня на руках заплаканного консьержа, он добавляет с последней улыбкой: “Вам понравится мой шурин. Он один из вас — наборщик текста в "Юманите". Есть кое-кто, кто оценит вашу библиотеку!”50


Pierre de Nolhac: Вавилонский столб в Ферни


(1932)


Лига Наций одержала победу. Ее работе аплодировали; на земле воцарился мир, ужасной войны, которой так долго угрожали, удалось избежать. Национализм утих; сырье распределялось настолько хорошо, насколько это было возможно; границы были почти установлены; бюджеты были почти сбалансированы; и народы, в целом, были почти довольны.


За эти удачные результаты верующие благодарили Провидение; скептики приписывали их силе обстоятельств, а Лига Наций, как и подобает, приписывала эту честь Лиге Наций.


На сцену счастья легла небольшая тень: в момент открытия 595-й-й сессии в повестке дня не было ни одного важного вопроса. Успех истощил их всех, и функционеры, число которых значительно увеличилось благодаря всей работе, связанной с этой могущественной организацией, тщетно искали предлог для повышения своей заработной платы. Неблагодарные нации думали, что им достаточно хорошо заплатили за те блестящие услуги, которые они оказали человечеству.


Вопрос престижа был более серьезным, и Верховный совет был озабочен им. Какая тема обсуждения должна была оживить заседания во Дворце Наций перед аудиторией, состоящей из элитных мужчин и блистательных дам? Как можно было доказать, что речь по-прежнему необходима как украшение истины? Старшим участникам было трудно смириться с тем, что они не начнут большую дискуссию.


Оставаясь словоохотливым после того, как когда-то был красноречив, почтенный Бессменный президент продолжал поддерживать моральный авторитет Франции, несмотря на сонливость, на которую давал ему право его преклонный возраст. Но этот ум, столько лет богачивший ресурсами, признал, что кризис был грозным.51


Они обратились в Международный комитет по интеллектуальному сотрудничеству, в который, как всем известно, входят самые проворные представители интеллигенции в мире, но даже ICIC признал свое бессилие. Компания приложила столько усилий к сложной координации, что ее великолепная мельница никогда не переставала молоть. В настоящее время компания была занята унификацией системы знаков препинания в различных типографиях мира, но проблема с точками и запятыми, какой бы важной она ни была, могла вызвать равнодушие только у серьезных умов.


Однако именно с этого направления пришло спасение. Тридцать третий подкомитет ICIC только что нашел жизнеспособное заявление.


Свободное государство Гренландия оплакивало бедность своих художественных коллекций. Его недавно построенный музей, построенный за большие деньги из самых редких пород дерева, в настоящее время содержит только несколько шкур белого медведя, по общему признанию великолепных. Из этих останков невозможно извлечь никакой эстетической информации. Однако разве не справедливо, что молодая нация, стремящаяся к прогрессу, должна наслаждаться более возвышенными удовольствиями? Он взывал к духу солидарности, который теперь объединил людей, и энергично призывал разделить с ним справедливую долю общих сокровищ.


Как можно было отказать в такой трогательной просьбе? Как мог этот призыв к красоте, прозвучавший из-за шестьдесят пятого градуса северной широты, остаться без ответа?


Сразу стало очевидно, что речь идет о величайших принципах. Несколько стран без колебаний высказались за лучшее разделение мировых произведений искусства. Исландия, Патагония и Новые Гебриды поддержали заявку Гренландии. Официальные беспроводные сообщения облетели планету, и было легко предвидеть, что большинство стран, находящихся в менее благоприятном положении, быстро составят и подкрепят свои жалобы многочисленными обсуждениями.


Отчет, который был срочно затребован, имел большой успех. В разгар волнения делегат независимой Маньчжурии прочитал документ, который он деликатно написал по-японски, чтобы его можно было лучше понять. В нем был сделан решительный вывод в пользу просьбы: “Лига Наций добилась справедливого раздела пшеницы, золота и радия; ей остается завершить раздел богатства искусства, которое не менее необходимо для жизни человека”.


Избранный с энтузиазмом, проникнутый чистой доктриной ICIC, новый Комитет по богатству искусства пообещал Лиге Наций обширное пленарное заседание.


Откуда взялась гениальная идея разместить верховных комиссаров, которым поручено разработать план великой реформы, в Фернее?52 Возможно, это был какой-то эрудированный и злобный человек, который вспомнил, что видел Вольтера среди противников Лиги Наций, и его замечание было, на самом деле, довольно неудачным: “Я поверю в вечный мир в тот день, когда ястребы перестанут есть голубей”.


Представилась возможность разыграть перед тенью сеньора де Ферне спектакль всеобщего согласия.


Публике хватило более простой причины. Всем казалось, что необходимо изолировать обсуждения от различного давления и без того перевозбужденного общественного мнения. Нигде не было так обеспечено спокойствие, как в этом старом философском скиту недалеко от Женевы, который оставался храмом человеческой мудрости.


В тот весенний полдень репортеры всех газет мира, с большим трудом сдерживаемые жандармерией, толпились на улицах деревни, им не терпелось позвонить по телефону, телеграфировать или передать свои сенсационные неточности по беспроволочному телеграфу.


Внутри дома, когда вспыхнул магний, фотопластинки запечатлели живописную публику. Через французские окна, выходящие в сад, был виден карточный стол, за которым великий человек играл в вист со всей Европой. Повсюду, в креслах эпохи Людовика XV, представители держав демонстрировали свои пальто. Секретари и переводчики изобразили корону улыбок. Изящной группой выделяясь на бледном фоне деревянных панелей, дюжина стенографисток подкрашивала губы губной помадой. Благодаря неосторожности камеры история узнает, что корреспондент "Чикаго" Таймс, спрятавшись под банкеткой, делал тайные заметки.


Откинув назад свои прекрасные седые волосы, Постоянный президент поднялся на ноги для инаугурационной речи. “Господа, ” сказал он, “ я объявляю достопамятное заседание открытым”. И стенографистки с карандашами в руках почувствовали, что падают в обморок при первых аккордах мелодии


“Позвольте мне прежде всего поблагодарить всех вас за то, что вы выбрали для этой исторической дискуссии уголок французской земли, который навсегда сохранит память о выдающемся философе. Демократия моей страны всегда чтила знаменитого Вольтера как предшественника, ибо никто лучше не служил бессмертным принципам Революции ”.


“О какой революции он говорит?” - прошептал один делегат на ухо своим соседям, но никто из них не смог ответить.


Эмоционально затронув дела Каласа и Дрейфуса, оратор объявил себя сторонником ренационализированного переосмысления искусства, привилегию которого не могли сохранить нации, не имевшие никаких других прав, кроме своей древности.


“Франция, господа, полна решимости оставаться во главе непреодолимого движения, которое привлекает умы к лучшей справедливости. Отличный производитель изысканной пищи, она готова быть щедрой к братским рукам, которые протянуты к нам. Господа, никто в этом помещении, — его жест расширил пространство маленькой философской гостиной, — не сомневается, что это поможет окончательному укреплению мира между народами, ради которого вы неустанно трудились ...”


Неожиданное наречие обозначило интонацию, на завершение которой оратору не дали времени. Он сел посреди шумных оваций, в то время как за его стеной пресса радовалась этому доброму предзнаменованию.


Менее оптимистичные соседские воробьи, встревоженные грохотом, предусмотрительно перелетели швейцарскую границу.


Представитель Иберийской федерации, поднявшись на ноги, дал великолепное заверение в том, что все художественные сокровища его страны, накопленные веками, будут в распоряжении ассамблеи.


Такой роскошный жест вызвал поток щедрых заявлений. Было замечено, что страны, которые не обладали ничем, кроме своей доброй воли, распространяли его с расточительным красноречием.


Такие излияния еще раз свидетельствовали о врожденной щедрости человеческого вида. Но, поскольку невежество - мать неблагодарности, никто не подумал о посмертной мести, предложенной53-летнему Жан-Жаку в том самом доме соперника, который столько раз жестоко обращался с ним.


“Мы переходим к составлению статей”, — провозгласил Президент, который, выполнив свою обязанность, закрыл глаза и тихо удалился.


Взгляды были перенесены на скандинавские очки выдающегося юриста, известного четкостью своего стиля и беглым владением женевским наречием. Его формула была готова.


“Статья первая. Эстетический контингент, применяемый к музеям каждого народа, основан на числовом коэффициенте его национальной агломерации ”.


Никто не смог бы выразить это лучше. В то время как переполненные переводчики множили неверные толкования на разных языках, обычные эпитеты — очаровательный, превосходный, решительный — циркулировали вокруг кресел.


Налицо одно-единственное возражение: итальянский делегат, молодой потомок Дожей, объявил вопрос несвоевременным и неправильно поставленным — но такая позиция, явно фашистская, не вызвала никакой бури.


Рейх взял на себя ответственность за транспортировку произведений искусства; его организационная техническая мощь была впечатляющей, и он сохранил команду одноразовых генералов, которые отвечали за оккупированные регионы во время Великой войны.


“Что ваша благородная нация внесет в фонд, который будет создан для общей находки?” - спросил один делегат.


Доктор Киртиус, казалось, был удивлен этим нескромным вопросом.


“Численность населения Германии, “ сказал он, - дает ей право быть среди принимающих сторон, а не жертвующих. Он ждет своей доли щедрот Лиги Наций, и в любом случае он беднее, чем принято считать; в Берлинском музее есть подделки. Возможно, мы согласились бы на несколько обменов.”


“Золотая тиара Сайтафарнеса могла бы принадлежать тебе”, - предположил кто-то.54


Поскольку доктор, по-видимому, не понял этой компенсации, кто-то сказал ему, что немецкий гиперкритицизм недавно установил подлинность древней скульптуры этого чуда, несмотря на заявления самозванца, утверждавшего, что он ее подделал.


Этот мелкий спор изменил настроение. Каждая из опрошенных впоследствии наций высказала оговорки по своему поводу, и когда Югославия заметила, что в Бельгии хранится огромное количество красивых вещей, не оправдываемое количеством ее жителей, барон Клаас де Тирлемон воспринял это очень плохо и сухо сказал, что некоторые народы, родившиеся вчера, не должны иметь права голоса в этом вопросе.


“В Брюссельском музее тридцать пять работ Рубенса”, - настаивал Балкан. “Этого достаточно для всего мира!”


Несколько глаз заблестели алчностью, которую Боссюэ называл вожделением. Цифры и статистика витали в воздухе; уточнения, пусть и вымышленные, были озвучены знатоками.


“Тридцать мемлингов в Брюгге! Сорок йорданов в Антверпене! Терпимо ли такое чувство собственности в нашем современном обществе?”


Достойный барон взорвался. Его уже хватил апоплексический удар, он побагровел, и пока люди спешили схватиться за его галстук, он бормотал: “Варвары! Варвары!”


Его унесли в самый разгар суматохи. Голландия, почувствовав, что на ее совести слишком много Рембрандтов, ускользнула через заднюю дверь, в то время как президент, внезапно проснувшийся, получил поздравления с безмятежным ходом дебатов.


Презиравшая до тех пор Великобритания, напротив, заявила, что дискуссия стала неприличной из-за неоправданного присутствия мелких наций. Но Греция с горечью возразила, что все еще ждет возвращения Парфенона, который все еще превращается в пыль под небом Лондона.


Хорошее поведение пошатнулось. Один агрессивный голос произнес этот угрожающий афоризм: “Народы имеют право распоряжаться излишками других”.


“Завтра будет война!” - пророкотал один из них.


Это было слишком точно. Они разошлись в беспорядке. Всякая надежда на пленарное заседание была потеряна.


Пчелы в саду оставались хозяйками производства сладостей. Вольтер в своей позолоченной рамке недоброжелательно улыбался, и перепуганные стенографистки не осмеливались перечитывать свою скандальную стенографию.

Pierre de Nolhac: Сезон в Оверни


(1932)


Руайат, 21 июля


Это поле для гольфа в горах - очаровательный уголок Оверни. Ты, мой дорогой муж, которому нравится эта игра, сможешь сыграть не один раунд, когда придешь искать своего дорогого Клода в конце сезона. Трасса превосходна и спускается по склону к долине Руайат, которая скрыта от посторонних глаз, но вид простирается до самой равнины Лимань, простираясь до бесконечности. Можно увидеть часть города Клермон, над которой возвышаются два шпиля кафедрального собора, возвышающиеся на горизонте.


Я могу представить, как вы созерцаете эту мирную сцену, полную света, и вижу, как вы скачете по траве с дубинкой в руке к тому самому месту, где я пишу. Это очень приятное шале, где я сижу рядом с замечательной бразильской семьей, которую вы знаете и которая сопровождает меня во дворце.


Меня окружают довольно приятные коктейли, которые не мешают мне пить вкусное местное молоко. Мы спустимся вниз, чтобы понежиться на солнышке, по красивой извилистой тропинке, которая проходит среди елей вокруг старого потухшего вулкана Гравенуар. Тут и там открываются карьеры, из которых добывают темный камень, известный как пуццолан. Вся страна восхитительна своей окраской, которая соблазнила бы самых смелых акварелистов...


22 Июля


Мое лечение началось. Газированные ванны забавны; они выпускают на кожу бесчисленные пузырьки, которые очень быстро согревают. Доктор говорит, что мое сердцебиение скоро нормализуется. Даже после отверждения он все равно будет биться у вас быстрее...


23 Июля


Твои друзья, Жак Барду, приехали за мной на машине, чтобы отвезти на экскурсию к вулканическим холмам. Мы прошли через долину, изобилующую источниками, к обширному плато, на котором выстроился целый ряд потухших вулканов. Пюи-де-Дом возвышается над ними своей внушительной массой. Совершая экскурсию по лесу, вы быстро знакомитесь с этими необычными горами. Некоторые из них округлые, другие приплюснуты вверху — там, где, по-видимому, находятся вымершие пасти монстров, — некоторые покрыты лесом, другие голые и дикие. Овернцы, кажется, с гордостью указывают вам с этой высокой галльской вершины на несколько озер, которые, по-видимому, являются древними кратерами.


Мы пили чай в Сен-Сатюрнене, где есть старинный замок, римская церковь и красивый дом твоих друзей. Они прочитали мне стихи местного поэта, в которых описываются поля лавы, которые мы пересекли, беспорядочные глыбы которой были захвачены при последнем извержении. Местное название этого места - cheire, что является тем же словом, что и sciarra, которое обозначает то же самое на Сицилии вокруг горы Этна.


Я скопировал для вас конец стихотворения:


Земля перецвела на диких склонах


О таинственных горах, которые были вулканами,


Но Чир, свидетель древних времен мира,


Раскрывает секреты, которые он пытается скрыть:


Далекий огонь, угрожающая, стонущая волна.


Это напоминает нам о том, что глубокое пламя,


Вечно разъедает свою каменную тюрьму.


Ты любишь поэзию; эти строки очаровали меня.


24 Июля


Еще одна экскурсия: после гор - равнина. Мы пересекли широкую и пышную Лимань, протянувшуюся между двумя цепями, во всех направлениях, сначала чтобы посетить Тьер, его деревянные дома и катлеров, а затем добраться до Виши по берегу реки с красивым названием Доре. Великий Виши всегда шумный, элегантный и возбужденный.


На обратном пути мы увидели гейзер, о котором все говорят, и который действительно является чем-то экстраординарным. В первый раз он появился внезапно, но крестьяне, опасаясь, что их поля будут затоплены, почти перекрыли отверстие. Несколько дней назад струя появилась снова и поднялась более чем на сто метров. Вода здесь такая же горячая, как в многочисленных минеральных источниках, которые являются богатством региона. Если вы приедете достаточно скоро, то, несомненно, увидите это удивительное зрелище, на которое стекаются толпы. Я рад, что был там.


Возвращаясь в Руайат, мы любовались длинной цепью вулканических холмов, выделяющихся на фоне заходящего солнца. Волнистая линия кратеров, казалось, была изуродована великолепным извержением.


25 Июля


Воды Оверни определенно таят в себе сюрпризы.


Утром я по секрету узнал от доброй женщины с розовыми лентами, которая вытирает меня, когда я выхожу из ванны, что колодцы стали такими горячими, что их нужно остудить. Смесь не сделала ванну менее приятной.


Ваши письма доставляют мне огромную радость. У вас есть хорошие шины для поездок по дорогам Польши? Клермон - великая фабрика по производству этих необходимых предметов; этому там посвящены целые районы, но блэк-сити сохраняет свой характер янсенистского города с его крутыми и узкими улочками, старыми домами из лавы, скульптурными гербами и видами на горы на каждом углу. Я буду твоим гидом, когда ты придешь ко мне на встречу.


26 Июля


Я должен рассказать вам о вчерашнем событии, чтобы вы не беспокоились, если газеты сообщат вам об этом.


Примерно в три часа ночи у нас произошло небольшое землетрясение. Проснувшись от первого толчка, я был выброшен из постели вторым. В одно мгновение весь дворец вскочил с постелей, и пижамы разлетелись по коридорам. Я вернулся в постель, очень предусмотрительно в темноте, потому что, конечно, было электричество.…


Утром мы узнали об инцидентах. Наши бразильцы были ужасно напуганы. Система колокольчиков вышла из строя, стеклянная посуда сильно испорчена, разговоры довольно лихорадочные, но ваш Клод цел. Кто-то отправился грабить магазины в Клермоне, чтобы приобрести свечи, и наши маленькие столики в закусочной живописно подсвечены.


Сегодня заведение оставалось закрытым.


27 Июля


Я был бы вполне доволен, ибо вы знаете, насколько я любопытен, если бы не видел вокруг себя столько страха. Нам обещано неожиданное зрелище, и у нас будут хорошие места.


Гора, о которой я вам однажды упоминал, Гравенуар, дымится, как дымовая труба. Устье, закрытое веками, находится в процессе повторного открытия. Сегодня утром был виден столб дыма, и несколько отважных людей совершили восхождение. Однако отважных меньшинство, и сегодня было объявлено о нескольких поспешных вылетах. Я видел пирамиды экзотических сундуков. Вы, несомненно, одобрите мое нежелание участвовать в этой панике...


28 Июля


Это действительно извержение! Приглушенные взрывы возвещали об этом всю ночь, и я могу заверить вас, что никто толком не спал. Этим утром гора полностью окутана дымом. Из него вытекают два больших потока. Один из них направляется к деревне, другой нацелен на отели. Поток, пожирающий мои прекрасные ели, спускается с впечатляющей скоростью. Если лава не замедлится, она достигнет наших гостиных в течение трех дней. Говорят, что Пюи-де-ла-Нюжер, с видом на Шатель-Гийон, тоже охвачен огнем.


Все уезжают. Сезон испорчен. Бразилия попрощалась со мной, и двое американцев последовали за ней. Я решил вернуться в Париж и поехал бы сегодня вечером, если бы с нетерпением не ждал от тебя письма. Я пойду поищу его на почте завтра утром и сяду на поезд в двенадцать пятьдесят из Клермона.


A bientôt. Возвращайся поскорее.


В газетах от 29 июля появилась следующая статья:


Беспрецедентная катастрофа обрушилась на одну из красивейших французских провинций. Лимань исчезла!


Объявленное вчера повторное пробуждение вулкана спровоцировало катаклизм, который до сих пор необъясним. Великая Оверньская равнина затонула, и в считанные минуты подземные воды полностью покрыли ее.


Крупные города — Клермон, Риом, Виши - находятся под водой, как и сотни небольших городков и деревень. Число жертв оценивается в четыреста тысяч. Извержение двух гор внезапно прекратилось.


Самолеты, пролетавшие над горячим морем, увидели под поверхностью трагическую карту этого несчастного региона. Шпили и крыша собора Клермон образуют на нем странный островок. Цепь вулканических холмов отражается в огромном озере. На железнодорожных линиях можно различить, что поезда отправляются ровно в двенадцать пятьдесят пять.

Pierre de Nolhac: Дневник доктора Дж . Х. Смитсона


из Университета Сиэтла (штат Вашингтон).


(1932)


Четырех дней, чтобы увидеть Европу, слишком мало. Конечно, мы летим быстро; из Варшавы в Бухарест можно долететь за час. Эта маленькая страна однообразна, но при усердном поиске культурный американец может найти здесь материал для обучения.


Я хотел бы узнать прошлое народов, образовавших эти новые Соединенные Штаты; я бы получил большее удовольствие от своего путешествия, но у человечества такая долгая история, что ее невозможно охватить целиком. Ритм мира ускоряется, и за последние сто лет произошло больше изменений, чем за предыдущую тысячу.


Анналы наших собственных Штатов — моего родного Айдахо, например, — были обильно заполнены после наших революций. В двадцатом веке Америка развязала войну в Европе; здесь об этом до сих пор помнят. Мой прадед, необыкновенный человек, участвовал в ней, когда ему было двадцать, и мой отец до сих пор рассказывал о той войне. Сегодня для наших школьников это уже не что иное, как дата.


Едва ли будучи информированными о событиях, которые гораздо более важны для нас, как мы можем интересоваться приключениями остального мира? Огромные отрезки истории остались позади; человеческая память больше не имеет к ним отношения.


Я с трудом узнаю в Европе колыбель цивилизации, которую нам описывали. Ее душа стала для нас чужой. Мы, придающие первостепенное значение идеальным ценностям и бескорыстному любопытству ума, не можем понять, что кто-то может пренебрегать сокровищами искусства и мысли, однажды познав их. Какая здесь демонстрация промышленных городов, какие массы скоропортящихся товаров, какая жестокая погоня за удовольствиями! Глаза путешественника повсюду ранены.


Я бы не стал продлевать свою экскурсию, если бы не заметил тут и там несколько следов любопытного прошлого: место, освобожденное от наложения железа, заброшенный памятник, который забавляет мою археологическую некомпетентность.


Я завершаю свои полеты в Париже. Открою ли я там, под его банальной роскошью, тайные красоты, говорящие моему сердцу? Я уже классифицировал его самые древние здания в хронологическом порядке. Пантеон и Триумфальная арка, очевидно, относятся к римским временам. Храм на Монмартре не менее древний, и я с уважением смотрю на купол, который великий Наполеон построил, чтобы укрыть свою гробницу.


Такая старинная церковь, как Нотр-Дам, привлекает меня своей религиозной таинственностью. Но места молитвы менее посещаемы, чем наши прекрасные американские соборы, такие яркие и оживленные, где утверждается благочестие нашего народа. На этом восточном континенте это, кажется, задушено материалистическим безразличием масс, слишком гордящихся техническим прогрессом, чтобы возвыситься до божественных забот.


Как европеец из Франции может поддерживать лихорадку производства и конкуренции, которая не дает ему покоя? Мы управляем материей, как и он, но мы не подчиняем ей свои души. После суровых экономических кризисов, пошатнувших наш древний эгоизм, кажется, что немного старой Америки Вашингтона и Линкольна появилось вновь. Наши семьи снова стали патриархальными. Они сплочены и трудолюбивы. Природа окружает их и очаровывает. Блага нового мира используются для того, чтобы предоставить нам досуг для жизни.


Давайте прославим наши великие университеты Тихого океана, которые завершают одухотворение этого великого народа! Наследники греко-латинского гуманизма, мастера, передающие мудрость вместе со знаниями, формируют целостное человеческое существо. Они представляют собой идеал. Кто здесь читает поэтов? Под небом, которое видело рождение Гомера и Китса, их больше никто не читает. У нас на родине они стоят на книжных полках у студентов и рабочих. Стихи, которые я сочиняю, так же популярны по всему Айдахо, как и песни наших музыкантов. Что может случиться с нацией, которая заменяет поэзию бизнесом и больше не знает цены всему, что не служит цели?


У этих огромных городов, которые до сих пор называют себя столицами, есть одна общая черта: она появляется сразу, как только пролетаешь над ними. Центр ограничен. Состоит из узких и душных улиц. По мере удаления улицы становятся шире, зеленых насаждений становится больше, и воздух там становится пригодным для дыхания. Париж, сегодня величайший город, поскольку его население приближается к пятнадцати миллионам, простирается от Уазы до Марны. Его холмы покрыты лесами; тот, что в Сен-Жермене, на берегу Сены, довольно симпатичный. Следы старых дорог ведут воздушного путешественника к тому, что известно как Юго-Западное предместье, где есть несколько достопримечательностей, которые стоит посетить.


Спускаешься в круглое пространство. В центре находится одна из статуй всадников, которые довольно часто встречаются в Европе. Говорят, что этот человек представляет нашего генерала Лафайета; я думаю, что более вероятно, что это древний король страны, по приказу которого был построен близлежащий замок. Это здание делает глубины этого предместья очень густонаселенными. Наши американские туристы сохранили обычай приезжать посмотреть на него. Как и они, я посетил два больших зала, один из которых, все еще украшенный, напоминает старый театр; они служат школами электричества. В центре замка, который открывает для вас смотритель, находятся довольно маленькие комнаты с картинами, значение которых сегодня ускользает от нас. В любом случае, почти все они со временем пришли в негодность, и той части здания, которая больше не используется, грозит разрушение. Каждый по привычке отрывает кусочек мрамора или бронзы, чтобы забрать его с собой.


Я размышлял над некоторыми размышлениями о хрупкости человеческой славы, следы которой сохранились здесь, и пообещал себе, что однажды изучу их в своих книгах, когда ко мне подошел очень пожилой мужчина с приветливыми манерами. Он пересекал двор с ключами в руке и предложил пустить меня в сад. У меня оставался еще час до наступления темноты, и я согласился.


Заброшенный сад сначала понравился мне своим величием. Чем дальше я продвигался по террасе, тем больше убеждался, что заброшенный замок, должно быть, был в свое время чем-то великолепным. Длинные фасады представляли собой точную гармонию; не это ли историки называют “французским вкусом”? Я никогда так хорошо не ощущал, что величие - это не то же самое, что грандиозность. Линии остались нетронутыми, даже несмотря на то, что проржавевший камень безжалостно свидетельствовал о заброшенности.


Почему сохранился этот бесполезный фасад, если никто больше не приходит посмотреть на него? Два больших пруда, полных зеленоватой воды, все еще смутно отражали его, и я понял, какое благородство было в чистоте этих зеркал. Бронзовые фигурки, все еще лежащие на разрозненных краях, показались мне более красивыми, чем все знакомые мне.


Одна из них, высокая и стройная женщина, игравшая с ребенком, странно посмотрела на меня, как будто хотела пробудить во мне нежную ностальгию. Одним взглядом она заполнила весь сад.


Я шел по тропинкам, следы которых едва сохранились среди высокой травы. Беспорядочно растущие кусты преграждали путь. Дикая местность покрывала то, что когда-то было газонами. Лестницы, фонтаны и колоннады осыпались под зарослями, позволяя разгадать весь план, по которому они были распределены.


Однако на каждом шагу появлялись таинственные статуи, которые обнаруживали под мхом совершеннейшую работу. Не одна, упавшая со своего пьедестала, лежала на земле, ее конечности были разбросаны. Я не осмеливался прикоснуться к ним; уважение останавливало меня перед этими символами.


Были ли это древние божества, которым были посвящены эти леса? Или аллегорические изображения забытых героев? Или просто простые украшения, придуманные для роскошного жилища? Я склонялся к первой из этих гипотез - и поскольку магия сохраняется в изображениях исчезнувших богов, я ускорил шаги под ветвями, не осмеливаясь дальше расспрашивать о загадке шариков.


Великую тишину нарушал только прыжок белки или прохождение какого-нибудь неизвестного животного. Тени в листве сгущались, делая одиночество еще более гнетущим. Я не знаю, как, заблудившись в этом лабиринте, я снова оказался на террасе, лицом к перспективе, открывающейся за далекий горизонт. Длинный канал блестел там в лучах солнца, которое вот-вот должно было исчезнуть.


Когда я обернулся, то увидел пламя заката, ярко отражающееся во всех окнах от одного конца замка до другого: мимолетный апофеоз, который длился всего мгновение, но который навсегда останется в моей памяти.


Я посетил прошлое; отныне это прошлое жило во мне. То, что оно позволило мне увидеть — этих оживших богов, эти неопределенные тени — больше не покинет меня.


Старик, который представил меня, сделал знак, что собирается уходить. Я попросил его назвать мне название этого странного места. Он посмотрел на меня, слегка удивленный.


“Это Версаль, месье”.


Примечания


1 Комедия Жана-Франсуа Реньяра 1787 года.


2 Урания - муза астрономии.


3 Аббат Ноэль-Антуан Плю (1688-1761), автор новаторского труда по популяризации науки "Спектакль о природе" (1732).


4 Жак-Анри Бернарден де Сен-Пьер (1737-1814), наиболее известный по роману "Поль и Виржиния" (1788), оставил для посмертной публикации трехтомное исследование "Гармонии природы" (1815).


5 Генри Пембертон (1694-1771) был врачом, одним из немногих личных друзей Ньютона. Он отредактировал третье издание Principia Mathematica, которое появилось в 1726 году.


6 Астроном, математик и революционер Жан-Сильвен Байи (1736-1793)


7 Цифра “вдвое меньше” кажется совершенно произвольной, учитывая отвращение автора к математике. Если бы он мог применить измерения и вычисления к таким жизненно важным данным, как толщина атмосферы, угол падения на нее лучей света и предполагаемый показатель преломления “линзы”, образованной атмосферой, он бы наверняка понял, что это утверждение, краеугольный камень его аргументации, абсурден.


8 Этот аргумент справедлив только в том случае, если теория тяготения Ньютона ложна, поэтому в попытке использовать его в качестве доказательства этой ложности есть подозрительная замкнутость


9 Геофизик Пьер Буге (1698-1758) измерил небольшие региональные колебания силы тяжести Земли из—за изменений плотности подстилающих пород, в результате чего “аномалия Буге” названа в его честь, но изменения были далеко не такими впечатляющими, как утверждается в этом заявлении.


10 Голландский юрист Виллем Якоб С'Гравесанде (1688-1742), который в 1717 году был назначен профессором математики и астрономии в престижном Лейденском университете, стал одним из ведущих популяризаторов работ Ньютона в континентальной Европе. Он провел множество экспериментов, чтобы продемонстрировать ньютоновские принципы, и произвел большое впечатление на Вольтера.


11 Ссылка на автора: “Физический словарь Паулиана, 8-е-е издание, статья Sgravesande”. Текст, о котором идет речь, принадлежит другому важному пионеру популяризации науки, Эме-Анри Паулиану (1722-1802),


12 Ссылка на автора: “См. Bailly, Histoire de l'Astronomie, сокращенный до 2 томов октаво, том. II, стр. 299, 322 и 333.” Цитаты в этом абзаце и в следующей речи Журуфля взяты из того, что изначально было отдельной работой по современной астрономии, опубликованной в 1779 году, которая является продолжением первого тома по древней астрономии 1775 года.


13 Ссылка на автора “Смотрите Байи, особенно книгу XX, озаглавленную Ньютон”.


14 Pierre-Louis Maupertuis (1698-1759).


15 Ссылка на автора: “См. Lalande, Abrégé d'Astron. № 1064, и Bailly, Histoire de l'Astonomie, vol. II, стр. 311 издания, сокращенного до двух томов объемом в октаво.” Ранее упоминался французский астроном Жером Лаланд (1732-1807), чья "История астрономии" 1802 года была обновлена и заменила "Историю астрономии" Байи, но цитата взята из более ранней работы, Abrégé d'astronomie, опубликованной в 1774 году.


16 Ссылка на автора: “Байи, там же. том. II, стр. 312”.


17 Author’s reference: “Exposition du système du monde, vol, II p. 127.” Цитируемый текст, опубликованный в 1808 году, принадлежит перу Пьера-Симона Лапласа (1749-1827).


18 Если бы автор не был таким решительным врагом измерений и вычислений, он, возможно, потрудился бы проверить, не является ли это знакомое явление оптической иллюзией, вызванной близостью точек для сравнения, когда солнце и луна находятся близко к горизонту.


Маруфль 19 означает “деревенщина” или “простак”, но я оставил это без перевода, чтобы сохранить каламбур имени Журуфля.


20 Жан-Феликс Пикар (1620-1682) опубликовал "Историю земли" в 1671 году. Ричард Норвуд (ок. 1590-1675) вычислил длину меридиана, пройдя пешком от Лондона до Йорка и проведя наблюдения за высотой солнца. Обе их оценки были достаточно точными, учитывая примитивную природу их приборов, и не подтверждали сделанный здесь вывод, который, конечно, ложен, как показали многие последующие измерения.


21 Джованни Доменико Кассини (1625-1712) предложил проект измерения дуги меридиана с севера Франции на юг, который был начат в 1683 году, но вскоре отменен. Он предпринял вторую попытку в 1700 году с несколькими сотрудниками, которая дала ошибочный результат в результате плохого сопоставления измерений, сделанных разными людьми, что Кассини — противник ньютоновской теории — приветствовал.


22 Ссылка на автора: “Том. II, стр. 332 издания, сокращенного до 2 томов октавио”.


23 Ссылка на автора: “Байи, то же издание и тот же том, стр. 260, 344 н.э. 345”.


24 В 1738 году, после экспедиции в Лапландию, Мопертюи опубликовал книгу на тему формы Земли, подтверждающую тезис Ньютона.


25 Ссылка на автора: “Смотрите L'Exposition du Système du monde vol. II, стр. 12, первое издание, и страница 179 шестого и т.д.”


26 Ссылка на автора: “Смотрите "Экспозицию системы мира", том II, статьи об атмосферах небесных тел, в которых автор говорит в конце статьи, что рассматриваемая атмосфера едва обнаруживается, и т.д., и т.п.”


27 Ссылка на автора: “Смотрите L'Exposition du Système de monde, vol. II, article IX, ‘Des atmosphères sidérales.’”


28 Ссылка на автора: “См. Физический словарь Паулиана, 8-е-е изд. Том. IV, стр. 88.”


29 Автор прилагает к тексту своих драматических диалогов письмо, написанное в октябре 1816 года на тему гипотезы о внеземном происхождении метеоритов, которую он порочит — как и многие другие — утверждением, что “камни падают с Луны”. Поскольку это не имеет прямого отношения к драме, я опустил это; в нем содержатся те же жалобы на теорию тяготения, а также содержится некоторая суровая критика теорий Месмера относительно “животного магнетизма”.


30 В студенческие годы Фома Аквинский был известен как “Бессловесный бык" — суждение, против которого протестовал Альберт Великий, у которого он учился, якобы заявив, что однажды его рев будет услышан по всему миру.


31 Психиатр Морис де Флери (1860-1931) опубликовал множество книг на такие темы, как неврастения, депрессия, бессонница, “старческая истерия” и криминальный склад ума. Цитируемый общий учебник был опубликован в 1898 году.


32 Чрезвычайно популярный, но ныне забытый фельетонист Эмиль Ришбур (1833-1898)


33 Тогдашняя штаб-квартира французской полиции.


34 В 1890 году, когда происходит действие этой сцены, известный художник и оккультист Леон Шеврей (1852-1939) еще не приобрел репутации популяризатора оккультных наук, и последующая ссылка на “его день” предполагает, что подразумевается парфюмер Этьен Шеврей, который проявлял большой интерес к спиритизму и связанным с ним предметам, но, похоже, не опубликовал никаких книг на эту тему.


35 История о попытке Жака Эймара применить свои предполагаемые навыки подводного плавания для расследования убийства в Лионе в конце 17 века упоминается в многочисленных текстах 19 века.


36 Судебный процесс над Мишелем Эйро и Габриэль Бомпар по обвинению в убийстве Туссена Гуффе в феврале 1891 года был одним из величайших главных событий того периода, и память о нем была бы очень свежа, когда предположительно происходит эта сцена.


37 Неврологи Ипполит Бернгейм (1840-1919) и Жан-Мартен Шарко (1825-1893). Первый разработал теорию внушаемости, пытаясь объяснить феномен гипноза, в то время как второй широко использовал гипноз в своих знаменитых исследованиях “истерии” в Сальпетриере.


38 А лабаденс, на парижском арго, - старый школьный или университетский друг.


39 Карл фон Райхенбах (1788-1869) был научным исследователем, сделавшим несколько заметных открытий в химии и ставшим значительным пионером в исследовании взаимосвязи между электричеством и магнетизмом, которые он попытался связать с универсальным полем энергии, которое он назвал “одической силой”. Он также предположил, что последний несет ответственность за феномены гипноза.


40 Герой 11 века Родриго Диас де Вивар был известен как Эль Сид (Властелин) и Эль Кампеадор (Чемпион).


41 Санчо I был королем Португалии с 1185 по 1212 год.


42 Но воссоединился ли он с бедной мисс Адд, которая, вероятно, не получила извинений от Розамур за свою глупость, не поняв, что она, на самом деле, нашла для него пропавшего ученого? Конечно, мы имеем право услышать и, возможно, принять как должное, что она действительно вышла замуж за Пилеша и с тех пор жила долго и счастливо.


43 Пий XII, к которому относится эта история, - это не Эудженио Капелли, который стал Пием XII в нашей истории, когда был избран в 1939 году, поскольку история была опубликована до этой даты; однако, учитывая, что правящим папой в то время был Пий XI, принявший этот титул в 1922 году, этот титул казалось бы логичным присвоить ближайшему будущему папе. Также в 1922 году Бенито Муссолини стал премьер-министром Италии, хотя “Дуче” он стал только в 1925 году.


Галехада 44 - термин на провансальском диалекте, обозначающий своего рода шутку или небылицу.


45 Когда была написана эта история о будущем, радикал Эдуард Эррио (1872-1957), должно быть, проработал по крайней мере один срок на посту премьер-министра из трех, которые он занимал с 1924 по 1932 год, но он так и не был избран президентом Республики. Романист Пьер Бенуа (1888-1962) был избран в Академию в 1931 году; Пьер де Нольяк (который был избран в 1922 году), несомненно, считал его немного низкопробным человеком, и предложение о его назначении руководить комитетом по обновлению официального словаря французского языка Академии является саркастичным.


46 Печально известный своими правыми взглядами Жан Кьяппе (1876-1940) был главой полиции в 1920-х годах и префектом полиции в начале 1930-х, пока его не уволили в феврале 1934 года, что вызвало массовую демонстрацию поддержки, переросшую в беспорядки.


47 Анри Гуро (1867-1946), отличившийся во время Великой войны, был военным губернатором Парижа с 1923 по 1937 год.


48 Леон Блюм (1872-1950) был политиком умеренных левых, который в конечном итоге проработал три срока на посту премьер-министра с 1936 по 1947 год, после написания настоящей истории. На протяжении двадцатых и большей части тридцатых годов он редактировал социалистическую газету Le Populaire.


49 Франсуа Руд (1784-1855) изваял фриз и одну из самых известных групп на Триумфальной арке - “Департамент добровольцев 1792 года”, более известный как “Марсельеза”.


50 Когда была написана эта история, "Юманите" все еще была ежедневной газетой Французской коммунистической партии.


51 Председатель Ассамблеи Лиги Наций часто менялся, но Генеральный секретарь занимал эту должность более длительные периоды; Эрик Драммонд, граф Перт, занимал эту должность с 1920 по 1933 год.


52 Судьба французской коммуны Фернекс в Юре, недалеко от границы со Швейцарией, кардинально изменилась, когда великий философ Вольтер решил обосноваться там в 1759 году, купил поместье и изменил его название на Ферней, потому что, по его мнению, слишком много мест в регионе имеют названия, оканчивающиеся на x. Он построил там замок, профинансировал строительство церкви (возможно, по иронии судьбы), основал многочисленные кустарные производства и фактически создал небольшой городок. Он жил там до своей смерти в 1778 году.


53 i.e., Rousseau.


54 В 1896 году Лувр приобрел золотую тиару, которая предположительно принадлежала скифскому царю Сайтафарну. Его подлинность была оспорена немецким археологом Адольфом Фуртвенглером, и попытки Лувра защитить его подлинность потерпели крах, когда русский ювелир, изготовивший его, продемонстрировал свои претензии, изготовив идентичный дубликат, и таким образом стал знаменитым.


КОЛЛЕКЦИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ И ФЭНТЕЗИ


105 Адольф Ахайза. Кибела


102 Alphonse Allais. Приключения капитана Кэпа


02 Анри Аллорж. Великий катаклизм


14 Дж.-Дж. Арно. Ледяная компания


152 André Arnyvelde. Ковчег


153 André Arnyvelde. Изуродованный Бахус


61 Charles Asselineau. Двойная жизнь


118 Анри Оструи. Эвпантофон


119 Анри Остри. Эпоха Петитпаона


120 Генри Остри. Олотелепан


130 Барийе-Лагаргусс. Последняя война


103 С. Генри Берту. Мученики науки


23 Richard Bessière. Сады Апокалипсиса


121 Richard Bessière. Мастера молчания


148 Béthune (Chevalier de). Мир Меркурия


26 Альберт Блонар. Еще меньше


06 Félix Bodin. Роман будущего


92 Луи Буссенар. Месье Синтез


39 Альфонс Браун. Стеклянный город


89 Альфонс Браун. Покорение воздуха


98 Эмиль Кальве. Через тысячу лет


40 Félicien Champsaur. Человеческая стрела


81 Félicien Champsaur. Оуха, Король обезьян


91. Félicien Champsaur. Жена фараона


133 Félicien Champsaur. Homo-Deus


143 Félicien Champsaur. Нора, Женщина-обезьяна


03 Дидье де Шузи. Ignis


166 Jacques Collin de Plancy. Путешествие к центру Земли


97 Мишель Корде. Вечный огонь


113 André Couvreur. Необходимое зло


114 André Couvreur. Кареско, Супермен


115 André Couvreur. Подвиги профессора Торнады (том 1)


116 André Couvreur. Подвиги профессора Торнады (Том 2)


117 André Couvreur. Подвиги профессора Торнады (том 3)


67 Капитан Данрит. Подводная одиссея


149 Камилла Дебанс. Несчастья Джона Булля


17 Ч. И. Дефонтене. Звезда (Пси Кассиопея)


05 Чарльз Дереннес. Жители Полюса


68 Джордж Т. Доддс. Недостающее звено и другие истории о людях-обезьянах


125 Чарльз Додман. Бесшумная бомба


49 Альфред Дриу. Приключения парижского аэронавта


144 Одетт Дюлак. Война полов


145 Renée Dunan. Высшее наслаждение


10 Henri Duvernois. Человек, который нашел Себя


08 Achille Eyraud. Путешествие на Венеру


01 Генри Фальк. Эпоха свинца


51 Charles de Fieux. Ламекис


108 Луи Форест. Кто-то крадет детей в Париже.


31 Арнольд Галопин. Доктор Омега


Арнольд Галопин, 70 лет. Доктор Омега и Люди-тени.


112 Х. Гайяр. Удивительные приключения Сержа Мирандаля на Марсе


88 Джудит Готье. Изолиния и Змеиный цветок


163 Raoul Gineste. Вторая жизнь доктора Альбина


136 Delphine de Girardin. Трость Бальзака


146 Jules Gros. Ископаемый человек


57 Эдмон Харокур. Иллюзии бессмертия


134 Эдмон Харокур. Даах, первый человек


24 Nathalie Henneberg. Зеленые Боги


131 Eugene Hennebert. Заколдованный город


137 P.-J. Hérault. Восстание клонов


150 Jules Hoche. Создатель людей и его формула


140 П. д'Ивуара и Х. Шабрийя. Вокруг света за пять су


107 Jules Janin. Намагниченный Труп


29 Мишель Жери. Хронолиз [БОЛЬШЕ НЕ ДОСТУПЕН]


55 Гюстав Кан. Повесть о золоте и молчании


30 Gérard Klein. Соринка в глазу Времени


Фернан Колни, 90. Любовь через 5000 лет


87 Louis-Guillaume de La Follie. Непритязательный Философ


101 Jean de La Hire. Огненное колесо


50 André Laurie. Спиридон


52 Gabriel de Lautrec. Месть за овальный портрет


82 Alain Le Drimeur. Город Будущего


27-28 Georges Le Faure & Henri de Graffigny. Необычайные приключения русского ученого по Солнечной системе (в 2 т.)


07 Jules Lermina. Мистервилль


25 Jules Lermina. Паника в Париже


32 Jules Lermina. Тайна Циппелиуса


66 Jules Lermina. То-Хо и Золотые разрушители


127 Jules Lermina. Битва при Страсбурге


15 Gustave Le Rouge. Вампиры Марса


73 Gustave Le Rouge. Плутократический заговор


74 Gustave Le Rouge. Трансатлантическая угроза


75 Gustave Le Rouge. Шпионы-экстрасенсы


76 Gustave Le Rouge. Жертвы Одержали Победу


109-110-111 Gustave Le Rouge. Таинственный доктор Корнелиус


96 André Lichtenberger. Кентавры


99 André Lichtenberger. Дети краба


135 Листонай. Путешественник-философ


157 Ч. Ломон и П.-Б. Геузи. Последние дни Атлантиды


167 Camille Mauclair. Девственный Восток


72 Xavier Mauméjean. Лига героев


78 Joseph Méry. Башня судьбы


77 Hippolyte Mettais. 5865 Год


128 Hyppolite Mettais. Париж перед потопом


83 Луиза Мишель. Микробы человека


84 Луиза Мишель. Новый мир


93 Тони Мойлин. Париж в 2000 году


11 José Moselli. Конец Иллы


38 Джон-Антуан Нау. Силы противника


156 Шарль Нодье. Фетровая шляпка * Крошечная фея


04 Henri de Parville. Обитатель планеты Марс


21 Гастон де Павловски. Путешествие в Страну четвертого измерения.


56 Georges Pellerin. Мир за 2000 лет


79 Пьер Пелот. Ребенок, который ходил по небу


85 Эрнест Перошон. Неистовые люди


161 Жан Петитугенен. Международная миссия на Луну


141. Джордж Прайс. Пропавшие люди с "Сириуса"


165 René Pujol. Химерический поиск


100 Эдгар Кине. Артаксеркс


123 Эдгар Кине. Чародей Мерлин


60 Henri de Régnier. Избыток зеркал


33 Морис Ренар. Голубая опасность


34 Морис Ренар. Doctor Lerne


35 Морис Ренар. Подлеченный человек


36 Морис Ренар. Человек среди микробов


37 Морис Ренар. Мастер света


41 Жан Ришпен. Крыло


12 Альберт Робида. Часы веков


62 Альберт Робида. Шале в небе


Альберт Робида, 69. Приключения Сатурнина Фарандула.


Альберт Робида, 95. Электрическая жизнь


151 Альберт Робида. Engineer Von Satanas


46 J.-H. Rosny Aîné. Загадка Живрезе


45 J.-H. Rosny Aîné. Таинственная Сила


43 J.-H. Rosny Aîné. Навигаторы космоса


48 J.-H. Rosny Aîné. Вамире


44 J.-H. Rosny Aîné. Мир вариантов


47 J.-H. Rosny Aîné. Молодой Вампир


71 J.-H. Rosny Aîné. Хельгвор с Голубой реки


24 Марселя Руффа. Путешествие в перевернутый мир


158 Marie-Anne de Roumier-Robert. Путешествия лорда Ситона к Семи планетам


132 Léonie Rouzade. Мир перевернулся с ног на голову


09 Хан Райнер. Сверхлюди


124 Хан Райнер. Человек-муравей


122 Pierre de Selenes. Неизвестный мир


19 Брайан Стейблфорд (ред.). 1. Новости с Луны


20 Брайан Стейблфорд (ред.). 2. Немцы на Венере


63 Брайан Стейблфорд (ред.). 3. Высший прогресс


64 Брайан Стейблфорд (ред.). 4. Мир над миром


65 Брайан Стейблфорд (ред.). 5. Немовилл


80 Брайан Стейблфорд (ред.). 6. Исследования будущего


106 Брайан Стейблфорд (ред.). 7. Победитель смерти


129 Брайан Стейблфорд (ред.). 8. Восстание машин


142 Брайан Стейблфорд (ред.). 9. Человек с синим лицом


155 Брайан Стейблфорд (ред.). 10. Воздушная долина


159 Брайан Стейблфорд (ред.). 11. Новолуние


160 Брайан Стейблфорд (ред.). 12. Никелевый человек


162 Брайан Стейблфорд (ред.). 13. На пороге конца света


164 Брайан Стейблфорд (ред.). 14. Зеркало нынешних событий


168 Брайан Стейблфорд (ред.). 15. Гуманизм


42 Jacques Spitz. Око Чистилища


13 Kurt Steiner. Ортог


18 Eugène Thébault. Радиотерроризм


58 C.-F. Tiphaigne de La Roche. Амилек


138 Симон Тиссо де Патот. Вжизни и приключениях Жака де Массе.


104 Луи Ульбах. Принц Бонифацио


53 Théo Varlet. Вторжение ксенобиотиков (с Октавом Жонкелем)


16 Théo Varlet. Марсианская эпопея; (с Андре Бланденом)


59 Théo Varlet. Солдаты Временного сдвига


86 Théo Varlet. Золотой камень


94 Théo Varlet. Потерпевшие кораблекрушение на Эросе


139 Pierre Véron. Торговцы здоровьем


54 Пол Виберт. Таинственная жидкость


147 Гастон де Вайи. Убийца мира


Английская адаптация и введение Авторское право No 2016 Брайана Стейблфорда.


Посетите наш веб-сайт по адресу www.blackcoatpress.com