# Лучшее из обоих миров и другие неоднозначные истории

Брайан Майкл Стэблфорд

Введение


Комедия черна, когда она черпает свой юмор из “иронии судьбы”, которая диктует, что “поэтическая справедливость” по своей сути жестока: этот моральный порядок никогда не сохраняется полностью, он всегда подвержен потерям из-за трений и часто откровенному переворачиванию, подрыву или извращению. То же самое и с мелодрамой, хотя обычно считается, что мелодрама по своей сути менее порочна, чем комедия. Как и комедия, мелодрама тесно связана с хоррором и, как правило, выигрывает от их щедрого вливания, хотя в любом случае обычно ожидается, что хоррор-компонент в конечном итоге будет уравновешен - в случае комедии юмористическим спадом, а в случае мелодрамы кульминационным облегчением. Точно так же, как кульминационные моменты черных комедий обычно не очень смешны, оглядываясь назад, кульминационные моменты черных мелодрам обычно довольно тревожны, если смотреть на них с той же точки зрения.


Сценаристам черных мелодрам часто удобнее размещать свои истории в экзотической обстановке, где у иронии судьбы больше простора для маневра. Мифическое прошлое - особенно полезный локаль, потому что оно было разработано на заказ и последовательно совершенствовалось поколениями рассказчиков именно для этой цели; хотя “мелодрама” - современная категория, она просто воспроизводит определенные ключевые особенности процесса, который когда-то привычно превращал смутно вспоминаемые события в ткань легенды.


Хотя причудливо неверно названный ген “научной фантастики” ничего не сделал для смягчения социальной проказы, навязанной науке слабоумными, неспособными интеллектуально справиться с ней, он предоставил целый ряд новых декораций, которые легко адаптируются к целям черной мелодрамы, включая “тайные истории“ и "альтернативные истории”. Другие планеты и будущее (за исключением очень далекого будущего, когда все исчезает, потому что можно с уверенностью предположить, что все узнаваемое исчезло) немного менее полезны, потому что даже наукофобические идиоты прекрасно знают, что мифическое прошлое умирает со дня, предшествовавшего его изобретению, и что его существенные черты становятся гораздо менее правдоподобными, когда перемещаются из гипотетических уголков затерянного мира в воображаемые миры, основанные на предпосылке их потенциального существования.


По этой причине единственная научно-фантастическая история, включенная в этот сборник, — "Первая история" - разворачивается в прошлом, а не в будущем, и имеет дело с изобретением, которое каким-то образом ускользнуло из официальных записей. С другой стороны, “Путь прогресса” - не единственная история, в которой рассматривается возможность прогресса; одним из богатейших источников черноты в мелодраме является современное осознание того, что люди прошлого — включая людей гипотетического прошлого, включая многочисленные версии мифического прошлого — не могли видеть свои собственные эпохи так, как мы сейчас вынуждены их видеть: как ступеньки к нашему настоящему.


Люди прошлого, как и мы, обычно считали свой собственный мир отправляющимся в ад в корзинке для рукоделия, отказавшись от своего былого величия и вырастив новое поколение аморальных разгильдяев, неспособных ценить величие традиций. Таким образом, в современных рассказах о прошлых эпохах неизбежно возникает драматическое напряжение между нашим представлением об их врожденной динамике и тем, чем обладают персонажи. Это придает дополнительное измерение "альтернативным мифическим историям”, которые не могут не охватывать и не воплощать альтернативные представления о прогрессе и упадке, а также потенциальные противоречия между ними. “Тени прошлого" и, в частности, “Возвращение джинна", оба пытаются торговать этой, по общему признанию, экзотической повествовательной валютой.


“Благословение Каламады” было первоначально опубликовано в “Шахерезаде” 8 (1993), а "Дочь пастуха" - в сентябрьском номере "Страха" за 1990 год; впоследствии обе истории были перепечатаны в сборнике "Некрономикон Пресс", "Басни и фантазии" (1996). “Реконструкция” была первоначально опубликована в Cold Cuts II (1994) под редакцией Пола Льюиса и Стива Локли. Остальные рассказы являются оригинальными для этого тома.


OceanofPDF.com


ПУТЬ ПРОГРЕССА


1.


Верхние этажи дома с видом на Холланд-парк были почти полностью погружены в темноту, потому что окна были закрыты ставнями в континентальном стиле и все ставни были закрыты. Сквозь деревянные щели в одной из комнат первого этажа - кабинете сэра Джулиана Темплфорта — пробивались отблески белого газового света, и можно было лишь мельком увидеть красноватый отблеск камина в хозяйской спальне, которую, несомненно, благоустраивали перед уходом баронета на покой. Незакрытые ставнями окна помещений для прислуги в цокольном этаже, напротив, были освещены желтым светом свечей; у персонала еще было два часа рабочего дня впереди.


Матье Гальмье снял шляпу, прежде чем позвонить в звонок у ворот, остро осознавая тот факт, что француз — даже бывший профессор медицины Сорбонны — должен быть скромным в этой части Лондона, даже перед лакеями, которые, строго говоря, сами не были англичанами. Прошло много времени с тех пор, как Британия и Франция в последний раз официально находились в состоянии войны, но никто на Британских островах не забыл Ватерлоо, и те, кто читал газеты, знали, что все остатки французского достоинства, уцелевшие при падении Бонапарта, были разбиты и стерты в пыль при Седане менее двадцати лет назад.


Консьерж Рейли, который предпочитал, чтобы его называли швейцаром, хмуро посмотрел на Матье, когда тот открывал ворота, и не потрудился проводить его до “перрона”, который сэр Джулиан всегда называл "парадной лестницей". Кормак, дворецкий, открывший дверь после второго звонка, был слишком высокомерен, чтобы хмуриться, но это не означало, что он смотрел на гостя своего хозяина с каким-либо заметным одобрением. Кормак был обязан проводить Матье до дверей кабинета и представить его, после того как забрал у посетителя промокшие пальто и шляпу, но от него не требовалось очищать свой добросовестно поставленный голос от всякого презрения, и он в полной мере воспользовался этой вольностью.


Сэр Джулиан пытался расслабиться в обитом кожей кресле с бокалом бренди и томом из библиотеки Мади, но создавалось впечатление, что у него много чего на уме. Он не подал виду, что рад видеть своего посетителя, но поднялся на ноги, разгладил складки на своем кроваво-красном жилете и поправил рукава с оборками на старомодной рубашке.


“Входите, профессор”, - сказал сэр Джулиан, подавляя вздох и небрежным жестом приглашая Матье занять его кресло-близнец, расположенное по другую сторону камина. “Есть какие-то проблемы в связи с завтрашней встречей?”


Матье сел. Он отказался от бокала бренди, который предложил ему сэр Джулиан, с помощью еще одного квази-театрального жеста. Баронет отмахнулся от Кормака; дворецкий закрыл за ним дверь кабинета, демонстративно щелкнув задвижкой, чтобы подчеркнуть, что уединение его хозяина гарантировано.


“Есть проблема, сэр Джулиан”, - прямо сказал Матье. “Как я предупреждал вас в то время, я не смог сохранить достаточное количество агента после последнего введения, чтобы продолжить основной курс экспериментальной схемы. Учитывая отчаянную необходимость найти способ воспроизвести агента, если проект не зайдет в тупик....”


“Вы имеете в виду, ” перебил его сэр Джулиан, - что хотите, чтобы я принес вам завтра больше денег”.


“Мне действительно нужно больше денег, сэр Джулиан”, - устало сказал Матье, расслабляясь в удобной кожаной обивке, несмотря на свое беспокойство и решимость оставаться начеку, - “но мне также нужно больше ... добровольцев. Если вы продолжаете увеличивать свой личный спрос на средство — а я не отрицаю, что вам нужны большие и более частые дозы, — тогда предложение должно быть соразмерно увеличено. В ваших интересах не меньше, чем в моих, чтобы я нашел способ производить возбудителя in vitro. Когда мы начинали этот проект, я говорил вам, что не могу ни назвать твердую цену за достижение, ни указать временные рамки. Органическая химия находится в зачаточном состоянии, как и микробиология. Мы исследователи и первопроходцы, пытающиеся пройти путь прогресса по бездорожью ”.


“Не говори, как какой-нибудь чертов американец”, - заметил сэр Джулиан. “Ты человек науки, а не индийский разведчик. Предполагалось, что вы будете самым многообещающим учеником Пастера — человеком, который откроет новую эру в медицинской биологии. Возможно, мне следовало подружиться с человеком с русским именем и оставить тебя на милость жандармерии. Вам очень хорошо говорить о необходимости увеличения поставок, большего количества денег и времени — нам всем нужно время, и моя потребность самая насущная из всех. Ваша работа - доставить это, а не требовать. Я не понимаю этой одержимости побуждением так называемого агента к размножению. Первоначальная идея заключалась в том, чтобы просто извлечь его и использовать в качестве вакцины, как у Дженнера. Предполагалось, что для этого не потребуется более одной дозы, не говоря уже о дозах возрастающей величины и частоты. Я понимаю, что исследователи не всегда находят то, что надеются найти, но когда им это не удается, им приходится адаптировать свои планы к тому, что они находят. Я полагаю, Кормак может достаточно легко раздобыть вам еще сырого материала, но есть риск, как вы слишком хорошо знаете.”


“Риски уйдут в прошлое, ” сказал ему Матье, “ если и когда я смогу найти субстрат, который позволит мне поддерживать и воспроизводить возбудителя вне человеческого тела. Если это удастся сделать, нам больше не понадобится ... сырье ”.


“Если и когда”, - повторил сэр Джулиан, стукнув кулаком по подлокотнику своего кресла. “Это всегда если и когда с вами, месье Гальмье. Что ж, девушки достаточно дешевы, и недостатка в поставках нет, но ты и так слишком дорого обходишься мне в виде аренды, лабораторного оборудования и расходов на проживание. Есть предел поблажкам, на которые вы можете рассчитывать в плане покупки нового оборудования и возни с субстратами.”


Сэр Джулиан пристально смотрел на Матье, как будто пытался загипнотизировать своего посетителя или, по крайней мере, подчинить его силой своей воли. Трудно было устоять перед пристальным взглядом, хотя в нем не было никакой оккультной силы. Однако Матье вынужден был признать, что баронет имел вид идеализированного природного аристократа, обладающего врожденным правом властвовать. Настоящий титул сэра Джулиана был скудным, но его манера держаться - нет; он производил впечатление кавалера семнадцатого века, перенесенного в девятнадцатый век по какой-то причуде времени, напоминающего пышный голландский портрет принца Руперта Рейнского.


Сэр Джулиан Темплфорт в наши дни был исключительно красивым мужчиной, - с гордостью подумал Матье. В нем не было ни в малейшей степени ничего немужественного — действительно, у него было исключительно крепкое и мужественное телосложение, — но его лицо обладало особым совершенством формы и цвета лица, которое редко можно увидеть у представителей мужского пола этого вида. Его черные волосы были гладкими и блестящими, с легким намеком на естественные завитки, а в его небесно-голубых глазах была изумительная ясность, даже для кельтского типа, который обычно сочетал темные волосы с голубыми или зелеными глазами. Если когда-либо и был неотразимый взгляд, подумал Матье, то это он, но он должен был сопротивляться ему, если мог. Учитывая, что это было, в некотором смысле, его изобретение, он должен был уметь это делать.


“Теперь, когда я овладел им, процесс извлечения проходит гораздо более гладко”, - терпеливо настаивал ученый. “Я также улучшил процесс фильтрации и приобрел значительный навык в очистке вещества, но мне нужно сделать следующий шаг. Даже если бы мы отбросили другие соображения в сторону и рассматривали проект как чисто личное дело, мы не могли бы довольствоваться продолжением съемок со все более частыми интервалами. В конце концов, что-то пойдет не так, несмотря на все мои предосторожности. Многие из этих девушек являются переносчиками множества инфекций, ни одну из которых мы до конца не понимаем. Пока, на мой взгляд, вам исключительно везло. Я внимательно следил за иммунологической работой Эли Мечникова в Институте, а также за поисками месье Пастера новых вакцин и последними достижениями в области апохроматической микроскопии. Все говорит о том, что спектр патогенных агентов намного больше, чем предполагалось вначале. Если я не смогу выделить интересующий нас агент и выяснить, как его воспроизвестив пробирке, есть риск, что ты можешь потерять все, что я до сих пор мог для тебя сделать. ”


Сэр Джулиан поднялся на ноги, возможно, надеясь усилить доминирующий эффект своего взгляда, но, посмотрев несколько секунд на своего посетителя сверху вниз, отвернулся. Его взгляд упал на портрет, висящий над камином: портрет его отца, который сражался при Ватерлоо простым младшим офицером, а впоследствии командовал бригадой в Крыму, где он каким-то образом избежал упоминания The Times как еще одного вопиющего примера британской военной некомпетентности. Сэр Малькольм Темплфорт не был красивым мужчиной, а его сын, который выглядел слишком молодым, чтобы быть ребенком старшего мужчины, совсем не походил на него.


“Дела в Ирландии плохи и становятся все хуже”, - сказал сэр Джулиан, подавляя очередной вздох. “С тех пор, как Гладстон отдал повстанцам этот первый дюйм, они были полны решимости взять гораздо больше, чем милю. Даже при наличии честного управляющего доходы поместья стремительно падают. Бедняга в осаде. Похоже, в наши дни даже болотных ирландских крестьян учат читать и поощряют обманывать себя, полагая, что они способны к философскому мышлению. То, что они читают, увы, это радикальная пресса, и форма, которую принимает их философия, - это одержимость правами человека, профсоюзами и прочей подобной ерундой. Похоже, мои арендаторы создали своего рода ассоциацию и ежедневно изводят моего управляющего списками жалоб. Он требует от их имени, чтобы я пошел туда — не просит, вы понимаете, но требует. Он не поверит мне, когда я скажу, что не могу, хотя ты прекрасно знаешь, что я действительно не могу сейчас уехать из Лондона. Конечно, из этого не вышло бы ничего хорошего, если бы я все—таки поехал - негодяи горько жалуются на отсутствующих арендодателей, но из-за них никто не может комфортно работать в резиденции.”


Матье не знал, как реагировать на эту тираду, и начал жалеть, что не принял предложение выпить бренди, хотя бы для того, чтобы чем-то занять руки.


“Как бы то ни было, - продолжал сэр Джулиан, - мой кошелек не бездонный, и в настоящее время я испытываю стеснение. Я никак не могу увеличить свои средства, разве что, возможно, снова выйду замуж, но брачный рынок уже не тот, что тридцать лет назад. Я, вероятно, мог бы подцепить какого-нибудь проклятого американца, чей отец занимается сталью или нефтью, хотя все они, кажется, хотят хотя бы графский титул, но на это потребуется время.” Он сделал паузу, прежде чем добавить: “Ты же не думаешь о поиске другого спонсора, не так ли? Ты понимаешь, насколько это было бы неразумно?”


То, как были сформулированы вопросы, делало их похожими на защитные действия перед лицом гипотетической угрозы, но Матье знал, что сами по себе они представляют серьезную угрозу и, возможно, смертельную. Он всегда знал, что сэр Джулиан - опасный человек. Поначалу он получал определенный кайф от игры с огнем, но теперь он был старше, и конечная цель его исследований, казалось, была такой же далекой, как и всегда, несмотря на все его усилия. Если бы он был готов стать своим собственным сюжетом, подумал он, его история могла бы сложиться совсем по-другому. Однако, в отличие от сэра Джулиана, он никогда не был безрассудным, богатым или удачливым.


“Я полностью отдаю себе отчет в том, какие неприятности вы можете мне причинить, - тихо заметил Матье, - и в том насилии, которое вы можете совершить по отношению ко мне. Иногда я задаюсь вопросом, мог ли я уже быть брошен на растерзание волкам или, что еще хуже, если бы агент оказался таким успешным, как мы надеялись вначале.”


“И я иногда задаюсь вопросом, не играете ли вы со мной как с рыбой, - парировал сэр Джулиан, - держа меня на крючке, намеренно вводя свой наркотик в дозах, которые постепенно становятся менее эффективными, просто для того, чтобы продолжать добывать для меня деньги для финансирования ваших более масштабных амбиций. Но мы не должны позволять подобным подозрениям взять верх над нами. Когда—то мы доверяли друг другу - для нас обоих было бы лучше, если бы мы продолжали доверять ”.


Это было правдой, но Матье был избавлен от необходимости признаваться в этом осторожным стуком в дверь.


Кормак подождал, пока его хозяин вызовет кого-нибудь, прежде чем открыть дверь, и нерешительно вошел. “Мне очень жаль беспокоить вас, сэр, - сказал дворецкий, - но я подумал, вам следует знать, что кто-то наблюдает за домом из кустов в Холланд-парке. По словам Рейли, он занял свой пост сразу после прибытия мистера Галмиера и, возможно, следил за ним.”


Сэр Джулиан смерил Матье совсем другим взглядом, который красноречиво свидетельствовал о степени потери доверия между ними.


“Я понятия не имел!” Матье запротестовал. “Я бы не смог взять экипаж, даже если бы попытался, из-за дождя ...”


“Это бы ничего не изменило, дурак”, - с жаром сказал сэр Джулиан. “Суть в том, кто он такой? И как тебе вообще удалось привлечь его внимание?”


Матье беспомощно покачал головой.


Сэр Джулиан был не из тех, кто тратит время впустую в подобных обстоятельствах. Он подошел к шкафу рядом с дверью и достал старую саблю своего отца с быстротой, которая подсказала Матье, что он всегда радовался возможности сделать это. Ходили слухи, что он убил с полдюжины человек на дуэлях — хотя пока ни одного на английской земле.


“Скажи Рейли, чтобы он обошел парня сзади, если сможет”, - проинструктировал Кормака баронет. “Ему понадобится крепкая дубинка, но скажи ему, чтобы не размахивал ею слишком жестоко. Мы хотим допросить человека, а не раскроить ему череп. Мы оставим его на пять минут, затем выйдем через парадную дверь и направимся прямо к шпиону. ”


Кормак кивнул и поспешил передать приказ. Сэр Джулиан поднял саблю и взвесил ее в руке в нетерпеливом ожидании.


“Парень ничего не видит, все ставни закрыты”, - заметил Матье. “Его бдение пропадет даром”.


“Даже если он не последовал за тобой сюда, - сказал сэр Джулиан, “ он, вероятно, последует за тобой домой, если представится такая возможность. Сам факт, что он осведомлен о нашем сотрудничестве, означает, что он знает слишком много — во всяком случае, достаточно, чтобы нам нужно было точно знать, как много он знает и в чем его интерес. ” Баронет надел свой черный сюртук, придав ему вид подчеркнутого высокомерия, который Матье невольно назвал рокамбольским, хотя сэр Джулиан, вероятно, предпочел бы “веллингтоновский”. Кормак принес и пальто Матье, которое было гораздо более поношенным.


По истечении пяти минут сэр Джулиан направился к парадной двери дома, поманив Матье, словно приказывал лакею. Матье последовал за ним, довольствуясь тем, что оставался в трех шагах позади.


Сэр Джулиан сбежал по ступенькам и промчался через открытые ворота, в три шага пересекая пустынную улицу — но вокруг парка были железные перила, а ближайшие ворота находились в десяти ярдах в одну сторону, так что требовался неуклюжий крюк. Когда сэр Джулиан направился к воротам, в кустах за оградой послышалось какое-то движение, и жертва бросилась наутек, как испуганный заяц.


Рейли, увы, не был борзой собакой. К тому времени, когда сэр Джулиан добрался до места, где находился наблюдатель, привратник уже вступил со шпионом в короткую потасовку, но был сбит с ног, не имея возможности пустить в ход свою дубинку. К тому времени, как Матье догнал своего покровителя, баронет обрушился с гневом на своего престарелого слугу. Рейли напрасно жаловался, что неизвестный мужчина был значительно выше, моложе и сильнее его, и что трава была чрезвычайно скользкой после дождя.


Тогда сэр Джулиан набросился на Матье. “Это твоя вина”, - заявил он, хотя Матье знал, что ни у кого не было реальных причин предполагать, что это так. “Убедись, что никто не последует за тобой домой, если сможешь. Я приду завтра, в семь, как договорились. Вы получите обычную доставку до полудня, но я постараюсь позаботиться о другой доставке до конца недели. Я привезу вам немного дополнительных денег, но предупреждаю, что ожидаю результатов. Вам лучше как можно быстрее найти способ вырастить вакцину в колбе, иначе нам с вами придется еще раз расплачиваться.”


“Такого рода авантюрные исследования нельзя проводить на заказ”, - сказал Матье, чувствуя себя обязанным выразить какой-то официальный протест. “Нет прецедента, которым мы могли бы руководствоваться”.


“Необходимость, ” заявил сэр Джулиан без тени иронии, - мать импровизации. Это ты поддался ее порыву — там, где я давно привык жить. Нет смысла жаловаться, что вам нужно больше времени, когда песок уже почти просочился в песочные часы. Если бы это был полицейский, то он, скорее всего, охотился бы за тобой, чем за мной — а это значит, что я нужен тебе даже больше, чем ты мне, и не только из-за денег. Идете ли вы пешком к себе домой или берете такси, продолжайте оглядываться.”


2.


Кормак привез девушку лично, прибыв незадолго до полудня, как и обещал. По мнению Матье, ей было не больше тринадцати, хотя, когда ее спросили, она заявила, что ей шестнадцать. В любом случае, она вряд ли доживет до двадцати, что бы с ней ни сделали за это время. Она сказала Матье, что ее зовут Джуди Ли, в чем у него не было причин сомневаться.


“Ты знаешь, почему ты здесь, Джуди?” - Спросил Матье, когда Кормак ушел, оставив его наедине с девушкой в своей лаборатории, которая была устроена в единственной большой комнате в его полуподвальной квартире к югу от Голдхоук-роуд.


“Ты обескровил меня”, - сказала девушка. “То, что я приложила к тебе ладонь, не принесло мне никакой пользы, хотя они и говорили, что это поможет”. Она с тревогой огляделась по сторонам, напуганная массой аппаратуры. Она, конечно, никогда не была на публичной лекции в Королевском институте, так что единственное место, где она могла видеть подобное оборудование раньше, было на сцене какого-нибудь дешевого театра. Лабораторное оборудование было стандартным декором преувеличенной мелодрамы с тех пор, как более шестидесяти лет назад для Порт-Сен-Мартен был экранизирован "Франкенштейн" Мэри Шелли.


“Я не собираюсь бить тебя кубком”, - сказал Матье так успокаивающе, как только мог. “Я собираюсь ввести две полые иглы в вены на твоих предплечьях. Сначала я промажу кожу спиртом, чтобы простерилизовать ее. Охлаждающий эффект испарения спирта поможет заглушить боль. Я собираюсь оставить иглы на месте на некоторое время, чтобы я мог пропустить кровь, которую я беру из одной вены, через специальный фильтр, а затем вернуть ее в другую. Это может показаться довольно ужасным, но это вполне безопасно. Однажды, в не столь отдаленном будущем, это станет стандартной практикой в больницах по всему миру ”.


“Со мной поступали и похуже”, - сообщила Джуди Ли, стараясь оставаться лаконичной. У Матье тоже не было причин сомневаться в этом. Он подумал, что лучше продолжить разговор, не столько для того, чтобы на словах подтвердить принцип информированного согласия, сколько для того, чтобы заверить ее, что это то, что он делал раньше, много раз, и что это действительно станет нормальным аспектом медицинской практики - научной медицинской практикой, а не шарлатанством или устаревшими традициями, на следовании которым все еще настаивает большинство врачей.


“Ты вносишь свой вклад в важное исследование, Джуди”, - заверил он ее. “Ты и я - искатели приключений на пути прогресса”.


Девушка попыталась улыбнуться, но она недостаточно долго была шлюхой, чтобы освоить подобную неискренность. Она все еще была красива, как из-за чахотки, которая начала ее разъедать, так и вопреки ей. Болезнь придала коже определенный полупрозрачный блеск и вылепила ее худощавые черты, подчеркнув глаза странным одухотворенным образом. Он сказал себе, что она недолго будет красивой, независимо от того, вмешается он в процесс ее порчи или нет, и что для нее было бы неплохо спастись от карьеры проституции, если бы это оказалось результатом ее участия в его проекте.


Однажды, думал Матье, он сможет вернуть то, что взял у своих “добровольцев”, с обильными процентами. Достаточно скоро, если бы ему только дали время и адекватную финансовую поддержку, он нашел бы способ выделить бациллу — или какой бы термин он ни изобрел вместо “бациллы” — и кормить ее in vitro, чтобы она могла размножаться независимо от своего хозяина. Тогда сделки, которыми он занимался, больше не сводились бы к ограблению Петронеллы, чтобы заплатить Полу, а к оказанию помощи в эволюции человечества, в построении невообразимой доселе Утопии на шатком фундаменте лондонских трущоб.


“Француз, не так ли?” - спросила девушка, когда вторая игла вошла внутрь. Оригинальный шприц, в который вводилась антикоагулянтная сыворотка, был подключен к насосу и фильтрующему устройству. Теперь Матье подключил второй модифицированный шприц, завершая цикл. Теперь у него были все основания быть уверенным, что он сможет пропустить через аппарат по крайней мере три литра крови девушки без неоправданного риска, хотя ему придется дать ей подробные инструкции по ограничению последующей кровопотери, учитывая, что антикоагулянт будет оставаться в ее крови в течение трех дней. Причиной двух из трех смертельных случаев в Париже была вызванная гемофилия, а не сам процесс извлечения, но парижский трибунал вряд ли оценил бы это приятное различие. С тех пор, как он сбежал в Лондон, произошел только один несчастный случай со смертельным исходом - но их, вероятно, оказалось бы слишком много, если шпион, наблюдавший за домом сэра Джулиана прошлой ночью, действительно был полицейским, расследующим его деятельность.


“Это верно”, - признал Матье, не отрываясь от своей работы. “Я работал с Луи Пастером до того, как приехал в Лондон”.


“Слышала о нем”, - похвасталась Джуди Ли. “Микробы и все такое”.


“Совершенно верно”, - одобрительно сказал Матье. “Он также разработал метод стерилизации молока и средство от бешенства. Великий человек, очень великий человек. Институт также проводит эксперименты по переливанию крови, теперь, когда юридический запрет был снят. Мы потеряли двести лет потенциального прогресса в этом отношении, потому что научный метод вступил в конфликт с законом. Первые переливания крови были проведены в нескольких минутах ходьбы от этого самого места сэром Кристофером Реном — человеком, спроектировавшим собор Святого Павла, — в 1657 году. Он надеялся найти метод омоложения, но оказалось, что кровь одного человека иногда является ядом для другого. На моего соотечественника, Жан-Батиста Дени, подала в суд вдова человека, который умер в ходе одного из своих экспериментов по переливанию крови, и эта практика была объявлена вне закона.


“Все, что было необходимо, — это выяснить простую схему несовместимости - даже примитивных микроскопов того времени было бы достаточно для проведения необходимых расследований, — но работа не была выполнена, потому что никто не осмеливался рисковать судебным преследованием. Если бы они продолжались, все виды хирургии стали бы безопаснее и эффективнее двести лет назад — тогдашние металлурги без труда смогли бы производить полые иглы и шприцы-правазы, если бы только в них была явная потребность. Однако, как оказалось, потребовалось еще двести лет, чтобы создать аппарат, который мог бы заменить кровь, потерянную при хирургическом вмешательстве, точно так же, как я сейчас заменяю вашу.


“Научная медицина могла бы добиться огромных успехов в восемнадцатом веке, если бы только ученым-медикам было разрешено экспериментировать. Вместо этого наступил Золотой век шарлатанства, когда процветали всевозможные причудливые патентованные лекарства, в то время как ортодоксальные врачи боролись зубами и ногтями, защищая свои собственные суеверия. Была предотвращена возможная смерть нескольких десятков или нескольких сотен добровольцев в контролируемых экспериментах, в то время как сотни тысяч людей, у которых вообще не было выбора, умерли из-за лицензированных, но ошибочных методов лечения, и еще миллионы - из-за невежественного бездействия. Сейчас все по—другому — очень по-другому, - но необходимые исследования требуют времени и денег, которые очень трудно достать. Если бы правительства Европы только серьезно относились к своим обязанностям, вместо того чтобы тратить все свое время и доходы на заговоры и подготовку к войне, не было бы необходимости в корыстных пиратах вроде сэра Джулиана Темпа.... ”


Он замолчал, осознав, что у него отнялся язык, и что, возможно, к лучшему, что девушка не могла понять, о чем он говорит. “Мне жаль”, - сказал он. “Я имею в виду, что ты помогаешь в великом деле и у тебя есть все основания гордиться собой”.


“Делаю это ради денег”, - уныло заметила она. “Ты купишь девушку в Бетнал-Грин за шиллинг - гинея хорошая копейка. Сделали хуже за гораздо меньшее ”.


Матье стиснул зубы. “Однажды, ” сказал он тихим голосом, - моя работа сотворит чудеса с такими девушками, как ты. В конце концов, вы станете ее истинными бенефициарами. Двадцатый век станет новым веком чудес, не только для богатых, но и для всех. Вы не возражаете, если я покину вас сейчас, ненадолго? Я вернусь через десять-пятнадцать минут.”


Джуди Ли кивнула. Матье знал, что ему действительно следует остаться, но ее молчаливость оказывала чрезмерное давление на его разговорные навыки, и атмосфера в подземной лаборатории становилась все более отвратительной из-за запаха крови. Ему нужен был свежий воздух — и сегодня, к счастью, был один из редких дней, когда лондонский воздух действительно был свежим. Вчерашний дождь вымыл из атмосферы скопившиеся частицы смога, а резкий юго-западный бриз препятствовал ее преобразованию. Хотя новая сеть канализационных коллекторов еще не взяла на себя всю нагрузку реки, дни Великой Вони давно прошли.


Матье поднялся по ступенькам на тротуар улицы и прислонился к перилам, ограждающим углубление, в котором находилась его входная дверь. Под его ногами ощущалась слабая неустойчивая вибрация, которая в первую очередь была побочным эффектом строительных работ на подземной железной дороге, хотя раскопки канализации все еще вносили незначительный вклад. Преступный мир Лондона теперь превратился в сложный улей со сложной деятельностью, где бесчисленные работники трудились круглосуточно посменно, по большей части незамеченные обитателями поверхности.


Люди науки, по мнению Матье, мало чем отличались от тех подземных тружеников, их терпеливые героические усилия по большей части оставались без внимания как журналистов, так и историков. Летописцы современного мира, как и летописцы средневековья, уделяли пристальное внимание действиям королей, государственных деятелей и генералов, но редко замечали незаметные технологические революции, которые были истинным двигателем истории.


Однако Матье понял, что в настоящее время за ним не никто не наблюдает. Высокий худощавый мужчина, закутанный в темно-синее пальто, небрежно облокотившийся на перила дома напротив, который никогда не смотрел на него прямо, но и не исключал его из поля своего зрения. Матье понятия не имел, был ли это тот же самый человек, который наблюдал за домом сэра Джулиана накануне вечером, и не имел возможности определить, мог ли наблюдатель быть полицейским детективом, но он не сомневался, что за ним и его квартирой велось наблюдение. Лаборатория была невидима с улицы, да и с заднего двора тоже — единственное окно квартиры выходило на кухню Матье, в то время как заднее окно было в его крошечной спальне, — но от этого он не чувствовал себя более комфортно.


Он немедленно вернулся в дом и поспешил к девушке, которая была сонной, но выглядела настолько хорошо, насколько можно было ожидать. Он налил ей немного портвейна, поднеся бокал к ее губам, чтобы ей не приходилось двигать руками. Отсоединив иглы и перевязав оставшиеся раны, он напоил ее щедрой чашкой горячего сладкого чая и ломтиком тоста с джемом, прежде чем отправить восвояси. Она немного нетвердо стояла на ногах, но ходить могла прекрасно. Она оглядывалась по сторонам, пока он вел ее по коридору, отмечая, насколько могла, обстоятельства его жизни.


“Я могу вернуться, если хочешь”, - сказала она, когда он открыл дверь. “Имей в виду, ради компании, а не крови”. В ее голосе звучала искренняя надежда, возможно, потому, что он казался на голову выше ее обычных клиентов, или просто потому, что она считала его вероятной кандидатурой.


“Нет”, - резко сказал он. “Пожалуйста, не приходи сюда больше - никогда”. Он знал, что она, вероятно, так и сделает, когда проявятся последствия, но он научился закалять себя в подобных случаях и прогонять посетителей.


Наблюдатель на другой стороне улицы не сдвинулся со своего поста, когда Матье вывел девушку обратно на тротуар, и не последовал за ней, когда она направилась обратно на Голдхок-роуд. Однако, прежде чем снова перевести взгляд на квартиру Матье, он внимательно посмотрел на удаляющуюся девушку, достаточно резко, чтобы на мгновение перехватить взгляд Матье. По тому, как они на мгновение встретились взглядами, Матье решил, что собеседник прекрасно знал, что его заметили, но ему было все равно. Глаза наблюдателя были темными и проницательными. Коротко остриженные волосы придавали ему вид моряка, а неровный цвет лица наводил на мысль, что он недавно сбрил хорошо отросшие бороду и усы.


Матье поспешил обратно в свою лабораторию, чтобы начать работу над фильтратом; было несколько минут пятого, и ему не терпелось закончить подготовительную работу до приезда сэра Джулиана. Он хотел, чтобы лаборатория была безупречной, чтобы представлять образ эффективного, самоотверженного и производительного труда. Он хотел, чтобы сэр Джулиан был уверен, что его деньги потрачены не зря и окажутся отличным вложением денег как для него самого, так и для всего мира.


Матье пытался выбросить образ Джуди Ли из головы. Он не хотел видеть ее снова ни при каких обстоятельствах. К тому времени, когда ее кровь снова начнет свертываться должным образом — если до этого с ней не случится ничего серьезного, — перемена станет заметной. Самое большее, через неделю метаморфоза завершится. Время немного улучшило проблему, поскольку популяция агента снова начала увеличиваться, но опыт подсказывал, что она никогда не сможет восполнить дефицит, вызванный его фильтрацией. Все доказательства, которые он к настоящему времени собрал, наводили на мысль, что она никогда не вернет то, что потеряла.


Матье разделил фильтрат на две неравные части: одну для сэра Джулиана, а другую для продолжения его экспериментов in vitro. Ему бы очень хотелось сохранить большую часть для последней цели, но он не посмел. Потребность сэра Джулиана — если можно так выразиться — возрастала слишком быстро. Если бы баронету предоставили выбор, Матье, вероятно, было бы приказано оставить весь фильтрат для его использования, но Матье все еще обладал достаточной властью в их отношениях, чтобы настаивать на сохранении более широкой цели. У сэра Джулиана было много возможностей увидеть, что случилось с “волонтерами”, которые обеспечивали его средствами для поддержания его состояния, и он точно знал, насколько ценен опыт Матье. В качестве последнего средства баронет мог бы воспользоваться шансом заменить его каким-нибудь амбициозным выпускником колледжа Гая или Святого Томаса - но только в качестве последнего средства. Это была своего рода фаустовская сделка, которую нелегко было заменить ни одной из сторон.


3.


Пока Матье работал над фильтратом, масляные лампы, освещавшие лабораторию, начали тускло гореть. Одна из них погасла, но она была дальше от его верстака, и он не сразу встал, чтобы наполнить ее. Его запасы масла подходили к концу, и было бы лучше обойтись одной лампой, если бы он мог, по крайней мере, до тех пор, пока сэр Джулиан не передаст обещанные деньги. Конечно, его работа была бы ярче освещена газовым светом, но в лаборатории был только один газовый кран, который он приберег для своей бунзеновской горелки.


Если бы комнаты Матье располагались под карнизом дома, а не в подвале, он мог бы работать при дневном свете, но когда они с сэром Джулианом выбирали ему место работы, они оба решили, что комната без окон лучше всего подходит для их целей. В то время они действительно воображали, что одной дозы “вакцины” может быть достаточно, чтобы сотворить чудо, которое можно повторить сто раз, но сочетание практики Дженнера и теории Пастера оказалось не таким простым, как надеялся Матье. Фундаментальный тезис был достаточно здравым — действительно казалось, что вакцина Дженнера сработала потому, что она передала какой-то биологический агент, а не благодаря соблюдению какого—то странного гомеопатического принципа, - но оказалось невозможным построить строго аналогичную процедуру в отношении агента, который уловили грибковые фильтры Матье. Микрокосм человека, казалось, был даже более сложным, чем макромир, который недавно начала открывать научная астрономия с помощью фотографии, спектроскопов и все более мощных объективов.


Когда Матье услышал щелчок задвижки в коридоре за пределами лаборатории, он немедленно взглянул на часы, которые показывали половину седьмого. У сэра Джулиана, конечно, был ключ от входной двери, и он не был склонен звонить в дверь, но он был пунктуальным человеком, и это было не похоже на него - приходить рано, даже когда он был встревожен.


Матье огляделся в поисках чего-нибудь, что могло бы послужить оружием, и взял со скамейки скальпель. Он подошел к двери, но не потянулся к ручке; вместо этого он встал так, чтобы быть скрытым за ней, если бы она открылась.


Она действительно открылась, очень тихо, и медленно подалась внутрь. Это тоже было не в духе сэра Джулиана — он был человеком, более склонным распахивать двери и смело входить, какими бы ни были обстоятельства его прибытия. Тот, кто сейчас открывал дверь, осторожно заглядывал внутрь, пытаясь осмотреться, прежде чем переступить порог. Если бы незваным гостем был кто-либо, у кого были законные причины находиться здесь, он, несомненно, окликнул бы его, но он, похоже, намеревался соблюдать строжайшее молчание.


Матье не стал дожидаться, пока захватчик войдет внутрь, а навалился плечом на дверь, пока другой все еще находился в пределах досягаемости удара, и толкнул ее изо всех сил. Другой, совершенно неподготовленный к такому нападению, громко выругался и уступил дорогу, но не упал, а сразу же начал отпихиваться.


Для Матье было очевидно, что его противник сильнее, поскольку он чувствовал, что постепенно прижимается спиной к стене, зажатый в ловушку массивной деревянной дверью. Он просунул руку за планку и полоснул скальпелем вниз. Удар вызвал еще одно проклятие, но лезвие зацепило рукав толстого пальто, и это не был ранящий удар. Другой еще сильнее навалился на дверь, пытаясь выбить дыхание из тела Матье.


Матье звал на помощь, хотя у него не было никаких оснований думать, что кто-то может быть поблизости. Сокрушительное давление продолжалось, и он снова закричал, зная, что у него может не хватить дыхания для третьего обращения. Он еще дважды ударил скальпелем, но теперь, когда нападавший знал, что инструмент у него в руке, удары рассекали пустой воздух.


Матье знал, что он побежден, и только решил сдаться и молить о пощаде, когда тяжесть, давившая на дверь, внезапно ослабла. Внезапно с другой стороны послышался шум яростной драки, а затем топот бегущих ног, когда один из двух сражающихся — предположительно, тот, кто использовал дверь, чтобы раздавить его, — бросился к входной двери.


Матье обошел дверь, готовый поприветствовать своего спасителя, предполагая, что увидит сэра Джулиана, но человек, стоявший в коридоре и наблюдавший, как его бывший противник неуклюже отступает, был человеком, который стоял, облокотившись на перила напротив, наблюдая за домом. На мгновение Матье предположил, что был побежден не тот боец, и поднял руку, сжимающую скальпель, словно для того, чтобы ударить врага, — но затем он понял, что наблюдатель действительно побежал спасать его, и что человек, который сейчас взбегал по ступенькам за входной дверью, был ему совершенно незнаком. Казалось, что Матье действительно чудом спасся, потому что убегавший мужчина был ничуть не выше и даже более крепкого телосложения, чем человек, пришедший ему на помощь.


Матье колебался, что делать дальше — и пока он колебался, наблюдатель с противоположной стороны улицы схватил его за запястье и обезоружил, сказав: “В этом нет необходимости, Френчи”. У него был отчетливый акцент кокни, но это не было гарантией того, что он не был полицейским. С близкого расстояния Матье смог определить, что более темные участки лица мужчины были следствием воздействия тропического солнечного света. На самом деле темно-синее пальто носили моряки торгового флота, а его сильно загрубевшие руки служили окончательным доказательством того, что он действительно был моряком, недавно вернувшимся из длительного плавания.


“Кто ты?” Матье, наконец, набрался смелости спросить.


“Кажется, друг — по крайней мере, на данный момент”.


“Почему ты следил за моим домом? Ты следил за мной?”


“На самом деле, - сказал высокий мужчина, - я пошел за парнем, который привел девушку”.


Пока происходил этот краткий разговор, взгляд новоприбывшего внимательно осмотрел мрачную лабораторию. Его темные глаза ничего особенного не выражали, но Матье рассудил, что он ни малейшего не ожидал увидеть аппарат такого рода и теперь гадал, в логово какого алхимика он попал.


“Почему?” Матье спросил напрямик.


“Потому что в Степни мне сказали, что однажды он точно таким же образом подцепил другую девушку — ту, которую с тех пор не видели ее мать, сестра или тетя”.


Сердце Матье упало. Значит, не полиция, подумал он. По крайней мере, пока — но неприятности все равно будут. С другой стороны, он не может быть уверен, что другую девушку тоже привели сюда. “ Чего ты от меня хочешь? - спросил он вслух.


“Этого я пока не совсем понимаю”, - ответил незнакомец. “Как ты думаешь, чего ему от тебя было нужно?” Он кивнул в сторону двери, через которую сбежал другой захватчик, которая все еще была открыта.


“Обычный воришка, я полагаю”, - сказал Матье, желая, чтобы его слова прозвучали более убедительно.


“Это место воняет кровью”, - заметил высокий мужчина. “Что, во имя всего Святого, ты здесь делаешь?”


“Медицинские исследования”, - парировал Матье, слегка обидевшись на тон собеседника. “Работа на благо и прогресс человечества”.


Возможно, удивительно, учитывая, что он казался не более образованным, чем юная шлюха, незнакомец, казалось, был не прочь принять это утверждение за чистую монету. “Что это за ...?” - начал он не без уважения.


Моряк не успел закончить предложение, как в разговор вмешался новый голос, сказавший: “Я не думаю, сэр, что работа профессора вас как-то касается”.


Матье и незнакомец одновременно повернулись к открытой двери, где теперь стоял сэр Джулиан Темплфорт. Беглый взгляд искоса на часы сказал Матье, что баронет, как всегда, пунктуален.


Незнакомец оглядел баронета с головы до ног и рефлекторно опустил глаза под этим сверкающим взглядом голубых глаз.


“Кто это, Матье?” Спросил сэр Джулиан с ноткой обвинения в голосе.


“Я не знаю его имени, сэр”, - поспешил сказать Матье, “ "но он пришел мне на помощь, когда я только что позвал на помощь, и спугнул человека, который напал на меня — грабителя, я полагаю, который, должно быть, подумал, что в доме пусто, так как не увидел света спереди”.


“Я Томас Дин, моряк торгового флота”, - быстро представился высокий мужчина, - “в последнее время второй помощник капитана на ”СС" на Хэллоуин."


Томас Дин вежливо ждал, но сэр Джулиан не представился. Вместо этого он полез в карман пиджака за записной книжкой, сказав: “Мы благодарны вам за помощь. Возможно...”


“Мне не нужны ваши деньги”, - прервал его моряк, его голос стал резким. “Я хочу знать, что здесь происходит. Я хочу знать, что эта девушка делала здесь сегодня днем, и было ли то же самое, что было сделано с ней, что бы это ни было, сделано и с моей сестрой Кэролайн.”


Глаза сэра Джулиана сузились, и его рука опустилась из кармана пиджака к брюкам, где была очень заметная выпуклость. Если сэр Джулиан хочет носить револьвер, подумал Матье, ему лучше надеть брюки свободного покроя с более вместительными карманами — вроде тех, что были на моряке. Он обнаружил, к некоторой своей тревоге, что совсем не может вспомнить Кэролайн Дин. Однако он был по крайней мере на пятьдесят процентов уверен, что у погибшей девушки — единственной, насколько ему было известно, умершей с тех пор, как он приехал в Лондон, — было другое имя.


“Мистер Дин следил за мужчиной, который сегодня днем привел сюда молодую девушку”, - сказал Матье, пытаясь дать своему патрону понять, не выдавая игры, что моряк, похоже, не знал о связи между Кормаком и сэром Джулианом. Он сделал частное наблюдение, что отсутствие какой-либо подобной осведомленности делает маловероятным, что Томас Дин был тем человеком, который наблюдал за домом в Холланд-парке предыдущей ночью, прежде чем добавить: “Он думает, что тот же человек мог увезти его сестру. Если это так, мистер Дин, он не приводил ее сюда. Вероятно, он поставляет девушек не одному клиенту.”


Взгляд Дина переместился с Матье на сэра Джулиана и обратно, затем совершил еще один задумчивый обход лаборатории. Он не пытался скрыть своих подозрений. “В таком случае, - сказал он, - мне лучше всего сообщить то, что я знаю, в Скотленд-Ярд, и пусть полиция ...”


Моряк замолчал, когда сэр Джулиан достал из кармана револьвер, но легкая улыбка промелькнула на его губах. Матье предположил, что подозрения Дина только что превратились в уверенность. Как офицеру океанского судна, ему, по-видимому, иногда приходилось самому носить оружие, и, похоже, оружие его нисколько не пугало. Матье, с другой стороны, знал, что сэр Джулиан так же искусен в обращении с пистолетом, как и с клинком, и, безусловно, был достаточно безрассуден, чтобы воспользоваться своим опытом, если на него снизойдет импульс. Баронет, очевидно, пришел к выводу, что Кэролайн Дин была той девушкой, которая умерла, хотя у него была худшая память на имена такого рода, чем у Матье.


Сэр Джулиан закрыл за собой дверь и повернул ключ в замке. “ Тебе следовало взять деньги, парень, ” тихо сказал он. “Судя по твоему виду, я сомневаюсь, что твоя кровь может внести какой-то вклад в исследования профессора, но человек науки всегда может найти применение такому материалу, если уж на то пошло. Однако, если ты будешь хорошо себя вести, мы удовлетворимся тем, что свяжем тебя и ненадолго уложим спать в профессорском чулане.


Матье громко застонал, понимая, что ситуация вышла из-под всякого контроля. “А как насчет другого?” пробормотал он. “Что, если он окажется тем, кто наблюдал за нами в Холланд-парке?”


Сэр Джулиан, очевидно, не рассматривал такую возможность. Однако после минутной паузы он пожал плечами. “В любом случае, мы не можем оставаться здесь сейчас”, - сказал он. “Похоже, нам лучше всего отправиться в Ирландию, независимо от того, сколько проблем там натворят чертовы повстанцы. Нам придется продолжить сегодняшнее лечение, как и планировалось, но затем мы должны начать собирать вещи. У тебя есть веревка, чтобы связать парня?


“Только бечевка”, - сказал Матье, глядя на полку, на которой лежал толстый моток прочной бечевки.


“Тогда лучше сделай хорошую работу”, - сказал сэр Джулиан. “В конце концов, он моряк и привык иметь дело с узлами. Если он вырвется на свободу, мне придется его пристрелить — а это не то, чего никто из нас не хочет ”. Это заявление, конечно, было сделано для того, чтобы донести логику ситуации до Дина, а не до Матье, но Матье, потянувшись за клубком бечевки, увидел, что моряк по-своему оценил эту логику.


Матье совершенно забыл о скальпеле, а сэр Джулиан, очевидно, не заметил, что у Томаса Дина что-то было в руках. Инструмент был, в конце концов, довольно маленьким, а рука моряка была крупнее средней. У Матье внезапно похолодела кровь, когда моряк резко взмахнул запястьем и направил скальпель в лицо сэру Джулиану. Баронет заметил это слишком поздно и, вероятно, понятия не имел, что это было, пока предмет не ударил его прямо в лицо. Острое лезвие вонзилось в щеку, примерно на дюйм ниже его правого глаза, и рассекало плоть до тех пор, пока его продвижение не было остановлено скулой.


Сэр Джулиан взвыл, скорее от гнева, чем от боли, и дернул головой набок.


Рана обильно кровоточила, но Матье и представить себе не мог, что это серьезно. Лезвие упало на пол, но сэр Джулиан рефлекторно закрыл глаза, даже когда поднимал пистолет, чтобы прицелиться. Прежде чем баронет смог снова открыть глаза, чтобы завершить угрожающий жест, Дин схватил Матье и притянул его к себе в качестве живого щита. Левая рука Дина теперь обнимала Матье за шею, в то время как в правой он держал гораздо больший нож с изогнутым лезвием и зазубренным краем, который он, должно быть, прятал при себе.


В то время как Матье чувствовал, как острие ножа Дина многозначительно вонзается ему в шею, недалеко от сонной артерии, сэр Джулиан пытался остановить кровь, текущую из его щеки левой рукой, в то время как правой он держал револьвер так крепко, как только мог. В конце концов, баронет выудил из кармана носовой платок и прижал его к ране. Белая вата покраснела, но дальнейшее кровотечение было остановлено. Глаза баронета побагровели от гнева, но он держал себя в руках, и его правая рука не дрожала.


“А теперь, ” сказал Дин немного хрипловато, “ давайте подведем итоги. Похоже, что человек, которого я обратил в бегство, в конце концов, мог быть не обычным грабителем - в этом случае он мог вернуться. В целом, однако, нас вряд ли побеспокоят, по крайней мере, некоторое время. Думаю, пора заканчивать знакомство. Кто вы?”


“Иди к черту”, - сказал сэр Джулиан. Если Матье мог правильно прочитать выражение небесно-голубых глаз, сэр Джулиан взвешивал возможность выстрела в любом случае, тщательно взвешивая свои шансы попасть морякам в голову без того, чтобы Матье получил перерезанное горло.


“Я Матье Гальмье, выпускник Сорбонны и Института Пастера”, - поспешил сказать Матье. “Я занимаюсь исследованиями в области иммунологии параллельно с Эли Мечниковым в Париже. Я не причинил вреда вашей сестре, хотя пропустил немного ее крови через специальный фильтр для удаления определенных инфекционных агентов. Если она так и не вернулась домой, то это было не из-за того, что я что-то сделал.” Он ни в коей мере не был уверен, что это правда, даже если его памяти можно было доверять в том, что Кэролайн Дин не была той девушкой, которая умерла, но он надеялся, что его слова звучали правдоподобно и что его слово человека науки могло иметь некоторый вес в глазах моряка.


“И кто он?” Спросил Дин, имея в виду сэра Джулиана.


“Он мой покровитель”, - сказал Матье, тщательно воздерживаясь от упоминания имени. “Он также мой пациент, то есть один из моих экспериментальных объектов. Как вы можете видеть, ему не причинили никакого вреда из-за его участия в моей работе.”


“Я редко видел человека в такой хорошей форме”, - с подозрением признался моряк. “От чего вы его лечите — от оспы?”


“Это не ваша забота”, - вмешался сэр Джулиан. “Если я опущу пистолет, не могли бы вы опустить нож, чтобы мы могли обсудить этот вопрос как цивилизованные люди?”


“В первую очередь, это ты нецивилизовал ситуацию”, - указал Дин. “Однако наладить отношения не так просто, как сломать их. Если бы тебе нечего было скрывать, ты бы вряд ли планировал связать меня и сбежать в Ирландию, не так ли?


Про себя Матье проклял болтливость Джулиана Темплфорта и его склонность к поспешным действиям. “Вы не понимаете, мистер Дин”, - сказал он. “Так много людей просто не понимают, хотя понятие взятия крови прекрасно знакомо в медицинской практике. Мои шприцы намного аккуратнее и безопаснее, чем пиявки или банки, но полые иглы все еще, кажется, пугают народное воображение, и от одной только концепции экспериментов у многих простых людей мурашки бегут по спине. Имеете ли вы хоть малейшее представление о злоупотреблениях, которым Луи Пастеру, величайшему благодетелю человечества в этом столетии, пришлось подвергнуться в ходе своих исследований за его безрассудство в отношении человеческого тела как законного объекта экспериментального изучения? Если бы вы имели хоть малейшее представление о преследовании, которому подвергся Игнац Земмельвейс со стороны врачей за то, что они доказали необходимость стерильной техники и продемонстрировали, что они заражают своих пациентов смертельными болезнями, вы бы ни в малейшей степени не удивились, что я предпочитаю работать тайно, или что те, кто зависит от моей работы, могут быть немного чрезмерно озабочены сохранением этой тайны.


“Я работаю на улучшение условий жизни людей, мистер Дин, и предпочел бы делать это в открытую, но мне нужна кровь, чтобы подпитывать мои расследования, а ее никто не хочет поставлять, кроме шлюх. Если с вашей сестрой действительно случилось какое-то несчастье, то, скорее всего, это было результатом какой-то инфекции, которая могла быть излечима двести лет назад, если бы только Эпохе Разума было позволено распространить свои взгляды на человеческое тело. Если вы хотите обвинить кого-то в ее несчастье, обвиняйте прислужников невежества, суеверий и ужаса, которые окружили медицинские исследования всевозможными запретами!”


Матье почувствовал, что давление острия ножа несколько ослабло, и понял, что произвел своего рода впечатление. Моряк был неглуп; независимо от того, слышал он когда-либо о Пастере и Земмельвейсе или нет, он мог уловить суть аргументации.


Сэр Джулиан, с другой стороны, все еще целился из пистолета, как будто ему не терпелось им воспользоваться. Порез на его щеке был несерьезным, но он чрезвычайно щепетильно относился к своей внешности и был не из тех, кто с достоинством воспринимает такое оскорбление.


“Послушайте!” Сказал Матье, обращаясь к ним обоим. “Я думаю, есть способ успокоить мистера Дина. Пусть он станет свидетелем лечения, ради которого вы пришли сюда сегодня вечером, милорд. Пусть он увидит, что нечего бояться простого процесса забора крови и повторного введения ее в тело. Во всяком случае, дай ему понять, что ты не боишься и доверяешь мне действовать в твоих интересах. Тогда, возможно, мы все сможем согласиться с тем, что здесь не происходит ничего зловещего, не говоря уже о чем-либо дьявольском. ”


Сэру Джулиану понадобилось всего несколько секунд, чтобы понять мудрость этого шага, хотя бы как временную отсрочку. В конце концов, он уже предложил, хотя и в несколько бесцеремонной манере, убрать пистолет, чтобы они с Дином могли обсудить дела как цивилизованные люди. “Я согласен с этим”, - сказал он, но бросил предупреждающий взгляд на Матье, как будто боялся, что ученый может выдать слишком много.


Томасу Дину, очевидно, было любопытно. “Хорошо”, - сказал он. “Пока меня это устраивает”.


4.


После небольшого обсуждения сэр Джулиан согласился оставить свой револьвер на вешалке в прихожей, в то время как Томас Дин положил свой нож на полку в лаборатории. Затем наступила пауза, пока Матье закрывал и запирал входную дверь. Затем он потратил время, чтобы осмотреть порез на щеке сэра Джулиана, который он заклеил так тщательно, как только мог, и перевязал марлей.


“Рана может открыться снова, когда я заменю тебе кровь из-за антикоагулянта, - сказал он с тревогой, - но ты сможешь остановить кровотечение без особых трудностей”.


“Это всего лишь царапина, черт возьми!” - сказал баронет. “Лучше небольшое кровотечение, чем остаться без лечения”.


Моряк с явным восхищением наблюдал, как Матье усадил баронета в кресло, которое недавно занимала Джуди Ли, и осторожно ввел полую иглу в его правое предплечье. Сэр Джулиан не дрогнул, хотя подключиться к его венам становилось все труднее, чем к венам девушки. Краем глаза Матье заметил, как моряк сочувственно прикусил губу. Он включил насос, который должен был способствовать откачке воды.


Матье отложил в сторону аппарат, который пропускал кровь Джуди через фильтрующую матрицу, предварительно забрав фильтрат из матрицы. Теперь фильтрат поддерживался в растворе в нескольких миллилитрах свежей крови, помещенной во вращающуюся колбу, смоченную в теплой водяной бане. Это было необходимо, потому что агент терял свои свойства, если его полностью изолировали от естественной среды. Когда Матье откачал пол-литра крови сэра Джулиана, он перелил ее во вторую колбу, которая уже была нагрета до температуры тела в той же водяной бане. Он отсоединил первую колбу, добавил небольшой образец улучшенной крови к большему количеству, а затем заставил вращаться вторую колбу.


“Группа крови моего покровителя такова, что он может получить кровь любого другого типа без побочных реакций, “ сказал Матье Томасу Дину, - но не имело бы значения, если бы была какая-то незначительная реакция, потому что передача агента не зависит от совместимости. Однако средство требует разбавления перед повторным введением, чтобы его действие могло быть должным образом обобщено.”


“Какие эффекты?” Понятно, что Дин хотел знать.


“Повышенная сопротивляемость к определенным врожденным инфекциям”, - сказал Матье, намеренно уклоняясь от формулировок.


“Это не имеет смысла”, - запротестовал Дин. “Как взятие крови у больного ребенка-шлюхи - а я видел девушку, которую привезли сюда сегодня днем, мистер Галмиер, поэтому я знаю, что она была больна, — может помочь повысить сопротивляемость болезни у здорового мужчины?”


“Это может показаться странным, ” спокойно сказал ему Матье, “ но один из моих бывших коллег по Институту Пастера, Эли Мечникофф, продемонстрировал, что организм обладает собственной врожденной защитой от инфекции. Мы считаем, что причина, по которой вакцина Дженнера работает, заключается в том, что воздействие относительно безвредной коровьей оспы стимулирует выработку какого-то реактивного агента, который также эффективен против гораздо более опасной натуральной оспы. Даже когда реактивные агенты в организме человека проигрывают битву, их можно отфильтровать, сконцентрировать и использовать, чтобы вооружить здоровый организм против тех же инфекций, которые побеждали их в первоначальном хозяине.”


Дин действительно был не дурак. Он смог продвинуться в споре на шаг дальше, чем предполагал Матье. “И какой эффект удаление реагирующих агентов оказывает на первоначальных хозяев?” спросил он, подумав всего мгновение. “Разве это не ослабляет их и не ускоряет их собственный путь к смерти?”


“Мы думаем, что нет”, - поспешил сказать Матье, надеясь, что ложь не была очевидной. “Действительно, я считаю, что мой процесс фильтрации удаляет инфекционные агенты так же, как и реактивные, сохраняя точно такой же баланс, как раньше в доноре, — но инфекционные агенты задерживаются в фильтре, когда реактивные агенты удаляются, и я стараюсь уничтожить их там ”.


“В таком случае, - сказал Дин, - если бы вы повторно ввели выделенные реактивные агенты обратно донору ....”


“Их состояние почти наверняка улучшилось бы”, - согласился Матье, поспешив отделаться от полуправды, чтобы вернуться на более безопасную почву для споров, - “и это, конечно, моя долгосрочная цель. Конечная цель моего исследования - найти способ размножения реагирующих агентов изолированно, чтобы затем их можно было повторно использовать не только в их первоначальном хозяине или в одном новом хозяине, но и в сотне или тысяче особей. При наличии времени и достаточно эффективных фильтров мы могли бы не только положить конец десяткам инфекционных заболеваний, замедлить процесс старения и .... ” Он сделал паузу в ответ на предупреждающий взгляд сэра Джулиана, а затем закончил, немного запинаясь: “и ускорить процесс заживления ран, нанесенных пулями и лезвиями”.


“Понятно”, - сказал моряк, внимательно изучая лицо и фигуру сэра Джулиана. “Что ж, ваш пациент определенно хорошо переносит лечение — тем более, если у него действительно есть хлопок”.


Сэр Джулиан нахмурился, услышав это, но Матье подошел, чтобы наполнить еще один шприц "Праваз" содержимым теплой фляжки, и приготовился повторно ввести кровь баронета, надеясь отвлечь его внимание и успокоить вспыльчивый характер.


“Я могу заверить вас, что мой пациент не страдает сифилисом или каким-либо другим опасным для жизни заболеванием”, - поспешил сказать Матье, подсоединяя шприц к игле, которая все еще была на месте, и начал нажимать на поршень.


“Это очень хорошие новости”, - произнес голос с ярко выраженным ирландским акцентом от двери. “Действительно, мы едва ли могли надеяться на лучшее”.


Матье, сэр Джулиан и Томас Дин одновременно повернулись к человеку, который только что вошел в комнату, небрежно держа в правой руке револьвер сэра Джулиана. Он был такого же роста, как Томас Дин, и несколько шире его. Матье узнал человека, которого Дин ранее обратил в бегство. На этот раз он был не один; он привел с собой подкрепление.


До Матье с некоторым запозданием дошло, что он запер входную дверь после того, как попрощался с Джуди Ли, и что “подлый вор”, от которого его спас Томас Дин, следовательно, должен был каким-то образом повернуть ключ в замке с другой стороны двери, не производя никакого заметного шума, кроме щелчка защелки, когда он действительно открывал дверь.


Он также предположил, что человек, который наблюдал за домом в Холланд—парке — этот человек или один из его спутников - вообще не следил за ним до дома, хотя он, несомненно, должен был последовать за ним домой, несмотря на все предосторожности.


“Не бойся”, - сказал новичок. “Я не хулиган, и у меня нет ни малейшего намерения пользоваться этой игрушкой, хотя, признаюсь, я предпочел бы держать ее сейчас в своих руках, чем видеть в чьих-то еще”.


“Кто ты, черт возьми, такой?” Требовательно спросил сэр Джулиан.


“Я Шон Дрисколл, сэр Джулиан, президент вашей ассоциации арендаторов — или, во всяком случае, нашей ассоциации арендаторов. Мои друзья здесь - мои помощники шерифа Майкл Макбрайд и Падрейг Рейлли. Я полагаю, вы давно знакомы с двоюродным дедушкой мистера Райлли, хотя я сам впервые встретился с ним вчера вечером при обстоятельствах, которые, по общему признанию, были неловкими. Мы некоторое время вели переговоры с вашим управляющим и изо всех сил убеждали его, но тщетно, вернуть вас в наши владения, чтобы мы могли включить вас в переговоры. Итак, мы следуем совету какого—то мудрого человека, который сказал, что если гора не придет к Магомету, то Магомет должен пойти к горе - хотя я спешу добавить, что мы все добрые католики ”.


“Убери эту штуку из моей руки”, - коротко сказал сэр Джулиан Матье. Затем, обращаясь к Дрисколлу, он сказал: “Какого Черта, по-твоему, ты делаешь, приходя за мной сюда, из всех мест?”


“Что ж, сэр, — сказал ирландец, - это несколько неловкий вопрос, хотя, должен признаться, мы не были уверены, какой прием нам окажут, если мы позвоним в колокольчик в Холланд-парке, хотя юный Пэдриг приходится родственником вашему привратнику. Правда в том, что по вашему поместью ходят всевозможные слухи, сэр, о том, что вы заключили сделку с дьяволом, продав свою душу в обмен на вечную молодость. Конечно, я ни на мгновение им не поверил, будучи человеком, который умеет читать и считать не хуже большинства, но я должен был признать, что был удивлен, когда увидел тебя прошлой ночью, впервые за двадцать лет. Видите ли, я знал вашего отца, и у меня было множество возможностей понаблюдать за вами в те дни, когда вы удостаивали нас своим присутствием над водой, хотя я сомневаюсь, что вы когда-либо замечали меня. Я, конечно, не принял этого джентльмена за Дьявола, хотя он иностранец, но мне Было любопытно узнать, какие отношения у вас с ним были. Мудрый арендатор знает своего домовладельца, сэр, особенно когда у него есть протесты и вежливые просьбы. Я искренне рад узнать, что твой друг не более чем врач, и что твоя неестественно красивая внешность объясняется исключительно хорошим здоровьем — если это действительно так.”


“У тебя чертовски крепкие нервы”, - парировал сэр Джулиан. “Я думаю, вы поймете, что ирландским повстанцам ни в коем случае не рады на английской земле, и что вы, скорее всего, окажетесь в тюрьме, если я вызову полицию”.


“Я не мятежник, сэр”, - невозмутимо ответил Дрисколл. “Меня действительно так или иначе не волнует самоуправление. Что меня действительно волнует, так это справедливость между домовладельцем и арендатором. Если ко мне относятся справедливо, не имеет большого значения, принадлежит ли земля, на которой я работаю, англичанину, ирландцу или китайцу, но, учитывая, что со мной обращаются несправедливо, по моему мнению, я чувствую себя обязанным прояснить свою позицию. Вы можете вызвать полицию, если хотите, сэр, но, если мое предположение верно, это не то, к чему вы испытываете чрезмерный энтузиазм. Этот другой джентльмен отправил меня собирать вещи некоторое время назад, когда я снова подумал, что меня превосходят числом, и предпринял очередное тактическое отступление, но, если судить по тому, что я подслушал за эти последние несколько минут, у него есть свои претензии к вам, а также к вашему врачу. У меня самого есть сестры и дочери, и я достаточно хорошо знаю, какой гнев может вызвать мужчина, когда он теряет одну из них или находит ее в бедственном положении не по своей вине. Вам, случайно, не было бы интересно узнать, мистер Дин, мужчине, сидящему перед тобой, пятьдесят девять лет, и что в тридцать один год он выглядел намного старше и гораздо менее привлекательным, чем сейчас.”


Матье мог сказать, что Томасу Дину действительно было интересно услышать эту информацию, хотя он и не совсем понимал, что с ней делать.


Пока моряк все еще ломал голову над неожиданным открытием, Дрисколл вручил ему револьвер. “Я думаю, что это лучше всего передать на попечение нейтральной стороны, “ сказал он, - пока мы с моими товарищами изложим наши претензии нашему домовладельцу. При всем моем уважении к владельцу всего этого прекрасного оборудования, мне кажется, что эта комната немного тесновата и мрачновата для наших целей, поэтому я думаю, что было бы лучше, если бы мы с сэром Джулианом перебрались в более удобное место — возможно, в трактир, если, как я подозреваю, он не соблаговолит пригласить нас к себе домой.”


“Ты можешь напиваться, где тебе заблагорассудится”, - сказал сэр Джулиан, поднимаясь на ноги теперь, когда он больше не был обременен аппаратурой Матье, немного шатаясь на ногах, но, очевидно, решив стоять так твердо, как только мог. “Я не намерен вести с вами переговоры ни на английской, ни на ирландской земле. Любые претензии, которые у вас могут возникнуть, должны быть рассмотрены моим управляющим. Если вы немедленно не покинете этот дом, я, безусловно, вызову полицию — и я думаю, вы обнаружите, что они не готовы поверить вам на слово, что у вас нет симпатий к повстанцам или преступных намерений, учитывая, что вы виновны во взломе и проникновении.”


Румяное лицо Шона Дрисколла изобразило прекрасно притворное огорчение в ответ на это заявление, но у Матье сложилось впечатление, что крупный ирландец практически не представлял, что делать дальше. Он был далеко от дома и, должно быть, очень хорошо понимал, что окажется в слабом положении, если его соперничество с английским баронетом действительно станет вопросом, который предстоит урегулировать английскому законодательству. Матье также заметил, что теперь за его спиной стоял только один человек — хотя вдвоем они были так же способны заблокировать дверь, если сочтут нужным, как и втроем. Исчезнувший мужчина был тем, кого представили как Майкла Макбрайда.


“Я ничего не сломал”, - мягко сказал Дрисколл. “Ключ был в замке, и у него слишком длинная рукоятка, что позволило повернуть его не с той стороны. Что тебе нужно, мой друг, так это крепкий засов.”


“Минуточку”, - сказал наконец Томас Дин. “Вы хотите сказать, что доктор Гальмиер действительно открыл эликсир молодости?" Что он крадет здоровье из крови молодых девушек и вводит его своему казначею?”


“Ну что ж, ” сказал Дрисколл с легкой непринужденной улыбкой, “ доктор Гальмиер, конечно же, не вводит это себе, не так ли?" Если, конечно, ему не сто лет, а не тридцать с небольшим.”


“Все не так просто”, - поспешил вставить Матье.


“Замолчи!” Сэр Джулиан резко скомандовал ему. “Это наше дело, и ничье больше. Все эти люди вторглись на чужую территорию, профессор, вторглись в ваше жилище без приглашения, независимо от того, взломали они вашу дверь или нет. Этот человек приставил нож к вашему горлу, а теперь у него пистолет. Будь добр, сходи на Голдхок-роуд и найди полицейского. Скажи ему, чтобы он позвал на помощь и пришел вооруженным, готовым встретить жестокое сопротивление.”


Матье с опаской оглядывал дорогу к двери лаборатории, совсем не уверенный, что ему позволят выйти, не встретив яростного сопротивления самому. Он также не был уверен, что хочет расставаться со своим аппаратом, но он знал, что вряд ли сможет наброситься на баронета и сказать ему, чтобы он сам отправился на поиски полицейского, если он действительно хочет, чтобы тот пришел. Вместо этого он открыл рот, чтобы сказать, что нет необходимости в каких-либо неприятностях, надеясь, что ему удастся найти дополнительные аргументы в поддержку этого утверждения, но его прервал шум движения в коридоре. Падрейг Рейлли прошел дальше в комнату, когда Майкл Макбрайд снова появился в дверях в компании еще одного человека, который определенно не был полицейским.


С первого взгляда было крайне сложно определить, кем именно может быть этот человек, учитывая, что он или она были одеты в просторную накидку с капюшоном, которая в сочетании с толстым шерстяным шарфом скрывала каждую черту лица, за исключением слабого блеска лихорадочных глаз. У Матье, однако, не было ни малейших сомнений в том, что человек должен быть женщиной. Капюшон свидетельствовал об этом даже более ясно, чем ее невысокий рост. В окружении трех дородных ирландцев она выглядела невероятно хрупкой, хотя громоздкий плащ размывал резкие линии ее истощенного тела.


Сердце Матье упало, и у него возникло головокружительное чувство полной потерянности. Это был далеко не первый случай, когда один из его бывших “волонтеров” возвращался в поисках помощи, у него не было других вариантов, и они почти всегда возвращались в эту часть вечера, когда покров темноты был полностью обеспечен, но до того, как лондонские улицы становились по-настоящему опасными для тех, кто не способен к самообороне. Однако он никогда не пускал их дальше своей входной двери, и ни один из них никогда не заходил в присутствии сэра Джулиана. Кормак был единственным участником, кто видел одну из них, и сердце Кормака было даже тверже, чем у его хозяина, по крайней мере, в некоторых отношениях. Матье обнаружил, что стоит с открытым ртом, ожидая, что будет что сказать, но совершенно не в состоянии произнести ни слова.


“Девушка хочет видеть доктора”, - лаконично сообщил Макбрайд. “Не хватило духу сказать ей, что он занят. Но лучше отведите ее в другую комнату, сэр, если она у вас есть.


Матье почувствовал головокружение и испугался, что вот-вот упадет в обморок. Он не мог оторвать взгляда от этих беглых глаз, скрытых в тени капюшона, хотя и приходил в ужас от мысли встретиться с их обвиняющим взглядом.


Он почувствовал странный прилив облегчения, когда понял, что ему не нужно было этого делать. Взгляд ужасных глаз был устремлен вовсе не на него, а на что—то другое - на одного человека.


Прошло три секунды ужасного, многозначительного молчания, в то время как Матье наблюдал странно схожее выражение озадаченности, появившееся на лицах сэра Джулиана Темплфорта и Шона Дрисколла, ни один из которых даже не начал понимать, что происходит.


Затем девушка заговорила, и ее голос, хотя и невыразимо слабый, поразил Матье со всей силой разорвавшейся бомбы - потому что то, что она сказала, было: “Том? Это ты?”


Кэролайн Томаса Дина, понял Матье, определенно не была той девушкой, которая умерла. Кэролайн Томаса Дина, по-видимому, исчезла из поля зрения своей семьи, потому что она просто не смогла вынести перспективы возвращения домой. В каком-то смысле это были хорошие новости, но с другой стороны, совсем не хорошие. Томас Дин все еще держал в руке револьвер сэра Джулиана.


Моряк не стал тратить время на праздное повторение сварливого вопроса своей сестры. У него был более прямой способ выяснить, знакома ли ему девушка в капюшоне, и ему нужно было сделать всего один большой шаг, протянуть руку, чтобы откинуть капюшон.


Она рефлекторно вздрогнула. На самом деле она подняла руки, чтобы попытаться отбиться от него, когда он попытался стянуть шарф, но у нее ничего не вышло.


Матье предвосхитил всеобщий вздох изумления и ужаса за долю секунды до того, как он действительно прозвучал в зале, и от предвкушения стало еще хуже. Он отступил назад, прижимаясь спиной к стене в узком промежутке между двумя рядами полок.


Автоматической реакцией Томаса Дина было восклицание: “Ты не Кэролайн!”


Девушка не делала никаких попыток заявить о себе и, казалось, кусала бескровную губу в отчаянии из-за того, что выдала себя. Она попыталась повернуться и убежать, но Макбрайд и Рейли все еще загораживали дверь и были слишком ошеломлены, чтобы убраться с ее пути.


Сан-Дрисколл тихо выругался. Красивое лицо сэра Джулиана было равномерно белым, за исключением красного пятна на повязке— наложенной на порез, что не делало его менее красивым, но каким-то образом усиливало оскорбление.


”Кэролайн?" беспомощно переспросил Томас Дин, признавая правду, несмотря на то, что это, должно быть, казалось вопиющим доказательством обратного. Затем он поднял пистолет и направил его на Матье. “Ты сделал это”, - сказал он хрипло. “Ты действительно дьявол”.


“Вы не понимаете”, - запротестовал Матье, хотя было очевидно, что все в комнате прекрасно понимали фундаментальный факт, какой бы невероятной они ни считали возможность, озвучивая ее раньше. Они были способны поверить в существование какого-либо эликсира молодости не больше, чем в то, что сэр Джулиан Темплфорт действительно заключил сделку с дьяволом, несмотря на замечание Шона Дрисколла о поразительном преображении внешности баронета. В изоляции, даже учитывая то, что они знали о том, что происходило в лаборатории, это появление казалось просто странностью, странной удачей. Теперь, в сравнении со своим аналогом, это казалось чем-то совсем другим и буквально дьявольским.


За исключением того, убеждал себя Матье, что это вовсе не было дьявольщиной — ни в буквальном смысле, ни даже в переносном. Это вселяло подлинную надежду: чрезвычайно важный шаг на пути прогресса; перевалочный пункт на пути к Эпохе чудес. Это было понимание, которое он должен был донести до них — не только до опасного человека с револьвером, но и до всех них, — если бы они только дали ему время.


Однако, каким бы опасным он ни был, Томас Дин не был глупым человеком. Он не нажал на спусковой крючок револьвера, хотя его поза и выражение лица говорили о том, что он был полностью готов к этому. Вместо этого он сказал: “Все наоборот! Прямо здесь, прямо сейчас. Забери то, что ты украл, и верни это”.


Матье знал, что он, должно быть, побледнел в свою очередь, но он знал, насколько бесполезно было протестовать, когда он, заикаясь, пробормотал: “Нет ... ты не ... understand...it так не работает ....” Пока он выдавливал из себя слова, его взгляд метался по компании, останавливаясь на сэре Джулиане и всех трех ирландцах, прежде чем остановиться на лице Шона Дрисколла.


Даже если бы Томас Дин был один, подумал Матье, пистолет дал бы ему возможность подкрепить свои требования, хотя ему, вероятно, пришлось бы всадить по крайней мере одну пулю в тело сэра Джулиана, чтобы заставить его сотрудничать. Однако тот факт, что он был не один, значительно увеличивал его преимущество, как в моральном, так и в материальном плане — и он был не одинок ни в каком смысле этого слова. Ирландцы были возмущены из-за него; они разделяли его ужас, если не боль. У них не было причин любить сэра Джулиана, и, по крайней мере, была какая-то причина думать, что они могли бы выиграть в краткосрочной или долгосрочной перспективе, если бы баронета лишили его неестественной мужественности, но даже если бы на карту не было поставлено никакого собственного преимущества, они все равно встали бы на сторону Томаса Дина и поддержали его. Они никогда не видели Кэролайн Дин до того, как она приняла гинею Кормака, но у них хватило воображения убедить их, что она могла — должна была — быть такой же хорошенькой, как любая молодая девушка на пороге половой зрелости. Им не потребовалось особых творческих усилий, чтобы заменить, в их представлении, сверхъестественную красоту сэра Джулиана на ее мрачную невзрачность, восстановив ее утраченную чистоту за счет его собственной.


В мгновение ока Матье увидел, что это действительно должно было произойти. Четверо незваных гостей действительно собирались силой усадить сэра Джулиана обратно в кресло, при необходимости привязав его, чтобы потребовать, чтобы Матье пустил ему кровь, как он пустил кровь Джуди Ли в тот день и Кэролайн Дин некоторое время назад. Затем они собирались заставить его ввести девушке отфильтрованную кровь сэра Джулиана, точно так же, как всего несколько минут назад он ввел отфильтрованную кровь Джуди Ли сэру Джулиану. И у него не было бы другого выбора, кроме как сделать это. Они не оставили бы ему выбора. Если бы он отказался, Томас Дин причинил бы ему боль, и продолжал бы причинять, пока он не подчинился. Теперь они не боялись полиции; они были послушны тому, что считали высшим законом.


Но они действительно не понимали мельчайших деталей ситуации. Они мыслили мистическими категориями; они не понимали, как устроен мир природы. Они не понимали, что это наука, а не магия, и каковы были суровые последствия такого различия.


“Ты не понимаешь”, - сказал он в очередной раз, чувствуя себя вынужденным предпринять все возможные меры защиты. ”Это не сработает ...." Однако, даже когда они озвучили вторую фразу, он понял, что ничего из того, что он мог сказать, было бы недостаточно, чтобы убедить их. Их представление о справедливости перевесило простые практические соображения. Даже если бы он объяснил и сумел убедить их в правде, это их бы не остановило. Это не остановило бы Шона Дрисколла, не говоря уже о Томасе Дине. Это был тот кошмар, от которого невозможно было убежать, от которого не было пробуждения — и когда все закончится, что тогда? Что стало бы с ним — и, что более важно, с прогрессом?


5.


Странно, но, учитывая его характер, сэр Джулиан не слишком сопротивлялся. Трое ирландцев легко подчинили его, связали и привязали к стулу, после чего он не сопротивлялся, по-видимому, смирившись со своей участью. Баронет, казалось, видел ужасную логику ситуации так же ясно, как и Матье, и так же остро ощущал значимость ее повествования; он, казалось, смирился, по крайней мере на данный момент, с тем фактом, что его высокомерное неповиновение естественному предназначению наконец-то было призвано к ответу и что Немезида обрушилась на него.


Матье также не предпринимал никаких попыток оказать физическое сопротивление. Ему и в голову не приходило пытаться схитрить, заменив какую-то другую процедуру той, которую они требовали от него выполнить. Однако он был полон решимости приложить все возможные усилия для объяснения — и он видел, что Дрисколл, по крайней мере, жаждал объяснений не меньше, чем увидеть какой-то результат. Даже Томас Дин, который отчаянно хотел увидеть свершившееся чудо, оказался достаточно мужественным, чтобы захотеть точно знать, что было сделано с его сестрой, как и почему. По мнению Матье, Дин также имел полное право точно знать, как и почему его страстно желаемое чудо не осуществится.


Прежде чем приступить к работе, сэр Джулиан прошептал ему на ухо: “У меня в кармане твои деньги, Матье. Я достану тебе еще — столько, сколько тебе нужно. Мы начнем сначала, когда эта неудача останется позади. Мы все исправим. Это нас не остановит. Голос баронета дрожал от отчаяния, он жаждал утешения.


Матье воздержался от того, чтобы прямо сказать своему покровителю, что все не так просто. Возможно, подумал он, было бы лучше, если бы сэр Джулиан как можно дольше продолжал верить, что он сможет вернуться к своему нынешнему состоянию, как только эта небольшая “неудача” останется позади.


Однако, прежде чем приступить к общему объяснению, Матье велел Майклу Макбрайду приготовить большой чайник чая и попросил Шона Дрисколла послать Падрега Рейли в ночные киоски на Голдхок-роуд в поисках хлеба, мясных пирогов и масла для ламп.


Томас Дин усадил свою уродливую сестру на кухонный стул, расположив его так, чтобы она могла видеть каждую деталь того, что случилось с сэром Джулианом Темплфортом.


Баронет застонал, когда ему в вены ввели иглы, и его глаза выпучились от непреодолимого ужаса, когда он увидел, как кровь начала проходить через фильтрующий аппарат.


“Фильтр, - спокойно сказал Матье своим незваным гостям, - это ключ ко всему процессу. Это была единственная моя удача, которая могла бы быть повторена другим исследователем. Удаление крови из организма, предотвращение ее свертывания и ее повторное введение в организм может показаться вам странным, но очень скоро они станут рутинными процедурами в медицинской практике. В двадцатом веке не будет ничего необычного в том, что люди продают свою кровь для использования другими, возможно, за меньшую сумму, чем заплатили мисс Дин. Фильтр, с другой стороны, действительно замечательный. Сначала я надеялся воспользоваться традиционными фильтрами, используемыми в химическом анализе, но вскоре понял, что биологические агенты, которые я пытался отсеять, чрезвычайно деликатны и очень легко разрушаются. Некоторые из них, похоже, могут выжить только при контакте с живой тканью. Я начал экспериментировать с фильтрами, состоящими из сетей грибковых гифов, и мне посчастливилось найти такой, который не только улавливал, но и сохранял вещество, ставшее центром моих будущих исследований.


“Весь смысл существования Института Пастера заключается в замене старой алхимической медицины новой научной медициной и замене оккультной версии человеческого микрокосма образом, основанным на результатах микроскопии и органической химии. Мы знали с самого начала, конечно, что микромир в вопрос не простой, но мы понятия не имела удивительный степени сложности, что мы хотели узнать—хотя обнаружить, может быть, слишком сильно сказано, Учитывая, что мы только начали процесс геологоразведки. Джон Донн однажды провозгласил, что ни один человек не является островом, и он был прав, поскольку каждый человек на самом деле не просто остров, а вселенная, целостная и уникальная, в которой обитают всевозможные микробиологические формы жизни и другие агенты, природа которых, кажется, неоднозначно подвешена между жизнью и инертностью. Возможно, вы слышали разговоры о бациллах и простейших, но нам потребуется терминология гораздо более сложная, чем эта, чтобы разобраться со сложностью многочисленных сущностей, обитающих в человеческом теле, подавляющее большинство из которых остаются невидимыми для самых мощных микроскопов.”


Матье прервал свою речь, потому что Рейли вернулся с товаром, который его послали купить. Пока остальные приступали к приготовлению скромного ужина, Матье снова наполнил погасшую лампу и зажег ее, немного избавив комнату от воцарившегося в ней унылого мрака. Он подлил масла в другую лампу и увеличил ее пламя, но освещение, которое обеспечивали лампы, даже при их максимальном эффекте имело охристый оттенок, что не делало собранный аппарат менее зловещим.


“Благодаря профессору Пастеру, ” продолжил он, - мы теперь знаем, что многие, если не все, болезни вызываются микроорганизмами того или иного вида. Благодаря Эдварду Дженнеру мы начали находить способы противодействия патологической активности этих захватчиков, иногда с помощью других микроорганизмов. Однако подавляющее большинство сущностей, живущих внутри нас, доброкачественны. Вполне возможно, что мы не могли бы существовать без них — что жизнь, которую мы считаем своей собственной, на самом деле является совместным предприятием, и что процессы прогрессивной эволюции, которые определили и объяснили шевалье де Ламарк и Чарльз Дарвин, тоже являются совместными. В любом случае, наше внутреннее население так же подвержено принципу естественного отбора, как и мы, и гораздо более интенсивно, в силу короткой продолжительности жизни составляющих его особей.


“Когда я учился в Сорбонне, я соглашался со своими коллегами в том, что старение и смерть рассматриваются в терминах болезней. Как и они, я тешил себя надеждой, что однажды мы сможем найти способы борьбы с болезнью старения, возможно, найти медицинский эликсир жизни. Вот почему я поступил в Институт. Однако, оказавшись там, я начал мыслить несколько иными категориями, задаваясь вопросом, действительно ли правильно представлять молодость и здоровье в терминах простого отсутствия агентов разложения или сопротивления им. Я начал задаваться вопросом, можно ли более точно рассматривать хорошее здоровье и обычные атрибуты молодости как положительные результаты неустанных усилий активных агентов, в то время как старость и смерть являются просто последствиями возможной усталости и неудач этих сотрудничающих обитателей.


“Я понял, что в таком конечном провале не было ничего неразумного с точки зрения логики теории Дарвина. Как и для всех живых организмов, первичный императив обитающего в нас множества - воспроизводство самих себя, не просто в контексте конкретного человеческого микрокосма, но с точки зрения дальнейшего воспроизводства микрокосма в целом. Естественный отбор оказывает сильное давление на обитающие в нас микроорганизмы — особенно на те, которые, в отличие от болезнетворных бацилл, не могут легко передаваться из одного микромира в другой путем заражения - заставляя их делать все возможное для дальнейшего развития человеческого размножения. Однако, как только репродуктивная фаза человеческой жизни закончится, такие микроорганизмы больше не будут подвергаться давлению, поддерживая этот аспект своей деятельности.”


“Вы хотите сказать, сэр, - вмешался Шон Дрисколл, изо всех сил пытаясь понять, несмотря на свое явное недоверие, - что человеческая молодость и мужественность на самом деле являются продуктом микробов, живущих внутри нас?”


“Нет”, - прямо ответил Матье. “Я хочу сказать, что некоторым из обитающих в нас микроорганизмов выгодно усиливать те аспекты молодости и мужественности, которые способствуют размножению человека. Я не утверждаю, что какой-либо из этих атрибутов создан пассажирами в наших личных вселенных, но я утверждаю, что внутри нас обитают биологические агенты, которые помогают усилить наши репродуктивные способности. Если быть точным, я утверждаю, что внутри нас обитают отдельные агенты, которые вносят измеримый, даже существенный вклад в нашу сексуальную привлекательность. ”


“Бацилла красоты!” Сказал Дрисколл, уловив проблеск просветления.


“Не совсем бацилла, и с физиологической точки зрения на карту может быть поставлено больше или меньше того, что обычно включает наша готовая концепция красоты, но да, проще говоря, я имею в виду биологический агент, способствующий привлекательной внешности. То, что я взял у мисс Дин и отдал сэру Джулиану, - это не молодость, сама по себе, а средство для придания привлекательной внешности. Как вы уже заметили, мне удалось превратить исключительно некрасивого мужчину в исключительно красивого мужчину.”


В этот момент спора, подумал Матье, все взгляды в комнате должны были обратиться к сэру Джулиану, который все еще был возмутительно красив, несмотря на свою бледность и тот факт, что он обмяк в кресле, измученный длительной циркуляцией крови. На самом деле, его незваные гости смотрели совершенно в другом направлении: на Кэролайн Дин. Вместо того, чтобы желать оценить величие его достижения, они были полны решимости оценить его цену.


Насколько Матье мог вспомнить, Кэролайн Дин не была исключительно привлекательной девушкой — конечно, не такой неземной красавицей, как Джуди, хотя теперь он, кажется, вспомнил, что она была несколько здоровее. Кормак, очевидно, обнаружил, что на мясном рынке Бетнал Грин в тот день немного не хватало товаров. Впрочем, она была достаточно хорошенькой, на свой лад. Она внесла свой вклад в его миссию — и, как следствие, ей было что терять. Ее лицо даже сейчас не походило на призрачную маску, которую, казалось, воспринимал ее брат, но она определенно была уродлива. Ее щеки и подбородок были обвисшими и тусклыми; цвет лица был ужасным; волосы жидкими и тусклыми; губы тонкими и бледными; зубы плохими. Даже ее глаза, в которых все еще горел какой-то отчаянный блеск, были водянистыми и бесцветными. У нее ни в коем случае не было лица прокаженной или жертвы купороса, но это было лицо, которое она явно стыдилась показать всем, кто раньше знал и любил ее.


Это было то, что ирландцы и Томас Дин решили посмотреть теперь, когда он подтвердил и объяснил то, что они уже видели сами. Вместо того, чтобы восхищаться великолепным произведением научного искусства, которым был сэр Джулиан Темплфорт, они предпочли ужаснуть самих себя, уставившись на девушку — одну из многих девушек, — которая добровольно решила продать свою красоту по справедливой рыночной цене, чтобы способствовать прогрессу.


Со временем, как он так часто настаивал сэру Джулиану и всем другим своим пациентам, Матье сможет отплатить им всем — если только они смогут достаточно долго пережить разрушительные последствия болезни и лишений. Как только он найдет способ воспроизвести возбудителя in vitro, он сможет раз и навсегда изгнать уродство из мира: сделать каждого живого человека и всех тех, кому еще предстоит родиться, настолько красивыми, насколько это для них возможно. Каким подарком это было бы человечеству! Был ли какой-нибудь подарок более желанный, более отчаянно необходимый? Все, что ему требовалось, - это время....


За исключением, конечно, того, что — как он также скрупулезно указал — дело было не совсем так просто.


6.


Дрисколл развязал веревки, привязывающие сэра Джулиана Темплфорта к стулу, стоявшему рядом с фильтровальным аппаратом, и перерезал веревки, которыми были связаны его руки и ноги. Он был волен встать и уйти, если бы захотел, но он оставался там, где был, совершенно подавленный, в то время как Матье со всей возможной поспешностью продолжал свою работу.


Представители ассоциации арендаторов сэра Джулиана могли бы тогда вступить в переговоры, поставив его в невыгодное положение, но Дрисколл не предпринял никаких попыток сделать это. По-видимому, ему помешало не чувство справедливости, а ощущение того, что теперь он вовлечен в нечто совершенно иного порядка важности. Матье предположил, что позже у него будет масса возможностей заняться другим видом бизнеса — по крайней мере, он на это надеялся.


Теперь Томас Дин был человеком, которому больше всего хотелось поговорить, возможно, потому, что револьвер начал очень сильно давить на его руку, и он начал опасаться возможности того, что в конце концов его вынудят выстрелить.


“Почему он?” - спросил он Матье, неопределенно махнув стволом пистолета в направлении сэра Джулиана.


“Мы совершенно случайно встретились в Париже”, - сказал ему Матье. “Он был там, преследуя любовь — подлинную привязанность, а не какую-то блудливую экспедицию. Он был влюблен, но его чувства не встретили взаимности. Он долгое время чувствовал бремя своей невзрачной внешности, поскольку в тайне представлял себя лихим кавалером, что его искусство владения мечом поддерживало достаточно хорошо, но не его лицо. Его направил ко мне общий знакомый, который знал о моей работе в Институте, не имея никаких первоначальных амбиций, кроме надежды, что я смогу вылечить его гнойничковый цвет лица. Он был очень охотным объектом для экспериментов и в то время с большим энтузиазмом отдавал все свое состояние любому, кто мог бы превратить его в такого человека, каким он мечтал быть. С тех пор, как он стал таким человеком, увы, его отношение к своему состоянию и его сохранению несколько изменилось.”


Матье заметил, как Шон Дрисколл глубокомысленно кивнул, хотя сэр Джулиан нахмурился.


“Мне кажется, ” заметил Майкл Макбрайд, “ что вы могли бы найти женщину-работодателя гораздо более щедрого и благодарного. Нет недостатка в историях о женщинах, жаждущих искупаться в крови девственниц, чтобы обновить свою красоту ”


“В самом деле”, - прохрипел сэр Джулиан. “Если бы он остался в Париже, Сара Бернар, возможно, была бы только рада нанять его, даже несмотря на то, что он ничего не мог поделать с ее деревянной ногой — но ты не мог остаться там, не так ли, мой друг? И ваша карьера в Лондоне не была настолько безупречной, чтобы вы могли явиться во дворец, умоляя об интервью с королевой.”


“Я не убийца”, - спокойно возразил Матье. “Те, кто умер, были жертвами несчастья и своих собственных врожденных инфекций”.


Кэролайн Дин подняла голову и уставилась на него так, словно он нанес ей какое-то ужасное оскорбление, но ничего не сказала.


“И тебя не беспокоит, - сказал вместо нее ее брат, - что ты вытягиваешь красоту из маленьких служанок, чтобы накормить какого-то мелкого англо-ирландского аристократа аппетитами и заблуждениями французского денди?”


Матье проигнорировал оскорбление его национальности и счел неосмотрительным указывать на вопиющую неточность термина “горничная” в данном контексте. “Нужно обращаться к лучшему доступному источнику”, - мрачно сказал он. “Моей надеждой и намерением всегда было увеличить естественный запас в тысячу или миллион раз и, в конечном итоге, сделать его неактуальным, чтобы каждый мог извлечь пользу из знаний и изобретений. Сэр Джулиан был таким же средством для достижения этой цели, как и ваша сестра.


“Ну что ж, ” вмешался Шон Дрисколл, “ исходя из этого, мне кажется, что мистер Дин, возможно, оказывает вам услугу прямо сейчас, увеличивая диапазон ваших экспериментов. Я прав, полагая, не так ли, что вероятным результатом того, что вы уже сделали, будет то, что сэр Джулиан вернется к своему естественному облику в течение следующих нескольких дней? ”


Матье, решив, что необходимо тянуть время, а также надеяться, сказал: “Да, это верно”.


“И когда ты, наконец, перестанешь возиться со своими склянками и зельями и вернешь то, что украл, в вены моей сестры, - добавил Томас Дин, - к ней вернется та внешность, которая была у нее до того, как Хэллоуин покинул Тилбери в прошлом году?”


“Возможно, все не так просто, - неохотно признал Матье, “ но мистер Дрисколл прав — это эксперимент, который я еще не проводил”. И снова это была ложь.


“Мне нужно выйти на улицу”, - заявил сэр Джулиан, предположительно имея в виду, что ему нужно посетить уборную на заднем дворе. Он не спрашивал разрешения — просто объяснял свои намерения на случай, если люди Дрисколла попытаются остановить его. Никто этого не сделал— но когда баронет вышел за дверь, Дрисколл кивнул Макбрайду, приказав ему следовать за сэром Джулианом и не выпускать его из виду. Матье слышал, как его покровитель вышел, а затем вернулся через несколько минут. По характеру последовавших за этим звуков он заключил, что сэр Джулиан подошел к кухонной раковине помыть руки.


Он знал, что на кухонной стене, рядом с раковиной, висело зеркало для бритья. Что сэр Джулиан увидит в них своим внушающим ужас видением, Матье не мог догадаться, но он чувствовал давление времени на свои усталые плечи. Часы в холле пробили двенадцать, и каждый удар, казалось, усиливал его усталость. Он навострил уши, наполовину ожидая услышать грохот колес подъезжающего по улице экипажа, но в данный момент такого шума не было слышно. Кормак не был так строг в своей пунктуальности, когда его хозяина не было с ним.


“Теперь ты можешь сесть в кресло, Кэролайн”, - сказал Матье со скрупулезной вежливостью. “Я готов начать вливание”.


Девушка была явно напугана, но в то же время полна надежды. В конце концов, она вернулась на место его преступления в отчаянной надежде, что он, возможно, захочет и сможет помочь ей. Она заняла свою позицию, пока он усиливал пламя бунзеновской горелки и осторожно проводил полой иглой взад-вперед по самой горячей части пламени. Он не стал снова выключать горелку, а вынул ее из-под чуть теплой ванны с водой, в которую поместил экстракт крови, и установил пламя, чтобы нагреть другую ванну с водой, которая в конечном итоге послужит для стерилизации более важных предметов его снаряжения.


Он протер предплечье девушки спиртом и ввел иглу. Затем он налил литр крови во флягу, которую отнес к верстаку, чтобы обработать ее и добавить фильтрат крови сэра Джулиана. Пока он работал, в компании воцарилась тишина, прерванная возвращением сэра Джулиана с кухни. Когда он приступил к возвращению крови в вены Кэролайн Дин, все взгляды были прикованы к нему; он чувствовал себя так, словно его разглядывает стая стервятников.


“Не ожидайте слишком многого слишком быстро”, - сказал Матье, поворачиваясь к Томасу Дину. “Процесс извлечения ни в коем случае не эффективен на сто процентов. Выигрыш никогда полностью не соответствует потере. Впрочем, теперь ты можешь отвести ее домой и уложить в постель. Учитывая, что у него порез на щеке, вероятно, будет лучше, если сэр Джулиан останется здесь, а не вернется в Холланд-парк, чтобы я мог держать его под наблюдением. У меня только одна кровать, но вы можете разделить мое бдение, если хотите, мистер Дрисколл.”


“К черту бдение”, - сказал сэр Джулиан менее горячо, чем ему, вероятно, хотелось бы. “Я иду домой, и ты идешь со мной, Гальмье. Вы получили, что хотели, мистер Дин, и я буду благодарен вам за то, что вы сейчас вернете мой револьвер, если не возражаете.”


Сэр Джулиан протянул руку, как будто ожидал получить оружие, но Томас Дин не отдал его.


Именно в этот момент колебания Матье услышал запоздалый шум подъезжающей за ним кареты сэра Джулиана. Он знал, что Кормак будет в ложе, и, скорее всего, за ней будут лакей и кучер. Если бы дело дошло до драки сейчас, шансы значительно изменились бы — и выражение лица Шона Дрисколла показало, что он это понимает.


Матье увидел, как сэр Джулиан набрался смелости от осознания этого, и баронет выпрямился во весь рост, отвернувшись от непокорного декана, чтобы встретиться взглядом со своим арендатором. Баронет открыл рот, предположительно, чтобы сказать Дрисколлу и его спутникам, что он не будет встречаться с ними и что они должны вернуться в Ирландию, чтобы высказать свои претензии его управляющему.


Дрисколл тоже уже открыл рот, предположительно, чтобы возразить против этого указания, но ни один из мужчин не успел вымолвить ни слова, потому что в глазах Дрисколла внезапно отразилось изумление, и сэр Джулиан прочел это изумление со всей живостью, на какую только способна сильная тревога.


Дьявол! Подумал Матье. Одного часа мне было достаточно. Всего один час!


Лицо сэра Джулиана начало меняться. Шон Дрисколл и все остальные могли это ясно видеть - и баронет, хотя у него не было зеркала, мог прочитать, что происходит, по выражению их лиц.


Это не было медленной и постепенной трансформацией, которая постигала девушек, продававших свою внешность за гинею. Это больше напоминало превращение в оборотня, столь же жестокое, сколь и внезапное. Дело было не просто в том, что цвет лица сэра Джулиана стал тусклым или черты его обвисли; это было мучительное преображение, которое одним безжалостным взмахом стерло лицо ангела и заменило его лицом демона.


Матье знал, что обычное уродство на самом деле было простой заурядностью — чисто негативным явлением, простым отсутствием, — но полное отсутствие человеческой красоты не было простой безликостью. Когда человеческое лицо стало tabula rasa, это обнажило дочеловеческое животное: вид животных, которым было человечество до того, как люди и их микрокосмические пассажиры совершили долгую совместную эволюцию к естественно подобранному эстетическому совершенству. Сэр Джулиан, возможно, и был уродлив, как утверждал Шон Дрисколл, когда ему был тридцать один год, но он стал намного уродливее теперь, когда подавляющее большинство его доброжелательных сородичей были извлечены из его личного микрокосма.


Матье пытался оставить после себя достаточное количество комменсалов, хотя прекрасно понимал, насколько трудным и бессмысленным это было бы. Он не был удивлен своей неудачей, но даже он был поражен ее масштабом и быстротой. Люди, согласно Дарвину, были близкими родственниками горилл и шимпанзе, но обезьяна, которой теперь стал сэр Джулиан, ни в коем случае не была такой красивой, как горилла или шимпанзе, а мертвенная бледность ее голой кожи только придавала дополнительное измерение ее обезьяньему ужасу.


Матье пришло в голову — и, должно быть, Дрисколлу тоже, — что сэру Джулиану отныне может быть очень трудно убедить кого бы то ни было, включая своих собственных слуг, что он действительно сэр Джулиан Темплфорт.


Невозможно было судить, какие мысли могли возникнуть в голове баронета, но результат был достаточно очевиден. Внезапно он выхватил револьвер из сопротивляющейся руки Томаса Дина и сделал все возможное, чтобы прикрыть всех, пятясь через дверь лаборатории и направляясь по коридору — казалось, целясь не во входную дверь, а на кухню.


Матье, затаив дыхание, ждал крика, который сопровождал бы первый взгляд сэра Джулиана на себя в зеркале для бритья, молясь, чтобы сразу после этого он услышал выстрел, поскольку Джулиан оказался неспособен смириться с мыслью о том, кем он стал.


Выстрела не последовало. Сэр Джулиан Темплфорт все еще верил в Матье Гальмье и в возможность того, что то, что только что было отменено, может быть легко сделано снова.


Томас Дин тем временем пристально смотрел на свою сестру, очевидно, ожидая столь же резкого превращения, которое могло бы превратить ее в живого ангела. Ничего подобного не произошло или, казалось, могло произойти в ближайшее время.


“Уходи!” - сказал Матье всем, кто мог его слышать. “Ради всего Святого, уходи! Предоставь мне сделать все, что в моих силах, для сэра Джулиана!”


Никто не двинулся с места, чтобы повиноваться, но он получил поддержку с неожиданной стороны, когда сэр Джулиан снова появился в дверях, дико размахивая пистолетом и крича “Убирайся!” всем и каждому — кроме, предположительно, Матье. Слова были едва различимы; внятная речь теперь давалась баронету с трудом.


Матье предположил, что это была просто какая-то рассеянная механическая реакция, которая заставила Томаса Дина потянуться к полке, куда он положил свой нож. Моряк просто собирал свое имущество перед отплытием, но Дин уже бросил скальпель в сэра Джулиана и сильно порезал ему лицо: рана, которую сэр Джулиан воспринял как глубокое оскорбление, а также источник боли.


Неправильно истолковав намерения Дина, баронет выстрелил.


Рука и глаз человека-обезьяны были все еще целы, что бы ни случилось с его голосом; выстрел попал Дину в висок сбоку, и моряк рухнул замертво - но он был высоким мужчиной с длинными конечностями и согнулся не так аккуратно, как мог бы. Его судорожно вытянутые руки ударили в обе стороны, опрокинув горелку Бунзена, ванну, полную горячей воды, и одну из масляных ламп. Поток пламени хлынул через стол.


Каковы могли быть намерения трех ирландцев, Матье не был уверен. По крайней мере, Дрисколл, вероятно, пытался обезоружить баронета в духе чистого альтруизма. Остальные сделали то же самое, хотя, скорее всего, ими двигал инстинкт самосохранения. Какова бы ни была правда, существовала непосредственная угроза драки. Сэр Джулиан, каким бы уродливым он ни был, был силен и был в ярости. Он выстрелил снова, и снова, Дрисколл упал, и Рейли тоже, и ни тот, ни другой совершенно не следили за тем, как он растянулся при падении. Повсюду летели осколки стекла, а первоначальная река пламени распалась на полдюжины притоков.


7.


Впоследствии Матье, положа руку на сердце, не смог бы сказать, что сохранил присутствие духа. Действительно, у него не было четких воспоминаний о том, что именно он сделал, не говоря уже о намерениях, стоявших за этим.


Однако то, что он на самом деле сделал, было в некотором роде героическим. Он поспешил схватить Кэролайн Дин, оторвав ее худенькую фигурку от стула, как будто она вообще ничего не весила, и побежал к двери, баюкая ее, как младенца на руках. Каким-то образом он провел ее через дверной проем, ни о кого не споткнувшись, ни о живых, ни о мертвых, и даже не разбив ее голову о дверной косяк.


Он вышел через черный ход, а не через парадный, скорее сорвав шаткую калитку с петель, чем потрудившись поднять щеколду. Никто за ним не последовал.


Он не останавливался, пока не добрался до кустов в парке Рейвенскорт, где быстро укрылся, рухнув в опавшую листву, чтобы отдышаться.


Кэролайн плакала. “Том”, - пробормотала она убитым горем голосом. “Я убил Тома”. По-видимому, ей еще не приходило в голову обвинять кого-то другого в череде событий, ускоривших ее приезд в квартиру Матье.


Матье быстро оценил количество легковоспламеняющихся материалов, содержащихся в его лаборатории, и время, которое потребуется пожарной машине, чтобы добраться до горящего здания. Макбрайд, предположил он, вполне мог сбежать через парадную дверь, но стал ли бы он задерживаться, чтобы объяснить кому-нибудь, что произошло, и опознать четыре обугленных тела, которые будут извлечены из-под руин завтра или послезавтра, было другим вопросом.


“Насколько кто-либо знает, - сказал он девушке, - я, вероятно, причислен к мертвым. Они достаточно легко догадаются, что сэр Джулиан был там, но они с готовностью предположат, что он умер таким же красивым, каким вошел. Смогут ли они назвать имена остальных, может быть, вообще не имеет значения. Если бы только сэр Джулиан отдал привезенные им деньги, я мог бы вернуться во Францию в течение трех дней — или в Бельгию, учитывая, что возвращаться в Париж было бы неразумно ”.


Девушка не слушала. При недалеком свете уличного фонаря на Падденсвик-роуд он увидел, что она прикасается к своему лицу, возможно, задаваясь вопросом, возможно ли вернуться домой снова и когда это произойдет.


“Боюсь, чудеса творятся только в одном направлении”, - сказал он ей в духе искреннего извинения. “Разрушать легко; восстанавливать трудно. В более справедливом мире в этих вопросах был бы баланс, но природное представление о балансе ни в коем случае не является эгалитарным. Удовольствие совы от приготовления каждого из своих ночных блюд - плохая компенсация за муки мыши, которая должна умереть, чтобы добыть их.


“Красота - хрупкая и дорогостоящая награда, моя дорогая, иначе миллионы лет естественного отбора сделали бы ее гораздо более распространенным товаром, чем она есть на самом деле. Увеличение привлекательности сэра Джулиана далось с трудом, потребовав своего рода постоянного хищничества, подобного тому, которое поддерживает сову в непрестанной борьбе за существование. Дело не только в неэффективности процесса экстракции и фильтрации, хотя при этом, безусловно, теряется большой потенциал. Видите ли, агент жив, и каждый уникальный штамм, являясь продуктом отдельного человеческого микрокосма, не может не конкурировать с другими в своем роде.


“Внедрение инопланетных штаммов в микрокосм сэра Джулиана не было проблемой. Как вы видели совсем недавно, его первоначальное коренное население было постепенно уничтожено чередой вторжений, так что устранение значительной части враждующих группировок, которые остались у него, привело к быстрому и полному разрушению его внутреннего равновесия.


“Я всем сердцем хотел бы пообещать вам, что его потеря будет соответствовать вашей выгоде, но, увы, этого не произойдет. Ваше собственное внутреннее равновесие было нарушено, и никаких перспектив, кроме временного восстановления, у вас нет. Да, вы можете вернуть себе что-то отдаленно похожее на свою былую привлекательность через несколько дней — но это ненадолго, и его неизбежный крах наверняка оставит вас в еще худшем положении, чем сейчас.


“Будь у меня полностью оборудованная лаборатория, обилие времени и щедрый запас средств, я смог бы помочь вам - и я бы помог вам; не сомневайтесь в этом. Я бы сделал это, потому что в мои намерения никогда не входило причинять кому—либо длительный вред, но путь прогресса тернист. До тех пор, пока я не найду способ культивировать возбудитель вне человеческого тела и выращивать его в неограниченных количествах, от моих исследований будет больше вреда, чем пользы. Только подумайте, какими будут плоды моего возможного успеха! Представьте себе мир, в котором красота может производиться массово, когда уродство будет изгнано навсегда, когда самодовольство станет всеобщим!


“Представьте, если сможете, каким Веком Чудес станет двадцатый век, когда я преуспею в своих поисках — не только для таких людей, как сэр Джулиан Темплфорт, но даже для таких, как вы и я! Ты сыграешь в этом свою роль, Кэролайн Дин, что бы ни случилось с тобой завтра, на следующей неделе или в следующем году. Ты сыграешь свою роль, и все человечество будет тебе благодарно ”.


“Бедный Том”, - пробормотала девушка, все еще сбитая с толку и в полубреду. “Ты убил бедного Тома”.


“Только не я, дитя мое”, - заверил ее Матье. “Я не убийца и никогда им не был. Я - жизнь грядущего мира, семя славного будущего. К счастью, учитывая то, что мы только что пережили, я жив, на мне нет ни царапины — и пока я жив, жива и надежда на будущее человечества. В настоящее время я не знаю, откуда возьмется моя следующая еда, но я недолго останусь в нужде. Если Судьба защищает кого-либо, то она, несомненно, защитит меня ”.


Почувствовав себя полностью выздоровевшим, Матье Гальмье поднялся на ноги и оглядел парк, размышляя, в какую сторону ему следует пойти, чтобы снискать благосклонность Судьбы. Однако он был не из тех людей, которые отказываются даже от самых случайно приобретенных обязанностей.


Он протянул руку, чтобы девушка могла взять ее, чтобы он мог продолжать пользоваться своей защитой.


Она согласилась. В конце концов, она разыскала его в надежде, что он сможет ей помочь. Она не ожидала застать своего брата в его доме и не могла быть благодарна тому факту, что ее некогда любимый Том увидел ее лицо таким, каким оно было сейчас. Она была более чем готова принять предложение Матье о помощи и довериться его знаниям, его амбициям и его мечтам.


Кроме того, подумал ученый, все еще оставался слабый шанс, что она может быть ему полезна — по крайней мере, в течение двух недель или около того.


OceanofPDF.com


БЛАГОСЛОВЕНИЕ КАЛАМАДЫ


Жил-был земной король по имени Каламада, который верил — как обычно верят даже мелкие корольки, — что его армии необычайно огромны и могущественны, и что его империя изумительна, более великолепна, чем что-либо когда-либо существовавшее раньше или когда-либо будет снова. Но Каламада правил невежественным и примитивным народом, который думал, что нет другого мира, кроме их собственного, и что звезды были созданы на небе, чтобы освещать им путь ночью, и который вообще не имел представления о прогрессе. Ни он, ни кто-либо из его подданных не могли даже представить себе мощь и величие тех империй, которым еще предстояло появиться на земле, не говоря уже о тех, которые однажды охватят миры многих звезд.


Каламаде служили многие волшебники, которые претендовали — а волшебники всегда с энтузиазмом это делают — на репутацию людей беспрецедентного ума и силы. И так случилось, что, когда его королева родила наследника — как и положено королевам, — он призвал этих волшебников и приказал им сотворить могущественное заклинание, которое сделало бы ребенка одаренным и удачливым.


“Богатство достанется моему сыну по праву наследования, “ сказал Каламада, - и власть тоже, а поскольку у него такая миловидная мать и такой гордый и красивый отец, он, несомненно, в свою очередь будет красив и сообразителен. Но я умоляю, чтобы вся сила волшебства была пущена в ход и даровала ему то, чего он не может получить никакими другими средствами: силу телосложения, позволяющую противостоять всем лихорадкам и болезням, а также всем ранам, которые он может получить в течение жизни ”.


И вот что сделали волшебники — или сказали, что сделали.


* * * *


Когда Карадак, сын Каламады, вырос мужчиной, он действительно оказался самым красивым представителем своей расы и самым сообразительным. Как принц королевства, он ни в чем не испытывал недостатка, за исключением тех вещей, о которых его народ был совершенно неосведомлен и в которых у него не хватало воображения нуждаться. Его здоровье и сила вскоре стали легендой, поскольку он, казалось, был невосприимчив ко всем инфекциям, и за двадцать один год, прошедший с момента его расцвета зрелости, он ни разу не страдал ни от одного часа лихорадки или боли. Он повел армии своего отца в три великих сражения, одержал победу в каждом из них и ни разу не был ранен.


Однако, к сожалению, легендарная репутация может привлекать внимание за пределами одной нации, и некоторые говорят, что такие новости могут распространяться за пределы вселенной пространства и времени, которая содержит многие миллионы миров и миллиарды наций. Возможно, со временем рассказ о несгибаемом здоровье Карадака дошел до скользких ушей самого бога чумы, который всегда был из тех, кто с удовольствием бросал вызов его могуществу.


Независимо от того, были они посланы этим злорадствующим богом или нет, на землю, которой правил Каламада, обрушилась настоящая волна эпидемий. Эпидемия уничтожила урожай на полях, истребила стада на холмах и уничтожила верных солдат армий Каламады в большем количестве, чем когда-либо удавалось сделать какой-либо вражеской нации. И в конце концов, ужасная лихорадка привела самого Каламаду к смертному одру, покрытого мерзкими язвами и изрыгающего черную желчь.


Несмотря на все это, только Карадак оставался нетронутым, без единого приступа боли или трепета тошноты. Он, в свою очередь, взошел на трон своей маленькой империи, всемогущий правитель разоренной земли. Казалось, что волшебники его отца хорошо выполнили свою работу — но они тоже умирали как мухи, неспособные сделать для себя то, что они сделали для Карадака.


В то время как эпидемии продолжали свое изнуряющее течение, Карадак оплакивал своего отца, его армии и свой народ - но со временем его меланхолия рассеялась, потому что он влюбился в прекрасную девушку по имени Сирана. Сирана любила его так же сильно, как он любил ее, и приносила ему такую радость, что на какое-то время ему было бы все равно, даже если бы сам небесный свод превратился в лихорадочную яму, в которой ползучая болезнь погасила даже звезды.


Среди всего смятения, охватившего страну, счастье Карадака было незыблемым - пока не наступил день, когда Сирана подхватила что-то вроде дизентерии и начала чахнуть. Какое-то время казалось, что она может выздороветь, но затем ее кожа начала чернеть, а опухоли увеличили живот, и в конце концов она умерла в ужасных мучениях.


Карадак, чья кожа все еще была чистой, как сливки, который никогда не испытывал такого тривиального потрясения, как кашель, или крошечной боли от волдыря, почувствовал, что его собственное сердце разбито, и заплакал от горькой тоски.


В крайнем отчаянии Карадак воззвал к безразличным звездам, освещавшим ночь его мира, говоря: “О отец мой, почему ты не приказал своим волшебникам уберечь меня от худшей и глубочайшей из слабостей, имя которой любовь, — ибо эта ужасная неудача дала богу чумы и мора единственный рычаг, который ему был нужен, чтобы уничтожить меня, и с ним он принес мне болезнь сердца и неминуемую смерть!”


И то нелепое тщеславие, которое все еще владеет всеми мелкими королями всех мелких империй всех ничтожных миров безграничной вселенной, заставило Карадака поверить всем сердцем, что никогда не было и никогда не будет такого несчастного человека, как он!


OceanofPDF.com


ДОЧЬ ПАСТУХА


Готард не мог унять дрожь. Когда он сел на грубый стул и положил руки на поверхность стола, он почувствовал себя немного лучше, но руки все еще дрожали, пока он не сжал их вместе. Он недолго пробыл в Священном Сане, приняв свои последние обеты всего четыре года назад, в 1511 году; он не научился силе самоконтроля, которую развили его старшие братья, чтобы вести нескончаемую войну против дьявола. Его лицо было очень белым, но взгляд, который он устремил на пастуха Магнуса, был таким же твердым, как черный камень, острые гребни которого украшали бедный дерн карпатских предгорий.


“Скажи мне”, - обратился он к рыдающему Магнусу, слова застряли у него в горле. “Скажи мне, что это значит”.


И Магнус, который явно чувствовал, что слишком долго был наедине со своей тоской, рассказал ему все.


“Она была такой хорошенькой девочкой, папа, моя маленькая Хильда. Она была такой милой и полной жизни, такой очень счастливой. Она вообще не должна была быть дочерью пастуха, а дочерью знатных людей, которые могли бы дать ей все то, что я хотел дать ей, но не мог. Ее мать умерла, когда она была еще очень молода, но я не смог найти ни другой жены, ни даже экономки, чтобы присматривать за моей одинокой хижиной, хотя искал ее не только на своей родине, но и в Рутении.


“Мы были всем друг для друга, моя дочь и я. Она была такой кроткой и безропотной, что я пришел к убеждению, что Бог, должно быть, послал ее, чтобы научить меня быть более довольным той грубой и скудной жизнью, которую Он, в Своей таинственной мудрости, уготовил для меня. Я всегда был мягким человеком, отец, и изо всех сил старался любить Бога, но когда в горах бушевали бури и мне не хватало еды, я не мог не оплакивать бремя своих несчастий. Именно Хильда спасла меня от греха отчаяния и научила принимать то, что наши жизни, какими бы скудными ни казались наши удобства, того стоят. Когда она была достаточно взрослой, чтобы заниматься этим, она готовила для меня и поддерживала огонь, и помогала мне искать в снегу заблудившихся овец, и всегда была рядом во время ягнения.


“Когда слухи о дыхательной болезни впервые распространились по стране, я не был склонен беспокоиться, потому что пастухи живут высоко в горах, и наш род не часто посещают лихорадки. Но когда мои соседи рассказали о других убитых горных жителях, и когда мор распространился среди моей паствы, я испугался.


“Я молился Богу и Пресвятой Деве, чтобы беде поскорее пришел конец, и я знаю, что Хильда молилась точно так же. Она была настолько хороша, что на какое-то время я подумал, что Иисус и святые должны услышать ее мольбу. Но животные продолжали умирать, и те несколько ягнят, которым удалось родиться весной, были странно деформированы, так что я больше не мог сомневаться, что какая-то темная и ужасная сила действовала вопреки нашим молитвам.


“Я слышал, что в деревнях вокруг Бардейова добрыми доминиканцами была обнаружена компания ведьм, которые должны были быть сожжены, когда будет должным образом измерен весь масштаб их зла. Когда я услышал это, моя надежда на то, что чума скоро прекратится, возродилась. Но чем больше ведьм сжигалось, тем больше находилось, и все же болезнь бросала свою тень на королевство — и я знал, что сатана и его приспешники, должно быть, правят здесь свободнее, чем я когда-либо подозревал. Проклятие, нависшее над моим стадом, не было снято, и когда большинство моих овец умерло, у моей прекрасной Хильды начали проявляться признаки дыхательной недостаточности.


“Тогда мной овладел такой ужас, что я продал бы саму свою душу, чтобы спасти ее, если бы появился сатана и предложил мне свою сделку — но сатана не появился, и я посвятил всю свою энергию тому, чтобы согреть ее и хорошо накормить. Увы, я не мог сделать это лучше, потому что те одеяла, которые у меня есть, недостаточно теплые, чтобы уберечь от холодных ветров, а поскольку богатство моих стад таяло с каждым днем, мне нечем было ее накормить, кроме тушеной баранины и полусырой репы.


“Я молился Богу и всем святым, отец, так горячо, как только мог, но я знал, что не был достаточно хорошим человеком, чтобы исполнять какие-либо желания, и я осмелюсь сказать, что мои молитвы были искажены моими страданиями в странную форму. Когда мои молитвы к Богу остались без ответа, моя крайность побудила меня вместо этого воззвать к сатане, сказав: возьми другую, но не мою маленькую Хильду; мучай каждого ребенка в стране своей злобой, но пощади моего, пощади мою единственную возлюбленную!


“Делать это было неправильно; я знаю, что это было неправильно, но я ничего не мог с собой поделать. Бог не ответил, несмотря на то, что доминиканцы так усердно трудились, чтобы спасти души, которые развратил сатана, и я не мог отделаться от ощущения, что если империя сатаны в безопасности на этой земле, то лучше всего признать его суверенитет.


“Но сатана был не более склонен, чем Бог, отвечать на мои крики о помощи, и я чувствовал себя совершенно одиноким в мире, темном, как Ад, покинутым судьбой и затерянным в глубоком колодце моего горького гнева”.


Пастух сделал паузу, подавляя рыдание, и посмотрел на Готарда так, словно бросал ему вызов вынести суждение. Готард почувствовал, как у него самого перехватило горло, но он подавил это, сохраняя самообладание.


“Продолжай, сын мой”, - сказал он, с неловкостью осознавая абсурдность обращения с такими словами к мужчине на шесть или восемь лет старше себя.


“Хильде становилось хуже с каждым прошедшим днем”, - продолжал обезумевший пастух. “У нее росла температура, и этот ужасный кашель, казалось, вот-вот разорвет ей сердце. Каждый вдох, который она делала, был неровным и резким; как она ни старалась, ей не удавалось набрать достаточно воздуха в свои задыхающиеся легкие. Я вымыл ей голову и попытался накормить ее супом из баранины, но она не могла удержать в себе никакой пищи, а жар, охвативший ее тело, не мог быть утолен холодной водой на лбу. Я мог только держать ее, пока она кашляла, и я заплакал, увидев кровь, смешанную с жидкостью.


“На пятую ночь своей болезни она умерла...и все мои молитвы превратились в ужасные проклятия, которые я обрушил на сатану и его демонов, а также на Бога и всех его ангелов, ибо ни от кого из них не было помощи моей дорогой Хильде, и в моем сердце и в моей душе не было ничего, кроме горечи.


“На следующий день вдоль хребта появился путник, направлявшийся в деревню. Он бы поспешил пройти мимо, потому что ему не хотелось входить в дом, где так широко распространилась чума, но я упросил его задержаться. Я рассказала ему о своей потере и умоляла помочь мне похоронить моего ребенка.


“Он согласился, но когда увидел ее лежащей на кровати, повернулся ко мне со странно ужасным блеском в глазах и сказал, что я злой человек, и поспешил своей дорогой.


“Я смотрел, как он уходит, а потом пошел к моей бедной мертвой Хильде, чтобы взглянуть на нее еще раз, прежде чем сам начну рыть для нее могилу, — но, к своему ужасу, обнаружил, что ее нет там, где я ее оставил.


“Я выбежал из дома, дико озираясь по сторонам, и увидел ее вон там, на склоне холма, она шла очень нетвердой походкой.


“Я побежал за ней и легко догнал — и когда я посмотрел в ее бедные мертвые, незрячие глаза, я понял, что какой-то злобный демон был послан из Ада, чтобы забрать ее тело для легионов танцующих мертвецов, чтобы наказать меня за гнев, который я излил в своих проклятиях.


“Я схватил мою бедную мертвую любимую и отнес ее обратно в свой дом, где снова положил ее на кровать, и я дрожал от страха перед силами, которые пробудили мои проклятия. Я знал, что должен молиться о прощении, но почему-то не мог заставить себя сделать это, потому что очень многие мои молитвы остались без ответа. Я снова уложил Хильду на смертное ложе и связал ее конечности, чтобы ее нельзя было забрать, но в тот вечер больше не было времени копать могилу, и поэтому я вместо этого сидел с ней, наблюдая, как демон внутри нее дразнил ее бедные мертвые конечности рывками.


“Когда я наконец добрался до своей кровати, я спал очень крепко, потому что мои страдания лишали меня покоя в течение стольких ночей, что я был совершенно измотан. Но когда я проснулся утром, веревки, которыми я связал труп моей Хильды, были перегрызены, и она исчезла.


“Я отправился на ее поиски, но не смог найти ее на склоне холма, и к тому времени, когда я догнал ее, ей удалось добраться до окраины деревни. Я не мог смириться с мыслью, что тамошние люди могут увидеть, в какое омерзение она превратилась, и я попытался тайно выкрасть ее, но полдюжины рабочих и их жен вышли из своих коттеджей, и пока я боролся с телом моей дочери, населенным демонами, они смотрели на это с таким ужасом, что я едва мог вынести их взгляд.


“Хотя они в тревоге звали меня вслед, я убежал, крепко сжимая в объятиях ту сопротивляющуюся демоническую непристойность, которой была моя прекрасная Хильда.


“Я снова привязал ее тело к кровати, но я знал, что должен постоянно присматривать за ней, чтобы демон-некрофил, вселившийся в нее, снова не отправил ее в это ужасное путешествие. К этому времени ее лицо было очень серым, и хотя весна еще не сменилась летом, я знал, что мухам, которые любят гниющую плоть, не терпелось бы обнаружить ее и облепить роем.


“Когда человек, которого я долгое время считала своим другом, пришел из деревни, чтобы спросить, что стало причиной утреннего переполоха, я попросила его привести священника, который помог бы мне безопасно предать тело моей возлюбленной земле, и доминиканца, чтобы изгнать демона, поселившегося в нем, — и когда я показала ему, что демон сделал с моей маленькой любимицей, он не смог скрыть своего ужаса и отвращения и немедленно сказал, что пошлет за помощью, в которой я нуждалась.


“Всю прошлую ночь я был вынужден бодрствовать над обломками моей возлюбленной, населенными демонами, потому что это отродье сатаны было чрезвычайно умным. Ее бедные пальцы были так изранены, что плоть почти отделилась от кости, и хотя зубы в челюсти ослабли, поскольку десны сгнили, она продолжала пытаться прокусить веревки, которые связывали ее. Мне пришлось накинуть ей на шею ремень и очень туго привязать его к столбику кровати, в то время как демон внутри нее разглагольствовал и бесновался на мне на каком-то отвратительном языке, которого я не мог понять.


“Я пытался молиться, но не мог этого сделать, потому что лепет демона заполнил мою голову и не позволял мне навести порядок в своих мыслях. Когда я подал голос, это был нечленораздельный вой, на который волки на холмах не постеснялись ответить.


“Когда, наконец, наступило утро, я увидел крошечных червячков, шевелящихся в ее плоти, которая становилась очень мясистой под темнеющей кожей. Я знал, что пройдет совсем немного времени, и они сожрут ее, не оставив после себя ничего, кроме побелевшего скелета — и как же я боялся смотреть, как этот скелет танцует костлявую джигу на моем полу, насмехаясь над моей безнадежностью.


“Я был в такой агонии, пока ждал твоего прихода, отец, что ты и близко не можешь понять моих страданий. Я и представить себе не мог, пока меня не заставили это посмотреть, каким прискорбным бедствием может быть наблюдение за силами разложения, действующими внутри беспомощной оболочки того, чья душа покинула нас. Нам заповедано любить друг друга, отец, и какие бы трудности я ни испытывал при следовании другим заповедям, я, несомненно, достаточно сильно любил свою прекрасную дочь. Но там, где есть бесконечная любовь, отец, есть и бесконечная способность причинять боль, и в семи кругах Ада нет ничего, что могло бы мучить меня сильнее, чем я мучился в эти последние несколько дней.


“Я умоляю тебя, отец, помоги мне сейчас. Умоляй Бога дать тебе силы изгнать злого демона из ее тела, и когда ты сделаешь это, помоги мне выкопать могилу, в которой моя Хильда могла бы покоиться с миром, пока ее душа в безопасности на Небесах ”.


Готард наблюдал, как плачущий человек, казалось, замыкается в себе, и задавался вопросом, должен ли он сам плакать. Он не знал, что делать и чему верить. Несколько мгновений он сидел молча, беспокойно перебирая четки, а затем перекрестился.


“Магнус”, - сказал он, наконец. “Твоя дочь все еще жива. Несмотря на это, она на грани голодной смерти...несмотря на ее сломанные и скрюченные пальцы...несмотря на синяки на лице и ногах...и, несмотря на удушающую веревку, которую ты накинул ей на шею, она жива. Сейчас она зовет тебя, хотя ей так тяжело, что она может издавать не более чем слабый шепот. Иди к ней, сын мой, и я буду молиться, чтобы она все же была спасена ”.


После этого Магнус перестал плакать и устремил на незадачливого священника взгляд, более гневный, чем любой, который Готард когда-либо видел прежде.


“Мерзкий человек!” - воскликнул пастух. “Неужели каждое живое существо в этом незаконнорожденном царстве - слуга сатаны, посланный, чтобы усилить ужас его мучений? Говорю тебе, она мертва - мертва и одержима демонами, потому что я не мог не проклинать того жестокого и безответственного Бога, которому я молился. Пойдем со мной, парень, и увидишь! Только посмотри честными глазами, и правда станет очевидной! Скажи мне, когда ты увидишь сквозь завесу демонической иллюзии, она не мертва?”


Готард позволил замученному пастуху снова увлечь себя к кровати, где лежала его дочь.


“Смотри!” - взвизгнул Магнус, схватив себя за волосы, как будто хотел вырвать их из головы. “Она не умерла? Скажи мне правду, она не умерла?


Готард с величайшим трудом оторвал взгляд от искаженного болью лица пастуха, на котором были написаны все страдания и слепота проклятых, чтобы посмотреть вниз, на покрытое синяками и переломами тело маленькой девочки, которая теперь молчала.


Она была такой ужасно худой, что невозможно было поверить, что она когда-то была красивой.


Священник прикоснулся пальцами ко лбу девочки, а затем взял ее крошечную ручку и снова уронил. “Да, ” сказал он, в то время как тяжелая меланхолия овладела его сердцем, — она мертва - сейчас”.


OceanofPDF.com


ТЕНИ ПРОШЛОГО


Предисловие


Насколько известно современной легенде, первая европейская колония, основанная на континенте за Западным океаном, была основана кимрским принцем Мэдоком. Однако кимри были так же склонны, как и любая другая раса, перерабатывать свое легендарное наследие, чтобы возвеличить свою собственную мифическую роль. Почти все, что кимри считали своим, принадлежало их предкам, брейжам, чья цивилизация была намного выше до Великого катаклизма, который затопил город Ис и великий лес Лайонесс.


Обильная письменность, которую брейжи создавали до Катаклизма, была составлена алфавитом, символы которого были утрачены еще до того, как сгнили последние хрупкие документы, на которых они были начертаны, поэтому те немногие образцы, которые остались, когда финикийцы изобрели современный алфавит, были нечитабельны. Это не помешало фанатичным переписчикам великой Александрийской библиотеки скопировать документы Брейжа, которые им удалось обнаружить, но гораздо большее количество уцелевших копий было утеряно в результате того или иного пожара, опустошившего фонды библиотеки, прежде чем пришла очередь Александрии быть затопленной новой катастрофой. Только один такой документ когда-либо был переведен на современный язык, и данный перевод следует рассматривать как спекулятивный, учитывая, что это было упражнение в криптографии, выполненное без помощи какого-либо аналога Розеттского камня.


Даже точность перевода этого вторичного документа на английский язык должна считаться несколько сомнительной, но какими бы искажениями он ни был заражен, он остается уникальной тенью утраченного и, возможно, не совсем бесславного прошлого.


1.


Кого это может касаться,


Я не могу сказать, удастся ли когда-нибудь извлечь эту пластинку из ручья, в который я должен ее бросить, запечатанную в стеклянную бутылку. Я знаю, что поток унесет его на восток через каньоны гор Скорби к какому-нибудь слиянию, где безымянный приток впадает в великую реку, протекающую мимо могущественной цитадели Мараканд. Там, если повезет, какой-нибудь верный слуга короля Лутала может увидеть проплывающий мимо предмет и проявить достаточное любопытство, чтобы забрать его. Если нет, и оно уйдет вместе с течением реки в Море Печали, мне придется надеяться, что прилив в конечном итоге вынесет его на южный берег, недалеко от цитадели Арганет.


Если и эта возможность будет упущена, то я молюсь, чтобы бутылка опустилась на дно океана или была унесена на юг, в земли оборотней, чтобы — по крайней мере — ее содержимое не принесло утешения нашим нынешним врагам.


* * * *


Меня зовут Порфиран. Я родился в Нагде, городе, кишащем ведьмами и мелкими колдунами. Будучи крайне неблагородного происхождения, я была принята на службу в неприятно раннем возрасте, но мне посчастливилось поступить на службу к Аланне Сетивис, прилежной волшебнице и послушной последовательнице Бога-Зверя, чье имя я не должна писать, но чьей Священной Страстью был Гнев — не случайный гнев, конечно, а праведный Гнев, который служит делу справедливости, а следовательно, Симметрии, а не делу разрушения, а следовательно, Хаоса.


Учитывая эту деталь ее религии, которую некоторые могли бы счесть неблагоприятной, Аланна Сетивис была достаточно хорошей хозяйкой, которая редко била меня и была умеренна в оскорблениях, хотя я был неуклюжим ребенком, который, должно быть, сильно испытывал ее терпение. Она научила меня читать и писать, чтобы я мог помогать ей в учебе и записывать ее расследования.


В отличие от большинства представителей своего вида, Аланна Сетивис не слишком интересовалась изготовлением ядов и приворотных зелий, унаследовав от бабушки достаточное состояние, чтобы посвятить себя научным исследованиям. Она не была простым экспериментатором, вечно варившим зелья и скармливавшим их крысам и жабам, чтобы оценить их смертоносный потенциал; она была любительницей древних книг и свитков, посвященных сохранению и восстановлению забытых формул и ритуалов, которые в противном случае могли бы кануть в бездну забвения.


Я не знаю, сколько мне нужно объяснять предполагаемому получателю этого послания, но, рискуя повторить общеизвестное, я, возможно, должен объяснить, что, в отличие от колдунов—оборотней Мараканда и Арганета, которые организованы в гильдии, каждая из которых привязана к храму определенного Бога-Зверя, ведьмы дальноземья обычно являются одиночками, лишенными какой-либо силы превращения. Они сожалеют о своей неспособности, но неизменность их плоти компенсируется необычной гибкостью ума, которая помогает им в работе по чтению форм. Хотя они совершенно неспособны трансформироваться, они обладают способностью обнаруживать предзнаменования и призраков в дымах и испарениях, которые служат их интуиции в качестве наводящих на размышления оракулов.


Создатели не могут работать в пределах города-крепости, потому что воздух так же переполнен, как и улицы; продукты, производимые тысячами кухонных очагов и чайников, смешиваются там с продукцией еще большего количества кальянов и глиняных трубок. Создателям нужно собственное пространство и своя атмосфера. Несмотря на это, их находки часто ценны для королей, принцев и торговцев, раскрывая будущие возможности и предупреждая о будущих опасностях. По этой причине работа таких ведьм, как Аланна Сетивис, пользуется определенным авторитетом в стенах великих цитаделей.


Исследование, предпринятое моей госпожой, было особенно связано с интерпретацией категории дымчатых фигур, которые ведьмы называют “ультразерпентинными” или “криптозавриными". Эти таинственные явления озадачивали ее коллег-создателей на протяжении многих поколений, различные толкователи расходились во мнениях относительно того, следует ли считать их предзнаменованиями, призраками или химерами. Предзнаменования, согласно теории гадания, - это неодушевленные знаки, явленные щедростью лучших богов; призраки - это отголоски живых существ; химеры - результат ошибок, допущенных магами, которые вызывают соответствующие дымчатые фигуры.


Призраки обычно узнаваемы благодаря тому факту, что их формы соответствуют обликам знакомых Богов-Зверей: летучих мышей, медведей, волков и так далее. Ультрас-змееподобные формы не имеют такого сходства, но некоторые ведьмы верят, что они все еще могут быть призраками, исходя из предположения, что другие Боги-Звери были признаны в далеком прошлом символами спектра Священных Страстей. Некоторые, среди которых была Аланна Сетивис, верят, что колдуны, которым, по-видимому, не хватает силы менять облик, просто потеряли контакт с образами, которые когда-то определяли их превращения, и со Священными Страстями, которые олицетворяли эти боги. Ученые этого направления верят, что ведьмы могли бы восстановить навык метаморфозы, если бы только им удалось восстановить плодотворный контакт с забытыми богами. Правда это или нет, поколения ученых ведьм внимательно изучали свои постоянно обновляемые записи о сверхзерпентинных проявлениях, либо в надежде восстановить спектральный образ какого-нибудь потерянного Бога-Зверя, либо в надежде обнаружить значимые закономерности в предположительно зловещей последовательности их появлений.


Брейжи, которые были нашими августейшими предками, путешествовавшие издалека, ни в коем случае не были первыми жителями этого беспокойного континента, и ведьмы Нагды обнаружили фрагменты древних глиняных табличек, разбросанных среди скал Иссушающей Пустоши, на краю которой стоит город. Хотя крайне сложно собрать эти фрагменты воедино таким образом, чтобы получились обширные сценарии, Аланна Сетивис была убеждена, что некоторые из этих табличек содержали записи пересказов, по общему признанию, гномического характера, написанные задолго до того, как наши предки впервые прибыли на этот неожиданно гостеприимный берег Моря Печали, после пересечения Всемогущего Океана.


Моя госпожа полагала, на основе определенных фрагментов, которые ей удалось расшифровать, что загадочные обозначения формы, записанные на разбитых табличках, были конкретно и исключительно связаны с формами ультразерпентинной или криптозавриной разновидности. После долгих интеллектуальных и творческих усилий она убедила себя, что если бы только ей удалось найти хотя бы одну целую табличку, она смогла бы разрешить разногласия относительно того, были ли рассматриваемые формы зловещими, призрачными или химерическими по своей природе. Она, конечно, предпочитала гипотезу о призраках, но была достаточно добросовестным ученым, чтобы довольствоваться неприятной правдой, при условии, что сможет ее доказать.


Именно по этой причине Аланна Сетивис решила предпринять экспедицию на запад, в гористое сердце Иссушающей Пустоши, где исследователи в поисках судоходного пути к дальнему берегу континента недавно заметили некоторые остатки поселения, существовавшего до первого прибытия наших предков. Как ее верный секретарь и ассистент, я был жизненно важным участником экспедиции, несмотря на очевидное отсутствие у меня более скромных практических навыков.


2.


Когда мы отправились в путь, нас было восемь человек. Помимо меня, было еще трое слуг мужского пола, и Аланна Сетивис наняла трех проводников, которые работали в предыдущих экспедициях. Мы были хорошо экипированы, и у нас не возникло серьезных проблем, пока мы двигались по равнине в сторону нагорья, хотя путешествие было долгим и утомительным.


К сожалению, погода испортилась почти сразу, как только мы начали подниматься на холмы более неприступного вида. Еду стало трудно покупать и еще труднее добывать, а знания наших гидов о местности оказались очень смутными. Склоны часто были опасными, низкие овраги подвергались внезапным наводнениям, когда лил проливной дождь, как это часто бывало.


Путешествие становилось все более трудным, но был и следующий этап, на котором опасности были совершенно обычными, поэтому я быстро опущу этот этап, сказав только, что мы потеряли трех других слуг и одного из проводников, одного за другим, из-за бедствий и болезней. К тому времени, когда мы наконец добрались до остатков древнего поселения — и в этот момент наши оставшиеся проводники почувствовали себя свободными и покинули нас, — я был единственным спутником Аланны Сетивис. К тому времени здесь не было местных фермеров или пастухов, у которых мы могли бы легко добывать пищу, и я должен признать, что те знания, которые я смог развить в искусстве охоты и собирательства, были очень скудными. Если бы не магия моей госпожи, которая помогла мне в удачных находках и ловле дичи, мы, вероятно, умерли бы с голоду. Однако мы смогли продолжить наши поиски.


В конце концов мы прибыли на высокое и узкое плато, изрытое глубокими расщелинами и окруженное продуваемыми ветрами скалами. Трудно было бы представить более негостеприимное место, но дождевая вода, заливавшая плато, собиралась и удерживалась тысячами похожих на шрамы лужиц, а искривленные деревья цеплялись за трещины, где пыль накапливалась веками, образуя своего рода почву. Там не росло травы, но было множество луковичных и колючих растений, а деревья приносили пурпурные плоды, которыми объедались большие черные птицы, обитавшие в этих краях. Моим первым впечатлением от этого места было то, что, возможно, когда-то оно подходило для обитания существ более низких, чем мы, — обезьян или троглодитов, — но вряд ли могло быть приспособлено даже для полностью человеческого народа, не говоря уже об оборотнях.


Зная, как меня учили верить, что троглодиты предпочитают жить внутри гор, а не на их внешней поверхности, я сначала предположил, что остатки древних каменных построек, которые можно было увидеть на некоторых более крутых утесах— вероятно, были гнездами троглодитов - но даже тогда я подозревал, что они могут быть порождением не какой-либо еще существующей расы.


“Будет нелегко добраться до этих руин, госпожа”, - сказал я, когда мы долго осматривались, выйдя на плато в середине дня, - “и я не вижу, чтобы какая-либо из них выглядела более многообещающей, чем остальные. Я сомневаюсь, что мы найдем убежище сегодня ночью.”


“Это потому, что ты жалкий дурак, Порфиран, - сказала мне Аланна Сетивис, - с такими плохими глазами, что человеку должно быть стыдно владеть ими. Как бы ни было испорчено мое зрение чрезмерным чтением, я все еще вижу следы путей, которые могли бы привести нас к вершинам. В домах, внешние стены которых превратились в щебень, возможно, когда-то были подвалы или внутренние помещения, выдолбленные в скале, которые обеспечат достаточное жилье.”


Зрячей или нет, ей пришлось закрыть глаза и обратиться к скрытым ресурсам волшебника, чтобы выбрать направление и пункт назначения, но у нее всегда было хорошее чутье в таких вопросах, и я должен был предположить, что она сделала самый мудрый выбор из возможных.


Темнота опустилась на плато прежде, чем мы достигли места, выбранного моей госпожой, но мы забрались достаточно быстро и достаточно высоко, чтобы держать в поле зрения край солнца, когда оно пыталось скрыться за западным горизонтом. Воздух в горах должен быть чистым, а также холодным и разреженным, но центральные горы Иссушающей Пустоши не настолько высоки, чтобы можно было разглядеть, что находится за пределами их западных соседей. Пыли, поднятой в воздух на западе, было более чем достаточно, чтобы окрасить лик солнца в кроваво-красный цвет, а небо вокруг него - в нежный пурпурный.


Поскольку солнечный свет, казалось, падал на нас снизу, а не сверху, и поскольку склоны, по которым мы карабкались, были причудливо изогнутыми, а также наклонными, тени, которые мы отбрасывали, были самыми странными, какие я когда-либо видел. Они были огромными и странно искаженными, темно-синего цвета. Я невысокого роста даже по скромным стандартам нашей расы, но Аланна Сетивис была необычайно высокой, а ее тень была настоящей великаншей, которая двигалась невероятно гибко, подстраиваясь под ее неуверенные шаги, как какой-нибудь жуткий сталкер.


Когда мы добрались до конкретных руин, выбранных на расстоянии моей госпожой, мы обнаружили, что в них, в конце концов, не было ни погреба, ни какой-либо камеры, вырубленной в скале. К счастью, его стены не полностью обрушились, и их остатки защитили нас от наихудшего воздействия ветра. Поблизости также росло сухое дерево, которое дало нам дров. Я сомневаюсь, что мы смогли бы разжечь костер на таком морозном ветру без помощи магии ведьмы, но Аланна Сетивис была таким же экспертом в искусстве зажигания, как и в искусстве чтения форм.


Я был рад посидеть у этого костра, завернувшись в свой плащ, хотя дым, который он испускал, был неестественно активным. Магически зажженные костры всегда вызывают неистовство, но этот, похоже, вызвал дополнительный ажиотаж благодаря своему древнему топливу. В его пламени было больше синего и фиолетового, чем красного и желтого, а дым клубился так искусно, что казалось, он постоянно находится на грани формирования образов, если не реальных сущностей.


“Госпожа, ” рискнул спросить я, “ разве эти фигуры в дыму не созданы для чтения? Разве они не очень похожи на те, что изображены в книгах, над которыми вы корпите день и ночь?”


“Да, идиот, конечно”, - резко сказала она. “Это очевидный признак того, что мы пришли по адресу. Я не сомневаюсь, что это своего рода прием. Если мы будем упорствовать в наших поисках, то найдем нечто, что принесет нам большую пользу.” Она имела в виду, конечно, свою выгоду - но поскольку мне посчастливилось быть ее верным слугой, она посчитала, что все, что увеличивает ее преимущество, должно также увеличивать и мое. После этого я больше не беспокоил ее, но позаботился о том, чтобы сам изучить дымчатые фигуры, в надежде улучшить способность моего бедного мозга распознавать предзнаменования и секреты и уловить их скрытое значение.


Я в изобилии видел змей и других рептилий, но я не мог быть уверен, что они были чем—то большим, чем просто химерами - вероятность этого еще более усиливалась впечатлением, что у очень многих змей были крылья. Иногда в своих самых смелых фантазиях я мечтал, что я тоже могу быть одержим Священной Страстью и благосклонностью Бога-Зверя, сам того не подозревая, потому что и Бог, и Страсть были утрачены человеческими знаниями и вдохновением с течением веков.


Увы, в этих конкретных руинах не было найдено никаких сокровищ, хотя все следующее утро я трудился, перетаскивая обломки с одной стороны древнего пола на другую. В полдень Аланна Сетивис наконец разрешила мне оставить обломки в покое — но это облегчение было только для того, чтобы дать мне время набрать воды из пруда далеко под нашей станцией и фруктов с нескольких живых деревьев, которые росли в расщелине на полпути вокруг скалы.


Обе эти задачи должны были быть простыми, но на ветвях одного из деревьев сидели две птицы, как будто они стояли на страже своих запасов пищи. Когда я попытался сорвать фрукты, они напали на меня. Они были больше похожи на ворон, чем на ястребов, но их клювы были тяжелыми, а когти острыми. Я доблестно сражался с ними своим ножом, яростно рубя их по крыльям, и в конце концов они пришли к выводу, что слишком многим рискуют, продолжая преследовать меня. Они неохотно удалились, предварительно нанеся мне несколько неприятных царапин на лице и скальпе.


“Немного колдовства могло бы помочь мне собрать наш завтрак, госпожа”, - тактично заметил я, вернувшись со своей скудной добычей.


“Такую прискорбно простую внешность, как у тебя, нужно испортить гораздо сильнее, чем несколькими мелкими поцелуями, ты, жалкий болван”, - был ее резкий ответ, - "и ты исцелишься задолго до того, как встретишь кого-нибудь, кому это небезразлично”.


Мы и раньше достаточно часто ели местные фрукты, когда с нами еще были наши проводники. Они показались нам достаточно сытными, хотя и ни в коем случае не сладкими. Однако плоды именно этих деревьев были длиннее и более извилисто изогнуты, чем те, которые я видел раньше, и их цвет был более глубоким фиолетовым. Начнем с того, что моя хозяйка посмотрела на них немного косо, но она была достаточно великодушна, учитывая мою битву с птицами, чтобы не жаловаться, что мне следовало найти что-нибудь получше. Вместо этого она сказала: “В таком месте, как это, деревья должны работать гораздо усерднее, чтобы соблазнить птиц, которые разносят свое семя. Только самые сильные и плодовитые могут цепляться за жизнь среди такого запустения. Мы, несомненно, найдем фрукты более сладкими и сытными, чем те, которые ели раньше, несмотря на их невзрачный внешний вид.”


Я думаю, она пыталась убедить саму себя. Возможно, ей это даже удалось, но я нашел плоды скорее опьяняющими, чем сладкими. Что касается удовлетворения....что ж, не мне рисковать догадками относительно того, что может удовлетворить ученую волшебницу, а что нет.


К тому времени, когда мы покончили с нашей скромной трапезой, проницательные глаза Аланны Сетивис обнаружили другую вероятную перспективу, которая была бы всего в трех тысячах шагов от нас, если бы мы могли идти по воздуху, но казалась намного длиннее из-за начального спуска и заключительного подъема. Снова солнце садилось к тому времени, когда мы начали последний этап нашего восхождения, и снова оно было кроваво-красным, хотя свет, отраженный от облаков, которые собирались над плато, отливал золотом.


Вторые руины были расположены не так прямо на западном склоне, как первые, но угол наклона скалы только придавал дополнительное искажение нашим чудовищным теням. Золотой свет, отражающийся от облаков, придавал им необычный бирюзовый оттенок, более насыщенный и тяжелый, чем все, что я когда-либо видел прежде.


К счастью — или так казалось в то время — это разрушенное здание было более обширным, чем предыдущее, и был проделан определенный объем работы по расширению и приданию формы естественной впадине в склоне горы. Там было значительное замкнутое пространство, которое, возможно, когда-то использовалось как кладовая, хотя единственными остатками его прежнего содержимого были несколько перекладин, которые, возможно, были отломаны от стенок ящиков, и несколько ржавых обручей, которые, возможно, когда-то окружали бочку. Здесь не было ничего, хотя бы отдаленно напоминающего глиняную табличку, но на стенах были странные граффити. Они были написаны почерком, который я не мог расшифровать, и который, на мой, по общему признанию, неопытный глаз, не был ни близко, ни даже отдаленно похож ни на один язык, который моя хозяйка научила меня читать или переписывать.


Аланна Сетивис немедленно приступила к изучению этих каракулей и потребовала, чтобы я скопировал их, прежде чем отправлюсь на поиски сухостоя для разведения костра. К моему большому облегчению, я нашел еще несколько реликвий производства — возможно, остатки старинных стульев и столов, — и мне не понадобилась волшебная искра, чтобы поджечь всю эту кучу.


Я ожидал, что возникший в результате пожар будет гореть более ортодоксальным образом, чем предыдущий, но этого не произошло; топливо казалось еще более жадным до потребления, чем древесина мертвого дерева, а его дым с еще большим энтузиазмом порождал призраков.


“Стоит ли нам беспокоиться об этих дымчатых существах, госпожа?” - Спросил я. “ Если это предзнаменования, мне кажется, они не предвещают ничего хорошего для нашего будущего”.


“И что такой кретин, как ты, может знать о предзнаменованиях или о том, как о них судить?” - презрительно сказала она. “Единственное применение дыма для такого негодяя, как ты, - это сделать твое лицо грязным, создавая своего рода маску для твоего уродства. На самом деле, именно такие призраки, как эти, привели нас сюда в поисках просветления. Они рады, что мы здесь, потому что ожидают, что мы сделаем открытие, которое поможет им восстановить утраченное наследие как живые аспекты человеческих существ ”.


“Но, госпожа, - сказал я, - я не могу поверить, что это наш собственный народ построил здание, которое сейчас дает нам приют. Их утраченное наследие может быть враждебным нашему”.


“Ненормальный!” - воскликнула она. “Что ты знаешь о таких вещах?”


В Нагде я бы никогда не осмелился сказать что-то еще, но мы были в незнакомой стране, где, как я осмеливался думать, знакомые правила могли и не применяться. “Возможно, создателями этих зданий были не люди, не троглодиты и не обезьяны, госпожа, ” предположил я, - а какая-то другая раса, которая полностью исчезла из мира. Если бы это было так, мы не могли бы знать, поклонялись ли они Богам-Животным так же благосклонно по отношению к различным видам людей, как и мы. Возможно, в те дни были и другие боги: боги, которых мы не могли распознать; боги, возможно, которых не смогли распознать даже наши боги.”


“Простофиля!” — сказала она, что, я полагаю, было более великодушным суждением, чем "мерзкий богохульник". “Только потому, что я великодушно позволил тебе служить моими глазами, даже при чтении драгоценных текстов, это не значит, что твой слабый разум когда-либо сможет сравниться с моим. Твои представления нелепы, они подобают тому дураку, которым ты являешься!”


Я не знал, была ли в ее голосе Мудрость или Гнев, но, очевидно, это была одна из Священных Страстей, и было очевидно, что дальнейших предложений не потерплю. Я покорно склонил голову — и был поражен, когда она соизволила добавить еще один свой комментарий, который можно было назвать объяснением.


“Мудрость Богов-Зверей Мараканда и Арганета, по сути, бесконечна и окончательна”, — пробормотала она, как будто разговаривала сама с собой - и, возможно, именно себя пыталась убедить. “У богов прежних эпох предположительно были имена и формы, которые сейчас нам неизвестны, но в некотором смысле в них, должно быть, можно было узнать одних и тех же богов. Повторное открытие имен и форм древних богов, безусловно, является триумфом науки и не лишено практических последствий в искусстве и науке магии, даже если оно не может зайти так далеко, чтобы восстановить утраченные способности к метаморфозам. Однако факт таков, что все существа являются частью Единой Природы, а все боги - частью Одного Пантеона, представляющего один и тот же спектр Священных Страстей. Древние секреты метаморфоз существуют для того, чтобы быть открытыми заново, если только мы сможем найти правильные тени и правильно их прочитать. ”


Если бы она действительно пыталась укрепить свою веру, я полагаю, ей это удалось бы, но она не смогла убедить меня. В глубине души я был в лучшем случае скептиком, а в худшем - еретиком. Мой интерес к другим страстям, другим богам и другим мирам, вероятно, не имел более прочной основы, чем моя неудовлетворенность богами и страстями того мира, который я знал, но, тем не менее, он был реальным.


3.


Надеюсь, меня простят за то, что я вставил философскую интерлюдию в этот момент. (Я почти слышу издевательский смех Аланны Сетивис, когда пишу эти строки, но она мертва, а я жива, и я могу смело игнорировать это предзнаменование.)


Конечно, я никогда не осмеливался оспаривать теологические взгляды моей госпожи и вряд ли осмеливался сомневаться в ней — но теперь я один и наверняка умру, поэтому я больше не боюсь высказывать мысли, которые в противном случае был бы склонен держать в секрете. Теперь я осмеливаюсь задаться вопросом, насколько близка моя госпожа когда-либо была к Богам-Зверям Мараканда и Арганета, учитывая, что она была магом манке, неспособным к метаморфозам. Я также задаюсь вопросом, не могла ли какая-то понятная ошибка, совершенная ею при чтении своих древних текстов, привести к тому, что она приняла что-то другое за призрачное присутствие, отражающее образ забытого, но когда-то знакомого бога. Она считала себя слишком умной, чтобы быть введенной в заблуждение обычными химерами, и, возможно, так оно и было, но мне кажется, что даже самая искусная читательница, которая когда-либо жила, может быть сбита с пути необычными химерами. Я подозреваю, что различие между предзнаменованиями, призраками и химерами не столь очевидно, как иногда утверждают философские толкователи


Я, конечно, не дипломированный ученый, и моя хозяйка, несомненно, сочла бы меня недостойным придерживаться своего мнения по такому вопросу, но я прочел великое множество книг, находясь на службе у моей хозяйки, и я никогда не был таким глупым, как она думала. Еще до того, как мы отправились в нашу экспедицию, я задавался вопросом, могли ли у существ, населявших этот континент до нашего прихода, быть боги, которые вовсе не были Богами-Животными: боги, которые не были элементами Единой Природы или представителями Симметричного спектра Священных Страстей, но элементами и представителями чего-то существенно разделенного, раздробленного или противоречивого. Нам говорят, что симметрия в конечном итоге возникла в Хаосе, из сырья которого она была произведена — и нам также говорят, что Хаос все еще скрывается внутри Симметрии, всегда готовый проявить себя как сила разложения или разрушения. Я полагаю, когда-то могли существовать боги Хаоса, и эти боги должны быть такими же нетленными, как и любые другие, как бы доблестно ни изгоняли их страсти из человеческих сердец — но есть и другие возможности, которые могут оказаться еще более зловещими.


Я, наверное, существо не очень умное — особенно по сравнению с хорошо образованной волшебницей, — но мне нравится думать, что я не такая уж полная дура, как всегда была рада представить моя хозяйка. Благодаря ей я мог не только достаточно хорошо читать на своем родном языке, но и немного понимать другие — и во мне всегда было то любопытство, которое стремится откинуть обложки запрещенных книг.


Само собой разумеется, что я всегда был верным подданным короля Лутхала, беззаветно преданным его политическим целям, и мне всегда казалось, что кто-то настолько преданный должен использовать любую представившуюся ему возможность, чтобы оценить возможности действительных и потенциальных врагов короля. Клянусь, именно по этой причине я иногда пользовался возможностью, пока моя госпожа была поглощена другими делами, заглянуть в определенные тексты в запрещенных разделах библиотеки Нагда: тексты, которые предположительно возникли на земле, откуда долгое время были изгнаны племена, истребленные нашими предками-колонизаторами.


Я был вынужден сосредоточиться на самых безобидных отрывках из таких текстов, потому что они были наиболее понятны; тем не менее, я узнал немного — совсем немного, хотя, возможно, гораздо больше, чем мне полагалось, — о легендах народа, который жил на этих землях до того, как мои собственные предки впервые научились говорить и петь. Я знаю, например, что отдаленные предки тех, кого мы переселили, как говорили, были звездоплавателями, и что, как говорили, они встречались с другими видами звездоплавателей, которые отправились из миров, вращающихся вокруг солнц, настолько удаленных от нашего собственного, что они даже не сияют как звезды в ночном небе нашего мира. Я знаю, что эмиссары этих инопланетных рас, как говорили, посещали наш мир, хотя и ненадолго, хотя их визиты были затруднены тем фактом, что они были чужды нашей Единой Природе.


Какое значение все это имеет? Я не могу сказать наверняка, но я не могу не задаться вопросом, могли ли бы призраки этих существ остаться здесь, если бы поклоняющиеся инопланетным богам однажды ступили на нашу землю, и, возможно, фантомы их богов. Если путешествующие по звездам предки уничтоженных нами людей создали из своих мертвых тел нечто, способное выделять дым и испарения, почему другие путешественники по звездам не сделали того же? Если бы это было так, то представление о Единой Природе могло бы оказаться пустым мифом; если это так, у нас нет способа узнать, как далеко может простираться истинный спектр Священных Страстей.


Поскольку я подозревал все это, я был склонен, когда мы с моей госпожой укрылись в тех таинственных руинах, задаться вопросом, могла ли раса, создавшая их, быть более близкой к инопланетным звездоплавателям, чем к нашим собственным звездным предкам, и могли ли их боги сильно отличаться от наших — гораздо больше, чем мелкие божки обезьян, троглодитов и оборотней. Хотя мы притворяемся, что презираем таких полулюдей, справедливо считая их более грубыми и брутальными, чем полноценные люди, они, очевидно, разделяют с нами достаточное родство, чтобы признавать аналогичный спектр эмоций, аналогичный спектр желаний и аналогичный спектр богов. У наших собственных Богов-Зверей есть последователи-обезьяны и троглодиты, хотя ни обезьян, ни троглодитов-оборотней не существует.


Возможно, моя госпожа была права, и в этом мире никогда не существовало расы, поклонявшейся другим богам, и, возможно, никто, кроме кретина или имбецила, никогда не попытался бы представить себе иное — но можем ли мы действительно быть настолько уверены? Если бы существовала такая раса, разве сервиторы, пережившие катастрофу, обрушившуюся на их бывших хозяев, не могли бы отбросить магические тени на землю, которые вторжение брейж не смогло полностью рассеять? Если это так, возможно ли, что Гнев и другие Священные Страсти Симметричного Спектра не входили в число эмоций, испытываемых этими таинственными хозяевами, или даже тех, которые испытывали дегенеративные потомки их слуг, которые, должно быть, неуклонно приближались к вымиранию задолго до того, как наши собственные предки научились искусствам цивилизации, песням и магии.


Я не верю, как это делают невежды, что обычные змеи и ящерицы хладнокровны или лишены страсти, но я верю, что их страсти должны сильно отличаться от наших собственных, возможно, перекликаясь с страстями давно ушедших существ ультразерпентинного или криптозавриного типа. Я пишу это завещание отчасти для того, чтобы прояснить для себя причины такой веры, а также для возможной пользы других.


4.


Той ночью разразилась буря, когда переставшие быть золотистыми облака превратились из пара в жидкость и лед. Их вода падала с поразительной силой холодными слякотными покровами, а не отдельными каплями дождя и градинами. Хорошо, что у нас с Аланной Сетивис было укрытие. Хотя пол был обильно забрызган лужами, мы поддерживали огонь и сушили одежду.


Я сомневаюсь, что моя хозяйка сомкнула глаза между раскатами грома, но я получил пользу от дневного изнурительного труда и не мог бодрствовать. Ослепительные вспышки молний и барабанные раскаты грома стали фоном для моих снов, которые не были чрезмерно неприятными.


Утром мы вдоволь выпили, и у нас еще оставалось немного фруктов в запасе, так что мне не пришлось идти на работу с жаждой, и постоянная боль в животе не была невыносимой. В любом случае, разбирать каменные обломки приходилось не так отчаянно — хотя работа оказалась не более продуктивной, чем раньше.


К тому времени, когда Аланна Сетивис выбрала свою третью цель, я чувствовал себя вполне хорошо. Гроза очистила небо от облаков, и, несмотря на разреженность атмосферы, солнце светило так ласково, что мне было почти тепло — самое необычное ощущение для человека, рожденного для жизни в Стране Холода.


К сожалению, наша третья цель была установлена выше на скале, чем любая из остальных, и путь к скале был чрезвычайно трудным. Перед началом восхождения меня отправили собрать побольше фруктов и проинструктировали привезти более обильный урожай, чем в прошлый раз. Мне пришлось делать это в одиночку, хотя моя зоркая хозяйка, должно быть, знала, что черные птицы удвоили охрану.


Сразиться с четырьмя огромными птицами одним ножом непросто, особенно когда у этих птиц длинные змеевидные шеи и когти, похожие на клыки аспидов. Они исцарапали мне руки, а также голову и разорвали рукава в клочья. Один из них был на волосок от того, чтобы выколоть мне глаза, но в конце концов я отогнал их и умудрился ободрать деревья догола от всех оставшихся плодов.


Я не получил благодарности от своей хозяйки, но опять же она была достаточно великодушна, чтобы не жаловаться на качество собранных мною плодов, какими бы скрученными и червеобразными они ни были. Возможно, она действительно находила их сладкими и сытными; она определенно забрала достаточно большую долю моего улова, съев вдвое больше, чем было оставлено мне.


Позже, когда мы смотрели на нависающий над нами скалистый шпиль, моя госпожа продолжала утверждать, что она определенно видела тропу и что, следовательно, по ней должно быть легче пройти, чем казалось. Однако я знал, какой эффект должен оказывать дождь, который мы наблюдали прошлой ночью, на уступы, будь то естественные или искусственные. Какая бы извилистая дорога ни была проложена вокруг скалы тысячи лет назад, она давным-давно превратилась в простой призрак, и я сомневался, что мы когда-нибудь сможем добраться до разрушенных остатков цитадели.


Будь я один, я бы, конечно, повернул назад, заявив, что задача невыполнима, но Аланна Сетивис была сделана из более твердого материала. Она просто не признала бы поражения. Я не знаю, как мы избежали гибели, но мы выжили.


Когда солнце коснулось горизонта, мы с Аланной Сетивис оказались вовлеченными в очередную гонку за светом, и с каждым ярдом, который мы преодолевали, обнажалась еще одна полоска уменьшающегося диска. Шторм был локализован, но, должно быть, он был одним из многих, потому что воздух далеко на западе теперь был чище. Солнце было оранжевым, а не красным, и небо вокруг него было удивительно лазурно-голубым. Тени, которые мы отбрасываем на скалы, следовательно, должны были казаться гораздо менее зловещими по цвету, если не по форме, — но это было не так.


Наши две тени были почти черного цвета, но у черного все еще был своеобразный фиолетовый оттенок, который становился более выраженным по краям каждого силуэта, как фиолетовая аура. Склон был настолько неровным, что ни одна из теней больше не казалась человеческой; обе были неестественно вытянуты, особенно в конечностях, и невозможно было разглядеть какие-либо угловатые суставы.


Если руки и ноги моей собственной тени напоминали извивающихся змей, представьте, как выглядела тень, отбрасываемая моей более высокой госпожой! Даже если бы я не был слишком напуган, чтобы посмотреть вниз, я был бы очарован его извивающимися движениями и тонким танцем фиолетовой ауры вокруг черной сердцевины.


Было легко — слишком легко! — представить, что тень была реальной сущностью, а Аланна Сетивис - ее телесным отражением. Также было легко представить, что существо, чье эхо сохранила тень, могло воспользоваться долгожданной возможностью вторгнуться в душу существа, обладающего способностью передвигаться по миру: существа, которое могло унести его за пределы отведенного ему промежутка времени в момент заката, не в мягкую и звездную ночь, а в резкий рассвет следующего дня — и, возможно, еще через день.


Когда солнце скрылось из виду, тени исчезли - но я задавался вопросом, не просто ли они снова спрятались в бескрайней тьме, которая была тенью мира.


На этот раз удача определенно была на нашей стороне. Эти руины были намного величественнее, чем те, которые мы посещали раньше. Вместо единственного тайника, грубо проложенного под поверхностью горы, чтобы служить складом, здесь был комплекс комнат и коридоров, уходящих в самое сердце скалы. Добраться туда было нелегко, потому что путь был практически завален упавшими камнями, но как только мы пробрались сквозь них, мы оказались в месте, которое не подверглось жестокой эрозии, которая размыла дорогу и стерла внешние строения.


В подвалах под этим зданием были кладовые, которые хранили давно умершие люди, у которых никогда не было возможности израсходовать свои запасы. Здесь были не просто коробки, бочонки, бутылки и банки, все некогда съедобное содержимое которых превратилось в простую смолу, но прочная мебель и деревянные полки, буфеты и ковры, которые не подверглись такой гибели. Воздух был таким разреженным, холодным и сухим, что уцелела даже одежда и свитки пергамента тоже. На самом деле, это была сокровищница ученого, если не сказать сокровищница даже для тех скромных людей, которые любят золото и драгоценные камни больше, чем книги. В кладовых даже были цистерны, которые собирали ливневую воду со склонов снаружи и сохраняли ее для использования в периоды засухи — и цистерны были наполовину полны.


Это было все, о чем моя госпожа осмеливалась мечтать, и по тому, как блестели ее глаза в полумраке, я видел, как ей не терпелось прочесть эти пергаменты, которые веками не просматривал ни один человеческий глаз.


Однако прежде всего следовало позаботиться о практических моментах.


“Ничто из этой мебели не должно использоваться в качестве дров, придурок!” Сказала мне Аланна Сетивис. “Снаружи было что-то вроде внутреннего двора, в который вторглись кусты. Найдите там дрова для костра и принесите их побольше, а также позаботьтесь о том, чтобы собрать любые другие фрукты, которые сможете найти поблизости. Возьмите четыре таких кувшина и наполните их водой из цистерн, чтобы мы могли пить и мыться по своему желанию. Как только мы согреемся и как следует накормимся, с обильным запасом воды, мы сможем приступить к работе ”. Однако я мог бы сказать, что ее рвение было чрезмерно амбициозным. Прошлой ночью она не спала, и долгий подъем вымотал ее так же сильно, как изрядная доля моего тяжелого труда. Я знал, что она заснет, как только ей станет достаточно тепло, особенно если она от души поела.


Среди накопленных реликвий цивилизованной жизни были камины, и я не сомневался, что их трубы будут тянуть, если только они будут достаточно чистыми. Все они были столь же широкими, сколь и глубокими, и мне потребовалось найти много дерева, чтобы заполнить ту, которую выбрала Аланна Сетивис, но я лишь немного схитрил. Я принес из древнего двора столько сухостоя, сколько смог, но карабкаться по обломкам, когда я ходил туда-сюда, было очень обременительно. Я также захватил немного живого дерева, но оставшийся дефицит восполнил обломками деревянных артефактов, тщательно выбирая кусочки, которые, казалось, не представляли никакой возможной пользы или ценности.


Если моя госпожа и заметила мое непослушание, то ей было все равно, что критиковать меня за это. Все, что она сказала, было: “А как же еда, ты, жалкий негодяй?”


“Еще одно путешествие, госпожа”, - сказал я, аккуратно наполняя кувшины и ставя их в ряд рядом с импровизированной кроватью, которую она соорудила, держа под рукой два таза и две чашки. “Кусты во дворе голые, но выше по склону есть несколько колючих деревьев, на которых могут быть плоды”.


Я надеялся, что все черные птицы, возможно, спят, но звезды казались такими близкими над моей головой, а небо таким чистым, что было много света, позволяющего им видеть меня и беспокоить. Я наносил удары ножом так ловко, что мне действительно удалось покалечить одного из шести или восьми напавших на меня, но когда я услышал его крик, когда он падал, я понял, насколько шатким было мое собственное положение на краю пропасти. Точно, сколько было нападавших, я сказать не мог — временами казалось, что они заслоняют звезды, хотя их могло быть и не больше десяти, — но я знал, что в следующий раз мне может не так повезти, особенно если птицам удастся собрать дополнительное подкрепление.


В конце концов, мне удалось собрать еще две дюжины плодов, которых должно было хватить, чтобы прокормить нас по крайней мере три дня, пока мы тщательно исследовали руины и со всей должной скрупулезностью рассматривали различные сокровища. Я с триумфом отнес фрукты своей госпоже, не заботясь о том, что мои волосы были перепачканы засыхающей кровью из семи порезов на голове. Ее, конечно, тоже не волновали раны — и на этот раз она взяла отпуск, чтобы пожаловаться, что качество моих урожаев становится все хуже и хуже.


“Я возлагала на тебя большие надежды, когда ты был маленьким ребенком, Порфиран, - сказала она мне, - но ты сильно разочаровал меня. Моя щедрость в обучении тебя чтению и письму превратила тебя в праздного мечтателя и слабака ”.


5.


Несмотря на их низкое качество, я надеялся оставить себе по крайней мере восемь плодов, которые совсем недавно собрал, но Аланна Сетивис была голодна и оставила мне только четыре. Даже эти четверо немного опьянили меня, но ученые - люди трезвые, даже если они еще и колдуны, и моя госпожа не казалась чрезмерно взволнованной.


Я ухитрился разжечь огонь без магической помощи, но к этому времени наспех сложенный костер разгорелся вовсю, и пламя действительно щедро компенсировало волнение, которого не хватало моей госпоже. Дым, который они выпускали, был густым и роскошным, и он обладал очевидной организующей силой. На этот раз я был совершенно уверен, что формы, которые он создавал, будут чем-то большим, чем просто впечатления.


“Смотри, госпожа!” - Удивленно прошептал я, когда начали появляться сверхзерпентиновые дымчатые фигуры. “Это, несомненно, призраки давно умерших существ — но что это за существа!”


Увы, моя госпожа уже спала. Она не была спокойной — на самом деле, казалось, что она находится во власти ужасного ночного кошмара, — но она определенно не бодрствовала. Ее глаза были закрыты, и она распростерлась на древнем ковре, как марионетка, лишенная ниточек. Мне следовало разбудить ее, хотя она была бы обязана отругать меня, но я не хотел этого делать, не просто потому, что она отругала бы меня, а потому, что я хотел сам изучить формы, посмотреть, что я мог бы с ними сделать, не отвлекаясь на то, чтобы заглядывать ей через плечо и съеживаться от ее Гневного присутствия. Я хотел извлечь из их показа все, что мог.


Я старался изо всех сил, но невинная надежда на то, что я, наконец, смогу получить четкое изображение призрака и точно увидеть, какую форму он имеет, вскоре рухнула. Казалось, было слишком много голодных душ, жаждущих завладеть клубящимся дымом и придать ему форму; казалось, они яростно сражались друг с другом за ограниченные ресурсы огня, и как только одна из них начала формироваться с какой-либо степенью отличия, на нее напали другие и разорвали на части. Однако я упорствовал в своих поисках смысла, постепенно мне действительно очень захотелось не просто увидеть крылатого змея или криптозаврианскую рептилию, но установить своего рода ментальный контакт с этим образом: понять его значение.


Я полагаю, что сам факт того, что дым поднимался в воздух, втягиваемый гораздо лучшей трубой, чем обычно бывают у магических огней создателей, мог побудить его потенциальных обладателей принимать крылатые формы — но столь же вероятно, если не более, что конкретный костер, который я развел, потенциально был более гостеприимным для призраков такого рода, чем любой огонь, с которым они сталкивались за тысячи лет. В любом случае, чем дольше горел огонь — а я должен признать, что мне приходилось постоянно подкармливать его, чтобы поддерживать его силу, и приходилось нарушать приказы моей хозяйки, подкладывая в него нетронутые предметы мебели, — тем острее становилось соперничество за обладание его пламенем.


Я был убежден, что в этой неразберихе в огромных количествах обитали крылатые змеи и крошечные дракончики, а также другие, более причудливые существа, которые, казалось, состояли из чешуйчатых крыльев и зубастых пастей, вообще без каких-либо тел. Возможно, последние были всего лишь химерами, вызванными как интенсивностью моего собственного опьяненного видения, так и изобретательностью дыма, но я не мог не задаться вопросом, могут ли существовать другие виды звездных путешественников, блуждающих по дикой местности небесного свода, которые человеческое воображение может разумно охватить.


Как бы я ни устал, я, должно быть, смотрел на дым над костром не менее трех часов, совершенно очарованный зрелищем. Мне ни разу не пришло в голову обернуться, хотя послушный темперамент преданного слуги должен был настаивать на том, что я должен был, по крайней мере, убедиться, что моя страдающая от ночных кошмаров госпожа в безопасности. По всей вероятности, я бы никогда не обернулся, если бы не тот факт, что Аланну Сетивис во сне охватил сильный спазм, из-за которого тыльная сторона ее ладони грубо соприкоснулась с моим бедром.


Что касается пощечин, то это было совсем ничего, но мои рефлексы были хорошо натренированы реагировать на любой подобный удар, и я автоматически вскочил на ноги, поворачиваясь при этом.


Когда я выпрямился, конечно, рваная тень, отбрасываемая светом камина на дальнюю стену комнаты, возникла словно из ниоткуда. Учитывая, что огонь горел низко, а его самый яркий свет был сосредоточен в самом горячем сердце, эта тень должна была быть гигантской, заполняя стену своими нечеткими очертаниями. Несомненно, так бы и произошло, если бы рассматриваемая область уже не была занята тенью гораздо большей, гораздо более запутанной и гораздо более собственнической. Моя тень не могла соперничать, и она дрогнула, как будто в ужасе.


Чьей была эта другая тень?


Я полагаю, в каком-то смысле другой была тень Аланны Сетивис, которая каким-то образом выпрямилась, хотя сама волшебница все еще лежала - но я подозреваю, что тень моей госпожи принадлежала не только ей с тех пор, как мы совершили восхождение на закате, и, возможно, не в течение нескольких дней. Ее тень действительно зажила своей собственной жизнью, не просто как ее собственное отражение-отступник, но как нечто совершенно иное: нечто, оставшееся со времен, задолго до прибытия Брейжа на берег Моря Печали. Она приехала сюда в поисках секрета сверхзерпентиновых и криптозавриных дымчатых форм, но она ожидала найти его там, где обнаружила изначально, в дыму и письменных записях предыдущих создателей; на самом деле, она обнаружила его другим способом — или, возможно, было бы точнее сказать, что он обнаружил ее так, как всегда намеревался, и в соответствии с планом, к исполнению которого он давно стремился.


Я понятия не имею, какие формы могли принять боги Хаоса или боги древних звездных путешественников, и я не смею считать само собой разумеющимся, даже сейчас, что существо-тень на самом деле было слугой или отражением бога какого-то подобного рода. Однако я допускаю, что это могло быть скорее предзнаменованием, чем призраком - но если бы это было так, это ни в малейшей степени не уменьшило бы моей обязанности написать это послание. Действительно, если существо, вселившееся в тень моей госпожи, было предупреждением о грядущих событиях, а не активным врагом Симметрии, подданные короля Луваха должны были с еще большим энтузиазмом воспринять это и действовать в соответствии с этим. Однако в одном я уверен: это была не просто химера, не фантом моего воспаленного воображения. Ни один создатель в мире не мог допустить ошибку такого масштаба.


У монстра было что-то вроде рук, но они были похожи на извивающихся змей с разинутыми пастями вместо рук. У него также были ноги: огромные и невероятно мускулистые, с огромными роговыми пальцами. У него был бронированный гребень и хвост, на конце которого была выпуклая булава. У него также были крылья, всего шесть конечностей — или, возможно, восемь, потому что крылья яростно трепетали, и я не мог сказать, были ли они парными по обе стороны тела, как у стрекоз или ос. Конечно, у него тоже была голова: ужасная, лохматая голова, которая наводила бы ужас, будь это всего лишь силуэт, как, несомненно, и должно было быть — но тень была не просто силуэтом, очерченным чистым черным цветом. Она была богато раскрашена в синий и пурпурный, насыщенный бирюзовый и сизо-зеленый цвета, и эти постоянно меняющиеся цвета отображали черты тысячи лиц на этой ужасной голове: человеческие лица, получеловеческие, рептильные, змееподобные, батрахиальные, лисьи....и многие другие, для которых у меня нет готовых описательных терминов.


Эта тень, которая уже завладела стеной, на которую внезапно была отброшена моя в соревновании, не по-доброму отреагировала на вторжение в мою скромную проекцию. Оно набросилось на своего робкого соперника с явным намерением уничтожить его — но моя тень по-прежнему принадлежала мне, или в основном мне, и ее боль была для меня больше, чем просто кошмар.


Я чувствовал себя так, словно меня снова и снова царапали клювы и когти черных птиц, но теперь мое тело имело структуру, больше похожую на дым, чем на плоть, что позволило ужасным когтям проникнуть в мою сущность и мою душу, извлекая что-то более темное и гораздо более драгоценное, чем кровь. Я так старался достичь какого-то взаимопонимания с "Дымчатыми фигурами", которые пытался прочитать, ни на мгновение не задумываясь, что такое взаимопонимание может быть чем-то иным, кроме понимания, встречи и сговора умов. Конечно, я ожидал увидеть элемент страсти, но я ожидал, что этот элемент будет понятной связью со Священными Страстями, воплощенными Богами-Животными и нашедшими отклик в человеческих душах.


На самом деле, встреча умов была скорее столкновением, чем сговором, и если о каком-то взаимопонимании вообще шла речь, то оно было с другой стороны, а вовсе не с моей. Моя любовница называла меня “дураком”, или “идиотом”, или любым из сотни подобных оскорблений по сорок или пятьдесят раз в день на протяжении всей моей жизни, но я так привык к подобным оскорблениям, что мне никогда не приходило в голову задуматься, каково это на самом деле — быть дураком - но тогда я это чувствовал. Что касается страсти — что ж, до этого момента я понятия не имел, насколько сильной может быть страсть или насколько странной. Я полагаю, одержимость, охватившая меня, должно быть, имела что-то общее с Гневом, но это определенно не было сродни праведному гневу.


Я закричал, уверенный, что меня вот-вот сразят насмерть.


6.


Все это было очень странно — но самым странным из всего было то, что, когда чужеродная тень проникла в мою, разрывая и пожирая одновременно, я почувствовал, как последние остатки моего совершенно естественного ужаса были полностью подавлены другими отношениями, которые превратили их в нечто такое, чего я никогда раньше не испытывал и никогда не думал, что это возможно испытать.


Я почти сразу понял, что призрак не собирался убивать меня, но очень хотел сохранить мою жизнь — или, по крайней мере, жизнь моего тела. У него были все намерения предать мою душу забвению, но он жаждал вернуться к самой плоти, и я не сомневался, что, если бы это произошло, это был бы оборотень, способный к потрясающим метаморфозам.


Однако я не боялся такой возможности и даже не ужасался ей. Я больше не был способен испытывать такие банальные человеческие эмоции. Действительно, идея стать оборотнем и колдуном огромной силы — даже если этим оборотнем, строго говоря, вообще не буду я — наполнила меня странным желанием.


Было ли это желание своего рода страстью? Это, конечно, не было Священной Страстью, посвященной делу Симметрии, но я не знаю, как еще это назвать, ибо язык, на котором мы говорим и пишем, не имеет словаря, с помощью которого можно было бы провести различие относительно внутренней тьмы, лежащей за пределами спектра Священных Страстей. На самом деле, однако, это было что-то другое: что-то не из нашего мира, а из миров в самых глубинах звездных небес, которые породили путешествующих по звездам монстров задолго до того, как наш мир был даже сформирован.


Что я имею в виду? Надеюсь, вы понимаете трудности, с которыми я сталкиваюсь, пытаясь объяснить это. Я пишу сейчас, конечно, при дневном свете и в состоянии относительного спокойствия, и для меня совершенно невозможно воссоздать больше, чем малейшее эхо ощущений, которые наводняли мой разум по мере развития этого странного боя. Я не уверен, что у меня вообще остались воспоминания о них, хотя, вероятно, там, где должны быть соответствующие воспоминания, есть пустоты. Любые подобные пустоты, должно быть, являются глубокими трещинами в ткани моего существа, которые нужно лишь немного расширить, чтобы сделать невозможным для меня будь вообще — и ситуация аналогична тому, что я видел и чувствовал.


Я читал в запрещенных книгах, что пять цветов, которые мы видим в радуге — красный, желтый, зеленый, синий и фиолетовый — это всего лишь пять частей из семи, и что существует более одного цвета, который даже глаза с магической помощью могут видеть только как тьму без помощи эзотерического колдовства. Когда я читал это, я задавался вопросом, как могли бы выглядеть эти другие цвета, а также задавался вопросом, может ли впечатление, которое я называю “красным”, полностью отличаться от впечатления, получаемого получеловеком или троглодитом, которое он также назвал бы “красным". Теперь я убежден, что Страсти, которые мы признаем и считаем священными, - не единственные, способные взбудоражить душу. Я уверен, что, хотя ощущение, которое я называю “гнев”, во многом такое же, как то, что называют “гневом” гоблины или ликантропы, и вполне может быть отголоском того же темного бога, есть другие боги и другие мотивы насилия и войны. Боги, которым поклонялись разумные существа, жившие в мире до людей, не говоря уже о тех, которым поклонялись древние звездные путешественники, не были Богами-Зверями, подобными нашим, хотя, возможно, существует вероятность, что наши собственные Боги-Звери - всего лишь химерические тени их.


Я могу представить, как Аланна Сетивис снова смеется, но я больше не боюсь ее смеха — и отвлекаюсь.


Битва теней продолжалась долгое время, и пока она продолжалась, я не мог испытывать ни знакомого страха, ни ярости. Я чувствовал себя так странно, что вообще не чувствовал себя человеком — и, возможно, если бы битва сложилась по-другому, я бы сейчас им не был. Конечно, это не была битва, в которой я или моя тень могли бы победить, но это была битва, от которой я и моя тень могли бы спастись.


Дерево злобно горит даже в лучшие времена. Даже самое сухое, мертвое дерево зернистое и сучковатое, и в его сердцевине всегда есть смола, плавление которой вызывает небольшие взрывы и искры. Дерево, которое было распилено, обработано и отполировано для использования в декоративной мебели, часто бывает гораздо более жестким, потому что усилия мастеров добавляют ему сложности.


Иногда дрова выплевывают раскаленные докрасна щепки со всей силой выстрела.


Если бы я более послушно следовала указаниям моей госпожи поддерживать огонь в камине той ночью, вероятно, ничего подобного не случилось бы, но я была небрежна в своем послушании.


Как раз в тот момент, когда моя тень, казалось, была близка к окончательному поражению, а моя собственная душа - к полному уничтожению, позади меня раздался громкий взрыв. Я почувствовал, как маленький осколок горящего дерева попал в заднюю часть моей собственной ноги - но это было мелочью по сравнению с тем, что вонзилось на три дюйма в нежную плоть левой икры Аланны Сетивис.


Такой кадр разбудил бы самого сонного пьяницу в мире, не говоря уже об ученом и колдунье.


Аланна Сетивис взвыла в агонии и вскочила на ноги, дико ругаясь. Независимо от того, насколько далекой она могла быть от сокровенных советов цитаделей Мараканда и Арганета, она обладала способностью к гневу, которой могли бы позавидовать многие воины в магических доспехах, и трудно представить что-либо, что могло бы разозлить ее сильнее, чем раскаленный докрасна, острый, как игла, обломок дерева, пронзивший ее до костей.


Чужеродные эмоции, которые пытались овладеть нами, по-прежнему были дымом и тенью, какими бы настойчивыми они ни были. Они достаточно легко вытеснили репертуар моих глупых чувств и завладели темнотой тени моей госпожи, но поток невыносимой боли и гнева, который пронесся по ней, когда осколок вонзился ей в икру, был таким же непреодолимым, как потоки холодного дождя, омывшего скалы, где мы провели предыдущую ночь.


Новая тень поднялась внутри двоих, сошедшихся в смертельной схватке, и атаковала агрессора со всем пылом слепой рефлекторной ярости человеческой колдуньи. Праведный Гнев Симметрии предстал во всей своей красе, чтобы сразиться с чудовищем из-за звезд.


Это была потрясающая битва, и, наблюдая за ней, я снова был самим собой: бедным съежившимся дурачком, жавшимся в сторонке, пока моя госпожа изливала свою ярость. Какое-то время я действительно думал, что недавно пробудившаяся тень может победить, и что Аланна Сетивис — которая, в конце концов, была могущественной и очень опытной ведьмой — может победить сущность, которая пыталась овладеть ею. Однако эта иллюзия длилась всего несколько минут, самое большее — пять.


Как только я до некоторой степени пришел в себя, я понял, что моя госпожа проснулась слишком поздно и что ее действия могли быть не более чем доблестным арьергардным боем. Какой бы могущественной она ни была, она слишком долго спала, и ее тень была безвозвратно испорчена. Возможно, если бы она тоже была оборотнем, а не ведьмой, которая больше не знала о своей скрытой животной сущности, она могла бы лучше использовать это в своих целях — но это было не так. Увы, инопланетный призрак фактически получил дополнительную степень контроля, споря с моим и ожидая своего возвращения в податливую плоть; его почти полная победа надо мной сделала его сильнее.


Во всяком случае, я достаточно скоро увидел, что новая тень, которую пробудившаяся Аланна Сетивис ухитрилась ввести в конфликт, не выдержит. Как бы безумно она ни скакала, как бы громко ни ругалась, она не могла изменить свой облик и не могла восторжествовать над призраком, выпущенным на волю огнем, которому его дым обеспечил опору в нашем мире. Две гигантские тени были, в конечном счете, одним и тем же человеком. Оба были крепко привязаны к Аланне Сетивис, даже если один, строго говоря, не принадлежал ей; единственным возможным исходом битвы было то, что чужеродная тень поглотит ее, и что призрак затем овладеет ее телом, как он был на грани овладения моим, когда вмешался какой-то добрый Бог-Зверь.


Щепка, вылетевшая из костра, была всего лишь предзнаменованием; я должен был прочитать ее, понять и действовать в соответствии с ней — и я это сделал.


Я выхватил нож, которым отбивался от легиона черных птиц, — лезвие которого сверкнуло красным в обманчивом свете костра, хотя я тщательно смыл кровь, — и бросился на свою госпожу. Она стояла ко мне спиной, потому что была лицом к стене, и совершенно не обратила внимания на то, что я пошевелился, потому что была полностью поглощена своим боем. Ее широкая спина была идеальной мишенью, и я вонзил в нее свой кинжал по самую рукоять, именно там, где, по моим расчетам, должно было находиться сердце. Лезвие аккуратно вошло между ребер. Вероятно, она была мертва еще до того, как упала на пол.


Единственная огненная тень, оставшаяся на противоположной стене, на одну короткую секунду была моей собственной — но я знал, что другой вернется. Теперь призрак знал свой путь; был только один возможный способ помешать ему вернуться из танцующего пламени в клубящийся дым, а из разноцветного дыма - в мир людей. Я должен был спасти себя не только по чисто эгоистичным причинам, но и потому, что теперь я знал, что может произойти, если такому существу будет позволено завладеть моим телом, моим интеллектом и моим талантом читать очертания в дыму.


К счастью, я поставил четыре кувшина с водой, которые наполнил, рядом с кроватью, на которой заснула моя госпожа, в очень аккуратный ряд. Мне нужно было только нагнуться, чтобы поднять первую, и я выплеснул ее содержимое одним плавным движением — затем я проделал то же самое со второй, третьей и четвертой.


Ни один земной огонь не смог бы противостоять такому потопу. С мощным змеиным шипением, выпустившим огромное облако дыма, которое было милосердно серым и совершенно хаотичным, пожар был потушен, а мир спасен.


Тогда я сам упал, растянувшись рядом с мертвым телом моей любовницы, и потерял сознание.


7.


Когда я проснулся на следующее утро, пепел в камине был все еще влажным и упрямо однотонным. В комнате было холодно, как и в трупе Аланны Сетивис. Я, спотыкаясь, пробрался по темным коридорам и обломкам в остатки внутреннего двора, сломанный край которого мирно покоился на краю пропасти. Я был рад видеть, как лучи восходящего солнца озаряют небо, хотя само солнце было невидимо на востоке, за массивом скалы.


Тень скалы тянулась через изрытое ямами плато к горизонту, ее верхушка исчезала на пределе видимости — но тень была совершенно черной, четко очерченной и совершенно безвредной. Я думал, что я в безопасности, пока не увидел стаю птиц, которые собрались на ветвях деревьев, цеплявшихся за скалу. Я насчитал тридцать одну. Трижды я отбивал меньшее количество противников, но, поступая таким образом, я рекламировал себя как опасного врага, которого необходимо было победить.


Птицы только злобно наблюдали за мной, пока я довольствовался тем, что втягивал в свои легкие огромные порции холодного, разреженного воздуха - но они ждали, и я знал, что они не потерпят никакого приближения. Тогда я понял, что они были не единственными, кто пометил меня. Где бы я ни был, когда снова наступит закат, — даже если бы я съежился в темноте в сердце горы, полный решимости обойтись без огня, — я знал, что тени далекого прошлого будут считать меня своей законной добычей: единственным средством возвращения в мир, которое они могли изобрести.


На самом деле я понял, что выхода из моего затруднительного положения нет, как и пути назад к цивилизации. Аланна Сетивис завела меня слишком далеко от края плато, и я не мог вернуться один без гораздо большего запаса пищи, чем позволили бы мне собрать птицы.


Такова моя ситуация, когда я пишу. Даже если бы я мог выдержать муки голода, я не смог бы выйти на улицу днем, не отбросив тень, которая восстала бы против меня и лишила бы меня моего страха, моего гнева и моей души. Даже ночью, если бы светили луна и звезды, я был бы в страшной опасности, и не только из-за сильного холода, который предшествует рассвету.


Возможно, если бы я когда-нибудь была так же близка, как Аланна Сетивис, к подлинному и праведному Гневу спектра Священных Страстей, я смогла бы вооружиться против нападения призрака, но я была недостойно рождена и до сих пор в некотором роде глупа, несмотря на все мои знания, полученные нечестным путем. У меня нет сил полностью отдаться созидательной ярости, мужеству или упрямству — или, более того, любому другому дару Богов-Зверей. Я получил больше, чем мне причиталось, когда знамение от огня подсказало мне, что я должен сделать, чтобы сдержать силы тьмы из большого мира; Боги-Звери никогда не хотели, чтобы я спасал свою собственную никчемную жизнь.


И именно поэтому я пишу этот отчет о своем приключении.


Здесь полно бутылок, и у меня есть средства надежно запечатать одну. Даже мои бедные глаза могут различить русло ручья, который сбегает с подножия скалы, и в него все еще просачивается вода после бури, разразившейся над моей головой позавчера вечером. Я знаю, что могу спуститься к подножию скалы, хотя не совсем уверен, что смог бы подняться снова, если бы захотел.


Я полагаю, что здесь могут быть обычные сокровища, но если они и есть, то единственным следствием их присутствия является то, что это место является потенциальной ловушкой как для скромных людей, так и для амбициозных ученых. Я считаю, что это это ловушка, намеренно расставленная или нет, и именно поэтому я имею честь сделать это предупреждение.


Никого не отправляйте на поиски Аланны Сетивис или следить за слухами о том, что ей поручили провести расследование.


Держитесь подальше от этого места, потому что оно не подходит ни для каких существ нашего вида, каким бы богам они ни служили и какими бы Священными Страстями ни обладали.


Это, я полагаю, все, что мне нужно или следовало бы сказать, но мое любопытство такого рода, что откидывает обложки запрещенных книг, и есть еще одна ужасная мысль, от которой я не могу избавиться.


Аланна Сетивис была одной из множества волшебниц, чья работа заключается в исследовании значений дымчатых фигур, отчаянно пытающихся выяснить, какие предзнаменования они могут принести относительно возможностей будущего и хода великой войны между Симметрией и Хаосом. Я, который был всего лишь ее слугой, не имею почти никакого права высказывать свое мнение по таким вопросам, но в свете того, что я недавно увидел и почувствовал, я не могу не задаться вопросом, меньше ли разница, чем мы могли бы подумать, между отголосками далекого прошлого и предчувствиями будущего.


Даже после своего возникновения из Хаоса звездная вселенная и маленький кусочек Симметрии, который составляет наш мир, когда-то были владычеством существ, настолько непохожих на нас, что, возможно, сами наши боги - всего лишь тени их. Никто не может знать, действительно ли древние звездные путешественники посещали наш мир, или почему, если они это сделали, ни их, ни их протеже здесь больше нет, но есть одна вещь, в которой мы можем быть совершенно уверены: в конечном итоге наступит день, когда наше пребывание здесь закончится, и существа еще одного вида назовут этот мир своим. Возможно, именно это на самом деле пытаются сказать нам фигуры в дыму наших костров.


Если это так, то все проявления божественного Гнева и справедливости, которые, как мы полагаем, мы можем прочесть в них, могут быть не более чем пеной на непреодолимой приливной волне времени.


OceanofPDF.com


РЕКОНСТРУКЦИЯ


Он побежал вверх по лестнице, как только услышал крик, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Он схватился за ручку двери, но она была заперта. Она, должно быть, видела, как он поворачивался, потому что он услышал, как она снова позвала на помощь. Он отступил и ударил по двери каблуком, как раз над замком. Дерево вокруг замка разлетелось в щепки, и потребовался всего лишь второй удар ногой, чтобы дверь распахнулась.


Девушку приперли к стене. Она была в плохом состоянии — в абсолютной истерике. Кто бы не испугался, подумал он, если бы эта тварь замахнулась на нее ножом? Это была просто вещь, а не человек; он прекрасно знал, что все, что было человеческим, было уничтожено несчастным случаем и тем, что сделали врачи, чтобы вернуть его к жизни.


“Вернись!” — сказал он, но для этого не потребовалось особого внимания. Ему пришлось вытащить пистолет. У него не было выбора.


Он знал, что попал в нее первым выстрелом, но она не упала. Казалось, она не почувствовала удара. Нож все еще был у нее в руке, и она все еще приближалась к нему. Ему пришлось снимать еще дважды.


Третий выстрел, наконец, отбросил его назад, и он скрючился, извиваясь, как какое-то огромное уродливое насекомое. Когда он убедился, что с ним покончено навсегда, он подошел к девушке и попытался ее успокоить.


“Похоже, я подоспел как раз вовремя”, - сказал он.


* * * *


Она попятилась к стене, но он просто последовал за ней. Его глаза были забавными — она могла видеть белки вокруг радужек. Он кусал губу, и, казалось, ему было больно. Она чувствовала себя так, словно ее прилип к стене, как будто ее засасывало на поверхность силой ее страха. Она знала, что должна оттолкнуться ногами, но не могла этого сделать. Она не могла даже закричать.


Этого не может быть, сказала она себе. Что бы они ни сделали, он не может быть жив. Этого не может быть.


Она услышала грохот, когда что-то ударилось о дверь, и живой мертвец резко отвернулся, пораженный и страдающий. Она не могла сказать, был ли вообще какой-то разум в его движениях, или все это было просто стимулом и реакцией, как у животного. Теперь, когда его жуткие глаза больше не смотрели на нее, она смогла повернуть голову.


Дверь поддалась со второй попытки, и вошел человек с пистолетом. Казалось, он был напуган еще до того, как увидел человека с ножом, и он уже поднимал пистолет, чтобы выстрелить. Человек, который был мертв, поднял руки, как будто думал, что сможет отразить пули голыми руками, и свет блеснул на лезвии кухонного ножа, который он взял внизу. Он попятился, но человек с пистолетом последовал за ним, выстрелив три раза.


Как только она увидела, что человек со шрамом упал, паралич, казалось, покинул ее. Она расслабилась и внезапно обнаружила, что прислонилась к стене в поисках опоры. Она бы упала, если бы мужчина с пистолетом не схватил ее за плечи. У него были забавные глаза — она могла видеть белки вокруг радужек. Он выглядел почти таким же сумасшедшим, как человек, которого он застрелил.


“Слава богу!” - сказала она. “Ты подоспел как раз вовремя”.


* * * *


Девушка прижалась спиной к стене, как будто пыталась зарыться в нее. Он открыл рот, чтобы сказать ей, чтобы она не боялась, но не смог произнести ни слова. Он не мог нормально двигаться — ноги не слушались, хотя ему удалось повернуть ключ пальцами левой руки. Ему пришлось это сделать, чтобы удержать преследователей на расстоянии, пока у него был шанс объяснить — если только он мог объяснить.


Раздался громкий хлопок, когда что-то ударилось в дверь. Он испуганно повернулся к ней. Со второй попытки замок поддался, и дверь распахнулась. Человек, вошедший через нее, уже стрелял из пистолета. Он поднял руки в том, что должно было быть примирительным жестом, но было уже слишком поздно. Он почувствовал удар, когда в него попала первая пуля, но боли не было — совсем никакой. Он попытался сказать “Нет!”, но даже это было выше его сил. Затем он почувствовал вторую пулю. Боли по-прежнему не было, но он потерял равновесие, и конечности больше не могли его поддерживать. После того, как он упал, боевик выстрелил в третий раз, в его лежащее на спине тело.


В чем смысл? подумал он. Разве я уже не мертв?


Мужчина с пистолетом, казалось, был парализован; некоторое время он не двигался. Девушка все еще сидела, прислонившись к стене.


“Это была самооборона”, - наконец сказал человек с пистолетом. “Вы это видели. Это была самооборона”.


“Какое это имеет значение?” - задыхаясь, спросила девушка. “Он... оно... все равно было мертво”.


Он знал, что это правда. Он был мертв и больше не имел ни малейшего контроля над своими конечностями. Однако каким-то образом его сознание просто не растворялось и не могло быть перемещено.


Если бы там был трансцендентный свет, он бы пошел к нему, как советовала мудрость пословиц, но там не было даже тьмы.


OceanofPDF.com


ВОЗВРАЩЕНИЕ ДЖИННА


1.


Эдмон Керваль с завистью наблюдал, как его спутник-араб намотал поводья своей лошади на луку седла, напряг ноги, развернул верхнюю часть тела полукругом и натянул тетиву лука. Ахмад Мелджул прицелился настолько тщательно, насколько это было возможно, учитывая, что его лошадь мчалась полным галопом, и выстрелил. Как только стрела была выпущена, лучник повернулся назад, чтобы взять поводья и восстановить полный контроль над своим скакуном.


Кервалю оставалось только, оглянувшись через плечо, заметить, что снаряд попал прямо в грудь одному из преследовавших его наездников на верблюдах. “Один ранен!” - ликующе воскликнул он, а затем, подняв кулак в воздух, сказал: “И с них хватит! Они не готовы больше так проигрывать!” Он говорил на латинском наречии, которое все еще оставалось общим языком североафриканских торговых караванов, более чем через три столетия после падения Рима; в наши дни именно на этом языке Керваль формулировал свои личные мысли, так много времени прошло с тех пор, как у него в последний раз была возможность говорить на своем родном бретонском наречии.


Оставшиеся туареги постепенно останавливали своих верблюдов, и их не менее загадочные спутники немедленно последовали их примеру. Два убегающих всадника натянули поводья без дальнейших промедлений, зная, что им нужно беречь силы своих животных. Их лошади с радостью перешли на легкий галоп, а затем на шаг.


Когда араб, наконец, согласился говорить, он не разделял оптимизма Керваля. “Те, что в масках, никогда не сдаются — как и их новые товарищи, если верить слухам. Они решили сыграть в долгую игру. Это мудрый ход — нагруженные верблюды не могут обогнать таких легко нагруженных лошадей, как наша, на коротком расстоянии, и погонщикам верблюдов нет необходимости бежать, когда они могут легко обогнать свою добычу. Если они не потеряют наш след, то обязательно догонят в конце концов, и они это знают. Все, что им нужно делать, это ждать, пока наши лошади свалятся от усталости и нехватки воды. Тогда мы станем легкой добычей.” Мелджул говорил на караванном диалекте с предельной беглостью, проработав гораздо дольше в качестве торгового наемника, чем Керваль, но он всегда говорил на нем размеренно; имея гораздо больше возможностей, чем Керваль, говорить на своем родном арабском, он, по-видимому, все еще выражал свои мысли на этом языке.


Разношерстная банда, преследовавшая двух товарищей с рассвета, была отнюдь не многочисленной; изначально она насчитывала не более восьми туарегов — двое из которых теперь были убиты или выведены из строя стрелами Мелджула — и полдюжины их зловещих спутников, которые не носили отличительных пурпурных вуалей обитателей пустыни, но были не менее загадочны. Керваль не видел ни одного из них вблизи, но он знал, что лица, которые он мельком увидел под их белыми капюшонами, имели вид мертвых голов - по этой причине он и Мелджул окрестили их “лицами-черепами”. Возможно, они были в масках, но он опасался, что это не так. Кем бы или чем бы они ни были, он и его спутник-араб были бы разбиты достаточно быстро, если бы им пришлось сражаться пешими.


Долгая карьера в торговых караванах, казалось, дала Мелюлю полезное образование во многих видах боя, а обучение, которое Эдмонд Керваль получил в юности на своей далекой родине, сделало его непревзойденным во владении мечом для любого дикого племени пустыни, владеющего ятаганами, но бретонец знал, что этим двоим мужчинам ни за что не дадут шанса защитить себя выбранным ими способами. Теперь это была осторожная война на истощение, в которой их враги в полной мере воспользуются самым могущественным врагом из всех: пустыней.


“Я не могу понять, почему они вообще решили, что им стоит гоняться за нами”, - сказал Керваль со вздохом. “Если бы у нас было что-нибудь, что стоило бы украсть, кроме нашего оружия, мы вряд ли забрались бы в эту негостеприимную страну из-за безумных слухов о сокровищах”.


“Я сомневаюсь, что у них на уме простое ограбление”, - тупо сказал Мелджул.


“Что тогда? Они не могут планировать захватить нас, чтобы продать в рабство — они должны подозревать, что мы будем сражаться насмерть, если придется. Потенциальная награда не стоит риска ”.


“Они могли бы сделать расчеты по-другому”, - мрачно сказал ему Мелджул. Он больше ничего не сказал, но Кервалю показалось, что он может проследить ход рассуждений араба. Возможно, туареги предполагали, что они смогут достаточно легко разделаться с двумя своими жертвами, когда жажда сведет их с ума — и если это действительно было то, что они имели в виду, они, вероятно, имели в виду не какой-то обычный рынок рабов. Слухи, циркулировавшие на базарах вдоль торгового пути, были гораздо более распространенными на арабском, чем на диалекте, так что Мелюль, должно быть, был гораздо лучше знаком с ними, чем Керваль, но бретонец уловил суть мрачных историй; тот факт, что череполицые были у туарегов, придавал новое правдоподобие самым невероятным из них.


Кервалю почему-то не хотелось спрашивать собеседника, верны ли его выводы. “Не то чтобы нас могли заподозрить в нарушении каких-либо территориальных прав”, - уклончиво пожаловался он. “Эта пустыня больше не способна поддерживать какую-либо жизнь. В последнем найденном нами предполагаемом оазисе воды едва хватало, чтобы наполнить чашку, и нам пришлось ее добывать; ни одно кочевое племя не попыталось бы напоить там свои стада.”


“Дело не в территориальных правах, как и не в простой краже”, - заметил Мелюль. “Бретонцы могут мыслить такими категориями, но туареги - нет”.


И снова Кервалю показалось, что он понял, что имел в виду другой мужчина. Большинство кочевников — даже большинство бедуинов пустыни — были пастухами, которые переходили от оазиса к оазису в поисках пастбищ для своего скота, и которые, следовательно, были склонны считать оазисы и их щедроты “своими”, но туареги были другими. Туареги были чистыми хищниками, которые жили за счет чужих стад. Они были в некотором роде изгоями, загнанными на задворки большого общества бедуинов, и дикая местность служила полезным убежищем для их набегов. Тем не менее, Керваль был удивлен, обнаружив их так далеко на юге, в самом безлюдном из пустынных регионов, и вполне готов отправиться еще дальше на юг в погоне за парой прибрежных бродячих животных. По всей вероятности, туареги никогда бы не заметили Керваля и Мелджула, если бы они не направлялись в эту сторону по какой-то другой причине. Однако, какая бы цель ни была у туарегов до того, как они наткнулись на всадников, теперь у них, похоже, появилась новая: выследить всадников.


“Мы могли бы вернуться за ними, а затем сделать все возможное, чтобы уничтожать их одного за другим, когда они разобьют лагерь”, - сказал Керваль. Ему было немного неловко предлагать план, который потребовал бы гораздо больших навыков лучника, чем его собственных, но он не видел другой возможности изменить ситуацию.


”Невозможно" - таково было жестокое суждение Мелджула.


“Что же тогда мы можем сделать?” Спросил Керваль напряженным голосом.


“У нас нет выбора, кроме как идти дальше, - сказал араб, - и надеяться, что мы сможем найти способ ускользнуть от них до того, как наши лошади погибнут на нас”. Он явно не верил, что им это удастся, но, по крайней мере, это не квалифицировалось как вопиющая невозможность.


Керваль посмотрел на местность, лежащую перед ними, и точно понял, почему его спутник был так пессимистичен. Пустыни Аравии не казались такими уж плохими, когда путешествуешь с караваном от оазиса к оазису, но сейчас они с Мелджулом были далеко к югу от торгового пути. Когда-то этот дикий регион, должно быть, был плодородным, потому что иногда можно было найти пни мертвых деревьев и очертания каменных фундаментов, которые, должно быть, когда-то поддерживали большие здания, но его плодородие, очевидно, пошло на резкий и непоправимый спад столетия назад; в данный момент в поле зрения были только песок и скалы. Ветер собрал песок в постоянно перемещающиеся дюны, что ограничивало поле зрения до нескольких сотен шагов. Хотя полдень давно миновал, песок был не только податливым, но и очень горячим, и это была далеко не идеальная поверхность для лошадей в стальных подковах. Керваль и Мелджул натянули кожаные носки на копыта своих лошадей, но этой предосторожности оказалось недостаточно, чтобы спасти их от беды.


Керваль поднял бутылку с водой и потряс ее. Жидкости в ней было так мало, что она едва булькала, и он поставил ее обратно, хотя в горле у него пересохло. “Если мы не найдем воду до наступления темноты, ” мрачно заметил он, “ завтра нам придется идти пешком. Если мы не найдем воду до завтрашнего заката, было бы милосердием, если бы туареги догнали нас раньше, чем позже, и дали нам шанс дорого продать наши жизни в честном бою. Все, что мы можем сделать, это с надеждой продолжать двигаться вперед. Единственное, что можно сказать об этих дюнах, так это то, что впереди всегда кажется возвышенность, и невозможно знать, что может быть за ней. ”


“Опять дюны”, - пробормотал араб. Керваль предположил, что шансы были сто к одному в пользу этого решения, а возможно, и тысяча к одному - но, к его удивлению, Ахмад Мелджул почти сразу изменил его. “Впрочем, когда-то здесь было что-то вроде дороги”, - задумчиво добавил араб.


“Я не вижу никаких признаков этого”, - признался Керваль.


“Ты не вырос в пустыне”, - без необходимости напомнил ему Мелджул. “Это, должно быть, намного древнее всего, что я видел раньше, но это определенно дорога”.


“Ваши выросшие в пустыне туареги, вероятно, воспримут это так же легко, как и вы”, - сказал Керваль. “Возможно, нам стоит завязать с этим”.


“Нет”, - коротко ответил его спутник. “Мы ничего не потеряем, следуя по нему, по крайней мере, какое-то время. Погребенная поверхность предлагает лошадям лучшую добычу, чем они нашли бы на глубоком песке. Дорога, должно быть, когда-то куда-то вела; если здесь есть хоть какая-то вода, она, вероятно, приведет нас туда.”


“Это должно привести в город!” Керваль воскликнул, почувствовав внезапный прилив ликования. “Этьен Марин говорил правду! Это может привести нас к богатству”.


“Это с бесконечно большей вероятностью приведет нас к проклятию”, - таков был суровый вердикт Ахмада Мелджула. “Не то чтобы это имело значение. В жизни каждого человека наступает момент, когда все дороги ведут к проклятию.”


Керваль уже был знаком с фаталистической жилкой Ахмада Мелджула. Он также знал, что его компаньон никогда ни в малейшей степени не верил в его проект по поиску сокровищ и что открытия почти стертой дороги будет недостаточно, чтобы разжечь в нем хоть малейшую искру энтузиазма. Бретонец едва ли мог винить своего друга, поскольку сам почти потерял веру в эту историю, по-новому оценив информатора, который рассказал ему эту историю и отправил его в эту безумную экспедицию. В детстве он считал Этьена Марина прекрасным парнем и в своем роде героем; однако, искав счастья в Северной Африке, он теперь знал, что его кузен, вероятно, был заурядным лжецом, пытавшимся представить свою неудачу менее ужасной, чем она была на самом деле.


С рациональной точки зрения, Керваля мало утешала новость о том, что когда-то здесь проходила дорога, которую теперь мог обнаружить только араб, выросший в пустыне, — но он все еще был готов лелеять последний тлеющий огонек надежды на то, что в этом некогда населенном царстве можно найти какие-то сокровища. Факт в том, подумал он, что с таким же успехом мы могли бы цепляться за надежду, что Марин была права, учитывая, что у нас так мало других возможностей предложить нам хоть какую-то надежду.


Керваль был уроженцем Леона, а точнее, порта Ис, чья знать и простолюдины чрезвычайно гордились своими древними военно-морскими традициями и делали великими героями своих торговцев и каперов. Хотя они были слишком горды тем, что они бретонцы, чтобы утверждать, как это обычно делали баски южной Аквитании, что они произошли от цивилизованных жителей затерянного континента по ту сторону Великого океана, старые моряки Бреста иногда утверждали, что видели эту землю, о которой идет речь, и часто рассказывали истории о сказочных сокровищах, которыми обладают обитатели ее бескрайних джунглей.


"Возможно, мне следовало отправиться на запад, а не на юг, когда я уезжал искать счастья", - подумал Керваль. Я был бы очень рад сменить эту пустыню на джунгли, даже если бы демоны и мертвецы, по слухам, не вернулись в полном составе на эту чумную землю, чтобы заключить договор с худшими из живущих.


Помня о дурном примере, подаваемом их соседями, пикардийцами и норманнами, чьи семьи, происходящие от пиратов, постоянно были вовлечены в междоусобицы и заговоры, бретонская знать часто считала благоприятным для политической стабильности ставить своих младших сыновей во главе кораблей, которым поручалось совершать экспедиции в отдаленные и опасные части света, так что Керваль действительно мог поступить на корабль, капитан которого был достаточно безумен, чтобы рисковать опасностями Великого океана. Однако, пытаясь быть благоразумным, он сделал более традиционный выбор, присоединившись к двухместному судну, которое курсировало по проторенным торговым маршрутам вдоль африканского побережья Средиземного моря. Увы, на изношенных торговых путях пираты также нападали, как навозные мухи, и ему повезло спастись, когда судно подверглось налету и затонуло.


Оказавшись на суше, репутация бретонцев как надежных людей и мастеров фехтования позволила ему наняться наемником в караван, но плата была слишком мала, а продолжительность жизни слишком мала, чтобы соблазнить его сделать карьеру, поэтому он некоторое время мечтал стать кладоискателем, пока новый друг, с которым он познакомился в сфере наемничества и дружбу с которым быстро укрепил, не отреагировал слишком яростно на чрезмерное высокомерие и необоснованные требования одного из его работодателей. Даже убийства начальника каравана было бы достаточно, чтобы заслужить им обоим роковое звание преступников — Керваля сочли виновным по совместительству, — но убийства торговца было достаточно, чтобы назначить заманчивую цену за их головы, и потребовалось полностью покинуть регион.


Керваль, конечно, всегда знал, что из каждых ста отпрысков бретонских семей, отправившихся сколачивать состояние в большом мире, только один, скорее всего, вернется богатым, в то время как пятьдесят вообще не вернулись, но эти шансы почему-то казались намного выше на базарах Туниса и набережных Бреста, чем теперь, когда он заблудился в пустыне. В данный момент он бы с радостью согласился стать одним из сорока девяти из той сотни, которые вернулись домой в лохмотьях, не имея ничего, что могло бы рассказать о их приключениях, кроме рассказов о почти захваченных сокровищах и почти выигранных битвах. Такие рассказы были обычно воспринимают как жалкие оправдания, но когда один из Kerval собственных сородичей, которых он был достаточно неосторожен, чтобы полюбоваться, заверили его, что никто, кроме верных Эдмон должны быть сказки о том, что было на самом деле произошло с экипажем своего потерянного корабля, Kerval были слишком хотелось верить ему...и когда он вспомнил рассказ, как он и Meljul бежал в Тунис, он пал жертвой энтузиазмом, что было гораздо больше ностальгия, чем интеллект.


“Я слышал кое-какие разговоры об ужасной Стране Мертвых, которая лежит на краю пустыни”, - неуверенно сказал Керваль своему товарищу, когда тишина снова стала невыносимой, - “но я думал, что это просто кошмарный сон, основанный на искаженных воспоминаниях о древнем прошлом Египта, и что-то, что, в любом случае, относилось к далекому прошлому. Вы действительно думаете, что череполицые могли быть родом из какой-то такой страны?”


“Я не знаю, что и думать”, - лаконично ответила Мелджул.


“Они определенно не мумии, сбежавшие из какой-нибудь египетской гробницы”, - продолжил Керваль, с неловкостью осознавая глупость своего предположения. “Если их лица действительно отражают все их тела, они больше похожи на оживших скелетов, которых я видел нарисованными на стенах церквей на моей родине, размахивающих косами, которыми собирают урожай люди, или ведущих Танец Мертвых в Мир иной ”.


“Я бы предпочел, чтобы они не подходили достаточно близко, чтобы мы могли разглядеть их получше”, - ответил Мелджул.


“Согласен”, - сказал Керваль. “Однако я был бы признателен за совет говорящего по-арабски относительно природы легендарной Страны мертвых, на случай, если сообщения о ее недавнем обновлении действительно имеют под собой какое-то основание. Даже если это всего лишь вопрос того, что несколько членов разбойничьего племени предпочитают маски вуалям, я хотел бы знать, какого эффекта они пытаются добиться.”


“Если это так, - сказал ему Мелджул, “ то они пытаются убедить более цивилизованный народ в том, что джинны возвращаются после тысячи лет рабства и что эпоха хаоса вот-вот обрушится на Северную Африку — и Европу тоже”.


Кервалю совсем не понравилось, как это прозвучало, хотя он имел лишь самое смутное представление о том, о чем говорил Мелджул. “Я думал, что ваши арабские джинны - это то, что мы в христианском мире называем демонами”, - сказал он. “Я понятия не имел, что их когда-либо сажали”.


“Легенда гласит, что в далеком прошлом они доставляли человечеству гораздо больше неприятностей, - сказал ему Мелджул, - пока Аллах не дал великому королю-магу Сулейману особое разрешение наказать их за их грабежи. Как рассказывают легенды, Сулейману был дан знак, которым он связал их. Некоторых он запечатал в медные бутылки, которые были брошены в море; других он заточил под землей, в пещерах, выдолбленных водами, которые в те дни были более обильными. Некоторые говорят, что печать была гарантирована на тысячу лет, но на языке легенд это означает не более чем ‘долгое время’. В любом случае, некоторые астрологи, претендующие на то, чтобы быть наследниками давних традиций, и другие провозвестники горя, в котором на базарах никогда не бывает недостатка, недавно заявили, что нынешнему поколению предстоит пройти тысячу лет и что печати ломаются сами по себе. Другие говорят, что недавно несколько печатей были сломаны по неосторожности человека — рыбаком, вытаскивавшим из моря медные бутылки, или искателями сокровищ, рывшимися в пещерах, — и что освобожденные таким образом джинны быстро находят способы освободить своих сородичей. В любом случае, говорят, что некогда заключенные джинны чрезвычайно недовольны человечеством в целом и потомками Сулеймана в частности, а те, кто верит или притворяется, что верит, в их возвращение, говорят, что они планируют грандиозную месть, которая выйдет далеко за рамки смерти для своих несчастных жертв.”


Тон араба заметно изменился, когда он заговорил в своей удивительно кропотливой манере. Вначале он пытался изобразить веселье, как и подобает человеку, комментирующему обман хитроумных бандитов, но по мере того, как его рассказ продвигался, авторитет историй утверждался, несмотря на его неверие, и его голос становился совершенно серьезным. Керваль подозревал, что под циничностью его друга скрывается глубоко суеверный человек. surface...as он должен был признаться, что, вероятно, под его собственной скрывался. “Может быть, это был джинн, - спросил бретонец, - которого мы видели верхом с туарегами?”


“Джинны слишком горды, чтобы сделать это”, - сказал ему Мелджул, явно пытаясь вернуть себе шутливый тон, - “но если они действительно начали воскрешать мертвых для использования в качестве рабов и орудий мести, вполне возможно, что туареги путешествуют со своими собственными потерянными родственниками. Если это так, то человек, которого я недавно застрелил из лука, может очень скоро вернуться в седло, хотя и немного похудевший и без теплой влажной крови.”


“Возможно, тебе следовало прицелиться в верблюда”, - сказал Керваль, жалея, что у него не хватило духу честно пошутить над этим, поскольку его спутник явно этого не сделал. Он яростно заморгал, пытаясь увлажнить глаза. Солнце опустилось ниже, но от этого ему было еще труднее не попадаться ему на глаза, как бы сильно он ни сдвигал набок поля своей шляпы; он позавидовал Мелджулу в его более просторном головном уборе.


“Если людей можно оживить, то и животных тоже”, - сказал ему Мелджул значительно севшим голосом, вытесняя последние остатки скептицизма, а также оптимизма. “Силы джиннов, несомненно, не безграничны, и за все, что они делают, приходится платить определенную цену, но если они действительно возвращаются в силе...что ж, я полагаю, мы должны надеяться, что, если нам суждено быть призывниками в другой наемной армии, а не в той, которую мы недавно покинули, что есть какая-то провизия, пусть и небольшая, для ее солдат, чтобы разделить ее триумфы и добычу.”


2.


Учитывая обстоятельства, Ахмад Мелджул поначалу нисколько не беспокоился о том, в каком именно направлении ему следует бежать из места, где он убил торговца; его единственным приоритетом было убраться подальше. Он чувствовал себя гораздо более виноватым из-за того, что втянул своего нового друга в катастрофу, которую тот сам же и устроил, чем из—за убийства грязной свиньи, кровь которой он пролил, - и это заставило его проявить больше сочувствия, чем он проявил бы в противном случае к глупому желанию бретонца отправиться на поиски сокровищ.


Казалось, что у него не было другой альтернативы, кроме как идти на юг, поскольку караванный путь простирался все дальше и дальше на восток, а порты на севере также были территорией торговцев - и тоже не было альтернативы заходить намного дальше на юг, чем он бывал когда-либо прежде. Явное безумие воображаемого пункта назначения, который имел в виду его друг, казалось, полностью соответствовало безумию его собственного поступка и тому тяжелому положению, в котором он сейчас находился. поначалу он не придавал особого значения слухам, которые циркулировали на базарах о темных событиях на юге, и любая мысль, приходившая ему в голову, считалась удачным обстоятельством, способным удержать погоню. Однако, когда Мелджул действительно увидел людей без лиц, которые поддерживали компанию с туарегами, он был вынужден пересмотреть свое положение. По мере того, как они с бретонцем все глубже и глубже погружались в то, что теперь казалось страшной опасностью, он становился чрезвычайно задумчивым.


То, что бретонец стал раздражающе разговорчивым, не улучшило его настроения. Эта тенденция казалась привлекательной, когда они впервые встретились, потому что Мелджул было нелегко разговаривать с другими мужчинами, и было хорошо иметь друга, который с радостью брал на себя бремя поддержания их отношений, но теперь это послужило лишь провокацией, разжигающей темные и чудовищные страхи.


“Возможно, нам следовало продать наших лошадей и купить верблюдов”, - устало предположил Керваль, когда их измученные лошади преодолели очередной подъем, только для того, чтобы показать еще больше дюн, раскинувшихся перед ними, насколько хватало глаз. “Однако, если мы сможем каким-то образом одержать верх над туарегами и их скелетообразными союзниками, мы все еще можем произвести полезный обмен”.


“Возможно, я опустился до охраны караванов”, - ответил Мелюль, пытаясь быть гордым и презрительным, но преуспев в том, чтобы быть тупо капризным, - “но моя семья так же высоко почитаема в моей собственной стране, как ваша, очевидно, в Леонаисе. Мы, аристократы Аравии, до мозга костей всадники; для нас верблюды, как и ослы, просто вьючные животные. Туареги ездят на них по собственному выбору, но потребовалась бы крайняя необходимость, чтобы заставить меня поступить так же.”


Керваль пожал плечами, но извинений не принес. В глубине души, предположил Мелюль, бретонец, вероятно, думал, что наименее знатная семья из его хваленого Иг должна соответствовать лучшей в Аравии, но ему и в голову не пришло бы сказать это, по крайней мере, на языке караванов.


Мелджул задумчиво оглянулся на пройденный ими путь. Ранее в тот день дул ветер, который вселял надежду, что их следы на мягком песке могут быть стерты, но сумерки, сквозь которые они сейчас ехали, были совершенно тихими, и маршрут, по которому они ехали, едва ли можно было обозначить более четко. С этим ничего нельзя было поделать. Ничего не оставалось, как продолжать идти вперед, в надежде найти почву потверже. Если они не смогут найти какой-нибудь возможности сбить своих врагов со следа, им придется продолжать двигаться до тех пор, пока их лошади не перестанут двигаться. После этого он и бретонец были вынуждены продолжать путь пешком, пока они, в свою очередь, не стали неспособны двигаться дальше.


Мелджул знал, что иностранец неизбежно падет первым из двух мужчин. Если и когда это произойдет, то разумнее всего будет продолжить путь без него, радуясь возможности, что бретонец может задержать своих преследователей, даже умирая, чтобы у него было больше шансов ускользнуть.


Но как я могу это сделать? подумал араб, когда это полностью моя вина, что он здесь, затерянный в этой чужой стране? Теперь я несу за него ответственность. По крайней мере, у него никогда не будет возможности поделиться своей безумной историей о сокровищах с каким-нибудь другим наивным кузеном из его драгоценного мира, который будет знать не лучше, чем он, принимать это всерьез или нет. О чем я мог думать, потакая его фантазиям, когда я знаю намного лучше, чем он, чего стоят такие глупые истории? Погребенные города старше песков пустыни! Храмы, воздвигнутые злым богам, когда легендарная Страна Мертвых не только существовала, но и все еще была Землей, разделяемой с Живыми! Рогатые идолы с огромными драгоценными камнями, вмонтированными в их лбы! Как он мог быть таким доверчивым? Как я мог позволить ему оставаться таким доверчивым, когда я стал его другом? И все же... мы действительно идем по своего рода дороге, которая должна куда-то вести, в том числе и к проклятию.


Грубый голос Керваля прервал его размышления: “Посмотри туда, Ахмад!”


На мгновение тщательно сбалансированный цинизм Мелюля дал волю волне безумной надежды — но затем он увидел, что бретонец указывает в небо, где терпеливо кружат с полдюжины стервятников. Его сиюминутный оптимизм сменился горечью, но затем он возродил его, сказав себе, что это, в конце концов, может быть скорее добрым предзнаменованием, чем злым.


Реакция Керваля, очевидно, изменилась в противоположную сторону, когда он понял, что это за птицы. “Они уже прилетели за нами?” - простонал бретонец. “Неужели запах смерти уже витает над нами?”


“Пока нет”, - сказал Мелджул, пытаясь облизать рот, чтобы голос не сорвался. “У них, должно быть, есть более срочная работа. Впереди есть что-то, что не совсем мертво.”


“И если мы доберемся туда первыми, - сказал Керваль, пытаясь изобразить небрежный сарказм, “ мы сможем держать птиц на расстоянии и забрать приз себе!”


Это была не такая глупая надежда, как, казалось, воображал бретонец. “Возможно, у нас получится”, - мягко сказал Мелюль, подгоняя свою лошадь к последнему усилию. Керваль скопировал его, хотя ни один из маунтов не отреагировал никаким очевидным образом.


К этому времени край солнца исчез, хотя его косые лучи, падающие из-за горизонта, все еще окрашивали поднимающуюся с неба пыль, которую караванщики называют Харматтаном, окрашивая пурпурное небо в кроваво-красный цвет. Мелджул знал, что сумерки не продлятся долго. Его лошадь была почти готова, хотя в ответ на его уговоры она немного опережала лошадь Керваля. Пока не было опасности, что Керваль останется далеко позади, но Мелджул не собирался сбавлять скорость, пока чувство долга не вынудит его сделать это.


Дюны здесь были меньше и круче, чем позади, а низина между ними была заметно более каменистой. Следы давно заброшенной дороги становились все более очевидными, хотя ее русло больше не было прямым. Для Мелджула по-прежнему имело смысл следовать извилистым маршрутом древней тропы, хотя в сгущающихся сумерках он едва мог видеть на двадцать шагов впереди или позади, а вскоре вообще ничего не смог бы разглядеть.


Прошло десять минут, прежде чем они увидели добычу стервятников. Когда они увидели, первой реакцией Мелджула был разочарованный стон. Он надеялся, хотя и отчаянно, найти другого путешественника-человека. Если бы он дал волю своей фантазии, то, возможно, даже предпочел бы хорошенькую женщину, которая упала в обморок от жары, хотя у нее все еще была полная бутылка воды — или, еще лучше, бочонок — в багаже, который везла ее упряжка крепких и терпеливых вьючных лошадей. На самом деле это был всего лишь верблюд: животное, точь-в-точь такое, как те, на которых ездили туареги. На нем не было ни седла, ни сбруи, но он почти наверняка избежал одомашнивания; дикие верблюды в этом регионе давно вымерли. На самом деле это могло принадлежать одному из туарегов, которых он подстрелил тем утром, который умудрился сбросить свою поклажу и ускакать галопом, вместо того чтобы оставаться в качестве вьючника у двоюродных братьев своего бывшего владельца, и умудрился обогнать их лошадей, следуя немного другим маршрутом.


Во всяком случае, животное лежало, а не сидело на корточках, предположительно смертельно пострадав от жажды и истощения. Его глаза были открыты, и они остановились на Мелджуле, когда араб подъехал к нему, но существо, казалось, было неспособно ни на какое движение, если не считать рефлекторного спазма в одной из его задних ног.


Пытаясь возродить свой оптимизм, Мелджул сказал себе, что животное — это мясо, и очень удачная находка, но мясо было не тем, в чем он нуждался больше всего. Ему была нужна вода, и отчаянно. Он на мгновение задумался, можно ли убедить его лошадь выпить верблюжьей крови и получит ли животное от этого какую-нибудь пользу, если его удастся так убедить. Не сумев убедить себя в отношении лошади, он задался вопросом, сможет ли он убедить себя выпить верблюжью кровь, и получит ли он от этого какую-либо пользу, если сможет. Он не был удивлен, заметив, что Эдмон Керваль, казалось, был еще менее взволнован этим открытием, чем он сам.


“Это действительно стоит того, чтобы сражаться со стервятниками?” Спросил Керваль.


Мелджул был уверен, что это так, и не мог не задаться вопросом, можно ли еще получить большее преимущество. “У верблюдов хороший нюх”, - задумчиво возразил он.


Kerval, глядя на животное уродливо и дряблой рыло с явным отвращением, видимо, думая, что хорошо не значит красивый.


“Посмотри на его следы, Эдмон!” Наставлял Мелюль своего спутника. “Его путь сошелся с нашим. Я не могу быть уверен, с чего все началось, хотя, вероятно, могу поставить себе в заслугу то, что все вышло на свободу, но важно то, что этого наверняка не произошло бы, если бы был лучший путь. Если где-нибудь поблизости есть вода, это указатель, который приведет нас к ней.”


“Если это больше, чем в нескольких сотнях шагов отсюда, то с таким же успехом это может быть на другом конце света”, - мрачно сказал Керваль.


Мелджул спешился, обшаривая глазами местность. “Это не так!” - сказал он почти сразу. “Это прямо здесь, но бедняга не смог до него добраться. Это колодец, мой друг, и к тому же крытый колодец! Вот почему дорога вдруг стала такой извилистой — она делала крюк к этому месту. Когда—то здесь было жилище - разве ты не видишь остатки каменной стены вон там?”


Керваль даже не посмотрел в ту сторону. Теперь единственным объектом его внимания был колодец; одно только слово, слетевшее с губ Мелджула, очевидно, возродило его надежды.


Мелджул по ужасному опыту знал, что колодец не всегда означает воду — во всяком случае, без необходимости копаться в почве, — но возможность есть возможность. К тому времени, когда бретонец поравнялся со своей лошадью, а другой всадник спешился, Мелюль уже обутыми в сапоги ногами счищал песок с округлого камня, очертания которого достаточно ясно свидетельствовали о том, что это не простой валун. Это был изваянный краеугольный камень. “Помоги мне!” - потребовал араб у своего друга.


Керваль не замедлил услужить.


Замковый камень был тяжелым, но его вес был тщательно рассчитан, чтобы одинокий человек смог сдвинуть его в случае острой необходимости, и они вдвоем сдвинули его без особого труда.


Наступила ночь, но они не смогли бы заглянуть далеко в яму даже средь бела дня. Мелджул поднял камешек размером не больше костяной кости и бросил его в черную яму. Всплеск был несколько запоздалым, но отчетливо слышным и приятно звучным; он обещал разумную глубину. “У нас есть веревка, если не ведро”, - ликующе сказал араб. “Один из нас может спустить другого, обвязав веревкой талию и держа в каждой руке по бутылке. Возможно, потребуется четыре или пять спусков, но мы сможем воспитать достаточно, чтобы вдохнуть новую жизнь в лошадей. Это будет чрезвычайно утомительно, но оно того стоит.”


“Я легче тебя, - отметил Керваль, - и у тебя более сильные руки, но вода уже довольно далеко внизу. Достаточно ли длинная веревка и выдержит ли она нагрузку?”


“Есть только один способ выяснить это”, - сказал ему Мелджул, уже роясь в своей седельной сумке в поисках веревки и не возражая против предложения Кервалю спуститься, пока он работает на осле.


Керваль снял свой пояс, включая вложенный в ножны меч и кошель, и передал их своему спутнику, сказав: “Это все мое оставшееся мирское имущество, мой друг — все, чем я владею в настоящее время, прикреплено к этому поясу. Позаботься об этом, умоляю тебя.”


Мелджул неохотно кивнул, слегка обеспокоенный тем, что ему придется взять на себя еще большую ответственность за жизнь и состояние иностранца, но у него не было другого выхода, кроме как принять это. “Ты вернешься через три минуты”, - пробормотал он.


К сожалению, потребовалось всего две минуты, чтобы убедиться, что веревка недостаточно длинная, чтобы спуститься в колодец, и что Мелюль не сможет выдержать вес Керваля намного дольше, даже несмотря на то, что бретонец избавился от своего меча и других вещей.


“Ниже!” - произнес голос бретонца, странным эхом разнесшийся из непроглядно темных глубин. “Продолжай опускать меня!”


“Я не могу!” - сказал ему Мелджул. “Разматывать веревку больше некуда — мне придется вытащить тебя снова ... если смогу”.


“Хорошо”, - уступил бретонец. “Мы как—нибудь расширим его - на четыре-пять футов должно хватить”.


Ахмад Мелджул начал дергать за веревку, отчаянно надеясь, что у него еще хватит сил дотащить другого человека обратно до края. Он знал, что должен был это сделать, если бы мог, но у него не было возможности выяснить, сможет ли он. Почти сразу после того, как напряжение в его мышцах переросло в боль, веревка лопнула, и груза на ее дальнем конце внезапно больше не было.


Мелджул упал навзничь, больно ударившись о основание позвоночника.


3.


Когда Эдмон Керваль решил, что, возможно, потребуется еще четыре или пять футов веревки, чтобы добраться до воды в колодце, он изо всех сил уперся в стенки шахты, стараясь свести к минимуму нагрузку на веревку и руки своего друга. Это было безрезультатно; изношенный участок веревки лопнул где-то в петле, закрепляющей ее вокруг его туловища, и он выпал из петли.


Он не мог найти опору для рук или ног в стене, и, цепляясь за них, только окровавил руки. Однако его природный оптимизм подсказывал ему, что падать ему недалеко и что он, вероятно, не ушибется, потому что падает в глубокую воду. Он был полностью прав, хотя вторая часть его обвинений оказалась несколько более обоснованной, чем первая.


Как выяснилось, Керваль упал меньше чем в два раза выше своего роста, но сильно ободрал ногти, пытаясь замедлить стремительное падение. Однако, когда он ударился о воду, удар казался достаточно мягким, и он не ударился о дно с резким толчком. Он был поражен, обнаружив, что вода холодная — хотя еще более удивительным, если бы у него только было время обдумать этот вопрос, было то, что она была далеко не спокойной. Еще до того, как он упал в воду, круг света у устья колодца, казалось, пугающе сузился; как только он погрузился, то оказался в полной темноте — и к тому времени, как он с трудом выбрался на поверхность, течение унесло его прочь.


Он, конечно, нисколько не был разочарован тем, что промок, или тем, что набрал в рот воды, пытаясь сохранить равновесие, но он знал, что находится в страшной опасности. В любой момент течение может разбить его о скалу или унести в узкое место, где он прочно застрянет и утонет. Он глотнул столько воздуха, сколько смог, зная, что у него, возможно, еще долго не будет такой возможности. Он боролся, пытаясь плыть против течения, надеясь загнать себя в тупик, если не вернуться к колодцу, — но он оказался слабее, чем предполагал. Люди ИГ славились в Бретани как сильные пловцы, но даже самый сильный из них оступился бы, если бы был так близок к обезвоживанию и истощению, как Эдмон Керваль.


Насколько он мог судить, туннель, по которому его несли, был почти ровным, и над поверхностью оставалось пространство по крайней мере на расстоянии вытянутой руки, заполненное застоявшимся, но пригодным для дыхания воздухом. Однако он был достаточно мудр, чтобы понимать, что вода не будет течь так быстро по почти ровному руслу, если только впереди не будет водопада, а он уже слышал шум водопада. Он предположил, что она может быть всего лишь высотой с человеческий рост, или может опуститься на полпути к центру мира; все, что он мог сделать, это подготовиться к падению и надеяться пережить его.


Стремительная вода швырнула его за край, и на мгновение он почти выбрался из потока. Затем он упал в бассейн под водопадом, и у него перехватило дыхание. Бассейн был еще холоднее, чем при наводнении, которое сбросило его в него, и он был благодарен за небольшое дополнительное потрясение. Он был благодарен также за то, что в бассейне было относительно тихо, когда он отошел от каскада. Он предположил, что где-то там должен быть отток, но сам по себе бассейн был относительно спокойным.


Теперь Керваль мог плавать, пусть и не очень сильно, но он не осмеливался спешить. Ему приходилось остерегаться плыть прямо на неумолимую скалу или зацепиться рукой или ногой за выступающий отрог. Однако, когда его рука наконец коснулась чего-то твердого, это был выступ. Вскоре он обнаружил, что на самом деле это был один из целой серии выступов, расположенных последовательно.


Нет! подумал он, чувствуя очередной прилив оптимизма. Вовсе не уступы, а ступеньки!


Его догадка оказалась верной; в скале был вырублен лестничный пролет, ведущий вниз, в воду, из какого-то таинственного хранилища. Керваль обнаружил, что может встать, хотя и довольно шатко, и подняться на лестничный пролет. Однако, выйдя из воды, он присел на одну из ступенек отдохнуть. Он сжал ткань своей рубашки, чтобы выпустить скопившуюся в ней воду, хотя боль в окровавленных руках заметно усилилась, когда он усилил хватку, сообщив ему, что он потерял значительную часть кожи.


Должно быть, я в какой-то бане! "Подумал Керваль, подбадривая себя, хотя темнота была абсолютной, и он мог быть вообще где угодно". К тому времени, как он преодолел весь лестничный пролет, он почувствовал, что стоит на ногах тверже, хотя выпитая вода вызвала у него легкую тошноту, а также утолила жажду. Он начал отходить от начала лестницы, делая по одному осторожному шагу за раз, вытянув руку в темноту перед собой, опасаясь наткнуться на стену.


В конце концов, сделав дюжину шагов, он наткнулся на стену, но она не была установлена прямо поперек его пути. Он был установлен под наклоном, как будто площадка наверху лестницы была треугольной, а не квадратной. Конечно, она сужается, сказал он себе. Пространство у воды, должно быть, расширяется от какого-то коридора. Если я внимательно пойду по коридору, я обязательно найду еще ступеньки .... ступеньки, которые в конце концов выведут меня на поверхность, потому что я, должно быть, в подвалах какого-то здания ... общественного здания в городе, затерянном на тысячи лет в сердце пустыни, куда даже туареги не любят заходить, если их не ведет джинн. О, Эдмон, Эдмон Керваль, как ты мог когда-либо усомниться в словах дорогого Этьена Марина? Судьба крепко держит тебя сейчас в своих тисках, и ты должен быть готов воспользоваться ее подарками!


Теперь Керваля била дрожь, и его зубы бешено стучали. Он был бы очень рад обнаружить еще один лестничный пролет в дальнем конце коридора, в который он, очевидно, пришел, но вместо этого он выходил в другое широкое пространство, из которого он не мог разглядеть ни единой детали. Вместо того, чтобы идти вперед, он пошел вдоль стены, проводя по ней рукой, хотя его измученные болью пальцы вскоре покрылись густой слизью с чем-то ужасным. Он сделал паузу, чтобы вытереть их о брюки, но слизь было трудно удалить даже на мокрой ткани.


Когда он подошел к очередному узкому проходу, он понятия не имел, приведет ли его туннель вверх или вниз, но все равно попробовал. В дальнем конце была деревянная дверь, которая, казалось, была заперта на засов с другой стороны — по крайней мере, он не смог найти никаких следов ручки или замка со своей стороны, и она не поддавалась осторожному толчку. Однако что вселяло в него надежду, так это тот факт, что невидимая поверхность, казалось, была покрыта слизью и грибковыми наростами. Он пришел к выводу, что она, должно быть, прогнила, и что если бы только он смог найти ее самое слабое место, то смог бы проделать дыру. Если после этого ему не удастся отодвинуть засов, он, вероятно, сможет постепенно расширять отверстие, пока оно не станет достаточно большим, чтобы в него можно было пролезть.


Это была тяжелая работа, особенно для человека в его истощенном состоянии. Когда дерево, наконец, начало раскалываться, из него получились острые, как кинжал, куски. Их было бы достаточно легко избежать, если бы он мог их видеть, но под покровом темноты они нанесли ему удары ножом по рукам и предплечьям, вновь открыв порезы, которые он получил, падая в колодец, и сделав несколько новых, более глубоких. Тем не менее, его отчаяние и решимость были таковы, что ему потребовалось меньше часа, чтобы пройти через это.


По ту сторону двери было сухо, поэтому Керваль знал, что воздух за ней, должно быть, соприкасается с воздухом пустыни, по которой он ехал несколько дней. Перспектива сухого тепла внезапно показалась ему очень приятной, поэтому он собрался с духом и направился в темноту, все время надеясь увидеть проблеск звездного света. Стена коридора, по которой он теперь шел, увела его направо, потом налево, потом снова направо, но в конце концов вывела его в еще одно открытое пространство — и здесь, наконец, он увидел высоко над собой полоски света, пропускаемые узкими горизонтальными щелями, которые не были похожи ни на одно окно, которое он когда-либо видел раньше. Неподвижный воздух стал намного теплее и таким сухим, что вода уже начала испаряться с его одежды.


Керваль, возможно, был бы менее разочарован тем фактом, что пол, по которому он шел, все еще терялся в темноте, если бы не тот факт, что его уши тоже снова заработали. Он услышал короткое ленивое хлопанье крыльев, которое на мгновение встревожило его, потому что он знал, что они, вероятно, принадлежали сидящим на насесте стервятникам. Однако были и другие звуки, которые были еще более тревожными: шорох змеиной чешуи, скользящей по камню, и щелканье лапок насекомых, которые могли принадлежать скорпионам. Последний, казалось, направлялся к нему, но когда он замер и прижался к стене, то понял, что они проходят мимо. Их привлек не запах его медленно текущей крови, а дуновение более прохладного и влажного воздуха, которое сопровождало его всю дорогу от сломанной двери.


Когда он снова двинулся дальше, Керваль в конце концов наткнулся на какую-то приподнятую каменную платформу, чья слегка вогнутая поверхность была широкой и длинной, как королевская кровать, и казалась довольно чистой. Это было приятное открытие, поскольку он казался совершенно безопасным как от змей, так и от скорпионов, у которых не было возможности взобраться по его гладким стенам. Отчаянно уставший и ослабевший от крови, которая все еще сочилась из его рук, Керваль подтянулся на каменной плите и растянулся.


Совершенно измученный, но больше не промокший и не замерзший до полусмерти, он почти сразу потерял сознание.


4.


Расстроенный и раздосадованный Ахмад Мелджул поднялся на ноги. Он отряхнулся и снова натянул порванную веревку. Теперь он был всего на несколько дюймов короче, чем раньше, но не было очевидного места, где можно было закрепить свободный конец. Араб знал, что если бы Керваль был жив и невредим, то проклятия бретонца должны были быть отчетливо слышны, но из темной шахты не доносилось ни звука — это наводило на мысль, что его бывший товарищ, должно быть, потерял сознание и, вполне возможно, утонул.


Это была крайне неприятная мысль. Шансы двух человек перехитрить и победить полдюжины туарегов и столько же ходячих скелетов были достаточно невелики, но шансы против того, чтобы это удалось одному человеку, были огромны — и они стали бы еще астрономичнее, если бы Мелджул не смог набрать достаточно воды для себя и двух лошадей, не тратя слишком много времени.


Мелджул знал, что ему нужно удлинить веревку настолько, чтобы можно было привязать к ее дальнему концу бутылку и болтать ею в воде. В конце концов, он добился значительного успеха, используя свой собственный пояс, перевязь для меча, которую предусмотрительно снял Керваль, и поводья обеих лошадей. Он обнаружил, что, перегнувшись через край ямы и полностью вытянув руку, он может вытащить бутылку на поверхность воды, но наполнить ее было совсем другим делом. Единственные бутылки, которые у него были, были сделаны из жесткой кожи, и они были недостаточно тяжелыми, когда были пусты, чтобы утонуть под поверхностью — и, похоже, там, внизу, не было никого, кто мог бы подтолкнуть их к нему.


В конце концов, лучшее, что смог придумать Мелджул, - это спустить свою рубашку и вернуть ее мокрой. Он был рад, хотя и слегка озадачен, обнаружить, что вода вовсе не была солоноватой или окровавленной, — но у него не было времени терять его на размышления о том, что могло случиться с Эдмоном Кервалем. Он выжал из одежды достаточно воды, чтобы дважды наполнить рот и смочить голову всего после одного погружения, но утолить жажду двух лошадей было задачей совсем другого порядка. Не имея выбора, он решительно взялся за дело, радуясь ночной темноте так же сильно, как слабому свету полумесяца и звезд, которые делали ее менее чем абсолютной.


Когда он, наконец, почувствовал, что он и два животных способны двигаться дальше, араб осторожно установил замковый камень на колодце, а затем попытался скрыть его, насколько мог. Он застегнул оба пояса на талии, убедившись, что вложенный в ножны меч и кошель Керваля надежно закреплены. Затем он использовал веревку и различные предметы упряжи, чтобы привязать двух лошадей к умирающему верблюду. Когда они начали с трудом оттаскивать его, он, как мог, разгреб песок, чтобы замести странный след, оставленный его телом. Он заставил лошадей оттащить тело на некоторое расстояние в узкий овраг, прежде чем прикончил его, задушив, чтобы запах пролитой крови не распространился в воздухе. Он колебался, разумно ли разделывать его, но в конце концов пришел к выводу, что рискнуть стоило. Он загрузил лучшее мясо, а остальное оставил стервятникам.


Мелджул делал все, что мог, чтобы скрыть тот факт, что он так долго оставался в овраге, но он знал, что его преследователи должны быть необычайно глупы, чтобы не обнаружить этот факт. Если туареги нашли колодец, у них было достаточно людей, чтобы оставить его охранять, пока они посылали за ним поисковые группы. Он, увы, не мог рискнуть оставаться поблизости — но если здесь был не только дорога, но и колодец, подумал он, то когда-то здесь должна была быть деревня или городок... или даже город, подобный тому, о котором слышал сумасшедший бретонец. Дюны, должно быть, скрыли руины здешних зданий, но если бы это было место сколь-нибудь значительных размеров, то, возможно, стены все еще стояли бы чуть дальше.


Араб был рад, что у него есть причина продолжать путь, и надеялся, что у него еще есть шанс ускользнуть от преследователей. Даже в городе, превратившемся в руины тысячу лет назад, могут найтись полезные укрытия, а также места, где лошади с кожаными носками для защиты копыт не оставят следов своего пребывания. Если повезет, это может оказаться местом, где можно расставить ловушки и вести войну на истощение с небольшими шансами на конечный успех, даже если один воин выступит против дюжины, если один из них достаточно умен, а двенадцать настолько глупы, насколько можно разумно ожидать от воскресших мертвецов.


Если это когда-то был город, подумал Мелджул, должно быть, он процветал во времена Сулеймана и задолго до этого, когда у джиннов в последний раз было что-то вроде империи поблизости, и они были проклятием жизни хороших людей. Если эти беспокойные джинны действительно вернулись, это вполне может быть одно из мест, куда они вернулись в полном составе, ожидая найти гораздо больше, чем просто очертания руин. Возможно, я иду в ловушку — но какой у меня выбор, когда я не могу повернуть назад и, несомненно, буду пойман, если останусь здесь? Когда-то люди жили бок о бок с джиннами, хотя и не в гармонии; насколько ужасными они могут быть на самом деле?


Мелджул обнаружил, что стены действительно были, только немного дальше. Большую их часть засыпал песок, но обрубки сотен упавших колонн все еще торчали из-под обломков. То, что когда-то, должно быть, было главной дорогой, теперь было усеяно всевозможными каменистыми обломками, но даже при слабом лунном свете было не слишком сложно выбрать курс к нескольким отдаленным зданиям, которые все еще казались более или менее неповрежденными.


Здесь было больше признаков жизни, чем среди продуваемых всеми ветрами дюн, но лианы, обвившие несколько колонн, и деревья с толстыми стволами, росшие вдоль древнего шоссе, по понятным причинам были скупы на выращивание листвы или плодов.


Звезды, казалось, засияли немного ярче, когда пыль от Харматтана постепенно осела на землю в ночной тишине. Однако тишина была гнетущей, и разрушенный город казался совершенно лишенным жизни. Любые ночные охотники, которые могли бы рыскать среди руин, очевидно, постарались бы соблюдать осторожность, но Мелджул сомневался, что растительность поблизости достаточна для существования большого количества травоядных. Там могли водиться крысы и ящерицы, которые, в свою очередь, могли поддерживать нескольких змей и шакалов, но этот регион империи смерти, казалось, пока не затронуло ни малейшего дуновения оживления — за исключением, конечно, самого Мелджула и двух его лошадей.


Он направился к зданиям, потому что они давали наилучшие шансы найти укромное место, где он мог бы безопасно выспаться, но чем ближе он подходил к ним, тем менее приветливыми они казались. Их давно обрушившиеся, занесенные песком стены казались сверхъестественно яркими и зловещими в почти полной темноте, а когда заходил полумесяц, их темная громада казалась еще более зловещей.


Араб натянул поводья и оглянулся. Последние тридцать шагов или около того он и два животных шли по гладкой голой скале, практически не оставляя следов своего прохождения, а впереди была еще одна голая скала. Если туареги пойдут по его следам до этого места, они предположат, что он направился прямо к зданиям в поисках укрытия. Возможно, решил он, пришло время сделать небольшой крюк.


Мелджул двинулся под прямым углом к своему прежнему курсу, придерживаясь самой ровной и твердой почвы, какую только смог найти, пока не удалился на приличное расстояние от древней дороги. Затем он огляделся по сторонам, пока не нашел удобное укрытие между двумя упавшими колоннами, где даже человек с двумя лошадьми был бы невидим для любого, находящегося на расстоянии более двадцати шагов в любом направлении. Удовлетворенный тем, что его не смогло найти ничто, кроме самого чудовищного несчастья, Ахмад Мелджул распряг двух лошадей и бросился на землю спать.


Сон, однако, дался нелегко. На самом деле он не верил в то, что рассказал Кервалю о возвращении джинна, и изо всех сил старался сохранять легкомысленный тон в своих мыслях на эту тему, но он вырос в пустыне, и фольклор пустыни глубоко укоренился в его душе — и он видел эти похожие на черепа лица, которые, несомненно, были не просто масками. В очередной раз он поймал себя на том, что задается вопросом, возможно ли заключить пакт с джиннами, и, если да, то могут ли из джиннов получиться значительно худшие хозяева, чем из людей. Торговцы, от гнева которых он был вынужден бежать, убив одного из них, были не первыми, кто нанес ему страшное оскорбление, хотя они были первыми, кто довел его до грани безумия и назначил цену за его голову.


“Возможно, ” пробормотал он, на этот раз вслух, чтобы иметь утешение слышать собственный голос, - джинны не были таким уж непреложным проклятием для земли, как их победоносные противники-люди были рады разглядеть, когда они были надежно связаны. Возможно, их изгнание превратило некогда плодородные земли в пустыню не из-за какого-либо проклятия, которое они наложили на них перед тем, как были изгнаны, а просто потому, что их труд или мудрость ранее помогали рекам течь, питая землю. Возможно, "Возвращение джинна" оживит землю, а также вернет мертвых из могил в рабство. Возможно, если легендарной Стране Мертвых суждено снова процветать, в ней снова найдется место для живых — и, возможно, джинн найдет хорошее применение искусному лучнику, особенно падшему аристократу, который повидал в мире столько же, сколько и я. За тысячу лет все, должно быть, изменилось, и "Возвращающемуся джинну” понадобится информация о нынешнем состоянии его дел."


Он сделал паузу для дальнейших размышлений, а затем снова попытался заснуть. На этот раз ему повезло больше, и, возможно, он уже был немного в бреду, когда заговорил снова, чтобы сказать: “Если какой-нибудь джинн подслушивает в темноте, немного потерянный и слегка сбитый с толку, услышьте мои слова: только спасите меня от туарегов, которые охотятся за мной, и я буду рад оказать вам любую помощь, какую смогу, чтобы разобраться в новом порядке вещей. Я объездил средиземноморское побережье из конца в конец на юге и повидал немало севера, опыт которого показал мне столько современной цивилизации, сколько может увидеть и понять любой человек. Если с теми, кто вернулся, будут заключены контракты, я с радостью предлагаю свои услуги ”.


Он, конечно, заснул, как только закончил эту речь, и был достаточно близок к этому состоянию, когда произносил ее, чтобы вспомнить утром, как будто это был сон, а не реальность, — но он не забыл этого, и он также не раскаивался в этом.


5.


Эдмон Керваль, вздрогнув, проснулся, когда по его лицу пробежал паук. Он почувствовал тепло нежного солнечного луча на своем лице, но как только он сел, ощущение исчезло. Его глаза были склеены, и ему пришлось потереть их, прежде чем он смог заставить себя открыть — но костяшки пальцев, которыми он потер их, сами были покрыты чем-то клейким, и когда он, наконец, открыл один глаз, он увидел, что они были покрыты ужасной смесью крови и засохшей слизи. Кончики его пальцев были ободраны, а суставы болели, когда он их сгибал.


Свет, просачивавшийся сквозь дюжину высоко расположенных трещин в огромном ряду стен — некоторые из проемов были намеренно сделаны в виде бойниц — был достаточно ярким сам по себе, но пространство, в котором оказался Керваль, было таким огромным и загроможденным, что большая часть солнечных лучей, казалось, впитывалась и сводилась на нет, поэтому поначалу он не обращал на окружающее особого внимания. Вместо этого он осмотрел свои руки и предплечья, а затем свою одежду.


Конечно, он представлял собой жалкое зрелище. Его рубашка и брюки висели лохмотьями, а обнаженная плоть была исцарапана и порезана везде, где она просвечивала. Паника, которую он почувствовал, увидев, что у него нет перевязи с мечом, лишь частично улеглась, когда он вспомнил, что снял ее, чтобы совершить свой храбрый спуск в колодец. Он вспомнил, что тоже снял свой кошелек и что все его мирские пожитки — какими бы они ни были — были доверены заботам арабского охранника каравана. Он вздохнул, но не слишком встревожился; учитывая, что он все еще был жив, был шанс, что он снова увидит Ахмада Мелджула, и, безусловно, его с восторгом встретили бы, если бы он это сделал.


“Я жив, невредим и отдохнул”, - сказал он вслух, чтобы иметь утешение слышать человеческий голос, хотя и хриплый и слабый.


Наконец он заставил себя открыть другой глаз и огляделся.


Керваль сразу понял, что он, должно быть, находится в каком-то храме. Перед ним простирались два ряда рифленых колонн по обе стороны от того, что, должно быть, когда-то было местом, где верующие совершали свои богослужения. Пол был покрыт плиткой, но подавляющее большинство из них было сдвинуто с места — некоторые, по-видимому, в результате насилия, остальные - из-за постепенного прорыва раскидистых корней.


Открытое пространство было заселено шестью гигантскими деревьями неисчислимой древности, чьи кроны были столь же примечательны своей пестротой, сколь и обхватом стволов. Везде, где луч света проникал через бойницы или многочисленные трещины в стенах и крыше, листья собирались, чтобы принять его, распределяясь дугами, отражающими путь солнца по небу, — но везде, куда никогда не попадал прямой солнечный свет, пробные ветви были голыми и сморщенными.


Керваль знал, что деревьям нужна вода так же, как и свет; если считать удивительным, что эти раскидистые наросты стали такими массивными при таком скудном поступлении света, то насколько более удивительным было то, что их корни должны уходить глубоко в землю, чтобы достичь подземной реки, которая принесла его сюда? Он открыл проход, взломав дверь, но эти деревья не пользовались такой роскошью: они добывали себе пропитание трудным путем, проламываясь сквозь каменистый фундамент и скалу под ним.


“Могло быть и хуже”, - сказал он себе. “Здесь есть жизнь, и я защищен от жары и опасностей пустыни. Стены и крыша могут быть полны трещин, но все отверстия расположены высоко, вне досягаемости хищных животных и людей. Более того, я нахожусь именно в том месте, где часто любят сокровища, если знания легенд и романтики вообще имеют под собой какое-либо основание. ”


Между колоннами колоннады стояли приземистые статуи. Они были почти полностью скрыты деревьями, которые росли вокруг них, словно любовно обнимая их своими ветвями, но они определенно были своего рода идолами. В данных обстоятельствах было почти невозможно разглядеть их очертания, но у Керваля сложилось впечатление, что некоторые напоминали сидящих на корточках жаб с рогами, как у крупного рогатого скота, в то время как другие были больше похожи на двуногих крокодилов, третьи - на гигантских летучих мышей, и лишь немногие походили на сидящих обезьян с лицами, более чем наполовину человеческими, хотя у них тоже были рога по обе стороны лба. Однако все фигуры — даже жабоподобные — несли в себе легкий, но тревожащий намек на человечность, как будто все они были химерическими гибридами человеческих и животных элементов.


Керваль поймал себя на том, что обращает особое внимание на все, что хоть отдаленно напоминало рога, потому что его кузен Этьен Марин упоминал рога в связи с драгоценными камнями, а он, в конце концов, находился в месте, где могли быть найдены сокровища — если знания легенд и романтики имели под собой хоть какое-то надежное основание.


К сожалению, ни в одном из мест, где могли быть лбы этих нечетко очерченных существ, не было обнаружено никаких следов чего-либо, напоминающего драгоценный камень. Все, что пытливый взгляд Керваля смог различить среди лабиринта ответвлений, так это то, что у каждой из фигур, казалось, была одна огромная грудь, как будто они были женскими с одной стороны тела и мужскими с другой. Было бы трудно подтвердить эту гипотезу, даже если бы он смог увидеть пахи статуй, и он не пытался, потому что не считал это вообще важным. Вместо этого он тщательно осмотрел деревья в поисках каких-либо признаков съедобных фруктов. Увы, он ничего не нашел. Затем он вгляделся в далекие стены, его встревоженный, прищуренный взгляд выискивал дверной проем или низкое окно. Храм оказался восьмиугольной формы, хотя трудно было быть уверенным в этом из-за такого количества мертвой растительности, покрывающей стены.


Хотя деревья заслоняли ему обзор, Керваль мог почти разглядеть место, где, должно быть, находились главные двери храма. Однако пространство внутри арочного портала, казалось, было загромождено — не случайной растительностью, а массивной баррикадой из каменных блоков. Было легко разглядеть, где когда-то были окна, но они, похоже, тоже были замурованы, по крайней мере, в нижних рядах. Все многочисленные лучи дневного света, которые он мог видеть, проникали через щели, расположенные по меньшей мере в три раза выше его собственной высоты от пола, большинство из них прямо под карнизом или фактически в ткани крыши. Это открытие не слишком встревожило его, потому что деревья протягивали свои самые крепкие ветви ко всем этим местам проникновения. Было несколько мест, которые были бы легко доступны ловкому и решительному человеку, если бы он был готов немного потрудиться, взбираясь наверх, и позже было бы время подумать о том, как спуститься снаружи.


“Я найду выход, когда он мне понадобится”, - сказал он себе, его голос стал немного мягче, когда он проглотил слюну. “Насколько все могло быть лучше?”


Только после наблюдения за всем этим Эдмон Керваль опустил взгляд на неглубокую чашу, в которой он свернулся калачиком, чтобы провести ночь, и догадался, что это, должно быть, был алтарь: жертвенный алтарь, на котором когда-то могло быть пролито гораздо больше крови, чем те несколько свернувшихся капель, которые он недавно пролил .... хотя, когда он изучал беспорядок, который устроил, переворачиваясь во сне, эти высохшие возлияния казались далеко не тривиальной потерей. Должно быть, я был измотан", — подумал он, не желая озвучивать эту конкретную мысль вслух, чтобы не проснуться с криком боли, - но я даже не могу вспомнить, снились ли мне кошмары".


Поняв, что платформа - это алтарь, бретонец обернулся, чтобы посмотреть на ранее невидимую фигуру, нависшую над ней. На этот раз панический трепет, вызванный этим зрелищем, было не так легко подавить, хотя он был тесно связан с трепетом ликования. Он сразу увидел сокровище - но он также увидел руку, которая держала сокровище.


В отличие от меньших фигур в колоннаде, огромный идол, на которого он смотрел в немом изумлении, не был заросшим, и его форма не сильно пострадала от веков. На картине была изображена одетая фигура, а не обнаженная, и в других отношениях она была более похожа на человека. На правой стороне его тела виднелись очертания единственной огромной груди, лишь частично скрытой курткой с открытым воротом, которая, возможно, должна была напоминать вязаный предмет одежды или, возможно, кольчугу. Однако левая половина туловища была безошибочно мужской по своей мускулатуре. Остаточные цветные пятна наводили на мысль, что резная одежда, возможно, когда-то была раскрашена, вероятно, в яркие красные и темно-синие тона, в то время как плоть была золотистого оттенка.


Лицо идола было странно красивым, несмотря на свою асимметрию; его обрамляла ниспадающая грива волос, которые все еще были окрашены в черный цвет как смоль. На лбу была еще одна пара длинных прямых рогов, закрученных спиралью наподобие тех, которые иллюминаты иногда приписывают легендарным единорогам, но между ними не было драгоценного камня. Сокровище, которое держал идол, представляло собой плотную россыпь драгоценных камней, украшавших наконечник скипетра — или это была булава? — который он сжимал в левой руке, словно в зловещем жесте, остановленном временем и приостановленном на столетия.


Большинство драгоценных камней, составляющих сокровище, были бесцветными, но некоторые были красными, а некоторые - синими. Бриллианты, рубины, сапфиры! Подумал Керваль, заметив, что даже древко скипетра, казалось, сделано из зеленого нефрита. Он снова начал высказывать свои мысли вслух, чтобы приободриться, продолжая: “Просто ждет, когда его заберут. Идол может притворяться, что угрожает, но это бессильно. Может показаться, что он вот-вот сразит меня насмерть и размельчит в своей нечестивой ступке, но это всего лишь видимость. На самом деле, это предлагает мне награду со всей щедростью, на которую способна Судьба ”.


Бретонцу очень хотелось завладеть этими драгоценными камнями, но он понимал, что скипетр будет нелегко отломить, а отдельные драгоценные камни легко отделить, даже если бы он смог найти способ добраться до них. Увы, рука, держащая скипетр, поднятая словно в угрозе, была слишком высоко, чтобы он мог ее ухватить. Другая рука — правая, принадлежащая женской половине идола, тянулась вниз, и ее огромные пальцы были в пределах легкой досягаемости его собственной крошечной ручки, но перспектива попытаться взобраться по этой руке на плечи идола, чтобы дотянуться до другой, ни в коем случае не привлекала.


Пока Керваль размышлял о трудностях добраться до сокровища, он не мог не задаться вопросом, почему — если храм действительно стоял здесь тысячи лет, а драгоценные камни действительно были подлинными — скипетр не был отломан давным-давно, или драгоценные камни не откалывались от него один за другим с помощью лестниц или каких-то других хитроумных изобретений человеческой инженерии.


В конце концов, он пожал плечами. Требовалось удовлетворить более насущные потребности, прежде чем он смог бы даже начать строить планы по импровизации кувалды или рычага, а также лестницы, которая могла бы привести его к цели. Самое главное, ему нужно было чего-нибудь выпить.


Керваль знал, что обильная вода недалеко, но он также знал, что у него нет другого выхода, кроме как ощупью пробираться к ней в темноте; дневной свет, проникающий в здание через прорехи в его конструкции, никак не мог проникнуть в подземные сооружения храма. Он мог бы достаточно легко соорудить вязанку сухих веток, но у него не было возможности разжечь из нее факел, потому что кремневое ружье и вата для растопки были у него в сумке.


Он спустился с алтаря и огляделся в поисках входа в коридор, который привел бы его — если бы он мог вспомнить все повороты, которые он сделал, — к двери, которую он сломал. Он достаточно легко увидел свои следы, покрытые кровью и слизью, но один из лучей света, освещавших их, погас, когда он изучал направление, а затем другой. Он посмотрел на отверстия, через которые проникал свет, и, к своему ужасу, увидел, что две бойницы теперь частично закрыты головами в капюшонах и вуалях. Хотя он был наполовину скрыт, два туарега увидели его почти сразу и начали звать своих товарищей в торжествующем возбуждении.


Керваль, к своему ужасу, осознал, что те же ветви, которые, вероятно, позволили бы ему взобраться на расщелины, при наличии времени и определенной сноровки, могли бы легко позволить туарегам — или, по крайней мере, их тощим, как скелеты, товарищам — спуститься вниз. Учитывая, что у него не было оружия и он был так сильно ушиблен, когда упал в подземную реку, он никак не мог бороться с ними.


У него не было другого выхода, кроме как бежать, и не было другого направления, в котором он мог бы бежать, кроме как вниз. Он должен был вернуться в подземный мир под храмом не просто за глотком воды, но и в поисках потайного выхода — даже если для этого ему пришлось снова броситься в подземную реку и позволить ей унести его в недра Земли. Это не показалось ему приятным способом умереть, но перспектива позволить захватить себя в плен туарегам и их сверхъестественным союзникам казалась еще хуже.


“Будь ты проклят, Этьен Марин!” - тихо, но с чувством воскликнул он, отступая в темноту. “Будь ты проклят за то, что повторяешь какую-то глупую историю путешественника, как будто это твое собственное приключение, чтобы выглядеть лучше в глазах невинных детей — и будь ты проклят также за то, что нашел сказку из вторых рук, в которой было зерно правды и которая была слишком хорошо придумана, чтобы привести этих невинных людей к их гибели!”


6.


Когда Ахмад Мелджул вскоре после рассвета обнаружил следы на дороге, его первым побуждением было выругаться — и он сделал это многословно, изощренные ругательства были особым искусством и наслаждением его народа. Следы недвусмысленно подсказали ему, что туареги и подвижные скелеты путешествовали всю ночь, настолько решительно они были настроены на то, чтобы их добыча не сбежала. Что было еще хуже, он смог найти следы только шести верблюдов; остальные шесть, должно быть, остались позади — почти наверняка у колодца.


Открытие, что силы противника разделены на две равные части, могло бы его немного приободрить, если бы Керваль все еще был с ним, но пока он был один, шансы против него требовалось еще больше уменьшить, прежде чем у него появится хоть какой-то шанс выиграть бой в ближнем бою. Он тоже проклинал это осознание. Однако, как только проклятие избавило его от дурного настроения, он послушно посчитал, что ему повезло. Его преследователи не поняли, что он отошел от дороги— чтобы отдохнуть, а если и поняли, то не смогли обнаружить в темноте следы его объезда. Это была удача. И теперь враг разделился, что облегчило бы ведение войны на истощение против них.


“Да будет так”, - пробормотал он. “Если одному человеку приходится сражаться с двенадцатью, шестеро из которых, вероятно, кое-что похуже людей, то один должен убить шестерых, которых еще можно убить, а с остальными поступать так, как того требуют обстоятельства. Если Аллаху будет угодно, чтобы он победил, один человек одержит верх ”.


Он спрятал лошадей, как мог; необходимость скрытности требовала, чтобы он шел вперед пешком. Его так и подмывало отправиться к колодцу, где немедленная награда за первую победу, несомненно, была бы больше, но он знал, что туареги ожидают от него именно этого. Стражи колодца будут изображать беззаботность, но они будут вечно настороже, скрытно бдительны и готовы отреагировать на малейший признак близости врага. Точно так же группа, ушедшая вперед, все еще надеялась, что он опередит их и сам созреет для засады.


Мелджул повернулся к далеким зданиям, розовые крыши которых уже ловили свет восходящего солнца. Солнце было желтым, а небо прозрачно-голубым; Гарматтан утих за безмятежную ночь - но в воздухе уже чувствовался намек на движение, которое вскоре могло превратиться в легкий бриз, а затем в такой ветер, который насылает песчаные бури, чтобы очистить пустыню от следов рукотворной работы. Такое очищение было делом столетий, но оно было неумолимым — по крайней мере, было таковым на протяжении последней тысячи лет. Если бы джинн действительно возвращался, с этого момента все могло бы быть по-другому.


Араб снова выругался, когда впервые увидел туарегов — хотя вместо этого он мог бы поблагодарить Аллаха, будь у него такое желание, потому что он определенно заметил их раньше, чем они заметили его, а они были так глубоко поглощены новым открытием, что вообще не смотрели назад.


Они нашли здание, остов которого все еще был цел, даже крыша еще не обрушилась. Оно было единственным на многие мили вокруг, почти наверняка единственным во всем мертвом городе. Должно быть, это был дворец или храм — скорее всего, последнее. В те дни, когда люди жили здесь, вероятно, на самых границах древней Страны Мертвых, они относились к своим богам — или, по современным представлениям, к джиннам, которым они предпочитали поклоняться Единственному Истинному Богу, — гораздо серьезнее, чем к своим королям, и это было правильно. Вот уже тысячу лет, а может быть, и гораздо больше, если промежуток времени, о котором говорится в легенде, был просто удобным способом указать на промежуток, слишком обширный, чтобы его можно было вычислить или вообразить, власть человеческих королей и императоров была относительно бесконтрольной, но в древности мифов все было по-другому.


Ахмад Мелджул присел в укрытии, предварительно убедившись, что его голова не будет выделяться на фоне неба, пока он будет вести свои наблюдения. Затем, после продуманной последовательности быстрых взглядов, он тщательно оценил ситуацию. Огромное здание представляло собой восьмиугольное сооружение, дизайн которого заметно отличался от архитектурных стилей Аравии. У одной из двух его стен, выходящих на запад, скопилось очень много песка - на самом деле его было так много, что скопление никак не могло быть естественным. Под песком должно было быть значительное количество щебня, намеренно накопленного и укрепленного, чтобы сформировать основание искусственного склона. Обломки были собраны не из самого здания, поскольку его стены и крыша были почти полностью целы, так что, должно быть, их доставили издалека, затратив много труда — и уж точно не туарегов, которые в настоящее время проверяли склон.


Кто-то когда-то был полон энтузиазма проникнуть в это место, сказал себе Мелджул, обдумывая этот вопрос с должной дедуктивной тщательностью. Должно быть, потребовалось гораздо больше усилий, чтобы собрать этот мусор, чем вышибить дверь, если бы ей никто не препятствовал, поэтому дверь, должно быть, была укреплена и забаррикадирована изнутри, возможно, в то же время, возможно, гораздо раньше. Учитывая, что склон в настоящее время открывает доступ к двум высоким окнам, следует предположить, что тот, кто его построил, на самом деле получил доступ к зданию, спустившись внутрь с помощью веревок. Затем они снова ушли, предположительно, найдя то, что искали, и поговорив об обладании этим. Если только....


На этом он остановился. Прошлое не имело значения. Имело значение настоящее и тот факт, что туареги и их союзники уже снова разделили свои силы. Двое туарегов взобрались на вершину довольно опасного склона и теперь вытягивали шеи к прорехам в обшивке здания, желая заглянуть внутрь. Еще один туарег и три другие гуманоидные фигуры ждали у подножия склона с шестью верблюдами. Трое, которые не были людьми — или, во всяком случае, не совсем людьми, — производили впечатление нетерпеливых. Они, казалось, совсем не горели желанием самим карабкаться вверх по склону, но двое мужчин наверху уже возбужденно звали третьего туарега, требуя инструменты, с помощью которых можно было бы сделать щели вокруг бойниц еще шире.


Что они увидели внутри? Мелджул задавался вопросом. Что могло отвлечь их от мстительной охоты? Худощавые люди с лишенными плоти лицами, кажется, полны энтузиазма продолжать, но туареги решили действовать по-другому. Они тоже слышали историю, которая привлекла сюда бретонца; они люди, и у них есть человеческие мечты о богатстве, о сказочной удаче, дарованной Аллахом тем, к кому он благоволит. Что бы они ни увидели, это пробудило мечты о жадности!


Мелюль знал, что то, что якобы сказал кузен бретонца об идолах с драгоценными камнями вместо глаз, было стандартным материалом для всех историй путешественников, включая те, что циркулировали на арабских базарах. Однако он также знал, что на самом деле в песках пустыни были города, оставшиеся от тех времен, когда пустыня не была такой засушливой, как сейчас. Мир был очень древним; он был заселен задолго до возникновения нынешней человеческой цивилизации и задолго до возникновения любой цивилизации. Заброшенные города самой Аравии давным-давно были разграблены, но пограничные земли так называемой Страны Мертвых долгое время оставались в покое, даже у туарегов, чей подъем к цивилизации, если его нельзя было считать определенно мертворожденным, очевидно, еще только начинался. Эти конкретные туареги достаточно хорошо знали рыночную стоимость драгоценных камней, но их предки, вероятно, узнали эту ценность от караванщиков в течение последней дюжины поколений назад. Конечно, можно было предположить, что храм, подобный этому, мог находиться здесь тысячи лет, о его существовании не знал никто, обладающий достаточным интеллектом, чтобы быть умелым мародером, — но этот храм был обнаружен людьми с достаточной организацией и решимостью, чтобы изобрести способ проникнуть внутрь. Мародеры бывали здесь и раньше — так почему же туареги так разволновались?


Это глупо! Мелджул упрекнул себя. Суть в том, что по крайней мере двое, а возможно, и больше, из шести противников, стоящих передо мной, собираются войти в здание. Когда они появятся, я буду один против четырех, трех или, возможно, даже двух. Я должен быть в состоянии поразить по крайней мере двоих своими стрелами, прежде чем они смогут дать какой—либо достойный ответ - но если череполицые действительно ожившие мертвецы, остановят ли их стрелы?


Он был бы рад возможности действовать быстро, но двое туарегов на вершине склона уже спускались вниз, горя желанием захватить снаряжение, которое помогло бы им совершить внутренний спуск. Когда они добрались до дна, то сразу же ввязались в спор со своими странными спутниками, которые, очевидно, не имели достаточной власти над своими союзниками-людьми, чтобы требовать повиновения. Пока продолжалась перепалка, Мелджула неудержимо тянуло вернуться к вопросу о сокровищах и всем старым историям, которые были созданы специально для того, чтобы заинтриговать и поразить человеческое воображение.


Согласно легендам, есть только одна причина, по которой великие сокровища так долго остаются разграбленными, напомнил он себе, и это то, что они чрезвычайно хорошо охраняются.


Даже это предположение подтверждало еще один пункт в рассказе Этьена Марина своему кузену и бесчисленных подобных историях, которые рассказывали о походных кострах, когда караваны останавливались в оазисах. По словам Керваля, его двоюродный брат поклялся, что, хотя он ясно видел драгоценные камни, о которых говорил, он был совершенно не в состоянии добраться до них, потому что их охраняли монстры — монстры, в данном конкретном случае, похожие на крокодилов с огненными глазами, которые ходили прямо на задних лапах. По крайней мере, последняя деталь, подумал Мелджул, наверняка была ложной — не столько потому, что он не мог поверить, что существует такое существо, как крокодил, который ходит прямо, но потому, что были все основания полагать, что в окрестностях недостаточно еды и воды, чтобы прокормить таких существ, даже если они действительно существуют.


Или так оно и было? Он вспомнил, что вода в колодце, казалось, пришла в движение, когда он опустил в нее рубашку. Возможно ли, что это была подземная река, текущая с далеких гор? Возможно ли, что в реке водились какие—то живые рыбы?


Мелджул обозвал себя дураком. “Ни света, ни жизни”, - пробормотал он. “Ни рыб, ни крокодилов”. Он заставил себя сосредоточиться на своих непосредственных врагах.


Казалось, туареги выиграли спор. Все трое снова поднимались по склону, вооруженные различными предметами снаряжения. Они, очевидно, намеревались предпринять согласованные усилия по расширению потрескавшихся лазеек, через которые они заглядывали раньше, чтобы один или несколько из них могли пройти внутрь. Мелджул с радостью заметил, что череполицые теперь казались очень неуверенными в том, что делать. Один из них уже осторожно взбирался наверх, преследуя туарегов, в то время как остальные, казалось, сейчас ссорились друг с другом или, по крайней мере, оживленно обсуждали происходящее. Если бы всем четверым альпинистам удалось проникнуть внутрь, снаружи остались бы только двое....


Араб терпеливо ждал, укрывшись в тени от яркого солнца. Он испытывал жажду, но еще не настолько отчаянно нуждался в воде, чтобы его чувства были нарушены. Его сухие губы растянулись в улыбке удовлетворения, когда он увидел, как один из двух череполицых отвернулся от спорщиков, сел на одного из верблюдов и ускакал в направлении колодца. Он знал, что подкрепление не сможет прибыть в течение некоторого времени, даже если оно прибудет в спешке; щели вокруг бойниц теперь были почти достаточно широкими, чтобы позволить туарегам протиснуться внутрь. Будьте моим гостем! тихо сказал он. Да угодишь ты прямиком в гнездо рогатых гадюк или плюющихся кобр.


Исчез первый из туарегов, затем второй. Карабкающийся череполицый достиг вершины склона. Пришло время действовать. Мелджул быстро переместился на позицию, которую выбрал заранее. Оказавшись там, он не стал терять времени, сразу натянул лук, чтобы закрепить тетиву, затем достал стрелу из колчана.


Третий туарег вошел в храм, и череполицый нерешительно смотрел им вслед. Мелджул тщательно прицелился в одинокое лицо-череп у подножия склона и выстрелил. Выстрел был идеальным: стрела вонзилась в спину цели, разорвав свободно сидящую мантию череполицего. Если у существа были почки, то наконечник стрелы с зазубринами должен был пробить ту, что справа, перерезая кровеносные сосуды и измельчая ткани.


Стройное тело выгнулось дугой, точь-в-точь как у человека, пораженного в спину метко направленной стрелой, а затем упало навзничь, кажущееся инертным — или, по крайней мере, раненым и искалеченным. Хотя раненое существо не кричало, звука должно было быть достаточно, чтобы предупредить его товарища, который немедленно отвернулся от трещины в стене здания — но туареги, которые ослабили стену, чтобы расширить брешь, добились большего успеха, чем они думали или надеялись. Значительная каменная глыба внезапно упала внутрь, ее несущая конструкция была смертельно ослаблена, и она увлекла за собой обломки на самой вершине склона. Сидевший там череполицый был неловко неуравновешен; он раскачивался и размахивал своими изможденными руками, но не мог удержаться на ногах - и когда он упал, то закатился внутрь здания, а не наружу.


На этот раз Мелджул не замедлил поблагодарить Аллаха за его щедрость, когда побежал вниз по склону к пяти оставленным без присмотра верблюдам.


На бегу он прекрасно понимал, что разумнее всего было бы сесть на одно из животных, схватить поводья остальных и галопом мчаться на юг со всей добычей, которая все еще была привязана к их седельным сумкам, во весь опор мчаться в неизвестность по крайней мере в течение часа, прежде чем замедлиться и предпринять согласованные попытки замести следы. Он знал это - но он был аристократом среди арабов, несмотря на низкое положение, до которого он опустился, и он никогда в жизни не сидел на верблюде, несмотря на то, что долгие годы прослужил наемником у караванщика - и в его голове звучал голос, который убеждал его самому заглянуть в храм, отчасти потому, что он хотел увидеть то, что видели туареги, а отчасти потому, что туареги могли оказаться запертыми внутри, легкой мишенью для лучника его мастерства.


Если бы он мог убить еще троих своих потенциальных преследователей, прежде чем пуститься в бегство, его конечная задача могла бы стать намного проще.


Поэтому по этим причинам он задержался у верблюдов только для того, чтобы хорошенько рассмотреть существо, которое он повалил, — и, направляясь к этому, он схватил бурдюк с водой, чтобы сделать долгий, роскошный глоток.


Лицо-череп оказалось чем-то большим, чем мертвая голова. Темные глазницы не были пустыми, в них было что-то вроде глазниц: стекловидные черные шары. Безгубый рот, разинутый в ответ на удар стрелы, имел внутри черный язык. Когда Мелджул распахнул одеяние существа, он обнаружил, что грудная клетка покрыта тонким слоем полупрозрачной кожи и что в ней явно находятся органы, похожие на человеческие: сердце, желудок, легкие....


У существа тоже были почки, но из них не вытекло ни капли крови в том месте, куда попала стрела. Однако существо, похоже, было совершенно мертво.


“Если ты действительно оживший труп, а не какой-то странно преображенный живой человек”, - сказал Мелджул, глядя в зловещие черные глаза, - "по крайней мере, твое воскрешение, похоже, не подарило тебе бессмертия. Пусть Аллах позаботится о том, чтобы на этот раз ты остался мертвым. Он подобрал стрелу и вернул ее в колчан. Затем прикрепил к поясу бутылку с водой, все еще наполовину полную. Теперь его талия была тесновата, потому что он все еще носил меч и пояс Керваля, а также свои собственные, но он решил, что неудобства того стоят.


Взглянув на склон с близкого расстояния, Мелджул увидел, что его предыдущее предположение было верным. Холм действительно был создан многими парами человеческих рук. Древние обломки были устроены довольно поспешно, так что крутой скат, должно быть, был ненадежным, даже когда он был новым, но он оказался достаточно прочным, чтобы оставаться на месте и задерживать большое количество песка, нанесенного ветром. Крайне маловероятно, что Этьен Марин сыграл какую-либо роль в этом деле, но какая-то компания охотников за сокровищами сделала это, и по крайней мере один из них должен был выжить, чтобы рассказать эту историю.


Мелджул пожалел, что оставил веревку, которую он спустил в колодец вместе с двумя лошадьми, потому что теперь ему казалось, что она может пригодиться, когда он достигнет вершины склона. Он очень быстро задумался, не следует ли ему в любом случае вернуться к лошадям и переключить свое яростное внимание на стражей колодца. Если больше половины из них решат отправиться в путь с череполицым, который отправился звать на помощь, то, возможно, там останутся только двое или трое - и если ему удастся убить их, он сможет бежать на север, а не на юг, к отдаленным уголкам цивилизации.


С другой стороны, подумал он, единственное, что я получу в цивилизации, - это жестокость закона и гнев моих бывших хозяев. Единственный верный ответ на такого рода враждебность - деньги....


В любом случае, он все еще был полон решимости хотя бы заглянуть внутрь храма; поэтому, убедившись, что его лук надежно закреплен, Мелджул начал подниматься. Он шел осторожно, все время держа проход в поле зрения, чтобы звук падения череполицего не насторожил кого-нибудь из туарегов и не дал понять, что снаружи не все в порядке.


Преодолеть склон оказалось труднее, чем казалось его неопытному глазу, но Мелджул довольно скоро добрался до вершины. Увы, когда он заглянул в мрачный интерьер, он не увидел огромного пустого пространства и изломанного тела черепа-лица: он увидел густые заросли растительности, изобилующие опорами для ног и рук. Падение череполицего было отмечено грудой сломанных веток, но, казалось, были все шансы, что череполицый сумел уцепиться за них, а затем последовал за своими товарищами в размеренном спуске. Сейчас никого из них не было видно, хотя внутри храма было так темно, что они легко могли прятаться в тени, глядя на него снизу вверх.


Эта мысль заставила араба откинуть голову назад и отодвинуться от того, что теперь было очень значительной щелью, осторожно прислонившись к стене здания, опасаясь дальнейшего обрушения. Он на мгновение остановился, воспользовавшись преимуществом своей возвышенности, чтобы окинуть взглядом занесенные песком руины. Отсюда было гораздо легче разглядеть контуры мертвого города. Он мог видеть другие очертания на песке, хотя ни одна из них не была восьмиугольной, и его взгляд мог проследить остатки огромных колоннад. Теперь он увидел, что другие сооружения, которые наиболее упрямо торчали из дюн, были в основном пирамидами и обломками разбитых статуй.


За городом простиралось еще одно пространство неглубоких дюн: бесплодная равнина, простиравшаяся насколько хватало глаз. Эта равнина, несомненно, простиралась далеко в легендарную Страну Мертвых, но с этой выгодной позиции не было видно никаких признаков возобновления там жизни — или какой-либо нежити, которая могла бы быть заменена искусством освобожденного джинна. Однако внимания Мелджула требовали более неотложные дела, и он снова повернулся, чтобы осторожно заглянуть за край проема внутрь храма.


Огромное дерево направило самую прочную и покрытую листьями часть своей кроны к трещине, и некоторые из этих ветвей, несомненно, послужили своего рода страховочной сеткой для падающего череп-лица. Тонконогое существо, безусловно, было слишком легким, чтобы прорваться сквозь сеть, решил он; его падение, очевидно, было прервано, и ветви тогда послужили отличной опорой даже для такого неустойчивого в равновесии существа, каким казалось лицо-череп. Вместо того, чтобы погибнуть второй раз, череполицый все еще должен быть в хорошем состоянии, чтобы с пользой использовать свою заменяющую жизнь. Но где это было сейчас? И где были три туарега?


Было нелегко что-либо разглядеть сквозь густую листву, даже когда глаза привыкли к темноте, но, казалось, между колоннами, поддерживающими крышу, были установлены статуи, а у дальней стены здания стояло одно необычно большое сооружение. Мелджул не мог различить очертания главного идола со своей нынешней выгодной позиции, но его левая рука была отчетливо видна, включая поднятую кисть, и в этой руке был скипетр, головка которого переливалась разноцветным огнем - не потому, подумал Ахмад Мелджул, что он отражал мимолетный луч солнечного света, а потому, что он был светящийся. Это было почти так, как если бы эта поднятая рука сообщала о присутствии скипетра любому или чему—либо, кто мог бы случайно заглянуть в это конкретное отверстие, но также и издавала жестокую угрозу любому, у кого хватило бы безрассудства войти и взять его.


7.


Эдмон Керваль с тревогой вышел в темный коридор, зная, что, вероятно, окажется в двойном невыгодном положении, когда за ним придут враги. Туареги и их хрупкие союзники, которые, несомненно, превосходили бы его численностью, даже если бы оставили часть своих людей стоять на страже без присмотра, были хорошо вооружены, в то время как у него теперь не было ничего, чем можно было бы защититься, кроме своих израненных рук. Кроме того, у туарегов, несомненно, были средства добыть свет и не было недостатка в материалах для изготовления импровизированных факелов. Когда они последуют за ним в темноту, а они, несомненно, последуют, они смогут видеть, куда идут. Он не мог.


Он все равно отправился в темноту, зная, что должен найти дорогу обратно к пруду, из которого вылез накануне вечером, чтобы, по крайней мере, выпить воды, прежде чем строить дальнейшие планы.


Все не так уж плохо, - сказал он себе. Если они смогут освещать себе путь, тогда я смогу увидеть их приближение раньше, чем они увидят меня. Если эти коридоры похожи на лабиринт, они могут разделиться, чтобы искать меня — и кто знает, что могло храниться здесь, за той дверью, которую я взломал первым за тысячу лет? Там может быть оружие, которое я смогу присвоить. Возможно, я даже смогу расставлять ловушки.


Он не стал напоминать себе, что, возможно, уже расставлены ловушки для поимки незваных гостей вроде него и кое-чего похуже. Однако он не мог не вспомнить, что Этьен Марин взял на себя труд упомянуть чудовищных крокодилов. Возможно ли, что подземная река, которая привела его сюда, укрывала таких хищников, и что они использовали храм как насест?


Нет, сказал он себе, это не так. Разве я уже не плавал по подземной реке и бассейну под храмом в полной безопасности, несмотря на то, что ничего не видел? Если бы поблизости были голодные звери, они наверняка сожрали бы меня, пока я был мокрым и беспомощным.


Он ощупью пробирался вдоль стены, морщась от воздействия трения на его порезы и ссадины. Он без колебаний поворачивал всякий раз, когда подходил к перекрестку, но к тому времени, как сделал пять таких поворотов, он уже знал, что никак не может вернуться по своим следам предыдущей ночью. Если бы он возвращался тем же путем, каким пришел, он бы уже подошел к сломанной двери.


Он остановился и оценил свое положение, напряженно прислушиваясь и пытаясь уловить сквозняк в воздухе. Он слышал звуки, которые, предположительно, доносились из храма, куда туареги, должно быть, теперь спускались по ветвям деревьев, но он также чувствовал прохладный поток воздуха, который, несомненно, шел из подвалов внизу. Он повернулся лицом к воздушному потоку и снова двинулся в путь.


С тех пор каждый раз, добираясь до перекрестка, он останавливался, чтобы тщательно обдумать возможные варианты. Через четверть часа он снова нашел дверь и все еще не видел проблеска света позади себя. После этого было достаточно легко найти первый лестничный пролет, а затем второй. Он очень осторожно спускался, пока его ноги наконец не коснулись воды, и тогда он опустился на колени, чтобы напиться. На данный момент ничто другое не имело такого значения, как это.


К тому времени, когда Керваль насытился, он услышал более громкие звуки, которые странным эхом отдавались в подземных коридорах. Казалось, что его преследователи о чем—то спорили - или, по крайней мере, восклицали. Он услышал звон металла о камень и понял, что лезвия, о которых идет речь, использовались всерьез, а не просто случайно соприкасались со стенами или полом. Возможно, подумал он, их использовали против скорпионов и змей, которых он не мог видеть, и которые позволили ему беспрепятственно пройти, потому что у него не было мешающего света.


Его моргающие глаза прилагали все усилия, чтобы оставаться настороже, отчаянно пытаясь уловить первый слабый намек на свет факелов вдалеке — но это был не тот свет, который они в конце концов увидели.


То, что Эдмон Керваль на самом деле заметил, было красным пятном, ярким и ни в коем случае не расплывчатым: пятно, похожее на циклопический глаз, горящий собственным внутренним светом. Сначала он подумал, что это иллюзия, созданная усилием, которое прилагали его глаза, и давлением, которое они оказывали на его воображение, но эта идея не могла долго сохранять свою правдоподобность. Моргнув несколько раз, он пришел к выводу, что мерцание определенно было реальным, и что — каким бы абсурдным оно ни казалось — это был какой-то глаз. Он не сомневался, что существо смотрело на него, возможно, пристально изучая и, возможно, насмехаясь над ним ... или и то и другое вместе.


Он мог бы выкрикнуть вызов, если бы не уверенность в том, что привлечет внимание своих преследователей. Как бы то ни было, у него не было другого выхода, кроме как держаться очень тихо, встречая циклопический взгляд так мужественно, как только мог, и размышляя тем временем, не следует ли ему броситься в воду, как только он почувствует какое-либо прикосновение, и начать плыть.


Что бы я отдал, чтобы сейчас держать в руке саблю? подумал он. Полагаю, все драгоценные камни в этом скипетре.


“Цена выше этой, - прошептал голос ему на ухо, заставив его сильно вздрогнуть, “ но потенциальная награда больше”.


Керваль не удержался и поднял руку, описывая дугу взад-вперед. Он не встретил ничего, кроме пустого воздуха, хотя шепчущий — будь он или оно материальным — наверняка находился не более чем на расстоянии ладони от его барабанной перепонки. К счастью, у него хватило присутствия духа не издавать никаких звуков, когда его разум сформулировал естественный вопрос: Ты слышишь мои мысли?


“Первый дар - это зрение”, - продолжал голос, словно предлагая уклончивый ответ. “Второй дар ... что ж, ты увидишь, что это за второй дар, когда примешь первый. Но плата, которую вы пока заплатили за то, чтобы оставаться в игре, - всего лишь крошечная капля воды в большом и измученном жаждой горле. Вы должны предложить остальное бесплатно, если хотите поиграть, но у вас, вероятно, есть не более минуты или двух, чтобы принять решение, прежде чем появятся ваши преследователи, и вам нелегко будет пройти через ряды моих верных слуг во второй раз.”


Гонорар? Керваль задумался. Какой гонорар? И через чьи ряды я прошел, сам того не зная? Первый вопрос, по крайней мере, был риторическим, отчасти потому, что у него уже было представление о том, что голос подразумевает под гонораром, а отчасти потому, что он прекрасно понимал, что у него почти нет времени торговаться, даже если бы были какие-то возможности для заключения более выгодной сделки. Однако был еще один вопрос, который он отчаянно хотел задать.


Вы один из тех демонических джиннов, которых ветхозаветный Соломон связал в беспомощности, а теперь снова выпустил на свободу, чтобы они преследовали человечество? спросил он.


Голос рассмеялся, очень мягко. “Тебе не следует обращать столько внимания на глупые сказки”, - сказал он. “Они всегда будут вводить тебя в заблуждение, даже если в них есть крупицы правды. Я добавлю к своему предложению еще и дар информации, причем бесплатно, но не совсем сейчас. Пока что все, что вам нужно, - это зрение, каким бы ужасающим оно ни оказалось. Без этого вы, скорее всего, будете мертвы в считанные минуты. Я могу подарить вам своего рода загробную жизнь, но могу заверить вас, что вы сочтете предпочтительным остаться в живых еще немного — и вы должны быть очень благодарны за то, что я тоже предпочитаю такой исход, по крайней мере, в настоящее время. Время поджимает: решай!”


Керваль знал, что на самом деле выбора вообще не было, и что он уже был в “игре”, как простая пешка, нравилось ему это или нет. Он принял решение. Ему не нужно было облекать свое согласие в слова, даже самые невнятные. Прежде чем он был даже полностью уверен, что сформулировал свое намерение, красное свечение переместилось, разделившись на две части, когда оно ударило ему в глаза, одновременно войдя в оба его широко расширенных и вытаращенных зрачка.


Он почувствовал, как зрение джинна слилось с его собственным, одарив его зрением, которым джинн обладал все это время, — и он также почувствовал, как интеллект джинна слился с его собственным, каким-то образом поселившись за его глазами, в том, что раньше было священным убежищем его черепа. Однако он ни на мгновение не предполагал, что джинн был заключен там в тюрьму, связанный какой-либо печатью.


Поначалу одаренное зрение джинна ослепляло и сбивало с толку, но он достаточно скоро приспособился к его использованию. Затем вся пещера, казалось, была залита жутким красным светом, настолько непохожим на обычное освещение, что Керваль ни на мгновение не усомнился, что ни одно другое человеческое существо не смогло бы им воспользоваться. Если бы факелы туарегов погасли, они ослепли бы, а он нет; даже без своей сабли он, возможно, смог бы добиться гораздо большего, чем уклоняться от них, — но то, что он увидел силой своего нового зрения, когда он действительно смог различать предметы, пробрало его до костей гораздо сильнее, чем мог бы простой вид вооруженного туарега или другое резкое погружение в подземную реку.


Его глаза были на одном уровне с верхней ступенькой пролета и, следовательно, с пространством за ней, которое было шириной около двадцати шагов у начала лестницы. Он дважды проходил через это пространство, каждый раз держась поближе к стене, но казалось невозможным, что он смог бы сделать это без руководства, потому что пространство было усеяно тем, что на первый взгляд показалось крокодилами — восемнадцать из них, каждый в половину человеческого роста. Все они лежали на животах, но не спали; их глаза были не просто открыты, но и внимательны — и все они смотрели в его сторону. Их морды и хвосты были в точности похожи на крокодилов, которых он видел на берегах Нила, но ноги — нет, особенно задние - были длиннее и крепче.


Они могли схватить меня в любой момент, - подумал он. Они позволили мне пройти прошлой ночью, и они позволили мне пройти снова этим утром. Они не рабы инстинктов, а послушные слуги хозяина...сущность, которая теперь является моим хозяином.


Существа еще не шевельнулись, но пока он смотрел на них сверху вниз, а они смотрели в ответ, их головы начали двигаться из стороны в сторону, словно в жесте усталого неодобрения, за которым скрывалось сочувствие. Почему-то ему было невыносимо думать, что они могут испытывать к нему жалость теперь, когда его судьба была связана с их судьбой.


Покачивание головой не прекратилось, но плавно переросло в другой вид движения. Лежачие крокодилы повернули головы, а затем начали поворачивать свои тела лицом к отверстию коридора: отверстию, из которого теперь начинал пробиваться другой вид света. Новый свет показался Кервалю неестественно желтым. Он увидел пламя факела раньше, чем увидел его отражение в глазах первого туарега.


Керваль знал, что туареги не могут его видеть, но он также знал, что его невидимость в данный момент не имеет значения — потому что то, что туареги могли видеть при свете своего импровизированного факела, были крокодилы.


Мелджул не раз уверял Керваля, что туареги по сути своей трусливы — хитры в своей трусости, но тем не менее трусы. Возможно, этот был исключением, или, возможно, его хитрости было достаточно, чтобы перевесить его трусость, по крайней мере, на несколько жизненно важных секунд. Туарег взвыл от боли, как это сделал бы любой человек, менее ошеломленный, чем Керваль, и, конечно, не стал долго задерживаться в смертоносной пещере, но у него хватило присутствия духа опустить факел, прежде чем убежать, и очень осторожно поместить его поперек входа, так что пламя быстро распространилось по всей длине свертка, образовав таким образом огненный барьер, к которому ни один обычный крокодил никогда бы не осмелился приблизиться, не говоря уже о том, чтобы пересечь. Этот трюк должен был обеспечить безопасное отступление туарегов— но это были не обычные крокодилы.


По-видимому, раздраженные присутствием пламени, худые монстры поднялись на дыбы, встав на задние лапы, как и наполовину ожидал Керваль, когда увидел прочность этих конечностей. Их головы все еще двигались, но теперь они скорее раскачивались взад-вперед, чем раскачивались, а их челюсти разинулись, обнажая зубы. То, чего этим зубам не хватало в массе, они восполняли в изобилии — и Кервалю показалось, что в глазах рептилий была явная злоба.


Ни один из крокодилов не повернулся в сторону Керваля; вместо этого они как один двинулись к коридору, по которому убегали туареги. Их вожак наступил на горящую вязанку веток, гася пламя твердыми подушечками задних лап. Все восемнадцать монстров двинулись вслед за захватчиками, которые осмелились принести свет верхнего мира в их тайное царство. Они двигались неторопливо, но с непоколебимой целью.


Керваль знал, что должен чувствовать огромное облегчение и даже благодарность, но он не мог собраться с духом.


“Что теперь?” - спросил он вслух, хотя знал, что в этом не было необходимости, просто потому, что он мог.


Он не был удивлен, когда ему ответил его собственный голос, оживленный его собственным дыханием и его собственными голосовыми связками.


“У нас есть немного времени в запасе”, - сказал джинн, временно поселившийся в его мозгу. “Странно — я не ожидал, что буду чувствовать себя здесь так комфортно. Если все мужчины сейчас такие, как ты, значит, пока я спал, произошел прогресс. Я рад это знать — я люблю прогресс. Это сделает игру намного интереснее.”


“Спишь?” - Спросил Керваль, решив теперь использовать свой голос так, как и когда сможет, чтобы не оказаться пленником мыслей, пока его новый хозяин пользуется привилегиями своей плоти. “Значит, Соломон только усыпил тебя?”


“Сулейман Великий был простым оппортунистом, - сказал ему джинн, - который приписывал себе только то, что делал не он один, чтобы получить незаслуженный престиж и власть над своими собратьями. Он заключил сделку, подобную той, которую вы только что заключили, но он заключил ее с Азазелем, Принцем Лжи. Азазель всегда был мошенником, не имеющим реального представления об эстетике игры. Я полагаю, мы должны отдать ему должное за масштаб его обмана, но я сомневаюсь, что он получил от своей победы столько удовольствия, сколько ожидал, и я полагаю, что сейчас он, должно быть, в ужасе от цены, которую ему придется заплатить за свою безрассудность ”.


“Азазель - демон”, - сделал вывод Керваль. “Демон, который украл марш у всех своих собратьев в попытке превратить мир людей в свою личную игровую площадку”.


“Дело не совсем так просто, ” заверил его новый демонический хозяин, “ но в общих чертах, да. Азазель ухитрился усыпить всех нас, за исключением нескольких, с помощью средства, которое мне — и, несомненно, многим другим — не терпится открыть. Он не причинил нам вреда, и я не могу отрицать, что есть определенный драгоценный интерес в том, чтобы проснуться обновленным в изменившемся мире, но оскорбление не может остаться безнаказанным. Ты понимаешь это, не так ли?”


Одна вещь, которую Керваль действительно понял — идея, за которую он пытался ухватиться, как утопающий хватается за соломинку, — заключалась в том, что гораздо большее количество демонов мира когда-то было выведено из строя непонятным для них способом, и что человеческая жизнь протекала, относительно беспрепятственно из-за их присутствия, в течение тысячи или более лет. Хотя средства оставались им неизвестными, подумал он, не исключено, что они снова могут оказаться бездействующими на такой же период.


“Совершенно верно”, - сказал его собственный голос. “И это, мой прекрасный новый друг, то, что спасло твою жизнь и свободу твоего сознания, по крайней мере, на некоторое время. Единственное, что мы точно знаем, это то, что Азазель использовал человеческие инструменты, причем более искусно, чем они когда—либо использовались прежде, - и мы тоже должны это знать. Вот почему я осыпаю вас ценными подарками, которые обойдутся вам в чрезвычайно малую сумму.”


Тогда Керваль почувствовал, как у него упало сердце, потому что он точно знал, какую цену обычно требуют демоны в обмен на свои дары, и начинал прикидывать, как именно эта цена может быть заплачена.


И снова его собственный голос ответил на его тревогу. “Посмотри на светлую сторону”, - посоветовал ему его обладатель. “Теперь твоя душа принадлежит мне, но представь, что может испытать твоя недавно облаченная в броню плоть и свободный разум, когда ты займешь свое место в великолепной армии живых и мертвых и отправишься в славную битву. Что могла предложить вам обычная человеческая жизнь по сравнению с этим? Будьте уверены также, что я ни в малейшей степени не принижу значение вашего собственного сознания, пока оно не научит меня всему, что может, об устройстве нового мира. Радуйтесь и готовьтесь; нам предстоит проделать очень долгий путь ”.


“Могу я узнать ваше имя?” Спросил Керваль — не столько потому, что хотел знать, сколько потому, что хотел заговорить, чтобы убедиться, что он все еще способен говорить собственным голосом.


“Зови меня Семиаза, ” сказал демон, - и не отчаивайся. Не исключено, что со временем ты погасишь свой долг передо мной и верн всю свою свободу - чего бы это ни стоило в таком узком мире, как твой.”


8.


Как только глаза Ахмада Мелджула полностью приспособились к тусклому освещению внутри храма, он, наконец, смог разглядеть крадущуюся фигуру лица-черепа, которое все еще пробиралось сквозь переплетение ветвей к идолу за алтарем. Казалось, что существо тянется к светящемуся скипетру, хотя Мелджул не мог поверить, что у него такие же алчные инстинкты, как у его союзников-туарегов. Туарегов, однако, нигде не было видно. У них было достаточно времени, чтобы изучить скипетр и приступить к изготовлению какой-нибудь рамы, которая позволила бы им взобраться на него, чтобы начать работу по отсоединению его сверкающей головки, поэтому тот факт, что они этого не делали, был определенно странным. Где они были и что могло отвлечь их от соблазна заполучить сокровище?


Мелджул задумчиво коснулся своего лука, но с того места, где он находился, у него не было возможности прицельно выстрелить в череполицего из-за мешающих ветвей деревьев. Он подозревал, что ему, возможно, придется самому спуститься на пол храма, чтобы найти место, откуда можно надежно прицелиться, а он не хотел этого делать. Он уже собирался развернуться и спуститься обратно по склону, чтобы сбежать, когда череполицый, наконец, достиг алтаря и начал взбираться наверх, глядя при этом на скипетр. Любопытство снова взяло верх над арабом, и он заколебался.


Хотя его стройная фигура была по крайней мере на три дюйма выше, чем у Мелджула, и у него были значительно более длинные руки, скипетр все равно был удручающе недосягаем, когда череполицый встал на цыпочки на алтаре. Существо огляделось, как будто оно тоже недоумевало, куда подевались его товарищи, и сделало вид, что собирается снова спрыгнуть вниз, но потом передумало. Он обнажил свой меч — который был не ятаганом, как клинки туарегов, а чем—то более похожим на шпагу, - и потянулся вверх, легко соприкоснувшись со скипетром с его помощью. Мелджул рассудил, что ничего нельзя добиться, нанося удары по твердому предмету таким тонким мечом, как этот, — такое безрассудство могло только испортить клинок, — но череполицый не собирался применять грубую силу; он довольствовался тем, что постукивал лезвием по скипетру, словно пытался определить, из какого материала тот сделан.


"Если существо найдет способ сместить голову скипетра", - подумал Мелджул, это могло бы сыграть мне на руку"— но он тут же постарался выбросить эту мысль из головы. Его единственным приоритетом на данный момент было совершить побег. Возможно, он мог бы вернуться в город позже и в более безопасное время. Но к тому времени скипетра уже не будет, не удержался он от добавления. Если я оставлю туарегов и череполицых в покое, они наверняка в конце концов найдут способ покончить с этим, и это принесет им удачу....


Это была глубоко разочаровывающая перспектива, не только из-за того, что он потеряет, но и из-за того, что приобретут его презренные враги. Мелджул знал, однако, что ему действительно не следует долго задерживаться, прежде чем пуститься наутек, иначе череполицый, вернувшийся к колодцу, вернется с подкреплением, и он пропадет. Он огляделся, но не заметил никаких признаков движения в руинах. Он все еще колебался, покачиваясь на пятках, наблюдая, как череполицый постукивает по скипетру своим тонким лезвием. Существо, казалось, было озадачено, как будто скипетр был особенно неприятной загадкой.


Должно быть, здесь какая-то ловушка, - подумал Мелджул, - иначе драгоценные камни давным-давно были бы украдены. Если бы череполицый попал в нее, я был бы предупрежден....


Он снова попытался отбросить эту мысль в сторону и снова натолкнулся на сопротивление.


“Возможно, это ловушка”, - пробормотал он вслух. “Возможно, я тоже в ней, или, по крайней мере, пойман на пороге, не в силах выбраться, благодаря какой-то магии. Возможно, туарегов уже поглотили.”


Однако с череполицым ничего не случилось. Существо снова вложило свой клинок в ножны, не получив видимого просветления от своего расследования.


Мелджул снова оглянулся, проверяя, нет ли движения на северном горизонте. На этот раз он что-то увидел на пределе видимости: небольшое возмущение, но весьма значительное. Туареги и их союзники, должно быть, двигались достаточно быстро, чтобы поднять облако пыли даже с каменистой дороги. Подкрепление действительно было в пути. Они были все еще по меньшей мере в миле от него — у него должно было быть достаточно времени, чтобы сбежать вниз по склону, вскочить верхом на одного из верблюдов и скрыться, — но как только Мелджул принял это решение и посмотрел вниз, он понял, что терпение изменило ему.


Череполицый, который казался окончательно мертвым, когда он осматривал его тело, теперь снова был на ногах. Хуже того, для этого потребовался лук и связка стрел из одного из вьюков, которые все еще были на спинах терпеливых верблюдов. Он уже натянул лук и накладывал стрелу на тетиву.


“Значит, мертвые могут возвращаться дважды — или, возможно, сто раз!” - Пробормотал Мелджул, прежде чем добавить череду проклятий, в основном адресованных самому себе за то, что он упустил возможность, которую щедро предоставил ему Аллах.


Он подумывал натянуть свой лук или на полном скаку помчаться вниз по склону, чтобы напасть на череполицего, движения которого, казалось, были значительно затруднены стрелой в спине, но он никак не мог выстрелить первым, а любой спуск с холма уменьшил бы дистанцию, с которой был бы произведен выстрел его противника.


Прежде чем завершить свое последнее проклятие, Мелджул поступил благоразумно, нырнув в пролом в стене храма и запрыгнув на крону ближайшего дерева. Он не был настолько поглощен своими взаимными обвинениями, чтобы усугубить свою ошибку, пренебрегая дальнейшими мерами предосторожности. Перебираясь из щели в карнизе в листву дерева, он был осторожен, чтобы больше не потревожить каменную кладку — и поступил мудро, поскольку обратил внимание на то, что края дыры были очень неровными, и что от нее уже расползались новые трещины по мере того, как вес крыши храма давил на стену. Эта крыша удивительно долго сопротивлялась обрушению, несмотря на внешнюю эрозию, вызванную занесенным ветром песком, и внутреннюю коррозию терпеливых деревьев, но теперь, когда прочность соединения была грубо нарушена, она внезапно показалась явно ненадежной даже на случайный взгляд неопытного человека.


Череполицый на алтаре еще не знал о присутствии Мелджула, но возможность занять позицию, с которой он мог легко всадить стрелу в стройную спину существа, казалась ничтожной еще до того, как трое туарегов внезапно появились из темного дверного проема справа от алтаря, очевидно, в состоянии панического ужаса.


Тогда Мелджул действовал быстро, зная, что ему нужно спрятаться в щели позади него и этажом ниже, прежде чем раненый череполицый доберется до вершины склона и туареги обретут достаточное присутствие духа, чтобы заметить его присутствие. Ему нужно было найти позицию где-нибудь в переполненном храме, откуда он мог бы уничтожить как можно больше своих врагов до того, как прибудет вторая группа всадников на верблюдах и две роты смогут объединить свои силы. Учитывая, что череполицего можно было вывести из боя только на временной основе, шансы на его выживание казались сейчас меньше, чем когда-либо прежде.


Эти шансы, казалось, не сильно улучшились, когда ситуация внезапно стала еще сложнее. Из темного дверного проема за туарегами последовало впечатляюще ужасное чудовище: крокодил, марширующий на задних лапах, с угрожающе вытянутыми передними. Однако монстр был безоружен, и его немедленно встретили стрела и дротик, оба этих оружия вонзились в его легкобронированную грудь.


Мелджул выругался — и не смог заставить себя получить какое-либо удовольствие от того, что после кратковременной паузы крокодил продолжил ковылять вперед, невзирая на свои раны. Когда араб увидел, что чудовище было не одно, ему пришло в голову, что ему еще могут противостоять враги пострашнее туарегов и череполицых. Он чуть не отпрыгнул обратно к пролому, но остановился, когда увидел, что в проломе появилась ужасная голова с лицом-черепом. Вместо этого он отпрянул и спрятался,


Внизу за вторым крокодилом последовал третий, а за третьим - четвертый. В них больше не летели снаряды; туареги уже искали опору на деревьях, намереваясь отступать, по крайней мере, до тех пор, пока не окажутся вне легкой досягаемости. Мелджул задавался вопросом, как, несомненно, задавались вопросом и соплеменники, способны ли крокодилы лазать так же хорошо, как ходить прямо. Тем временем череполицый, спрыгнувший с алтаря, снова вскочил и выхватил свой меч, на этот раз готовясь вонзить его крокодилам в глаза.


Мелджул, со своей стороны, продолжал незаметно пробираться по толстой ветке к сердцевине самого большого дерева. Он знал, что нет смысла пытаться натянуть лук, пока он не займет более надежную позицию, и что будет крайне трудно прицелиться сквозь спутанные ветви, но это его не слишком беспокоило. В конце концов, у него будет время решить, в какое существо он может нацелиться, как только его многочисленные противники уладят свой собственный острый спор.


Он потерял счет марширующим монстрам задолго до того, как они перестали появляться из дверного проема, но было очевидно, что они превосходили численностью обе группы его бывших врагов. Он знал, что в долгосрочной перспективе они вполне могут оказаться более опасным врагом — и в этом случае, полагал он, имело бы смысл, каким бы абсурдным это ни казалось, уничтожить одного или двух из них, чтобы у туарегов и череполицых было больше шансов еще больше сократить их численность. Однако ему крайне не хотелось этого делать; на данный момент казалось разумнее всего наблюдать и ждать. Возможно ли, задавался он вопросом, что крокодилы могут оказаться вовсе не врагами? Возможно ли, что они были бы способны на благодарность, если бы он застрелил нескольких туарегов, чтобы помочь им? Пока не было возможности сказать наверняка.


Тем временем череполицый с тонким мечом присел на корточки и уже протягивал к нему острие своего оружия — но крокодилы отпрянули от лезвия и оказались на удивление ловкими, поворачивая головы, чтобы увернуться от лезвия. Туареги, забравшись достаточно высоко, чтобы быть вне досягаемости, пока крокодилы все еще касались ногами пола, теперь были готовы возобновить метание всех снарядов, которые попадались им под руку, в своих новых противников, которые образовывали неровную дугу и приближались к дереву, на котором они укрылись.


По меньшей мере шесть крокодилов были поражены стрелами или летящими кинжалами в течение нескольких секунд, но удары, казалось, их совершенно не беспокоили. Из ран, казалось, не текла кровь, и ни один из них не споткнулся. Их продвижение было размеренным, но неумолимым.


К тому времени, когда Мелджул ухитрился достичь положения, которое его полностью устраивало, взгромоздившись на широкую спину одного из наиболее батрачианских идолов, где он был скрыт как от алтаря, так и от пролома в крыше за барьерами из покрытых листвой ветвей, авангард второго отряда туарегов и череполицых достиг вершины пандуса за стеной храма. Они достаточно хорошо видели происходящее, но вмешиваться не спешили. Мелджул подозревал, что узы верности, существующие между туарегами и их союзниками, были чрезвычайно слабыми, а те, что связывали туарегов друг с другом, были далеки от нерушимых. На данный момент новоприбывшие довольствовались тем, что заглядывали внутрь и наблюдали; они не проявляли особого энтузиазма бросаться на помощь своим четверым попавшим в беду товарищам.


До сих пор ни один из туарегов внизу не был убит, но это потому, что у прямоходящих крокодилов были относительно короткие “руки” и они не носили оружия. Теперь они показывали зубы, наступая на пятки своим мучителям, но, казалось, делали это скорее для символического устрашения, чем с реальными намерениями убить. У череполицего была самая длинная досягаемость из всех его противников, но он не собирался слезать с алтаря, и пока он оставался там, крокодилам было нетрудно уклоняться от ударов его оружия. На мгновение или два вся ситуация показалась Мелджулу простым танцем, попытка насилия в котором стала просто театральной.


Однако туарегам стало труднее взбираться на деревья, чем спускаться с самого начала, и старые, высохшие ветви ломались у них в руках или под ногами. Они потратили слишком много времени, нанося врагам бесполезные раны, и спешка сделала их беспечными. Один из них упал, когда ветка, на которую он пытался опереться, подломилась. Четыре крокодила с неожиданной прытью окружили его и разорвали на части, буквально оторвав голову. Однако в качестве компенсации один из четверых, у которого в горле торчала стрела, а в боку по рукоять был воткнут кинжал, внезапно рухнул, очевидно, достигнув предела своей неестественно устойчивой устойчивости.


Как будто это послужило сигналом, фигуры, сгруппировавшиеся вокруг щели под карнизом, немедленно начали выпускать стрелы вниз и дополнять поток стрел более обильным дождем камней, подобранных с пандуса или с краев щели. Как бы искусно крокодилы ни двигали головами, уклоняясь от ударов мечей, они были слишком неуклюжи, чтобы увернуться от падающих сверху снарядов. Еще один погиб — и к настоящему времени, рассудил Мелджул, большинство из них, должно быть, получили по крайней мере один разрушительный удар. С другой стороны, второй туарег свалился с дерева, возможно, неожиданно пораженный сзади дружественным огнем, и был быстро расчленен.


В довершение ко всему для первых захватчиков, лицо-череп на алтаре в конце концов перегнуло палку в одном из своих выпадов, и крокодил схватил его за запястье. Череполицего без промедления стащили с его насеста, и он тоже был разорван на части. Мелджул был абсолютно уверен, что этот человек не восстанет из мертвых во второй раз.


Мелджул подсчитал потери и быстро пришел к выводу, что битва окончена. Единственный туарег, оставшийся на дереве, теперь сумел взобраться на уровень, с которого было легко добраться до окна. Ракеты все еще сыпались дождем, но араб не мог поверить, что кто-то еще осмелится войти в храм. Уцелевшим туарегам и череполицым теперь не оставалось иного выбора, кроме как отступить, как бы сильно они ни сожалели об утрате скипетра.


При условии, что крокодилы не обнаружат его присутствия, Мелджул решил, что ему удастся оставаться в укрытии до тех пор, пока обе стороны не разойдутся, предоставив ему самому отступать. Теперь у него не было такого преимущества, как поездка на верблюде, но вполне возможно, что его лошади все еще ждали его, и, возможно, он снова сможет получить доступ к колодцу достаточно скоро. С этой мыслью араб расслабился и протянул руку, чтобы ухватиться за сук, чтобы получше удержаться. Затем он замер, изо всех сил стараясь быть таким же неподвижным, как статуя, на которой он сидел на корточках.


Пока он выжидал удобного момента, маленькая змейка обвилась вокруг сука, за который он только что ухватился, а другая ухитрилась обвиться вокруг другой ветки прямо у него над головой. Каждая змея отреагировала на его небольшое, но внезапное перемещение, угрожающе разинув пасть, обнажив острые, как иглы, клыки, увлажненные блеском какого-то вязкого секрета.


У Мелджула было время обратить внимание на тот факт, что у каждой змеи на голове, над глазами, было по два маленьких рожка. Араб никогда на самом деле не сталкивался с рогатой гадюкой во плоти, и он был слегка удивлен, не обнаружив ее намного крупнее, но он не был настолько заблуждающимся, чтобы думать, что их небольшой размер сделает их яд менее смертоносным. Внезапно густая сеть ветвей, окружавшая его, показалась совсем не защитной, а ужасно небезопасной.


Ни одна из змей не напала на него сразу, и он считал, что ему повезло на этот счет — возможно, повезло вдвойне, потому что он больше не мог видеть их сородичей в ветвях над своей головой, — но он знал, что должен как можно скорее переместиться на более чистое место, не провоцируя нападение, и что в будущем ему следует быть гораздо более бдительным, если ему повезет выполнить этот маневр.


Он огляделся в поисках наиболее подходящего места, почти не обращая внимания на крокодилов, которые теперь отходили назад, чтобы избежать попадания разных снарядов.


Битва окончена, - подумал он. Если бы я только мог обезопасить себя....


Он был неправ. Возможно, череполицые воодушевились отступлением крокодилов, или, возможно, у них просто был более сильный импульс к мести, чем у туарегов, но они больше не ждали наверху пандуса. Прежде чем последний туарег успел завершить восхождение и уйти, в пролом вошли пятеро череполицых и начали спускаться на пол храма. Мелджул знал, что один из них, должно быть, тот, кого он уже “убил”, но он извлек стрелу, которая ранее торчала из спины упрямого существа, и оно, должно быть, оправилось от раны; ни один из пятерых теперь не казался заметно менее проворным, чем остальные четверо.


Все лучше и лучше, - сказал себе Мелджул, хотя в его настойчивости чувствовалась доля отчаяния. Если я смогу просто уйти достаточно далеко от проклятых гадюк, число моих врагов снаружи уменьшится до четырех. Хороший лучник наверняка сможет прикончить четырех перепуганных туарегов, если мои друзья крокодилы позаботятся за меня о пяти череполицых.


Ему удалось уйти от змей так, что ни одна из них не ударила его по руке или лицу, и любые свидетельства его движения наверняка остались незамеченными среди беспокойного шороха, предшествовавшего появлению череполицых на арене боя. Все пятеро были вооружены мечами, и все пятеро выглядели так, словно обладали некоторыми навыками фехтования. Они, не теряя времени, атаковали сбившихся в кучу крокодилов. Они наносили порез за порезом - но все безрезультатно, или так казалось. Крокодилы истекали кровью не больше, чем череполицые, и не падали.


Когда Мелджул устраивался в новом убежище, он заметил, что туареги в пещере на крыше, по крайней мере, были готовы поддержать своих товарищей огнем. Двое из них продолжали пускать стрелы, в то время как двое других, включая альпиниста, который к этому времени добрался до пролома, были заняты тем, что рубили крошащуюся ткань крыши, отламывая снаряды для метания. По всей вероятности, их вдохновляли не храбрость и не верность, понял Мелджул, а жадность, которая заманила в ловушку их товарищей. Они пытались уравнять шансы, потому что надеялись, что последний оставшийся в живых участник конфликта все же сможет завладеть скипетром, разноцветное свечение которого теперь казалось Мелджулу значительно усиленным, хотя это могло быть иллюзией.


Новое место кажущейся безопасности араба находилось недалеко от одной из восьми стен храма, на значительном расстоянии от стены, в которой находился проем, через который он и другие посторонние проникли внутрь. Поблизости было много веток, но все они были сухими и не давали возможности укрыться даже хитрым змеям. Оттуда ему было лучше видно открытое пространство перед алтарем и за ним, а также бушевавший там конфликт.


В конце концов, монстры-крокодилы теперь могли полностью использовать свои передние лапы против врагов на земле, но у них не было ни пальцев, ни противопоставляемых больших пальцев, поэтому их “руки” были чрезвычайно неуклюжими, а их тупые когти были бесполезны для нанесения ударов или разрывания. Им удалось выбить мечи из рук двух череполицых, но они еще не нанесли смертельных ран ни одному из своих новых противников. Однако, в конце концов, один из пяти череполицых был схвачен одним из крокодилов, что при других обстоятельствах могло бы показаться любовным объятием. Его крепко держали, но не расчленили, как его предшественника. Как бы экстравагантно череполицый ни извивался, освободиться он не мог.


Затем был схвачен второй череполицый, затем третий. Подобно родителям, удерживающим непослушных детей, существа, которые держали их, решительно подавляли их борьбу — но в подчеркнуто мягкой манере, которая резко контрастировала с их обращением с предыдущими пленниками. У оставшихся двоих все еще были мечи, но все их разумные выпады пока не привели к поражению еще одного крокодила; оба отказались от борьбы и отступили. Их не преследовали; крокодилы, которые еще не были обременены, отвернулись от своих сородичей, но только для того, чтобы занять оборонительные позиции. Значит, один из них все-таки пал, но было слишком поздно что-либо менять в решении отступить.


Трое череполицых, взятых в плен, начали кричать на своих отступающих товарищей, но Мелджул не понимал языка, на котором они говорили, и он понятия не имел, взывали ли они о помощи или предлагали совет. Мелджул понял, не совсем с такой радостью, как он мог ожидать, что две змеи, которые угрожали ему, вполне могли относиться к нему так же, как крокодилы теперь относились к двум отступающим череполицым и туарегам под крышей. Они даже не пытались напасть на него; возможно, их единственной целью было заставить его отойти и оставить их в покое. Но что крокодилам было нужно от трех своих пленников?


Здесь, конечно, был жертвенный алтарь — и, возможно, был также священник с жертвенным ножом, которому еще предстояло появиться из темноты, — но могут ли люди, которые уже умерли однажды, считаться человеческими жертвоприношениями во второй раз? Мелджул не смог сдержать легкой улыбки, представив себе изумление гипотетического священника, обнаружившего, что намеченные им жертвы больше не способны проливать кровь. С другой стороны, подумал он, крокодилы, возможно, полностью осознают тот факт, что их нынешних противников нельзя причислять к числу по-настоящему живых, и захватили их в плен, чтобы заключить с ними перемирие — перемирие, условия которого могут обернуться плохо для живых.


На протяжении всей своей жизни Ахмад Мелджул всегда смеялся над суеверными людьми, которые так боялись злой магии, что получали зловещее удовольствие, заявляя, что есть судьбы еще худшие, чем смерть, и убийство является лишь незначительной частью. Теперь, впервые, он задумался, могут ли они быть правы. Что, черт возьми, здесь происходило? Чего пытались достичь череполицые и крокодилы, и как именно они вступили в конфликт? Может ли все это в конце концов оказаться каким-то недоразумением? Могут ли две группы монстров решить, в конце концов, объединиться против алчных людей, которые были истинными осквернителями храма?


Мелджул понял, что это место, несомненно, было ловушкой с наживкой. Его сокровище было нетронутым, потому что его слишком хорошо охраняли, чтобы его можно было забрать, но оно оставалось выставленным на всеобщее обозрение в качестве приманки, целью которой было соблазнить воров и солдат удачи. Он и туареги, а не череполицые, были намеченными жертвами ловушки, и крокодилы, вероятно, знали это. Теперь, когда они вывели из боя большую часть череполицых, они могли переключить свое внимание на настоящую добычу. Араб знал, что он все еще в неминуемой смертельной опасности и практически беспомощен.


Но это не неизбежная ловушка, сказал он себе. Другие побывали в ней и вернулись, чтобы рассказать об этом. Как только он сформировал мысль, хотя, он догадался, что Этьен-Марин, или тот, кто породил сказки о том, что Марин выделила, было, вероятно, не сбежал , хотя человек, о котором идет речь, нашли свой путь обратно к цивилизации. Большая вероятность заключалась в том, что он был просто назначен служить лучшей и далеко идущей приманкой: более эффективной приманкой, чем сам светящийся скипетр.


9.


Эдмону Кервалю не составило никакого труда вернуться в храм, теперь он мог прекрасно видеть даже в самой глубокой темноте. Он нисколько не боялся этого, учитывая, что крокодилы не сделали ни малейшего движения против него. Он не предполагал, что туареги представляют для него сейчас еще какую-либо опасность, даже если их было шестеро, ожидающих снаружи, с шестью череполицыми лицами в качестве прикрытия. Тем не менее, когда он подошел к дверному проему, то попятился, довольный тем, что остается скрытым в тени, наблюдая за ходом битвы.


Он наблюдал, как крокодилы с механической эффективностью приближаются к своей добыче, казалось бы, нисколько не заботясь о том, что их брюхо исколото. Он обратил внимание на тот факт, что они, казалось, действовали не как независимые личности, а скорее как компоненты одного и того же интеллекта. Из этого наблюдения он сделал вывод, что на самом деле они вообще не были живыми, а были всего лишь пешками в руках руководящего разума его нового хозяина. Возможно, не так давно они были настоящими крокодилами, или, возможно, их поместили в состояние анабиоза в далеком прошлом, когда злое божество, которому был воздвигнут этот храм, все еще было предметом активного поклонения и тщательно хранилось в ожидании далекого дня, когда это поклонение можно будет возродить.


Он рассмеялся, когда подумал об этом, и удивился самому себе — пока не догадался, что смех был не его. Он также осознал — и, возможно, осознание было вызвано им не больше, чем смехом, — что храм всегда был обманом: своего рода шуткой, а также уловкой в играх, в которые джинны древности любили играть. Тот факт, что он продолжал выполнять свою работу на протяжении долгого промежутка времени с тех пор, как Азазель совершил нападение на своих сородичей-демонов, был просто дополнительным поворотом в шутке.


Теперь я знаю, кто ты"", - тихо сказал Керваль, увидев, как оружие с клинической эффективностью вынимают из рук плененных череполицых. Вы пешки, как крокодилы, возможно, недавно реанимированные и, возможно, извлеченные из длительного хранения, но фигуры в игре, в зависимости от обстоятельств. Очевидно, однако, что вы - инструменты другого игрока, проявления другой шутки. Ваш мастер - друг или враг, говоря потенциально?


Череполицые, очевидно, не знали, в какой битве они сражаются, и все еще пребывали в нерешительности. Они также не знали, как с этим бороться; они потратили впустую свои удары, целясь в сердце, горло и кишечник своих противников-рептилий, слишком поздно осознав, что ни один из этих анатомических элементов не был необходим для движения или природы имитирующих крокодилов.


Керваль знал, что теперь он сам был разыгрывающей фигурой, и вполне мог быть благодарен судьбе за то, что он не был простой грубой пешкой. Ахмад Мелджул не раз говорил ему, что все человеческие дороги ведут, в конечном счете, к проклятию, и он всегда был готов признать это. Если, как, несомненно, было на самом деле, он сейчас встал на путь, который был более крутым, чем остальные, он должен сделать все возможное, чтобы удержаться на ногах и наслаждаться путешествием. Если повезет, это может оказаться живописный маршрут, не совсем лишенный роскоши.


Плененные череполицые настойчиво звали своих отступающих товарищей и туарегов, сгрудившихся вокруг пролома высоко в стене — пролом, заметил Керваль, который теперь был намного шире, чем когда он впервые увидел его. Он знал, что они надеялись на спасение или хотя бы отдаленную помощь, но он видел, что их мольбы остались без ответа. Град снарядов сверху замедлился, а затем и вовсе прекратился. Наступила общая пауза, как будто всем присутствующим было любопытно узнать, что крокодилы намеревались сделать со своими пленниками.


Крокодилы, которые все еще стояли на ногах — только двое были повержены, — воспользовались паузой, чтобы осмотреть свои раны. Ни у кого из них не было обильного кровотечения, но трое или четверо начали заметно обвисать теперь, когда они больше не двигались целенаправленно. Один, казалось, был ослеплен.


Керваль пересчитал выживших наверху и подсчитал, что общее количество составило двух череполицых и трех туарегов. Теперь все пятеро столпились в щели под карнизом. Что ж, - подумал он, - по крайней мере, Ахмад Мелджул в безопасности. Теперь колодец никто не охраняет, так что он сможет утолить свою жажду, прежде чем совершить побег. Я желаю тебе всего наилучшего, мой друг.


“Не спеши так торопиться попрощаться со своим другом”, - наставлял его тихий, но прекрасно слышимый голос во внутреннем ухе. “Какой бы прогресс ни был достигнут за то время, пока меня не было здесь, чтобы наблюдать, я осмелюсь сказать, что подавляющее большинство мужчин такие же, какими они были всегда: большие дураки или ничтожества. Если твой друг где-то поблизости, ты увидишь его снова.”


"Его полезно иметь на своей стороне", - поспешил сказать Керваль про себя. Обращайтесь с ним помягче, и он будет вам таким же хорошим слугой, как и я. Затем он тихо рассмеялся — за исключением того, что, опять же, это было не ему весело.


Керваль знал, что он уже обменял свою душу, и был не в том положении, чтобы предъявлять требования к своему новому хозяину. Он также знал, что было бы разумно не обижать своего владельца, но он был не в том положении, чтобы хранить секреты. Он должен был надеяться, что его покровителем может оказаться такой бог, который не только предоставит своим подданным право формировать свое мнение, но и сможет уважать смелость воображения и восхищаться им. Поэтому вместо того, чтобы просто иметь безрассудство задаться вопросом, как компания существ, столь, казалось бы, могущественных, как джинн из Страны Мертвых, могла быть настолько беспечной, чтобы позволить целой нации поклонников исчезнуть с лица Земли, Керваль дал волю своему воображению в поисках объяснения.


Если бы я был праздным божеством, подумал он, обладающим неисчислимой силой и потенциально вечным существованием, моим величайшим врагом была бы скука. Если бы я был склонен к гневу, я мог бы развеять эту скуку бесконечными оргиями насилия. Если бы я был склонен к интеллектуальным амбициям, я мог бы стать создателем и разгадывателем сложных головоломок и причудливых игр. Если бы я был склонен к похоти и роскоши, я бы наверняка посвятил себя чувственному самоудовлетворению. Однако, когда я исчерпаю всю гамму ощущений, я всегда буду уязвим перед горькой скукой пресыщения — и я буду по-своему благоразумен. Хотя у меня не было бы иного выбора, кроме как снова, и снова, и снова возвращаться в состояние скуки, способный отвлечься лишь на короткое время, я был бы очень осторожен и убирал бы свои игрушки с предельной осторожностью, чтобы сохранить огромное хранилище инструментов для развлечения, любое из которых могло бы восстановить свой потенциал для развлечения за долгие годы, столетия или тысячелетия забвения. В конце концов, пресыщение - это временное явление, даже для мужчин. Голод, жажда и вожделение, независимо от того, насколько успешно их утоляют, всегда возвращаются; каждый утоленный аппетит - это аппетит, который со временем возобновится. Так, должно быть, и для демонов, чьи аппетиты наши человеческие аппетиты являются лишь слабым отражением. Этот город, очевидно, отслужил свой срок забвения и готов родиться заново — в этом случае у меня есть возможность стать гораздо большим, чем мелкой пешкой или даже ручным волшебником. Я еще могу стать настоящим спасителем!


На этот раз, когда Керваль смеялся, он смеялся сам за себя — но он надеялся, что кто-то другой присоединится к нему и разделит его надежды, поделившись его шуткой.


Вместо этого он шагнул вперед, открыв дверь, и выпрямился во весь рост, чтобы казаться как можно более внушительным, несмотря на свой оборванный вид. Он вышел вперед, чтобы его могли видеть все: не только крокодилы и их пленники, но и встревоженные наблюдатели за стеной. Именно к последнему — или, по крайней мере, к череполицым среди них — он обратился первым и поднял руку в жесте, который был наполовину умиротворяющим, наполовину угрожающим, но когда он начал говорить, он обращался также и к плененной компании.


“Нет необходимости сражаться”, - сказал он, хотя сказал это на языке, который не был его родным и который не понял бы накануне. “Мы и раньше были соперниками, и наши армии сталкивались в славных боях, но теперь у нас есть общий враг, которого нужно выследить, судить и сурово наказать, прежде чем мы обратимся к какой-либо другой цели. Страна Мертвых должна быть преобразована, а также возродиться, с новым политическим порядком. Я знаю, ты пришел сюда, чтобы украсть, и я не возмущаюсь твоей попыткой — но эта возможность упущена, и есть награда поважнее: союз Семиазы и Джекона против мерзкого обманщика Азазеля. Но это не будет пределом альянса, поскольку первым ходом в новой игре должно стать его расширение за счет включения других, которые были связаны и одурманены наркотиками — по крайней мере, столько, сколько можно освободить или разбудить.”


Последовало секундное замешательство, прежде чем последовал ответ, но один из двух череполицых наверху достаточно быстро взял инициативу в свои руки.


“На этот раз ты опоздал играть роль повелителя, Семиаза”, - сказал череполицый. “Наш союз уже заключен - и если ты хочешь присоединиться к нему, тебе придется заплатить определенную цену”.


Керваль ощутил поразительный прилив гнева — поразительный, хотя он прекрасно знал, что это был не его гнев. Его рука все еще была поднята и почти не двигалась — но в этом жесте больше не было никакого умиротворяющего элемента; теперь в нем была только угроза.


“Вы на моей земле, дураки!” — сказал он, и его указательный палец внезапно вытянулся, сделав резкое колющее движение, направленное в щель, в которой стояли двое череполицых и трое туарегов.


Стена, поддерживавшая пятерых существ, рухнула, и они упали.


У Керваля самого не было намерения, не говоря уже о возможности осуществить свое намерение, и он ни на секунду—другую не мог до конца поверить, что обрушение было чем-то большим, чем несчастный случай - неизбежный несчастный случай, учитывая, что стена, должно быть, сильно ослабла из-за повреждений, нанесенных ей за последний час, но тем не менее несчастный случай. Но, в конце концов, что такое демоническая сила, сказал он себе, если не способность управлять случайностями природы?


Трое туарегов и их спутники с череполицыми лицами падали вниз, словно в замедленной съемке, отчаянно цепляясь за ветви деревьев, которые прервали их падение, но эти ветви тоже были повреждены предыдущими спусками и множеством снарядов, выпущенных из пролома. Все пятеро упали на пол и очень сильно ударились о вывернутые плитки. Кервалю показалось, что он действительно слышит, как ломаются конечности.


Те крокодилы, которые еще не держали пленников и все еще были способны свободно передвигаться, двинулись вперед, как будто для того, чтобы подобрать упавшие тела - но с их намеченными жертвами еще не совсем покончено. Единственный туарег, который не предпринял никакой попытки убраться с дороги, был отброшен в сторону, как только его подобрали, мертвого или без сознания. Оба череполицых поднялись на ноги, несколько неуверенно, с клинками в руках. Остальные туареги выражали свое горе вздохами и гримасами боли, но они оба сумели подняться на ноги, готовые встретиться лицом к лицу с крокодилами.


Крокодилы сделали паузу.


Керваль наклонился, чтобы подобрать брошенное оружие: ятаган и булаву. Обоюдоострый меч был грубее его собственной сабли и совсем другого веса, но он был уверен, что сможет эффективно владеть им даже без демонической помощи. Он никогда не держал в руках булаву, всегда считая такое оружие слишком жестоким для джентльмена, но он предпочел это оружие копью, которое лежало поблизости, потому что думал, что оно будет более полезным в рукопашном бою. Он плавно двинулся, чтобы поддержать неуклюжих крокодилов, вполне готовый использовать свою большую ловкость для руководства атакой.


Туареги, должно быть, были поражены его присутствием, не говоря уже о его действиях, но это не сделало их менее полными решимости сразиться с ним, и то, как они встретили его взгляд, наводило на мысль, что они были полны решимости сделать его своей главной мишенью, настолько возмущены они были его участием в этом деле. Как только он двинулся на них, они быстро нанесли ответный удар, напав на него в унисон.


Бретонец парировал их клинки своим собственным и ударил одного из них булавой по голове, прежде чем кто-либо из них успел нанести еще один удар. Когда второй удар был нанесен тем, кто все еще стоял, он встретил его древком булавы и ударил тупой стороной своего меча туарегу в висок. Этот тоже упал, точно так же оглушенный, но еще не мертвый.


Крокодилы собрали их обоих в.


Тот, что повыше, из двух череполицых немедленно разорвал схватку с крокодилами, чтобы броситься на Керваля, но так и не добрался до него. Крокодил, от которого он отвернулся, поднял одну из своих лап и провел хвостом по полу, чтобы подставить подножку череполицему, который упал с неожиданной тяжестью. Другой немедленно двинулся, чтобы поддержать его, предположительно намереваясь выиграть время, чтобы подняться на ноги, но упавший череполицый внезапно издал самый неожиданный вопль боли и поднял свою тонкую руку, словно в панике. Керваль увидел, что с предплечья свисает маленькая змейка, в которую крепко вонзились змеиные клыки.


Оказавшись между жизнью и смертью, череполицый, очевидно, не был застрахован от яда гадюки. Существо бешено корчилось мгновение или два, а затем рухнуло, по-видимому, парализованное. Его последний оставшийся товарищ застыл в шоке, когда услышал беспрецедентный вой боли, и его тоже тут же ударила вторая змея, такая же крошечная, которая вонзила свои клыки в лодыжку существа. Череполицый оставался стоять еще несколько секунд, а затем рухнул.


Крокодилы подобрали оба тела.


Гадюк, должно быть, потревожили, когда сверху упали тела, подумал Керваль, и они обезумели от тревоги — но это демоническая сила, не так ли? Змеи всегда были в союзе с демонами, и они должны знать своего хозяина.


Битва закончилась; все туареги, которые еще были живы, и все череполицые были схвачены и заключены в тюрьму приспешниками Семиазы. Керваль огляделся по сторонам, сначала не зная, что ищет, но потом понял, что именно.


Чего он хотел — в чем нуждался — так это клинка намного короче и острее того, что он сейчас держал в руках: такого клинка, который можно было бы использовать для принесения человеческих жертв на алтарь, построенный специально для этой цели.


10.


Ахмад Мелджул зачарованно наблюдал, как его бывший друг, который теперь продемонстрировал совершенно необъяснимое знание чужого языка, занял позицию за алтарем, в то время как крокодил тащил к жертвеннику мяукающего пленного туарега.


Керваль, казалось, был в плачевном состоянии — чего и следовало ожидать от человека, упавшего в колодец, — но двигался он с пугающе механической целеустремленностью. Его одежда была в лохмотьях, и казалось, что на нем по меньшей мере дюжина поверхностных, но кровоточащих ран, но он не выказывал ни малейших признаков дискомфорта, огорчения или неуверенности. Напротив: его глаза блестели с пылом, который нельзя было полностью объяснить тем фактом, что окружающее пространство было залито солнечными лучами, проникающими сквозь поврежденную крышу, и цветным сиянием пылающего скипетра.


Мелджулу показалось, что в блеске глаз Керваля появился особый оттенок красноты, гораздо более глубокий, чем можно было ожидать, даже с учетом того факта, что они отражали жуткое свечение скипетра, а также блики солнца.


Первой реакцией Мелджула, увидев своего товарища живым, был прилив восторга, но теперь, когда он увидел, как Керваль оглушил двух туарегов, он больше не был уверен, что у него есть какие-либо причины для восторга. Какое бы чудо ни спасло бретонцу жизнь, казалось, оно также превратило его в агента идола. Мельюль всегда был слишком осторожен, чтобы верить, что его бретонскому другу можно полностью доверять; теперь казалось безопаснее исходить из предположения, что ему вообще нельзя доверять. Итак, Араб оставался скрытым в тени, внимательно наблюдая, что произойдет дальше.


Монстр-рептилия, подошедший к алтарю, положил свою перепуганную пленницу на вогнутую поверхность, не выпуская рук туарега. Передние лапы крокодила представляли собой довольно неэффективные руки, но как только у них появлялась хватка, они, безусловно, были способны поддерживать ее. Существо было порезано в дюжине мест, но из него не вытекло ни капли крови, и его мускульная сила, казалось, не уменьшилась. Он осторожно изменил хватку, чтобы удерживать мужчину, растянувшегося в положении лежа на спине.


Эдмон Керваль перерезал туарегу горло и стоял над своей жертвой, словно загипнотизированный, наблюдая, как артериальная кровь бьет фонтаном, прежде чем упасть обратно в неглубокую чашу. Мелджул знал, что кровь должна быть красной, но она была достаточно темной, чтобы казаться почти черной во все еще неясном свете. Во время бурного излияния черная кровь забрызгала лицо и грудь бретонца, но как только поток замедлился до тонкой струйки, каждая капля стекла на вогнутую поверхность алтаря.


До этого момента Мелджул не слышал, чтобы кто—нибудь из крокодилоподобных монстров издавал хоть малейший звук - но теперь они вздохнули в унисон, широко раскрыв пасти, демонстрируя неестественно белые зубы и крепкие серые языки. Даже те, у кого были повреждены ноги, так что они больше не могли стоять прямо, и тот, чьи глаза были выколоты, так что он не мог видеть, присоединились к общему вздоху.


“Мои верные слуги”, - сказал Керваль, не только говоря с очевидной театральностью, но и возвращаясь к латинскому наречию, которое служило общим языком средиземноморской торговли, хотя Мелюль не был убежден, что крокодилы способны его понимать, — “это новое начало. Кровь туарегов ни в коем случае не богата и ни в коем случае не сладка, но каждый великий крестовый поход должен начинаться с одного шага. В конце концов, кровь есть кровь - и если бы мой хозяин добровольно не пролил немного своей собственной в то же самое жадное вместилище, мы, возможно, не устроили бы здесь сегодня ничего, кроме мелкой резни — но я верю, что мы сделали нечто большее. ” Затем он сделал короткий жест, значение которого было безошибочно. Крокодилы снова вздохнули, когда тело туарега оттащили и выбросили в сторону, поскольку терпеливый массаж монстра выжал из него всю кровь. На этот раз жертвой, вынесенной вперед, было лицо-череп — но лица-черепа, как уже знал Мелджул, не кровоточили.


Керваля, казалось, это не волновало. Он перерезал череполицему горло, а затем, когда кровь не хлынула фонтаном, отрубил ему голову. Затем он вспорол ему брюхо и высыпал кишки в чашу.


Он сумасшедший, - подумал Мелджул. Совершенно сумасшедший — и кто может винить его, если он водит такую компанию. Он, очевидно, считает себя гостем идола, обязанным заплатить за оказанное гостеприимство — но почему крокодилы его не убили? Как, черт возьми, ему удалось подружиться с ними?


“Никакой крови?” - переспросил Керваль, все еще говоря на том же языке, которым был вынужден пользоваться последние два года своей жизни. “Ну, неважно. В конце концов, кровь — это всего лишь символ, она не утоляет жажду. Я буду читать по внутренностям, чтобы предсказывать будущее — это будет полезной способностью в грядущие времена. Я вижу, как Страна Мертвых возрождается и обретает свою былую славу — нет, еще большую славу. Способны ли мы создавать союзы или нет, мы продолжим великие поиски наряду с нашими мелкими ссорами — и на этот раз, я думаю, мы найдем возможности для развлечения и обучения, о которых никогда не знали. Похоже, что пока мы спали, в мире людей произошел прогресс, и это добавит остроты нашей возрожденной империи. Однако нам понадобится гораздо больше новобранцев для нашего дела, чем может предоставить приманка в виде скипетра. Мы должны отправиться в мир людей, как это уже сделали приспешники Джекона, заключать любые союзы, какие только сможем, и завоевывать все, что сможем. Дорога будет долгой и трудной, но мы готовы ко всему, не так ли?”


Двуногие крокодилы ничего не ответили, но они снова вздохнули, когда череполицый был заменен другим туарегом, который истекал черной кровью с поразительной щедростью, в то время как его упрямое сердце отказывалось признавать смерть. Мелджул не мог видеть, что происходит с той частью крови мужчины, которая стекала в неглубокую чашу, но она не перелилась через край. Однако араб достаточно хорошо видел, что Эдмонда Керваля обильно облили водой, и из-за этого красный блеск в глазах бретонца казался еще более ярким.


Если Керваль пришел сюда не тем же путем, что и все мы", - подумал Мелджул, заставляя себя сосредоточиться на практических вопросах, должен быть какой-то проход, соединяющий недра храма со дном колодца. Если по нему можно плавать в одном направлении, то должно быть и в другом. Если здешние деревья кишат гадюками, которые сейчас пробудились от своей обычной дремоты, вероятно, нет безопасного пути назад к зияющей щели высоко в стене, но к темному дверному проему, из которого появился Керваль, было бы достаточно легко добраться, если бы на пути было меньше монстров. Что мне нужно, так это отвлечься, это дало бы мне время попробовать это сделать.


Пока четвертую жертву — еще одну обескровленную — приносили к алтарю, Мелджул проверил свое оставшееся снаряжение. У него все еще была сабля Керваля, но сейчас она была ему ни к чему. Кроме его собственного кинжала, колчана со стрелами и бурдюка с водой, который он стащил со спины верблюда, единственной вещью, которая была при нем, была сумка Керваля, точное содержимое которой он пока не удосужился выяснить. Когда крокодилы в очередной раз вздохнули, Мелджул снял мешочек со своего второго пояса и высыпал его содержимое, чтобы определить сумму мирских благ Эдмона Керваля.


Богатство бретонца состояло из вышитого носового платка, ключа от замка, который, предположительно, находился более чем в шестистах лигах отсюда, приспособления для извлечения камней из лошадиных копыт, мумифицированной заячьей лапки, маленьких ножниц, спутанного клубка ниток — но без сопутствующей иглы, — запасной пряжки для ремня, самокрутки табака - но без трубки, — точильного камня, кремневого ружья плохой работы с тонким мотком шерсти для растопки, короткого отрезка бечевки. и три латунных кольца, которые можно было бы использовать для крепления различных элементов уздечки и сбруи.


Ахмад Мелджул был простым человеком, который не верил в чрезмерный беспорядок, но он вдруг обрадовался, что Эдмон Керваль придерживается более цивилизованного взгляда на накопление личного имущества. “Если я выберусь отсюда живым, ” пробормотал он, “ я никогда не буду смеяться над другим изнеженным европейцем, независимо от того, скольких из них мне, возможно, придется убить в ходе реализации моих проектов”. С этими словами он взял кремневое ружье и веточку для растопки, а затем двинулся боком, пока не оказался в непосредственной близости от значительного скопления древних веток, которые были сухими сотни лет.


Он высек искру, от которой немедленно загорелись щепки для растопки - и когда он положил щепки среди веток, они загорелись с удивительной быстротой. Создавалось впечатление, что они так же жаждали огня, как алтарь, очевидно, жаждал крови живых и внутренностей мертвых.


Мелджул со всей возможной поспешностью отступил от сгущающегося пламени, быстро пробираясь к пустому углу восьмиугольного храма, который был почти так же далек от тесной и искривленной листвы древних деревьев, как и противоположный, где находился темный дверной проем. Было два возможных пути к тому дверному проему, от которого Мелджул сейчас присел на корточки, ни один из них не был прямым. Он мог пойти налево от алтаря или направо. Справа было гораздо больше места, но это место все еще было заполнено взвинченными крокодилами; за алтарем в данный момент не было никого, кроме Эдмона Керваля, который вполне мог отойти в сторону к тому времени, когда Мелджул совершил свой рывок, и, возможно, не был склонен останавливать его, даже если бы и не сделал этого. Пока Мелджул готовился бежать, пожар быстро распространялся.


Ни одно из шести деревьев, пустивших корни внутри храма, не росло значительно меньше тысячи лет. Каждый из них долго и упорно боролся за каждую каплю воды, которую его ищущие корни извлекли из каменистой земли внизу. Схема их роста была заложена в их семенах, и у них не было другого выбора, кроме как пускать ветви во всех направлениях, даже несмотря на то, что ветви, которые не могли найти солнечных лучей для их питания, в результате засохли и умерли. У деревьев нет глаз, чтобы видеть, и нет разума, чтобы планировать, поэтому они продолжали пускать новые ветви везде, где было место, даже когда не было никакой возможности, что они когда-нибудь найдут луч света, чтобы выпустить листья из своего живого сердца. Таким образом, по-своему странно, эти давно засохшие ветви были так же жаждущи огня, как алтарь зла - крови. Огонь перебегал от одной к другой с аппетитом, который был бы невероятен у человека, возможно, даже у джинна.


Белый дым клубился клубами, но не мог заглушить пламя, которое устремлялось вверх и наружу: к пространству на крыше, заполненному теплым и лишенным влаги воздухом, и к промежуткам, куда можно было засасывать больше воздуха из пустынного неба. Добраться до просветов было нелегко из-за живого дерева с густой листвой, которое росло вокруг них, но огонь разгорался все жарче с каждой прошедшей секундой, и ничто не могло устоять на его пути.


Крокодилы, предположил Мелджул, не могли быть мертвыми и высохшими, поскольку они наверняка пришли в храм по той же речной дороге, что и Керваль. Тем не менее, пораженные, которые были распростерты горизонтально, находились достаточно близко к древесному мусору, устилавшему пол под деревьями, чтобы попасть во внезапный поток огня, который прокатился по брусчатке; они не сгорели, но их поджарили. Клинки не смогли причинить существам слишком большого вреда, но горение, очевидно, причинило. Крокодилы, которые все еще стояли прямо, в ужасе отступили от огня, хотя были слишком упрямы, чтобы ослабить железную хватку на своих чешуйчатых пленниках.


Череполицым, похоже, огонь нравился не больше, чем крокодилам; оставшиеся пленники угрюмо молчали, пока безжалостно ждали, когда их порежет нож Керваля, но теперь они начали кричать. Мелджул всегда считал живых людей хорошими крикунами, но у него никогда не было достаточной возможности взвесить потенциальное противодействие. Теперь он, не теряя времени, признал про себя, что мертвецы — или нежить - действительно были очень хорошими крикунами.


Теперь было очевидно, что Мелджул не мог оставаться на месте ни секунды дольше, иначе ему нечем было бы дышать в прокуренном воздухе. Он должен был сделать свой ход, и сделал это. Он начал свой бросок с клинком в каждой руке, надеясь, что у Эдмона Керваля хватит ума не вставать у него на пути — и, возможно, даже хватит ума отказаться от своего недавно открытого призвания безумного верховного жреца покинутого идола и вернуться к своей прежней карьере честного вора и мародера.


11.


За все свои двадцать три года жизни Эдмон Керваль никогда не чувствовал себя лучше, чем в тот момент, когда вонзил позаимствованный кинжал в плоть первой жертвы-туарегов. Хорошее самочувствие началось до того, как первая капля артериальной крови коснулась его кожи, но в этом не было ничего странного. Обычным людям, как он слишком хорошо знал, было достаточно легко отличить предвкушение от исполнения, но он больше не был обычным человеком. Демоны, как он предполагал, обладали достаточной силой воли, чтобы сплавить намерение и вознаграждение в совершенное целое — и эта способность должна была быть одним из отголосков, нашедших отклик в душах одержимых.


Бретонец едва ли сознавал, что произносит свою витиеватую речь, которая на самом деле была обращена не к крокодилам, а только к нему самому, в качестве разъяснения и утешения. Он не почувствовал, как кровь прилила к его лицу, даже когда ему предложили второго туарега, потому что кровь, казалось, уже стала частью его самого. Он не жаждал этого, потому что в этом не было необходимости; оно уже подверглось любому процессу переваривания, который был необходим, чтобы превратить его в ткань его собственного таинственного существа. Ему показалось, что изодранные остатки его рубашки не промокли, потому что жертвенная кровь — больше не связанная общепринятыми законами гидродинамики — прошла прямо через материал и попала ему в грудь.


Эдмон Керваль чувствовал себя прекрасно и знал, что это действительно так, потому что он был полон чудес. Он, конечно, предположить, что они были злые чудеса, но он никогда не делал заметные усилия, чтобы быть хорошим человеком, и его единственное сожаление было то, что он потратил двадцать три года, прежде чем найти полезную возможность совершать зло, так как его нужно выдержать. Теперь он знал, насколько тривиальными были записи о его собственных мелких кражах, мошенничестве и предательстве.


Теперь он познал роскошь безрассудного насилия и беззаветного потакания своим желаниям.


Одним интригующим побочным эффектом его новообретенной неспособности отличать ожидание от исполнения было то, что он стал неспособен удивлять. События больше не могли удивлять его, даже когда они были по-настоящему неожиданными и неудобными. Теперь он был выше раздражения и выше страха — поэтому, когда огонь взметнулся вверх, подобно обезумевшему гиганту, чтобы поглотить парадоксальные деревья, которые были скорее мертвы, чем живы, вопросы, которые вяло змеились в его голове, были совершенно обыденными, даже если в них содержалась доля удивления причудам судьбы.


Я требовал холокоста? - легкомысленно спросил он. Нужна ли мне огненная оргия в дополнение к прочим моим удовольствиям? Это действительно необходимо для возобновления моего давно бездействующего развлечения? Меня это волнует, так или иначе?


Керваль наблюдал, скорее сбитый с толку, чем раздраженный, как лежачие крокодилы гибли в огне, а остальные в панике отступали. Чрезмерный жар от быстрого горения мелкого леса привел к тому, что плоть и кровь различных трупов, лежащих под пламенем, закипели, а затем превратились в пахучую черную смолу. Пространство за алтарем заполнилось приторным дымом, но облака не могли заслонить недавно обретенное зрение Керваля, и его напитанные кровью легкие без труда впитывали частицы дыма, словно они были пикантной приправой, слегка разбавленной целебным воздухом.


Затем что-то вылетело из тени справа от алтаря: что-то, по-видимому, слепое и безумное, предположительно движимое безрассудной смесью паники и решимости. У существа было две руки и две ноги, но оно было слишком длинноногим для крокодила и недостаточно стройным для лица-черепа. В каждой руке он держал по клинку, один из которых имел странное сходство с саблей, которая когда-то была самым ценным достоянием Керваля, но ни одна из рук не предприняла попытки зарубить его. Мчащаяся форма, казалось, была вполне довольна тем, что сбила его с пути, чтобы пробежать мимо, направляясь в тень с противоположной стороны алтаря.


Очевидно, человек, подумал Керваль, приземляясь плашмя на спину, не чувствуя ни толчков, ни ушибов, ни даже несправедливого оскорбления от падения. Что еще такое человеческая жизнь, как не слепое бегство от одной тени к другой, движимое беспомощной паникой и ошибочной решимостью, подкрепленное заимствованным оружием, в обращении с которым человек прискорбно неопытен? Однако, когда Керваль снова поднялся на ноги, он вспомнил, что даже люди не были полными дураками. Иногда были веские причины, по которым им приходилось безумно метаться от тени к тени, и адекватное интеллектуальное обоснование их безумной надежды на то, что тени, к которым они бежали, могли содержать более безопасный выход, чем те, которые они покинули. Иногда — например, когда начинала рушиться крыша храма — были веские причины, по которым даже воинство демона роскоши и гнева могло покинуть алтарь, на котором он недавно возродился, и не менее веские причины для надежды, что в мирских тенях можно найти своего рода безопасность.


Глядя на падающую крышу, Кервалю пришлось предположить, что только своего рода чудо так долго удерживало ее от обрушения. Должно быть, с течением веков оно было значительно ослаблено — и, в конце концов, это было изделие человеческого производства, пусть и вдохновленное демонами. Ничто, созданное людьми, не могло длиться вечно; чудо заключалось в том, что любой такой предмет вообще мог существовать какое-то время. Объединенные усилия туарегов и череполицых, лихорадочно решивших расширить импровизированный вход, чтобы они могли следовать своим мечтам или своим сородичам, дополненные его собственной небрежностью, приведшей к обрушению остатков, очевидно, довели всю древнюю крышу до предела прочности - и неожиданный холокост, который так грубо прервал его ритуал жертвоприношения, нанес решающий удар.


Итак, крыша начала рушиться.


Возможно, подумал Керваль, мне следует убраться с дороги.


В обычных условиях это было бы не то решение, которое требовало бы тщательного рассмотрения или углубленного обсуждения, но бретонец двинулся с места не сразу. Он сформировал намерение переехать, но намерение все еще странным образом переплеталось в его сознании с исполнением, поэтому он чувствовал — как ни странно, — что он уже переехал.


Он также чувствовал — возможно, даже более странно, — что было что-то еще, что должно было произойти, прежде чем он переедет.


Итак, он ждал и наблюдал, как каменная ткань крыши распадается при падении, подобно грозовой туче, стремительно превращающейся в дождь с градом.


Он наблюдал, как небольшие глыбы обрушиваются на статуи, стоявшие в проломах разрушающейся колоннады, разбивая их уродливые головы и бесформенные тела. Он увидел, как другие глыбы совершенно непомерной величины обрушились на огромного идола, который все еще возвышался над ним, размозжив ему голову и сломав обе руки — включая, конечно, ту, что держала инкрустированный драгоценными камнями скипетр.


Когда отрубленное предплечье ударилось о каменный пол, кисть разлетелась на тысячу осколков, но нефритовый скипетр откатился в сторону, по-видимому, не причинив никаких повреждений.


Эдмон Керваль спокойно отошел от своего поста за алтарем, не обращая внимания на каменные глыбы, которые взрывались, как бомбы, падая на неумолимый пол со всех сторон. Он взял скипетр и положил светящуюся головку на свое правое плечо. Тогда — и только тогда — он с военной выверенностью шагнул в окутанные пылью тени, скрывавшие вход в подземный мир.


12.


Ахмад Мелджул дважды падал в кромешной тьме коридоров и дюжину раз стукнулся костяшками пальцев о невидимые и неумолимые стены, но он продолжал безжалостно бежать и отказался выронить ни один из своих клинков, чтобы освободить пальцы.


Если бы не устроенный им пожар, араб мог бы безвозвратно погибнуть, но огонь так яростно жаждал воздуха, что из подземного мира под храмом тянуло сильным ветром, и все, что ему нужно было делать, это подставлять лицо этому ветру. Спросить себя об этом было несложно, учитывая, что ветер был таким прохладным, таким чистым и таким влажным.


В конце концов сквозняк привел его к лестнице, по которой Эдмон Керваль поднимался после своего злоключения в колодце. Мелджул, возможно, споткнулся на ступеньках и сильно ушибся, падая в воду, но удача была на его стороне. Хотя он вообще ничего не мог видеть, он смог безопасно положить свои клинки рядом с собой, в пределах легкой досягаемости. Он сел на ступеньку, опустив в воду только ноги в ботинках, чтобы зачерпнуть воды сложенными чашечкой руками и с благодарностью вылить себе на голову.


Он выпил немного, но совсем немного — у него не было желания заболеть.


Он потерял счет времени, пока сидел там в изнеможении, но его не беспокоила потеря. Время, казалось, было не на его стороне в последние несколько дней, и он не был недоволен возможностью ненадолго забыть о его разъедающей силе. Возможно, подумал он, это был своего рода правящий джинн времени, позволивший ему это сделать — или, возможно, уступка была просто еще одной ловушкой, предназначенной поймать и помучить его. В любом случае, он больше не поднимал глаз, пока свет не резанул его по глазам. Однако, как только появился красный отблеск, Мелджула охватило внезапное беспокойство, что он, возможно, слишком долго медлил, и было бы лучше немедленно броситься в подземную реку, каким бы отчаянным ни казался этот шаг.


Красный свет показал ему пустое пространство, которое он пересек, чтобы добраться туда, где он был, но он также показал ему стены, которые наклонялись к отверстию, из которого он появился. Стены были покрыты грибком и странными темными цветами, в соцветиях которых гнездились скорпионы размером с его ладонь. Скорпионы, в свою очередь, были добычей пиявок, которые предпочитали ихор насекомых крови позвоночных.


Ничто из этого откровения не могло и не испугало бы его, если бы не жуткое качество красного излучения, которое освещало и возбуждало их — но в этом сиянии было что-то такое, что не просто приглашало, но требовало ужаса.


Мелджул почувствовал, как участилось биение его встревоженного сердца, и почувствовал, что находится в смертельной опасности. Ему потребовалось целых три минуты, чтобы осознать, что свет исходит от скипетра, который раньше держал идол в храме: скипетра, который был надежно защищен от кражи на протяжении тысячелетий, несмотря ни на что, и продолжал все это время выполнять свою терпеливую и своеобразную работу.


Теперь у Эдмона Керваля все было в порядке.


Артефакт, должно быть, был тяжелым, но Керваля, казалось, вполне устраивала его масса. Бретонец положил светящуюся головку устройства себе на плечо, но Мелюль сомневался, что он делал это, чтобы облегчить ее вес; арабу показалось, что Керваль просто хотел держать свечение как можно ближе к своему лицу, чтобы сохранить свет в своих собственных светящихся глазах.


“Ахмад Мелджул, друг мой”, - сказал Керваль совершенно ровным тоном. “Рад видеть тебя снова. У тебя все еще есть мой меч и сумка?”


“Да, хочу”, - ответил Мелджул, медленно поднимаясь на ноги и меняя позу так, чтобы смотреть вошедшему прямо в лицо. “Лезвие такое же острое, как и прежде, но мешочек немного легче. Боюсь, твой запас ваты для растопки совсем иссяк. Мне она была нужна”.


“Неважно”, - небрежно сказал Керваль. “В конце концов, мы партнеры в этом предприятии. Мы должны объединить наши ресурсы, а также наши награды, если мы хотим играть в игру так, как в ней нужно играть. Азазель не будет побежден за один день, и Джекон оказался печальным разочарованием. Возможно, он был одним из тех несчастных, запечатанных в бутылке, которые сошли с ума, лежа на дне моря.”


Мелюль был крайне удивлен этим замечательным заявлением, но поостерегся выражать свое удивление, уже осознав — в очередной раз продемонстрировав свое интеллектуальное мастерство, — что Эдмон Керваль совершенно безумен. Араб знал, что с сумасшедшими нужно потакать или, по крайней мере, не раздражать. В любом случае, он был ответственен за бедного дурачка, втянув его в эту авантюру, совершив убийство.


“Ты абсолютно прав, мой друг”, - сказал Мелджул. “Мы должны объединить наши ресурсы, а также наши награды. Как ты думаешь, сколько драгоценных камней в головке этого скипетра и сколько они могут стоить? — помня, конечно, о том, что наши старые противники, торговцы, будут полны решимости обмануть нас, когда мы их продадим.”


“Боюсь, в денежном выражении они не представляют большой ценности”, - небрежно сказал Керваль. “Мы в любом случае не смогли бы их продать, потому что у них есть собственность, которая гораздо полезнее для нас, чем просто деньги”.


“И что это?” Спросил Мелджул.


“Соблазнение”, - ответил Керваль. “Мы должны использовать это с умом, если хотим извлечь из этого наибольшую выгоду, но мы с вами исключительно умные люди, не так ли? Мы аристократы ума, так же как и плоти, и наш ум скорее приумножился, чем уменьшился из-за того, что для нас настали трудные времена. Соломон, которого вы называете Сулейманом, имел отличную репутацию мудреца, но он жил в примитивные времена. С тех пор произошел прогресс, не так ли? Представьте, что мы с вами могли бы сделать с магической поддержкой, которая была у Соломона! Представьте, что мы сможем с этим сделать в нашем собственном, более сложном мире!”


Тогда Мелджул начал понимать правду. Он понял, что красный блеск в глазах Керваля, в конце концов, не был отражением света скипетра или огня безумия. Он старался не хмуриться. Он осторожно наклонился, чтобы поднять саблю Керваля, взяв ее за лезвие, чтобы протянуть рукоятью вперед своему товарищу.


Керваль принял подношение, а затем подождал, пока Мелджул снимет пояс, ножны и мешочек, которые к нему прилагались. Однако, когда Мелюль попытался вручить ему все эти вещи сразу, бретонец приподнял локти, чтобы подчеркнуть тот факт, что его руки были заняты. Затем другой мужчина слегка повернулся, используя язык жестов, чтобы показать, что Мелджул может обернуть пояс вокруг его талии и застегнуть его, чтобы саблю можно было безопасно вложить в ножны.


Мелджул знал, что это будет последний момент принятия решения. Если он намеревался напасть на своего бывшего партнера, он должен был сделать это сейчас; позже сделать это будет гораздо сложнее. Казалось, не было никакой срочной необходимости в проведении подобной атаки, но он не мог не задаваться вопросом, чему он мог бы себя посвятить, если бы согласился на возобновление их сотрудничества.


Араб колебался. “Мне показалось, “ сказал он, - когда я наблюдал за вашим выступлением у алтаря, что кровь жертвы злому богу могла запятнать вас”, - мягко заметил он. “Действительно, иллюзия почти убедила меня, что она вошла в твою плоть, когда ты принес в жертву туарегов”.


“Полагаю, я был запятнан”, - признался Керваль. “И я признаю, что сейчас во мне есть что-то, чего не было раньше — но все, что я принял в свою плоть и свою душу, было просто ответом на жажду, которая у меня уже была — жажду, которая есть у всех людей, хотя есть некоторые, которые, кажется, получают извращенное удовольствие от своего отказа уступить ей. Мы пришли сюда в поисках обогащения, мой друг, и мы его нашли. Неужели ты не готов, мой дорогой Ахмад, после всего, что мы выстрадали, заявить права на все свое наследство?”


“Если ты позволишь мне так выразиться, мой дорогой Эдмон, ” мягко сказал Мелюль, - ты сам не свой с тех пор, как упал в колодец. Я не совсем уверен, что сейчас о тебе думать.”


“От вас не требуется ничего делать из меня”, - возразил Керваль. “Я человек, сделавший себя сам, каким хотят быть все гордые бретонцы из хорошей семьи. Вопрос в том, что ты сделаешь из себя?”


Мелджул оглядел стены, которые все еще кишели экзотическими паразитами. Он вспомнил, что провел рукой по этим стенам и не обнаружил на них ничего хуже, чем слизь раздавленных грибов. Скорпионы воздержались от того, чтобы ужалить его, а пиявки воздержались от того, чтобы высосать его кровь, точно так же, как рогатые гадюки в храме ранее воздержались от того, чтобы укусить его. Это не было свойственно этим существам; очевидно, они действовали под каким-то инопланетным влиянием. Другие люди могли бы посчитать это влияние великодушным и доброжелательным, но Ахмад Мелджул был человеком, который следовал требованиям своей профессии, перестав верить в доброту, не говоря уже о великодушии. Он вспомнил обещание, данное им в пустыне, присягнуть на верность любому джинну, который, возможно, захочет взять на себя труд спасти его. Возможно, этот человек слышал, а возможно, и нет, но в любом случае он должен был выполнить свое обещание. В конце концов, он был человеком, который серьезно относился к своим обязанностям.


“У меня никогда не было ни малейшего стремления стать священником или волшебником”, - спокойно сказал Мелджул. Он не знал, что это правда, пока не сказал это, но это было правдой. Он тоже не знал, что это не имеет значения, пока не сказал это, но это было неуместно.


“Если бы ты напал на меня, мой друг, ” спокойно заметил Керваль, “ тебе нужно было бы действовать очень быстро и чрезвычайно умно. Возможно, ты смог бы пронзить меня насквозь, прежде чем я вышибу тебе мозги, а возможно, и нет. Я думаю, что нет, но вы можете не согласиться, поэтому я не буду настаивать; вместо этого давайте спокойно посмотрим на возможные результаты. В одном случае я умру, а ты будешь жить; в другом - ты умрешь, а я буду жить; в третьем - мы оба умрем. Рассмотрим только первую, единственную из трех, которую вы можете счесть менее катастрофичной. Что бы ты сделал, если бы я лежал, распростертый на лестнице, а скипетр выпал из моей руки? Ты бы поднял его или оставил там, где он лежал? Возможно, ты был бы героем в глазах своих собратьев, если бы убил меня, и, возможно, ты был бы дураком — но в любом случае, кем бы ты стал после этого? Кем бы ты стал, если бы стоял здесь совсем один, со скипетром у своих ног?”


Ахмад Мелджул рассмеялся. “Справедливое замечание, ” признал он, “ но ненужное. У меня нет ни малейшего намерения нападать на тебя, мой друг, хотя я чувствую притягательную силу скипетра. Я убийца и вор, но я не тот человек, который предаст друга — даже друга, который не совсем в себе. Решение, над которым я колеблюсь, заключается всего лишь в том, оставаться ли мне с тобой теперь, когда ты сошла с ума, или одержима, или и то и другое вместе, или идти своим путем.”


Человек с огнем в глазах медленно моргнул, как будто хотел, чтобы они не перегрелись. “Я прошу прощения, мой друг”, - сказал он. “Я, как ты говоришь, сейчас не совсем в себе, но я быстро учусь. Я поступлю с тобой так, как безуспешно пытался поступить с приспешниками Джекона. Я не буду давать тебе никаких обещаний, хотя, смею сказать, мог бы. Я, конечно, мог бы пообещать тебе богатство, власть и роскошь. Я, вероятно, мог бы пообещать тебе долю в империи — и то, что стоит больше этого, хотя ты можешь в это и не поверить: долю во всей радости и триумфе строим империю, формируем ее природу и будущее. Однако я не буду этого делать, поскольку пока не уверен в том, чего я мог бы достичь для себя в этом только что зародившемся мире; вместо этого я предложу вам возможность сделать из себя что-то, что больше, чем вы есть сейчас, и лучше. Что касается гонорара, который вы должны заплатить взамен — что ж, я сыграю роль честного торговца и признаю вам, что он чрезвычайно высок, хотя его можно и не снижать.


“Теперь ты знаешь все, что тебе нужно знать, мой друг, и ты понимаешь больше, чем большинство мужчин когда-либо будут иметь честь понимать. Итак, скажи мне, Ахмад Мелджул: что ты о себе думаешь?”


Мелджул все еще колебался, но он знал, что теперь это колебание было не более чем демонстрацией гордости. Он уже знал, что должен делать, кем он был и кем собирался стать. В каком-то смысле он знал это с момента, непосредственно предшествовавшего тому, когда он повернулся в седле, чтобы всадить стрелу в грудь одного из преследующих его череполицых, чтобы выиграть себе и Кервалю краткую передышку от долгого преследования. Это был момент, когда он впервые осознал, что через пустыню проходит своего рода дорога: дорога, пока невидимая для Эдмона Керваля, но достаточно ясная для выросшего в пустыне человека; дорога, которая приведет их обоих к вечным мукам.


Как только Мелджул начал различать древние следы этого маршрута, он понял, что по этому пути нельзя идти легкомысленно или беспечно - но он также знал, что каждая дорога, по которой он когда-либо шел за всю свою жизнь, по суше или по морю, была направлена на то, чтобы пересечься с ним. Теперь он понимал, что уже миновал перекресток своего собственного существования, и что только совершенно человеческая способность к отрицанию и самообману удержала его от осознания того, что разрыв между ожиданием и свершением всегда является иллюзией времени и мысли.


Ахмад Мелджул надел пояс с мечом на талию Эдмона Керваля и застегнул его для него.


Керваль вложил саблю в ножны. “ Мы не можем терять времени, мой друг, - сказал бретонец. “ Нам нужно как можно скорее найти безопасный выход отсюда. Эта дорога уведет нас гораздо дальше, и нам лучше всего продолжать в том же духе. Джинны возвращаются, чтобы вернуть свое наследие; предстоит проделать кропотливую работу и сыграть в замечательную игру. ”


“Я уверен, что ты прав, мой друг”, - ответил Мелджул. “Я думаю, в эту игру стоит сыграть — что, возможно, и к лучшему, учитывая, что, похоже, это единственная игра, в которую нас примут как игроков”.


Затем они отправились во тьму, довольные своей дружбой, ведомые красным светом и собственным восстановленным зрением.


OceanofPDF.com


ОБ АВТОРЕ


Брайан Стейблфорд родился в Йоркшире в 1948 году. Несколько лет он преподавал в Университете Рединга, но сейчас работает писателем полный рабочий день. Он написал множество научно-фантастических романов в жанре фэнтези, в том числе "Империя страха", "Лондонские оборотни", "Нулевой год", "Проклятие Коралловой невесты", "Камни Камелота" и "Прелюдия к вечности". Сборники его рассказов включают длинную серию рассказов о биотехнологической революции, а также такие своеобразные произведения, как "Шина и другие готические рассказы" и "Наследие Иннсмута" и другие продолжения. Он написал множество научно-популярных книг, в том числе "Научный роман в Британии, 1890-1950"; "Великолепное извращение: упадок литературного декаданса"; "Научные факты и научная фантастика: энциклопедия"; и "Вечеринка дьявола: краткая история сатанинского насилия". Он написал сотни биографических и критических статей для справочников, а также перевел множество романов с французского языка, в том числе книги Поля Феваля, Альбера Робида, Мориса Ренара и Дж. Х. Розни Старшего.