# Лошадь под водой

Лен Дейтон

Лошадь под водой


Шпионские истории

Сюжет: неназванный агент отправляется в Португалию, чтобы разобраться с большим количеством фальшивых банкнот, поступающих на берег; эти фальшивые деньги могут быть использованы для финансирования групп, выступающих против диктатуры Салазара. Но многих людей интересует источник фальшивых заметок, и оказывается, что в этом источнике хранится нечто большее, чем просто деньги...

Это вторая часть из четырех книг о безымянном WOOC(P) агент: Ipcress File занял первое место, а Funeral in Berlin и Billion Dollar Brain — третье и четвертое.


Лошадь под водой


Лен Дейтон


[Гарри Палмер 02]


1963 год

«Лошадь под водой» содержит все ингредиенты классического романа Дейтона. В этой взрывной истории о шантаже, предательстве, убийствах и торговле наркотиками мертвая рука давно побежденной нацистской Германии тянется к Португалии, Лондону и Марракешу, а также ко всем неонацистам сегодняшней Европы. Детали пугают, действие очень жестокое, а история актуальна, как досье МИ5. Герой нагл, склонен к ошибкам, придирчив и капризен – иначе говоря, человечен. Возможно, вы найдете его менее привлекательным, чем мужчины, против которых он работает. Как он говорит: «Многое зависит от того, с какой стороны почтового ящика вы отдохнете!»

Я не могу сказать, какова может быть истина; Я рассказываю историю так, как она была рассказана мне. СКОТТ

Пожалуй, худшее положение судна — это попасть в шторм на подветренном берегу. При этом следует соблюдать следующие... правила:

1. Никогда не позволяйте своему судну оказаться в таком затруднительном положении...

КАЛЛИНГЕМ,

Морское дело: заметки для юного моряка

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ РЕГИСТР.

Прилагаемый оригинал документа под номером lwk/649/1942 находится в личном деле Смита Генри,

СДЕЛАТЬ ГОРЯЧЕЕ ОТСОЕДИНЕНИЕ

ГОРЯЧАЯ КОПИЯ

OceanofPDF.com

НЕ УНИЧТОЖАТЬ

НЕ ПЕРЕДАВАТЬ

НЕ ПЕРЕСЕКАЙТЕ ССЫЛКУ. В ЛЮБОМ ДРУГОМ ДОКУМЕНТЕ

Этот документ требует _______приоритета для удаления из этого файла.

Палата общин.

Лондон, Юго-Запад

Воскресенье, 26 января 1941 года.

Дорогой Уолтер,

Я попрошу вас перевернуть этот сонант, который вы прочитали. Сообщите KEF, что он также готов поставить с завода в Лионе все, что вы попросите. Напомните ему, что не французское Сопротивление выплачивало ему зарплату за последние десять месяцев. Я хочу, чтобы дымоходы снова дымили как можно скорее, иначе я продам весь завод.

Будут ли ваши люди из Вермахта заинтересованы в покупке этого места? Если вы заинтересуетесь, я назначу вас агентом по обычной ставке. Конечно, фабрика в свободной зоне Виши могла бы быть полезной в свете этого «торговли с уставным списком врагов»?

Я думаю, эти люди здесь начинают понимать, какой ветер подул, и уже немного бравады исчезло. Запомните мои слова: если ваши товарищи действительно вступят в конфликт с Советами, мы, британцы, не замедлим понять, что большинство из них будет сделано. Наш завод в Латвии теперь рухнул, когда его свергли большевики, и я могу только сказать, как я рад, что планы относительно Буковины не осуществились. Я формирую «Мозговой трест» (как сейчас говорят) из людей, которые согласны со мной по этим вопросам, чтобы, когда страна наконец придет в себя, мы были в состоянии что-то с этим сделать.

Вы правы насчет толпы Рузвельта, теперь, когда он в безопасности в третий раз, они будут разжигать здесь злобную карательную позицию социалистической мафии. Однако, как вы знаете, Рузвельт — это не Америка, и до тех пор, пока ваши люди не сделают ничего глупого (например, не сбросят бомбу на Нью-Йорк), лишь небольшое число людей захотят взять в руки оружие, если это означает подавление бомбы. кассовый аппарат.

Сожгите это сейчас, Ваш Генри.

1 Сладкий разговор

Марракеш: вторник

Марракеш – это именно то, что пишут в путеводителях. Марракеш – древний город-крепость, окруженный оливковыми рощами и пальмами. За ним возвышаются горы высокого Атласа, а в городе на рыночной площади Джемаа-эль-Фна полно жонглеров, танцоров, фокусников, рассказчиков, заклинателей змей и музыки. Марракеш — сказочный город, но в этой поездке мне не удалось увидеть ничего, кроме раздутого мухами гостиничного номера и неподвижных лиц трех португальских политиков. Мой отель находился в старом городе; Медина. Комнаты были отделаны коричнево-кремовой краской, а стены украшали объявления, призывающие меня не делать разные вещи на французском языке. Из соседней комнаты доносился шум воды, капающей в грязную ванну, и крик неутомимого сверчка, а сквозь разбитые москитные сетки в окне доносился музыкальный звук арабского города, продающего свои товары.

Я снял галстук и повесил его на спинку стула. Моя рубашка внезапно похолодела на пояснице, и я почувствовал, как капля пота мягко скатилась по носу, заколебалась и упала на «Лист 128: Передача стерлинговых активов правительства Португалии, находящихся в Соединенном Королевстве, мандаты». или Зависимость от правительства-преемника».

Мы пили слишком сладкий мятный чай, жевали миндальные и медовые пирожные, и я утешался мыслью, что вернусь в Лондон через двадцать четыре часа. Возможно, это игровая площадка для миллионеров, но ни один уважающий себя миллионер не увидит здесь мертвым летом. Было десять минут пятого вечера. Весь город гудел от мух и разговоров; в кафе, ресторанах и борделях были только стоячие места; карманники работали попеременно. - Очень хорошо, - сказал я, -

«Доступность тридцати процентов ваших стерлинговых активов, как только британский посол в Лиссабоне убедится, что вы имеете рабочий контроль над столицей». Они согласились на это. Они не обезумели от радости, но согласились на это. Эти революционеры были жесткими торговцами. 2 Старое решение

Лондон: четверг

WOOC(P) владел небольшим участком грязной недвижимости на немытой стороне Шарлотт-стрит. Внешний вид моего офиса напоминал иллюстрацию Крукшенка к Дэвиду Копперфилду, а оседание привело к образованию равнобедренного треугольника под дверью, что сделало внутренние телефоны ненужными.

Долиш был моим шефом. Когда я передал ему отчет о своих переговорах в Марракеше, он положил его на свой стол, как краеугольный камень Национального театра, и сказал: «Министерство иностранных дел собирается представить пару новых идей по ведению переговоров с Португальской революционной партией». '

— Чтобы мы с ними справились, — поправил я.

— Высшая оценка, мой мальчик, — сказал Долиш, — ты уловил этот аспект их маленькой схемы.

«Я покрыт шрамами от хороших идей О'Брайена».

— Ну, этот лучше большинства, — сказал Долиш.

Долиш был высоким седовласым государственным служащим с глазами, похожими на дальний конец длинного туннеля. Долиш всегда стремился умиротворить другие отделы, когда они просили нас сделать что-то сложное или глупое. Я рассматривал каждую работу с точки зрения людей, которым придется делать грязную работу. Именно так я видел эту работу, но Долиш был моим хозяином.

На маленьком старинном письменном столе, который Долиш принес с собой, когда возглавил отдел - WOOC(P), - лежала пачка бумаг, перевязанная розовой официальной лентой. Он быстро пролистал их.

«Это португальское революционное движение…» — начал Долиш; Он сделал паузу.

— Вос нао ведес, — ответил я.

— Да, ВНВ — это «не видят», не так ли?

«Vos» по-французски то же самое, что и «vous», — сказал я; «это «ты не видишь».»

— Совершенно верно, — сказал Долиш, — ну, этот ВНВ хочет, чтобы ОО выделило вперед значительную единовременную сумму денег.

«Да, — сказал я, — в этом и проблема с легкими планами оплаты».

Долиш сказал: «Предположим, мы могли бы сделать это бесплатно». Я не ответил. Он продолжил: «У берегов Португалии стоит лодка, полная денег. Это деньги, которые нацисты подделывали во время войны. Английские и американские бумажные деньги.

Я сказал: «Значит, идея в том, что ребята из ВНВ возьмут деньги с затонувшей лодки и используют их для финансирования своей революции?»

— Не совсем, — сказал Долиш. Он прощупал горячие угли трубки спичкой. «Идея состоит в том, что мы получим для них деньги с затонувшей лодки».

'О, нет!' Я сказал. — Вы, конечно, не согласились на это. За что получают деньги разведывательное подразделение FO [разведывательное подразделение министерства иностранных дел, часть МИ-6]?'

— Иногда я задаюсь вопросом, — согласился Долиш, — но, полагаю, у офицеров полиции тоже есть свои проблемы.

— Не рассказывай мне о них, — сказал я, — это может сломать меня эмоционально. Долиш кивнул, снял очки и промокнул темные глазницы хрустящим носовым платком. Позади него, на подоконнике, светило солнце. закатывал пыльные документы в стопки бренди.

На улице внизу мужчина с двойным рожком был недоволен сложившейся организацией дорожного движения.

«ВНВ сообщает, что у берегов Португалии находится потерпевший крушение корабль».

Долиш никогда не смог бы вам ничего сказать, не нарисовав диаграмму. В блокноте золотым карандашом он нарисовал небольшой формализованный корабль. «Это был немецкий военный корабль, направлявшийся в Южную Америку в марте 1945 года. Внутри него находится значительное количество отличной фальшивой валюты, пятифунтовые банкноты, пятидесятидолларовые банкноты и некоторые настоящие шведские вещи. Разумеется, речь шла о высокопоставленных нацистах, ищущих изгнания». Я ничего не говорил. Долиш протер глаза, и я услышал, как движение снаружи снова начало двигаться.

«ВНВ хотят, чтобы мы помогли им вернуть эти предметы. Для «помогите им найти» вы можете прочитать

«подарить им». ПО рассматривают это как способ поддержать то, что, по их мнению, является неизбежной сменой власти, не вовлекая нас слишком глубоко и не требуя каких-либо денег. Комментарий?'

Я сказал: «Вы имеете в виду, что португальские революционеры должны использовать фальшивые деньги США и подлинные шведские деньги для покупки оружия и в целом для финансирования политического Пола Джонса, но английские деньги они не могут использовать, потому что дизайн пятерки был изменен». .'

— Совершенно верно, — сказал Долиш.

Я сказал: «Я циничен. У вас есть название корабля, карта местоположения затонувшего корабля и немецкие коносаменты Исторического управления Адмиралтейства?

— Пока нет, — ответил Долиш, — но я подтвердил, что в этом регионе было изрядное количество фальшивых пятерок. Возможно, они появились после крушения. Также у ВНВ есть местный рыбак, который уверен, что найдет его».

«Пункт второй, — продолжал я, — идея состоит в том, что мы организуем подрывную операцию в Португалии, которая представляет собой диктатуру, с какой бы стороны диспетчерской будки вы ни стояли. Это само по себе сложное предприятие, но мы собираемся сделать это в сотрудничестве или от имени этой группы граждан, чьей открыто провозглашенной целью является свержение правительства. То, что вы мне скажете, вызовет у Его Величества меньшее замешательство, чем вложение нескольких сотен тысяч на банковский счет для них.

Долиш поморщился.

«Хорошо, — сказал я, — так что давайте не будем иметь ложных представлений о мотивации. Это способ сэкономить деньги, подвергаясь значительному риску – нашему риску. Я вижу работу усердной PST [Постоянный министр финансов: глава казначейства и, следовательно, носит титул «глава государственной службы Его Величества».]

маленький ум. Он собирается организовать революцию, в то время как американцам придется ее финансировать, потому что во всем мире появляется так много фальшивых долларов. Но Казначейство ошибается».

Долиш резко поднял голову и начал постукивать карандашом по дневнику на столе. Двойной рожок почти достиг Оксфорд-стрит. 'Ты так думаешь?' он сказал.

— Я знаю, — сказал я ему. «Эти португальские персонажи — крутые парни. Они были рядом. Они хорошо избавятся от британских вещей, и тогда в Казначействе будут вытянутые лица и маленькие розовые памятки.

Мы сидели молча несколько минут, пока Долиш рисовал неспокойное море над своим рисунком лодки. Он развернул стул так, чтобы видеть сквозь темные окна, выдвинул вперед нижнюю губу и постучал по ней карандашом. В промежутках между этим он сказал «Мммм» четыре раза. Он повернулся ко мне спиной и начал говорить. «Шесть месяцев назад О'Брайен сказал мне, что знает сто пятьдесят экспертов по мировой валюте. Он сказал, что было семеро, кто знал все ответы о его перемещении, но когда дело дошло до незаконного перемещения и изменения, О'Брайен сказал, что каждый раз вы будете его выбором».

— Я польщён, — сказал я.

«Возможно», — сказал Долиш, считавший незаконный талант сомнительной добродетелью; — Но Казначейство может передумать, если узнает, насколько сильно вы против этого.

«Не продавайте билеты из-за этого», — сказал я ему. «Какой FST [финансовый секретарь казначейства, который имеет дело непосредственно с премьер-министром и руководит казначейством по выполнению решений правительства] упустит шанс сэкономить, возможно, миллион фунтов стерлингов?

Вероятно, Коллегия геральдиков уже разработала герб.

Я был прав. Через десять дней я получил письмо, в котором мне предлагалось явиться в Учебную школу дайвинга RN (Курс мелкого погружения № 549) на HMS Vernon. ФСТ собирался получить графский титул, а я — сертификат водолазного Адмиралтейства. Как сказал Долиш, когда я пожаловался:

— Но ты — очевидный выбор, старина. Он написал цифру «один» в своем блокноте и сказал: «Один, Лиссабон, 1940 год, много контактов, вы немного говорите на жаргоне». Два, — написал он, два.

'Валютный эксперт. Третье, — написал он «трое», — вы были причастны к первым контактам с ВНВ в Марокко в прошлом месяце».

— Но обязательно ли мне идти на курсы водолаза? Я спросил. «Будет сыро и холодно, и все это произойдет рано утром».

«Физический комфорт — это всего лишь состояние души, мой мальчик, он сделает тебя готовым к бою; и вообще,'

Долиш доверительно наклонился вперед: — Знаешь, ты будешь главным, и ты не хочешь, чтобы эти мерзавцы ныряли внизу в поисках хитрого дыма. Затем Долиш издал любопытный полифонический звук, поначалу довольно высокий, заканчивающийся вибрацией нёба и заканчивающийся распространением табачного пепла по комнате. Я смотрел недоверчиво; Долиш рассмеялся.


3 Подводные нужды

Рядом с Кошамом на автомагистрали А3 есть участок, откуда внезапно открывается вид на всю Портсмутскую гавань. Это пространство внутренних вод представляет собой огромный серый треугольник, указывающий на Солент. Края представляют собой острые зазубренные узоры доков, пристаней и плотин, окружающих бесцветную воду. С тех пор, как я выехал на трассу А3 в Кингстон-Вейл около 6.45 утра , сквозь низкие облака просачивался пронизывающий дождь. Витрины выбрасывали полистироловые рождественские елки и заказывали резвящихся ягнят. По дороге на работу люди украдкой заглядывали в витрины магазинов, чтобы узнать, сколько их родственники заплатили за полученные подарки. Снег лежал уже давно. Слой за слоем кристаллизовались и затвердевали в абстрактные формы. Теперь он сидел, как ребенок-правонарушитель, пристально глядя на прохожих и заставляя их попытаться сдвинуть его с места. Земля впитала в себя столько холода, что дождь сделал лед скользким слоем. Я замедлил шаг, когда по улицам толпились рабочие фабрик и верфей. Я свернул к воротам из красного кирпича корабля « Вернон». Там стоял рядовой в клеенчатых куртках, блестевших, как лакированная кожа. Он махнул мне рукой, чтобы я остановился. Я подошел к крыльцу, где сидели, прижавшись друг к другу, с руками в карманах, полдюжины матросов в мокрых, обвисших плащах. От хрупкого Танноя пришло сообщение для дежурной вахты. Я постучал в стойку.

Молодой рейтинг поднял глаза от разных частей велосипедного звонка, лежавших перед ним на столе.

'Могу я помочь вам, сэр?'

— Секция инструкторского дайвинга, — сказал я.

Он попросил у оператора номер и сел с остекленевшими глазами, ожидая соединения. На доске объявлений я прочитал, что ДМ вахты отвечает за котлы, когда в камерах находятся мужчины. Под ним висел медный горн с полированными вмятинами. Я вошел в учетную запись посетителей

«Время прибытия 08.05», — капнула капля дождя на страницу. Внутри офиса были отполированные линолеумы и белые ремни, которые идут в системах военной полиции во всем мире. Моряк с двумя значками взял трубку и несколько раз ударил по трубке. Появился ПО с коричневым эмалированным чайником. Он посмотрел на мои полномочия в Адмиралтействе.

— Все в порядке, отвезите его в Дайвинг. Он исчез, все еще держа чайник обеими руками. Таран бил по бетонным дорогам и тропинкам, и носовые носовые части больших свежевыкрашенных кораблей задумчиво капали. Секция обучения дайвингу представляла собой здание, похожее на сарай, в котором раздавался шум движущихся металлических барабанов. За проволочным экраном располагалась стойка из оргалитового картона и мускулистый рейтинг.

— Курс 549? он спросил.

— Да, — сказал я. Он с сомнением взглянул на мой гражданский плащ. В утреннюю вахту над Танным раздался звон одного колокола. Высокий однополосый крючок обменял сигарету «Голуаз» на полчашки темно-коричневого чая, а я погрел руки об эмалированные стенки кружки. Я знал, что все это произойдет рано утром.

Серый зимний свет и влажный туман проникали в крошечные окна и освещали жесткие линии школьных парт, на которых выгравированы сердечки, узоры и инициалы. Я оглядел класс. За другими столами сидели тихие, гладколицые «НО» с тщательно запачканными золотыми полосками, обернутыми вокруг начищенной синей камвольной ткани. Они тихо, по-клубному, разговаривали. Я нашел свои сигареты и закурил. Позади меня кто-то сказал: «... и спальни тоже будут полностью G-Plan...»

«Поехали», — сказал кто-то другой. Дверь щелкнула и открылась. Благодаря плавному легердемену, отточенному среди тирании оружейных мастерских, класс привлек внимание к полувыкуренным сигаретам. Золотая рука старшего офицера помахала нам, чтобы мы расслабились, и подарила нам немного «командного духа», немного «упорно работать и усердно работать», одну «добро пожаловать на борт», а затем подарила нам старшего старшину Эдвардса.

Капитан полиции Эдвардс был розовым человеком. Лицо у него было одинакового оттенка, не более розовое у губ и не менее розовое вокруг глазниц. Он сжал розовую правую руку в розовой левой и толкнул их к полу, словно пытаясь справиться с почти неуправляемым весом. Волосы у него были короткие, цвета «щекотки», и ему очень хотелось узнать, как высоко он сможет поднять подбородок, не упуская из виду свой класс.

«Увидев, что это курсы для офицеров, некоторые молодые джентльмены могут подумать, что не нужно соблюдать должную осторожность и внимание в отношении часов начала занятий. Хотелось бы сразу исправить это впечатление. Опоздавшие не войдут, повторяю, в класс после закрытия двери, а явятся в кабинет лейтенанта-командора. Третья дверь справа по коридору. Любые вопросы. Верно.' Вопросов быть не могло.

На лацкане саржевой куртки капитана Эдвардса красовалась звезда, водолазный шлем, корона из красных ниток, а небольшой CCPO Эдвардс был профессиональным водолазом, экспертом, «дайвером с допуском». Он прошел в конец класса и поставил на каждую парту большие картонные коробки. «Не смей прикасаться, пока тебе не прикажут», — крикнул он молодому лейтенанту-казначею в первом ряду, добавив через несколько мгновений: «сэр». Несколько офицеров ухмыльнулись друг другу, но я не заметил, чтобы кто-нибудь начал открывать ящик.

«Хорошо, приготовьте свои тетради, и я не хочу, чтобы кто-то просил карандаш», — сказал он, вероятно, в тысячный раз. «Это ваш комплект, проверьте его; подпишитесь на это. Я не хочу, чтобы кто-нибудь просил у меня запасной капот. Следите за своим снаряжением, и оно позаботится о вас. Потеряешь что-нибудь, придешь и расскажешь мне об этом, и знаешь, что я сделаю? А вы, сэр? Знаешь , что я сделаю? Шеф разговаривал с офицером из спальни G-Plan.

— Я пошучу, сэр, вот что я сделаю; шутка. Шеф не выдал признаков смеха ни сейчас, ни в будущем: я на мгновение подумал, что LARF — это какой-то странный морской глагол. Существует множество различных степеней навыков дайвинга. Первые погружения совершаются с дайверами на конце поводка, как купающийся породистый пудель. Через три недели мы станем ныряльщиками на мелководье — низшей формой подводной жизни. Мы готовились стать любителями. Любой член экипажа корабля мог добровольно принять участие в этом курсе и стать тем, кто будет делать перевернутые отжимания на ракушках, чтобы обнаружить чужеродный след разрушения. Другие могут остаться здесь, в Верноне , чтобы сбросить с себя оковы власти и в одиночестве плавать в темном море в качестве фридайвера; но именно Clearance Divers потратили долгие профессиональные годы, чтобы изучить весь набор трюков, от медного шлема до резиновых ласт. CPO Эдвардс был именно таким человеком. Наконец нам разрешили открыть большие коричневые коробки, пока старший офицер полиции распевал нам их содержимое.

— Комбинации, синий шерстяной, один. Вот и все, сынок. Синий шерстяной человечек, связанный старой девой. Платье белое шерстяное, одно. Вот и все — я знаю, что это пуловер с высоким воротником, но ты подписываешься на Фрок. Я не несу ответственности за военно-морскую номенклатуру. Шлем синий шерстяной, один. Держите голову в тепле — одно из первых правил дайвинга. Верно. Варежки свободного потопа, одна пара. Верно. Кольцо на шею, одно. Нет, это твоя шейная печать. Кольцо на шее металлическое. Он издал кудахтанье и прошел через комнату, молчаливо протестуя против ужасающего невежества. 'Верно. Зажим для шеи, один. Металл, сынок, штука, которая крепится к твоему кольцу на шее. Правое шейное уплотнение, одно. Ну куда ты это положил?

Посмотри, оно у него на столе , — затем уже более громким голосом, — присмотри за своим оборудованием, ты уже все это перепутал. Говорю вам, рейтинговые дайверы на другом курсе набросятся на вас, как на весельчака, играющего в «Корону и Якорь».

К этому моменту все рассматривали снаряжение, как дети рождественским утром. Там были цельные черные резиновые костюмы, растягивающиеся в двух направлениях и плотно облегающие запястья, а также пояс и подводный нож. К этому моменту класс стал напоминать склад военных излишков.

— У нас есть выходной до конца дня, шеф? кто-то спросил.

«На повестке дня есть несколько вопросов», — сказал CPO Эдвардс. — Сбор в лазарете для прохождения медосмотра, полчаса в рекомпрессионной камере и быстрое погружение в резервуар для всех вас.

'Сегодня?' — сказал Джи-План. Он выглянул в окно; по дорогам депо дождь снова поднимался вверх и образовывал толстый ворсистый ковер влаги.

— Да, в резервуаре тебе будет уютно и сухо, — сказал Эдвардс. «Это не глубина, сынок, делаешь ты миру добро. Следующий инструктивный период второй: (а) обращение с мокрым снаряжением, (б) укладка мокрого снаряжения и (в) подводные сигналы».

«У нас не будет много времени на обед», — сказал Джи-План. Шеф наслаждался этим моментом. Он улыбнулся спокойной старомодной улыбкой.

— Обед будет подан на водолазной позиции, сэр. Горячий кофе и сэндвичи. Раздался шквал комментариев: «В конце концов, вы найдете лучшее», — сказал Шеф, ни к кому конкретно не обращаясь. «У вас не будет больших счетов за столовую, а если вы собираетесь заниматься водолазами, то вам не принесет особой пользы выпивка в баре в кают-компании».

*

Если кто-то прижался плашмя к стене, которую я научился называть переборкой, на тебя попадет лишь небольшая часть сильного дождя. Позади нас водолазы-ремесленники сваривали и стучали по скамейкам. После того, как мы оказались в резервуаре, они продолжили выполнять те же задачи под водой. Водолазный бак представлял собой выкрашенный в серый цвет газометр, укрепленный крестообразными балками. Над нами в комбинезоне «дхоби», почти белом, стоял высокий однополосый крючок. Он крикнул нам: «Готовы к номеру четыре».

Младший лейтенант из спальни «Г-Плана» проковылял вперед, неловко надев ласты. Ветер срезал тонкую струю воды с верха резервуара и выплеснул ее в сторону. Он с треском ударился о бетон и расплескался по нашим черным резиновым ногам. Номер четыре был наверху. Высокий старший матрос произносил инструкции, которые были отброшены ветром и понеслись по гавани. Номер четыре кивнул и начал спускаться по лестнице в резервуар. Я посмотрел сквозь одну из стеклянных панелей. Он был размером с большой экран телевизора. Морская вода внутри была мутно-зеленой, а небольшие частицы животных и растений покачивались с нейтральной плавучестью. Я видел, как четвертый номер спотыкался по полу резервуара. Скафандр внезапно выбросил поток пузырей из предохранительного клапана на его левом плече. Он позволил противолегкому создать слишком большое давление. В военное время такая ошибка могла привести к мгновенной смерти. Этими кислородными установками было сложно пользоваться, но при умелом использовании ни один сигнальный пузырь так и не достиг поверхности. Дайвер вдыхает и выдыхает из резинового мешка один и тот же воздух снова и снова, дополняя его кислородом и поглощая CO2 с помощью абсорбента. Номер четыре теперь учился передвигаться под водой, наклоняясь вперед, словно при сильном встречном ветре, но его передутые резиновые легкие подняли его над полом. Он находился почти горизонтально, прежде чем ухватился за металлическую лестницу. Теперь матрос на трапе постучал по сигналу, и Джи-План начал подниматься вверх.

Вскоре он вернулся под прохудившийся навес, мокрый, улыбаясь и вытирая лицо тыльной стороной ладони, прежде чем закурить сигарету. Он затянулся сигаретой и выдохнул через открытый рот, наслаждаясь грязным теплом дыма. Мы ждали его вердикта.

— Ничего особенного, — сказал он. «Мой ребенок мог бы это сделать».

«Вон тот офицер, — легко раздался голос старшего офицера полиции Эдвардса по всей длине причала, — пренебрегая своим водолазным снаряжением». Все вокруг ожило, по хижине эхом разнесся свистящий звук залитых сигарет, приведенного в порядок оборудования и зажженных сварочных горелок.

— Старший матрос Баркер. Поднимите этих стажеров на лестницу. Предложения Эдвардса закончились на авторитетной высокой ноте, и ведущая рука в спешке чуть не упала в резервуар, а каблуки Эдвардса с металлическими наконечниками приблизились все ближе.

— Номер восемь, пожалуйста, — довольно жалобно сказал старший матрос. Наши номера были нарисованы на каждой металлической части оборудования. — Восемь, — снова услышал я голос крючка. Я посмотрел на свою собственную канистру с абсорбентом. Я был номером восемь. — Гражданский офицер, сэр, который всегда опаздывает. Я был номером 8.

«Красиво и уютно», LS убедился, что квадратная маска с запахом водонепроницаема, а мундштук у меня в зубах, а затем нежно шлепнул меня по руке. В окуляр все было увеличено, и я с трудом нашел даже верхнюю ступеньку лестницы. Вода была плотная и очень холодная. Только когда глаза опускаются ниже ватерлинии, человек внезапно оказывается под водой. Несколько больших белых пузырей пронеслись вверх мимо моих глаз, вырываясь из складок резинового костюма. Вода закрылась передо мной, как зеленый люк, и свет мерцал и танцевал, когда грубый напильник ветра оставлял зазубрины на гладкой поверхности.

— Ванч Ванч. Шум воздуха, сотрясающего дыхательный мешок, был оглушительным. Я коснулся мягкой черной резины противолегкого на груди и, решив, что она слишком мягкая, повернул медный кран обходного анастомоза. Сжатый кислород с ревом хлынул через редукционный клапан, и мимо моего левого уха пронесся взрыв белых пузырьков. Слишком. Это было сложно. Продолжая прислушиваться к своему дыханию, я заметил, что дышу быстрее, как и говорил инструктор. Я намеренно на мгновение задержал дыхание.

Поверхностное дыхание не дает поглотителю CO2 достаточно времени для выполнения своей работы и может привести к отравлению COa, что, в свою очередь, приводит к укорочению дыхания до тех пор, пока не возникнет интоксикация, головокружение и потеря сознания. Я должен перестать даже думать о таких вещах. Задержав дыхание, стал слышен легкий шум ветра на воде, скрип металла и шум людей снаружи. Я подошел близко к обзорным панелям. Я чувствовал, как давление воды сжимает мои руки и ноги. Дождь все еще лил по пристани. Я выдохнул, воздух зазвенел, как вязанка дров. На полу резервуара свет расчерчивал зеленые и белые узоры. Мой правый носок сморщился под ногой. Я поднял ногу и обнаружил, что могу опереться на воду вперед. Я сделал два шага, но плотность помешала мне продвинуться вперед. Я покачнулся. Я снова наклонился вперед и сделал гребное движение. Я заметил, насколько чистыми стали мои руки. Они и все вокруг меня приобрели новый интерес и удивление. Я изучил небольшой шрам на ладони правой руки. Это было похоже на прозрачность цвета. Я посмотрел на поверхность воды и попытался угадать, насколько глубоко я находился. Здесь, внизу, было трудно судить о форме, размере или расстоянии.

Я задался вопросом, который сейчас час, и вернулся к стеклянной панели, чтобы попытаться увидеть часы на верфи. На пути стояли два «арт-дайвера». Я решил снова «надуться» и немного покрутил перепускной клапан. Это была лучшая попытка, и хотя я отскочил на пару футов от дна, из предохранительного клапана почти не выходил воздух. Остальные стажеры производили много шума. Их стук вокруг танка конкурировал с шумом моего дыхания. Это было простое постукивание гаечным ключом по верхней ступеньке лестницы. Сигнал для меня, чтобы подняться. Я вспомнил, что сказал Эдвардс; под водой люди становятся забывчивыми и самодовольными.

Когда моя голова вынырнула на поверхность, свет стал ослепительным, а отражения в воде почти причинили боль моим глазам, которые привыкли к нежно-зеленому подводному климату. Где-то через час послышался гудок, и я внезапно осознал все эти шумящие люди. Я вытащил из воды свое тяжелое тело и три кислородных баллона. Внизу у Джи-Плана был большой флакон с лекарствами. В нем был ром. Подождав, пока Эдвардс пересек причал, он передал его мне.

— Глотатели, — сказал он, и я искренне поблагодарил его. Нежное тепло разлилось по моим венам, словно хот-род «Форд».

В хижине были теплые полотенца, сухая одежда и офицер полиции Эдвардс. Я слышал его голос, пока одевался. '...практическая работа. Теория пятая: физиология дайвинга и искусственного дыхания. Среда, теория шестая: распознать недозаряженный комплект — опасно рисковать с почти пустой бутылкой — а затем практика на острове Хорси во второй половине дня. Четверг: Симптомы отравления CO2, кислородного отравления (или аноксии) – того, что военно-морской флот называет «кислородным Питом», воздушной эмболии или того, что дайверы называют «удушьем», декомпрессионной болезни – то, что мы называем

«шатается», но вы наверняка слышали их в фильмах под названием «повороты». И наконец, затемнение на мелководье — то, что этот шарлатан называет «обмороком», на самом деле просто обморок, но это происходит чаще, когда вы находитесь на кислороде.

Это заставило меня почувствовать, что я только что съел их все.

— Остаётся пятница, — продолжал голос Эдвардса, — утреннее погружение, а во второй половине дня простое повторение и письменный тест.

Джи-План сказал: «К тому времени мы уже все выучим, шеф?» Чем вы собираетесь нас заняться в понедельник утром?

«Утром понедельника вы начнете все сначала», — сказал Эдвардс. Он вышел за дверь и повысил свой сильный голос. — Они проводят слишком много времени на лестнице, Баркер. Их нет на ступеньках купальной машины принца-регента. Затем, снова вернувшись в хижину, его голос понизился. — Да, в понедельник ты начнешь все сначала. Теория седьмая: Подготовка и обслуживание воздушно-дыхательных аппаратов пловцов. Аква-легкие работают с регулируемым клапаном и сжатым воздухом, что сильно отличается от кислородных установок. И кстати, Стюарт, — так звали ГПлана, — если вахтенный офицер придет, ты будешь держать свой пузырек с лекарством вне поля зрения. Мне бы не хотелось, чтобы он подумал, что кто-то из моих дайверов нездоров.

— Да, шеф, — сказал Стюарт. У него были глаза на пуговицах, как у Эдвардса. 4 Человек с хвостом

Несколько тяжелых грузовиков дымились в Хорндине, сильный ливень прокатился по Хиндхеду, трава зеленая, как крем-де-мент, а затем яркий солнечный свет, когда я выехал на объездную дорогу Гилфорда. Я посмотрел в зеркало, затем настроил радио на Францию.

Путни-Бридж и Кингс-Роуд; блестящие, дрянные и глубоко замороженные. Лысые мужчины в пуловерах с высоким воротником. Девушки с прическами в виде пчелиного роя и в брюках, не оставляющих простора воображению. Налево, вверх по Бофорт-стрит, мимо кинотеатра «Форум» на Глостер-роуд. Мужчины в грязных водительских перчатках и чистых экземплярах «Автоспорта» и хозяйки, отягощенные шиллингами ненасытных газовых счетчиков. Снова налево, на улицу Кромвель-роуд. Теперь я был совершенно уверен. Черная Англия следовала за мной.

Я снова повернулся и остановился у телефонной будки на углу. «Англия» медленно прошла мимо меня, пока я искал трехпенсовую монету. Краем глаза я наблюдал, пока он не остановился примерно в семидесяти ярдах вверх по улице с односторонним движением, затем я быстро сел в машину и снова свернул за угол на Кромвель-роуд. В результате черная Англия оказалась на улице с односторонним движением на семьдесят ярдов. Теперь посмотрим, насколько они эффективны.

Я проезжал мимо викторианских террас, за которыми скорчились некрашеные няни, притворяясь одним великим императорским домом, а не молекулярной структурой колониального одиночества. Я остановился. Из-под переднего пассажирского сиденья я потянулся за биноклем 10х40, который всегда там храню. Я завернул их в «Стейтсмен» , запер машину и пошел в квартиру Джин. Номер 23 имел персиковые шторы и представлял собой лабиринт коридоров, в которых сквозняк начинался из-за плохо подогнанных дверей. Я впустил себя.

Тепловентилятор издавал фоновый гул, пока Джин бродила по кухне, готовя большой кувшин с кофе. Я наблюдал за ней из дверного проема кухни. На ней был темно-коричневый шерстяной костюм; ее загар еще не потускнел, а волосы, свисавшие на ее глубокий лоб, все еще были золотистыми от летнего солнца. Она подняла глаза; спокойный, ясный и неподвижный, как нембутал размером в три четверти зерна. Она спросила: «Вы навели порядок во флоте?»

— Вы заставляете меня звучать прагматично, — сказал я.

— И это неправда, не так ли? Она разлила кофе по большим чашкам из художественной керамики. — Знаешь, за тобой здесь следили.

— Я так не думаю, — тихо сказал я.

— Не делай этого, — сказал Джин.

'Что?'

'Ты знаешь очень хорошо. Это твой голос Оресте Пинто. Вы говорите такие вещи, чтобы спровоцировать более полный ответ.

'Все в порядке. Все в порядке. Расслабляться.'

«Не обязательно рассказывать…»

«За мной следовала черная «Англия», BGT 803, возможно, аж из Портсмута, и уж точно из Хиндхеда. Я понятия не имею, кто это, но это может быть компания Electrolux».

— Заплатите им, — сказал Джин. Она стояла далеко от окна, все еще глядя вниз, на улицу. — Они могли быть из компании по производству холодильников; у одного из них в руке ледоруб.

'Очень смешно.'

«У вас широкий круг друзей. У господ через дорогу есть лазурный «Бристоль 407». Это довольно мечтательно.

— Ты шутишь, конечно.

«Иди и посмотри, дитя Нептуна».

Я подошел к окну. Там был «Бристоль 407» ярко-синего цвета, достаточно грязный, чтобы можно было быстро проехать по А3. Он был неуклюже припаркован среди плотного скопления машин на улице внизу. На тротуаре высокий мужчина в плоской фуражке и коротком пальто с ярким рисунком выглядел как богатый букмекер. Я сосредоточил внимание на «Цейсе» и внимательно изучил двух мужчин и их машину.

Я сказал: «Они не работают ни в одном из известных нам департаментов, судя по налоговой категории, в которой они находятся. Действительно, Бристоль 407».

— Чувствую ли я слабую нотку зависти? — спросил Жан, взяв бинокль и глядя сверху вниз на моих потенциальных спутников.

— Да, — сказал я.

«Вы бы не присоединились к врагам демократии и не стали бы угрожать существованию свободолюбивого западного капитализма ради Bristol 407, не так ли?»

'Какого цвета?'

Джин смотрела в высокое узкое окно. «Он снова возвращается к этому. Они собираются припарковаться возле дома 26». Она повернулась ко мне. — Вы думаете, это Особый отдел?

— Нет, большие машины есть только у полицейских Вест-Энда.

— Ты думаешь, они друзья? [ «Друзья»: жаргон для сотрудников МИ-5, которой управляют не военные (несмотря на название), а ответвление Министерства внутренних дел.] «Нет, они не пропустили бы такое пальто через парадную. дверь HO'

Жан отложил бинокль и молча налил кофе.

— Да ладно, — сказал я, — там еще много отделов безопасности. Джин протянула мне большую чашку черного кофе. Я понюхал: «Это континентальное жаркое».

— Тебе нравится континентальное жаркое, не так ли?

— Иногда, — сказал я.

'Чем ты планируешь заняться?'

«Я выпью это»

— О мужчинах.

— Я узнаю, кто они.

'Как?' – спросил Жан.

— Ну, я поднимусь наверх, вылезу по крышам, найду другое окно в крыше, спущусь через дом. А ты тем временем надеваешь мое пальто и ходишь возле окна, чтобы они заметили то, что, по их мнению, является мной. Через заранее оговоренный промежуток времени, скажем, двадцать минут, вы подойдете к нему и запустите двигатель моего «Фольксвагена». Им придется вытащить «Бристоль», чтобы иметь хоть какой-то шанс поймать мою машину, прежде чем она исчезнет. Понятно?'

Джин сказала: «Да», очень медленно и с сомнением.

- К тому времени я буду на крыльце, скажем, дома номер 29. Когда они заведутся, я возьму картошку, которую я вытащил из вашей корзины с овощами, и, побежав вперед, пригнувшись очень низко, я заклиню сырой неочищенный картофель поместите в выхлопную трубу и держите его там. Это всего лишь вопрос нескольких мгновений, прежде чем давление нарастет настолько, что с огромным грохотом снесет головку блока цилиндров». Джин хихикнула. «Там они будут с дорогой инвалидной машиной. В это время дня на стоянке на Глостер-роуд им никогда не удастся поймать такси, поэтому им придется просить подвезти их в «Фольксвагене», в котором к этому времени обогреватель будет работать достаточно долго, чтобы было тепло и комфортно. По дороге туда, куда они пожелают пойти, я скажу - совершенно небрежно, заметьте: "Что вы, двое молодых людей, делаете в этой лесной глуши в субботний полдень?" и по тому или иному факту я скоро узнаю, на кого они работают».

Джин сказала: «Это военно-морское депо на вас не подействовало».

Я набрал номер телефонной станции Ghost, и коммутатор ответил. Я положил руку на мундштук и спросил Джин: «Какое кодовое слово означает выходные?»

«Прекрасный маринад у тебя был бы без меня», — сказала она из кухни.

— Не придирайся, девочка. Я не был в офисе уже неделю.

«Это «лелеять».»

«Береги», — сказал я оператору коммутатора, и он соединил меня с дежурным офицером WOOC(P) «Тинкл» Беллом.

— Тинкл, — сказал я, — береги.

— Да, — сказала Тинкл. Я услышал щелчок записывающего устройства, включенного в цепь. 'Вперед, продолжать.'

У меня есть хвост. Есть что-нибудь о WM? Тинкл пошла просмотреть листы еженедельных меморандумов, которые поступали от Объединенного разведывательного управления Министерства обороны. Я услышал, как огромные туфли-броги Тинкл легко шлепнулись по столу. — Не колбаса, старина.

— Окажи мне услугу, Тинкл.

— Все, что скажешь, старина.

— У вас есть кто-нибудь, кого вы могли бы оставить ответственным, если бы съездили вместо меня к Воротам Стори?

— Конечно, старина, с удовольствием.

Спасибо, Тинкл. Я бы не стал беспокоить вас в субботу, если бы это не было важно.

— Именно, старина. Я знаю это.'

— Поднимитесь на третий этаж и поговорите с миссис Уэлч — это Мы — ПЯ — и скажите ей, что вам нужен один из файлов C-SICH. [C-SICH: Центр обмена информацией по комбинированным услугам. Часть Объединенного разведывательного управления Министерства обороны. Это воронка, через которую сортируются, хранятся и распространяются все разведывательные данные Великобритании и Содружества. Коммерческие организации (у которых есть люди, способные красть секреты у конкурентов и охранять свои собственные) предоставляют C-SICH большой объем материалов.] Любой. Вот что я вам скажу: сделайте это файлом, который у нас уже есть. Ты со мной?'

— Быстро тону, старина.

«Спросите у нее какой-нибудь файл, который у нас уже есть, и она скажет вам, что он у нас уже есть, но вы говорите, что у нас его нет. Она покажет вам книгу квитанций. Если она не предложит, устройте скандал и настаивайте на том, чтобы она это сделала. Внимательно просмотрите все подписи квитанций в правой колонке. Я хочу знать, кто получил файл 20 WOOC(P) 287».

— Это одно из наших личных досье, — сказал Тинкл.

— Моя, если быть точным, — сказал я. — Если я знаю, кто в последнее время занимался моим делом, у меня есть сведения о том, кто мог следить за мной.

— Очень хитро, — сказал Тинкл.

— И, Тинкл, — добавил я, — мне нужна быстрая проверка регистрации двух автомобилей: черной «Англии» и «Бристоль 407». Я подождал, пока Тинкл перечитает цифры.

— Спасибо, Тинкл, и перезвони мне у Джин.

Жан налил мне третью чашку кофе и приготовил блины с сахаром и сливками. — Вы немного неосторожны на открытой линии, не так ли? она сказала. «C-SICH, номера файлов и все такое»

Я сказал: «Если кто-то, кто слушает, не занимается этим бизнесом, это будет тарабарщина, а если и занимается, то его этому научили на улице Дзержинского».

— Пока вы разговаривали по телефону, прибыла ваша Англия.

Я подошел к окну. Дальше по дороге разговаривали четверо мужчин. Вскоре двое из них сели в «Бристоль» и уехали, но «Англия» осталась снаружи.

Джин и я лениво провели субботний день. Она вымыла волосы, а я заварил много кофе и прочитал последний номер «Обсервера» . По телевизору как раз говорили: «...военный отряд черноногих не будет использовать целебную стрелу, Бетси...», когда зазвонил телефон.

«Это был директор военно-морской разведки», — сказал я в трубку, прежде чем он успел заговорить.

— Черт возьми, — сказал Тинкл, — откуда ты узнал?

«Я думал, что DNI будет тщательно проверять приезжего гражданского, прежде чем пускать его в свою школу подводного плавания».

Тинкл сказал: «Ну, хорошая мысль, старина». Центральный реестр и C-SICH передали ваши дела в ДНР 1 сентября». [Центральный реестр: собрание досье на два миллиона человек, включая иностранцев. Центральный реестр находится в ведении МИ-5.] — А что насчет регистрации автомобилей, Тинкл?

— «Англия» принадлежит человеку по имени Мясник, инициалы И.Х., а «Бристоль» — члену кабинета министров по имени Смит. Знай их?'

— Я уже слышал эти имена. Возможно, вы сделаете отчет S6 по ним обоим и оставите его в закрытом лотке».

— Хорошо, — сказала Тинкл и положила трубку.

'Что он сказал?' — спросил Джин.

«Я катаюсь на полуденной сцене», — сказал я. Джин издала шум и продолжила красить ноготь в огненно-оранжевый цвет. Наконец я сказал: «Машины принадлежат министру кабинета министров по имени Генри Смит и маленькому головорезу по имени Мясник, который оказывает услуги по коммерческому шпионажу по сниженным ценам по системе «соблазненный секретарь».

«Какая прекрасная система», — сказала Джин.

— Вы не видели Мясника, — сказал я. «Мое дело, кстати, попало в ДНР 1 сентября»

— Мясник, — сказала Джин. 'Мясник. Я знаю это имя. Она накрасила еще один ноготь. Вдруг она крикнула:

— Отчет о таянии льда.

Какая у нее была память. Мясник продал нам старый отчет немецкой лаборатории о машине, способной плавить лед с поразительной скоростью. — Что вы можете вспомнить из этого отчета? Я спросил ее.

«Я не могла понять это как следует, — сказала она, — но приблизительная идея заключалась в том, что, изменив молекулярную структуру льда, он мгновенно превратится в воду. Или наоборот. Это то, чем может заинтересоваться ВМФ сейчас, когда есть подводные ракетные подводные лодки, которые должны найти дыру в полярном ледяном покрове, прежде чем они смогут их запустить». Она держала руку на расстоянии вытянутой руки и минуту изучала оранжевые ногти.

— Да, — сказал я, — отчет был у Мясника. Военно-морскому флоту нужен отчет... Вот в чем связь. Я гений.'

«Почему ты гений?» — спросил Джин.

— За то, что нашел себе такого секретаря, как ты, — сказал я. Джин послал мне воздушный поцелуй.

— А как насчет г-на Смита, министра кабинета? — спросил Джин.

— Он просто одолжил машину, — сказал я. Но я не был в этом уверен. Я посмотрел на Джин и затушил сигарету.

— Мои ногти все еще мокрые, — сказала Джин, — ты не должен.

5 Нет игрушки

Мои две недели в Портсмуте пролетели быстро, и я вернулся домой с небольшим сертификатом Адмиралтейства по мелководью, пригодным для оформления, и начинающейся пневмонией, хотя Джин сказала, что это была боль в горле. В понедельник я весь день лежал в постели. Вторник был холодным ярким сентябрьским утром, которое предупреждало вас о том, что Уайтер готов наброситься.

Пришло письмо из Адмиралтейства, разрешающее мне забрать у школы подводное снаряжение РН и поручить его мне! Этим же постом мне принесли очередной счет за ремонт холодильника и окончательное требование расценок. Во время бритья я порезал подбородок, и пошла кровь, как будто из-за протечки. Я переоделся в другую рубашку и прибыл на Шарлотт-стрит и застал Доулиша в тихой ярости, потому что из-за меня он опоздал на конференцию старших разведчиков, которая проходит в этом странном квадратном зале CIGS в первый вторник каждого месяца. Это был ужасный день, и он еще даже не начался, а Долиш прошел через всю ерунду моего нового задания: радиокодовые слова и приоритеты для связи с ним.

— Я убедил их предоставить вам полномочия, эквивалентные полномочиям постоянного заместителя министра, так что не подведите их. Это может быть полезно, если вы будете иметь дело с Деннингом [директором военно-морской разведки] или посольством в Лиссабоне. Помните, после прошлого года они заявили, что никогда больше не дадут нам звание выше помощника госсекретаря».

— Большое дело, — сказал я, глядя на бумаги на его столе. — ПУС, и меня отправляют на самолете «Ночной турист».

— Все, что мы могли получить, — сказал Долиш. — Не будь таким классовым, мой мальчик, ты не хочешь, чтобы мы потребовали, чтобы они разгрузили какого-нибудь несчастного налогоплательщика; ведь вы бы заставили весь Гибралтар полировать свое белое — или что там делают солдаты».

— Хорошо, — сказал я. — Хорошо, но тебе не обязательно быть таким чертовым геем во всем этом.

Долиш перевернул следующую бумагу на своем столе. 'Оборудование.' Прежде чем он смог продолжить чтение, я прервал его.

— Другое дело, на мой личный счет они положили адмиралтейское снаряжение на сумму около двух тысяч фунтов.

— Служба безопасности, старина, не хотите, чтобы эти помешанные на карьере люди из Адмиралтейства знали все наши маленькие секреты.

Я кивнул. «Послушайте, — сказал я, — мне понадобится ваша подпись, если я хочу вытащить пистолет из арсенала военного министерства». Наступило долгое молчание, нарушаемое лишь звуком моргания Доулиша.

'Пистолет?' — сказал Долиш. — Ты с ума сошел?

— Как раз в моем втором детстве, — сказал я.

— Верно, — сказал Долиш, — это противные, шумные и опасные игрушки. Что бы я почувствовал, если бы ты засунул палец в механизм или что-то в этом роде?

Я взял авиабилет и инвентарь для подводного снаряжения и пошел к двери.

— Западный Лондон, 9.40, — сказал он. — Постарайтесь подготовить отчет Стрэттона перед отъездом, и… — Он снял очки и начал тщательно их протирать. — У вас есть собственный пистолет, о котором я не должен знать. Не бери его с собой, он молодец.

«Нет шансов, — сказал я. — У меня нет денег на боеприпасы».

*

В тот день я завершил свой доклад кабинету министров по плану Стрэттона. План состоял в том, чтобы создать новую шпионскую сеть, состоящую из людей, передающих информацию в Лондон. Все они будут телефонными, кабельными, телексными операторами или инженерами по ремонту, работающими в посольствах или иностранных правительственных ведомствах. Это означало создание за рубежом агентств по трудоустройству, которые специализировались бы на этом типе сотрудников. Помимо описания новой идеи, в моем отчете должна была быть описана оперативная сторона, т.е. планирование, связь, вырезы, [Строительство сети, чтобы гарантировать, что один обнаруженный человек не приведет к другому.] почтовые ящики [Места, где сообщения депонируются так, чтобы сборщик и вкладчик не встречались лицом к лицу.] и наложенная система [Метод проверки сети.] и, что наиболее важно с точки зрения отчета Кабинета министров, определение стоимости. Джин закончила печатать отчет к 20:30. Я запер его в стальной «выходной» ящик, включил инфракрасную систему охранной сигнализации и поставил специальную телефонную систему на «запись». По соседству находилась наша телефонная станция «Призрак», использовавшаяся так же, как правительство использовало федеральную телефонную станцию. Любой, кто по ошибке набрал один из наших номеров, примерно через полторы минуты услышал сигнал «доступного номера», прежде чем он начал звонить. После этого ночные операторы по соседству вызвали звонившего, затем зазвонил наш телефон. Были преимущества; Например, я мог позвонить на номер Ghost с любого телефона и попросить оператора соединить меня с любой точкой мира, не привлекая внимания.

Джин положила ленты для пишущей машинки в сейф. Мы пожелали спокойной ночи ночному Джорджу, и я положил билеты на BEA 062 в пальто.

Джин рассказала мне о ковре, который она купила для своей квартиры, и пообещала приготовить мне ужин, когда я вернусь. Я посоветовал ей не оставлять О'Брайену отчет о плане Стреттона, предложил по крайней мере три разных оправдания, которые она могла ему дать, и пообещал присмотреть в Испании зеленую замшевую куртку 36-го размера.

6 Уродливый рок

Автобус аэропорта пробирался сквозь пробки, пока натриево-дуговые лампы мешали нам двигаться в сторону Слау. Замерзшие пассажиры сжимали свои пятишиллинговые билеты, а один или двое пытались читать газеты в лучах солнца. Машины мигали фарами, трясли перед нами своими шерстяными куколками и проносились мимо, сопровождаемые призрачными машинами, покрытыми белыми брызгами.

В аэропорту все было закрыто, и половина освещения выключена, чтобы сэкономить на электричестве, за которое мы заплатили семь и шесть аэропортовых сборов. Длинная тонкая очередь пассажиров шла по центру продуваемого сквозняками таможенного зала, в то время как сотрудники иммиграционной службы с беспристрастной ксенофобией щелкали им паспортами в лицо. В гостиной блондинка с размазанной тушью наиграла нам веселую мелодию шариковой ручкой на зубах, прежде чем нас запечатали в большую блестящую алюминиевую капсулу. В передней части самолета сидел толстый мужчина в пластиковом плаще. Его красное лицо было мне знакомо, и я попытался вспомнить, в какой связи. Он громко кричал по поводу кондиционера.

Окружающий аэропорт сиял цветными огнями и знаками в стиле Кли. Внутри кабины сильнейшие боролись и завоевали места у окна, сумки для больных были готовы, а температура в кабине установлена на «Жаркое». Стартеры взвыли, освещение в кабине убавилось до половины и рванули лопасти винта. Большие моторы сотрясали влажный воздух, взревели и потащили нас вверх по черной рампе ночи.

Автопилот взял управление на себя; белые пластиковые стаканчики танцевали и дрожали на маленькой сцене передо мной, роняя пластиковые ложки и большие завернутые куски сахара. Я мог видеть затылок пухлого мужчины. Он кричал. Я попытался вспомнить всех, кто участвовал в операции с файлами о таянии льда, и задался вопросом, проверил ли Доулиш этот список пассажиров.

Восемь тысяч футов. Под нами зеленые жилки уличного освещения просвечивали Уэймут рентгеновскими лучами ночи. Дальше только темное море.

Тонкие влажные треугольники хлеба беспомощно цеплялись за податливую тарелку. Я съел один. Стюард в знак признательности налил горячий кофе из побитых металлических горшков. Созвездия городских огней слились с сосульками звезд, подвешенными в пещере неба.

Я дремал, пока — Плонк Плонк — шасси не опустилось, и освещение в кабине не стало полностью ярким, открывая сонные глаза. Когда самолет с грохотом остановился, встревоженные отдыхающие схватили прошлогодние соломенные шляпы и ощупью направились к выходной двери.

— Спокойной ночи, сэр, и спасибо… спокойной ночи, сэр, и спасибо… спокойной ночи, сэр, и спасибо… — Стюардесса одарила уходящих пассажиров тихими словами.

Толстяк пробрался ко мне по самолету. «Номер 24», — сказал он.

'Что?' - нервно сказал я.

— Вы номер 24, — сказал он громко. «Я никогда не забываю лица».

'Кто ты?' Я спросил.

Его лицо исказила печальная улыбка. — Ты знаешь, кто я, — крикнул он. «Вы — мужчина из квартиры номер двадцать четыре, а я — Чарли, молочник».

— О да, — сказал я слабо. Это был молочник с глухой лошадью. — Хороших каникул, Чарли. Я рассчитаюсь, когда ты вернешься.

«Тренеры Коста-дель-Соль», — говорили по громкоговорителям. Сотрудники таможни и иммиграционной службы небрежно сонно кивнули и поставили штамп «30 дней» в паспорте. Я увидел квадратную, солидную британскую фигуру, сражающуюся на Коста-дель-Сольс. «Добро пожаловать в Гибралтар», — сказал Джо Макинтош, наш человек в Иберии.


7 Короткий разговор

Джо Макинтош отвез меня в одно из общежитий для женатых офицеров на Европа-роуд, мимо военного госпиталя. Было 3.45 утра. Улицы были почти пусты. Двое матросов в белом мучительно блевали по пути к пристани, а еще один сидел на тротуаре возле отеля «Куинс».

«Кровь, рвота и алкоголь, — сказал я Джо, — это должно быть на гербе».

— Это касается почти всего остального, — кисло сказал он.

После того, как мы выпили, Джо пообещал проинформировать меня утром, прежде чем продолжить путь. Я спал. Мы позавтракали в беспорядке, и вода была не такой соленой, как я помнил. Джо уточнил некоторые детали.

«Мы слышали об этих фальшивых бумажных деньгах уже несколько лет; его вымывает из моря».

Я кивнул.

«Я сделал небольшой эскиз карты».

Джо открыл бумажник и вытащил страницу школьной тетради. На нем был нарисован зыбкий контур юго-западной четверти Пиренейского полуострова. Гибралтарский пролив находился в правом нижнем углу. Лиссабон находился в левом верхнем углу. Вдоль береговой линии были нарисованы небольшие кресты картографическим пером. 100-километровый участок между Сагрешом (на крайней юго-западной оконечности) и Фару изгибается в заливе длиной 100 километров. Большинство маленьких отметок Джо застряли в изгибе, словно пузыри.

Джо начал рассказывать мне о своих приготовлениях. Ближайший к затонувшему городу город — Албуфейра, вот здесь…» Джо мало изменился по сравнению с высоким, мускулистым лейтенантом разведывательного корпуса, который приехал в Лиссабон в качестве моего помощника в 1942 году. «…. Это список всех катастрофы, произошедшие между Сагрешом и Уэльвой, и...» Множество молодых офицеров разведки приехали в Лиссабон в 41-м и 42-м годах, им хотелось провести одну напряженную неделю, поставив страны Оси на колени. В основном они становились жертвами простейших ловушек, которые мы ставили, или вступали в споры с немцами в кафе. Мы зацепили их новых парней, а они зацепили наших, а старожилы (все, кто провел там более трех месяцев) обменивались сардоническими улыбками со своим врагом за чашкой черного кофе. '-----с использованием итальянского гражданского водолаза, с которым я работал раньше. Возможно, он сегодня лучший водолаз в Европе. Если вы остановитесь на ночь в городе, который я отметил, я позвоню ему, чтобы встретиться с вами там. Кодовое слово: разговор. Я пойду другим путем.

— Джо, — сказал я. Через окно я мог видеть гору Хачо на материковой части Северной Африки, сквозь чистый воздух и солнечную воду Проливов. — Что вам сказали об этой операции?

Джо медленно достал из кармана пачку сигарет, взял одну и предложил.

— Нет, спасибо, — сказал я. Он зажег свою, а затем убрал спички. Его руки двигались очень медленно, но я знал, что его разум работал как молния.

Он сказал: «Вы знаете Крапивника с довольно большим…»

— Я знаю этого человека, — сказал я.

— Она шифровальщик, — сказал Джо. «На днях я разговаривал с ней, когда заметил планшет с копиями всех сообщений, которые я отправил отсюда в Лондон за последние два месяца. У них всех в углу был BXJ. Я никогда раньше не слышал об этом приоритете, поэтому спросил ее, что это такое». Он затянулся сигаретой. «Они отправляют весь наш трафик сигналов кому-то в Лондон для анализа». Джо вопросительно посмотрел на меня.

'ВОЗ?' Я сказал.

— Она всего лишь клерк, — сказал Джо, — их перенаправляет офицер связи, но она… — Он замолчал.

'Продолжать.'

— Она не уверена.

— Значит, она не уверена.

— Но она думает, что оно достаётся кому-то из Палаты общин.

Я попросил еще кофе, и официантка-испанка принесла нам большой кувшин. «Выпейте кофе, — сказал я, — и расслабьтесь; все получится».

Он подарил мне застенчивую улыбку Лила Эбнера. — Я хотел тебе сказать, — сказал он, — но это звучит так маловероятно. Мы пошли в магазин «Андалузиан Карс» на Сити-Милл-лейн, чтобы забрать для меня серый «Воксхолл Виктор» и «Симку» для Джо. Он отправился в Албуфейру и будет там до вечера. У меня были кое-какие дела в Гибралтаре, и мое путешествие будет состоять из двух прыжков.

Это был все тот же убогий городок, который я помнил еще с войны. Огромные барачные решетки, из которых все, что можно сломать, давно снято или сломано. Аккордеонная музыка и пьяное пение, деревенские военные полицейские, издевающиеся над толстыми солдатами, тонкогубые армейские жены, кружащиеся среди скупых индийских лавочников на ярком солнце тротуаре. Секрет наслаждения Гибралтаром, как однажды сказал мне корабельный врач, заключается в том, чтобы не сойти с корабля.

8 я ударил это

утро среды

Конец главной улицы Гибралтара — Испания. Пограничники в серых костюмах кивнули, поискали транзисторные радиоприемники и часы, затем снова кивнули. Я проехал пару сотен ярдов по мертвой земле, затем через второй контрольный пост. Дорога петляет обратно через Альхесирас, и, глядя на залив Альхесирас, можно увидеть весь Гиб. лежал там, как кусок несвежего сыра; с высоты, с которой обезьяны смотрят вниз, на аэропорт, на юг, где Понта-де-Европа спускается к морю.

После Альхесираса дорога пошла вверх. Сначала было сухо, как подгоревший тост, но вскоре белое парное облако вилось сквозь колеса или кучками садилось на тихой дороге. Слева вершина утеса была неровная, как консервная банка для пикника. Дорога спускалась и шла вдоль пляжей на север. Было три часа дня. Небо было голубым, как диптих Уилтона, а теплая погода вытянула смог из моих легких. Лос-Паласиос, питающийся за счет севильского шоссе, представляет собой огромную, неуклюжую деревню, которая могла бы стать городом, если бы могла позволить себе брусчатку. Когда я въезжал, огромные петли слабомощных электрических лампочек смотрели рыбьими глазами в сумерки. Снаружи одного из них стоял новый Seat 1400. [Сиденье: «Фиат», произведенный в Испании по лицензии.] Название «ЭЛЬ-ДЕЗЕМБАРКО» было написано тощими буквами, глубоко вписанными в темный дверной проем. Я мягко нажала ногу на тормоз. Когда я съехал с проезжей части, позади меня загудел большой дизельный грузовик. Грузовик тоже припарковался, и водитель и его товарищ вошли внутрь. Я заперся и последовал за ним.

В одной огромной комнате, похожей на сарай, находилось около тридцати клиентов. На стенах были развешаны копченые окорокы и бутылки, а большие зеркала с золотой рекламой свисали со стен и придавали отраженным пьющим странные наклонные размеры. Сверкающая кофемашина ревела и стучала. На черной матовой столешнице мелом и вычислялись счета мальчиками с влажными белыми лицами, которые метались между гигантскими бочками, останавливаясь только для того, чтобы выжать передники в жестах отчаяния и выкрикивать жалобные мольбы на кухню на высоком испанском официантов, что прорваться сквозь клубы дыма и поговорить.

Я приостановил свой разговор.

«Deme un vaso de cerveza», — и официант принес мне бутылку пива, стакан и небольшую овальную тарелку свежесваренных креветок, влажных и вкусных. Я спросил его о комнатах. Он надел на голову свой белый фартук и повесил его на крючок под календарем Джейн Мэнсфилд. Ненавижу думать, что это могла быть реклама. Мальчик вывел меня через заднюю дверь. Справа я увидел яркую кухню и уловил пикантный запах испанского оливкового масла. Было почти темно.

За домом располагался песчаный двор, частично покрытый бамбуком, на котором свисали ржавые неоновые фонари. Вниз по одной стороне двора застекленный каменный коридор вел в небольшие комнаты, похожие на кельи. Я договорился о коляске и мотороллере «Ламбретта» и вошел в свою комнату. В ней стояла железная кровать с накрахмаленными чистыми простынями, стол и шкаф для ночного горшка.

— Veinte y cinco — precios jos si v gusta, — сказал официант. Фиксированная цена в двадцать пять песет показалась мне приемлемой. Я бросил свою сумку, дал официанту «Голуазу», закурил обе наши сигареты и вернулся в шумный ресторан.

Официанты подавали вино, кофе, шерри и пиво так быстро, как только могли, добавляя в стакан каплю газировки с расстояния двух футов, опрокидывая тарелочки с копченой ветчиной, соленым печеньем или креветками, споря с пьяницы и ловко обслуживают трезвых. Большой шатер звука пульсировал по стропилам и снова рухнул вниз.

Всю уху и омлет я ждал своего контакта. Я спросил снаружи, кому принадлежит новая машина. Босс владел им. Я выпил еще Тио Пепеса и наблюдал, как водитель грузовика, который ухнул, разыгрывал карточный фокус. В 10.30 я вышел из дома. Трое мужчин в комбинезонах сидели на грунтовой земле и пили из кувшина красное вино, двое детей без обуви бросали камни в большой дизельный грузовик, а несколько мужчин тихо спорили о рыночной стоимости подержанной мотоциклетной шины. . Я отпер дверцу машины и полез под приборную панель за бескурковым шестизарядным пистолетом «Смит и Вессон» калибра .38. Ручки представляли собой мощные магниты. Я вытащил его из кузова машины, сложил в документы на машину, запер и пошел обратно в свою комнату.

В моей ночной сумке все еще лежала использованная спичка, но перед сном я открыл шкафчик и сунул пистолет под ночной горшок.


9 я сижу на нем

Солнце палило во дворе, где я завтракал в четверг. Колодец окружала горшечная герань, а по бамбуковой крыше поднимались розовые вьюнки. Наполовину скрытая вялым бельем большая, рябая реклама кока-колы выцвела на солнце бледно-розовым, а церковная башня, из которой доносились девять глухих лязгов, вдали казалась игрушечной.

— Друг мистера Макинтоша, не так ли?

За моим жестяным кофейником с кофе стоял приземистый мускулистый мужчина ростом около пяти футов шести дюймов. Голова у него была широкая, волосы темные и волнистые. Его лицо было достаточно загорелым, чтобы подчеркнуть белизну улыбки. Он держал руки перед собой и постоянно дергал за манжеты рубашки. Он провел пальцами по большому куску зеленого шелкового носового платка и с громким стуком постучал тремя пальцами правой руки по лбу.

«У меня есть для вас сообщение, которое, по вашему запросу друга, я должен передать лично».

Его манера говорить имела странный, прерывистый ритм, и его голос редко становился ниже в конце каждого предложения, что заставляло ожидать, что в любой момент появится еще несколько слов.

«Обращение», — сказал он. Я знал, что настоящее кодовое слово — «разговор». Он залез внутрь своего короткого пиджака в тонкую полоску и достал кожаный бумажник, комковатый, как лезвие бритвы, и из него вытащил визитную карточку. Он положил бумажник на место, разгладил темную рубашку, медленно провел пальцами по серебряному галстуку. Руки у него были с короткими пальцами, мощные и удивительно бледные. Он протянул мне карточку из своей тщательно ухоженной руки. Я читаю это. С. Джорджио Оливеттини Подводный геодезист МИЛАН

OceanofPDF.com

ВЕНЕЦИЯ

Я пару раз потряс карточку, и он сел.

— Вы завтракали?

— Спасибо, я уже позавтракал, вы разрешаете?

Сеньор Оливеттини достал небольшую пачку сигар. Я кивал и качал головой через определенные промежутки времени, а он закурил одну, а остальные положил обратно в карман. — Разговор, — внезапно сказал он и широко улыбнулся. Кажется, он был моим пассажиром в Албуфейре. Я пошел в свою комнату, положил пистолет в карман брюк, взял сумку и расплатился. Сеньор Оливеттини ждал возле «Виктора», начищая свои двухцветные туфли ярко-желтой тряпкой.

Около тридцати километров я проехал молча, а сеньор Оливеттини курил, удовлетворенно подпиливал и полировал ногти.

Мой пистолет попал мне под бедро. Сидеть на нем было неудобно. Я позволил машине потерять скорость.

— Вы планировали остановиться? - сказал сеньор Оливеттини.

«Да, я сижу на своем ружье», — сказал я. Сеньор Оливеттини вежливо улыбнулся. — Я знаю, — сказал он. 10 Вид лодки

Это был Джорджо Оливеттини, человек, который поверг Гибралтар в панику во время войны, когда в качестве итальянского военно-морского водолаза он действовал через залив Альхесирас с секретной базы на старом корабле. [См. Приложение 4.] «Мы должны забрать груз с подводной лодки, да?» — спросил Джорджио.

— Это не подводная лодка, — мягко поправил я.

— О да, — уверенно сказал Джорджио. — Ваш мистер Джо Макинтош прислал мне эхо-карты Кельвина Хьюза затонувшего корабля. Это подводная лодка.

'Ты уверен?' Я спросил.

«MS 29 — отличный эхолот. Я работал с ней раньше. Говорю вам, это большая подводная лодка. Вы увидите.

Я, конечно, надеялся, что мне все станет яснее.

«Да, — сказал я, — я посмотрю». Впереди я мог видеть крыши Айямонте, сектора Севильи, вверенного бригаде MCVIL.

Река Гвадиана образует границу между Испанией и Португалией. На испанском берегу раскинулся маленький белый кубистский городок Айямонте.

Я позволил машине катиться по мощеному переулку, пока перед нами не оказалась медленно текущая река. Я повернул и поехал вдоль набережной, преодолевая разбросанные сети, сломанные упаковочные ящики и ржавые бочки с маслом. Сеньор Оливеттини предъявил паспорт ООН, и мы оба вошли в обшарпанное старое здание, в котором размещаются чиновники. Они посмотрели наши паспорта и поставили в них штампы. На стене висела виньетка с фотографией офицера в темной рубашке. Оно было подписано большой закольцованной подписью и датировано годом до начала гражданской войны. Один мужчина заглянул в машину, и я забеспокоился о пистолете. Это было именно то, что заставило бы Долиша сходить с ума. Охранник что-то сказал Джорджио и повыше закинул ему на плечо автомат. Джорджио быстро заговорил по-испански, и хрупкое лицо охранника раскололось от громкого смеха. Когда я подошел к машине, охранник затягивался одной из сигар Джорджио. Я поехал по наклонному причалу к разбитой лодке. Под тяжестью машины тросы самодельного столба натянулись, и вода просела под бременем. Лодка с грохотом плыла по маслянистой серой воде, а маленькие белые здания медленно уплывали прочь. Доставить машину на территорию Португалии — это работа как минимум двенадцати помощников, которые все кричат: «Назад, левая вниз, еще немного» и т. д. на беглом португальском языке. Я сказал Джорджио выйти и убедиться, что узкие доски правильно размещены под колесами. Мне не хотелось учить португальский «слишком далеко». Машина стояла на лодке неровно, и когда задние колеса накатились на нее, одна из досок отлетела, как пуля. Я сразу выжал сцепление и нажал на ускорение. Машина рванулась вперед и понеслась по крутому рифленому пандусу, словно десять наперстков по стиральной доске. Я ждал Джорджио. Он поднялся по трапу, стряхивая воображаемую пыль со своих безупречных брюк. Он посмотрел в окно машины, его руки нервно крутили золотые кольца. Он коротко улыбнулся, взял из-под мышки свой маленький новый портфель и положил его в машину. Я не заметил, как он его убрал.

«Ценный», — сказал он.

Португалия — полутропическая земля; ухоженный, культивированный и геометрический. Это не Испания, где гражданская охрана в кожаных шляпах размахивает своими хорошо смазанными автоматическими винтовками каждые несколько выжженных ярдов. Это тонкая земля, без каких-либо знаков Салазара на плакатах или почтовых марках.

— А как насчет оборудования? Я сказал. «Если вы собираетесь посмотреть на эту подводную лодку, думаете ли вы, что сможете действовать на расстоянии сорока метров?»

— Первую принес мне мистер Макинтош; второй - да, я могу действовать в сорока метрах. Я буду использовать сжатый воздух, это просто. Я большой специалист по подводным работам. Шестьдесят метров я мог бы сделать.

*

Идущая на запад дорога Estrada Principal Numero 125, выходящая из Луи, продолжает спуск, который дорога шла со времен Сан-Браза. Маленький полицейский грузовик дважды прогудел и промчался мимо нас. Дорога на юг от этого перекрестка ведет только к рыбацкому городку Албуфейра; мы свернули налево и направились мимо консервного завода.

Албуфейра – город, построенный на пандусе. Улицы круто поднимаются в гору, и постоянно слышен звук включения пониженных передач. Белые спины домов, стоящих вдоль рампы, врезаны в вершины восьмидесятифутовых скал.

Номер 12 Praca Miguel Bombarda — один из немногих домов, у которых есть отдельная лестница, ведущая к пляжу. Из большого патио позади дома можно увидеть пару сотен ярдов на запад, а в другую сторону, наверное, на две мили, до мыса Санта-Мария, где по ночам сверкает маяк. С передней стороны дома маленькое низкое окно, вделанное глубоко, как шкаф, в толстую каменную стену, смотрит через треугольник мощеной площади на изогнутое дерево и вертикальный фонарный столб. Когда я припарковал машину под деревом, Джо Макинтош выглянул из двери. Церковный колокол пробил в 9 часов вечера в четверг.

Ночной воздух прижимался влажным носом к оконному стеклу. Океанский песок и вода смешивались вместе в бесконечных перестановках, а где-то в глубине находился затонувший корабль, который привел нас сюда.

11 Помощь

В пятницу утром из посольства в Лиссабоне подъехал старый черный «Ситроен». За рулем был аккуратно подстриженный светловолосый парень в шортах до колен и кремовой рубашке Aertex. Он постучал в дверь. Я ответил.

— Лейтенант Клайв Синглтон. Помощник военно-морского атташе посольства Великобритании в Лиссабоне».

«Хорошо, — сказал я, — не нужно громко звонить, я всего в восемнадцати дюймах от вас. Что их кусает?

— Моя информация предназначена для ушей вашего коменданта.

«У меня для тебя новости, Эррол Флинн: я сам себе комендант. Теперь снимите якорь и отчальте. Я начал закрывать дверь.

— Посмотрите сюда, сэр, сюда, — сказал он сквозь щель, его большие голубые глаза увлажнились от беспокойства. 'Речь идет о

... — Он сделал паузу и прошипел слово «суб». К этому моменту дверь была почти закрыта, и он играл на ней, как на деревянных духовых инструментах. — Вы должны вернуть бортжурнал.

'Войдите.'

Я впустил его в выложенный плиткой коридор. Сквозь две толщины кружевной занавески просачивалось достаточно света, чтобы я мог рассмотреть его. Лет двадцати шести, прямые светлые волосы, жилистая фигура, рост пять футов одиннадцать дюймов, кожаные сандалии, синие носки «Остин Рид», черный портфель для документов с гербом. Этот мальчик был человеком типа синего блейзера со значком.

«Хорошо, — сказал я, — вы в деле, какое у вас сообщение?»

Он говорил очень быстро. — Меня прикомандировали к вам работать, сэр, ввиду моего опыта подводного плавания. Я привез свое оборудование в машине...»

— Я вижу, что ты это сделал, — сказал я. В машине сидела молодая блондинка.

'Да сэр.' Он провел рукой по волосам и нервно улыбнулся. — Шарлотта Лукас-Маунтфорд — дочь адмирала Лукаса-Маунтфорда. Я ничего не говорил. «В Лондоне нам сказали, что мы должны послать кого-нибудь с опытом подводного плавания и кого-нибудь, кто присмотрит за домашним хозяйством. Шарлотта свободно говорит по-португальски, и у меня есть...'

Я закрыл дверь и остановил его взглядом. Я долго закурил и так и не предложил им.

— Садись, сынок, — сказал я, — сядь и отряхни свой разум. Вы думаете, что устроили небольшую веселую прогулку, не так ли?

«Я сертифицированный дайвер, сэр, сертификат RN. Для этой работы вам понадобится эксперт по подводному плаванию.

— Я буду, не так ли? Я сказал. «Ну, я не знаю, что вы называете «экспертом», но человек, которого мы уже завербовали, проработал почти четыре года итальянским водолазом. Однажды он провел ночь, стоя в кромешной тьме на полу гавани Гибралтара, ремонтируя таймер, в то время как военно-морские силы бросали в гавань все гранаты, которые могли найти. Они остановились только утром, потому что посчитали, что там никого в живых быть не может. Затем подплыл под Северный Мол, закрепил заряд массой 550 фунтов. на танкер и поплыл обратно в Альхесирас. Он сделал это двадцать лет назад, когда вы носили противогаз Микки Мауса и копили купоны на бар «Марс». Если вы собираетесь работать здесь, для женщин не будет никаких половинчатых решений, и это будет означать, что вы станете намного умнее, чем были до сих пор. Как вы думаете, почему Лондон отправил это зашифрованное сообщение в посольство? Как ты думаешь, почему Лисбон не смогла отправить мне телеграмму? Они доверяли это вам, потому что хотели быть уверенными, что их не перехватят, и тем не менее, как только я нагну вам немного мускулов, вы транслируете это». Я отмахнулся от его объяснений. — Иди и возьми свое оборудование, — сказал я. Джорджио сделал несколько тихих замечаний по поводу ярко-зеленого подводного снаряжения Клайва, но это было гораздо более профессионально, чем я опасался. Что касается Шарлотты, то я никогда раньше ее не видел, но было в ней две вещи, которые невозможно забыть. Однако она принялась за работу на кухне, что меня удивило. Им обоим очень хотелось доказать, насколько они эффективны и выносливы. После завтрака у нас была конференция. Джо разложил на столе полотняные карты Адмиралтейства и показал нам, где лежала подводная лодка. Таблицы эхолота представляли собой полоски электролитической бумаги шириной примерно в семь ниш. Внизу каждой находилась толстая черная неровная полоса (дно океана) и тонкая черная неровная полоса, разделенные четверть дюйма белого цвета. Более тонкая из двух полос представляла собой рыбу или предметы, лежащие на дне океана. На одной диаграмме можно было интерпретировать форму. Я был готов поверить на слово эксперту, что она напоминала подводную лодку. По словам Синглтона, военно-морская разведка очень хотела получить журнал подводной лодки, поскольку она относилась к новому типу, о котором у них было очень мало информации. Я спросил Джорджио и Джо, каковы шансы. Джо сказал: — Если бы бревно не выбросили за борт перед подводной лодкой. затонул, это легко.

— Знаешь, где найти бортовой журнал? Я могу спросить Лондон о процедурах укладки.

Джорджио сказал: «Я думаю, в этом нет необходимости. Я столкнулся с некоторым опытом жизни на борту немецкого корабля». Мы обменялись тонкими улыбками.

— А если бы они его выбросили?

— В этом случае это зависит от: во-первых, — Джорджио постучал указательным пальцем, — как далеко лодка прошла между выбросом и затоплением, и во-вторых, встретит ли аппарат Кельвина Хьюза такую маленькую плоскую цель, которая, скорее всего, погрузится в воду. грязь, и в-третьих, — золотое кольцо на его пальце сверкнуло в ярком солнечном свете, — если лодку унесло на большое расстояние подводное течение, которое, как я подозреваю, сильное.

После этого Джорджио спросил Джо о приливных движениях на поверхности, времени абсолютной стоянки и продолжительности стоянки, и они обсудили способы составления графика погружений, чтобы использовать эти факты с пользой.

Шарлотта принесла большую жестяную кастрюлю с кофе и тарелку черного инжира. Она сказала: «После того, как я выпью кофе, я пойду прибраться в спальне». Был момент или два, когда мы остались наедине со своими мыслями.

Не было никакого смысла ставить лодку на место так поздно . Я сказал всем расслабиться во второй половине дня, вечером мы проведем еще один брифинг и с утренним приливом выйдем на разведку.

Доулиш остроумно понял, что способ предотвратить побег кого-либо из ситуации — поручить ее ответственному за ситуацию.

В ту пятницу после полудня море лениво плескалось на пляже. Шарлотта была почти в белом купальном костюме, Джорджио делал стойки на руках, от которых она ахала и хлопала в ладоши хрупкими ручонками, а Синглтон прыгал в воду и выпрыгивал из нее, как йо-йо. Я посоветовал Джорджио выплыть в море с Синглтоном и сообщить мне, какой у него выносливостью.

— Выйдите примерно на двести пятьдесят ярдов и зайдите снова. Не торопите его, но дайте ему знать, что вы наблюдаете за ним.

— Да, понятно, — сказал Джорджио и пошел рассказать Синглтону.

Я смотрел, как они бегут по мягкому влажному песку, удлиняя изогнутые отпечатки, соединяющие пространство и время в огромных пунктирных арабесках. Потом Джо рассказал об эхолоте.

— Я включил эхолот, когда впервые услышали об этой работе, три — нет, почти четыре — недели назад; с тех пор мы используем его для рыбалки. Они смертельно эффективны, и некоторые рыбаки поговаривают о том, чтобы купить их себе.

«Разве нет возможности, что они последуют за нами, чтобы найти рыбу?»

«Нет, я отключил его вчера и сказал старику, чтобы он сказал, что все пошло не так». Он сделал паузу, тщательно продумывая предложение, которое не прозвучало бы дерзко. «Почему Лондон не проведет эту операцию по официальным каналам и не заручится поддержкой местных жителей?»

— Все это воняет, Джо. Честно говоря, у меня ужасное ощущение, что мы сидим здесь и блеем, как коза в тигровой ловушке. Это сообщение Синглтона привело к появлению бортового журнала. Это не звучит правдоподобно. Единственный отдел, который все еще интересуется нацистскими подводными лодками, — это Исторический департамент. Как это может иметь значение для современного разведывательного управления?» Я рассказал Джо о том, что за мной следили две машины, и что одна из них принадлежала Генри Смиту, министру кабинета министров. Я рассказал ему о Мяснике, грязном человеке Смита, который продал нам документы о плавлении льда. Я сказал ему, что думаю, что все это взаимосвязано. — А как насчет этого персонажа Джорджио? Я закончил. «Почему ему нужно встретиться со мной в таком странном маленьком месте, как Лос-Паласиос?»

«Он выполнял работу под водой внутри газометра в Севилье».

— Где его оборудование? Я сказал сразу.

— Он оставляет там съемочную площадку, — сказал Джо. «Это работа по контракту. С ним действительно все в порядке; его проверяли и перепроверяли, но здесь, в деревне, живет американец, в отношении которого я совсем не уверен...

Пока он это говорил, Джорджио и Синглтон вышли из воды. Джорджио был загорелым и двигался так, словно только что вышел из душа. Он потер грудь, как будто все еще носил серебряный галстук. Синглтон открыл рот и глубоко глотал воздух, запрокинув голову и проводя открытой рукой по своим длинным светлым волосам. Они медленно подошли к тому месту, где мы с Джо сидели, и ждали слов похвалы.

— Как ты себя чувствуешь, Синглтон? Я спросил.

Его белая грудь вздымалась. — Хорошо, сэр… абсолютно… первоклассно, сэр.

— Тогда я хочу, чтобы ты отошёл на половину меньшего расстояния, но проплыл под водой туда и обратно. Разрывайте поверхность только тогда, когда это необходимо, а это значит, что я не хочу шлейфа пены и пузырей. Если у вас возникнут какие-либо трудности, немедленно сообщите об этом Джорджио. Я не набираю мертвых героев, я предпочитаю живых трусов. И Джорджио, держись рядом.

Они оба кивнули. — Мы с Джо поднимемся наверх, чтобы понаблюдать за тобой и посчитать, сколько раз ты поднимался подышать воздухом. И еще, Синглтон, вы не на параде, поэтому постарайтесь выглядеть как английский турист... Они повернулись обратно к морю... - то есть несчастные, - крикнул я им вслед.

— Вам не кажется, что вы слишком суровы к Синглтону, сэр? — спросил Джо. Мы поднялись по беленым ступенькам во внутренний дворик.

«Наверное», — сказал я. «Он напоминает мне людей, которые поют под гитару «В моем ведре дырка» на вечеринках в Челси».

Мы продолжили молча, а затем Джо сказал: — Возможно, вы зря беспокоитесь, сэр. Это может быть так просто и просто, как кажется». Я так не думал.

12 Тип человека

Следующая огромная зеленая атлантическая волна вытянула деревянную лодку из прибоя. Старый рыбак веслами удерживал судно под прямым углом к берегу. Джо потянул шнурок подвесного мотора. Другая волна удержала нас высоко на раскрытой ладони и заколебалась, прежде чем швырнуть обратно на песок. Я находился высоко на носу, а Джо подо мной в круто наклоненной лодке. Он выкинул руку, и я услышал шум мотора, похожий на швейную машинку. Вода пенилась на корме, и мы направились в Атлантический океан, когда винт врезался в море.

Рыбак был восьмидесятилетним мужчиной с ореховым лицом. Он сверкнул на меня своими коричневыми зубами, когда я помог ему погрузить весла, и побежал к эхолоту, чтобы снова подключить его. Джорджио и Синглтон достали из больших корзин для пикника прозрачные полиэтиленовые пакеты, вытащили сложенные резиновые костюмы и начали их надевать. Мы двинулись на запад.

Зелёная юбка моря швыряла свои вычурные юбки на жёлтые скалы. У каждой скалы есть свои опасности и свое название — «Замок», «Свинья» и длинные участки вертикальных пластов, называемые «Свинья».

«Библиотека». Когда мы проходили мимо них, старик выкрикнул мне это имя и указал на них. Его палец был похож на погнутую сигару. Я повторил имя, и он улыбнулся мне широкой желтой улыбкой. Самые опасные скалы — это те, которые во время паводка полностью покрываются водой, огромный плоский камень, называемый

«Татарин» или два пальцеобразных монолита, называемых «Волки».

Я наблюдал за эхолотом. Он щелкнул, царапая дуги по полоске бумаги, создавая картину океанского дна. Джорджио курил одну из своих любимых сигар. Старик тоже курил, улыбаясь и подергивая мочку уха - в знак удовольствия. Он направлял лодку, наблюдая неровную вершину горы Пенья-де-Альте на севере и далекий мыс Санта-Мария на востоке.

Джо следил за царапанной стрелкой эхолота и компасом. Он что-то крикнул Джорджио, тот пожал плечами, и Джо пошел вдоль лодки ко мне, когда мы повернули на сто восемьдесят градусов.

— Боюсь, мы пропустили это, — сказал он, — мы снова переходим дорогу. Я мог бы вчера поставить маркерный буй, но...

«Нет, ты поступил правильно, — сказал я ему, — давай держать это в тайне».

Джо услышал сигнал смены эхолота, и ржавый многозубый якорь (большая роскошь в районе, где большинство лодок используют бетонные плиты) выплеснулся за борт. Старик стоял на ногах, держа якорный канат, который зацепил обломок и вытащил нас на позицию над ним. Джорджио поправил свои баллоны со сжатым воздухом. Я постучал по его руке. Под резиновым костюмом его мышцы были твердыми, как камень. Неправильные белые пятна мела, в которые был тщательно упакован костюм, подчеркивали странную нечеловеческую одежду.

— Прежде всего, когда будешь спускаться, проверь якорный трос.

Джорджио внимательно выслушал и кивнул. Я продолжил:

— Синглтон находится под вашим личным приказом: он спустится только тогда и если вы этого захотите.

Мальчик хороший. Честно говоря, очень хорошо, — сказал Джорджио. Он протянул полукопченую сигару старику, который с удовольствием ею затянулся. Он стянул круглую маску, надел ступни на огромные резиновые ласты и осторожно перекинул одну ногу за борт. Несмотря на солнечную погоду, в октябре в Атлантике холодно. Джорджио спрятал лицо за маской и стряхнул с руки кусочек талька, прежде чем осторожно спуститься за борт. Вода хлынула ему на плечи, и он оттолкнулся от выцветшего синего борта лодки, выбрасывая свои черные ноги.

Его коренастый силуэт распался на дюжину черных движущихся пятен, когда он затонул, и поток белых пузырей разорвал поверхность. В некоторых частях Тихого океана видимость превышает двести футов, а в Средиземноморье. сотня — ничего примечательного. Но Джорджио быстро ушел. Старик выключил мотор. Он зашипел, как свеча, и наступило короткое молчание, прежде чем море заиграло фоновой музыкой. Предоставленное океану, маленькое судно перемещалось с волны на волну, как богатый пациент между специалистами. При более высоком движении я увидел на горизонте большой танкер, дымящийся. Синглтон попытался зажечь сигарету, но ветер и движение мешали ему каждый раз, пока он не отбросил длинную белую фигуру прочь, кувыркнувшись над водой. Старик видел, как он с молчаливым недоверием тратил сигарету. Пузыри продолжали подниматься, лопаться и исчезать миллионами. Он снова посмотрел на устричные грядки, которые он трижды просил Джорджио обыскать для него. Я наблюдал, как он оценивал Синглтона, чтобы обсудить с ним эту тему.

Я позвонил Джо. — Если Джорджио получит разумное представление о том, в какой форме он находится, мы сегодня вечером дадим Лондону сигнал «контакт установлен». Все в порядке, не так ли?

Джо сегодня был не таким оживленным. Он сказал: «Я не очень доволен нашим общением».

— С набором все в порядке?

«О, с набором все в порядке. Я воспитываю Гиба. достаточно легко, но это задержка между Гибом. и Лондон. Вчера вечером, например, я попросил проверить Синглтона и девушку, как вы просили, но сегодня утром они все еще расшифровывали ответ. Мне пришлось ждать, пока оно придет. Не имело значения, что мы находимся через воду, но такие вещи бывают…

— Ты прав, Джо. В следующий раз прекратите передачу».

— Что ж, сегодня вечером я выйду в эфир на час раньше. Я подумал, что лучше передать через посольство в Лиссабоне, потому что Гиб. вероятно, оставят нас внизу кучи».

'Не. Слишком много ушей открыто между нами и Лиссабоном: участки Республиканской гвардии, полицейское радио, вооруженные силы. Это слишком рискованно. Было бы безумием, если бы меня взяли ради этой дурацкой работы. Поддерживайте связь через Гиба. и мы устроим скандал с Лондоном, если у нас возникнут какие-либо проблемы. Присвойте сегодняшнему сообщению приоритет TA8 и отправьте сообщение «одна чашка кофе 9.40».

Желтый".'

Джо поднял бровь. — Я позвоню им в семь и заправлю машину…

Затем старик крикнул «pronto pronto», и я увидел, как якорный канат покачивается вверх и вниз, а темные узоры на волнах слились в одну форму, когда черная резиновая голова Джорджио вынырнула на поверхность. Он снял с запястья большой фонарь и передал его в лодку. Он снял под водой темно-зеленые ласты и бросил их тоже в лодку. Они приземлились с мокрым стуком. Затем он ухватился за планширь своими белыми, опухшими руками. Одним сильным рывком он оторвался от вершин волн и рухнул в лодку. У Джо был термос с горячим красным виньо . «Верде» было готово, и Джорджио опорожнил его одним глотком и протянул еще. Закончив это, он достал из корзины антисептик и вылил его на опухшие руки. Кровь все еще текла из сильного пореза на его левой руке, и он от боли топтал пол лодки, когда антисептик попал в кровоток и коричневая смесь капала из его пальцев. После этого он снял резиновый костюм и натерся камфорным маслом и грубым полотенцем. Он аккуратно разделил волосы на пробор с помощью маленького карманного зеркальца, надел тщательно выглаженные синие хлопчатобумажные брюки, белую рубашку и черный кашемировый пуловер, а затем повернулся ко мне и сказал: «Это не очень сложно». Он сказал, что Синглтону не нужно нырять, и раздал черные сигары. Старик закрутил мотор и завел якорь, и мы начали задаваться вопросом, что Шарлотта приготовила на обед.

После обеда Джорджио волшебным маркером показал положение и состояние подводной лодки.

«Это траншея со скалистым склоном. Я считаю, что течение в пять узлов прижимает корпус к нему... вот так. Когда я имел дело с подобными сообщениями, Джорджио владел английским языком более уверенно. Он сделал стрелочки на белой бумаге.

— Это подводная лодка XXI типа, — продолжил Джорджио. «К счастью, я знаю это по рисункам, хотя такое вижу впервые. Его длина около восьмидесяти метров, ширина около семи метров. Это делает его большой лодкой. Но все это...» На виде сбоку на подводную лодку Джорджио провел линию посередине и указал область под своей линией. '...заряжен батарейками. Пространство под боевой рубкой должно было стать диспетчерской. Под ним находятся магазин и компрессионные баки. В кормовой части расположены жилые помещения и камбуз. В кормовой части: моторы и двигатели. Впереди от поста управления расположены жилые помещения для экипажа. Это там. На такой лодке около шестидесяти моряков. На этой переборке заканчивается аккумулятор. Следующий отсек занимает всю глубину корпуса и очень большой. Это отсек для хранения торпед. Не пораньтесь, пролетая через эту переборку — падение на пол очень длинное. Там все полно торпедного вооружения, и там большая пробоина в корпусе, - он указал на заднюю часть отсека ТС, - у торпедного бака. Шесть трубочек – по три с каждой стороны лука. Все носовые колпаки закрыты.

Я заметил, что порезы на тыльной стороне руки Джорджио снова кровоточили.

«Лодка лежит под небольшим углом; этот раздел полностью свернут. Главные двигатели провалились сквозь прочный корпус и застряли сломанным гидропланом в этой трещине в скале. Повезло, что моторный отсек не вызывает беспокойства. Самая задняя секция полностью разорвана, и внутри можно увидеть множество тел мужчин, находящихся в стадии сильного разложения. Корпус здесь очень острый и представляет собой опасную бактериологическую опасность из-за трупов. Любой, кто ныряет здесь, должен немедленно обработать даже небольшой порез.

— Секцию управления можно будет обыскать за двадцать часов погружения, если только пол не обрушится. Существуют ситуации, когда пол может упасть, что сделает невозможным поиск под ним без подъемного устройства. Другой риск заключается в том, что корпус покатился по дну океана из-за движения воды после обрушения пола диспетчерской.

Но это если смотреть на самую черную сторону медали. Завтра я зайду в корпус, если погода будет такой же хорошей.


13 Еще чем заняться

Лондон: вторник

В аэропорту Западного Лондона есть электрические бритвы с монетоприемником. У меня было время побриться, прежде чем Джин приехала ко мне в старый «Райли» Долиша. Было 9.39 утра

— Что бы вы могли сделать для Доулиша, чтобы он одолжил вам ответ Англии на космическую гонку?

Джин сказала: «Вчера утром он оторвал бампер с моего «Мини-Минора». Не упоминай об этом — он все еще очень обидчив.

— Удивительно, что он не заставил тебя воспользоваться автостоянкой.

— Мы немного поспорили с автопарком с тех пор, как ты выехал на солнечный свет.

— Не говори этого, — сказал я. — Сколько, согласно досье Бернарда на ЦРУ, они тратили в год?

И у нас проблемы с автопарком».

«Неважно», — сказала она, обгоняя почтовый фургон, протискиваясь мимо встречного автобуса, настраивая радио и закуривая сигарету. — Как дела в Португалии? Она взглянула на меня. — Ты не выглядишь более расслабленным.

«Со мной было все в порядке, пока я не сел в эту машину; во всяком случае, я не сплю с трех часов ночи, — сказал я. Дождь сильно барабанил в окна. Возле магазина «Вулворт» женщина в пластиковом плаще шлепала ребенка в нагруднике «Йог-Медведь». Вскоре мы остановились у Арки Адмиралтейства.

— Адмиралтейская библиотека, — сказала Джин. — Вы должны уехать отсюда самое позднее в три сорок пять, если хотите вернуть этот BE 072 обратно в Лиссабон сегодня днем.

Внутри библиотеки прыгало с книгами. Девушка прочитала газету «Дейли экспресс» под заголовком «Тур по Содружеству для Тони?»

— Помните все те вещи, которые я разбирал для Комитета по координации вооружений в прошлом году? Я спросил.

— Да, сэр, — сказала она. Она сложила «Женское царство» и «Дейли экспресс» и сунула их под розовый кардиган и бутылочку лосьона для рук на маленькую потайную полку под столом.

— Я захочу еще немного, — сказал я. Повсюду пахло сырыми мелтоновыми пальто. «Я пытаюсь проследить детали научного открытия, сделанного высокопоставленным офицером или, возможно, ученым, который отплыл из Германии в марте или апреле 1945 года. Также я хочу увидеть отчеты Комиссии по оценке за этот период». Предстояло многое сделать, прежде чем я сяду на самолет обратно в Лиссабон.

[Оценочные комиссии оценивали претензии кораблей и самолетов союзников в отношении затопления подводных лодок. Они были удивительно точны.]

14 Португальский ОК

Албуфейра: В среду Джорджио работал точно по графику. Он начал обыск диспетчерской. Корпус был сильно заилен, и Джорджио решил, что бессистемно оглядываться по сторонам не получится, поэтому начал с переборки управления по левому борту. Я сказал ему искать любую валюту или какие-либо документы, бортовой журнал или металлические ящики, в которых хранились документы немецких военных кораблей.

Через несколько дней у нас сложился удобный распорядок дня. Мы вставали около 7.30, чтобы посмотреть на восход солнца и выпить кофе. Потом мы выходили на лодке, и Джорджио занимался сорок минут. Синглтону придется потратить еще сорок, а Джорджио - около двадцати, прежде чем они вернутся. К этому времени ил настолько поднялся, что луч света не мог проникнуть в воду. Мы возвращались к обеду около полудня, и Шарлотта должна была пойти на рынок, прибраться в доме и приготовить обед.

Синглтон настаивал на втором погружении во второй половине дня; но я подумал, что это будет выглядеть слишком странно, и Джорджио сказал, что это доведет потребление воздуха в течение двадцати четырех часов до уровня, когда будет необходимо медленное всплытие, чтобы обезопасить себя от «декомпрессионной болезни». Так что после обеда все по приказу загорали на пляже. Но в следующую субботу облака порхали вокруг солнца, как мотыльки вокруг свечи, и каждый раз, когда солнце исчезало, воздух ощущался куском. Шарлотта сказала, что пойдет домой и заварит чай, когда я заметил, что кто-то идет к нам по пляжу. У него была мускулистая фигура, возможно, немного полноватая. Его черные волосы были коротко подстрижены до черепа, а на груди волос было больше, чем на голове. На тонкой цепочке у него на шее свисало маленькое золотое распятие. На нем были маленькие желтые плавки и белое полотенце, которым он тер голову на ходу. Только полотенце и шорты выдавали в нем посетителя, поскольку он был загорел до того же цвета старинной мебели, что и местные рыбаки.

Он крикнул: «Я вижу там маленький кусочек старой Англии?»

— Маленький кусочек? — сказала Шарлотта, сморщив нос и надув губы.

— Кондит, — сказал он и протянул Джорджио большую руку с волосатой спиной, и тот сказал: «Кондит?»

— Да, Гарри Кондит. Он посмеялся. «Я из Соединенных Штатов. Я слышал, что в Албуфейру приехали зимние гости. Слушайте, на сегодня солнечный свет закончился, почему бы вам, милые люди, не присоединиться ко мне, чтобы выпить? Я вернусь домой, оденься и оглушу тебя через тридцать минут. Подниму тебя через тридцать минут – разве не так ты говоришь привет, Англия? Ха, ха, ха.

Шарлотта, конечно, была полностью за это, а Джорджио, похоже, стремился нарушить монотонность стойки на руках. Джо сказал: «Этот человек — бульдозер; это тот американец, о котором я упоминал.

Я сказал: «Он очень милый: проверьте его».

Jul-Bar — самый современный бар в Албуфейре. В нем пластик, хром и мозаика, холодильник GEC размером с телефонную будку и кофемашина для эспрессо. Он расположен на полпути вниз по широкой лестнице, ведущей к «Садам», главному рынку и площади. Пока мы шли, Гарри Кондит («Зовите меня просто Гарри») объяснил нам.

На рыночной площади стоял огромный дизельный автобус «транспортного коллектива». Он привез в город фермеров и их продукцию. Они сидели возле горсток розовато-лилового сладкого картофеля, зеленых лимонов, капусты, яиц, коричневой крапчатой фасоли и помидоров.

Черная крестьянская одежда сбрасывается с ног вверх. Лишь немногие люди носят все черное, но почти у всех есть черная шляпа-трилби. Старухи носят его поверх платков. Мимо нас постукивала и звенела лошадь в вышитой упряжи с разбитым зеркалом и звонкими колокольчиками, словно бубен Армии Спасения. Под деревьями местные ребята с яростным ревом пинали свои «Перфекты» и «Дианы», и они с гневной бравадой резвились по крутым булыжникам. Один прошел мимо нас с шумом, похожим на грохот финала Кубка, и Гарри Кондит, который, казалось, знал всех в этом городе, крикнул ему: «Джордж Порги, как насчет выпить, малыш?»

Маленький мотоцикл резко остановился. На нем сидел белолицый мужчина с широкими усами и очень светло-голубыми глазами. На нем была неизменная черная футболка с бантом сзади и серый жилет в испанском стиле с длинными рукавами и заостренным передом.

Почти перед тем, как мотоцикл остановился, он скинул шляпу и прижал ее к груди, как щит.

«Позвольте мне представиться, — сказал Х.К. — Это сеньор Хорхе Фернандес Томас. Я прав, Ферни?

— Сим, — сказал Ферни.

Ферни был худощавым невротиком лет сорока.

Хотя был уже вечер, Ферни вновь побрили, как это принято в Южной Европе. Волосы у него были длинные, а один бакенбард наполовину скрывал небольшой шрам, заметный вокруг уха.

«Мы собираемся в Джул-Бар, Ферни», и Х.К. пошел дальше, считая само собой разумеющимся, что он последует за нами. Ферни прислонил свой двухтактный двигатель к булочной. В дверях я увидел румяных человечков, покосившиеся караваи и пылающий трут.

Мы поднялись по каменной лестнице в кафе. Ярко раскрашенные металлические стулья протестовали, когда Гонконг расставил их на тротуаре.

К этому моменту у ХК была Шарлотта под своим крылом. Ему не потребовалось много времени, чтобы обнаружить, что Шарлотту в школе называли «Чарли». С этого момента никто не называл ее другим именем. Х.К. ни в коей мере не стеснялся описывать себя. — Я сказал, Гарри, что тебе скоро исполнится пятьдесят, а ты что? Мелкий издательский директор, зарабатывающий двадцать пять тысяч и не имеющий особых шансов увеличить его до тридцати. И что вы получаете взамен? Три недели во Флориде раз в году и охотничья поездка в Канаду, если, повторюсь, если повезет. И что я сделал?

Я видел, что Чарли все еще конвертировал двадцать пять тысяч долларов в год в фунты в неделю.

— Вы были здесь, в Европе, в армии, господин Кондит? — сказала она, прерывая его повествование с женским пренебрежением.

'Нет я не был. Помните, как генерал Макартур сказал филиппинцам: «Я вернусь»? Ну, я вернулся примерно на восемь часов раньше него. Они не ждали на пляже в сухих штанах, когда я вышел на прибой. Нет, сэр. Ты не пьешь - я закажу еще вина! - Шеф-повар мокос! Estas Senhoras desejam vinho seco». Я видел, как молодой официант поймал взгляд Ферни, поскольку, помимо необычного произношения, он использовал напыщенный разговорник португальского языка. Мы получили вино.

Мы вернулись в Гонконг, чтобы выпить перед ужином. Он жил далеко вниз по Праса Мигель Бомбарда. Это был простой дом с прихожей, выложенной красно-белой плиткой. Темная мебель тяжело танцевала, пока мы шли по неровному дощатому полу. Из прихожей был виден дом насквозь, туда, где за задней дверью триколором висело светло-серое море, темные тучи и беленый каменный балкон. Из кухни доносился запах оливкового масла, перца, каракатиц, и сморщенная женщина лет шестидесяти, работавшая для Гонконга. Я мог уловить ее женскую руку в гортензиях, стоявших вокруг в терракотовых вазах.

«Привет, Мария, сюда, ребята, — сказал Гарри, — я единственный американец в мире, у которого нет холодильника». Он украсил внутренний дворик зелеными растениями и зонтиком. С его балкона можно было видеть строящуюся новую гостиницу. ХК покрутил свой напиток и с сожалением посмотрел на него. «Это место выйдет за рамки моей налоговой категории, когда они получат этого ребенка Финито».

Ферни, который до сих пор мало говорил, попросил у Джорджио сигарету, и Джорджио надел на него черную сигару. Несколько слов Ферни были ясными и беглыми по-итальянски, и ХК заметил, что я слушаю. — И он говорит по-немецки и по-испански так же хорошо, как мы с тобой говорим на нашем родном языке, не так ли, Ферни? Он ласково похлопал его по плечу. — Раньше у Ферни было три лодки, но правительство отобрало их у него. Однажды утром он спускается на пристань, на двери его офиса висит замок, а возле его лодок стоят двое мужчин в сером. Никакого суда, ничего, просто конфисковали».

Синглтон спросил: «Какую причину они привели?»

«Нет», — сказал Х.К.

— Должно быть, они что-то сказали.

ХК рассмеялся. — Ты недавно пробыл в Португалии, сынок. День, когда правительство раздаст объяснения, наступит после того, как мужья начнут рассказывать женам, где они были. Нет, сэр, в этой стране нет ничего подобного.

— Как ты думаешь, была ли причина? — спросил Синглтон.

'Мне? Вот это совсем другое. Конечно, это потому, что Ферни боролся здесь с этим сукиным сыном Франко в испанском бизнесе. Он был при осаде Малаги».

'Действительно?' Я сказал. «В Испании было не так много португальских боев».

«Они воевали повсюду, эти португальцы», — сказал Х.К. «Они говорят: «Бог дал португальцам маленькую страну в качестве их колыбели и весь мир в качестве их могилы». Ферни Томас не подал виду, что понял разговор.

Синглтон сказал: «Если он воевал в Испании, я полагаю, это объясняет это».

— Объясняет, — сказал Х. К., — ты имеешь в виду, делает это понятным.

«В каком-то смысле это делает это понятным», — сказал Синглтон.

— Да, да? — тихо сказал ХК. — Позволь мне сказать тебе кое-что, малыш. Многие из моих приятелей были в бригаде Авраама Линкольна, но они тоже не были коммунистами. Это были просто парни, которые убивали себя ради того, чтобы не пришлось носить черную рубашку и пинать витрину еврейской кондитерской по дороге в школу. Там, в Испании, это называют Nuestra guerra , но это была не их война, это была его война, моя война и, знаете вы это или нет, ваша война. Это была и их война; те, которые вернулись в Штаты и нашли много людей, которые хотели бы сделать с ними то же, что люди Ферни сделали с ним, - и даже больше. Но они этого не сделали - и это во всем повезло - потому что в 1942 году люди, которые готовили фашистов к деревянным шинелям, снова вернулись в моду. Так что не будьте такими терпимыми и понимающими, никогда не знаешь, когда ты можешь выйти из моды».

ХК все еще говорил тихо, но все остальные разговоры прекратились. Вечерняя Нортрада начала шевелить листья маленькой пальмы. ХК по-доброму тронул Синглтона за плечо и сказал уже другим голосом: — Мы становимся немного серьёзнее, не так ли? Как насчет ещё выпить? Приди и помоги мне это исправить, Чарли.

Они исчезли на кухне. Ферни заговорила с Джорджио по-итальянски через дальний конец балкона.

— Что ты об этом знаешь? — тихо сказал Джо.

— Попросите у Лондона информацию о нем по шкале S.8 и еще раз проверьте Синглтона. Нельзя быть слишком осторожным, и этот Синглтон просто ненастоящий».

Я смотрел, как волны приближаются к берегу. Каждая тень темнела, пока одна, потеряв равновесие, не упала вперед. Он прорвал белую дыру в зеленом океане и, падая, повалил своего товарища, и так далее, пока белая начинка моря не вырвалась из удлиняющейся раны. Чарли и Х. К. вышли из кухни с большим подносом стаканов и кувшином с золотыми буквами, написанными на них «девочки канкан» и « vive la Differentity» .

Когда они вошли в дверь, Х.К. сказал: «...это единственное, чего мне действительно не хватает на нью-йоркской сцене».

— Но я сделаю это за тебя, — сказал Чарли.

— Действительно, милый? Я уверен, был бы благодарен. Всего один раз в неделю было бы здорово. Моя девочка умеет делать хлопчатобумажные, но они горят из синтетических волокон. Видите ли, у них слишком горячее железо.

Затем Чарли сказал громким ясным голосом: — Мистер Кондит — я имею в виду Гарри — приготовил нам всем особенный мартини, и в конце концов у него есть холодильник.

«Ты обещал, что это будет маленьким секретом между нами двумя», — сказал Х.К. насмешливо строгим голосом и ущипнул Чарли за ягодицы.

«Это антиамериканский поступок», — сказал Чарли.

«О нет, — сказал Х. К., — у нас еще есть пара вещей, которые приходится делать вручную».

Снаружи волны спотыкались, разбивались и проваливались сквозь пенистую шипящую рубцовую ткань своих предшественников. Я задавался вопросом, как скоро мы начнем делать то же самое. 15 Реакция рынка

В понедельник выдался еще один жаркий солнечный день. Я остался в доме, который Чарли описал как «просто уютный». Я сказал, что думаю, что у нее полно рук ХК и Джорджио, и она сказала, откуда я знаю, что все не наоборот. Я этого не сделал. Чарли одолжила мою расческу, поправила волосы и вернула расческу через полторы минуты. Мы спустились на рыночную площадь. Она установила условия легкого знакомства с мужчинами, не отталкивая при этом женщин. Она свободно говорила по-португальски и даже знала местные названия некоторых овощей и рыбы. Женщины видели в ней эмансипацию, к которой они все стремились, а мужчины смотрели на нее и задавались вопросом, смогут ли они справиться с ней за столом или подушкой. На ней было бледно-розовое платье без рукавов, из-за которого ее руки выглядели очень загорелыми. Волосы у нее были небеленые, цвета портлендского камня. Она остановилась, чтобы погладить собаку, сидевшую посреди горячей дороги. Она свистнула вслед газовщику, и мальчик-овощник позволил ей поработать с шинковкой, складывая капусту в кучи проволочной ваты и отправляя острые лезвия моркови и тыквы в шпильки фасоли.

Она разрезала желтые ручки бананов ударом ножа, критиковала чеснок, тыкала помидоры и оставляла на бобах следы от гвоздей. Она им понравилась.

Мы гуляли по рыбному рынку. Плоские бетонные скамейки блестели от леща и дорады, сардин, сардин и скумбрии. Снаружи солнце отражалось от моря миллионами сверкающих точек света, как будто каждая птица сидела на вершине океана, сверкая сердитыми белыми крыльями.

Раскрашенные рыбацкие лодки были вытянуты высоко от кромки воды и упакованы так же плотно, как финишная черта у Форда. Внутри большинство из них были яркого ультрамаринового цвета. Снаружи виднелись полосы светло-зеленого, бледно-розового, черного и белого цвета. На носах рисовались знаки: глаз, лошадь или имя. Некоторые на удачу несли с собой большую копну шерсти животных. Лодки, которые в воскресенье вечером стояли под дождем, с вяло поднятыми передними парусами, образовали лагерь из заостренных парусиновых фигур. То здесь, то там мужчины проверяли сети на наличие дыр или переставляли их под палящим солнцем. Когда мы вышли с рыбного рынка, колокольчик позвонил налоговому инспектору. На солнце сохла мурена, а на булыжниках мужчина в рубашке то синей с голубыми вкраплениями, то наоборот драил большой деревянный рыбовес. Чарли спросил его, продался ли он. Он сказал «да», и когда она назвала его довольно грубым португальским именем, он побежал за крабами-пауками, которых, притворяясь, не припас для нее. Даже полицейский подтянул лакированный ремень и улыбнулся, а акции Чарли подскочили еще выше. Никто раньше не видел, чтобы он улыбался.

Каждый год здание с колоколом красят в горчичный цвет, а соседний бар — в насыщенный томатный красный, но солнце с каждым днем делает их все светлее, пока цвет почти не исчезает. Внутри бара плиточный пол со звездным узором соединяется со звездчатыми плиточными стенами. Солнечный свет, лежащий внутри дверей, как две белые циновки, прохладно отражается от столов с мраморными столешницами и покалеченных синих стульев, а также от цветных фотографий Гламиса, лондонского Тауэра и королевы с Салазаром в рамах. В счастливом соседстве большой сонный рыжий кот и шумный белый петушок по имени Франсуа. Матросы кричали: «Пой, Франсуа», чтобы прокричать Чарли, когда вошел Джо Макинтош. Он сказал: «Мы подняли одну канистру, вы идете?»

Ферни зашла в бар, когда мы уходили. Он смотрел на нас немигающим взглядом. 16 Слишком много

Ставни на окнах были закрыты. В темной гостиной нас ждал Джорджио. Синглтон приводил в порядок лодку и снаряжение. Он вернется в любой момент. Джо сказал: «Мы решили подождать вас, сэр».

«Спасибо», — сказал я, как будто становился у руля « Королевы Елизаветы». Над столом, покрытым газетами, 60-ваттная лампочка освещала зеленую стальную канистру. Края и углы были закруглены, а герметик соединил две стороны одинаковой формы.

Я сказал Джо, чтобы он купил камеру Polaroid Land. Он принес его в комплекте со вспышкой и зеленым фильтром, чтобы дать нам максимальную детализацию зеленого цвета. Он сделал шесть выстрелов. Отпечатки были удовлетворительными. Джо взял маленькие плоскогубцы и прижался к канистре, пока она со скрипом не открылась на старых петлях. Думаю, никто из нас не ожидал многого, но мы ожидали чего-то более полезного. Там была пара горстей меловой ваты, не очень хорошего качества, рваный кусок холста размером примерно с мужской носовой платок, несколько рваных кусков белой бумаги и двадцатидолларовая купюра, мятая и грязная. Чарли потянулась за двадцатидолларовой купюрой, но когда она взяла ее, рев двухтактного мотоцикла стал громче, пока не врезался прямо под окно со ставнями.

Чарли произнесла слово «Ферни» и торопливо нахмурилась. Конечно, это не имело значения: мы просто спрятали канистру, прежде чем впустить Ферни, а затем отвели его на кухню выпить кофе. Он принял чашку в своей вежливо-лаконичной манере, приятно улыбнулся и сообщил, что несет «послание конфиденциального характера от первого жителя региона». Я спросил его, кто был первым жителем региона. Ферни ответил: «Сеньор Мануэль Гамбета ду Росарио да Кунья, очень выдающийся джентльмен, если вы позволите мне вам сказать, сэр».

Я услышал голос Синглтона с балкона: «Так что же там было?»

— У меня есть принцип, сеньор Фернандас Томаш, — позволять кому угодно говорить мне что угодно и когда угодно.

— Я тоже, сэр, — сказал он. Он не подал виду, что слышал Синглтона, а затем дал мне адрес, по которому меня пригласили в 5 часов вечера, чтобы «узнать что-нибудь полезное».

Я встречу тебя там. Он взял с мраморной вешалки в коридоре свою черную велосипедную дорожку и пнул велосипед. Он промчался мимо узких побеленных стен мощеной улицы. Он не оглянулся.

*

Внутри дома я обнаружил, что все сидят и смотрят на две двадцатидолларовые купюры. Серийные номера отличались двадцатью тремя цифрами.

— Два, — сказал я. «Я думал, что в контейнере только один».

— Было, — сказал Джо. — Чарли вытащил из чулана для грязного белья своего брата-близнеца.

Я посмотрел на Чарли.

— Оно было в кармане одной из грязных рубашек Гарри Кондита, — неуклюже сказала она. — Я предложила постирать их для него.

Я ничего не говорил.

«Не все его рубашки, только синтетические волокна», — сказала она.

«Хорошо, — сказал я ей, — но не будь настолько дружелюбной, чтобы не скучать по нему, если он внезапно исчезнет».

17 Да Кунья кладет это

К западу от Албуфейры открывается вид на пологие поля пепельно-серого инжира и виноградников и синее море в трех километрах.

Во внутреннем дворике раздаются голоса рыбаков и владельцев магазинов Албуфейры. На выбеленных солнцем деревянных столах стоят тарелки с сушеными на солнце черной каракатицей и муреной и поджаренными хрустящими корочками. Новый урожай вина пьют и обсуждают, пьют и обсуждают, пока не появится следующий урожай. Сжатая по старинному мавританскому методу (еще в джутовых мешках), мутная роза цепляет горло, словно фаду . На следующем холме белые башнеобразные ветряные мельницы со свернутыми парусиновыми парусами вырисовываются звездочками на горизонте. За ними станция отмечает место, где железная дорога из Лиссабона доходит до Албуфейры и не достигает ее на шесть километров.

Феруле пожала руку, разрывая хлеб и поднимая стаканы. Он выдвинул жесткую дверь за террасу, и она запела ноту, похожую на хор, эхом и вибрируя. За дверью было темно. Из бочек капало в бутылки для пьющих снаружи. За кадками с черными оливками и вазами с зелеными стояли ящики, переполненные инжиром. Ферни порылся в мешке и дал мне пригоршню. Мы вышли через дальнюю дверь. Слева и справа низкие белые стены украшали рамки для фотографий вокруг красной почвы. Впереди оливковые деревья обозначали выложенную яркой плиткой дорожку к бледно-голубому зданию со сложным белым декором. Он возвышался над ландшафтом, как чайник Веджвуда. Это был один из старых баронских домов или мантов , господствующих над поместьями из пробки, оливок и инжира. Под оливковыми деревьями сопили черные свиньи, а из-за здания лаяла собака, словно не ожидая ответа.

Ферни толкнул кованые ворота и, держа их открытыми для меня, медленно и осторожно сказал по-английски: — Вы находитесь в контакте с мистером Смитом?

«Конечно», — быстро солгал я.

Он молча кивнул и оставил меня одного в доме сеньора Мануэля Гамбеты ду Росарио да Кунья, первого гражданина региона.

В октябре к 17:00 солнце уже садится. На севере горы были ярко-лиловыми, и солнце, падая на верхние белые дома, делало их розовыми, как герань в горшках вдоль стен.

Последние лучи солнца коснулись одной стороны костлявой головы да Кунья, а позади него золотые буквы « Истории Рима» Моммзена и полного собрания сочинений Бальзака подавали футбольные сигналы через его плечо. Дом был богато обставлен, и мне не нужно было приглашать меня на ужин, чтобы знать, что графин не будет пластиковым.

На простом столе из красного дерева да Кунья стоял набор ручек из фарфора и золота, золотой нож для вскрытия писем, элегантная подставка для сургуча, печать и полдюжины листов, исписанных мелким почерком. Их не сдерживали и крышки от Coca-Cola.

Насколько я понимаю, вы пытаетесь найти потерянную вещь, углубляя морское дно.

Это было не точное описание, но и не вопрос. Я ничего не говорил. Да Кунья снял очки в золотой оправе. На той стороне его тонкого носа, где они остановились, была ярко-красная отметина. Мне было интересно, насколько нужно быть политическим, чтобы иметь такую систему.

«С течением времени это побережье привлекло самых разных искателей приключений. Не все из них пытались найти недавно потерянное сокровище, и некоторые из них были далеки от успеха. Город Ольян был построен полностью за счет прибыли, полученной от продажи обеим сторонам во время Кадисского дела».

Он сказал «дело Кадиса», как если бы оно произошло на прошлой неделе, а не в шестнадцатом веке.

«Однако в случае с вашей партией я придерживаюсь мнения, что мотивы не совсем честны».

Он сделал паузу, а затем сказал: «Я надеюсь спровоцировать ответ».

— У вас превосходный английский, — сказал я.

— 1934 и 1935 годы я провел в Питерхаус-колледже, но вы избегаете моего вопроса.

— Я не уверен, как можно ожидать, что ваши представления о чести совпадут с моими, — сказал я. «С помощью этого набора ручек можно было бы купить пару туфель каждому босоногому ребенку в Албуфейре».

«Десять лет назад у меня возникло бы искушение объяснить, почему вы так ошибаетесь. Однако теперь...'

его голос затих.

Солнце уже скрылось за холмом, оставив лишь несколько огненных деревьев, отмечающих его путь. Да Кунья нацепил очки на одно ухо и уткнулся в них носом.

«Нет необходимости в обсуждении. Я могу дать вам то, что вы ищете, и я верю, что тогда вы покинете Алгарве и его жителей и не вернетесь».

Он медленно подошел к углу комнаты, богатый персидский ковер заглушал звук его шагов. Он скользнул рукой на полку с неплотно упакованными книгами и вынул штук шесть из сжатых ладоней. За книгами лежал сверток в коричневой бумаге размером примерно с половину коробки из-под сигар. Он потянул за красный бархатный шнур, а затем, поднеся мне сверток, положил его на стол красного дерева.

Я не трогал это.

«Меня это возмущает, — сказал да Кунья, — я все это возмущаю, скажите своему мистеру Смиту, я очень возмущаюсь».

Я подумал: «Я все ему расскажу, если когда-нибудь встречу его». Да Кунья предложил мне кофе, а я гадал, кто такой вездесущий мистер Смит и как он связан с этой маленькой бандой португальских пиратов.

Кофе появлялся единственным возможным способом в таком доме: в серебряном горшке, окруженном лиможскими чашками и блюдцами. На боковой тарелке лежали мягкие марципановые лепешки с влажным яичным желтком внутри. Да Кунья быстро навязал мне три из них.

«Я думаю о нашем Алгарве как о тайном саду Европы», - сказал он, наливая кофе. Он ткнул пальцем в сторону уничтоженной тарелки сладостей.

— Миндаль, инжир, лучший виноград в Европе, неплохое шампанское. Чудесные оливки, грецкие орехи, апельсины, мандарины, гранаты; и омары, кальмары, крабы, угри, креветки, сардины, каракатицы, осьминоги; больше, чем я могу выразить языком. На перевернутых карнизах этих домов (перевернутых для защиты от сглаза, как это обнаружили португальские моряки в Китае) сидит маленький соловей, столь любимый арабским поэтом».

— Не обманывайтесь, — сказал я. Я отпил кофе и предложил ему сигарету High Life — дешевую местную марку. Он отказался и закурил овальную турецкую сигарету, которую обнаружил в резной шкатулке из слоновой кости.

«Об этом регионе рассказывают историю», — продолжил да Кунья. «В нем рассказывается о мавританском принце, который женился на русской царице. Она томилась, думая о своем заснеженном северном доме, пока однажды февральским утром она не проснулась и не выглянула из окна, чтобы увидеть белые цветы миндального дерева, покрывающие всю нашу землю. Вам бы понравился наш февральский Алгарве».

«Теперь я люблю это по-своему, по-буржуазному», — сказал я ему, наливая себе еще миндальный сыр. Он кивнул.

За второй чашкой кофе он рассказал мне о празднике Сан-Маркос, когда монахи хлещут теленка на ступенях церкви, чтобы все беды и беды года обрушились на этого бедного теленка. Я выпил кофе и задумался.

Мистер Смит каким-то образом связан с машиной, преследующей меня по А3. Он поручил RN Signals Gibraltar прослушивать мои телефонные разговоры; когда я приезжаю сюда, его именем размахивают со всех сторон, и теперь кто-то дарит мне подарки, потому что они думают, что мы с ним приятели. Я знал, что чувствовал этот теленок.

С копченой колбасой из паприки и свинины да Кунья рассказал мне о подъеме на вершину холма в день Сан-Винсенте. Если пылающий факел погас, готовятся к хорошему году. Если он продолжит гореть, рабочие будут уволены. Спустя полдюжины холодных сортов пива мы были на шабаше ведьм в Иоаннову ночь, когда мальчики и девочки прыгали рука об руку над кострами. Девушка сжигает цветок пурпурного чертополоха в огне и сажает стебель. Только настоящая любовь заставляет стебель цвести.

— Потрясающе, — сказал я. Сеньор Мануэль Гамбета ду Росарио да Кунья встал из-за стола и подошел к двери, где шепотом разговаривал. Затем он кратко рассказал мне о двенадцати виноградинах, которые нужно съесть в полночь в канун Нового года, пока на каждой площади Португалии звучат барабаны, трубы и колокольчики: только так можно обеспечить двенадцать месяцев счастья. Дверь открылась.

На улице было темно, и сеньор да Кунья зажег маленькую медную лампу с зеленым абажуром и освободил место на столе. Горничная в строгом белом чепце и черном платье поставила поднос на стол. Там был перекошенный португальский хлеб, масло, открытый и готовый к употреблению красный краб-паук и миска сливочного ухи, плавающая в воде с розовыми креветками.

«Местный коньяк достаточно хорош, чтобы сопровождать такую небольшую закуску, — сказал да Кунья с португальским гостеприимством, — и, возможно, немного сладкого анисового ликера со свежим кофе».

Когда я уходил, он щелкнул каблуками и сказал, как приятно было поговорить с таким образованным и культурным человеком. Он хотел отправить Марию со мной через сад нести фонарь, но я настоял на том, чтобы взять его сам. На полпути к железным воротам порыв ветра погасил колеблющийся свет. Появилась тонкая пара ногтей-луна, и за домом снова залаяла собака. За цветами гортензии и высокой стеной, серо-голубой в лунном свете, тронулся двухтактный мотоцикл.

Я отошел в тень стены и оглянулся на дом. Лишь свет из кабинета наверху освещал сад. Я перемахнул через низкую стену и приземлился на мягкую землю. Я покачал головой и попытался рассеять действие алкоголя. Я почувствовал укус пистолета под мышкой. Никого не было видно; Я шел по мягкой земле, вполне довольный мыслью, что на следующее утро будут обнаружены следы. За воротами, где еще были свежие мотоциклетные следы, шли раскопки. Оно было почти семь футов в длину. Я изучил это. Глубина была три фута. Оставалось пройти еще несколько футов, прежде чем ее можно было назвать хорошо сделанной могилой. Во главе его была простая деревянная доска. На ней было написано: « Здесь лежит тело старшины ВМС Германии, имя неизвестно. Выброшено на берег 2 мая 1945 года. Пусть его душа упокоится с Богом. Я вернулся туда, где машина была припаркована высоко на обочине. Я нашел ключ от машины под полным карманом миндаля и грецких орехов, и мотор спокойно загудел. Что это была за местная поговорка, которую процитировал да Кунья: «Италия — место, где нужно рождаться, Франция — место, где нужно жить, а здесь — место, где нужно умереть».

Вернувшись домой, я выпил четыре маленькие чашки кофе, прежде чем почувствовал хоть что-то трезвое и прежде чем кто-нибудь набрался смелости спросить меня, чему я научился для себя.

— Оно будет готово для меня только завтра, — беззаботно сказал я. Я едва мог сказать им, что забыл принести его.

Завтра, — сказал я Джо Макинтошу, — мы с тобой оба вернемся в Лондон.

Когда я пошел спать той ночью, большая могила была свежа в моей памяти, но следы долота на изголовье кровати были еще свежее.

18 Грустная песня

Я злился на себя. На следующее утро я пошел к да Кунья. Его служанка подошла к двери и сказала: «Bons Dias». Она дала мне выгравированную визитную карточку да Кунья, на обратной стороне которой было аккуратно написано: «Ваша маленькая посылка в полной безопасности». Пожалуйста, окажите мне честь позвонить сегодня вечером в 22:00 и забрать его. - Искренне Ваш, MGR да Кунья.

Она протянула руку, чтобы вернуть карту. Я отдал ей это, поблагодарил и вернулся к машине.

В то утро погружений не было. Серый ветер срывал вершины волн, и белые брызги хлестали по большим камням мыса. Мы сидели и ничего не делали, пока Гонконг не пригласил нас к себе на кофе. Мы пошли.

«Мария Тереза де Норонья, — говорил ХК, — величайшая маленькая певица фаду в Португалии». В камине, выложенном сине-белой плиткой, кипела стеклянная кофемашина, а Чарли в своих бронзовых штанах-тореадорах сидела, скрестив ноги, как какой-то особенный Будда. Вокруг нее были разбросаны яркие обложки для пластинок — народное искусство нового мира. Стены были увешаны яркими полосатыми местными одеялами и фотографиями Х.К., стоящего с пистолетом под мышкой и ногой в ухе разных крупных четвероногих животных.

Синглтон и Джо слушали, как Х.К. кратко описывал Португалию (Джо прожил там более пятнадцати лет). Джорджио смотрел через балкон на серое море. Я смотрел книги Х.К., эспандер, хорошо сохранившийся 7-миллиметровый. Спортивная винтовка Mauser и ее прекрасный оптический прицел Zeiss x 4 в кожаном футляре. Я смотрел на его современные литографии и слушал странный плач пластинок фадо . Х.К. прокомментировал каждый из них, выбрав его. «Это песня о девушке, которая снимает комнату в доме на скалах, чтобы увидеть возвращение своего возлюбленного. Однажды приходит известие, что ее возлюбленный утонул в море и никогда не вернется. Поэтому она поет старушке, чей это дом. «Faz um preco», — поет она. «Faz um preco mais barato para longa estadia?»

Х.К. сказал это страстным и меланхоличным голосом. Синглтон уныло кивнул, Джорджио даже не повернулся, но Чарли хлопнула в ладоши и на ее лице появилась такая улыбка, какая у нее появлялась, когда она думала о том, как выглядит эта улыбка.

'Ты понимаешь?' - сказал Чарли. «Значит, есть ли более низкая цена за длительное проживание?» Это то, что вы постоянно слышите от туристов в Лиссабоне. Вы ужасный дразнилка, господин Кондит.

ХК рассмеялся. Он налил кофе в большие чашки, а я отнесла свою обратно на полку. В них у него были «Испания и Португалия» Фодора , почти все напечатанные книги Д.Г. Лоуренса, включая олимпийское издание « Леди Чаттерлей» и книгу «Пингвин» о суде над леди Чаттерлей . Было «Испанское завещание» Кестлера, «Путеводитель по величайшим мировым художественным сокровищам для детей», «Искусство». С 1945 года выходит подборка книг о современных художниках с цветными иллюстрациями. За кофе мы издали одобрительные звуки, а затем Синглтон спросил: «Что заставило вас переехать жить в Европу, мистер Кондит?»

«Ну, — сказал Х. К., — я ел Миллтаун перед сном, Декс-амил, чтобы проснуться, и Секонал, чтобы дойти до сна. Здесь я пью шампанское целый день, и к тому же оно дешевле!» Х.К. добавлял в кофе португальский коньяк. Джо отказался.

«Да», — сказал он и сделал глоток из бутылки, прежде чем снова закупорить ее, — «вот я был, видите ли, по уши в кредитных картах и Миллтауне, и беспокоился о том, какой сезон, скорее всего, проведут «Янкиз»». иметь. Как вырваться из этого? Я знал, что за границей есть работа для американцев, но я был уже слишком стар для крупных корпораций, а для такого неграмотного бездельника, как я, у дяди Сэма нет работы, не связанной с винтовкой МИ. Итак, однажды я стою в вагоне-баре поезда 5.11 на вокзале Гранд-Сентрал, смотрю на всю эту суету и думаю о том, как бы мне хотелось, чтобы железная дорога Нью-Хейвена не играла никакой роли в моем жизненном цикле каждое утро и вечер. Подумай: чего ищут все эти узколапанные орешки, чтобы я мог получить их в обмен на деньги? И какой я делаю вывод?

Он посмотрел на свою аудиторию, взял Сайлекс и налил кофе, наслаждаясь паузой перед ответом.

«Культура». Он раздал кофе и сахарницу. «Это заставило посмеяться каждого подстриженного коротышкой во Флэтбуше, где я вырос, потому что культура — это не то, во что можно вложить руки, как в пальто Abercrombie & Fitch.

«Но я и парень по имени Лео Уильямс-дефис-Коэн, который был моим старым приятелем и потенциальным беженцем от нотного рэкета, разбогатели на паре флагов [патриотических песен. ] в начале Корейской войны. Я сказал, что сейчас или никогда, малыш «Уилко» — все зовут его «Уилко» — мы собираемся перестать быть дезорганизаторами и влиться в команду, выбранную для обложек журнала « Тайм» 1975 года ».

Это было около 11.30 утра.

Я подошел к тому месту, где стоял Джорджио, глядя в балконную дверь. Время от времени по плитке балкона пахло теплыми каплями дождя. На пляже две длинные очереди мужчин тянули за каждый конец U-образную сеть.

Х.К. говорил: «Без ума от крупных арт-деятелей, я сказал, я каждый раз за мистера Среднего Феллера». И поэтому мы основали компанию «Искусство для обычного парня», поначалу небольшую заначку на Восточной 12-й улице, где Уилко одалживал грузовик своего зятя для доставки раз в неделю».

— Гарри, ты бесценен, — сказал Чарли, — что бы ты ни доставил?

«Ну, мы напечатали небольшой листочек под названием «Искусство для ау-ги»; Обычные парни, см. Мы разместили эту информацию в кофейнях на сайтах «Макдугалл» и «Бликер», а также в нескольких рекламных объявлениях в еженедельниках для яиц. У нас все в порядке

- нам не нужно покупать шубы из викуньи для правительства - но у нас все в порядке. Но однажды мой приятель Лео Уильямс-Коэн (с дефисом) сказал мне: «Бери этих обычных парней, Гарри, они просто кучка бездельников. Что нам нужно, так это классовый взгляд». И тут же он думает об одном: «Искусство для знатоков», — говорит он.

Гарри Кондит подошел к книжной полке и достал бледно-голубую кожаную папку.

— Это сработало? — спросил Джо Макинтош. Он все еще бездельничал на светлом диване, держа на коленях пустую чашку из-под кофе.

Гарри Кондит открыл экземпляр Esquire и увидел полноцветную обнаженную модель Модильяни. Подпись гласила: Клуб «Искусство для знатоков» имеет честь представить его как «Рис. месяца» за январь — это прекрасная цветная репродукция одного из мировых шедевров. Присоединяйтесь в этом месяце и получите две полноцветные репродукции знаменитых обнаженных фигур из величайших произведений искусства мира, каждая из которых подойдет для создания изысканного декора для офиса, мастерской или кабинета.

Получайте каждый месяц прекрасное изображение неприукрашенной женственности, выбранное группой известных художников, учителей и педагогов и сопровождаемое четкими и краткими пояснительными примечаниями, критикой и описанием Анри Зана.

Чарли начала хлопать в ладоши, и Синглтон, Джорджио, Джо и я присоединились к ней. ХК не обиделся.

«Но, — сказал Джо, — почему ты можешь жить здесь, в Албуфейре?»

'Простой. Я просматриваю вот эти книги… — Х.К. схватил с полки три больших тома с репродукциями произведений искусства, — и выбрал «Рис. месяца.'

При извлечении книг по искусству были обнаружены три маленьких книги, упавшие в конец ряда книг.

— Но, — сказал Джо, — там написано… Лицо Джо покраснело от смущения. Я быстро вытащил книги.

«Конечно, там написано, что есть группа таких художников и шутников», — согласился ХК. Одна книга называлась «Формулы для физика», следующая «Обустройство лаборатории». '... они выбирают это...'

ХК продолжил.

Третья книга называлась «Молекулярная структура». Я не мог не думать о теориях таяния льда. Они изменили молекулярную структуру воды, сделав ее льдом.

«... но я, Анри Зан, выбираю это». Х.К. громко расхохотался и ударил себя по бедру большим волосатым кулаком, как будто он впал бы в истерику, если бы быстро не взял себя в руки.

*

Оглядываясь назад, та среда была одним длинным, потраченным впустую днем. Джорджио и Синглтон должны были попытаться нырнуть во второй половине дня, но редуктор Джорджио был неисправен (из-за чего воздух устремлялся в регулирующий клапан вместо того, чтобы поступать). Через несколько ярдов они повернули назад. Полагаю, я немного нервничал, проклиная себя за то, что накануне вечером не обратил внимания на посылку и слишком критично относился ко всему, включая «Борбиго» — большие моллюски, — которые Чарли приготовил на обед с острой паприкой и копченой колбасой из ветчины. После обеда она вернулась в Гонконг, и я поговорил о расходах и аренде автомобиля с Джо Макинтошом, который вел всю бухгалтерскую работу, а также отвечал за дайвинг.

Я беспокоился о Джорджио. Он был таким шумным и искрометным, пока мы не начали нырять. Джо сказал, что все дайверы такие после того, как приступают к работе.

«Они хандрят и беспокоятся о течениях пресной воды и о том, стоит ли снимать дверь в переборке. С ним все будет в порядке, когда мы завершим погружение.

Я посмотрел на схему подводной лодки. Джорджио заштриховал участки, над которыми он работал, и там, где под полом диспетчерской была найдена пустая канистра, виднелось маленькое красное пятно.

Отмеченная территория казалась очень маленькой по сравнению с размером подводной лодки. Мне было интересно, сколько времени пройдет, прежде чем мы найдем валюту или бортовой журнал, или Лондон даст нам разрешение прекратить операции, или мистер Смит появится на месте происшествия.

Когда Джо прятал план подводной лодки обратно в ящик письменного стола, он заметил это.

Мы проверили, сели и подумали, но Джо нашел сломанную деревянную конструкцию, и тогда никаких сомнений не осталось. Пустая канистра была точно такой же, как мы ее оставили, все еще запертой в шкафу, но кто-то украл ее фотографии.

Альтернативы в таких ситуациях нет. Не каждый молодой сотрудник разведки находит это увлекательным. Это была грязная маленькая работа, составляющая большую часть нашей работы. Джо и я начали обыскивать комнаты каждого.

Помимо обычного понимания личности, которое всегда дают эти поиски, была только одна примечательная вещь. Среди нескольких предметов в комнате Чарли, которые молодой незамужней девушке не следует знать, как купить, были двадцать пять патронов калибра 7,65 «Парабеллум». Джо позвонил в Лондон, и для меня в Алгарве прилетел легкий гражданский самолет. Была прекрасная ясная ночь, когда я вышел на аэродром через дом да Кунья. Горел свет, а перед входной дверью стояли черный «Мерседес» и автомобиль «Сеат». У каждого был электронный номер и регистрация в Мадриде. [Номера в Мадриде начинаются с буквы «М».] Дальше, под миндальными деревьями, располагался маленький двухэтажный дом Гонконга. Я знал, что где-то рядом, как за носорогом, следует двухтактный мотоцикл. Это было. Я вспомнил португальскую пословицу: «От Испании ни попутного ветра, ни удачного брака».

Колокольчик зазвенел где-то глубоко внутри и отозвался эхом, похожим на внутренний смех. Я позвонил еще раз. Наконец да Кунья сам открыл дверь. Золотой зуб блеснул в свете лампы, и он передал мне пакет из-под бархатного смокинга. Оно все еще было завернуто в коричневую бумагу и веревку и было таким же тяжелым, как добрый совет. Джо уже работал, когда я вернулся к машине. В маленьких деревнях было темно, за исключением дверных проемов. Маленькие лампочки сияли желтым светом на фоне черной мебели и грубых побеленных стен. Тут и там резкий отблеск света отражался от бутылки.

Неизбежно по черным дорогам ковыляли нагруженные ослики, велосипеды и неосвещенные повозки. Я остановился в месте, отмеченном на моей карте; пальмовые листья вырезают из звезд зазубренные куски тьмы. Деревья были усыпаны оливками, и теплый ночной воздух хранил их аромат. Неподалеку послышалось урчание двигателя легкого самолета. Я достал из багажника зеленую канистру и забрался на борт.

Мы облетали зону управления воздушным движением Бильбао, когда я обнаружил записку, которую да Кунья засунул в пакет. Я показал это Джо.

Дорогой Смит,

В апреле 1945 года тело немецкого моряка было выброшено на берег в нескольких километрах к западу отсюда. Я устроил так, чтобы тело было достойно похоронено по-христиански, и вместе с ним был похоронен прилагаемый пакет, который был единственным, что было найдено на теле. Поскольку рыбаки, первыми обнаружившие тело, теперь обеспокоены тем, чтобы пакет был передан вам, и поскольку, по моему мнению, британское правительство имеет очевидные претензии на право собственности, я с удовольствием верну его вам.

Ваш покорный слуга, ДА КУНЬЯ. К 3 часам ночи аэропорт Гатвик неохотно разрешил нам приземлиться среди всех своих больших мальчиков. В нашей маленькой каюте приборы засветились цифрами, и посадочные огни резким скачком прорезали зимний дождь. Я начал беспокоиться, найдется ли в отеле Брауна номер для Джо.

19 Никогда не говори этого

Долиш поднял его и поднес под лампу «Англпуаз». Полированный металл сверкал в жестком искусственном свете.

— Он только что дал это тебе, да? — сказал Долиш. Он бросил мне свежую пачку «Голуаза». 'Очень хороший. Удача.

Телефон зазвонил. Алиса сказала, что у нее кончился феоффи, подойдет ли Нескафе. Было 6.25 утра, и Долиш сказал ей, что ей лучше пойти домой и немного поспать, но она рассказала нам об этом.

— Новые чашки и блюдца, а, Алиса, — сказал я. Ее улыбка была подобна лучу солнечного света рождественского полудня. Долиш протянул ей металлический блок. Он был восемь на шесть дюймов и толщиной около двух с четвертью дюйма. Дуги фрезерования блестели, когда она крутила его в своих костлявых руках. В блоке из углеродистой стали, сделанном приливом, была пробита большая дыра. Точно в отверстие вошли три диска. Два диска имели толщину более дюйма. Алиса встряхнула их на раскрытую ладонь. На штампах была нанесена прекрасная глубокая печать: на одном изображен мужчина на гарцующем коне, на другом — портрет королевы Виктории. Между ними приютился блестящий соверен.

Элис внимательно изучила каждое из них и посмотрела на меня, а затем на Долиша.

— Разве все не так, как я сказал, мистер Долиш?

— Да, ты была права, Элис, — сказал Долиш. «Превосходный штамп для ковки соверенов».

— Но разве я не говорил вам, что на нем будет изображена королева Виктория? — спросила она Долиша.

«Хорошо, Алиса, — сказал я, — я ошибался, но мы еще не закончили нырять».

Алиса помчалась домой в 6.45 утра, и мы с Долишом за чашкой кофе сели и поговорили о кадровых изменениях, зарубежных финансах и о том, сколько дней осталось до Рождества, и это не казалось таким, и нас это не интересует, но детям Долиша это понравилось. и стоимость всего этого; пока Долиш внезапно не сказал: «Вы никогда не расслабляетесь; тебя утомляет эта работа?

Не то чтобы он изменил бы это, если бы это было так, ему просто хотелось знать все это. За окном рассвет окрашивал небо в цвет носового платка механика.

«Я не могу соединить это вместе, — сказал я, — а некоторые вещи слишком удобны».

«Удобство — это всего лишь состояние ума», — сказал Долиш. «Важно понимание. Понимание симптомов, с которыми вы сталкиваетесь, приведет вас только к одному заболеванию. Вы находите человека с болью в ступне и пальце и задаетесь вопросом, от чего он мог страдать, имея два таких несопоставимых симптома. Затем вы обнаружите, что однажды, держа гвоздь, он ударил молотком по пальцу, а затем уронил его на палец ноги».

— Ладно, — сказал я, — вот и все о десятом отделении неотложной помощи. Теперь послушайте мои проблемы. Во-первых, я подписываю контракты с этими повстанцами, которые хотят захватить власть в Португалии, и, поскольку министерство иностранных дел хочет им немного помочь, мне приходится погрузиться в старую нацистскую подводную лодку. найти фальшивые деньги. Пока все хорошо, но пока я прохожу этот проклятый курс водолаза, две машины преследуют меня по А3. Чьи машины? Г-н Неуловимый Смит, министр британского кабинета министров. Я прошу показать мне дело о нем, но оно так и не приходит...»

— Будет, — сказал Долиш, — это отложено, вот и все.

Я скривил Доулишу губы: «Хорошо, тогда есть этот человек, Мясник, который продал нам напильник для плавления льда».

— И к тому же там было много мусора, — сказал Долиш.

«В то время никто так не думал, — сказал я, — и департамент заплатил за это более шести тысяч фунтов».

— Пять тысяч семьсот, — сказал Долиш.

— Итак, ты это посмотрел, — бросил я вызов. — Значит, ты тоже считаешь это хитрым?

— Я бы так не сказал, — сказал Долиш.

«Нет, — согласился я, — вы бы сказали «несовместимо с ведомственным прецедентом», но вы бы подумали, что это хитрость».

Долиш вынул носовой платок и опустил в него нос, словно вылезал из окна седьмого этажа в нечто, удерживаемое восемью пожарными. Он громко высморкался. — Продолжайте, — сказал он.

«Ну, за мной следует эта темно-синяя работа от Вернона и этого человека Мясника. Когда я доберусь до Гиба. они просматривают нашу почту...»

«О, я бы не стал

— Ну, я бы это сделал, — сказал я громко. — И за всеми тремя стоит мистер Генри Смит по отцовской линии. Когда мы наконец что-то достаем из подводной лодки, в канистре нет ничего, кроме бумажных денег. Из рубашки этого американского клоуна выходит еще одна купюра, расположенная в дюжине серийных номеров.

— Да, это было удобно, — сказал Долиш.

«Удобно это слово, — сказал я, — оно воняет».

— А… — Долиш заколебался, —… подстава, — сказал он очень гордо.

'Что это значит?' Я спросил.

«Это американское выражение…» Затем он увидел, что я ухмыляюсь, и нахмурился. Я продолжил: «Потом, наконец, да Кунья прочитал мне длинную лекцию о старых португальских обычаях, типа, что он человек из Horizon Holidays, и эта игральная кость, и сказал, что это для мистера Смита».

— И какой же вы пришли к выводу? — спросил Долиш.

«Я ни к чему не прихожу, — сказал я, — но если я вижу человека с британским флагом в петлице и в дирсталкере, я начинаю задаваться вопросом, не пытается ли он убедить меня в своих национальных особенностях, и мне интересно, почему».

— А как насчет канистры и могилы? – спросил Долиш.

— Надеюсь, канистра не такая пустая, как кажется, — сказал я.

— А могила?

«Никогда не был полным, — сказал я, — просто дыра в земле».

— Я надеюсь, что вы сможете отличить могилу «от ямы в земле», — сардонически сказал Долиш. Он смотрел в окно. — Есть новая инструкция по твоему нырянию, — сказал он, не оборачиваясь. Я ничего не говорил. «Министерство иностранных дел больше не интересуется валютой». На подоконнике скворец набрал себе полную грудь дизельного дыма.

«О'Брайен не заинтересован в деньгах», — снова сказал Долиш.

«Он колеблется с синтаксисом, — сказал я, — но он навязывает сюжетную линию».

Долиш попытался коснуться языком своего носа. Он сказал: «Если есть какие-либо контейнеры, в которых могут храниться научные статьи, вы должны отправить их сотрудникам посольства неоткрытыми».

«Как я узнаю, что внутри, если не открою их?» Они тебе это сказали?

— Нераспечатано, — сказал Долиш.

— Значит, они все-таки беспокоятся о таянии льда.

— Таяние льда, — сказал Долиш, — кто упомянул о таянии льда? У тебя лед тает в мозгу. Единственное оборудование для растапливания льда, которое их интересует, — это стакан «Джонни Уокера».

«Хорошо, — сказал я, — теперь попробуй увидеть это с моей точки зрения. Политические деятели в Лиссабоне говорят нам, что они хотели бы, чтобы эта работа была выполнена, и придают ей важность требований BBS. [Все запрошенные работы имеют коды RI, а затем получают код D или C (сложность выполнения). Низкий RI (т.е. не очень важная работа) будет выполняться, если она получит низкий D или C (т.е. если ее легко выполнить). Точно так же работа с высоким уровнем D или C требует высокого RI, чтобы получить одобрение на работу.] Они говорят нам, что выбрали нас, потому что это должно быть полностью секретно с точки зрения португальского правительства; это означает, что я не могу должным образом проверить всех этих людей: да Кунья, Гарри Кондита и этого мелкого серого кардинала Фернандеса Томаса, не рискуя утечкой информации. Вы знаете, что произойдет в ту минуту, когда я попрошу у дома 37 [Рю Валери: Интерпол] хоть малейшую информацию – каждый телефон в Лиссабоне зазвонит».

— Что ж, — сказал Долиш, — я могу понять их точку зрения; они не хотят никого расстраивать».

— Да, — сказал я, — именно. Такова, как правило, позиция посольства, не так ли? Не для того, чтобы кого-то расстроить. Не портите всю хорошую работу, которую мы делаем, — вся эта чушь. Вам не кажется странным, что сотрудники посольства в Лиссабоне не только подстрекают нас к этой инсценировке и говорят нам ... заметьте, не для того, чтобы португальцы знали, что мы там что-то делаем, но они все сияют улыбками и лифтами по этому поводу. Пришлите нам этого персонажа Синглтона и эту девушку».

— Итак, — сказал Долиш, — что вы хотите, чтобы я сделал с Синглтоном?

— Верните его Овальтине, — сказал я.

— Тогда, — сказал Долиш, — не начинайте снова об этом. Я знаю, вы не верите, но я сам проверил эти ответы. Абсолютно ничего. Синглтон может быть тем, кого вы называете «придурком», но он всего лишь младший помощник военно-морского атташе, и он такой же нормальный, как подоходный налог. Подготовка, школа, Дартмут, там тоже хорошие оценки. Морское время со средиземноморским флотом. Что еще ты хочешь, чтобы я сделал?

— Только одно, — попросил я, — сохрани в тайне эту находку суверенного штампа. Не говори никому ни слова об этом без моего согласия. Давайте сохраним это в приятном и уютном секрете между людьми в этом офисе».

— И сеньор да Кунья, — сказал Долиш, и я понял, что он согласен на это. (Он никогда бы не пообещал так многословно не подчиняться правилам.) Он продолжил так, как будто я не упомянул о кубике. «Девушка, — сказал он, — дочь адмирала, правильное образование, живет в Лиссабоне, за исключением тех случаев, когда она ездит в Неаполь со своим отцом. Средиземноморский отдых. Вы должны думать, что вам повезло, что Лиссабон в напряжении. Согласитесь, это была хорошая идея. В доме нельзя было использовать местную рабочую силу, поскольку там была позиция охраны. Да ведь вы бы весь день стояли с мокрыми тряпками.

Полагаю, я, должно быть, фыркнул.

20 врагов

Когда я вернулся туда в 8 утра после ночной дискуссии с Долишом, в моей квартире в Саутварке было холодно. Я заплатил такси и с трудом открыл входную дверь из-за кучи почты на коврике перед входом. Были обычные дела. Красно напечатанные из бюро расценок находят очень терпеливого человека из Electrolux; тринадцать фунтов выдающихся, я почти услышал вздох. Реклама «Люкса», открытка из Мюнхена с пожеланием, чтобы я был там, квитанция от ЛЕБ, и цистерна методично переполнялась.

Я включил тепловентилятор, вскипятил чайник и молотый кофе. Пока я ждал, пока капнет кофе, я позвонил по номеру офиса, назвал им кодовое слово, а затем сказал оператору: «Если позвонит мистер Макинтош, скажите ему, чтобы он взял машину и забрал меня примерно в пять часов этого дня». полдень.

Нам нужно пойти и забрать мою машину в аэропорту. Если он не позвонит к полудню, передайте ему сообщение в отель «Браун».

Я налил щедрую порцию виски Учителя в сладкий черный кофе и медленно отпил его. Ночь без сна начала нежно стучать меня по черепу. Было 8.45 утра. Я лег спать как раз в тот момент, когда радио в соседнем доме включило «Выбор домохозяек». Наверху пылесос начал свое дьявольское бичевание. Я задремал.

*

Я посмотрел на часы в темноте. Звонок в дверь. Я проспал восемь часов, и теперь Джо Макинтош стоял у двери и жаждал окунуться в ночную жизнь Метрополиса. У него было одно из такси из автопарка. Они были специально настроены на скорость более девяноста миль в час, и Макинтошу очень хотелось узнать, насколько больше.

Я принял прохладный душ — мой особый способ войти в мир сознания. Затем я оделся в манере, подходящей для тура по Сохо с низким уровнем жизни: темная камвольная рубашка, черная шерстяная рубашка и плащ, способный выдержать брызги домашнего алкоголя, не вздрагивая. Было приятно видеть, как Джо управляет этим форсированным такси. Его огромные застенчивые руки поглаживали рычаги управления, и мы скользили сквозь поток машин с порывом, которого он никогда раньше не показывал.

«Нигде, — тихо сказал Джо, когда мы поднимались по эстакаде Чизвика, — англичане не проявляют большего духа компромисса, чем когда они переходят полосу движения». Он нажал на клаксон, перевел такси на скоростную полосу и увеличил скорость до семидесяти с таким ускорением, что меня чуть не выкинуло из откидного сиденья. Он с бесстрашной ловкостью включил аварийную коробку передач, которая была во всех этих такси. Когда мы приехали в лондонский аэропорт, он припарковался за стоянкой такси и очень убедительно надел перчатку на флаг. Мой «Фольксваген» был глубоко запрятан в приоритетный фонд Министерства авиации; хотел бы я, чтобы Джо достал это для меня?

Было всего лишь 18.30, но уже стемнело, и я почувствовал, как пальцы дождя стучат меня по плечу. Я дал ему ключ и подошел к книжному киоску, чтобы пять минут полистать. Заголовки гласили: «В этом году налога на прирост капитала не будет – официально». Американцы планировали поездку на Луну, новый Вермахт хотел иметь ядерное оружие, леди Льюишам жаловалась на грязные чайные чашки, а министр заявил, что пенсии по старости просто невозможно увеличить. Я купил «Эсквайр» и вышел под дождь. Вокруг стоянки горел свет, и я увидел, что Джо передвинул достаточно машин, чтобы освободить полосу, по которой можно было бы проехать моей.

Виконт появился на переговорной площадке GCA, его белые, красные и зеленые огни сигнализировали о дорожном движении. Полный закрылок, газ назад. Темная фигура пронеслась над головой с контрапунктическим визгом. Я услышал, как колеса ударились о асфальт, и автоматическое управление подняло лопасти до идеального положения. Джо находился в дальнем конце ограждения; он открыл дверь моего «фольксвагена», сел в него и включил главный свет. Дождь проделал небольшие порезы в длинных балках. Изнутри машины исходил яркий свет; каждое окно представляло собой чистый белый прямоугольник, а дверь со стороны Джо открылась очень быстро. Именно тогда взрыв отправил меня по мокрому тротуару, как легкое подмигивание.

«Иди, а не беги», — подумал я. Я надел очки на нос и поднялся на ноги. Холодный поток воздуха сообщил мне о восьмидюймовой дыре на штанине. Люди бежали мимо в сторону автостоянки. В результате взрыва загорелись горючие части соседнего автомобиля. Пламя осветило окрестности, и неподалеку зазвонил колокол. Я слышал, как дежурный кричал: «Туда пошли два парня, два парня». Когда я вернулся на стоянку такси, ключи уже были у меня в руке. Я выбрал два. Первым я разблокировал противоугонное устройство на рычаге коробки передач. Второй подключил к зажиганию, завёлся и выехал из строя. С автостоянки я услышал еще один

«бум» и увидел вспышку, когда взорвался бензобак. Я объехал кольцевую развязку. — Другой путь, таксист, — сказал полицейский аэропорта. Исцарапанные ладони пульсировали, а руль был мокрым от крови и пота. Я переключил радио в режим ожидания, чтобы прогреть передающие клапаны.

— Что там происходит, приятель? Я спросил его. — Продолжайте двигаться, — сказал полицейский. Я прошел через туннель и ушел. На всякий случай я свернул налево на главной дороге, прежде чем воспользоваться двусторонней радиосвязью.

Они ответили быстро. — Давай, Гобой Семь. Кончено», — сказал оператор.

«Гобое семь в пользу Временного». Сообщение. Блэк Парковка Министерства авиации аэропорта Лондона. Один ученик: Макинтош. Плоский. Ножницы. Над.' [Перевод кода: Черный: третий из наиболее срочных приоритетных сигналов; Студент: агент или сотрудник; Квартира: мертва или предположительно мертва; Ножницы: насилие.]

«Временная версия Гобоя Семь. Как дела? Над.'

«Гобой семь». А4, приближаемся к Слау. Над.'

«Спасибо, Гобой Седьмой. Роджер. Вне. Временно наготове.

Когда я подключился к радиотелефону, он был трогательно обеспокоен моей безопасностью, но не забыл сначала спросить название моей страховой компании. Он сказал: «Мы не можем позволить, чтобы им стало любопытно, как это произошло, прежде чем мы отправим уведомление D». [Примечание D (Защиты): директива цензуры газетам по различным вопросам безопасности.] Вскоре я освоил умение дважды выжимать аварийную коробку передач.

21 Плата за это и за то?

Большая, солнечная пятница в Лондоне, полицейские стоят вокруг, как туристы. На Джермин-стрит двое стариков, как раки, пробирались мимо спокойных сыров Пакстона и Уитфилда. На пятиструнном банджо и аккордеоне они белили звуки «Жизни в розовом цвете» в хрупком зимнем воздухе. Джин ждала меня в ресторане Уилтона. На ней был темно-коричневый костюм от Шанель. Как она справилась со своей зарплатой? Меня ждал бледный шерри, а также новости о докладе Стрэттона.

«О'Брайен формирует один из своих знаменитых маленьких комитетов», - сказала она.

— О господин, — простонал я, — я знаю, что это значит.

— Вы далеко от дороги, — сказал Джин. — В настоящее время этим занимается Долиш. Они обсудят порядок подчинения.

— Сила, — сказал я. — Лорд Эктон не шутил.

— Даже Военный Дом пытается вмешаться.

«Это не может иметь к ним никакого отношения», — сказал я.

— Ты знаешь, как это бывает, — сказал Жан. «Если они не сделают хотя бы символическую игру в отношении того, чего они не хотят, у них не будет возможности торговаться за то, чего они действительно хотят».

— Вы очень хорошо осведомлены в вопросах работы межведомственных комиссий.

Джин улыбнулась и ответила: «Я говорю тебе только то, что всегда знала каждая женщина».

Официантка принесла знаменитое меню «Уилтон», на котором нет цен. Я никогда не был достаточно безрассудным, чтобы просить что-то кроме того, что рекомендовал шеф-повар, и это был не тот день, чтобы начинать тренировать мышцы.

Дыня исчезла, как и свежий лосось, прежде чем Жан заговорил о посылке, который дал мне да Кунья.

«Алиса даже предсказала, что на королевской игральной кости будет изображена королева Виктория — это было гениально, не так ли?»

«Блестяще».

— Как ты думаешь, как она догадалась?

— Без понятия, — сказал я.

'У тебя тоже есть. Пожалуйста, скажите мне, — сказал Джин.

— По той простой причине, что королева Виктория — женщина.

— Была женщина, — сказал Джин.

«Не умничайте, — сказал я, — это женщина, когда дело касается фальшивых соверенов».

'Так?'

«Арабские страны, или, скорее, скажем, мусульманские страны, очень заинтересованы в рынке суверенов, не так ли?»

'Верно'

«Мусульмане возражают против открытого женского лица, поэтому большинство фальшивых государей изображают короля. Поэтому соверен королевы Виктории вряд ли окажется подделкой, поэтому нацисты решают сделать свой супер-пупер настоящий штамп по подобию королевы Виктории».

— И это работает?

«Когда они подумали об этом, это было вау, но теперь к этому привыкли уже целую вечность, но, поскольку подделка и подлинная продаются по одинаковой цене, кого это волнует?»

— И Алиса догадалась, что оно будет нацистского происхождения?

— Я связался по рации с Долишом и получил дипломатическое разрешение на посылку такого размера и веса. Алиса пришла к предположительно правильному выводу».

— Предварительно? Джин налил мне еще кофе.

«О, это совершенно правильно, насколько это возможно. Но не будем делать поспешных выводов. На форме нет никакой маркировки, ничего, что могло бы связать ее с подводной лодкой, или с нацистами, или с чем-то еще, если уж на то пошло».

— Я понимаю, — сказал Жан, — вы имеете в виду, что эти люди в Албуфейре, возможно, просто дали его вам, чтобы избавиться от вас. По сути, как прямая взятка. Что они не ожидали, что вы поверите, что оно пришло прямо из моря.

Жан сделал паузу. «Или, если они думают, что вы от этого человека Смита, это может быть взятка Смиту, — она снова сделала паузу, — чтобы он что-нибудь сделал».

— Или не делать что-нибудь, — подсказал я.

Она посмотрела вверх. — Да, — сказала она, произнося каждое слово отдельно и медленно, — прекратить расследование?

— Дзен, — сказал я, — ты справился быстрее, чем Долиш.

— Послушайте, этот человек да Кунья говорит, что это произошло из тела немецкого моряка, вытащенного из рыболовной сети, но они не ловят рыбу «донным тралом» поблизости от того места, где находится подводная лодка, они занимаются американским… стиль рыбалки с замыкающим кругом, не так ли?

«В стиле «кошелькового невода», да, вы читаете меня громко и ясно, и это тоже не от какого-то немецкого трупа».

Джин сказала: «Если бы это была взятка, она была бы очень хорошей, не так ли?» Я имею в виду, стоит много денег.

«Да, вы можете получить около 50 000 зерен с помощью хорошего кубика, и это хороший результат. Это определенно будет стоить больших денег, особенно для тех, кто занимается незаконным перемещением золота».

— Значит, когда вы вернулись в Лондон, наши люди продолжали нырять на потерпевшую крушение подводную лодку. Они поняли, что взятка не сработала, и подложили динамит в вашу машину?

— Нет, — сказал я, — этот взрыв был тщательно спланированным предприятием. Они узнают, что я всегда отправляю свою машину в LAP, выясняю, где она припаркована, нанимаю специалиста для выполнения довольно сложной электромонтажной работы, покупаю динамит. Я не думаю, что существует непосредственная связь между получением мною посылки от этого человека да Кунья и бомбой, убившей Джо. Эти две вещи могут быть не связаны.

— Тогда кто этот человек да Кунья? — спросил Джин.

— Разбирайтесь сами, — сказал я. «Он прекрасно говорит по-португальски — синтаксис и интонация замечательные! Он одевается так, как подобает португальскому аристократу. Я стоял коленями под его столом и могу сказать вам, что еда настоящая. Что касается португальской истории и фольклора, он — один из величайших слушателей в Западной Европе».

«Вы собираетесь доказать, что он не португалец, — сказал Жан, — потому что он так говорит». — У меня есть догадка, — сказал я.

— У тебя заостренная голова, — грубо сказала Джин, — но скажи мне, что мне делать.

«Я хочу, чтобы один из киношников поехал в отпуск на юг Португалии», — сказал я.

— Виктору лучше уйти, — сказал Жан, — у него настоящий швейцарский паспорт, и он знает, как избежать неприятностей.

«Это хорошо, — сказал я, — у нас есть все проблемы, которые мы можем использовать на данный момент».

Джин помолчала несколько мгновений, а затем тихо сказала: «Я бы просто хотела убить того, кто убил Джо».

— Я забуду, что ты говорил. Я посмотрел на нее мгновение, а затем сказал: «Если ты хочешь продолжать работать в отделе, ты никогда даже не подумаешь о таком, не говоря уже о том, чтобы сказать это». В эффективном магазине нет места героизму, вендетте и связанной с ними мелодраме. Вы встаете, в вас стреляют, а затем тихо продолжаете. Предположим, вчера вечером я был полон эмоций Джорджа-Кросса и побежал обратно к Джо. Я бы задохнулся от дыма, репортеров, волдырей и полицейских. Веди себя по-взрослому, иначе я снизю твой рейтинг безопасности.

«Мне очень жаль», сказала она.

— Хорошо, но никогда не стремись к чистоте. Никогда не думайте и не надейтесь, что огромная путаница в расследовании, над которым мы работаем, внезапно разрешится сама собой, как последняя глава детективного романа: «Я-все-собрала-в-комнате-где-где-все-собрал-в-месте». Сцена типа «было совершено убийство». После того, как мы все умрем, в офисе все еще останется все эти манильские пылесборники, перевязанные розовой лентой. Так что просто спокойно вяжите и будьте благодарны за странный носок или даже за покосившийся кардиган с одним рукавом. Не жаждите мести и не думайте, что если завтра кто-то убьет вас, мы будем безжалостно его выслеживать. Мы не будем. Мы все будем строго следить за тем, чтобы держаться подальше от « Новостей мира» и «Полицейской газеты». Джин была полна решимости доказать, насколько она владелица своих эмоций. — Офицер связи Скотленд-Ярда прислал фотографии вашей машины, вы их видели?

— Да, вчера вечером мне прислали комплект мокрых отпечатков. Кстати, спасибо Кейтли за хорошую работу; в ежедневных газетах об этом не упоминается».

«Да, — сказала Джин, — они писали уведомления D, как грамотный инспектор дорожного движения. Списано четыре машины. Если люди из Ярда правы, реконструируя точки взрыва, это почти как если бы они хотели, чтобы огонь распространился».

'Действительно? Где они были?'

«Под капотом, в центре люковой крыши, за задним сиденьем, между передними сиденьями». Черный макияж вокруг ее глаз слегка размазался. Она пригладила свои темные волосы, фыркнула и улыбнулась мне. «Он принес мне зеленую замшевую куртку», — сказала она.

Я оплатил счет, и мы вместе пошли к Пикадилли. «Ты всегда качаешь меня, когда я дремлю от еды и питья», — поддразнил я. Джин еще раз слабо улыбнулась мне, и я взял ее за руку. — Сегодня вечером я возвращаюсь в Лиссабон. Я хочу, чтобы вы отправили этот пустой металлический контейнер на FSL в Кардиффе. [Лаборатория судебно-медицинской экспертизы Министерства внутренних дел, Кардифф.] В Кардиффе они очень хороши. Ты подала мне идею, Джинни. Думаю, теперь я знаю, почему мою машину взорвали».

Я предложил Джин вызвать такси, но она отказалась. У «Фортнума» я обнял ее за руку. — Должно быть, это произошло абсолютно мгновенно, — сказал я.

Джин высморкалась и продолжила изучать свои туфли.

22 Чарли поднимает голову

Пау Пау Пау. Пронзительный звук автомобильного гудка «Континенталь» разорвал утренний воздух. Двухместное транспортное средство Гарри Кондита стояло во дворе вокзала Албуфейры.

— Привет, Эйс, залезай в сани. Я сказал твоим ребятам, что заберу тебя — они ныряют, а Чарли делает покупки.

Я задавался вопросом, каким образом Х.К. так быстро ухватился за наше ныряние. Можно ли было сохранить такую тайну в таком маленьком городке, как этот? Это сделало всю работу немного более опасной. Мы двинулись по солнечной дороге. Фиговые деревья потеряли почти все листья и стояли голые и серебряные на красных полях.

— Какое хорошее слово, Гарри? Я сказал. Возможно, мне следует сказать Лондону, чтобы он подготовил для нас новое прикрытие на случай, если возникнут проблемы. Мы промчались по главной дороге мимо консервных заводов.

— Я только что получил несколько новых джазовых пластинок из Штатов, Эйс. Довольно хлипкий. Приходите выпить сегодня вечером. Получите ухо воска. Ха, ха, ха. Мы уже были у дома номер 12. Я сказал Х.К. «спасибо», и он направился по узкой мощеной улочке к себе домой. Я вошел внутрь. К несчастью для Чарли, она была первым человеком, которого я увидел. Она чистила рыбу на кухне. На ней было микроскопическое белое бикини.

— Ну здравствуй, дорогая! — сказала она, делая устойчивый ударение на последнем слоге каждого слова.

— Черт возьми, Чарли, — сказал я.

— Искусная аллитерация, дорогой, — сказала она и наморщила нос. — Что расстроило вождя?

— Во-первых, почему для кого-то слишком сложно встретиться со мной? Во-вторых, мне не нравится, что Х.К. везет меня обратно и рассказывает, как идут дела с дайвингом».

«Как проходит дайвинг !» Признайся, любимый, он ведь так и не рассказал тебе, как проходило погружение , не так ли?

«Нет, — сказал я, — он сказал мне, что мальчики ныряли. Какая у нас здесь безопасность? Сколько еще информации он из тебя вытянул?

«Он только что сделал с нами то же, что сделал для вас: упомянул слово «ныряние», чтобы посмотреть, какую реакцию он получил. Что бы вы предпочли, чтобы мы сделали, подхватили его и начали играть в «Какова моя линия»?

«Мне это не нравится»

— Ну, вы знаете, маленькие мы не можем обойтись без большого вождя. Ты не должна оставлять нас, дорогая.

— Брось это, Шарлотта, и оденься. Такое количество мяса на кухне вызывает отвращение.

«Других жалоб у меня не было», — сказал Чарли. Она прошла мимо меня через дверь и остановилась, ее юное тело коснулось моего… «Пока», — сказала она, и наклонилась вперед, чтобы коснуться кончика моего носа своим острым языком. — Вы тяжело дышите, вождь, — хрипло сказала она всего в дюйме от моего рта. — Уйди, Чарли, — сказал я, — у меня и так достаточно проблем. Но я тяжело дышал .

— Я слышал, дорогая, у тебя в Лондоне спряталась маленькая сексуальная секретарша.

— Я бы не сказал, что она сексуальна, — сказал я, — у нее двое детей, три подбородка и пять процентов доходов. Она пьет, как рыба, и готовит еду, которую рекламируют по телевидению».

Чарли пронзительно хихикнул. «Ты противная старая Мар, ты оставил ее фотографию в своей рубашке на прошлой неделе, я знаю, какая она».

— Ты тоже стираешь наши рубашки? Я сказал.

«Ну, конечно, знаю, кто, по-твоему, занимается стиркой?» Но не меняйте тему. У меня есть фотография твоей секретарской секс-бомбы, и более того, я вижу отблеск супружества с пятидесяти шагов.

— В пятидесяти шагах от тебя это достаточно близко, — сказал я. — Тогда перестань смотреть на мой купальник, — сказал Чарли.

«Какой купальник?»

Был стук в дверь. Я отступил от нее. Это был местный мальчишка, который иногда ходил ради Чарли на рыбный рынок. Хотел бы я, чтобы он почистил машину? Да я бы. Я пошел с ним к Виктору. Должно быть, нам выставили немалые счета от прокатной компании. Он достал из ниоткуда ведро и тряпку и начал поливать водой лобовое стекло. Я сел в машину и заговорил с этим четырнадцатилетним парнем. Знал ли он ХК, да Кунья, Ферни Томаса? Да, он знал их всех. Хорош ли сейчас тунец? Все было хорошо, но не так, как в июле. Выполнял ли он когда-нибудь поручения кого-нибудь из этих людей? «Нет, они слишком величественны», — сказал он. Не захочет ли он оказать мне небольшую услугу? Но конечно. И держать это в тайне? Тайно, как могила. Знал ли он, к какому парикмахеру ходил сеньор Томас? Аугусто знал: перемещение по городу было его развлечением и карьерой. Он должен получить небольшую прядь волос сеньора Томаса. Маленький кусочек волос, и никто не должен его видеть. Мы с ним поделимся этой тайной, и в дальнейшем я вознаградлю его в размере пяти эскудо.

Это будет за отправку в «O pais das fadas»? он спросил. Я подумал о Шарлотт-стрит. Я согласился, что это будет для отправки в страну фей. Я начал задаваться вопросом, как рассказать им о Джо.

23 Там же

Джорджио и Синглтон вернулись в 3.30, чтобы поздним обедом приготовить на гриле красный гурнет и масляный соус на португальский манер. Я не хотел играть роль тяжелого отца, но предположил, что ХК слишком близко подошел к семейному кругу.

— Вы не подозреваете его в шпионаже полиции Салазара, не так ли, сэр? — спросил Синглтон.

— Я подозреваю, что даже вы, мистер Синглтон, — сказал я. За гарнетом не было улыбок. Они знали, что я не шучу.

Мы продолжали есть молча. Затем, когда Чарли собрала посуду, она сказала: «Гонконг купил или одолжил сорокафутовую яхту с каютами».

— Без шуток, — сказал я. Чарли отнес использованные тарелки на кухню. Она крикнула нам: «Он сейчас заходит в бухту». Мы вышли на балкон посмотреть. Внизу, отбивая след на сверкающей воде, большой красно-белый катер отбрасывал длинную тень в полуденном солнечном свете. Из высокой рулевой рубки из-за обтекаемого лобового стекла выглядывала фуражка, синяя, мягкая, в морском стиле. Бронзовое лицо расплылось в улыбке, а губы шевельнулись. Чарли заложила расплющенную руку за ухо, и ХК снова закричал, но ветер с моря вырвал слова из его рта и перебросил через плечо. Он исчез во внутренних пределах катера, который сохранял достаточную мощность, чтобы удерживать свое положение, не поворачивая луч на волну. Он снова появился с электронным звонком.

— Давайте, сухопутные жители, — раздался над водой металлический голос. — Поднимите задницы и идите сюда, дети.

«Он действительно самый вульгарный человек», — сказал Чарли.

«Он невыносим», — сказал Синглтон.

— Я только сказал, что он вульгарен, — сказал Чарли. Я не говорил, что мне это не нравится».

Джорджио подул на зажженный конец сигары. Мы все спустились в шлюпку; стартовый картридж плюнул, и подвесной двигатель взревел, когда мы помчались к катеру с каютой.

— Вы уверены, что с вами мы можем чувствовать себя в полной безопасности, господин Кондит? — спросил Чарли.

«Боже мой, сколько раз мне придется говорить тебе…»

'Гарри.'

— Ну, я тебе скажу, Чарли. Эти ребята в безопасности. Ты… ты не в такой безопасности, — он сдвинул назад свою яхтенную кепку и громко рассмеялся.

Внутри главной каюты все было отделано шпоном красного дерева, яркими шторами и тихой музыкой. Морские процедуры вышли за рамки. Вдоль стены стояла раковина из нержавеющей стали и холодильник. В углу стоял семнадцатидюймовый телевизор. Мы опустились в кресла, пока Гонконг с ритуальной преданностью смешивал водку и вермут.

— Что это такое, Гарри? Чарли смотрел на фреску с сигнальными флажками, украшавшую стену каюты.

«Это что-то вроде разговора с флагом, видишь, ты их тащишь…»

— Да, Гарри, я понимаю функцию сигнальных флажков; что, я хочу спросить, они имеют в виду?

— Конечно, дорогая. Это международные флаги иностранного кода КУЗИГ и Ю., морское значение...»

ХК наклонился поближе к Чарли: «Разрешено лечь рядом». '

Чарли хихикнула. — О, это очень по-морски, Гарри. Я должен запомнить это.

Я заметил, как скривились губы Синглтона, но не мог сказать, из-за многозначительности ли Х.К. или его мореходного искусства.

«Подойди к мосту», — сказал Х.К. Запись окончена. Стереоплеер начал обратный отсчет до следующего диска. У корпуса вода хихикала и булькала, как дура. Я услышал, как Синглтон сказал: «Так это водительское сиденье?» Х.К. ответил: «Да». Мне было интересно, сколько насмешек действительно отскочило от ХК, а сколько проникло глубоко под кожу, как у чиггера. Майлз Дэвис начал наполнять кабину звуками.

С бака над головой я услышал крик Чарли: «Я падаю, я падаю», не очень убедительным тоном, и звук Джорджио, спасающего ее в объятиях, которые устраивали их обоих. Сразу за мной на мостике Синглтон любовался РДФ и электронным глубиномером.

— Да, сэр, — сказал Х.К., — якорь с приводом; Прямо здесь.' Он нажал одну из нескольких ярких кнопок. Послышалось слабое мурлыканье, и я почувствовал, как большой крейсер свободно плывет по уходящему приливу.

— Самозапуск, небольшой дроссель. Большой мотор внезапно пронесся по тихому заливу. ХК переместил рычаг переключения передач, и винт включил воду. Мы скользнули вперед.

ХК держал руль крепко, по-хозяйски, закусил большую сигару и сиял на всех нас со своего высокого табурета. «Вы, британцы, уже достаточно долго обладаете монополией возиться на лодках; здесь, кто-нибудь другой рулит», — сказал он и налил нам всем еще порцию коктейлей из большого кувшина, на котором были изображены пираты, танцующие на трубе, и надпись «Соедини главную скобу, сердечки» наверху. Мы сделали сцену такой же домашней, как реклама пива.

24 нити истории

Вечером после ужина Джорджио показал мне на схеме часть обысканного корпуса подводной лодки. Чарли приготовил кофе, и мы сели и попили дешевый местный бренди. Океанская подводная лодка — это очень большая машина. Более тысячи тонн и более трехсот футов в длину, нетрудно было понять, почему такой маленький участок диаграммы был заштрихован, чтобы указать, что его обыскали. Джорджио мало что вынес на поверхность. Была одна пара очков с красными линзами. [Красные очки носили дозорные, чтобы приучить глаза к ночному видению, прежде чем идти на вахту.] Там была банка с надписью «Первитин», которая представляла собой немецкую бодрящую таблетку «Дезоксиэфедрин», и три карты немецкого Адмиралтейства испанского побережья. Они заинтересовали меня больше всего. Хотя они были стандартного образца немецкого Адмиралтейства, в одном углу были цифры, написанные шариковой ручкой. Число 127 342

было умножено на 9,748 и подставлено правильное произведение.

Таблицы, выцветшие, потрепанные и сморщенные от длительного погружения; На картах, датированных 1940 годом и не видевших свет с 1945 года, я чувствовал, что на них не должно быть ничего написано шариковой ручкой.

Поиск был завершен по левому борту диспетчерской и продолжен вдоль левого борта.

сторона офицерской квартиры. Следующим отсеком впереди были помещения экипажа, но прежде чем приступить к работе над ним, мы должны были начать обыскивать правую часть диспетчерской и двигаться вперед. Джорджио сказал, что правый борт обещал быть более сложным. Произошло смещение переборки, разделявшей диспетчерскую и офицерские помещения, что привело к обрушению пола левой стороны с каждой стороны этой переборки. Под полом виднелась груда разбитых аккумуляторных батарей, помятых баллонов со сжатым воздухом и густой масляной жижи, все еще тяжело прилипшей к разделенным топливным бакам. Полный поиск повлечет за собой копание, нащупывание и прочесывание этой путаницы грязных обломков голыми, опухшими руками, чувствительными от длительного погружения. Неудивительно, что Джорджио оставил это напоследок в надежде, что у нас будет все необходимое, прежде чем мы начнем с правого борта.

Эти дни совместной работы сблизили их троих, и теперь я чувствовал себя посторонним, пока они обменивались историями и дразнили Чарли, который умело держал их на расстоянии.

«… этот человек миллионер, — рассказывал Джорджио, — я учу его плавать под водой. Тебе все это не нужно, говорю я ему. Но бесполезно. Он покупает американское снаряжение, резиновый костюм ярко-красного цвета, ласты, глубиномер, великолепные подводные наручные часы. Компас крепится на руке. Подводное ружье со стрелой для рыбалки, которое меня очень напугало, скажу вам. Все это он носит с собой, а также свое легкое, очень красивую доску и пометку, которая пишет под мокрой водой. Мне приходится подстраивать его плавучесть под вес всего этого. Он падает вниз, тяжело дыша и пыхтя, и когда он оказывается внизу, к нему присоединяется еще один человек. Все, что есть у другого мужчины, — это такой маленький купальный костюм». Джорджио измерил его руками и лукаво взглянул на Чарли. «Очень маленький. Ничего больше: ни легких, ни маски, ни пистолета, ни ярко-красного резинового костюма, ни специального шерстяного костюма с Шетландских островов. Ничего, кроме маленьких штанов. Мой друг-миллионер подошел к нему и написал на своей маленькой доске: «Эй, что ты здесь делаешь? У меня есть специальное оборудование, которое обошлось мне в шестьсот долларов, а ты пришел сюда ни с чем; что ты делаешь, как смеешь?» '

Публика была захвачена. Чарли наконец нарушил молчание. 'Что он сказал?' она спросила.

— Он ничего не говорит, — продолжил Джорджио. — Ты не говоришь в воде. Он берет маленькую доску со специальной пометкой для подводного письма. Он прочитал сообщение от моего друга-миллионера и написал: «Мама, я тону». '

Чарли сказал: «Нет тебе больше кофе», но я начал замечать, что Джорджио не слишком беспокоится о кофе, он пристрастился к бренди. Дайверу нехорошо много пить. Одно дело — термос с горячим вином или бренди для восстановления кровообращения после длительного погружения; напиться перед сном было другое.

Разговор продолжился за чашкой кофе. Джорджио рассказал нам о своем дяде. «Он не был счастлив в воде. Он никогда не принимает ванну, потому что говорит, что может поскользнуться и утонуть в воде, пока однажды мой дядя не принимает ванну. У него есть один из больших терракотовых горшков для лимонных деревьев, он засыпает отверстие в дне и наливает внутрь воду, а затем залезает в горшок и принимает ванну, но все время в одной руке держит молоток. Он говорит, что если почувствует, что поскользнулся, то разобьет молотком терракотовый горшок, прежде чем утонет».

Затем Джорджио рассказал нам о водолазном корабле «Артильо» , когда он пытался получить золото из Египта: как они все дважды в день выходили на парад и пели фашистский гимн «Джованецца» — но каким-то образом Джорджио за годы войны быстро затуманился, и там был еще больше кофе, и Джорджио допивал вторую бутылку местного бренди, и они с Синглтоном обсуждали технику ныряния, когда в дверь постучали.

Чарли сказал: «Я пойду», но я был ближе всех.

Я предположил, что это мог быть мальчик с пакетом. Так оно и было. В руке у него был небольшой сверток газеты. В нем был кусочек волос Ферни. Я поблагодарил его и снова отправил за пачкой сигарет. Чарли позвал: «Кто это?»

«Ребенок», — сказал я. «Сегодня я попросил его принести мне немного сигарет. Наконец он дошел до этого и принес мне насадки для фильтров».

— Выкури сигару, — сказал Джорджио.

«Нет, на самом деле я не против сигарет, просто он приставал ко мне, пытаясь чем-нибудь заняться».

— Я видел, как вы болтали, как потерянные братья, — сказал Чарли, — с ребенком, который околачивается вокруг этого ужасного существа Ферни.

— Околачивается вокруг Ферни, — повторил я, сдерживая истерику. Из всех детей в этом городе я выбираю для своей миссии именно одного.

Джорджио снова заговорил о дайвинге, и они оба согласились, что воздушная линия делает трудную работу практически невозможной.

— Пуповина, — сказал Джорджио.

— Мой дядя говорил, что ножницы богини Атропос постоянно были направлены против воздушной линии.

— Атропос, кто она? - сказал Чарли.

Синглтон сказал: «Одна из трех судеб в греческой мифологии. Она носит ножницы и перерезает нить жизни, чтобы решить судьбу человека». Джорджио сказал: «Да, каждый острый край металла на месте крушения представлял собой ножницы Атропоса, точно так же, как хрупкая труба, по которой поступает воздух ныряльщика, является нитью жизни».

К тому времени, когда мы легли спать, на улице дул порывистый ветер, а внизу, на пляже, воздух, вода и песок смешивались вместе. Иногда можно было различить каждую отдельную волну; рев, грохот, смятение и отступление. Однако часто звук превращался в протяжный вой; раскачивая оконные стекла, вибрируя о металлическое ведро, взмахивая полотном шезлонга, стуча в голову, наполняя уши и запутывая разум. Моя комната выходила на балкон. В двух-трех милях от черного океана в движении горизонта мерцали огни лодок с каракатицами. Я представил себе страдания открытой Атлантики по ночам, когда приходится вылавливать один процент улова. Прежде чем лечь спать, я долго смотрел, как черные облака движутся по луне. Я пытался заснуть, но шум ветра и действие кофе не давали мне уснуть. В 3.30 ночи я услышал, как открылась кухонная дверь. Кто-то еще не мог спать; возможно, чашка чая была бы хорошей идеей. Шаги прошлись по кухонной плитке. Я услышал, как открылась дальняя дверь и шаги снаружи на балконе. Когда я забирался в одежду, я услышал, как ржавые ворота - на полпути вниз по лестнице - скрипнули. Глядя на балкон, я увидел достаточно лунного света, чтобы увидеть, как кто-то движется по последнему пролету. Фигура повернулась и пошла вдоль берега на запад. Я спустился по лестнице так быстро, как только мог. Ветер порезал меня ледяной заточкой, и острые брызги пронзили мои брюки и свитер. Металл моего пистолета холодил мое бедро. В двадцати ярдах впереди меня ночной гуляющий даже не пытался скрыться. Это был Джорджио. Он шел подальше от камней, усеявших подножье утеса. Он подошел к подножию широкой лестницы, напоминающей Гварди, которая вилась, как потерянная лента, между пляжем и высокой набережной. Начинать восхождение до того, как он завершит свое, было бы глупо. Ему достаточно было взглянуть вниз, чтобы быть уверенным, что он меня заметил.

Я дал ему достаточно времени, чтобы добраться до вершины, а затем, придерживаясь внутренней стороны лестницы, начал подниматься вверх. Я внимательно следил за рассыпанными камнями, хотя рев моря поглотил бы шум чего-то меньшего, чем лавина. Подойдя к вершине, я остановился, вынул из-за пояса «смит-вессон», очень медленно вдохнул и выдохнул и пошел дальше на набережную. Если бы он ждал меня, глоток воздуха мог бы иметь решающее значение. Меня никто не ждал. Справа узкая мощеная дорога была пуста примерно на полмили. Слева доносился только шум двухтактного мотоцикла и столпотворение моря. Мизинец серой тучи потер усталый глаз луны. Казалось, Джорджио прокатился на заднем сиденье. Кого мы знали с двухтактным мотоциклом? Я терял друзей быстрее, чем мог их заменить.

25 Готовы прыгнуть?

Крупные капли дождя падали на серые шиферные окна. Как и предсказывал радиопрогноз, плохая погода переместилась на юг от Лиссабона. Ветер и дождь не собирались утихать перед чаем, и мы все сидели вокруг дома и катались на мопеде. Албуфейра была городом, созданным для того, чтобы светило солнце. Когда пошел дождь, он выглядел растерянным и преданным. На рыночной площади дождь капал с деревьев на мокрые блестящие овощи и фрукты, а в кафе хозяин коротал время, играя с сыном в шашки и попивая кофе. В доме номер 12 у нас был поздний завтрак. Внимание теперь было поровну разделено между поглощением огромного количества кофе и блинов и наблюдением за тем, как Джорджио в шестой раз складывает свой резиновый костюм с тальком. Наконец он убрал его в полиэтиленовый пакет и стряхнул излишки талька со своего кашемирового свитера. Каждый день, независимо от того, нырял он или нет, Джорджио осматривал свой резиновый костюм, тщательно растягивая швы под каждой рукой и ногой, где он был наиболее изношен. Чарли рассказал мне, что он всегда делал это с одинаковой тщательностью и профессиональным вниманием, и каждый день его руки тряслись немного сильнее, чем накануне.

Джорджио не очень понравилась идея моего спуска, как я и решил сделать, когда погода улучшится. «Будет слишком темно, чтобы что-то увидеть», — сказал он. Синглтон не согласился. Он сказал, что, поскольку они использовали в лодке большие подводные фонари с питанием от батарей, «нет причин, почему не было бы лучше погружаться ночью, чем днем». Мы могли бы пойти по пляжу уже одетыми. Никто бы не заметил, во что мы одеты, даже если бы кто-нибудь нас увидел».

Я наблюдал, как он посмотрел на Джорджио, чтобы узнать, наложит ли он вето с технической точки зрения. Я это предупредил. Я не оформляю это в виде резолюции, — сказал я. — Если погода улучшится при стоячей воде — ныряем.

«Отлично», сказал Чарли; это было так же искренне, как рекламный ролик, но это указывало на то, что, по крайней мере, Чарли подпрыгнет, если я скажу «прыгай».

Я продолжил: «Первое погружение будем я и Джорджио. Потом погружение Синглтона, затем снова Джорджио и я».

Синглтон спросил: «Как вы думаете, это разумно?» Это довольно сложно... — Я устремил на него злобный взгляд.

— Да, сэр, — сказал он.

«В последнее время я был очень тихим, сынок», — сказал я Синглтону, но я просто размышлял. Не смягчается.

26 Острие пера

Возьмите Атлантический океан холодной ноябрьской ночью и наблюдайте за резким и холодным ветром, дующим через него с севера. Поставьте четырнадцатифутовую шлюпку где-нибудь между вздымающимися волнами с волнами на левой четверти и поместите в нее поврежденный эхолот, подводное осветительное оборудование, запасные открытые бутылки и пять термосов с горячим вином. На него также положили португальского рыбака, у которого болели руки от попыток удержать вздымающуюся лодку, зацепившуюся за затонувший корабль. И, одетые в черные резиновые костюмы, оснащенные собственными устройствами для дыхания, стояли трое мужчин: Синглтон - кадровый военно-морской офицер, стремящийся продемонстрировать неуклюжую неадекватность гражданской разведывательной организации; профессиональный спасатель-фридайвер, стремящийся получить взятку за предательство своего работодателя, не предав его; и третий человек, который, думая о каракулях на схеме подводной лодки, просто не может забыть, что шариковые ручки появились в продаже только после войны.

27 Получите это или потеряйте это

Волни было достаточно, чтобы опрокинуть нас в долинах между волнами под угрожающим углом. На севере я наблюдал, как с каждого гребня волны виднелась береговая линия. Сцена была синей в лунном свете, а по морю, словно статика, бежали полосы фосфоресценции. Эхолот издал шум, и его стрелка метронома начала равномерно царапать рулон бумаги. Из носа на мгновение исходило красное свечение, когда Джорджио проверял каждую подводную лампу, прижимая при этом руку к толстому стеклу.

Я уже чувствовал, как тесный резиновый костюм сжимает меня, и начал задаваться вопросом, стоит ли Синглтону носить свой еще час перед погружением. Джорджио дал мне несколько советов в последнюю минуту. «... Дельфин, - сказал он, - колени вместе, вот в чем секрет». («Дельфин» — это плавательное движение, подобное ползанию, за исключением того, что ноги движутся вместе, а не попеременно.) Я сказал, что запомню. Он похлопал меня по руке. После того как водонепроницаемые лампы на тросах были спущены за борт, Джорджио перелез через борт, и я последовал за ним. Когда я опустился в воду, холод воды пронзил до костей. Я зажал зубами отвратительный на вкус резиновый мундштук и потянул прямоугольную лицевую часть вниз. Ручейка соленой воды потекла из моего большого пальца в уголок рта. Мне не удавалось избавиться от этого соленого вкуса еще долгое время. Я прижал ладони к мягкому, занозистому борту шлюпки. Волна опустилась на мои лопатки, и я обнаружил, что лодка покоится на моих руках высоко надо мной, как мир Атласа.

Я продирался сквозь непрозрачную воду складным ножом. Под вздымающейся поверхностью море было зеленым и безразмерным. Белый взрыв микроскопических пузырьков помчался к моим ногам, когда я плыл к лампам, светясь все краснее и краснее по мере моего приближения к ним. Все было спокойно и мягко. Вода вообще не двигалась. Уже не зеленый, залитый лунным светом верхний слой уступил место фиолетовому. Справа от меня Джорджио оставлял фосфоресцирующий след. Он отрегулировал скорость своего плавания, чтобы учесть мои неуклюжие движения позади него. Я видел, как он сделал сальто и коснулся ногами дна, почти не измазавшись грязью. Я попытался сделать то же самое, но вокруг моих ласт поднялось перекати-поле грязной воды. Джорджио вручил мне одну из больших водонепроницаемых ламп, и когда мои глаза привыкли к пурпурной темноте, одна огромная часть морского дна стала темнее остальных. Над нами нависло огромное брюхо затонувшей подводной лодки высотой пятьдесят футов. Джорджио сделал крюкообразное движение свободной рукой и поднялся по невидимой лестнице на носовую палубу. Я последовал за ним мимо гладких выпуклых волн главных резервуаров. Кое-где участки оригинального лакокрасочного покрытия все еще находились в хорошем состоянии. Несмотря на небольшой крен, легко было представить, что это полностью укомплектованная подводная лодка, которая на мгновение остановилась на дне, прежде чем возобновить боевое патрулирование. Мы миновали большой нарисованный номер на боевой рубке, и в красном свете его фонаря я увидел силуэт Джорджио, когда он открывал люк. Когда он вошел внутрь, большой размытый свет лампы Джорджио внезапно превратился в резкий диск.

Я последовал за ним. Мягкая краска сбросила кожу под моей рукой, хлопья вращались вверх, как порочные семена. Я легко упал на платформу боевой рубки и ударился лодыжкой о крышку люка.

Держась за край трапа боевой рубки одной рукой, я управлял падением в маленькую овальную комнату внизу. Я осветил интерьер большой лампой. Красные круги вспыхивали на стенах, когда стеклянные датчики отражали свет. Моя лампа освещала люк над моей головой. Между трубами и сальником перископа плавал мягкий узелок в комбинезоне и снаряжении «Дрегер». [Немецкая версия спасательного снаряжения Дэвиса.] Я вытянул кабель лампы и осторожно прошел мимо худого трупа рулевого, который осторожно постучал головой по огромному штурвалу управления гидропланом, из уважения к моему движению по воде. Рядом с ним рулевой проведет вечность, наблюдая за мертвым лицом ретранслятора гирокомпаса и ожидая приказа, которого теперь уже никогда не будет.

Я держался левой стороны захламленного интерьера. Это была та сторона, которую Джорджио расчистил и обыскал. Правый борт был завален тюками постельного белья, койками и одеждой, среди которых едва можно было различить тела.

Надо мной, как странные сталактиты, висели сломанные трубы, а под потолком танцевали стулья и деревянные табуретки. Я представил финальную сцену в этом маленьком пространстве, переполненном, как поезд метро в час пик, много лет назад. Я наполовину шел, наполовину проплывал мимо разбитых ящиков с едой и разбитых бутылок. Мой свет скользнул по помятому металлу. Термосы и две фотографии женщины все еще прочно застряли в багажнике кондиционера, но почти исчезли. Мое дыхание стало затрудненным. Одна бутылка была пуста. Я повернул кран, чтобы полная бутылка «выровнялась». Дыхание возобновилось.

Сквозь следующую дверь в переборке я мог видеть свет лампы Джорджио. Я двинулся дальше, заметив прочный корпус — толщиной более дюйма — он мог выдерживать давление воды на высоте более пятисот футов. Я постучал по нему, и металл завибрировал с лязгом. В дальней части переборки находился отсек для хранения торпед. Это было все равно, что смотреть на баронский зал из галереи менестрелей. Пол лежал примерно в десяти футах подо мной по лестнице. По обеим сторонам стояли стойки с инертными торпедами, жирными и серебристыми, как консервированные сардины. Год за годом приливы и отливы мягко смывали грязь через отсек для хранения торпед. Некоторые из самых нижних торпед и несколько тел почти исчезли в иле. Я начал проверять каждую боеголовку. Джорджио стоял позади меня, держа обе лампы. Мы оба знали, что эта работа не лишена опасностей. В конце войны немцы экспериментировали с множеством различных типов огневых механизмов или

«триггеры». Были акустика, магнетика, электрический глаз, отражающее эхо. Нередко на лодке было разное вооружение, и мы оба знали, что это была одна из самых совершенных подводных лодок за всю нацистскую эпоху.

«Четырнадцать», — сказал я себе, жуя мягкий резиновый мундштук. — Вот и все. Я провел указательным пальцем по горлу и указал вверх. Джорджио кивнул. Проверено четырнадцать торпед. Ни одна из боеголовок не могла содержать пакеты: они не были пустыми и не были полны валюты; они были прочными и смертоносными. Я был разочарован; другая теория прожила короткую жизнь. Джорджио дал мне свою электрическую лампу, когда мы вернулись к прогнутой переборке. Через люк для доступа к орудию он поднялся на носовую палубу. Последней задачей Джорджио было осмотреть корпус снаружи и проверить носовые трубы. Мне пришлось выйти тем же путем, которым мы пришли, из-за проводов лампы. Я посмотрел на свои подводные часы.

Через люк боевой рубки и над 37-мм. артиллерийские платформы: после подводной лодки океан казался огромным. Я осторожно поплыл на морское дно, держа обе лампы под мышкой. Я посмотрел на огромную громаду. И все же Джорджио ко мне не присоединился. Я легко плыл по темной воде, передвигаясь только ногами; Я держал фонари так, чтобы светить вперед. Дельфин: колени вместе. Остаться одному на дне океана ночью было незабываемым опытом. Корпус навис надо мной, и мне стало казаться, что он движется по течению. Мое дыхание снова остановилось. Я повернул кран на «выравнивание», но теперь в пустую бутылку наливалось только полбутылки. Времени становилось все меньше. Где был Джорджио?

Электрический свет засиял на сером металле, и рыбы и мелкие ползающие существа выбежали из движущегося луча. Я перевернул ногу и скользнул вперед мимо трех носовых колпаков правого борта. Вокруг выпуклого рыла были закрыты три трубки по левому борту. Я вышел на палубу. Над моей головой на проволоке свисали обильные заросли сорняков. Я положил прорезиненные фонари в грязь, чтобы проверить часы и компас.

Там, в нескольких дюймах от моих ног, лежала плоская прямоугольная плита. Когда я поднял его, грязь разлетелась вокруг. Это был большой бортовой журнал в кожаном переплете. По словам Лондона, это было то, чего мы хотели больше всего на свете. Я должен найти корягу якоря. Он должен быть рядом с кормовым гидропланом. Я сунул бортовой журнал под упряжь и наклонился за лампами. Подошвы резиновых ласт Джорджио находились всего в трех или четырех футах от ламп. Маска и резиновый мундштук болтались у него на груди. Одна рука его резинового костюма была разорвана на несколько отдельных клочков, а над ним поднималось тонкое серое облако крови. 28 Лодка получает один

Я снова сравнял счет в последний раз, прежде чем у меня начал заканчиваться воздух, и оставил кран открытым. Никаких дальнейших предупреждений о нехватке воздуха у меня бы не было, но теперь мне понадобятся обе руки. В этот момент обе лампы погасли, а примерно через секунду вокруг меня с грохотом застучали кабели. Это означало, что не было никакого решения. Я поднял лицо Джорджио и вставил мундштук обратно ему в рот; он был без сознания, и оно упало ему на грудь. Я схватил его за подмышку и осторожно оттолкнул ногой от морского дна. Я потянул за кольцо на его ремнях безопасности, чтобы освободить свинцовый балласт, и сделал то же самое со своим. Наши головы пробились сквозь поверхность океана. Ветер ударил мне в лицо, как тупое лезвие бритвы. Всплеск волн нарушил тишину, и холод, пронзивший мою голову и плечи, заставил меня внезапно осознать, насколько замерзло мое тело, несмотря на тяжелый шерстяной нижний костюм. Я нащупал книгу и покрепче засунул ее под ремни. Лодки не было видно. Что бы ни заставило их выбросить лампы, это было серьезно и опасно; но у меня был бортовой журнал.

Струи грязно-белой пены скользили по волнам, их черная масса склонялась над нами, прежде чем боднуть нас высоко на своих вершинах. Я перевернул Джорджио на спину и направился к почти невидимой береговой линии. Небо было ясным и звездным. «Плуг» давал мне более надежные ориентиры, чем взгляд на берег с гребня случайной высокой волны. «Атропос»,

Джорджио вдруг вскрикнул и сильно ударил меня по шее ребром ладони. Волна, более сильная, чем предыдущие, обрушилась на нас, и Джорджио вырвался на свободу. Он сильно поплыл на юг и сделал пять или шесть гребков; затем вдруг ослаб и, как только я схватился за него, затонул без всякой попытки спастись. Я погрузил его на глубину примерно шести футов, и, когда мы поднялись вместе, было трудно сказать, кто тонет ближе. Мы плевались и плевались, и наконец я снова взял его на буксир. Еще дважды он ударил меня по голове и кричал «Атропос, Атропос» и бормотал по-итальянски, который я даже не мог переводить. Его атаки на меня сотворили чудеса с его дыханием. Если бы он не набирал столько морской воды через открытый рот, его дыхание, вероятно, нормализовалось бы, но потеря крови делала его слабее с каждым ярдом нашего пути.

Кончики волн трепанировались резким ветром и с постоянным шипением окутывали наши головы. Мы пробыли в Атлантике около полутора часов. Каждая часть меня болела. Впервые я начал сомневаться, сможем ли мы достичь берега. Я прекратил плыть и, крепко держа Джорджио, попытался увидеть лодку. Волны швыряли нас вверх и вниз, как на батуте. — крикнул я Джорджио. Он повернул ко мне свое коричневое лицо. Его глаза были широко открыты, а рот двигался. — Атропос, — сказал он слабо, — почему она гасит звезды?

29 Просьба

Голова Джорджио плавала у меня на груди. «Радуйся, Мария», — сказал он слабым голосом, — «Радуйся, Мария, полная…» — море разбилось о его голову, как пивная бутылка, — «…благодать, с которой Господь, он плевался, кашлял и глотал соленую воду…» ... с тобой. Благословенна ты среди женщин...' - Джорджио находился ниже в воде - '...и благословен плод чрева твоего...' - так что я едва мог держать его голову над поверхностью - '.. Господи. Святая Мария, Богородица, молись о нас..." Впереди был берег - "...грешники ныне и в..." - волны стали прибойными - "...час нашей смерти".

Нас обоих закрутило под поверхностью. Я почувствовал пляж под ногой. Потерял это. Прикоснулся еще раз. Волна швырнула нас во весь рост в прибой. Я поднялся на ноги, схватил Джорджио под мышки и потащил его дюйм за дюймом вверх по пляжу, пока он не оторвался от моря. Я был таким тяжелым. Джорджио был таким тяжелым. Я хотел спать. Я знал, что мне нужно закачать воздух в эти заболоченные легкие. Я перевернул его на лицо. Его протезы упали в пену.

30 Серьезная беда

Они все были в доме. Они сидели в столовой, положив головы на колени, глядя в пол и сосредоточив все свое внимание на длинном, ноющем в легких вдохе воздуха. Когда я вошел, никто не поднял глаз. Чарли приготовил кофе и укрыл их одеялами, но ему хватило здравого смысла ничего не сказать.

— Джорджио на пляже, — сказал я, дыша между каждым слогом.

Старый рыбак медленно поднялся на ноги. «Я помогу тебе», — сказал он по-португальски.

— Сначала выпейте кофе, — сказал я. — Джорджио никуда не торопится, он умер, когда мы сошли на берег.

— Кто опрокинул лодку? Сказал Синглтон через несколько минут.

— Расскажи мне, — сказал я.

— Ну, либо ты, либо Джорджио нас опрокинули.

Мне было трудно не злиться.

Он добавил: «Это был кто-то в костюме водолаза».

Я сказал: «Ни Джорджио, ни я не вылезли на поверхность до того, как ты перевернулся». Никто не говорил. Я вытащил кожаную книгу из-под ремня. На пол упала струя воды. «Beuchsliste», — гласило оно. Я нашел книгу посетителей подводной лодки. Это был не бортовой журнал. Я с грохотом швырнул его через всю комнату.

Мне потребовалось десять минут, чтобы вытереться и переодеться. Я смешал черный кофе и бренди в равных частях и влил себе в горло. Я сказал Синглтону и старику принести тело Джорджио с пляжа, снять с него все принадлежности и положить на балкон. Потом я залез в машину.

*

Я тяжело и непрерывно звонил в колокольчик да Кунья, пока сам да Кунья не пришел ответить. Он был полностью одет.

— Я войду, — сказал я и вошел. Да Кунья не возражал. Я сказал: «Один из моих друзей мертв».

— Правда, — спокойно сказал да Кунья, но масляная лампа, которую он держал, слегка подпрыгнула.

— Умер под водой, — сказал я.

— Утонул, — сказал да Кунья.

«Я так не думаю, — сказал я, — но я бы согласился на это в свидетельстве о смерти, если это означает тихие похороны». Да Кунья кивнул, но не сделал ни шагу.

— Вы просите меня помочь вам каким-нибудь образом?

— Я говорю тебе помочь, по- своему .

Он сказал: «Такое отношение далеко не поможет». Он говорил так же, как Долиш. Я сказал: «У меня в кармане листок бумаги». Внутри прядь волос сеньора Фернандеша Томаса.

Да Кунья не вздрогнул.

«Когда Лондон поместит его под микроскоп, они обнаружат, что черные волосы Ферни — это окрашенные рыжие волосы. Потому что рыжие волосы и голубые глаза — это настолько английский, насколько это возможно, и слишком бросающийся в глаза на португальце. Мои последующие приказы вполне могут вас беспокоить. Между тем убитый труп может доставить вам столько же неприятностей, сколько и мне, и я не думаю, что мистер Смит сможет вам помочь.

— Вы правы, — сказал он. — Я немедленно организую свидетельство о смерти. Вы хотите принести это... ему... э-э... сюда?

'Почему нет?' Я сказал. «У вас есть неиспользованная пустая могила». Да Кунья пошевелил ртом и наконец сказал: «Очень хорошо».

31 От друга

Я прибыл в Лондон с опущенными закрылками. Джорджио был убит под водой. Джо разорвало в клочья. На каждом мероприятии я находился всего в нескольких ярдах от меня. Не то чтобы я думал, что попытки схватить меня были безуспешными, но усердие доводит до пенсионного возраста больше агентов, чем храбрость. Я решил навести справки о своей личной информации, даже если это означало игнорирование всех правил процедуры департамента. Ледяной ветер пронесся по Кромвель-роуд быстрее, чем «Ягуары» биржевых маклеров, а мимо пронесся космонавт на 600-кубовом мотоцикле, ища помощи в акте самоубийства. Я поселился в одном из отелей недалеко от аэровокзала Западного Лондона. Это был весь ситец и пыльные цветы. Я вписал в реестр имя Говарда Краска. Сотрудник стойки попросил мой паспорт.

— Я пересек границу? Я спросил.

Он отвел меня в комнату на третьем этаже. Там был старинный газовый счетчик, который выглядел голодным. Я скормил ему несколько монет достоинством в один франк. Им это понравилось. Газовый огонь издал свистящее шипение. Я надел сухие носки, поднял температуру тела настолько, чтобы вернуться к живым, а затем пошел за угол к телефонной будке. Я уже решил подождать несколько часов, прежде чем связаться с Долишом. Я набрал номер Бэйсуотера. Телефон издавал звуки, характерные для телефонного звонка в Англии. Он жужжал, щелкал и мурлыкал; в нем было больше тонов, чем в хроматической гамме. После двух-трех попыток на другом конце даже зазвонили.

— Могу я поговорить с мистером Давенпортом? Я сказал. Он был моей первой машиной на земле.

— Этот телефон горячий, — сказал голос на другом конце провода, — а ты еще горячее. Покиньте город. Он повесил трубку. Он не был лаконичным человеком, но на некоторых людей прослушиваемый телефон [см. Приложение 1] действует именно так. Я позвонил другому человеку, у которого было ухо востро. На этот раз я был немного осмотрительнее. Я ждал, пока Остин Баттерворт заговорит первым. Он заговорил, а затем сказал: «Привет, Остин».

«Я узнаю голос моего старого приятеля…» — сказал Остин.

— Да, — сказал я, прежде чем он успел проболтаться об этом по телефону.

'У тебя проблемы?' он спросил.

«Я не знаю, Остин; я? Я слышал, как он смеялся заинтересованным тоном.

«Не будем об этом говорить», — сказал он. Он кое-что знал о телефонах.

— А что насчет Ледса через полчаса?

— Хорошо, — сказал я.

«Ледс» — темно-коричневое кафе недалеко от Олд-Комптон-стрит. Чтобы попасть в него, вам придется пробираться через континентальные газеты и киножурналы. Внутри это похоже на смесь Олдермастонского марша и Бала искусств в Челси. Я услышал, как кто-то сказал: «... и спасибо за прекрасную вечеринку». Это был полдень.

— Маленький черный, — сказал я. Череп Остина сиял сквозь редеющие волосы над экземпляром Carriere della. Сэра. — Привет, Осси, — сказал я. Он не поднял глаз. Девушка за стойкой дала мне кофе, а я купил сигарет и спичек. Она дала мне сдачу; только тогда Осси пробормотал:

— Принести хвост?

— Конечно нет, — сказал я. Я забыл манию Осси. За годы тюремного заключения он приобрел искусную технику скручивания сигарет тоньше спичек, манию слежки и пожизненное отвращение к каше.

— Подойдите сзади, чтобы я мог видеть, кто входит. Мы прошли в заднюю часть и сели за один из столов со стеклянной столешницей.

— Ты обошел квартал пару раз, чтобы убедиться?

— Расслабься, Осси.

«У вас должны быть правила, — сказал Осси, — только у дураков правил нет, и их ловят».

«Правила, — сказал я, — я не знал, что вы сторонник правил». ->>

«Да, — сказал Осси, — правила: вы должны знать, что делать в любой ситуации, чтобы вы могли сделать это еще до того, как подумаете об этом».

— Похоже на то, что тебе сказал главный хулиган «Скрабс». Что за правила, Осси?

'Зависит от. Как всегда, часто прыгаю с высокого борта тонущего корабля. Это хорошее правило, если оно вам нужно.

Я сказал: «Но я не ожидаю, что в ближайшем будущем окажусь на тонущем корабле».

'О, нет?' - сказал Осси. Он наклонился вперед. — Ну, я бы не был в этом так уверен, мой старый приятель. Он заговорщически подмигнул мне, как Гилберт и Салливан.

— Что же ты тогда слышишь, Осси? Мне всегда было трудно поверить, что Осси — человек, способный хранить секреты. Он был таким прозрачным старым негодяем. Но у него было столько же секретов, сколько у любого человека в Лондоне. [См. Приложение 2.] Осси был архетипом профессионального грабителя. Я заказал еще один маленький черный для нас с Осси. «Что я слышу?» — сказал Осси, повторяя мой вопрос. Ну, я постоянно слышу о тебе.

— Где, например?

— Что ж, я не волен раскрывать источник своей информации, как говорят в Ярде, но я могу, не опасаясь противоречий, заявить, что вы — несерьезный человек в том, что касается определенного джентльмена.

Он сделал паузу, и я не стал на него давить, потому что он человек, который ненавидит, когда его торопят. Я ждал. Он сказал: «Маленькие птички, вы так усердно выслеживаете большую пачку определенного вида товаров, как мы с вами однажды взяли бесплатный образец высококачественного Chubb в Цюрихе».

Важно знать, когда следует быть уклончивым, а когда признать правду. Я кивнул. Осси был рад оказаться правым. Он продолжил: «Если бы вы были джентльменом, создающим для правительства машины для ударов, машины всех форм и размеров, от самых маленьких, которые стартуют на сто ярдов вольным стилем на «Уэмбли», до больших, которые изображены на произведениях Гражданской обороны. набор литературы... — Он вопросительно посмотрел на меня.

— Да, — сказал я с сомнением.

«И если бы вы подписали себе хороший контракт на поставку подвесных машин, который был бы достаточно большим, чтобы создать для городского совета Бирмингема проблему смога на следующие два года, а затем внезапно вы обнаружили бы, что эти португальские джентльмены, подписавшие перфорированную сторону контракта, планировали заплатить тебе деньгами «Монополии»: тебя бы порезали, не так ли?

— Вы имеете в виду, если деньги «Монополии» вышли из старой лодки?

— Да, приятель, — сказал Осси. — Парень, вытаскивающий это из лодки для португальских гадов, внезапно стал бы запасным Бенедиком на свадьбе. Если вы понимаете, что я имею в виду.

Я понял его смысл.

Осси сказал: «Я не хотел бы, чтобы меня цитировали по поводу того, кто считает вас лишним для требований, но я не хотел бы искать его имя в большом телефонном справочнике, если бы я не знал инициала».

Осси подтвердил мои подозрения. На этом этапе мне еще нечего было противопоставить мистеру Смиту, но я знал, где найти его марионетку.

Я оставил Осси и пошел вдоль Комптона и Брюера через Саквилл-стрит к Пикадилли и зашел выпить в бар «Ритц». Айвор Батчер был там. Он всегда здесь.

— Привет, парень, — сказал он.

Мы с ним имели дело, когда приходилось, но всегда было ощущение, что он наверняка стянет что-нибудь с вашего стола, если вы на минуту отведете от него взгляд. Он подошел ко мне еще до того, как официант успел принять мой заказ.

— Спустись вниз, парень, — сказал он, — там тише. У него был акцент, как у диктора на Радио Люксембург. Профессиональный инстинкт взял верх над личным чувством. Я проводил его до бара внизу, где он настоял на том, чтобы дать мне одну из этих сладких джинов вместо шерри. На нем был плащ Shepperton B с воротником, поднятым сзади, и он держал одну руку в кармане, как будто в любой момент мог сказать: «Достигните неба, ребята». Обычно он вызывал во мне чувство веселья, но сегодня мне было далеко не весело.

«Хороший отпуск в Португалии?» Он всегда искал обрывки информации, которую можно было бы продать. Он выжал в напиток кусочек лимона, пожевал желтую мякоть и пососал кожуру.

Я сказал: «Чему ты выглядишь таким счастливым? Ты только что унаследовал Центральный реестр?»

«Скажи, это богато», — сказал он, коротко рассмеявшись. Он сунул вишенку в свой сияющий рот. У него было красивое лицо рок-певца; длинные блестящие волосы зачесались назад и коснулись воротника, а искусная волна упала на лоб. «Ты прекрасно выглядишь», — сказал он. Айвор Батчер был прирожденным лжецом — он лгал в нерабочее время.

Формы обращения среди мужчин, работающих вместе, различаются. Есть приставка «сэр» или звание для тех, кто не желает продолжать отношения, прозвище, используемое для сокрытия привязанности или, по крайней мере, уважения, христианские имена друзей и форма обращения по фамилии среди мужчин, которые думают, что они все еще в отношениях. колледж. Только таких людей, как Айвор Батчер, называют полным именем.

'Что ты делаешь этим вечером? Не хочешь прокатиться со мной в Беркшир? Я только что купил себе небольшой загородный домик, устроился вчетвером, а? Пара симпатичных девушек. Вернемся к позднему концерту в клубе Мюррея.

«Вы живете этим, — сказал я, — вы прошли довольно большой путь с 1956 года». [В 1956 году Айвор Батчер работал прослушивателем телефонных разговоров в Министерстве внутренних дел. Он подслушал некоторую информацию, которую тут же продал трем различным посольствам. Его уволили с работы, но смеялись над Министерством внутренних дел. В каком-то смысле именно этот инцидент оживил в моей памяти план Стреттона. Теперь Айвор Батчер жил тем, что слонялся поблизости и предлагал гостеприимство глупым людям, имеющим доступ к секретной или полусекретной информации.] «Да, — сказал он, — купил мне «Ягуар» Е-типа: кембриджский синий — проволочные колеса — это газ.

За соседним столом сидели рекламщики с недостаточным подбородком и слишком большими манжетами. Они покупали напитки с щедростью, которую приносит счет расходов. Они подталкивали и обсуждали свой продукт тихим, уважительным тоном. Нарезанные, стерилизованные и завернутые в целлофан; хлеб. Они говорили об этом так, как будто это лекарство от рака.

Я отпил коктейль и предложил Айвору Батчеру вишенку цвета герани. — Очень любезно с вашей стороны, — сказал он. Он жевал вишню и говорил одновременно. Я думаю, я мог бы продать вам кусочек военной дури, которую вы бы хотели.

— Номер телефона Военного музея?

«Может, Мак, — сказал он, — это настоящий дзен».

— Зо, — сказал я.

Он рассмеялся в один децибел и украдкой огляделся. — Это будет стоить тебе тысячу.

«Просто расскажите мне о продажах, — сказал я, — к оценкам мы вернемся позже».

— Мне позвонила некая группа из Мейденхеда. Этот парень настоящий высококлассный человек B&E.

[Взлом и проникновение, то есть грабитель.] У меня на зарплате все ребята из B&E. Если они видят что-то необычное, я сразу это понимаю. Копать землю?'

'Копать землю.'

«Этот злодей прекрасно себя чувствует в доме министра кабинета министров, тоже в Мейденхеде, когда он просматривает стол и находит красивый кожаный дневник. Зная, что я коллекционер, он продает мне это за полтысячи. Я предлагаю вам одну страницу...

Я подал знак официанту через плечо Айвора Батчера, и меня позабавило, как он развернулся, как будто мальчики из спецподразделения собирались вытащить его из пальто. Я сказал: «Тио Пепе и еще одну порцию того, что пьет этот джентльмен, с двумя кусочками лимона и как минимум тремя вишенками».

Айвор Батчер улыбнулся с облегчением и смущением.

Он сказал: «Ну и дела, на минутку…»

— Да, вполне.

За соседним столиком один из рекламщиков сказал: «... но в плане текста отличный текст».

— Что же ты думаешь? Айвор Батчер провел языком по рту, выбивая частички лимона и вишни.

«Я не знал, что ты немного поработал «черным» на стороне», — сказал я.

— Нам нужно жить, не так ли, приятель? С той же самодовольной улыбкой он прокачал бы пенсионера по старости или комплект гидравлических тормозов.

«Хотите второе мнение?» Я сказал.

— Я еще не рассказал тебе, что на странице.

— Вы собираетесь рассказать и довериться, не так ли? Это было не похоже на него.

«Нет. Только первое и последнее слово.

— Хорошо, раз-два-три.

«Слово первое — «Венев»; последнее слово «WOOC(P)». Ох, я думал, это заставит тебя встать и спеть «Rule Britannia», приятель. Он сосал зубы.

— Я не понимаю «Венев».

'ВНВ'

'Что это такое?'

«Не обманывай меня, приятель; Португальское подполье.

— У нас даже нет материалов по этому делу. Я сделал вид, что глубоко задумался. «В Госдепартаменте США есть человек по имени Джерри Хоскин. Я бы сказал, что это больше в их духе.

«Этот ваш отдел находится на одной странице».

— Не кричите на меня, — сказал я раздраженно, — это не я писал.

— Ну, — сказал Айвор Батчер несколько приглушенно. — Я просто пытался тебя мудрить.

— И очень мило с вашей стороны, но продажи не будет.

Напитки пришли. В глазированном сахаром стакане Айвора Батчера лежали четыре ярко окрашенные вишенки. Две вафли с лимоном прилипли к краю. Он был сияющим.

«Я не думал, что они их принесут», — сказал он запыхавшимся голосом, и, честно говоря, я тоже. Я спросил: «Насколько он большой?» Он поднял на меня глаза и лишь с трудом вспомнил, о чем мы говорили. 'Насколько велик?' Я сказал еще раз.

'Дневник? - это большое.' Пальцами он измерил примерно четыре дюйма на пять.

— Насколько толстый?

— Полдюйма.

«Для кого-то из моих знакомых это не стоит больших денег».

— Гарн, я продаю всего одну страницу за тысячу.

— Ты сумасшедший, — сказал я.

— Что ты мне тогда даешь?

'Ничего. Я же сказал вам, что у нас нет дела, и у меня нет полномочий его открывать.

Айвор Батчер проткнул вишню коктейльной палочкой, гоняясь за ней вокруг ярко-желтого напитка.

— Принесите его ко мне около семи. Со мной будет Диксон, эксперт FO по Португалии. Но я говорю вам сейчас, я не думаю, что есть шанс, что они этого захотят. Даже если они и сделают это, то на обычные ваучеры, так что не платите никакого сверхналога заранее».

Рекламщик за соседним столиком сказал: «Но хлеб – это не роскошь!»

Г-н Генри Смит, всемирно известный министр кабинета министров, жил в Мейденхеде. Либо мистер Айвор Батчер обманул своего босса, либо меня подставили.

*

Когда я вернулся в отель, пластиковые цветы были тяжелыми от дневной сажи, а портье обрабатывал протезы апельсиновой палочкой. Я вспомнил имя, которое дал ему.

— Краск, — сказал я. Он, не глядя, протянул руку назад, отцепил мой ключ от номера и ударил им по столу, не прерывая учебную программу по гигиене полости рта.

«Гость ждет вас», — сказал он с сильным центральноевропейским акцентом. Он ткнул потертой апельсиновой палочкой вверх. 'В вашей комнате.'

Я наклонился вперед, пока мое лицо не приблизилось к его лицу. Его бритва не попала в часть лица. — Вы всегда впускаете незнакомцев в комнаты своих гостей? Я спросил.

Он убрал апельсиновую палочку с лица – не торопясь. — Да, когда я думаю, что они вряд ли будут жаловаться в Ассоциацию владельцев отелей, я так и делаю.

Я взял ключ и начал подниматься по лестнице. — Да, — услышал я снова его слова. Я подошел к третьему. В моей комнате горел свет. Я выключил свет в коридоре, приложил ухо к двери и ничего не услышал. Я вставил ключ в дверь и быстро повернул его. Я широко распахнул дверь и, согнувшись, прошел через нее.

Человек может всю жизнь следить за тем, чтобы за его спиной не было света, входя в затемненную комнату, отвинчивая базовую пластину чужого телефона перед тем, как им воспользоваться, и проверяя проводку перед тем, как вести конфиденциальный разговор. Всю свою жизнь он может делать такие вещи, и однажды все это того стоит. Однако для меня это был не тот случай. На териленовом покрывале с розовым узором во весь рост лежал распростертый «Тинкл Белл» весом в семнадцать камней. На лицо ему была надвинута большая и нечистая серая фетровая шляпа. 32 Для этой игры

«Это только я». Слова были приглушены короной шляпы, и предложение закончилось грудным кашлем. Все предложения Тинкл Белл заканчивались кашлем. Чья-то рука сняла шляпу с его лица, и к потолку поднялось атомное облако дыма.

Я выпрямился, чувствуя себя немного глупо.

— Что ты сделал со швейцаром? Я спросил.

«Я показал ему старый ордер, который хранился у меня еще с военных лет». Тинкль Белл встал и достал из кармана пальто полбутылки «Учителя». Он налил напиток, используя два пластиковых стакана из раковины.

— Грязь в твоих глазах, — сказал Тинкл.

«Спасибо», — сказал я.

Благодаря хитроумному сочленению суставов пальцев он мог курить и пить практически одновременно. Он кашлял, курил и пил несколько минут.

— Удивлен, что я нашел тебя? он кашлял. — Проницательно, да? Еще немного кашля. — Не совсем, понимаешь. Сегодня утром Албуфейра позвонил с сообщением. Разобрать списки пассажиров самолета не составило труда. Вы уже использовали Краске однажды, около года назад. Он снова закашлялся. «Возможно, ты уже староват для этой игры».

— Мы все такие, Тинкл, — сказал я, — мы все такие. Тинкл кивнула и продолжила кашлять и пить.

«Старик хотел бы увидеть вас завтра утром. «Если возможно, в 10 утра», — сказал он.

«Да, он всегда вежлив, вы должны отдать ему это», — сказал я.

— С ним все в порядке, Долиш, — сказала Тинкл и налила нам обоим еще. — О да, и я должен вам сказать, что Джин ждет инструкций. Возможно, вы позвоните ей, как только сможете.

Он взял шляпу и одним плавным движением допил напиток.

— Я могу что-нибудь для тебя сделать? он сказал. — Я возвращаюсь в офис.

— Да, — сказал я, — перехват почты. Я дал ему имя и адрес Айвора Батчера.

— А телефон? — спросила Тинкл.

«Да, — сказал я и улыбнулся этой мысли, — давайте прослушаем его телефон».

«Хорошо, увидимся позже», — сказал он, и я услышал, как он, кашляя, спустился по скрипучей лестнице на улицу, а я снова начал собирать сумку. Прежде чем я увидел Долиша в 10 утра, я надеялся иметь что-нибудь в рукаве.

33 Джин, когда я ее найду

Я вернулся в свою квартиру около пяти тридцати. Я сварил кофе и разжег большой угольный костер. Снаружи вереницы забрызганных грязью автомобилей двинулись на юг из города сквозь пелену дизельных выхлопов. Синоптик беспокоился из-за снега, и я готов поспорить, что шестичасовые новости его не успокоили. Я установил карточный столик в спальне, очистил Nikon F от пыли и закрепил его в держателе, загрузив в него пленку высокого разрешения. Над плинтусом четыре держателя фотозатопления были направлены вниз. Я щелкнул выключателем, и по стенам расплескался яркий свет вольфрамового света. Я вышла из спальни и заперла за собой дверь.

Когда пришла Джин, я пил вторую чашку «Блю Маунтин». Ее рот был холодным. Мы соприкоснулись носами, обменялись приветствиями, фразами «разве не простуда» и «снег перед Рождеством-я-не удивлюсь», а затем я поместил ее в картину Айвора Батчера. Джин сказала: «Купи это», но я не хотел этого делать. Если бы я проявил хоть какой-то интерес, это открыло бы больше, чем я хотел раскрыть, особенно Айвору Батчеру. Джин сказала, что я параноик, но она занималась бизнесом недостаточно долго, чтобы развить то шестое чувство, о котором я всегда говорил себе.

Айвор Батчер некоторое время сидел в своем синем «Яге» через дорогу, прежде чем подошел к входной двери. Это было сделано очень профессионально. Я взял его пальто и налил ему выпить. Мы торчали в ожидании моего вымышленного мужчины из ПО двадцать минут. У Айвора Батчера был дневник в запечатанном конверте из манильской бумаги. Когда напряжение немного возросло, я спросил его, могу ли я посмотреть на него. Он передал конверт через мой стол, я быстро сорвал верх и извлек кожаный дневник со страницами с золотой окантовкой. Поверхность была потерта и выглядела уже не новой. Айвор Батчер уже собирался было открыть рот, чтобы возразить, но я держал дневник наглухо закрытым, и он продолжал держать рот в том же духе. Я положил его обратно в конверт.

«Выглядит нормально», — сказал я. Айвор Батчер кивнул. Я медленно развернул конверт, пропуская его между пальцами. Его глаза смотрели на конверт. Я встал, подошел к нему. Я сложила верхнюю часть разорванного конверта и сунула его в карман его блестящего костюма из синтетического волокна. Он застенчиво улыбнулся. — Я позвоню в офис почтальона, — сказал я и подошел к дополнительному телефону в спальне.

Было несложно уронить дневник из разорванного конверта себе на колени и не слишком сложно заменить его предметом примерно правильной формы и размера. К счастью, описание размеров Айвором Батчером было довольно точным, но у меня под рукой было два варианта, если бы не они.

Я прикрепил его к плинтусу и включил яркий свет. Я толкнул затвор. Керлик – рулонная штора плавно двигалась по пленке. Я перевернул страницу и сфотографировал следующую. Теперь все зависело от того, займет ли Джин Айвора Батчера. Она могла бы разумно попросить его не приближаться к разговору между мной и офицером полиции, но если он вытащит конверт из кармана и найдет шесть купонов, по которым ему можно будет купить кусок мыла «Сказка» на четыре пенса дешевле, моя фотография, скорее всего, будет испорчена. быть прервано.

*

К 12.45 последний отпечаток был снят с сушилки, а Айвор Батчер уже давно ушел, прихватив дневник с собой снова в карман. Я вошел в гостиную; Джин сняла туфли и дремала перед догорающим углем. Я перегнулся через спинку большого кожаного кресла и поцеловал ее смешное перевернутое лицо. Она проснулась, вздрогнув. — Ты храпел, — сказал я.

«Я не храплю». Она посмотрела на меня в зеркало.

— И вы сказали мне, что я единственный человек в Лондоне, который может это знать. Джин провела длинными пальцами по волосам, заправляя их высоко над головой.

«Как ты думаешь, мне стоит вот так зачесывать волосы?»

«Не носи ничего вообще», — сказал я.

Мы смотрели друг на друга в зеркало. Она сказала: «Ты ужасно толстеешь. Что вы собираетесь с этим делать?'

«Ничего, — сказал я, — давайте. В этот момент зазвонил телефон. Джин засмеялась, и хотя я некоторое время позволяла ему звонить, я, наконец, пошла за ним. — Вероятно, это ваш мистер Мясник решил спуститься в девятьсот, — сказала Джин. «Бедный мистер Мясник».

«Воры должны научиться плакать», — сказал я.

Я ответил на звонок. Это была Алиса, которая не теряла ни слова.

— Мистер Долиш говорит, давайте немедленно, произошло что-то срочное.

— Хорошо, Элис, — сказал я.

34 Пробуждение

Когда мы добрались до Шарлотт-стрит, пошел мокрый снег. Мужчина в блестящей машине бросил горсть искр на мокрую дорогу, проезжая мимо нас. Мы поднялись в офис Долиша на верхнем этаже. Дела шли суматошно: Долиш снял куртку.

«Сними со стула этот поднос с чаем и сядь», — сказал он, и Алиса высунула голову из-за двери, потому что не могла вспомнить, сколько сахара я взял.

— Ужасная ночь, — сказал Долиш. — Извините, что втянул вас в этот скандал. Впервые за почти два года я пропустил игру в бридж во вторник».

«Мы все должны принести жертвы», — сказал я.

— Да, когда наши хозяева прикажут нам прыгнуть, — сказал Долиш.

— Я понимаю, — сказал я. — Боюсь, это был не мой вечер для игры. Джин бросил на меня взгляд.

— План Стреттона, так что это все ваша заслуга, — сказал Долиш с насмешливым увещеванием. «Теперь у нас есть разрешение создать Консультативный совет», — он посмотрел на бумаги на своем столе и зачитал слова — «Консультативный совет по плану Стреттона». Он посмотрел вверх и просиял. За балкой виднелось обеспокоенное лицо.

— Тонкое название, — сказал я.

«Да», — с сомнением ответил Долиш и ушел в администрацию: это то, в чем он был так хорош — тактика бюрократии, — и никогда не воображайте, что это не важно. «Совет назначит четыре специализированных комитета: по коммуникациям, финансам, обучению и комитет по структуре контроля. Теперь мы не сможем контролировать все это, поэтому мы делаем вот что. Пусть люди из Министерства хватают все, что хотят, на самом деле мы выдвинем нескольких из них, расточая комплименты по поводу их пригодности. Кстати, — Долиш громко высморкался в большой носовой платок, — не переусердствуйте с комплиментами; вас начинают подозревать в сарказме по поводу другой стороны».

'Нет я сказала.

— Да, — сказал Долиш. 'Сейчас; когда они будут заняты по самые подмышки, вы предложите пятый комитет: Комитет по совместимости - для координации...»

«Очень аккуратно, — сказал я, — точно так же, как вы это сделали в отчете Данди — в конечном итоге вы взяли под контроль — я часто задавался вопросом, как вы это сделали».

— Самое главное — мама, старина, — сказал Долиш. «Я бы хотел сделать это еще раз, прежде чем они до этого доберутся».

«Хорошо, — сказал я, — но когда все это начнется?»

— Что ж, вы будете в совете, и я не понимаю, кого они смогут предложить на должность председателя финансового отдела, кроме вас.

«Я согласен с вами, — сказал я, — между нами двумя мы будем держать ситуацию под контролем; но я имел в виду, когда это начнется?

Долиш заглянул в свой письменный дневник. — Созвано в четверг в 15.30, у Стори-Гейт, в любом случае на первую встречу.

— Нет, но слушай, я не могу торчать здесь до следующего четверга. Ситуация в Албуфейре слишком гибкая».

— Ах да, — сказал Долиш. — Я хочу поговорить с тобой об этом. Долиш подошел к машине IBM, которая сопоставляла все его данные. Он возился с органами управления. — Я хочу, чтобы вы завершили отчет как можно скорее. Он держался спиной ко мне. Я знал, что именно об этом он действительно хотел поговорить, что паника по поводу отчета Стреттона была дымовой завесой. Долиш вернулся к столу и щелкнул выключателем внутренней связи на своем столе. Алиса ответила; он сказал: «Кодовое название операции в Албуфейре?» Голос Элис прозвучал через крошечный громкоговоритель: «Альфоррека», — сказала она.

— Очень эрудированно, — сказал я Долишу. Это было португальское название морского животного, которого мы называем

«Португальский военный человек». Долиш улыбнулся и щелкнул ключом, чтобы передать Алисе то, что я сказал, а затем снова повернулся ко мне.

«Мы закрываем «Альфорреку», — сказал он. — Утром мне понадобится ваш отчет для министра. Особая инструкция Кабинета министров».

— Никаких костей, — сказал я.

— Не думаю, что я вас понимаю, — сказал Долиш.

«Я еще не закончил, — сказал я, — мне еще многое предстоит сделать».

Долиш был раздражен. «Возможно, но продолжать не обязательно, полнота — это всего лишь состояние ума».

«Так является ли вмешательство высокого уровня состоянием ума; Я вернусь туда в свое время, попрощаюсь там».

— Будьте разумны, — сказал Долиш. 'В чем дело?'

Я достал из кармана пачку фотографий. Двадцать три страницы из личного дневника мистера Смита. В большинстве из них использовался не поддающийся взлому шифр занятых людей – плохое письмо. Там были загадочные встречи за обедом и тщательный учет расходов, не подлежащих налогообложению. Ссылка на VNV касалась продаж неопределенных товаров и числовой номенклатуры счетов в швейцарских банках. Однако на одной странице содержалось нечто более конкретное. «Скажи К», — написал он .

EXPAXLAL SASHERIES СКИДКИ СОДЕРЖИТ БАРОНЕССУ ЗАЯТ ХОРНПОК. Оно было подписано «XYST».

Для меня это тоже ничего бы не значило, если бы я не заметил слова «Моринг и Нил» на другой странице.

Я попросил ребят-исследователей просмотреть коммерческий код Moreing & Neal, а сам положил отпечатки в сушилку. Теперь я рассказал об этом Долишу.

«Это значит «возведение химического завода», потом «товар отгружен», затем «стоимость 7100 фунтов стерлингов» и «доставить документы». Слово БАРОНЕССА означает «остерегайтесь», а ХОРНПОК означает

«не упоминай». ZAYAT и XYST — запасные кодовые слова для частного использования. XYST, очевидно, является подписью Смита».

Я подождал, пока Долиш получит полную информацию. Он размахивал кисетом, как лариатом. Я продолжил: «Это значит, что Смит прислал К. (это, должно быть, Кондит) лабораторное оборудование на семь тысяч фунтов (я полагаю, для проведения экспериментов по плавлению льда). «Документы» относятся к суверенному штампу (более близкого кодового слова нет), а ЗАЯТ — это я. Смит говорит, чтобы ты меня остерегался.

— Я знаю, что он чувствует, — сказал Долиш. Он торжественно снял очки, вытер лицо огромным белым носовым платком, надел очки и прочел все еще раз.

— Алиса, — сказал он наконец в будку, — тебе лучше войти прямо сейчас.

Как сказал Долиш, все это было несколько косвенным. Это не очень хорошо сочеталось друг с другом. Зачем Смиту финансировать лабораторию в таком отдаленном месте, если в Лондоне она будет гораздо менее заметной? И Доулиш подумал, что я немного лукавил, интерпретируя «документы» как

'умереть'.

Отдел Долиша подчинялся непосредственно Кабинету министров; можно было понять, почему старик так не хотел перечить члену кабинета, очень влиятельному члену кабинета. Наконец, спустя четыре чашки «Нескафе», Долиш откинулся на спинку стула и сказал: «Я убежден, что вы совершенно неправы». Старик смотрел в угол потолка. — Убежден, — сказал он снова. Алиса поймала мой взгляд. — И поэтому только… — он сделал паузу, —… этично продолжать расследование ради защиты имени Смита.

Вот что сказал Доулиш потолку, и пока он это говорил, я медленно опустила веко на Алису; и, знаете ли вы, она приподняла уголки рта на восьмую дюйма вверх. Я поднялся на ноги. — Не пользуйтесь преимуществом, — тревожно сказал Долиш, — я могу лишь немного отложить дело. Он снова обратился к документам по плану Стрэттона. «Однажды ты переоценишь себя», — услышал я, как он ворчал в сторону картотечного шкафа, когда уходил. Полагаю, ему надоело разговаривать с потолком. 35 У двери

Глубоко в нижнем подвале здания Центрального регистра воздух подогревается и фильтруется. Двое вооруженных полицейских в своем деревянном офисе сфотографировали меня камерой Polaroid и сохранили фотографию. Большие серые металлические шкафы гудят от вибрации вентиляторов кондиционеров, а на дальней стороне деревянных распашных дверей ждет еще один досмотр. Пожалуй, это самое секретное место в мире. Я спросил мистера Касселя, и потребовалось некоторое время, чтобы его найти. Он поприветствовал меня, расписался за меня и провел во внутреннее святилище. По обе стороны от нас шкафы возвышались на десять футов в высоту, и каждые несколько шагов мы петляли вокруг стремянок на колесах или вокруг серьезных офицеров WRAC, которые обслуживают записи.

Потолок представлял собой сложную сетку труб. В некоторых трубах были дырочки, в некоторых — более крупные проколы; меры противопожарной безопасности были деликатными и всеобъемлющими. Мы подошли к низкой комнате, похожей на набор для набора текста. Перед каждым приказчиком стояла электрическая пишущая машинка, телефон с большой цифрой, нарисованной там, где должен быть циферблат, и машина, похожая на пишущую машинку-каретку. Каждый документ, полученный от коммерческого шпионажа или правительственных ведомств, перепечатывается людьми в этой комнате. Когда оно напечатано (шрифт, эксклюзивный для этих машин, на термо- и водостойкой бумаге), служащий-надзиратель сравнивает оригинал с вновь напечатанным резюме, ставит свой штамп в углу, а машинистка вкладывает оригинал в небольшая машина, представляющая собой измельчитель бумаги. Уничтожение оригинала защищает источник информации. Я наблюдал, как одна машинистка перестала печатать, взяла телефон и заговорила в него. Руководитель подошел к нему, и они вместе сравнили копию с оригиналом. Машинистка объяснила, что он вложил и почему не позаботился о других предметах. Эти «клерки» — высокопоставленные сотрудники разведки. Руководитель отштамповал угол с помощью приспособления вроде кусачек для ногтей, и оригинал поместили в измельчитель. Я заметил, с какой тщательностью это было сделано. И машинистка, и руководитель держали бумагу над измельчителем и вместе подавали ее. Не было ощущения спешки, это было спокойное место.

Офис Кевина Касселя представлял собой орлиное гнездо со стеклянными стенами, куда вела крутая деревянная лестница. Отсюда мы могли видеть примерно два акра папок. Кое-где стояли кирпичные колонны, на которых висели красные ведра и натриево-известковые огнетушители.

— Привет, моряк, — сказал Кевин.

— Слухи ходят повсюду, — сказал я.

— Да, — сказал Кевин, — Кабинет министров обещал нам, что мы первые, кого проинформируют после колонки Уильяма Хики: ты прибавил в весе, старый ты сукин сын.

Он указал мне на потертое зеленое кресло госслужащего. Кевин выжидающе улыбнулся; его лунообразное лицо было слишком велико для его короткого, стройного тела и увеличивалось еще больше за счет залысин.

«Вы впервые пришли к нам после Чарли Кавендиша…» Он не закончил предложение. Нам обоим нравился Чарли.

Кевин молча смотрел на меня с минуту, а затем сказал: «Я слышал, кто-то подложил петарду под «Фольксваген».

«Да, — сказал я, — кто-то из Rootes Group».

«Будьте осторожны, — сказал Кевин, — они могут рассердиться».

Я сказал: «Им нужна была металлическая канистра, а не я».

— Знаменитые последние слова, — сказал Кевин. «Я бы пока носил стальные Y-образные передние панели, все равно».

Он полез в свой зеленый твидовый пиджак за блокнотом и старой авторучкой.

— Ты бы не прочь рассказать мне кое-что, а потом тут же забыть. В молчаливом согласии Кевин закрыл ручку, закрыл блокнот и положил его на место.

'Что вы хотите сейчас?' - сказал Кевин. «Собираетесь ли вы установить настенный микрофон на Даунинг-стрит, 12 или снайперскую винтовку в Пресс-галерею?»

— Это на следующей неделе, — сказал я. — Я хочу… — Я сделал паузу.

«Так вы почувствуете себя более комфортно». Он спустил с потолка большую неоновую трубку, пока она не оказалась на столе между нами; он может заглушить любой известный микропередатчик, поэтому агенты всегда используют телефон-автомат, расположенный рядом с неоновой вывеской, если у них есть такая возможность. Он включил трубку. Он мигнул, а затем осветил лицо Кевина пустым синим светом. Кевину потребовалось всего несколько минут, чтобы предъявить документы, которые я хотел увидеть. Я просмотрел медицинские «хлипкие». Это было клиническое описание физического существа: рост, вес, шрамы, родинки, родимые пятна, группа крови, рефлексы, а также подробное описание зубов и лечения с одиннадцати лет.

Я обратился к карточке.

СМИТ, Генри Дж. Б. Цикл обновления файла: шесть месяцев. Рождение: 1900 г.р. Белый европеоид. Британский гражданин британского происхождения. ООН

заграничный пасспорт. Паспорт Великобритании. Образование: Итон/Нью-Йорк/Конная гвардия/биржевой брокер. Женат на П. Ф. Гамильтоне (см.), 1 ребенок. Недвижимость: Мейденхед. Олбани. Эйршир. Активы: (денежные средства) Вестминстер: Грин Парк бр. = PS19 004 ед., PS783 текущие.

Доли: (См. пк9.) Интересы: Садоводство. Собирает первые издания книг по садоводству, а также цветочные репродукции. (Карликовая форма граната с алыми цветками, названная в его честь.) Арт: Владеет 3

Боннары, 2 Моне, 5 Дега, 5 Брэтби.

Давление: относительное. 139 Втч. 12 гх. 190 гх. 980.

Стрельба: Стрельба по тетереву – честный выстрел.

Бентли Континенталь/Мини Купер. Самолет Цессна.

Небесный рыцарь. Личное: Хозяйка (см. гр.980).

Трезвенник. Вегетарианец. Внеклассные занятия: Член группы Celebrite/Eve/Nell Gwynne под именем Мюррей.

Ведет небольшой текущий счет на имя Мюррея. Трефы: Уайтс, Путешественник. Никаких зарегистрированных гомосексуальных наклонностей. В сентябре 1952 года (удалено) отдел (удалено) организовал гомосексуальные предложения к нему для получения доказательств по (Дело 1952/kebs/832). Ответа не последовало. Путешествие: обширное (см. ah.40). Фотографии: аа/1424/77671. 36 видов секретов

Кевин подошел к календарю Country Life , посмотрел на него и повернулся, прежде чем ответить на мой вопрос.

— Какой он? — повторил он. «Трудно сказать в нескольких словах. Он стал членом Всех Душ еще до того, как ему исполнилось тридцать. А это значит, что он не дурак. Говорят, что когда он собирался участвовать в выборах,

Кевин сделал паузу: «Наверное, это неправда, но я все равно скажу тебе». Кандидатам предлагается остаться на ужин, чтобы проверить, заткнут ли они салфетку за воротник или пьют из звонка». Я кивнул.

«Смиту подали вишневый пирог, чтобы посмотреть, как он избавится от косточек. Но одурачите их, проглотив вишню, косточки и все такое. Не знаю, правда ли это, но это в характере.

«All Souls» — это CP Snowland. Эти мальчики говорят правительству, что делать. По выходным все Товарищи и толпа «квондамов» — мужчин, которые раньше были Товарищами — собираются вместе, чтобы поболтать и поболтать — это люди, которые посвятили много времени и дорогостоящее обучение обнаруживая разницу между русской и иранской икрой. У него около девяноста тысяч в год. Я тихонько свистнул. Кевин повторил: «Девяносто тысяч фунтов в год». Он платит налоги за некоторые из них и входит в десять или двенадцать советов директоров, которым нравится иметь представителя в сети старых парней. Большой вклад Смита состоит в том, что он может влиять на дела за рубежом с таким же апломбом, как и на дела здесь. Он может позволить себе отказаться от каждой ставки, поддерживая другую сторону. Он заплатил Германии и Италии за самолеты, танки и орудия, которые они отправили Франко в 1936 году. Он также тайно финансировал дивизию лоялистов. Когда Франко победил, его наградой стали пакеты акций испанских пивоваренных и сталелитейных заводов. Когда он отправился в Испанию в 1947 году, в аэропорту стоял почетный караул испанской армии, размахивающий мечами. Смит был смущен и сказал Франко никогда больше этого не делать. В Южной Америке он всегда спешил передать несколько тысяч в руки недовольного генерала. Он персона грата с Фиделем Кастро. Это азартная игра без риска».

Зазвонил красный телефон. — Кассель. Кевин зажал нос. «Сложная диаграмма?» Он снова ущипнул переносицу. «Просто сфотографируйте это обычным способом, покажите инженерам, прежде чем уничтожать оригинал». Он прислушался еще раз. «Ну, просто покажи им ту часть, на которой нет названия». Он положил наконечник. «Правда, — сказал он, — в следующий раз они спросят меня, можно ли им сходить в туалет. «Где я был?»

«Я хотел спросить вас об инвестициях в судоходство», — сказал я. — Разве не так он впервые заработал свое состояние?

«Конечно, финансовая сторона; Я всегда забываю, что ты эксперт по деньгам.

«Попробуйте рассказать моему менеджеру банка», — сказал я. Кевин закурил для нас сигареты, а затем потратил несколько минут, вынимая кусочек табака из губы.

— Государственное страхование судоходства во время войны. Вы знаете об этом?

Я сказал: «Британское правительство застраховало все корабли, перевозившие грузы в Великобританию во время войны, не так ли?»

— Да, — сказал Кевин. «Зарубежные поставщики хотели получить деньги до того, как товары покинут пристань в Сиднее или Галифаксе; то, что произошло после этого, было чисто частной договоренностью между нами и немцами».

Он улыбнулся: «Как и ваши страховые полисы, и мои, страховки для судоходства в 1939 году имели надпись из шести пунктов с надписью «за исключением военных действий». Можно было застраховаться от нападения подводных лодок в Северной Атлантике, но у актуариев было мало опыта, а оценщики были склонны к пессимизму. Поэтому HMG решила заняться собственной страховкой. Судовладельцы, доставляющие товары в Великобританию, будут застрахованы от затопления. Широким ребятам из судоходной отрасли не потребовалось много времени, чтобы увидеть эту возможность, и между отсюда и Пиреем в судоходной отрасли есть несколько действительно летающих парней. Чтобы разбогатеть, все, что вам нужно было сделать, это купить какую-нибудь ржавую, заброшенную старую руину, зарегистрировать ее в Панаме, где все зависит от экипажа, зарплаты, мореходных качеств и опыта, а затем увезти ее, чтобы сковать североатлантический конвой до шести человек. узлов и создать достаточно дыма, чтобы предупредить каждую подводную лодку, находящуюся поблизости.

«Если он доберется до Ливерпуля, вы будете богаты, если он утонет, вы станете богаче». Кевин улыбнулся. «Вот как Смит стал богаче».

Телефон зазвонил. «Перезвони мне, я занят», — сказал Кевин и тут же повесил трубку. Он снова повернулся к карточке и спросил: «Вы понимаете, что такое столб давления?»

«Ну, я не эксперт, — сказал я, — но я так понимаю, они связаны с человеческими слабостями, такими как выпивка, женщины или членство в «ЦК партии». .

«Правильно», сказал Кевин.

«Я знаю, например, что ссылки, начинающиеся с «мх», относятся к сексу».

«Женские осложнения», — сказал Кевин.

«Как приятно это выразить», — сказал я.

— Но это делает тебя циничным, — сказал Кевин, — если ты здесь работаешь. Он улыбнулся. Я прочитал на карточке, которую держал в руках: «Там есть «гх».

— Аксессуар после незаконного действия, — быстро сказал Кевин.

— Означает ли это, что его привлекли к ответственности? Я сказал.

— Господи, нет, — сказал Кевин изумленным голосом. «Он никогда не был в суде. Нет, для всего, о чем Мец [Мец (сленг: столичная полиция) что-либо знает, это вообще другой вид карты - это карта с буквой «j».

— Избавьте меня от подробностей, — сказал я. — А как насчет «что»?

«Подкуп государственного служащего», — сказал Кевин.

— Опять не привлечен к ответственности?

— Нет, я же говорил тебе, — сказал Кевин, — если оно было обнародовано, у него есть суффикс «j». Если бы его обвинили в даче взятки государственному служащему, это была бы карта «wj».

— А «рх»? Я сказал.

— Незаконная продажа, — сказал Кевин. Теперь я начал понимать систему и нашел нужный мне предмет.

37 Два чтения

После того, как Джин показала мне исправленные записи плана Стрэттона, я разорвал их на мелкие кусочки и швырнул в корзину для бумаг, как снег в пантомиме, и после того, как мы прошли через все это еще раз. , и она это напечатала, я еще немного подумал о Смите. Два пункта о нем все еще оставались неясными. Я позвонил Кевину, набрал номер и сказал: «Этот вопрос, о котором я говорил сегодня утром».

'Да?' - сказал Кевин.

— Военная служба? Я спросил.

«Ах, — сказал Кевин, — его мать справилась очень хорошо. Слишком молод для номера 1 и слишком стар для номера 2».

«Хорошо, — сказал я, — второй вопрос: почему его карточка так удобно оказалась у вас на столе?»

— Все просто, старина, — сказал Кевин, — он послал за твоей карточкой только сегодня утром.

«Это просто здорово», — сказал я и услышал смешок Кевина, когда он повесил трубку. «Может быть, он просто шутит», — подумал я. Ни у кого в WOOC(P) не было карточки в Центральном реестре; но я не смеялся. 38 Подбородок виляет

Дворецкий вел меня по мягким коридорам, мужчины в красных пальто и узких брюках спокойно смотрели вниз с темных картин, теряющихся в полутенях каретного лака. Мистер Смит сидел за столом, начищенным, как ботинок гвардейца.

Тонкие часы восемнадцатого века с хрупкими панелями маркетри нарушали тишину, а угольный огонь камина Адама пробегал розовыми пальцами по лепному потолку. На столе Смита абажур освещал груды бумаг и газетных вырезок. Видна была только макушка его головы. Он избавил меня от смущения, связанного с прерыванием его личного исследования. Дворецкий указал мне на враждебно настроенное кресло Шератона.

Смит провел пальцем по открытой книге и что-то написал на полях одного из машинописных листов золотой авторучкой. Он поднял угол страницы, провел ногтем по складке и закрыл кожаную обложку.

«Дым». В его голосе не было и следа вопроса. Он подтолкнул коробку через стол тыльной стороной ладони, закрыл ручку и закрепил ее в кармане жилета. Он взял сигарету, сунул ее в рот, затянулся, не отпуская хватки за потрёпанную, потускневшую оболочку, с контролируемой силой раздавил её в пепельницу, выпотрошив длинными розовыми ногтями клочки табака из разорванной бумаги. Он стряхнул пепел со своего жилета.

— Ты хотел меня увидеть? он сказал.

Я достал согнутую синюю пачку «Голуаз». Я зажег одну, щелкнув ногтем большого пальца по спичке «Лебедь». Я бросил дохлую спичку в пепельницу, позволив траектории донести ее до первозданно чистых документов Смита. Он осторожно взял его и положил в пепельницу. Я затянулся резким табаком. — Нет, — сказал я, скрывая свой интерес, — немного.

— Вы тактичны — это хорошо. Он взял потрепанную картотеку, поднес ее к свету и спокойно прочитал с нее краткое описание моей карьеры в разведке.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — сказал я.

— Хорошо, хорошо, — сказал Смит, ничуть не обескураженный. «В докладе далее говорится, что «склонен продолжать разработки, выходящие за рамки требований, из любопытства. Ему необходимо дать понять, что любопытство — опасный недостаток агента».

«Это то, что вы хотели сделать, — спросил я, — рассказать мне о том, что любопытство опасно?»

«Не «опасно», — сказал Смит. Он наклонился вперед, чтобы выбрать новую жертву из своей пачки сигарет из слоновой кости. Свет на мгновение упал на его лицо. Это было твердое, костлявое лицо, сияющее в электрическом свете, как невыразительные бюсты римских императоров в Британском музее. Губы, брови и волосы на висках были бесцветными. Он посмотрел вверх. «Роковой». Он взял белую сигарету и приложил ее к своему белому лицу. Он зажег сигарету.

«Во время войны солдат расстреливают за отказ подчиняться даже малейшим приказам», — сказал Смит своим самым резким голосом.

«Они не должны быть такими».

'Почему нет?' Его растяжка пропала.

«Международное право Оппенгейма , шестое издание: нужно подчиняться только законным командам».

Это был не тот ответ, которого ожидал Смит, и он покраснел от гнева. «Вы требуете продолжения расследования в Португалии. Кабмин поручил его закрыть. Во-первых, нам никогда не следовало санкционировать такую операцию. Ваш отказ — это дерзость, и, если вы не измените своего отношения, я буду рекомендовать принять против вас суровые меры».

Личное местоимение он произнес со сдержанным почтением.

«Ни у кого нет шпиона, мистер, — сказал я ему, — ему просто платят зарплату. Я работаю на правительство, потому что считаю, что это хорошее место для жизни, но это не значит, что эгоцентричный миллионер будет использовать меня как крепостного. Более того, — сказал я, — не давайте мне этих «фатальных» штучек, потому что я прошел аспирантуру по фаталити.

Смит моргнул и откинулся на спинку кресла в стиле Людовика Кватора. — Итак, — сказал он наконец, — вот и все, не так ли?

Правда в том, что вы думаете, что должны быть столь же могущественны, как министр кабинета? Он переставил свой набор ручек.

«Власть подобна яичнице, — сказал я ему, — как бы поровну вы ни пытались ее разделить, кто-то обязательно получит больше».

Смит наклонился вперед и сказал: «Вы думаете, что, поскольку я владею контрольным пакетом акций компаний, производящих реактивные двигатели и автоматическое оружие, это лишает меня права голоса в управлении моей страной». Он поднял руку в предостерегающем жесте. — Нет, теперь моя очередь читать вам лекции. Вы шпион; Я не оспариваю ваши мотивы как шпиона, но вы можете смело оспаривать мои мотивы как фабриканта. Вы говорите, что работаете на правительство. О каком правительстве вы говорите?

Вы имеете в виду, что с приходом к власти каждой политической партии все разведывательные группы расформировываются и формируются новые? Нет, вы не это имеете в виду, вы имеете в виду, что вы работаете на страну, на ее процветание, на ее власть, на ее престиж, на ее уровень жизни, на ее систему здравоохранения, на ее высокий уровень занятости. Вы работаете ради всех этих вещей, чтобы сохранить их и улучшить, точно так же, как это делает производитель автомобилей. Если у меня есть возможность продать, например, дополнительно пятнадцать тысяч автомобилей в следующем году, мой долг — сделать это.

«Вы могли бы сказать: мой долг — повысить благосостояние каждого живущего англичанина. Вот почему ваш долг в этих вопросах поступать так, как я говорю. Ваши приказы приходят к вам через законную линию командования, потому что все ваше начальство понимает эти вещи. Если для того, чтобы продать мои пятнадцать тысяч машин, мне понадобится ваша помощь, вы ее окажете… — Он помолчал на мгновение, прежде чем добавить: — Без вопросов.

«Ваша работа является продолжением моей. Ваша задача – обеспечить успех любой ценой. Путем взяток, путем воровства или путем самого убийства. Такие люди, как вы, находятся в темных, подсознательных уголках мозга нации. Вы делаете то, что сделано и быстро забывается. То, что я упомянул, — это реалии этого мира. Никто сознательно не выбирает, что так должно быть. Ни от одного историка не требуют объяснения мирового зла. Ни один человек, пишущий медицинскую энциклопедию, не несет ответственности за болезни, которые он каталогизирует. То же самое и с вами. Вы — шифр, вы — не более чем чернила, которыми пишется История».

— Я кочегар на государственном корабле? — смиренно спросил я.

Смит холодно улыбнулся. «Вы стоите меньше, чем крупный зарубежный контракт для Клайдсайда. Вы сидите здесь и говорите об этике так, как если бы вас наняли для принятия этических решений. Ты никто в схеме. Выполните свои задания так, как приказано: ни больше, ни меньше. Вам заплатят справедливую сумму. Здесь нечего обсуждать. Он снова откинулся на спинку стула. Он скрипел от смещения веса. Его костлявая рука сжала красную шелковую веревку, висевшую рядом с занавеской.

В кармане с ключами и несколькими шестипенсовиками за парковку я почувствовал гладкую полированную поверхность. Мои пальцы сомкнулись вокруг него, когда дворецкий открыл большие обшитые панелями двери.

— Проводите этого джентльмена, Лейкер, — сказал Смит. Я не сделал ничего, кроме как положить блестящий серебристый металл на его стол из красного дерева. Смит наблюдал за этим, озадаченный и зачарованный. Я сложил пальцы и перевернул его. Он пробежал по поверхности красного дерева, стукнувшись о собственное яркое отражение.

'Что это значит?' - сказал Смит.

«Это подарок для человека, у которого есть все», — сказал я. Я наблюдал за лицом Смита. — Это кубик для изготовления золотых соверенов. Краем глаза я наблюдал за дворецким; он ловил каждое слово. Возможно, он планировал написать свои мемуары для воскресных газет.

Смит провел языком по пересохшим губам, словно голодный питон. — Подожди внизу, Лейкер, — сказал он, — я позвоню еще раз. Дворецкий вернулся к своему блокноту, прежде чем Смит снова заговорил. — Какое это имеет отношение ко мне? он сказал.

— Я вам скажу, — сказал я и закурил еще одну сигарету «Голуаз», пока Смит боролся со своим чувством вины. На этот раз он оставил дохлую спичку там, где она упала.

— Я знаю кое-какое оборудование для добычи вольфрама, которое регулярно отправляется в Индию. Я вам скажу, что эти люди в Индии, должно быть, неэффективны, потому что они получили тонны этого, но при этом нет вольфрам на всем Индийском субконтиненте] Вряд ли их можно винить, когда они пытаются перепродать

— кто-то всего в нескольких милях к северу.

Сигарета Смита неподвижно лежала в пепельнице и тихо превратилась в пепел.

«В Чунцине есть люди, которые возьмут столько же, сколько пришлют индейцы. Конечно, было бы не кошерно, если бы английская компания продавала стратегические товары Красному Китаю, а американцы внесли бы их в черный список, но при всей этой неразберихе в Индии все в конечном итоге остаются довольными». Я сделал паузу. Часы тикали, как механическое сердце.

«С точки зрения перемещения золота нет ничего лучше…»

— Вы просто догадываетесь, — сказал Смит.

Я подумал о дневнике, который предоставил мне доверенное лицо Смита Батчер, и о том, как легко он облегчил мои последующие догадки. «Я просто предполагаю», — согласился я.

— Хорошо, — сказал Смит смиренным, но деловым голосом. — Сколько?

«Я пришел не для того, чтобы шантажировать вас, — сказал я, — я просто хочу продолжить свою работу по разжиганию без вмешательства с мостика. Я не преследую тебя. Мне не интересно заниматься ничем, кроме моей работы. Но я хочу, чтобы вы запомнили вот что: ответственное лицо в этом расследовании — я, а не мой начальник или кто-либо еще в отделе. Я буду нести ответственность за то, что с тобой произойдет, хорошее это или плохое. А теперь позвони в колокольчик и позвони Лейкеру, я уйду, пока меня не стошнило на твой прекрасный кашанский ковер».

39 Внутри шкафа

Когда во вторник утром я добралась до Шарлотт-стрит, Алиса сидела рядом с телефонисткой, сравнивала схемы вязания и пила кофе. Увидев меня, она согнула костлявый палец, и я последовал за ней в кабинет, который недавно дал ей Долиш. Он был до потолка забит каталогами, справочниками, справочниками « Кто есть кто» и картонными папками с газетными вырезками. Она села за крошечный столик, который использовала как письменный стол. Я помог ей перевезти двухфунтовый мешок с сахаром, электрический чайник, две зашнурованные и запечатанные секретные папки и жестяную банку «Нескафе» с прорезанной сверху дыркой, в которой хранились вклады в офисную аферу с чаем. Она перевернула страницы файла.

— Вы выпили кофе? сказала Алиса.

— Да, — сказал я.

«Альфоррека включена», — сказала Алиса, — «официально я имею в виду, что новость пришла сверху».

— О, хорошо, — сказал я.

«Не пытайтесь со мной делать такие «о, классные» вещи», — сказала она. — Я знаю, чем ты занимался.

— Дым? Я сказал. Я предложил ей «Голуаз».

«Нет, — сказала Алиса, — и я не хочу, чтобы ты распространял много дыма по этой комнате».

«Хорошо, Алиса», — сказал я и положил сигарету обратно в пачку. «Цепляется несколько дней, — сказала Алиса, — этот французский табак».

«Да, — сказал я, — полагаю, так и есть».

— Вот и все, — сказала Алиса. Мне показалось странным, что Элис впервые пригласила меня в свой кабинет только для того, чтобы сказать это. Когда я встал, Элис сказала: — Постарайся выглядеть немного удивленной, когда Долиш расскажет тебе. Бедный человек не знает вас так, как я.

— Спасибо, Алиса, — сказал я.

«Не благодарите меня, — сказала Алиса, — я просто хочу, чтобы он сохранил свои жалкие иллюзии, вот и все».

— Да, — сказал я, — но все равно спасибо. Я повернулся, чтобы уйти. Алиса позвонила: «Есть еще кое-что. Дженнифер,

она сказала.

— Дженнифер, — тупо повторил я, мысленно перебирая все известные мне кодовые имена.

«Дженнифер в кассе; она выходит замуж.

Я не чувствовал ни вины, ни ревности. — Я даже не знаю, о ком вы говорите, — сказал я.

— Мы выставили вам счет за два фунта, — раздраженно сказала Алиса, — в счет подарка.

В офисе я нашел Джин (которая все-таки уложила волосы), тридцать писем, которые нужно было подписать, и огромную массу рефератов, которые нужно было прочитать: отчеты Госдепартамента США, Корпуса контрразведки и Министерства обороны, а также розовые бумажные переводы из « Реда» . Флаг, People's Daily и МВД Информация. Всю связку я положил в портфель. Снег все еще угрожал, а тяжелые серые облака висели на небе, словно подвесной потолок. Надзиратели облизывали огрызки карандашей, а полицейские с огромным подносом ключей отпирали двойные парковочные машины и везли их на штрафстоянку. Я заглянул в кабинет Долиша. Он вбивал в стену штифты.

«Привет, что ты об этом думаешь?» он сказал. Это была цветная фотография в рамке, на которой Железный Герцог сидел на округлой лошади, одной рукой снимая шляпу, а другой размахивая мечом. Под печатью на красивой медной пластине было написано:

Все дело войны, Да и вообще все дело жизни, состоит в том, чтобы попытаться выяснить, что ты не знаешь, своими действиями.

— Очень красивый, — сказал я.

«Подарок от моего сына. Он очень любит цитаты Веллингтона. Каждый год в годовщину битвы при Ватерлоо мы устраиваем небольшую вечеринку, и у всех гостей должен быть наготове анекдот или цитата».

«Да, — сказал я, — я делаю то же самое каждый раз, когда надеваю резиновые сапоги». Долиш глянул на меня прищуренным взглядом.

Я предложил ему сигарету, чтобы снять напряжение.

— Вы намерены продолжить операцию в Альфорреке?

— Я хочу знать, почему Смит отправил Гарри Кондита лабораторию весом в семь тысяч фунтов в глухую местность Португалии.

— Думаешь, это все объяснит? — сказал Долиш. Он ударил металлическим молотком по ладони.

— Не знаю, — сказал я, — возможно, я смогу сказать вам лучше после того, как поговорю с человеком, который осматривал канистру. Я думаю, что взрывчатка в моей машине была заложена так, чтобы уничтожить ее, а не водителя».

Долиш кивнул. «Приятной поездки в Кардифф», — сказал он и начал бить молотком. Я сказал: «Не ударяйте палец и не уроните молоток на палец ноги». Он снова кивнул и продолжил бить молотком. Я оперлась на испачканную подливкой скатерть, когда Паддингтон проскользнул мимо. Покрытые копотью жилища прижались друг к другу, словно складки в гармошке. Серое белье развевалось на ветру. За Лэдброк-Гроув маленькие сады задыхались под удушающими обломками, от рухнувших вещей осталось только гофрированное железо и ржавая проволока.

— Суп, — сказал служитель. Он поставил передо мной разбитую чашку. Девушка через проход наносила на свое прыщавое лицо косметику трех основных цветов. Я написала в кроссворд слово ОСЕТР. Это составит 23 минуса по МУЛГЕ. Подсказкой для числа 2 было «старое решение»: СИСТРУМ, потому что я знал, что последние четыре буквы — ТРУМ.

Я находился далеко на тонкой доске над глубоким морем. Я заблокировал Смита, по крайней мере на какое-то время, но сделал это ценой наживы VIP-врага. Это было не то, что можно было делать слишком часто без неприятных последствий. Возможно, это было то, что нельзя было сделать однажды без неприятных последствий. Я написал NOSTRUM вместо SISTRUM. Теперь я начал это понимать.

Здесь снег собрался в светло-серые комки по углам бурых полей. Коровы фыркали белыми пухами и ютились в лощинах под голыми деревьями, усеянными кляксами птиц.

Я скрестил ОСЕТРА и сделал ЖЕРЕБЕЦА; это дало мне MAQUI с номером 23 вместо MULGA.

Колеса поезда стучали по перекрестку, и моя теплая куриная ножка концентрическими волнами скользила по жидкому соусу. Мне было интересно, сколько людей в Албуфейре имеют связи со Смитом. Кто украл фотографии и кому они были доставлены? Почему либо Ферни, либо звук двухтактного мотоцикла разнеслись повсюду одновременно? Блондинка с накрашенным лицом наносила на ногти розовый ацетат; Едкий запах ударил по моим вкусовым рецепторам, пока я жевал курицу – это было лучше, чем отсутствие вкуса вообще.

*

За зданием мэрии движение в Кардиффе было густым, как валлийский раритет. Часы пробили пять тридцать, когда мы свернули на А469. Вересчатая пустошь была мрачной и продуваемой ветрами. В сумерках «наш человек в Кардиффе» помахал пальцем на кривой замок Кайрфилли. Под темным небом каменные дома сквозь кружево щурились желтым светом. Магазины были плотно закрыты с обеда. У меня не было спичек. Житель Кардиффа говорил насмешливым кельтским тройным голосом.

— Я думал, вы, лондонцы, можете позволить себе зажигалки.

— А я думал, вы, жители Кардиффа, можете позволить себе автомобильные обогреватели. Я подул на руки и получил сморщенный и веселый взгляд из-под запятнанного котелка. Валлийцы — гурманы на празднике оскорблений.

За руинами замка Кайрфилли росли горбатые от ветра чахлые деревья. Мы съехали с дороги, рыхлая поверхность закачалась, и ледяная скорлупа треснула под колесами. Ветер завывал в радиоантенне автомобиля, когда лысый мужчина в свитере с высоким воротником открыл дверь небольшого каменного дома. Внутри прохладный зеленый свет масляной лампы описывал круги на столе и потолке. Сквозняк разгорался в огне, закопченный чайник гудел от кипятка, и почти перед тем, как мы сели, большая миска сладкого темного чая согревала наши ладони. Я закурил сигарету палкой от костра. Наш человек из Кардиффа быстро допил обжигающий чай, натянул грязные вязаные перчатки и котелок.

— Тогда я пойду дальше, — сказал он. Я не хотел выглядеть довольным. Он сказал: «Ах, у тебя появляется сильное чувство осознания того, что ты не нужен здесь, в Гламоргане». Я ухмыльнулся. Он сказал: «Вы можете позвонить, когда захотите, чтобы вас забрали». Хотите, чтобы я организовал для вас комнату в «Ангеле»? Американский бар и телевидение у них там есть. Это будет так же, как если бы вы все еще были в Лондоне».

Их певческие голоса обсуждали плюсы и минусы моей поездки, и, наконец, мой хозяин в свитере с высоким воротником предложил мне остаться на ночь.

— Знаешь, в «Put-U-up»; ничего особенного.' Я согласился и смотрел, как маленькая, не отапливаемая машина с грохотом ехала по неровной дороге и поворачивала обратно в сторону Кардиффа.

Мы тихо сидели и готовили тосты перед огнем, и Глинн время от времени вставал, чтобы починить заднюю дверь, набрать лишнюю банку воды из уличного насоса или заняться чем-нибудь для свиней. Наконец он закурил старую грязную трубку и сказал: «Вы прочитали мой отчет?» В вашей канистре были следы сырого морфия. Девушка очень беспокоилась, чтобы оно не сбилось с пути.

Мужчина в свитере также находился на небольшом гонораре от WOOC(P) и на меньшем гонораре от лаборатории судебно-медицинской экспертизы Министерства внутренних дел. в Кардиффе.

«Все было хорошо, — сказал я, — но я решил приехать к вам, потому что я так мало знаю об опасных наркотиках».

«Ах, — сказал он, — ну, что ты хочешь знать?»

— Все, — сказал я. «Просто поговори о наркотиках, чтобы я знал, как сориентироваться».

40 H без буквы H

«Я расскажу вам все о наркотиках, — сказал Глинн, — так же, как рассказываю молодым людям, которые приходят работать в лабораторию. Есть три вида опасных наркотиков. Во-первых, это кокаиновый куст, из которого делают кокаин». Я сказал: «Это не такая уж проблема, кокаин, не так ли?» — Никогда так не думай, чувак. Это просто зависит от того, где вы находитесь. Только в Перу около полутора миллионов наркоманов. В Южной Америке он был частью рациона с тех пор, как инки использовали его в качестве бодрящего средства. Его можно внюхать в слизистую оболочку. Бедные свиньи принимают это, потому что это приглушает их голод и потому, что это единственный способ выдержать адскую тяжелую работу в условиях, намного худших, чем у моих свиней. Жуют его, смешав с золой. Однако вы правы, с европейской точки зрения это одна из меньших проблем. Второе — это то, что мы называем каннабисом». — Гашиш, — сказал я.

«Гашиш на Ближнем Востоке, киф в Марокко, бханг в Кении. Называется индийская конопля, марихуана...'

Я прервал его: «Они все одинаковые?»

'Грубо. Его легко выращивать, из цветов и листьев делают сигареты, а из смолы высушивают пластинку, которую курят в трубке — это гашиш».

— Где оно выросло? Я спросил.

— Почти в любом чертовом месте. Есть несколько торговых путей, которые выходят из Иордании на юг к Синаю через Негев в Египет. Есть маршрут из Сирии в Шарм-эль-Шейх, на оконечность Синая, через Саудовскую Аравию. И есть морской путь из Тира в Газу...»

«Хорошо, — сказал я, — я понял. А как насчет опиума?»

«Ну, это третий препарат. Это совсем другая история, чем другие».

— Расскажите мне об опиуме, — попросил я.

Чайник пел уже пять минут, и он немного повернул фитиль масляной лампы, чтобы зажечь чай. Я взял вилку для тостов из изогнутой проволоки и поставил поближе к огню блюдо с валлийским маслом, чтобы оно смягчилось. За окном завывал ветер. — Опиум, — сказал Глинн, согревая чайник.

«Трудно выращивать, поэтому он востребован. Основа контрабанды наркотиков растет где угодно до 56 градусов широты. Мак восточный или мак обыкновенный не представляет интереса для торговца наркотиками, только PSL (Papavar somniferum Linnaeus) дает опиум. Их сеют в мае для августовского урожая и в августе для апрельского урожая».

«Это похоже на покраску Форт-Бридж», — сказал я.

«Да, это круглогодичная занятость», — сказал Глинн. — Чтобы получить это… хочешь знать?

'Конечно.'

«На зеленых коробочках мака делают небольшие надрезы до того, как созреют семена. Появляется белый латекс, и вы ждете десять-пятнадцать часов, пока латекс затвердеет и станет коричневым. В тот вечер, когда они это сделают, аромат можно будет почувствовать на многие мили».

«Есть ли разные сорта мака?»

«Да, от фиолетово-черного до белого, но я не знаю, какой сорт лучше». Глинн заварил чай, и я обменялся с ним толстым куском тоста.

«Почему Министерство внутренних дел проводит выборочные тесты?»

«О, я понимаю, что вы имеете в виду. Что мы можем сделать, так это сделать достоверное предположение о том, откуда взялась партия, путем анализа. Но это редко необходимо; они поставляются с товарными знаками и даже табличками с надписью «Остерегайтесь подделок». Вы должны это знать.

«Да, я видел некоторые из этих стаек», — признался я. — Но где оно выращено? Вы не сказали куда.

«Говорят, что Чиенграй в Северном Сиаме является мировым торговым центром, но независимо от того, правда это или нет, мы можем сказать, что это район Юньнань-Кванси. Или давайте обобщим и скажем Бирму, Лаос, Сиам и Корею. Американцы говорят, что китайское правительство поддерживает трафик, чтобы подорвать моральные устои США. В любом случае он имеет тенденцию двигаться в сторону США, потому что там самые лучшие цены. Имейте в виду, я говорил о нелегальном выращивании, но Югославия, Греция, Япония и Болгария выращивают его легально, а также Индия, Турция и Россия. Великобритания производит сорок пять легальных килограммов в год».

— И еще есть обработка?

— О да, — сказал Глинн, — латекс мака PSL сам по себе не так уж и хорош. Его нужно превратить в морфиновую основу, а затем из нее сделать диацетилморфин. Это то, что вы бы назвали «героином», или «H», или «лошадью», я думаю, привет некоторым кругам».

«Вам нужно большое место для этого?»

«Это дренаж, чувак, — сказал Глинн, — вот в чем проблема. Необходимо избавиться от огромного количества уксусной кислоты. Если вы начнете спускать его в канализацию, это, скорее всего, привлечет внимание. Знаешь, что такое уксусная кислота?

«Да, — сказал я, — это то, что в моем местном супермаркете продают под видом уксуса».

— Супермаркет, — сказал Глинн, произнося каждый слог отдельно, — да, в Лондоне так бы сделали.

Мы проговорили одинокую валлийскую ночь, ели бутерброды и тосты и пили крепкий чай с козьим молоком. Рассвет с красными глазами выполз из-за горизонта, прежде чем мы закончили разговор. Глинн дремал в своем огромном кресле. Я не смог продвинуться дальше с кроссвордом. Я осторожно поднял засов и вышел наружу, во влажный валлийский туман. На горизонте голые ветви росли на сером горизонте, как трещины во льду. Грачи, собирая пищу на снежных участках, порхали и шлепались, пока мое прибытие не заставило их подняться во влажный воздух, их черные крылья стали ярко-розовыми на свету.

Я думал о разговоре с Глинном, пока мои туфли поднимались по краю глины. Значит, в зеленой канистре были следы сырого морфия. Я был прав насчет взрывчатки в моей машине. Кто-то хотел уничтожить улики. Откуда оно взялось, сколько его было, кто его перенес, куда? Мое расследование в Албуфейре было не ближе к завершению, чем разгадывание кроссворда, в котором я превратил ЖЕРЕБЦА в СКВОРЦА. Подсказкой к падению 19 был «Ярко-красный». Я записал БАЛАС – красный рубин.

«Ярко-красный», — подумал я; возможно, мне следует написать ТОМАСУ; у него были ярко-рыжие волосы, которые он покрасил. Зачем он это покрасил? Был ли он ярко-красным в политическом смысле? Х.К. сказал, что он воевал в Испании. Знает ли Х.К., а если и узнает, скажет ли он мне правду? Было тревожно, что так мало людей сказали мне правду. Я думал, что воевал в Испании. Интересно, сколько англичан воевало в Испании?

В Министерстве внутренних дел хранится папка, посвященная англичанам, воевавшим в Испании. Я бы попросил Джин изучить это.

41 Оно движется

Джин встретила меня в Паддингтоне. Она все еще водила старый «Райли» Долиша.

— Что такого ты делаешь с Долишом, что он отдает свою гордость и радость?

— У тебя отвратительный ум. Она одарила меня девичьей улыбкой.

— Без шуток, как заставить его довериться тебе? Он посылает швейцара следить за мной, когда я паркуюсь возле него, не говоря уже о том, чтобы доверять мне внутри, когда колеса вращаются».

— Что ж, я вам скажу, — сказал Джин. — Я делаю ему комплимент. Это то, о чем вы никогда не слышали, но среди цивилизованных людей комплименты в моде. Попробуй когда-нибудь.

«Мои комплименты имеют тенденцию к избыточной поворачиваемости, — сказал я ей, — и в итоге я оказываюсь в кювете задом наперед».

«Прежде чем менять направление, вам следует попробовать нажать на тормоз».

— Вы выиграли, — сказал я. Она всегда побеждает.

*

Адмиралтейство находится по соседству с театром Уайтхолл, где им платят за фарс. Полицейский заметил мотор Доулиша и позволил нам проехать через Уайтхолл во двор среди служебных машин, их гладкие черные контуры были отягощены воском и полны отражений. Под крыльцом висел старый фонарь, а медные изделия были отполированы до неразборчивого блеска. Внутри входа огромная решетка раскаленных углей мерцала электрическим светом сквозь искусные пластиковые угли. Швейцар в плетеном сюртуке провел меня мимо Нельсона в натуральную величину в красной нише, который смотрел вниз двумя слепыми каменными глазами.

Кинопроектор и экран были установлены в одной из комнат наверху. Один из наших людей с Шарлотт-стрит протягивал его и открывал и закрывал коробочки с ослепляющим светом. Когда мы прибыли, там было три старших офицера, и мы все пожали друг другу руки после того, как матроса у двери уговорили впустить нас.

Первые минуты были веселыми. Там был мальчик Виктор из швейцарской секции, одетый в длинные шорты, с резинкой трусов, прижимающейся к животу. Но серьезные вещи были сделаны хорошо. Старый черный «Форд» пробирался по неровной португальской брусчатке, остановился, и из него вылез пожилой джентльмен. Высокая худая фигура поднялась по лестнице и исчезла в черной утробе церковного портала.

Еще один кадр: тот же мужчина, средний крупный план, движущийся поперек камеры. Он повернулся к камере. Золотые очки блестели на солнце. Наш фотограф, вероятно, пожаловался, что закрывает обзор, потому что да Кунья вышел из кадра немного быстрее. Там было пятнадцать минут фильма о да Кунья. Это была та же властная худощавая фигура, которая подарила мне сверток в коричневой бумаге той ночью, которая, казалось, прошла так давно. Без предупреждения экран вспыхнул белым, и катушка с пленкой пропела ноту о выпуске.

Трое моряков поднялись на ноги, но Джин попросил их задержаться еще на минутку и посмотреть что-нибудь еще. На экране мелькнуло неподвижное изображение. Это был старый помятый снимок. Группа армейских и морских офицеров сидела, скрестив руки и высоко подняв головы. Джин сказала: «Эта фотография была сделана в Портсмуте в 1938 году. Коммандер Эндрюс разобрался с ней за нас». Я кивнул коммандеру Эндрюсу через темную комнату. Джин продолжила: — Коммандер Эндрюс — третий слева, в первом ряду. В конце первого ряда стоит немецкий морской офицер лейтенант Кнобель».

— Да, — сказал я.

Оператор сменил слайд. Это была увеличенная часть той же фотографии: лицо молодого немецкого моряка крупным планом. Оператор-проектор подошел к экрану с чернильным маркером. Он нарисовал очки на лейтенанта Кнобеля. Изображение было очень светлым, и теперь он нарисовал новую линию волос на пластиковом экране. Он нарисовал затемненную глазницу.

— Хорошо, — сказал я. Это был да Кунья в молодости.

42 Скрытый в измене

OceanofPDF.com

Британскому военно-морскому офицеру предъявлены серьезные обвинения в ношении оружия против него

ТОВАРИЩАМ ШЕСТЬ ОБВИНЕНИЙ В ПРЕДАТЕЛЬСТВЕ

Вырезки из прессы 1945 года, которые Джин сфотографировала для меня, лежали на пыльном столе в Адмиралтейской библиотеке. Даты на вырезках помогли мне найти файл, который я хотел просмотреть. У него была серая обложка с идентификационным номером. Страницы были скреплены тремя зажимами в форме звезд и пронумерованы, чтобы не потерять ни одну из них. [Подробнее см. в Приложении 6.] Из медицинского конверта вытащили карточки, пленки и отчет?. Вот он, решающий аргумент: O/E Бернард Томас Петерсон, рыжеволосый мужчина. Цвет лица белый с веснушками Глаза: светло-голубые. Рост 5 футов 9 дюймов. Вес: 9 стоунов 10 фунтов. Внимательный и возбудимый. Родинка: шрам на правой мочке уха. Умный.

Это был Ферни Томас. Поискав в Министерстве внутренних дел документы о гражданской войне в Испании, Джин обнаружил имя, как ни странно, похожее на Ферни Томаса — Берни Томас, иначе — Бернард Томас Петерсон.

Итак, Ферни был опытным водолазом, офицером - отступником . Я вспомнил двухтактный цикл, на котором Джорджио прокатился ночью, опрокидывание лодки «водолазом» и голос Джорджио, когда он сказал мне, что звезды гаснут. А да Кунья был немецким военно-морским офицером; они составили настоящую пару.

Мои руки были черными от пыли. Я позаимствовал мыло из погнутой банки и воспользовался маленьким жестким полотенцем, которое хранили для посетителей Адмиралтейской библиотеки.

«Не забудьте пропуск, — крикнул кто-то, — без него вы никогда не выйдете из здания».

43 пятница по португальскому календарю.

Проснуться под солнцем в Албуфейре – значит родиться заново. Я лежал на нейтральной полосе в полусне и обнимал кратер постельного белья, боясь броситься под обстрел бодрствующего. Шум города проник в мое сознание; звон и звон нагруженных колокольчиками уздечек; стук копыт и грохот высоких колес по булыжнику; высокая нота, когда грузовики поднимались в гору на нижней передаче; треск воды, капающей из переливных труб на пляж внизу, и визг кошек, обменивающихся ударами и шерстью. Я закурил сигарету «Голуаз» и вытянул пальцы ног на дневной свет за одеялами. С пляжа доносилось ритмичное пение людей, тянущих сеть для сардин, и хриплые крики чаек, когда они скользили по прибрежному ветру, чтобы наброситься на выброшенные куски рыбы.

Я вышел на балкон. Каменный пол был горячим под ногами, а на серых деревянных стульях сидели похожие на Будду кошки, щурясь на солнечный свет. Чарли готовила на кухне кофе и тосты, прикрыв переднюю часть шелкового домашнего халата. Я рад сообщить вам, что большая часть приготовления кофе выполнялась двумя руками. Она стояла против света из окна, и я впервые начал осознавать то, что знал каждый мужчина в этом районе с тех пор, как она приехала; ее рост составлял пять футов десять дюймов, и каждый дюйм ее тела был мягким и вкусным.

Смерть Джо и Джорджио сократила водолазную операцию. Каждый день Синглтон выходил к затонувшей подводной лодке и продолжал поиски, но я уже давно пришел к выводу, что то, что я искал, находится на суше.

После обеда Синглтон сказал, что ему нужно поехать в Лиссабон, чтобы зарядить баллоны с воздухом. Как долго он сможет оставаться там, сказал он. Я посмотрел на Чарли, а она посмотрела на меня. — Проведите там два или три дня, — сказал я. Синглтон был доволен.

Я гулял по пляжу, пытаясь систематизировать факты, к которым у меня был доступ. Оглядываясь назад, я имел достаточно информации, чтобы сказать мне то, что я хотел знать. Но в то время я не знал того, что хотел знать. Я просто позволил своему чувству направления вести меня через лабиринт мотивов. Мне было ясно, что Смит каким-то образом связан с этим городом, законным или незаконным. Ферни был водолазом, а Джорджио погиб под водой. В канистре с подводной лодки был героин, и кто-то недавно ее опорожнил (или как шариковая ручка попала внутрь?). Смит отправил К. оборудование на сумму 7 100 PS (Кондит начинается с буквы К, как и настоящее имя да Кунья — Кнобель).

Имело ли Смит право голоса в смерти Джорджио или в смерти Джо? Хотел ли да Кунья, чтобы Смит умер, когда отдал его мне, и почему он придумал мифического мертвого моряка и соорудил могилу?

Я встретил Чарли на главной площади.

Тощие старые дома смотрели красными глазами на закат. Два или три кафе — дома с общественной парадной — открыли свои двери, бледно-зеленые стены были украшены календарями, а покалеченные стулья прислонились к стенам для поддержки. Вечером молодые люди пришли управлять музыкальным автоматом. Невысокий мужчина в замшевой куртке налил под прилавком напитки размером с напёрсток из больших бутылочек с лекарствами без этикеток. Позади него старели и пылились зеленые бутылки «Гассоды» и «Фру-соды». Темнело, и музыка музыкального автомата обжигала мягкий ночной воздух. Между резким рок-вокалом время от времени звучало фадо. Мелодии бразильских джунглей, переложенные для лиссабонских трущоб, причудливо звучали прямо в мавританской земле. Я потягивал бренди и жевал закуску из сушеных каракатиц — эластичную и с резким вкусом.

«Медроньо», — сказал мужчина за стойкой, указывая на мой стакан. Его изготавливают из горной ягоды медроньо. 'Хороший?' — спросил он своим единственным словом по-английски.

«Медоньо», — сказал я, и он засмеялся. Я пошутил по-португальски; «Медонхо» означает «ужасный». Сквозь шум Чарли спросил: — Вы говорите по-португальски?

— Немного, — сказал я.

— Ты хитрый старый ублюдок, — сказала Чарли ясным голосом Гертона, — ты понимал каждое слово, которое я говорил уже несколько недель.

«Нет, — сказал я, — у меня есть лишь поверхностное представление». Но ее нельзя было успокаивать. Мы пошли в Джул-Бар на ужин. Здесь было полно мужчин, играющих в футбол «Тото-Бола», а семнадцатидюймовый телевизор рассказывал нам о секретах Tide и AlkaSeltzer. Наш стол был накрыт скатертью, столовыми приборами и флягой вина. Еда была простой, напитки расслабляющими, и к 11 часам вечера мне хотелось лечь спать, но Чарли предложил искупаться.

Вода была прохладной, и лунный свет стекал по ней, как сливки, пролитые на черное бархатное платье. Ночь и вода напомнили мне ночь, когда умер Джорджио. Светлые волосы Чарли блестели на свету, а ее тело фосфоресцировало в прозрачной черной воде. Она подплыла ко мне и притворилась, что у нее судороги. Я схватил ее, как и собирался сделать. Кожа у нее была теплая, рот соленый, а прозрачный белый бренди, по моему мнению, сделал все возможное. Какой короткий путь до любой спальни. Как сложно снять мокрый купальник. Она была внимательной и изобретательной любовницей, и после этого мы разговаривали с той мягкой, доброй правдой, которая свойственна только новым любовникам.

Голос ее был низким и близким; она отказалась от шуток вместе со своей одеждой.

«Женщины всегда хотят, чтобы любовные связи продолжались вечно», — сказал Чарли. «Почему мы не достаточно умны, чтобы просто наслаждаться этим изо дня в день?»

«Любовь — это всего лишь состояние души», — сказал я, используя лозунг Долиша и ухмыляясь про себя в темноте.

В голосе Чарли послышалась нотка тревоги. «Это должно быть нечто большее», — сказала она. Я поднес сигарету к ее губам. — Попытка смертного определить бесконечность, — сказал я. Она вдохнула, и красное сияние на мгновение осветило ее лицо. Она сказала: «Иногда два человека видят друг друга всего на мгновение, например, в движущемся поезде, и между ними возникает взаимопонимание. Это не секс, это не любовь, это своего рода волшебное четвертое измерение жизни. Вы никогда его раньше не видели и никогда больше не увидите; вы даже не собираетесь пытаться, потому что это не имеет значения. Все, что мудро, я имею в виду, что хорошо, что понимающе и глубоко, в вас двоих становится реальным в этот момент».

«Мой старик дал мне два совета, — сказал я, — не садись на упрямую лошадь и не ложись спать с женщиной, которая ведет дневник. Вы начинаете издавать звуки, как ведущая дневника. Пришло время мне исчезнуть. Но я не сделал ни шагу.

— Мне хотелось бы знать одну вещь, — сказал Чарли.

Церковные часы пробили час, и по балкону внезапно зашуршали кошки.

— Почему вас действительно так интересует эта подводная лодка? — спросил Чарли. Полагаю, я, должно быть, проснулась, потому что она добавила: «Не говорите мне, если это секрет большого человека, и мне не разрешено знать».

Я не ответил.

— Что вы здесь пытаетесь выяснить? Почему ты остаешься здесь после того, как двое мужчин погибли?

Вы не хуже меня знаете, что на подводной лодке ничего нет. Кто вам так интересен? Мне хотелось бы думать, что это я, но я знаю, что это не так».

— Похоже, у тебя есть теория, — сказал я. 'Что вы думаете?'

«Я думаю, вы сами себя расследуете», — сказала она.

Она ждала комментария, но я его не сделал. 'Ты?' она сказала.

Я сказал: «Есть закон, который не нарушают люди, среди которых я работаю: истина варьируется в обратной зависимости». пропорционально влияние заинтересованного лица. Я собираюсь нарушить этот закон».

— Ты должен делать это один? - сказал Чарли. «Послушайте, — сказал я, — все одиноки , рождаются одни, живут одни, болеют одни, умирают одни, все одно. Занятие любовью — это способ для людей притвориться, что они не одиноки. Но они. И тем более каждый в этом бизнесе одинок и страдает от множества невыразимых истин в своем мозгу. Вы блуждаете в темноте по лабиринту Хэмптон-Корта, а сотня людей кричит вам в разные стороны. Итак, вы продолжаете ощупью; чиркать спичками, хватать пригоршнями бирючину и время от времени пачкать колени грязью. Ты одна , и я тоже. Просто постарайся привыкнуть к этому, иначе тебе придется говорить людям, что твой муж тебя не понимает».

«Я все еще один», — сказал Чарли. «Я сделаю несчастными многих мужчин в день, когда выйду замуж».

— Без шуток, — сказал я. — За скольких мужчин ты собираешься выйти замуж? Она злобно ударила меня по ребрам и попыталась вызвать во мне ревность, рассказывая о Гонконге.

— У Гарри консервный завод, — сказал Чарли. она зажгла две сигареты и передала мне одну. «Он очень этим гордится. По его словам, практически построил его голыми руками. Я хмыкнул. Мы курили сигареты и за пределами моря, из-за которого все это произошло, в преступной злобе выбрасывали берег.

«Что может HK на этом консервном заводе?» Я спросил.

— Тунец по сезону, сардины, сардины. Все, что является хорошей покупкой. Все консервные заводы смешивают свою продукцию. Думаю, Гарри тоже готовит маринованные блюда.

'Да?' Я сказал.

— О да, — сказал Чарли, — когда мы проезжали сегодня вечером мимо его лаборатории, запах уксуса был сильнее всего. Меня это чуть не задушило.

Нужно избавиться от огромного количества уксусной кислоты... Бортовой... монтаж химической работает ... Я задумался обо всем этом на минуту. Тогда я сказал: «Одевайся, Чарли; давайте прямо сейчас посмотрим на лабораторию Х.К.». Она не хотела идти, но мы пошли

44 КТО является частью этого, а не я

Мы оставили старый «ситроен» на дороге и остаток пути прошли пешком. Наши ноги проваливались в сухую красную землю, когда мы обходили заднюю часть невысокого здания. В дальнем конце горел свет, и в ночи был громким звук льющейся в канализацию воды. Над нами по стенам гуляли цветы гортензии, а из освещенного окна доносился атональный, острый звук фаду . Я медленно поднял голову над подоконником. Я увидел грязную комнату с длинными рядами машин, уходящих в темноту. От вентиляторов отопителя шел сквозняк горячего воздуха. В эту субтропическую ночь это казалось странной роскошью. Ближе ко мне тихо стучал электрический вакуумный насос. Гарри Кондит прошел через комнату, его белая футболка была испещрена ярко-желтыми пятнами. Запах уксуса был почти невыносимым. Я почувствовал руку Чарли на своей спине, когда она посмотрела через мое плечо и услышала, как сглотнула, чтобы не закашляться от едких паров. Х.К. подошел к маленькому электрическому пульверизатору и нажал выключатель. Звук мотора почти заглушил музыку из граммофона, поэтому ХК прибавил громкость, и к грохоту добавилось фаду . Это был не эксперимент по плавлению льда, а эта лаборатория. не стоил ничего вроде семи тысяч фунтов. Это была небольшая фабрика по переработке морфия: пульверизатор, вакуумный насос, сушильная камера — все для превращения морфия в героин перед тем, как его запечатывают в банки для сардин на экспорт. Гарри Кондит, подумал я; Трубопровод – канал или труба, по которой проходят поставки. Я высунулся из открытого окна, поднял пистолет и осторожно прицелился. «Смит-вессон» пнул меня в руку, и звук разнесся по стенам. Граммофонная пластинка разлетелась на тысячи острых черных ножей.

— Выключи насос и пульверизатор, Гарри, или это сделаю я, — сказал я. Мгновение Х.К. смотрел, потом так и сделал, и воцарилась тишина, словно гасящая свечу.

«Теперь медленно пройди к этой двери и открой ее»

'Но я...'

— И не говори ни слова, — сказал я. — Я не забыл, что ты убил Джо динамитом. ХК обратился ко мне, чтобы объяснить, но решил не делать этого. Он подошел к двери и отодвинул засов. Я дал Чарли пистолет, и она обошла здание к двери. Пока я говорил: «Просто оставайся таким, какой ты есть, Гарри, и я не взорву никакую дорогую технику…» Х.К. выжидал, ожидая, пока мне придется отойти от окна, но когда Чарли положил прижав ствол 38-го к пупку, он понял, что его обманули. Чарли вернул HK на профессиональный уровень. Я присоединился к ней, закрыл за собой дверь и снова запер ее.

Мы втроем стояли молча, пока ХК не сказал: «Добро пожаловать на фабрику грез, фанаты».

Мы ничего не сказали.

«Значит, вы все-таки были полицейским», — сказал Гонконг.

— Ты имеешь в виду, что не был уверен, когда взорвал мою машину и убил Джорджио на подводной лодке.

«Ты все неправильно понял, Эйс», — сказал Х.К. Он был загорел темнее, чем когда-либо, а кожа на месте его часов походила на белый браслет. Его неглубокий лоб сморщился, как стиральная доска, и он облизнул губы большим розовым языком. «Бесполезно объяснять, — продолжил он, — я думал, ты нормальный парень. Никаких обид. Когда наступит зима, ты узнаешь, какие деревья являются вечнозелеными.

— Гарри, это будет долгая и тяжелая зима, — сказал я. Он посмотрел на меня и печально улыбнулся. Он сказал: «Вы используете тридцатифутовый голос для восемнадцатидюймового разговора». Он был спокоен, как Серпантин в июне.

— Как ты попал в этот рэкет? – тихо спросил я его.

— Могу я сесть? он спросил.

Я кивнул, но взял у Чарли пистолет и держал его под рукой.

— У всех нас есть проблемы, Эйс, — сказал Х.К., тяжело садясь, — а проблемы подчиняются законам перспективы; Вблизи они кажутся большими». Я бросил ему сигарету и коробок спичек. Он не спешил закуривать.

— Гарри, не беспокойся, что расскажешь мне больше, чем я знаю. Я много знаю, — сказал я.

— Например?

— Я знаю, что меня обругала самая фальшивая организация по эту сторону Диснейленда. Я выследил рыжеволосого англичанина, сражавшегося во время гражданской войны в Испании (у нас есть файлы на всех них), и обнаружил, что это черноволосый мужчина, который держится подальше от солнца, опасаясь обзавестись веснушками в английском стиле». Я сделал паузу, прежде чем добавить: «Ферни Томас имел хорошие возможности знать кое-что о затонувших подводных лодках; например, кто-то был бы полон героина».

— Да, полный лошади, ты прав, — задумчиво сказал Х.К., кивнул и вдруг начал говорить.

«Эта зеленая канистра была просто набита старым героином, которым напичкался какой-то нацист. Ферни Томас принес его мне и спросил, знаю ли я кого-нибудь, кто с этим справится. Полагаю, можно сказать, что никому из нас это не очень нравилось, но эта канистра стоила уймы денег. Я не мог позволить себе отказаться от этого. Мой приятель Гарри Уильямс-Коэн в то время занимался налоговыми махинациями и, похоже, собирался вверх по реке за телефонным номером. [Большое количество (лет в тюрьме).] У нас на этой лошади достаточно денег, чтобы выплатить ему налоги и штрафы. Тогда мы с Ферни решили вложить деньги в этот завод, который вот-вот закроется».

«Парень из Бруклина спасает португальскую рыбную фабрику, — сказал я, — с помощью американского ноу-хау и пары килограммов диацетилморфина».

«Будьте умны, — умолял Х. К., — идите домой и посмотрите, сколько кто-то заплатил на ваш банковский счет».

— Спасибо, Гарри, — сказал я, — но нет.

ХК затянулся сигаретой, которую я ему дал, и осторожно помахал ею в воздухе. Его первоначальный приступ нервных разговоров прошел, и теперь его речь была медленнее и осторожнее. — Послушай, — сказал он.

«Через пять лет правительство намерено легализовать импорт рефрижераторов. Я знаю наверняка. Тогда мальчики из большого бизнеса возьмут верх; будут со вкусом оформленные пачки и цветные объявления в журнале Life с двумя роскошными моделями, говорящими: «Я никогда не знала, что курение может быть ВЕСЕЛЫМ, пока не подсела».

Я сказал: «Но это сейчас, Гарри, и людей, которые нарушают закон и зарабатывают на этом деньги, часто понимают неправильно».

— Ты такой умный парень, — сказал Гарри. «ОК. Итак, я сделал это ради денег, и как получил их, так и потратил. Ты знаешь, что такое деньги.

— Нет, не знаю, — сказал я. 'Как это?'

«Это так же сложно, как уран, но в десять раз опаснее. Оно исчезает, как молодость, или множится, как враги».

— У вас их немало, — сказал я.

«Да, мне потребовалось много времени и таланта, чтобы нажить этих врагов».

— И Ферни Томас — один из них?

Гарри ухмыльнулся. «Я знаю его слишком хорошо, чтобы быть другом», — сказал он.

Я подождал, пока он дурачится с сигаретой. Я знал, что ему будет что сказать о Томасе.

«Вы думаете, что Ферни действительно тонко исследует характер, не так ли? Молодой морской офицер-герой переходит на сторону врага – и все такое. Вы не можете придумать ничего подобного, вы, правительственные люди. Должно быть, это очень загадочно.

Он бросил сигареты обратно, чтобы я мог их поймать. Но нельзя научить старую собаку новым трюкам. я сохранил

.38 был нацелен на футболку ХК, сигареты упали на пистолет и разлетелись по полу. ХК двинулся к моим ногам, чтобы поднять их, но, увидев, что ствол пистолета сдвинулся на долю дюйма, передумал и опустился обратно в кресло. Мы посмотрели друг на друга; Я покачал головой, и ХК улыбнулся.

«Ни попаданий, ни пробежек, ни ошибок», — сказал он.

— Просто скажите мне, как мы, правительственные чиновники, можем перестать недоумевать по поводу Томаса, — сказал я.

«Он недовольный», - сказал Х.К. «Что бы это ни было, я против этого» - это девиз Ферни. Единственная причина, по которой мы не приходили на затяжные драки раз в неделю, заключалась в том, что я такой покладистый неряха. Он кладет старую двадцатидолларовую купюру в зеленую канистру только для того, чтобы, если кто-нибудь переступит черту, он мог положить банкноту из той же партии туда, где она может нанести наибольший ущерб. Он чокнутый.

Я кивнул. Я подумал, что рубашка Twenty Hi HK слишком удобна, чтобы быть правдой. Я сказал,

«Все против тебя, Гарри, и все же в душе ты такой хороший парень», — и я улыбнулся. Я думал о Джо, но улыбнулся Гонконгу.

«Круглый снаружи означает мягкий центр», — сказал ХК с усмешкой.

Он указал на сигарету возле своей ноги. Я кивнул, и он взял его и закурил от окурка. «Этот человек не мученик, идеалист или интеллектуал. Он думает мускулами. Такие парни, как он, рано заводят себя в могилу, организуя дикие забастовки или срывая политические собрания. В войнах они получают венчурные капиталисты или военные трибуналы. Иногда и то и другое. Ферни сказал, что во время его поимки его рекомендовали на должность DSA.'

— DSO, — сказал я.

«Ну, вот и все. Как я вам уже говорил, никакого секса, никакой выпивки, никакой политики, преданный недовольный человек и, возможно, лучший подводный человек в Европе».

«Может быть, лучший сейчас, — сказал я, — но до тех пор, пока не так давно на дне океана не произошел несчастный случай со смертельным исходом, он был номером два».

Лицо ХК сжалось, как сжатый кулак. Он сказал: «Ферни никогда бы этого не сделал. Мне не нравится этот парень, но он никогда не станет хладнокровно убивать, поверьте мне».

— Ладно, — сказал я, — оставим это на минутку. Расскажи мне, как да Кунья вписывается в эту картину. И прежде чем начать: я не полицейский; в мои указания не входит передать тебе привет. Я здесь для информации: изложите факты, и тогда вы сможете исчезнуть, насколько я могу судить.

Чарли поднялась на ноги.

'Тускнеть?' - сказал Чарли. — Вы знаете, каким грязным бизнесом занимается этот человек? Она подошла к оборудованию, как луддит, и с грохотом разбившегося стекла и помятой жести смахнула часть его на пол.

Я ничего не говорил.

Х.К. сказал: «Конечно, любит, дорогая, но он слишком умен, чтобы упомянуть об этом, прежде чем у него будет вся информация, которую он может получить».

Чарли замер. Она сказала мне: «Мне очень жаль» и села.

«Я не шучу, Гарри, — сказал я. — Я разлучу тебя с тем, что касается пребывания в Европе, но дам тебе шанс очиститься».

«Я спою, — сказал Х. К., — что ты хочешь знать?»

— Кто такой да Кунья? Я спросил.

«Мальчик, ты действительно пропускаешь самое простое», — сказал он. 'Да Кунья; здесь о нем много думают. Он говорит, что он агент ВНВ в округе. Он говорит, что когда придет революция, он будет губернатором района».

— Но ты ему не веришь.

«Насколько я понимаю, один фашистский ублюдок очень похож на другого».

'Значение?'

— Это значит, что я платил ему триста долларов в месяц через нью-йоркский банк в обмен на обещание, что новое правительство не будет здесь слишком близко шнырять.

'Страхование?'

'Да это оно. Я мог позволить себе подкинуть ему немного денег на всякий случай — мне это принесло много пользы, а?

— Не горюй, Гарри, — сказал я. Он потер свое смуглое лицо волосатой рукой, и, когда его глаза и нос вылезли из раскрытых пальцев, он улыбнулся мрачной улыбкой.

— А Ферни, — спросил я, — как он ладил с да Кунья?

«ОК, ничего особенного. Просто ок, и все».

«Вы когда-нибудь заходили в комнату и слышали обрывок разговора между ними, который вам не следовало слышать? Например, какой-нибудь научный разговор?

«Много раз, но никогда не было ничего особенного».

— Вот и все, — сказал я, — мы сыграем по-твоему. Ты думаешь, что ты — синяя бумага в моих картофельных чипсах, но я могу помочь тебе, и у меня еще останется достаточно денег, чтобы разгребать их для лагосских полицейских.

— Например, — сказал Х.К., но его голос был немного хриплым.

— Что ж, я тебе скажу, Гарри, если мы не можем по-джентльменски поговорить, то разогрей большую десертную ложку теплой воды и лактозы и дай тебе щедрую десятипроцентную дозу этого вещества из вон того пульверизатора. ..'

«Просто попробуй», — сказал Гонконг.

— Гарри, ты меня спутал с этими слабыми акцентами, которые играют полицейских на английском телевидении, — сказал я. 'Я постараюсь .'

Наступило короткое резкое молчание.

«Я не любитель хмеля», — сказал Х.К. Его загар исчез. «Десятипроцентная доза меня убьет».

Он крепко скрестил руки.

— Ты можешь немного распухнуть, но ты выдержишь вторую дозу и остальные, пока я не передам тебя копам. Тогда ты сможешь отдохнуть, пока я не перезвоню за тобой через неделю. Ты будешь говорить, Гарри, поверь мне. Просто воспринимайте это как исследование продаж – возможно, оно не облагается налогом».

Голова Гарри наклонилась вперед, и он осторожно покачнулся на своем сиденье, пытаясь проснуться утром, когда меня не существовало.

Когда он продолжал говорить, это было безлично и монотонно, как диктор, сообщающий прогноз погоды, которому он не поверил. — Ферни работал на да Кунья. Ферни очень уважал его. Даже когда у нас было достаточно денег, чтобы не волноваться, Ферни продолжал говорить ему «сэр». У Ферни были контакты по всему миру, и он всем нравился. Возможно, вам трудно в это поверить, но это правда. Ферни стоило только прошептать о том, что он хотел сделать, и, бинго, дело было сделано. Ферни организовал поставки морфиновой основы, я обработал и организовал продажи».

— Как прибыла морфиновая основа? Я спросил.

— На корабле раз в месяц. Корабли не остановились. Только опытный водолаз мог это сделать. Мы вышли на лодке, а затем Ферни использовал свое водолазное снаряжение и подводные сани с электроприводом, чтобы проникнуть под корпус движущегося корабля и снять контейнер, удерживаемый на трюмном киле магнитными зажимами. Мы переработали этот материал здесь и запечатали его в банки из-под сардин. Затем Ферни отправил груз на корабль, направлявшийся в Штаты. Я уведомил своих знакомых в Нью-Йорке. Они дали кораблю время пройти таможню, а затем приказали водолазу зайти под него, пока он стоял у причала, и высвободить лошадь. Легкий. Как я поживаю?'

— У тебя все в порядке, — сказал я. «Ваша лодка; Ферни когда-нибудь этим пользовался?

«Конечно, он был моряком на милю лучше, чем я когда-либо буду. Он брал его взаймы, когда хотел. Меня огорчило то, что да Кунья одолжил его. Я бы никогда не доверился этому старику одному, меня не волнует, был ли он адмиралом фрицевского флота.

— Они всегда использовали одинаковое количество топлива?

«Да, — сказал Х. К., — я проверил это из любопытства. Они прошли вдоль побережья миль двенадцать, отдай немного, возьми немного.

— Расскажи мне побольше о да Кунья, — попросил я.

«Да Кунья ездит по городу на этом старом «Форде» 1935 года выпуска, как будто это «Тандерберд». Думает, что он владеет городом. Он закрывает глаза; сейчас ночь. Когда он посылает Томаса одолжить лодку, он как будто делает мне одолжение. Да Кунья; Мудрый парень. Однажды я приеду сюда; он загружает себе ящик сардин. «Я попал с поличным», — говорю я, улыбаясь так, словно шучу. «Лучше красное лицо, чем черное сердце, господин Кондит», — говорит он — так говорит старая португальская поговорка. «Так кого это волнует?» Я говорю. «Да», говорит он, «и я единственный», и уезжает с сардинами.

— Он тесно связан с местной церковью, а на прошлой неделе из Мадрида приехала банда бизнес-магнатов. Что бы он ни намеревался сделать для Португалии, это определенно не будет включать повышение средней заработной платы с четырех долларов в неделю». Х.К. поднял голову и сказал: «Вы не шутите, позволив мне удрать, не так ли?» Потому что если я зря отстреляю себе рот...

«Нет, — сказал я, — что касается меня, вы можете отговориться».

— Лодка и все такое? спросил Гонконг

— Лодка и все такое, — сказал я.

«Держу пари, что VNV да Кунья — это местное отделение машины молодой Европы. Ты знаешь о чем я говорю?'

— Продолжайте, — сказал я.

«Это сеть фашистов по всей Европе, от Рабата до Нарвика. ОАГ во Франции, бельгийский MAC. Что касается этих ребят, то нынешний режим здесь, в Португалии, является социалистическим».

— Что вы можете предложить в качестве доказательства?

— Ничего, приятель. Мне бы хотелось что-нибудь, это была моя большая мечта - выгладить его'

— Похоже, ты уже опоздал, — сказал я.

«Фашисты падут; исторически все это является частью классовой борьбы».

«Классовая борьба, — сказал я, — это смешно слышать от вас. Вы представитель Союза хопхедов и наркоторговцев?

«Да, наркоторговля — я главный наркоторговец», — сказал Гонконг.

Глаза Х.К. встретились с моими. Я решил попробовать блефовать. — Английский гость, — мягко уговаривал я, — не забудь английского гостя, Гарри.

— Сказал приятель Ферни из Гонконга. «Симпатичный малыш, с отличным чувством юмора».

'Его имя?'

«Айвор Батчер, — сказал Х.К., — отличное чувство веселья».

«Отличное чувство веселья», — сказал я. Теперь оно двигалось вместе. Айвор Батчер знал Ферни. Посыльный? Курьер? Смит сказал Ферни, что делать, или все было наоборот? В любом случае: почему?

Я оглядел темную фабрику: замасленные машины, огромные груды консервных банок.

«Гарри, — сказал я, — мне нужен здесь Ферни Томас; приведите его сюда, и вы можете идти.

Х.К. втянул щеки и усмехнулся. «Вы можете достать его так же легко, как и я, — сказал он, — вам не придется тереть меня лицом в грязь». Он подошел к раковине и вымыл руки странным португальским мылом с крапинками, похожим на сыр Рокфор. , вытер их, надел наручные часы и повернулся к нам лицом. «Ты уже сыграл роль героя, приятель. Теперь я ухожу отсюда, с оборудованием или без него».

«Вы так думаете», — сказал я, но ничего не сделал, пока он подошел к креслу и взял свой кашемировый кардиган, и ничего не сделал, пока он шел между машинами к двери. Он оглянулся один раз, чтобы увидеть, как я отреагировал. Я положил пистолет в карман куртки, и он выглядел успокоенным. Именно тогда вспышка пронзила напряжение и эхом разнеслась по грудам пустых банок, словно пиранья в аквариуме с золотой рыбкой. Чарли вытащила из сумочки пистолет и выстрелила в ХК. Я увидел, как он развернулся и упал вперед на пресс-машину. Я потянулся, чтобы забрать у нее пистолет. Пистолет снова грохотал, и жар согнул волосы на моей руке. Пуля с лязгом задела оборудование и просвистела в темноту. Моя рука сомкнулась на бочке, чтобы вытащить ее из ее рук, но она была достаточно горячей, чтобы обжечь меня, и я с грохотом уронил ее. Я обнял Чарли и удержал ее в плену.

Из-за машины раздался голос Х.К.: «Откуда эта сумасшедшая дама взяла пистолет?»

Я посмотрел на старый итальянский автомат Виктория 7,65, лежащий на полу. — Судя по всему, из рождественского хлопушка, — сказал я. — А теперь прекрати это, исчезни, пока я не передумал.

Чарли била кулаками по моему медресе на пуговицах и кричала: «Не отпускай его — он убил твоего друга!» снова и снова. Она остановилась перевести дух. — Ты просто не человек, — тихо сказала она. Я крепко держал ее, пока ХК хромал прочь, сжимая большую красную руку на предплечье.

Я усадил Чарли. Наконец она высморкалась в мой носовой платок и сказала, что работает в Федеральном бюро по борьбе с наркотиками в Вашингтоне, и что я только что все испортил. Она плакала из-за своего подорванного боевого духа, сидя в доме мечты Гарри Кондита.

«Тогда вы знали, что запах уксуса — это уксусная кислота, и он исходит от переработки морфия. Почему ты не рассказал мне настоящую историю?

Она снова высморкалась. «Потому что хороший оператор позволяет другим правоохранительным органам возглавлять его действия», — процитировала она между фырканьем.

Именно в этот момент мы услышали, как Х.К. завел двигатель.

— Он заберет нашу машину, — сказал Чарли, — нас оставят здесь. Она начала хихикать.

*

До Албуфейры было чуть больше трех километров. Мы обошли огромную плантацию фиговых деревьев и почувствовали запах оливкового урожая, готового к прессованию. Через километр Чарли сняла туфли и перестала принюхиваться через два. В пятидесятый раз она сказала: «Вы позволили ему уйти. Я должен позвонить в полицию.

«Послушайте, — сказал я наконец, — я не знаю, чему вас учат в Министерстве финансов, [Министерство финансов США контролирует Бюро по борьбе с наркотиками и Секретную службу. В 1959 году в Неаполе, где она жила с родителями (отец был РН при НАТО), ее завербовали в отдел. Бесконечные вечеринки, которые она посещала, сделали ее полезным слухом для Бюро по борьбе с наркотиками.] но если вы думаете, что ваш престиж там зависит от того, чтобы поставить железные браслеты на Гонконг, вы совершенно сумасшедший. Пусть он уходит, сеет панику среди своих приятелей. Если он поедет на край света, ты сможешь быть там через день или позвонить туда через час. Это сугубо умственное дело, и то, что я размахиваю старым военным сувенирным пистолетом, чтобы произвести на вас впечатление, не означает, что вам нужно выйти из троллейбуса. Ты можешь причинить ему вред.

Это последнее замечание привело Чарли в ярость, и она сказала, что я такой же плохой, как ХК. Что касается причинения вреда ХК, если бы я не мешал ей, она бы убила его, и это тоже хорошо. Вы не можете не завидовать этим наркоторговцам. Правительства всего мира настолько стремятся доказать свою невиновность, что вместо того, чтобы задавать неловкие вопросы об огнестрельном оружии, они будут поддерживать ваш локоть, пока вы стреляете. Я не мог позволить себе такую роскошь, как напоминание о том, что желание Гонконга уничтожить улики определенно убило Джо Макинтоша. Моё положение было не таким уж и приятным. Я не мог допустить, чтобы Чарли позвонил в полицию и привлек внимание к нашему предприятию. По крайней мере, до того, как я связался с Синглтоном, сложил оборудование и исчез. Я начал ощущать тишину и понял, что Чарли задал мне вопрос.

— Ммм, — сказал я, как будто внимательно обдумывая это.

— Это так сбивает с толку, не так ли? - сказал Чарли.

«Сбивает с толку, — ответил я, — конечно, сбивает с толку. Вы занимаетесь промышленным шпионажем, а потом жалуетесь, что это сбивает с толку».

'Что ты имеешь в виду?' - сказал Чарли. «Я не занимаюсь промышленным шпионажем».

— Не так ли? Я сказал. «Наркотики — это многомиллионная индустрия. Половина этой индустрии посвящена зарабатыванию денег, другая половина — тому, чтобы сбить вас с толку». Наступила тишина. — Так или иначе, — добавил я.

— Что именно означает этот последний треск?

«Это означает, что власть может быть сбита с толку разными способами: с помощью взяток, кодексов, камуфляжа, ложных информаторов или даже давления настолько сильного, что закон может быть изменен в соответствии с требованиями нарушителя закона. Но больше всего сбивает с толку старомодная ложь старых лжецов: вроде Х.К.

— Почему же многое из того, что он сказал, было неправдой? Она остановилась посреди дороги и снова надела туфли.

«Да, — сказал я, — но, как всякая первоклассная ложь, она имела прочную основу правды, как маргарин с двенадцатью с половиной процентами сливочного масла».

— Что он сказал правды? — спросил Чарли.

— Что ж, предположим, вы попросите этих умных ребят из Министерства финансов разобраться с этим за вас. Я просто скажу, что он не оставил у нас никаких сомнений относительно того, как следует продолжать наше расследование. При условии, что мы хотим, чтобы оно было на сто процентов адаптировано к удобству Гарри Кондита».

— Да, — послушно сказала Чарли и обняла меня за руку. Мне бы хотелось повнимательнее прислушаться к своему последнему замечанию.

45 Мужчина и мальчик - это

Со стороны Гонконга было чертовски мило оставить машину возле дома номер 12 по улице Мигеля Бомбарды. Чарли сказал, что это выглядело так, будто мы получили штраф за парковку. Это была шутка Чарли; белый конверт под дворником оказался запиской из Гонконга:

Извини, что угнал сани, но когда тебе пора идти, тебе пора идти. Я не думал, что ты равняешься со мной, когда обещал; но, как я уже сказал, когда наступает белизна, вы обнаруживаете, какие деревья являются вечнозелеными!

Эл Контент [очевидно, осторожное имя Х.К. Ферни] движется, как ошпаренный кот. То, что, как ты сказал, я могу взять, я не беру, но можешь поспорить, что штаны Чарли хотят, чтобы Ал вместо этого взял их. [Это может означать только моторную лодку.] Чего я вам не сказал, так это того, что у Ала самая сладкая схема шантажа за все время, и имею ли я в виду все время. Если имя Вайс Лист вам что-нибудь говорит, вы поймете, что я не шучу.

Посмотрите, что я не беру, и ваше дело закроют - И КАК !!

Твой через миллион лет, ГАРРИ.

Вернуться Синглтона из Лиссабона пришлось не раньше, чем через двадцать четыре часа. Все, что нужно было сделать, приходилось делать в одиночку. Я вошел в старую комнату Джо и подцепил половицу одним из кухонных ножей.

'Что ты делаешь?' — спросил Чарли. Я сказал ей уйти и приготовить крепкий чай. Я чувствовал себя очень уставшим то от того, то от другого.

Из-под половицы я достал небольшой радиопередатчик, с помощью которого Джо связался с Лондоном. Я поставил его на передачу, поднял антенну и установил на «Курьере» шифровальные номера. [См. Приложение 5.] Я повернул ручку на двадцать три минуты часа (как того требовала наша договоренность с РН Гибралтар) и затем убрал аппарат. Чарли принес чай. Я сказал ей, что послал сигнал в Лондон, и теперь она может предпринять любые действия, которые пожелает, в отношении обработки наркотиков. Я также предупредил ее, что в соответствии с Законом о государственной тайне любое упоминание об операции, в которой мы участвовали в Албуфейре, может быть привлечено к ответственности, и что если есть какие-либо основания подозревать ее в неосмотрительности в этом отношении, ее прием на работу в Федеральное бюро по борьбе с наркотиками будет запрещен. США привлекли ее к суду как агента иностранной державы. Я поблагодарил ее за чай и ободряюще и не слишком по-братски поцеловал ее.

«Вы должны отвезти меня к лодке Х.К.», — сказал я. Я устал как собака.

Чарли подвел шлюпку к сорокафутовому круизному судну с умением, подобающим дочери адмирала. В чулках я вскарабкался на тиковую палубу — я не мог рисковать, оставляя на ней мокрые следы. Чарли развернул лодку и поплыл обратно в бухту. Я смотрел на вершину утеса и велел Ферни Томас не появляться, пока она не окажется над мысом по крутой высокой тропе. Затем я пересек мост и забрался в большой рундук под одной из дополнительных койок. Это было немного похоже на гроб, но я сунул под крышку карандаш, который дал мне воздух, хотя и не настолько, чтобы рассеять запах дегтя и нафталина. Я ждал.

Что-то с грохотом ударилось о борт лодки. Это было не очень похоже на Королевский флот, и я начал задаваться вопросом, не Ферни ли это Томас. Возможно, Х.К. заманил меня в ловушку. Я покраснела от внезапного страха при мысли о том, что этот шкафчик действительно превратился в гроб.

Женский голос - жены Ферни - бормотал по-португальски, лодка уплывала. Держи веревку. Неужели он не мог ей помочь? Возьмите чемодан. На дне лодки есть вода. Весло соскользнуло в воду. Разговор пошел так, как бывает, когда женщины в лодках. Я услышал голос Ферни, говорящий ей поторопиться на быстром португальском языке. Обнадеживающий и прямой. Я понял, почему он был таким молчаливым, когда я видел его раньше. В его португальском языке был сильный английский акцент. Послышались всплески и удары, а затем третий голос, несколько выше, чем у Ферни, который говорил меньше всего из трех. Казалось, им было очень много лет, чтобы подняться на борт, а затем я услышал женский голос, на этот раз откуда-то издалека. Она возвращалась на берег на шлюпке. Послышался щелчок: кто-то включил небольшой свет над органами управления. Если я держал лицо горизонтально, прижимая ухо к холодной крышке шкафчика, мой левый глаз имел узкий диапазон обзора, включавший верхнюю половину человека за пультом управления.

Я мог видеть Ферни в профиль — яйцеобразную голову с черными куполообразными усами, свисающими изо рта. На голове у него была черная крестьянская шляпа-трильби. Якорь поднялся, как занавес, и моторы забили барабанную дробь, когда мы начали последний акт в Албуфейре. Ферни закрутил винты, и я почувствовал, как вода хлынула под корпус. Свет над его головой осветил его глазницы черными пиратскими пятнами. Его руки двигались по органам управления четко и плавно, голова следила за лучами света, компасом, оборотами. счетчики. Это был Ферни, которого я никогда не видел, Ферни в море, Ферни-моряк. С места за штурвалом он не мог видеть корабельные часы. Каждые несколько минут он кричал мальчику, который был с ним: «Который час?» и мальчик ему расскажет. Он переместил дроссели настолько далеко вперед, насколько это было возможно, и на скорости 3000 об/мин корпус начал бить по воде, как пневматическая дрель. Когда он был удовлетворен трассой, Ферни велел мальчику держать руль ровно. Я услышал щелчки открывающегося чемодана. Я сильнее прижал ухо к крышке шкафчика и поднял его на два дюйма. Мальчик смотрел в темноту, а Ферни присел на полу над радиоприемником, в который он втыкал маленькие клапаны. Затем его шаги раздались по лестнице салона, и он снова появился с черным кабелем от 24-вольтового источника питания, к которому он подключил радиоаппаратуру. Он крикнул,

— Порт, держи линию смазки на 240. Мальчиком, которого он привел на борт, был Аугусто, который добыл для меня прядь волос Ферни.

Аугусто сидел на высоком табурете, как ребенок на чаепитии, крепко сжимая руль своими маленькими грязными ручками. Ферни говорил по-португальски о «сильном американце на вокзале»; Должно быть, это был вопрос, поскольку Аугусто сказал, что «сильный американец» (так местные жители называли Гонконг) выгрузил на вокзале ящик с сардинами, чтобы их погрузили в утренний поезд, идущий в Лиссабон.

Раздался щелчок, и Аугусто погрузился в отраженный свет, когда Томас направил луч большого прожектора по волнам. Осколки тарана и капли воды порезали ореол Аугусто, когда лодка врезалась в волну, и снаружи по палубе пронесся звук льющейся воды. Маленький радиоприемник нагрелся и издал пронзительный звук, словно плохо настроенный телевизор. Томас снова появился; его рука была на радио. Он настроил его. — Сделайте 245, — крикнул он сквозь шум.

Я почувствовал, как лодка вибрировала, когда она поворачивала на высокой скорости. До сих пор, а потом снова выпрямилось. В поле моего зрения появилась рука Томаса, и он передвинул радио. Сигнал, который он получал, стал сильнее. «250», — крикнул он и в волнении заговорил по-португальски, потребовав от Аугусто дать ему больше газа. Аугусто сказал, что он продвинулся настолько далеко, насколько это возможно, и нажал на большие рычаги руками своего ребенка, чтобы доказать это. Внезапно по радио послышался звук, похожий на «Полет шмеля», сыгранный на двойной скорости на флейте. Томас грубо поставил телевизор и скрылся из моего поля зрения. Голова Аугусто в одно мгновение была освещена ярким лучом света, а в следующее мгновение вырисовалась темным силуэтом на фоне яркой бурлящей воды. Томас подметал океан, выискивая что-то в ревущей пене. Это нечто представляло собой металлический контейнер.

Звуки флейты скоростного Морса прекратились, и их сменил ровный свист. Послышался треск, и несколько минут я ломал над ним голову. Трудно было представить бывшего Р.Н. офицер бьет себя по лицу в волнении и гневе Лати. 'Слишком поздно!' — крикнул он Аугусто. — Слишком поздно, слишком поздно, слишком поздно, снова на морское дно. Он выхватил колесо у Аугусто и злобно закрутил его. Лодка бесконтрольно скользила в сторону, гребные винты кричали, пытаясь удержаться на воде, а палуба накренилась в сторону темного моря. К сожалению, я выбрал именно этот момент, чтобы появиться. Я упал вперед и растянулся на палубе, все еще застряв в шкафчике коленями. Мое лицо ударилось о койку правого борта, рука подвернулась подо мной, и я услышал, как мой пистолет «Смит и Вессон» скользнул вперед и с грохотом упал в салон. — Устойчиво на миделе, — услышал я крик Ферни, и палуба выровнялась.

— Вставай на ноги, — сказала Ферни, как в школьной сказке Грейфрайарс. Мне не очень хотелось вставать на ноги, если это означало, что меня сбьют с ног. С другой стороны, лежа там, я тоже могу получить удар по целующемуся.

— Я не хочу драться с тобой, Ферни, — сказал я.

«Я убью тебя», — сказала Ферни. Он сказал это не как убийца, а как префект, собирающийся избить его.

— Ты совершаешь ошибку, Ферни, — сказал я. Но это было бесполезно; когда человек так плохо вписывается в систему, как это сделал Ферни, он накапливает злобу и печаль, ярость и месть, пока насилие не накапливается под поверхностью, как кипящая лава.

Аугусто держал лодку ровно; он слегка сбавил обороты. Ферни стоял передо мной через мост. Он продвигался медленно, сохраняя равновесие. Его глаза смотрели в мои, оценивая меня и оценивая мои вероятные действия. Мы были на расстоянии вытянутой руки друг от друга, когда его руки медленно и легко двинулись вверх. Он поднял руки выше талии, и я заметил очень легкий поворот плеч. Оно рассказало мне то, что я хотел знать. Бойцы, наносящие удары, занимают боксерскую стойку, слегка выставив одну руку и одну ногу вперед. Дзюдоисты стоят ровно. Ферни был панчером-левшой. Ручеек морской воды извивался по палубе, отражал свет и превращался в ятаган под ногами Ферни. Я раскрыла левую руку и, защищаясь, вздрогнув, протянула ее через грудь к его твердо выдвинутому вперед правом кулаку.

Я наблюдал за его глазами, решая, что я буду слабаком. Он решил подрезать меня коротким левым джебом. Мое тело было широко раскрыто. Мои пальцы сомкнулись на его выступающей манжете, а палец левой ноги пнул его правую лодыжку под ним. Ферни схватил меня за вытянутое левое колено, чтобы повалить на землю. Это был правильный ответ, но он был медленным, слишком медленным. Прежде чем я потянул его рукав более чем на дюйм влево, он потерял равновесие. Человек, потерявший равновесие, не думает ни о чем, кроме как снова обрести равновесие; агрессия исчезает. Он начал падать. Моя левая рука тянула и продолжала тянуть, пока я поворачивался влево. Правая рука высоко поднималась. Мой поворот был завершен, правая подмышка зажимала плечо, левая рука угрожала его локтевой и лучевой костям. Я услышал резкий вздох возле своего уха и увидел, как лицо Аугусто повернулось к нам, его глаза напоминали маяки Белиши. Даже в этот момент Ферни не позволил боли повлиять на него. Он пнул. Радиоприемник медленно скользнул по палубе и мягко упал за борт. Раздалась вспышка, когда кабель аккумуляторов закоротился, и глухой удар, когда радиостанция ударилась о корпус. На более медленной скорости, возможно, радио все равно было бы подключено к концу, когда мы протянули кабель. Он был персонажем, этот Ферни. Он упал и сел на пол, потирая руку, которую я чуть не сломал. Он сказал: «Знаешь, я мог бы просто выбросить тебя за борт – и никто бы не смог задать никаких вопросов?»

«Конечно, — сказал я, — но есть вероятность, что я сверну вам шею, пока вы пытаетесь».

По словам Аугусто, электрический кабель обмотался вокруг винта порта. Я затащил Ферни вниз, в каюту и на койку — он был слишком стар для подобных выходок, его сильно трясло. Я сказал Аугусто возвращаться в Албуфейру, используя только правый мотор. Это будет медленное путешествие, и ветер дул против рассветного солнца. Этот плавучий «Кадиллак» не был лодкой, в которой можно было бы противостоять непогоде. Я взял свой пистолет, спрятал его и подошел к Томасу.

«У меня есть португальский паспорт», — сказал Томас.

«Когда вы находитесь в Таррафале [Португальская политическая тюрьма на экваториальном острове, Сантьяго, 300 г.

миль от побережья Африки.] Возможно, вам хотелось бы иметь какой-нибудь другой паспорт».

«Я отбыл свой срок в тюрьме; Мне не придется всю оставшуюся жизнь мириться с британским гестапо на шее».

— Это не должно быть слишком долго, — сказал я. «Если вы торгуете наркотиками по всему миру, вы должны рассчитывать на то, что привлечете немного внимания. Это придирчиво жаловаться потом.

«Приберегите свою ложь до момента, когда будете писать отчет», — сказал Томас. — Вас не интересуют наркотики.

'Нет? Что же тогда меня интересует?

— Вас интересует «Список Вайса», предмет, который я чуть не вытащил из океана несколько минут назад.

«Совершенно верно, — сказал я ему, — я прав».

«Оно потеряно, — сказал он, — потеряно навсегда». Вы никогда не сможете этого получить».

— Но ты знаешь, в чем оно состояло? Лицо Томаса посерело — он был напуган, а испугаться ему было нелегко.

— Позвольте мне помочь вам вспомнить, — сказал я. — Я назову тебе одно имя, которое было на нем. Я назвал Смита. Томас ничего не сказал. «Человек, которого вы и ваш друг Айвор Батчер решили шантажировать», — подсказал я.

— Вы знаете о Мяснике, — сказал Томас. — Не впутывайте его. Он просто милый маленький человек, пытающийся мне помочь. Он не виноват.

— Это не так, а? Я сказал, но не разочаровал его.

Я присел. Я был вялым, как часы Дали.

Ферни подергал себя за усы, помолчал, а затем сказал: — Я был единственным выжившим с подводной лодки. Я сначала подумал...'

— Послушай, Ферни, — сказал я, — я редко перебиваю людей, когда они говорят; особенно когда они выдумывают сложную ложь, потому что она часто гораздо интереснее правды. Однако для вас я сделаю исключение; начни говорить правду, или я швырну тебя за борт».

— Очень хорошо, — приветливо сказал Ферни, — с чего мне начать?

«Вы можете забыть все эти сказочные истории о мертвых моряках, выброшенных на берег с помощью государственных штампов, и рытье могил, чтобы доказать это. Также забудьте всякую ерунду о своей карьере на подводной лодке. Если только вы не знаете, что заставило его затонуть.

— Нет, — сказал Ферни, — я этого не знаю.

— Ваш друг да Кунья намеренно открыл клапаны, прежде чем высадиться на берег со «Списком Вайса»?

— Нет, — тихо сказал Ферни, — он бы никогда не сделал ничего подобного. Он человек великой чести».

«Конечно, — сказал я, — вы все такие; ты, Кондит и да Кунья. Честная банда головорезов. Послушай, Петерсон, — я впервые употребил его английское имя, — ты просто пытаешься сбить ступеньку с движущейся лестницы. За мной еще один агент, за ним еще один. Я мягкий человек по сравнению с некоторыми из Yahoo, которые собираются наброситься на вас, в какой бы части света вы ни находились. Все, что им нужно в Уайтхолле, — это красивый чистый файл с надписью «Закрыто» на лицевой стороне, чтобы они могли положить его в подвал. Постарайтесь быть немного разумнее, и я напишу небольшую заметку о том, какую помощь вы оказали. Никогда не знаешь, когда такая маленькая заготовка может пригодиться.

'Что вы хотите узнать?' он сказал.

«Я не знаю, чего не хватает, пока не услышу это; если есть какие-то моменты, о которых ты не хочешь мне рассказывать, пропусти их».

«Очень хитро, — сказал Томас, — промежутки расскажут вам больше, чем история между ними».

«Конечно, — сказал я, — я генеральный прокурор, путешествующий инкогнито с японским магнитофоном под париком. Или, может быть, ты просто немного параноик».

Ферни отпил из большого стакана виски, который я ему дал.

Он сказал: «Вы помните гражданскую войну в Испании?» Помните кинохронику? Мертвые лошади, раненые младенцы. Он убрал с губы кусочек табака. «Напуган, я был так напуган. Такие люди, как ты, не понимают. Ты?' он сказал. Он хотел получить ответ. Я сказал: «Пока вы не говорите, что это у меня недостаток воображения».

Он продолжал смотреть в пространство и курить. — Это была та самая гражданская война в Испании, героем которой, по словам Х.К., вы были? Я сказал.

Ферни Томас кивнул. На мгновение мне показалось, что он улыбнется.

— Да, я был там. Бывают случаи, когда вы настолько напуганы чем-то, что вам нужно сделать это раньше. Я был просто человеком, который хотел разобраться со своей травмой. Все, кого я знал, кто вызвался добровольцем, пошли сражаться за правительство; поэтому я пошел сражаться за Франко, просто чтобы отличаться от других. Меня направили в итальянское подразделение. Я был во второй дивизии генерала Кейпо де Льяно при взятии Малаги. Кондит думал, что я защищаю Малагу. Ему это нравилось, поэтому я никогда не разочаровывал его».

— Тебе это не понравилось? Я сказал.

'Да. Раньше я лежал на пляже, наблюдая, как крейсеры «Канариас», «Альмиранте Сервера » и «Балеарские острова» подходят к бомбардировке Малаги. Это было похоже на тренировку: грохот, клуб дыма, а через пару часов они снова отправлялись к побережью на ужин. Это было красиво. Хорошие чистые лодки. Хороший безличный бой. Нет представления о том, во что вы бьете. Никто не пытается вас ударить. Это была джентльменская война. Когда мы вошли в Малагу… ну, вы видели город после бомбардировки».

«А кто этого не сделал сегодня?» Я сказал.

«Правильно», сказал Томас. «Я помню…», но он не пошел дальше. Он как будто вытаскивал его из хрустального шара. — Я помню, — повторил он, — когда я в последний раз видел свою старушку. Я получил отпуск по состраданию, потому что наш дом разбомбили. Старик скончался от полученных травм, а моя мать жила на кухне с брезентом, перекинутым через потолок. Она не хотела идти в центр отдыха из-за «всех счастливых моментов, которые она там провела».

'Счастливые времена.' Он покачал головой, вспомнив. — Это были трущобы, и она заработалась там до полусмерти. Она продолжала говорить, что старика отвезли в больницу на «настоящей машине скорой помощи, а не на одной из этих штук ARP», сказала она, «это была настоящая машина скорой помощи». Ну, такой была Малага; мертвые, опухшие лошади и запах кирпичной пыли и канализации.

Я видел, что каким-то странным образом разрушения в Малаге и Лондоне слились воедино, и он не сможет разобраться в них. Я вспомнил, как, когда его арестовали, он сказал, что это всё та же война. Я задавался этим вопросом.

«Когда я вернулся, я присоединился к Британскому фашистскому движению. Я встречался с Мосли лично. Его часто неправильно понимают, этот Мосли, энергичный и честный. Все действительно макиавеллианские сторонники BUF уже много лет предвидели приближение войны и глубоко закопались в Консервативную партию. Половина парней, которые отдавали вам приказы из Уайтхолла и произносили нам все эти воодушевляющие антинацистские речи, корили себя за то, что у них нет хорошего большого завода по производству вооружений в Германии. Но мы были простодушными идеалистами. Позже война и особенно Пакт Молотова-Риббентропа изменили наше мнение. Я перестал пытаться это понять. Я пошел на флот телеграфистом, а потом получил комиссию...»

— Для тебя это было трудно? Я спросил.

«Нет, — сказал Томас, — любой, кто покупал трубку, пару пижам и ходил с книгами издательства «Пингвин» о Поле Нэше, выделялся как офицерский материал».

«Нет, я имел в виду трудности, поскольку вы были столь политическими».

«Если бы они не вмешивались в политику в 1940 году, там не было бы достаточно рекрутов, чтобы укомплектовать лодку. Единственными англичанами, которые хоть немного знали о ведении современной войны, были люди, побывавшие в Испании».

— Да, я полагаю, вы правы, — сказал я.

«Я учился у принца Артура в Брайтоне и за четыре месяца стал военно-морским офицером. Я люблю это. Вы проводите долгое время с одними и теми же людьми внутри небольшого корабля. Вы должны знать каждую гайку и болтик корабля и каждую гайку и болтик команды. Когда лодка тонет, это хуже, чем развод после счастливого брака. Вы теряете свой дом, свое личное снаряжение, ваши друзья мертвы, ранены или отправлены в командировку. У тебя ничего не осталось. После второго употребления я двенадцать дней бродил по лондонским пабам в надежде увидеть знакомое лицо. Я решила, что больше не смогу пережить это. Я пошел добровольцем на подводную службу. Если вы утонете там, вы останетесь внизу. Но прежде чем я приблизился к подводной лодке, я оказался в Шотландии и возился со снаряжением водолаза».

Томас попросил сигарету. Зажег его, он сказал: «Вы не хотите слышать о тренировках водолазов?»

— Просто скажи мне, что тебе кажется интересным.

— Ты забавный ублюдок.

— Туш, — сказал я.

— Мне было приказано явиться в депо. В тот четверг все пошло не так; менеджер банка нападал на меня из-за паршивой PS12, а у MG на Грейт-Норт-Роуд были проблемы со свечами - вы помните, какие были запчасти для двигателей во время войны - и эта жирная свинья в гараже, где я остановился, заливала бензин на двоих парни с бостонскими стрижками и фургоном, полным консервированных фруктов. Я слонялся вокруг, злясь, но он сказал мне, что я должен быть благодарен за одну из его драгоценных свечей зажигания. «Я считаю, что теперь все это достается вам, ребята из службы», — сказал он, как будто мы жили на туке земли. «Да, - сказал я ему, - дома, должно быть, тяжелая война, слушать Итму и вязать носки», а потом эти двое разозлились, и после нескольких слов он сказал, что не хочет денег на вилку. , поэтому я ушел. Я помню каждую минуту.

«Именно с этого времени я начал бояться глубокой воды. Я вполне нормально нырял при дневном свете или у поверхности, но мне было невыносимо работать с мыслью, что подо мной все темнее и темнее глубина воды, пока ты просто не поглощаешься».

Ферни Томас крикнул Аугусто, чтобы тот не забыл температуру двигателя, и Аугусто ответил, что не забудет.

— Вы не представляете, каково это карлику, — сказал Томас. Это была простая констатация факта. Я этого не сделал.

«Представьте, что вы пересекли Северное море в капоте автомобиля, прижавшись к двигателю. Вы одеваетесь в подводное снаряжение. Гораздо более невероятное и неэффективное, чем современное оборудование. Вы одеваетесь в пространстве, гораздо меньшем, чем телефонная будка, а затем карабкаетесь через затопленную камеру, которая имеет неприятную привычку ошибаться и оставлять вас зажатым в плотно прилегающем гробу. Но вам может повезти; крышка люка не зажата и не засорена, поэтому можно выползти в океан. Вы идете по верху миниатюрной подводной лодки – она ненамного шире доски и становится все уже и уже по мере продвижения вперед. Остроконечный нос, на котором вы наконец балансируете, с громким металлическим грохотом ударяется об огромную противолодочную сеть, простирающуюся во всех направлениях, насколько вы можете видеть. Перекладины сети почти такого же размера, как руль, и вы держитесь за одну, чтобы устойчиво держаться, когда владеете режущим инструментом. Шкипер все время держит мотор включенным, чтобы нос продолжал подталкивать сеть, но палуба скрипит и скрипит, и, возможно, поток пресной воды выбрасывает плавучесть, или дождь делает ее еще темнее, чем раньше. Твои металлические ботинки соскальзывают с каната, на котором ты стоишь.

Томас потер руку и вздрогнул. «Мне постоянно снился кошмар: я соскользнул с палубы и упал на дно моря». Он снова вздрогнул. «Конечно, это произошло. Я схватился за сеть, когда подводная лодка отклонилась в сторону. Двигатель вышел из строя, и ток снова вывел его из-под контроля. Я был один в море, цепляясь за сеть».

Томас потер лоб и сделал глоток. Я налил ему еще. Он ничего не сказал, пока я не спросил: «Что ты сделал?»

«Я поднимался по сети ступенька за ступенькой». Белые руки Томаса сжали одеяло. «Я держался за верхнюю часть сети, пока утром не подошла немецкая лодка, чтобы проверить ее. Позже они сказали мне, что им пришлось оторвать мои пальцы от металла, чтобы посадить меня в лодку. Я был единственным выжившим из атакующих сил. Меня кормили, и я круглосуточно спал в казармах местного военно-морского флота. Я мог говорить только на школьном немецком, но этого было достаточно, чтобы поддержать разговор. На второй день я ужинал в столовой немецких офицеров и предполагал, что выпил еще несколько рюмок, чтобы отпраздновать то, что остался жив. В обычном порядке меня бы отправили в лагерь для военнопленных, и на этом дело бы и закончилось, если бы не то, что один из офицеров сказал за ужином в тот вечер.

«Два тела всплыли под левыми винтами большого крейсера. Они пытались их переместить, но в радиусе ста миль не было ни одного водолазного подразделения. Он сказал, что у него нет другого выбора, кроме как закрутить винты. Он надеялся, что я пойму. «Это не то, что моряку нравится делать», — сказал он.

Томас понюхал и покрутил виски в стакане. «Я сказал, что если они вернут мне мое оборудование и перезарядят кислородный баллон, я доставлю их в один миг. Все в столовой говорили, какое чувство товарищества это проявляло - что я сделаю это, чтобы вернуть своих друзей.

тела для торжественного захоронения, которое немецкий флот будет иметь честь передать им».

Томас посмотрел на меня; Я не улыбнулся.

«Сейчас легко быть циничным и рассматривать это как подстроенную работу, но в то время эксперты по пропаганде заставили нас всех вести себя как актеры британского фильма. Если вы понимаете, о чем я?'

— Разве я не просто так, — сказал я.

— В любом случае, меня сопровождала пара офицеров Кригсмарине, и они сказали, могут ли они использовать аппарат. Мне это не нравилось. Они не нажимали на это. Они были профессионалами, как и вы профессионал. Они знали, что на самом деле представляет собой процесс получения информации».

«Да, — сказал я, — сбор информации — это все равно, что делать сливочный сыр из кислого молока. Если с силой сжать муслиновый мешок — он испортится».

«Да, так оно и было; они собирали свою информацию по капле, а я все это время жил в их офицерской квартире, имел прислугу и хорошую еду, и они говорили мне не торопиться и, возможно, мне хотелось бы быть уверенным, что рядом нет других тел к. После того, как у них были большие похороны, на которых было много историй о товарищах-моряках, бросающих вызов могучим глубинам океана, и все такое, меня отправили в Куксхафен, в отряд для военнопленных. Еда была ужасной, и со мной обращались как с заключенным. Однажды ночью, когда я чувствовал себя настолько подавленным, насколько это возможно, меня навестил один из немецких офицеров, у которых я остался в Норвегии, вместе с человеком по имени Лавлесс».

— Грэм Лавлесс? Я спросил. Это был племянник Смита.

— Да, — сказал Томас. «Я сказал им, что был членом Британского союза фашистов. Они сказали, что если я вступлю в Легион Святого Георгия (который позже стал называться Британским добровольным корпусом), они могли бы организовать мое проживание с немецкими военно-морскими офицерами. Они сказали, что меня призовут использовать подводное оборудование только для спасения жизни или имущества или против нашего общего врага — моря».

Томас посмотрел на меня и пожал плечами.

— И ты на это попался? Я сказал.

«Я попался на это», сказал Томас.

— Тогда вы встретили Джорджио Оливеттини?

Томас не попал в ловушку; он вошел в него медленно и сознательно. Он посмотрел на меня и сказал: «Да, я видел его вскоре после этого». Он тебе сказал?

Я попробовал простую ложь. — Я догадался, — сказал я, — когда увидел тебя на подводной лодке в ту ночь, когда погиб Джорджио.

— Это был ты, да? - сказал Томас. «Да, я иногда ради удовольствия купался по ночам».

Я знал, что он лжет. Очевидно, в тот вечер он занимался доставкой героина, но я ничего не сказал.

Я налил выпить нам обоим; виски помогло Томасу расслабиться. Наконец он сказал: «Это была мурена».

Я предложил ему немного льда из холодильника. — Это была мурена, — сказал он снова. Я положил кубик в его стакан и два кубика в свой. «Это была мурена», — закричал Томас так громко, как только мог.

— Мурена, ты слышишь?

— Хорошо, — сказал я.

«Они разрывают тебя на куски. Огромные мурены размером со свинью, у них зубы как бритвы. Они меня пугают. Вдоль этого побережья их тысячи, многие из них длиной восемь футов. Они, как правило, живут в скалах, но эти жили в треснувшем прочном корпусе».

Я вспомнил порезы на теле Джорджио. Возможно, это было правдой. Томас начал говорить быстро. — Он был лейтенантом, когда я впервые встретил его. Вермахт был довольно низкого мнения об итальянских вооруженных силах, но эти водолазы были другими. Все ловили каждое их слово. Это было действительно смешно. Джорджио был единственным человеком, который понимал, каким фарсом была вся эта кровавая война. Мы оба воевали с обеих сторон. У него была немецкая медаль и американская медаль».

— Я этого не знал, — сказал я.

— Да, я видел, как ему вручили немецкий орден «Орел за заслуги» со звездой.

Он взял свой напиток и отпил. «Он был потрясающим подводным человеком». Он выпил еще. — Убей его, я не мог его убить. Вы не можете себе представить, как трапеция сталкивает другого трапецию с каната, не так ли? Ну, это так.

«Расскажите мне о периоде непосредственно перед Днем Победы», — спросил я его.

— Вы знаете мое настоящее имя, значит, вы читали решение военного трибунала? – спросил Томас.

— Это не дает ясного представления, — сказал я.

«Лавлесс был важным человеком среди немцев», — сказал Томас. «Люди говорили, что, когда немцы выиграют войну, они сделают Лавлесса премьер-министром Англии. Когда Лавлесс сказала мне, что все кончено, я понял, что все кончено. Это была его идея поехать в Ганновер. Я хотел пойти дальше на юг, в сектор, где наступали американцы, но Лавлесс сказал, что если мы поедем в Ганновер, нам больше не придется беспокоиться, поэтому я пошел. В Ганновере было архивное подразделение Вермахта, и Лавлесс получил разрешение на изучить некоторые документы.

«Он пошел в архив и сфотографировал «Список Вайса».» Я кивнул, надеясь, что Томас объяснит дальше.

«По размеру и форме он был как роман в мягкой обложке. У него были толстые серые обложки для карточек. Внутри были имена граждан Великобритании и их адреса. Они были в алфавитном порядке. Между каждым разделом находились простые страницы с розовыми линиями для дополнений. Каждое имя принадлежало человеку, который активно помогал немцам, когда они вторглись в Британию».

Я спросил: «Думал ли Лавлесс, что эти люди будут лучшими в переговорах о капитуляции Германии?»

«Возможно, вы не следите за историей», — сказал Томас. «Лавлессу было плевать на немцев и на то, какую капитуляцию они, скорее всего, получат»

На улице дул пятый балл, и в теплой, хорошо освещенной кабине легко было подумать, что мы снова вернулись в тот мир 1945 года.

Томас налил себе еще выпить, крикнул Аугусто, чтобы он сбавил обороты двигателя, и сказал мне, что мы просто тратим топливо. Мы сошлись во мнении, что Аугусто — способный мальчик, а португальцы — прирожденные моряки, и Томас набрал глоток огненной воды Гонконга и продолжил.

Лавлесс сфотографировал «Список Вайса» (так он назывался как антоним к «черному списку») и закопал отпечатки в саду в сильно разбомбленной части Ганновера. Некоторое время нас держали в немецкой тюрьме. Свет горел постоянно, днем и ночью, все было белым, плитка блестела, как вставные зубы, и хлопанье дверей отдавалось эхом, словно раскат грома, и постоянный звон связок ключей, которые несли надзиратели. Время от времени глазок в камере открывался, и психиатр или шарлатан шпионил за вами, и вы знали, что он все записывает и объясняет причины. Они думали, что все сошли с ума, кроме них самих. Если не считать странного глазного яблока, заключенные редко видели следы каких-либо других человеческих чувств. Но время от времени я слышал голос Лавлесса, задавший охраннику какой-нибудь глупый вопрос, чтобы он дал мне знать, что он все еще здесь. Наконец-то у меня появилась возможность коротко поговорить с Лавлессом, когда RN послала двух старших офицеров сопроводить нас обратно в Великобританию. Он был командиром РН; они были очень впечатлены и предоставили нам каюты на пароме из Харвича. Лавлесс сказал мне, что он намеревался пойти на место свидетельских показаний и назвать имена всех англичан из «списка Вайса».

— Должно быть, это сделало его популярным, — сказал я.

«Они не хотели этого любой ценой. Они сказали ему, что если он спокойно признает себя виновным по пяти пунктам обвинения, они пойдут с ним на сделку».

'Сделка?' Я сказал.

«Правильно», сказал Томас. «Ему сказали, что, если он признает себя виновным, его приговорят к смертной казни, но приговор не будет приведен в исполнение. Они объявят его психически больным».

— Почему он в это поверил?

— Я его об этом спросил, — сказал Томас. «Я считаю делом чести никогда никому не доверять». Если он намеревался это пошутить, то не подал виду; Я кивнул. — После приговора, — продолжал Томас, — председатель военного трибунала подписывает смертный приговор, скрепляет его печатью и передает заключенному. Но прежде чем приговор может быть приведен в исполнение, утверждающий офицер проверяет результаты судебного разбирательства и гарантирует, что не произошло никаких нарушений или противозаконных действий. Как вы знаете, военный трибунал не похож на гражданский процесс. Большинство присутствующих никогда раньше не имели юридического образования и даже не видели суда. Это полный хаос.

«К счастью, я не в состоянии опровергнуть ваш непосредственный опыт, — сказал я, — но продолжайте обсуждать эту сделку».

Томас сказал: «Одна из вещей, которую проверяет подтверждающий офицер, — это психическое здоровье заключенного. В соответствии с разделом четвертым Закона о безумии 1890 года, судья и две медицинские справки — это все, что требуется офицеру, подтверждающему приговор, для удаления записи об осуждении и отправки заключенного в гражданскую психиатрическую больницу. Инструкции Адмиралтейства гласят, что через месяц Адмиралтейство должно уволить его со службы».

— И Лавлесс считал, что с ним произойдет то же самое, если он признает себя виновным?

'Он сделал; Видите ли, кто-то принес его ежедневные медицинские отчеты и позволил ему их сжечь. Ему сказали, что они будут переписываться с другими, чтобы показать симптомы психического расстройства».

— Вы не просили о таком же обращении? Я спросил.

«Нет, — сказал Томас, — офицер, готовивший мне свод доказательств перед судом, упомянул

«Список Вайса», но я сделал вид, что не понимаю, о чем он говорит».

— Лавлесса судили до вас? Я спросил.

— Да, он признал себя виновным, был приговорен к смертной казни и спустился в камеру. Они не были готовы начать мое слушание, но начали на следующий день. И вот в ту ночь, в ночь первого дня моего суда, это произошло».

'Что случилось?' Я спросил.

Томас вытер руки носовым платком с дюжиной штопанных вещей, отпил напиток и откинул плечи на подушку, как будто собирался задремать. Я подошел ближе и наклонился над ним.

'Что случилось?' Я сказал еще раз. Томас закрыл глаза и поморщился от боли то в руке, то в памяти.

Он сказал очень тихо: «Я слышал крики Лавлесса, он кричал: «Помогите мне, Берни, помогите мне», а затем послышались шаги и звон бегущего охранника, и я услышал тихий голос, который, я думаю, принадлежал капеллану. не мог услышать, что он сказал. Затем я снова услышал голос Грэма. Он был высоким и более отчетливым, чем остальные. «Они собираются повесить меня, Берни», - крикнул он, затем снова крикнул «помоги мне». Раздался звон ключей, лязгнула дверь, и все было тихо».

— Ты кричал ему? Я спросил.

— Нет, — сказал Томас. «С тех пор я думал об этом, возможно, каждый день своей жизни. Но что я мог сказать

— «Я же тебе говорил», или «подожди, я иду», или «все к лучшему» — что я мог ему кричать?

«Правильно, — сказал я, — мало что можно было сказать, его все равно повесили».

Каким-то образом я знал, что все это правда.

46 Мало что еще можно дать

Мы с Томасом долго сидели и смотрели друг на друга. Когда я наконец сказал это, я сделал это настолько непринужденно, насколько это возможно. — Значит, когда вы вышли из тюрьмы, вы съездили в пригород Ганновера и купили лопату?

«Мне понадобилось бы нечто большее, чем лопата», — сказал Томас. «Когда я вернулся туда, я пошел в дом, где Лавлесс закопал «Список Вайса». Все это место представляло собой один большой двенадцатиэтажный дом с квартирами для рабочих».

— Так как же ты это получил?

«Вы меня смешите», — сказал Томас. Мне было трудно поверить. — Разве ты не понимаешь даже сейчас, что нас перехитрил человек, который умнее нас обоих, вместе взятых?

— Продолжайте, — сказал я.

— Один человек имеет доступ к этому «Списку Вайса», к единственному сохранившемуся экземпляру. Один человек приложил немало усилий, чтобы получить его и еще больше, чтобы положить его туда, где только он сможет его получить.

Он сделал паузу; после долгого молчания он сказал: — Бумаги находятся внутри метеорологического буя ВМС Германии на морском дне. [Эти буи были сброшены в океан немецкими кораблями и самолетами во время Второй мировой войны. Каждые двенадцать часов они поднимались на поверхность и передавали радиосообщение. Сообщение представляло собой показания метеорологического оборудования внутри него. Так немец и встретился. служба готовила прогнозы на основе большого количества сводок погоды, не отправляя корабли или самолеты куда-либо поблизости.] Для обслуживания буя необходимо было иметь устройство радиоотзыва, которое «вызывало» буй на поверхность, передавая ему радиосигнал. '

— И это то, что ты только что пытался сделать.

— Нет, — сказал Ферни, — то устройство, которое дал мне да Кунья, было всего лишь подслушивающим устройством. Мы слышали шум буя на поверхности так же, как слышал его сеньор да Кунья, и каждый вечер злорадствовали по этому поводу. Он дал мне подслушивающее устройство. Голос Томаса стал очень тихим. — Он снова меня обманул. Он резко посмотрел на меня. «Теперь он снова на дне океана!»

Я кивнул. — Расскажи мне о Смите, — попросил я.

«Смит был только один, — продолжал Томас, — да Кунья заставил многих людей из «списка Вайса» присылать ему деньги или подарки».

— Но вскоре у вас возникла идея, — добавил я, — что вы сказали Смиту организовать поставки морфия, чтобы ваше маленькое партнерство с Кондитом процветало.

— Полагаю, это было нетрудно догадаться. Томас кивнул.

Я спросил: «Что да Кунья сделал с деньгами?» Ответа не последовало. Я спросил: «Он финансировал Движение молодой Европы?» Неужели все это досталось нынешним фашистским группам?»

Томас закрыл глаза. «Да, — сказал он, — я все еще верующий».

— И финансировать его лабораторные эксперименты по плавлению льда?

— Как и у многих великих людей, — сказал Томас, — у сеньора да Кунья есть некоторые детские слабости. Его машина для плавления льда — одна из них. Его глаза все еще были затуманены. Голос Аугусто из рулевой рубки звучал сквозь шум моря. Мы приближались к берегу.

— Я поднимусь, — сказал Томас. Когда он это сказал, послышался глухой удар, словно тяжелый молот ударил по корпусу. — Кусок обломков, — сказал Томас. Аугусто вернул дроссельную заслонку на половину скорости. Опять раздался стук, и сразу за ним третий. Аугусто закашлялся, а затем упал по лестнице в каюту. Я поймал его. Аугусто обмяк и сполз на пол. Передняя часть моего костюма была пропитана кровью. Кровь Аугусто.

Мы с Томасом стояли неподвижно, обрабатывая в уме возможные варианты. Я думал о морских неудачах, но у Томаса был более практичный подход. Он знал этого человека.

«Это Гарри Кондит», — сказал он. Лодка тихонько двинулась к берегу.

'Где?' Я сказал.

— Стрельба из целевой винтовки с вершины утеса, — сказал Томас.

Раздались еще два удара, и теперь, прислушиваясь к ним, я услышал, как далеко вдалеке треснул пистолет. Пол был скользким от крови.

Томас был спокоен, как камамбер. Он сказал: «Если мы подойдем к рулевой рубке, нас застрелят». Если мы останемся здесь, лодка упадет на скалу Тристоса, и мы утонем. Лодка накренилась на волнах.

— Можем ли мы добраться до руля направления, не пересекая палубу?

«Слишком медленно, в таком море нам нужно действовать быстро».

Без Аугусто у руля лодка накренилась и ускользнула в море. Это была фанерная лодка. Я представил, как он ударяется о камни и одним ударом превращается в дрова. Аугусто засунул себе в рот сигнальный флажок. Он сильно укусил его, вместо того чтобы закричать через проколотое легкое.

Томас нес маленький холодильник через хижину и вверх по четырем ступенькам. Как он его поднял, я понятия не имею. Он врезался в рулевую рубку, а затем Томас взобрался на мостик, используя его как щит. Он толкнул его вперед, и я услышал сильный гулкий звон, когда одна из пуль Гарри Кондита оторвалась от металла. Томас уже лежал на палубе во весь рост, держа в руке нижнюю часть штурвала. Он потянул его, и лодка начала отвечать. Через иллюминатор я мог видеть камни. Они были очень близко, и после каждой огромной волны вода стекала с зазубренных клыков, словно слюнявый монстр, ожидающий свою жертву.

Лодка уже приближалась к повороту. Я крикнул Томасу, чтобы тот вернулся; — крикнул он. — Ты хочешь ходить по кровавому кругу? Он остался там, где был. И снова послышался удар металла о металл. Дверца холодильника распахнулась, и в каюту посыпались бутылки из-под кока-колы, лед и копченый лосось.

Как только мы отъехали достаточно далеко, Томас вставил в колесо подставку для ног. Он начал ползти назад, но оставил это слишком поздно. Изменение курса, которое дало отсрочку судну, приговорило Томаса к смертной казни. Холодильник больше не был щитом. Х.К. вгонял в него пулю за пулей; но с этими оптическими прицелами Zeiss x 4 одного было бы достаточно. 47 Отказаться

Дюжину потратил 7-мм. патроны без оправы на вершине утеса были единственным следом ХК в окрестностях к тому времени, когда мы поставили на якорь моторную лодку. Погода затянула нижнюю границу облаков и барометр далеко вниз, рыбаки работали над сетями, разбросанными по берегу, словно огромные выброшенные нейлоновые чулки.

Я пошел на пляж за Чарли. Аугусто срочно понадобился врач. Достигнув верхней ступеньки, я посмотрел вниз с высокого балкона. Аугусто все еще находился на лодке, его глаза ничего не видели, а разум был нейтральным; он очень крепко держал руку Ферни Томаса. Он не отпускал. Чарли была в кафе с двумя людьми в штатском. [ПИДЕ: Внутренняя полиция защиты государства, то есть тайная полиция.] Она восприняла смерть Ферни Томаса спокойно и вписала это в расследование по делу о наркотиках достаточно гладко, чтобы позволить мне, чтобы избежать запутывания. После того, что рассказал мне Ферни, многие несвязанные между собой концы начали связываться воедино. Не все, конечно, это сделали, но этого было слишком многого ожидать. Всегда происходили необъяснимые действия непредсказуемых людей, но мотивы начали проявляться. Я, например, знал, что мы найдем в доме да Кунья, но все равно пошел.

Мебель была занавешена, и мои шаги эхом отдавались и скрипели по полкам без книг. Некоторые из больших люстр горели кровью в ярком дневном свете. Я поднялся наверх в поисках комнаты, которая, как я знал, должна была быть там. Мне пришлось сломать замок, чтобы открыть его. Тяжелая дубовая дверь неохотно двинулась. Это была длинная комната, выкрашенная в белый цвет. Над скамейками висели люминесцентные лампы, а также сохранилось много оборудования, свидетельствующее о том, что это была хорошо оборудованная лаборатория. Это не была аптека, построенная наспех и в углу, вроде той, которую Х.К. собрал в запасном уголке своей фабрики. Это была большая исследовательская лаборатория с кондиционером. того типа, который фармацевтические компании строят вместо того, чтобы платить подоходный налог. Я ходил вдоль скамеек, рассматривая глюкометры, пробирки и электрические вибраторы. Я осмотрел оборудование для лучистого тепла и сложную систему термометров для измерения проводимости жидкостей. Сеньора Мануэля Гамбеты ду Росарио да Кунья я не нашел, потому что его уже давно не было.

*

Клайв Синглтон вернулся из Лиссабона как раз вовремя, чтобы ему сказали собрать все вещи и отправиться обратно.

Я сказал ему, что у него есть самая важная задача из всех. Он должен был вернуть подводное снаряжение в Лондон. Если с ним что-нибудь случится, это обойдется мне дороже, чем я хотел бы себе представить. Чарли наслаждалась своей ролью следователя по борьбе с наркотиками, а Клайв Синглтон был ее преданным рабом больше, чем когда-либо.

Я позвонил в Лондон по открытой линии. Я сказал им, чтобы за Айвором Батчером следили. «Используйте Tinkle Bell», — сказал я им. Они сказали, что он не очень хорош в роли хвоста, но я сказал им, что нам всем нужно учиться.

— Предположим, Мясник попытается покинуть страну? сказал Лондон.

«Возьмите его под стражу», — терпеливо сказал я им.

— Какое обвинение? они спросили.

«Попробуйте Закон об уличных преступлениях», — сказал я и раздраженно повесил трубку.

48 Айвор Батчер развлекает

Я вошел в дверь самолета в лондонском аэропорту и увидел, как дождь струится по блестящему перрону. С самолетов сбрасывались маленькие ниагары, а наземная стюардесса сжимала воротник в кулак и скорчила лицо под ливнем. Джин ждал меня в гостиной с тяжелым портфелем.

Это было начало недели напряженной работы; у нас было первое заседание комитета Стрэттона. Все прошло так, как проходят все первые встречи; люди требовали определений и просили копии давно утерянных записок. Мы с Долишем составили хорошую команду; Я превратил серьезные возражения в мелкие, а Долиш специализировался на устранении мелких возражений. Работа этих объединенных комитетов прошла достаточно успешно, но я видел, что О'Брайен собирается создать нам проблемы. Он настаивал на всех видах процедурной чепухи, надеясь, что Доулиш растеряется или рассердится, или и то, и другое. Но Долиш был приучен к такого рода вещам. Он позволил О'Брайену заговорить себя, а затем сделал долгую паузу, прежде чем сказать: «О да?» как будто он не был уверен, что О'Брайен высказал свою точку зрения. Затем Долиш еще раз изложил свою точку зрения, используя тщательно выверенный синтаксис, как будто разговаривая с ребенком. Долиш предпочел бы разорвать штаны, чем инфинитив. Я говорю вам, что было приятно наблюдать, как он с этим справляется. Бернхард был новым, умным юношей, которого Шарлотт-Стрит завербовала в мое отсутствие. Он был высоким, красивым мальчиком, который носил шерстяные рубашки, ходил на фильмы с надписями и был склонен использовать одно длинное слово вместо восьми коротких. Я сказал ему начать расследование всех активов Смита. Смит нанял юристов, чтобы объединить свои компании в холдинговые компании и компании других холдинговых компаний. Это будет долгая задача. В четверг утром позвонил Айвор Батчер. Он воспользовался одним из внешних телефонов, который в списке Генеральной прокуратуры значился как детективное агентство. Джин сказал, что я увижу его по адресу SW7 в 20:30.

Весь тот день я был занят. В 7.301 закрыли и заперли компьютер IBM, который мы использовали для сопоставления большей части секретной информации, хранившейся в здании. Без этого наши картотеки представляли собой бессмысленную коллекцию номеров улиц, названий дорог, фотографий и данных. Я представил поверхностный отчет о ситуации в Албуфейре; Я пометил файл Альфоррека как закрытый.

и представил его Долишу для парафирования. Он без комментариев высек свою подпись на маленьком прямоугольнике из манильского картона, а затем отдал файл Алисе, но его глаза не отрывались от моих.

*

Дом номер 37 по Литл-Чартон-Мьюс представляет собой один из лабиринтов мощеных тупиков в том районе Кенсингтона, где использование гаража в качестве гостиной отмечается посадкой розового куста в расписную бочку. Снаружи двое мужчин в коротких шерстяных пальто разливали виски из фляжки по стаканам. Я легонько постучал по латунному дверному молотку, и дверь открыл мужчина в резиновой маске гориллы. «Приходите все», — сказал он. Его голос вибрировал и гудел внутри тонкой резины.

— Маки направо, выпивка прямо. От него пахло алжирским вином. Там стояла плотная толпа тусовщиков — мужчины в полковых галстуках и девушки в бархатных перчатках до подмышки.

Кто-то позади меня использовал такие слова, как «квазигуманист» и «эмпирический», а мужчина, который пил пиво двумя руками, сказал: «... и что; Пикассо меня понимает ? Я подошел к большому столу в дальнем конце. За ним был мужчина с пейсли-шарфом под рубашкой с открытым воротом. Он сказал: «Там только джин, пиво, тоник, и…» он злобно встряхнул бутылку шерри, «…шерри». Он поднес его к свету и снова сказал «шерри». Девушка с длинным мундштуком из слоновой кости сказала: «Но мое тело мне нравится больше, чем твое».

Я выпил и побрел через дверь на крошечную кухню. Девушка с размазанной тушью ела сардины из консервной банки и рыдала. Я обернулся. Девушка, которой нравилось ее тело, говорила об автоматических удушающих средствах.

Я нигде не видел Айвора Батчера. Наверху было так же людно, за исключением маленькой комнаты в конце коридора. Внутри находились трое молодых людей в джинсах и толстых свитерах. Органы управления синего телевизора были настроены на узкое искаженное изображение и приглушенный звук. Из граммофона доносилась тихая музыка Мингуса. Они медленно повернули головы ко мне. Одно лицо сняло темные очки: «Ты стоишь там, как будто это другой канал, пап».

— Извините, ребята, — сказал я и закрыл дверь, вдыхая легкий запах рефрижераторного дыма. Наконец я нашел Айвора Батчера внизу. В центре толпы полдюжины пар танцевали очень медленно, чтобы не порезать свою одежду кольцами с бриллиантами. Айвор Батчер довольно неуверенно танцевал с невысокой девушкой с зелеными глазами, крупным телом и маленьким вечерним платьем.

— Рад тебя видеть, приятель, — сказал Айвор Батчер невнятным голосом. — Шикарная вечеринка?

— Потрясающе, — сказал я. Он возгордился, и я решил, что гипербола изжила себя как средство общения. После танца Айвор Батчер захотел со мной поговорить. Неуверенными шагами он подошел к моей машине. Мужчина в маске гориллы держал за плечи тяжело больную девушку.

49 И снова

'Знаешь что?' — сказал Айвор Батчер, когда мы сели в машину. Он с тревогой оглядывал приборную панель. Я указал на вторую ручку слева. Он потянул его, и дворники заработали. Он кивнул. Электродвигатели стеклоочистителей портят записи на магнитной ленте.

'В чем проблема?' Я спросил.

«За мной следят», — сказал он.

— Действительно, — сказал я.

— Честно говоря, — сказал он, — до сегодняшнего дня я не был уверен. Потом я позвонил тебе.

«Я не знаю, почему вы мне позвонили», — сказал я. «Я ничего не могу сделать». Я сделал паузу. — Это зашло слишком далеко, чтобы я мог вмешиваться.

'Очень далеко?' — сказал Айвор Батчер. — Что зашло слишком далеко?

— Я ничего об этом не знаю, — сказал я, как будто уже сказал слишком много.

— Вы имеете в виду португальский бизнес? Испанский тип и все такое?

'Что вы думаете?' Я сказал. «Вы занимаетесь довольно важными вещами. Смит не может вам помочь?

— Он говорит , что не может. Что теперь произойдет?

Я похлопал его по плечу и сказал: «Знаешь, у меня могут возникнуть большие проблемы, просто разговаривая с тобой».

Айвор Батчер сказал «Да» в различных перестановках примерно двенадцать раз. В тот момент, который я считал подходящим, я сказал: «Именно из-за того, что вы предоставили нам ложную информацию, ситуация действительно достигла апогея». Знаешь, — сказал я небрежно, — стало изменой.

Айвор Батчер несколько раз повторил слово «измена», меняя его из утверждения на вопросительное, переписывая его в минорную тональность и каждый раз поднимая его на октаву выше. — Вы имеете в виду, что меня могут застрелить?

«Нет, — сказал я, — в конце концов, это Англия. Мы не делаем таких вещей. Нет. Вас повесят.

'Нет.' Голос Айвора Батчера вернулся, как эхо, и он тяжело прислонился к пассажирской двери. Он потерял сознание. Мужчина в маске гориллы оставил свой Mend и спросил, может ли он помочь.

«Мой друг не очень хорошо себя чувствует», — сказал я ему. — Это все из-за жары, шума и крепких напитков. Возможно, стакан воды поможет. Голове гориллы потребовалось много времени, чтобы пробраться на кухню. Тем временем Айвор Батчер покачал головой и тяжело вздохнул.

Извините, — сказал он, — вы, должно быть, думаете, что я ужасный недди.

«Все в порядке, — сказал я ему, — я точно знаю, что ты чувствуешь». Я знал.

— Ты хороший человек, да, — сказал он. — Как вы думаете, мне следует сделать правильное заявление? Смит практически ничего мне не заплатил за то, что я сделал. Я всего лишь мелкая сошка. Он закрыл глаза при мысли, что, как я сказал, сделать правильное заявление было бы разумной идеей. Потом голова гориллы вернулась с банкой воды из-под варенья.

— На кухне не осталось стаканов, — сказал он гулким голосом. Он предложил воду Айвору Батчеру, который сказал: «Это он» пронзительным испуганным голосом и снова потерял сознание.

— Эта девушка с размазанной тушью все еще на кухне? Я спросил.

— Да, — сказал лицо гориллы. «Она говорит, что Элвис Пресли — квадрат». Его голос эхом отозвался.

— Почему бы тебе не пойти и не посмотреть, сможешь ли ты ее уговорить? Я сказал: «Потому что вам больше не нужно продолжать это наблюдение».

— Очень хорошо, сэр, — сказал он.

«И, Тинкл Белл, — сказал я, — сними эту маску, твой голос услышит эхо».

50 У одного по имени OSTRA нет номера

Если вам когда-нибудь удастся выбраться из трудной ситуации, бросив большую часть своих личных вещей, вы можете почувствовать острую потребность в определенных вещах, которые вы оставили, например флуориметр Locarte, срок поставки которого составляет восемь месяцев. Не посылайте за ними; потому что именно так мы выследили да Кунья.

Я попросил у Элис обложку из манильского картона и написал на лицевой стороне «Остра», куда я вложил заверенные копии всей почты Айвора Батчера. Я добавил шесть листов с его показаниями, завязал папку и запер ее обратно в верхний ящик стола. До сих пор у него не было номера файла. Это был мой особый секретный вклад в безопасность страны. Я посмотрел на карту. Универсал «Форд» с лабораторным оборудованием да Кунья двигался на север и выглядел так, словно собирался пересечь испанскую границу недалеко от Бадахоса.

Вечером Долиш позвал меня выпить. Он был настолько занят созданием административной части комитета Стреттона, что я мало его видел. Я знал, что О'Брайен все еще усложняет нам жизнь. О'Брайен, неженатый, круглосуточно подпирал угол бара внизу в Клубе Путешественников. То, от чего он отказывался в еде, приобретало влияние. О'Брайен пытался привлечь людей из Министерства иностранных дел во все подкомитеты, обладающие исполнительной властью. Долиш сказал, что на встрече, которую я пропустил, он взял на себя смелость назначить меня созывающим председателем подкомитета по структуре обучения. Я сказал ему, что могу отсутствовать несколько дней. Долиш сказал, что, по его мнению, это может быть так. Он громко высморкался и сухо улыбнулся из-за большого носового платка. — Я созову собрание, а вы делегируете мне свой голос. Все будет в порядке.

«Большое спасибо, сэр», — сказал я и выпил за его успех. Долиш вышел из-за стола и остановился возле газового камина, который трещал и шипел, как это всегда бывает около 5 часов вечера.

— Вы спрашивали у доктора наук (научного советника Кабинета министров) о молекулярной теории плавления льда? Я спросил его.

Долиш театрально вздохнул. « Никогда не сдавайся ». он сказал. «Невозможно перестроить молекулы , чтобы превратить лед в воду». Мы смотрели друг на друга около минуты. — Хорошо, мой мальчик, я спрошу его. Он закрыл глаза, залпом выпил бордовый и прислонился к стене, как потертый рулон линолеума.

Он сказал: «Кейтли сегодня разговаривал по телефону». (Кейтли был офицером связи в Скотланд-Ярде.)

— Вы не можете оставить этого человека, Мясника, доступным для допроса, если только вы не предпочитаете обвинения.

«Я проясню это через несколько дней, — сказал я, — он не будет жаловаться; он хочет быть под стражей».

Долиш сказал: «Я чувствую определенное давление в отношении бизнеса Альфоррека».

— Послушай, — сказал я, — я не просил тебя держать дверь открытой. Но не начинай закрывать его сейчас, когда я уже на полпути.

Долиш с апломбом фокусника, принимавшего чаепитие, достал еще один носовой платок. «Осторожно, не хлопни им по пальцам, — сказал он мне, — это хороший мальчик. О, я знаю, что у вас есть тысяча причин не поскользнуться, но помните, что человек, упавший с Эмпайр-стейт-билдинг, сказал жителю первого этажа, проходя мимо него: «Пока все хорошо». Долиш тупо улыбнулся.

«Спасибо за эти слова поддержки», — сказал я. Долиш подошел к буфету с напитками. Он говорил через плечо. «Есть определенные вещи, о которых я знаю, и должен действовать. А так я достаточно счастлив оставить их. Но если ты поступишь не так, я разорву тебя в клочья, и любой, кого ты попытаешься защитить, будет разорван вместе с тобой».

— А как насчет еще выпить? Я сказал.

— Хорошо, что тебе нравится Тио Пепе, — застенчиво ответил Долиш. Долиш думал, что я направляюсь туда, откуда берется шерри.

51 Где я сияю

Коричневая возделанная земля кастильской степи окружает Мадрид, как поля каменной шляпы. Северная часть каменной короны рухнула, образовав Куатро Каминос, где в руинах живут тысячи производителей . По улицам, пролегающим между розово-коричневыми зданиями, без курток ходят только фалангисты в синих рубашках. Гаишники носят на своей униформе сверкающие белые погоны и цитируют, проезжают и посвящают бравые синие двухэтажные автобусы, а между плотно набитыми стрелками едва хватает места, чтобы подглядывать за крестьянином. Они стоят, сосредоточив взгляд на давно минувших событиях, прокладывая путь процессии, которая никогда не придет. Cafe la Vega — яркий, безупречный храм эспрессо. Звон чашек, шипение машин и стук высоких каблуков по белому мраморному полу. Пожилая американская пара спорила о пастеризованном молоке, а кот Феликс радостно спотыкался по экрану телевизора в городе, где телевизор - это то, на что можно пойти . Со стороны супермаркета «Супер Меркадо» через дорогу постоянно вспыхивает красный неон, а на горизонте из плитки стоит реклама шерри.

Я сел возле двери, откуда мне было видно улицу, заказал горячего шоколада и наблюдал, как лысый мужчина чистит пару двухцветных туфель. Я отпил сладкий шоколад с корицей, которым когда-то славился Мадрид. Ящик чистильщика обуви был утыкан медными заклепками; внутри крышки были фотографии кинозвезд. Он порылся среди бутылок, банок, кисточек и тряпок и в последний раз щелкнул пальцами ног. Из верхних конечностей двуцвета опустилась большая рука с бумажными деньгами.

Молодой армейский офицер в безупречной серой форме, увешанный аксельбантами, постучал по блюдцу, чтобы вызвать чистку обуви. Высокие черные сапоги представляли собой долгую и тщательную операцию. Было 19.30. Я посмотрел меню. Я волновалась, вдруг что-то пойдет не так. Это была страна, где легко ошибиться.

Чистильщик обуви стоял на коленях у моих ног. Он положил внутрь обуви небольшие кусочки бумаги, чтобы лак не испачкал мой носок. После того, как он закончил полировку, там остался один листок бумаги. Я мог бы кричать или стучать по блюдцу на испанский манер, а мог бы просто вытащить бумагу и выбросить ее; но я пошел в туалет и прочитал это. На бумаге было написано:

«Калле де Аточа и Пасео дель Прадо. Угол. 8.10.' К тому времени, как я вернулся к своему столу, и армейский офицер, и двухцветный уже исчезли.

На Пасео дель Прадо засвистел ветер, и ночь внезапно стала холодной, как это бывает в переменчивом климате Мадрида. Новый Чев. накатился на меня как в судный день, все фары и мигалочки с хромом и эмалью залили его, как клюквенный соус. Я погрузился в розовую обивку, капот опустился, и мы мурлыкали на юг, к реке. Коты сидели, засунув руки в карманы, и нагло смотрели в ответ на лучи фар. Водитель тщательно припарковал машину и выключил свет. Он открыл для меня кованые ворота и провел меня на первый этаж. Силуэт мужчины в узком прямоугольнике окна изучал кафе напротив в огромный бинокль. Он отошел в сторону.

Напротив, в крохотном тасоа , мраморные столешницы были уставлены стаканами вальдепенаса, каменный пол — панцирями креветок и грязными ботинками. Мужчины в сапогах кричали, курили, пили вино, а потом снова кричали. Я приложил глаза к мягким резиновым окулярам бинокля. Их дрессировали на окне рядом с кафе. Железные решетки делили окно на прямоугольники. Сцена за окном была яркой и ясной. «Шевроле» был припаркован аккуратно и не без причины. В машине было больше линз, прожекторов, противотуманных фар, обгоняющих фар больше линз, чем у мухи. Теперь я понял, что одна из фар светила инфракрасными лучами и все еще была включена. В инфракрасный бинокль я увидел, как двое мужчин доставали из рюкзаков научные инструменты. На полу валялись стружки и скомканная бумага. Мне на ухо раздался голос: «Они, должно быть, почти закончили». Они занимаются этим уже почти час. Это был Стюарт, сотрудник разведки ВМФ, которого, вероятно, отправили на курсы водолазов только для того, чтобы наблюдать за мной.

«Они это не подстраивают», — сказал я. Это было не то помещение, из которого можно было бы сделать хорошую лабораторию. Я отодвинулся в сторону, чтобы другой мужчина возобновил наблюдение. — Что вы от нас хотите, сэр? — спросил Стюарт. — Кому принадлежит этот дом? Я спросил. — Мы подключили к нему одного из посольских шоферов с тех пор… — он кивнул головой в сторону дома, в котором хранилось оборудование да Кунья.

«Может быть, у него есть жена, которая сварит кофе», — спросил я.

— Да, — сказал Стюарт.

— Вам лучше это организовать, — сказал я. — У меня такое ощущение, что нам придется долго ждать.

После целой жизни в путешествиях человек готов к кратковременному дискомфорту. Качественный халат послужит одеялом, кровать складывается до размеров зонтика, а пара мягких тапочек уместится в карман пальто. Все эти вещи были у меня в багаже в отеле. Мы со Стюартом потратили по часу на бинокль, а шофер объехал на посольской машине квартал, чтобы прикрыть спину. Я не знаю, что от него ожидалось, если бы они ушли этим путем, но он был там.

В 3.30 утра, или, как я называю ночь, Стюарт разбудил меня.

«Сейчас снаружи припаркован небольшой фургон», — сказал он. Когда я добрался до бинокля, флуориметр уже вынесли.

— У тебя есть пистолет? Я спросил Стюарта. — Нет, сэр, — сказал он. Я не рассматривал возможность того, что да Кунья перенесет лабораторное оборудование куда-нибудь еще. Я ждал, когда он появится. Когда фургон просел под тяжестью, трое мужчин заперли задние двери и уехали. Мы последовали за ним. Дорога до аэропорта была не долгой.

Когда рассвет нахмурил усталый лоб ночи, маленький самолет «Сессна» повернул нос на юго-юго-запад и радостно помчался к горизонту.

«Цессна»; Я подумал о карточке Смита; это должна была быть Cessna. Мы наблюдали с взлетной полосы, потому что ни у одного из трех чартерных самолетов не было пилота. Стюарт бил в двери запертых на замки офисов и проклинал их, но это не приблизило нас к оборудованию, которое сейчас находилось на высоте трех тысяч футов и все еще поднималось. Это было 7.22 утра, 15 декабря. 52 С этим я вижу лучше

'Вы не знаете который час?'

Путь мне преградил толстый лысеющий мужчина в поношенном халате.

— Отойди, толстяк, — сказал я. — У меня нет времени на тонкости. Стюарт последовал за мной в пустой, гулкий коридор.

«Вытащите посла из постели, — сказал я, — у меня есть особые полномочия от кабинета министров, и я хочу увидеть его немедленно, а это не значит, что через полчаса».

— Кто, говорю, звонит, сэр? — сказал мужчина в халате агрессивно, но сомневаясь. Я написал «WOOC(P)» и слова «Минуты важны» на куске конверта и подождал, пока он отнесет его наверх. Я крикнул ему вслед: «И стяните одеяла со своего радиста». Я хочу, чтобы он тоже появился на радио через три минуты.

Мое обращение с сотрудниками посольства в Мадриде причиняло Стюарт физическую боль. Вид ХЭ в пижаме был для него почти невыносим.

Гибралтар ответил на наш радиосигнал с похвальной оперативностью. Я быстро заговорил в микрофон.

Гибралтар был очень впечатлен моим плащом и кинжалом. «Я помещу офицера на радар»,

— предложил старший офицер.

«Нет, — сказал я, — я не могу позволить себе провала. Включите обычного оператора. Они были немного обижены, но связали меня с капралом на съемочной площадке. Было 8.15 утра. — Самолет вылетел отсюда почти ровно час назад, капрал, — сказал я. «Если мы предположим, что скорость его полета составляет 150 миль в час и он будет держать курс на юго-юго-запад, мы ожидаем, что он будет на полпути между нами. Вы что-нибудь видите?

Наступило долгое молчание, пока капрал, сидя где-то в вырытом сердцевине Гибралтарской скалы, наблюдал за синей катодной трубкой.

— Ты что-нибудь видишь? Я снова сказал радио. У меня было ужасное ощущение, что «Сессна» могла изменить курс или уже приземлилась.

— Видите ли, сэр, это зона регулирования дорожного движения в Севилье. Там масса всего интересного, и все почти соответствует ожиданиям. Если он попадет в этот поток трафика, я не уверен, что смогу разобраться с ним до того, как он приземлится». Его голос в громкоговорителе звучал хрипло.

«Может быть, если ты увеличишь радиус действия», — уговаривал я. — Ищите точку к северу от Кордовы, над Сьерра-Мореной, возможно, даже до Альмадена. Посол причесался. Он дал мне чашку кофе, я отложил карту и микрофон, и мы все стали ждать, пока капрал сделает свои дела. Время от времени его печальный голос говорил: «Все еще ищу».

«Что вы будете делать, если не получите результата?» — спросил посол Стюарта.

— Этот офицер главный, сэр, — сказал Стюарт. — Я прикомандирован к нему.

Я позволил этой мысли устояться, а затем сказал ему: «Я установлю бортовой радар и пошлю реактивный истребитель на все аэродромы Пиренейского полуострова, пока не найду его».

Посол вытер кофе с усов и сказал: «Знаете, это потребует некоторых объяснений».

— Я уверен, что объяснение окажется в очень умелых руках, — вежливо сказал я.

«Попался, попался!» Голос помял громкоговоритель, пока оператор радара отличал одну точку синего света от созвездия других.

— Откуда ты знаешь, что это правильный вариант? Я спросил.

— Я бы поспорил на это, сэр. Это одна из самых крупных работ с одним двигателем. Размах крыльев чуть меньше сорока футов (теперь я, конечно, предполагаю), и его нет ни на коммерческих маршрутах, ни на чартерных рейсах.

— Вы имеете в виду, что это не прямая линия между двумя аэропортами?

— Утвердительно, сэр. Он тот, кого мы называем «выбегом». Он держит курс...»

— Вы имеете в виду, что у него есть автопилот. Разве это не делает эту точку более похожей на большой самолет?

'Нет, сэр. Сегодня даже у маленьких одноместных самолетов есть автопилоты.

— Как ты думаешь, что он собирается делать?

— Ну, как я уже сказал, сэр, он, вероятно, «плывет по инерции», он будет продолжать двигаться в этом направлении, пока не достигнет берега. Затем он будет дрейфовать вдоль побережья, пока не узнает Малагу. Затем пилот установит новый курс, используя направление и скорость ветра в зависимости от того, насколько далеко он отклонился от первоначального курса. Видите ли, у него, вероятно, нет навигационных средств.

— Он пересечет побережье в Малаге?

— Немного восточнее.

— Не могли бы вы соединить с капитаном группы, капрал?

В голосе капрала прозвучало легкое удовольствие, когда он сказал: — Да, сэр. Полагаю, ему нравилось звонить капитану группы.

— Группа, присмотритесь к этому самолету, ладно? Я сказал это настолько спокойно, насколько мог, и почувствовал в эфире его колебание, прежде чем он сказал: «Мы будем над испанскими территориальными водами, но если сэр Хьюберт считает, что это будет в порядке…»

Я сказал: «Он делает». Хочу скоростные истребители с Air Pass. Сможет сделать?' [Воздушный проход: радар перехвата (воздух-воздух и воздух-земля).] «Ну, я не знаю. Видите ли, мои правила запрещают...

«Я хочу, чтобы эти самолеты пролетели над побережьем к тому времени, когда туда доберется «Сессна». Организуйте радиосвязь, чтобы я мог общаться с самолетами, а также поддерживать связь с радаром.

Посол едва заметно улыбнулся мне и поднял брови в молчаливом предложении поддержки. Я покачал головой. Мы с послом стояли и смотрели друг на друга, ожидая, уступит ли капитан группы перед моими нападками. Наконец громкоговоритель дал сигнал, и послышался гомон голосов, прежде чем он снова замолчал.

«Миссия 58 по выявлению одной цели. Текущее положение Джульетта Джульетта пять ноль ноль два, на эшелоне полета. 120 курс 190, расчетная скорость три ноль. Поднимитесь на вектор 040 и выйдите на эшелон. ИСО; перехват 100 миль...» Мы слушали, как реактивные истребители приближаются к «Сессне». И вдруг раздался «контактный» звонок. — Роджер, держи его на виду, — раздался голос диспетчера.

Пилот зачитал мне регистрационный номер, и он сверился с самолетом, вылетевшим из аэропорта Мадрида: самолетом Смита. Было 9.5 утра. Как только опознание было произведено, истребитель вернулся в аэропорт Норт-Фронт. Радар продолжал отслеживать Cessna. Я сказал капитану группы отправить быстрый самолет в Мадрид, чтобы забрать меня и отвезти туда, где приземлилась «Сессна».

Тем временем посол предложил мне завтрак.

53 Длинная рука

Марракеш лежит, свернувшись в тени гор Высокого Атласа, словно кобра на смятом одеяле. Ко второй половине декабря сезон в самом разгаре. Печень портится в барах больших белых отелей, а конечности ломаются на лыжных склонах Среднего Атласа. Призыв к молитве рикошетом разносится по извилистым переулкам, дрожит сквозь апельсиновые и лимонные деревья и разносится по многолюдным пальмовым плантациям, окружающим пыльный окруженный стеной город. Переплетенная циновка над головой сжимает солнечные лучи, словно оранжевые косточки, и превращает засохшую грязь в поразительные ослепительные узоры. Дымные костры прижимают пыль к солнечным лучам и придают им осязаемые размеры. Жирные ломтики почек похрустывают в ароматном кедровом дымке. Светлокожие берберы, румяные люди из Феса, синие люди и лица с черной эмалью из Тимбукту и дальше на юг толпятся на узких улицах.

Толпа двинулась вперед, когда белый «Ленд Ровер» остановился. На его двери я мог прочитать слово

'политика'. Не успел слуга объявить: «Вас ждет джентльмен», как его бесцеремонно оттолкнули в сторону коротким возгласом по-арабски. В комнату вошли трое мужчин. Двое из них были одеты в форму цвета хаки, белые фуражки, ремни Сэма Брауна и перчатки. Третий мужчина был в белом гражданском костюме. Мягкая красная феска сидела боковым седлом на худом коричневом заостренном лице. Усы у него были грустные и ухоженные, а большой нос врезался клином между маленькими глазами. Он постучал по носу тростью с серебряным набалдашником. Он выглядел как нечто, придуманное центральным кастингом. Он говорил:

'Baix из Surete Nationale. Позвольте мне поприветствовать вас в нашей прекрасной стране. Апельсины пухлые на деревьях. Финики влажные, а снег на наших горных склонах хрустящий и твердый. Мы надеемся, что вы останетесь достаточно долго, чтобы воспользоваться чудесами нашей земли».

— Да, — сказал я. Я наблюдал за двумя его полицейскими. Один открыл москитную сетку и плюнул на улицу, другой пролистал мои бумаги, лежавшие на столе.

«Вы проводите расследование. Вы будете гостем моего отдела. Что бы вы ни пожелали, это будет устроено. Мы надеемся, что ваше жилище будет долгим и приятным».

«Вы знаете, что такое капитализм, — сказал я, — работайте, работайте, работайте».

«Система капитализма предназначена для того, чтобы сохранить то, над чем мы работаем», — сказал Байш. Один полицейский осматривал гардероб, а другой чистил носовым платком свой ботинок. Над головой я услышал вой МиГ-17 ВВС Марокко.

— Да, — сказал я.

«В любом расследовании по делу о наркотиках нас больше всего радует то, что преступник опасается».

— Я знаю, что вы имеете в виду, — сказал я.

— Вы намерены арестовать людей здесь, в Марракеше?

— Я так не думаю, но есть несколько человек, которые могли бы помочь мне в моих расследованиях.

«Ах, это знаменитое английское слово Скотленд-Ярда: «Могут помочь тем, кто в их расследованиях», — сказал Бэйкс. Он сказал это еще раз для практики. Он на мгновение перестал вертеть дубинкой. Он наклонился поближе и сказал: «Прежде чем вы произведете арест, на что я надеюсь, что это не так, вы скажите мне, потому что это может быть запрещено».

«Я вам скажу, — сказал я, — но я работаю во Всемирной организации здравоохранения ООН. Они будут недовольны, если вы не позволите».

Байш выглядел грустным.

«Итак, — сказал он, — мы еще раз посоветуемся».

— Хорошо, — сказал я.

«Тем временем, — сказал Бэйкс, — я перевез вашего коллегу с вокзала. Вашего коллегу, мистера Остина Баттерворта».

Байш что-то крикнул по-арабски, и один из полицейских вытащил пистолет. Байш кричал очень громко, используя одно или два очень грубых англосаксонских слова. Полицейский со стыдливым выражением лица убрал пистолет и спустился вниз, чтобы вытащить Осси из «Лендровера».

— Ваш друг — специалист следователя по наркотикам?

— Да, — сказал я.

Мне кажется, я узнаю его лицо, твоего друга. В дверь вошел Осси, одетый в огромную рубашку, изготовленную из военных излишков, панамку и брюки с тридцатидюймовыми манжетами.

— Тогда я оставлю вас на собрании, — сказал Байш.

«Аллах пойдет с тобой», — сказал я.

— Пока, большой мальчик, — сказал Байкс. он спрятал улыбку под грустные усы. «Ленд Ровер» пробирался по узкой улице.

54 Осси двигается как двойной

Как сказал Байш, это была страна чудес, и дни проносились незаметно, пока я готовился, наблюдал и рассчитывал. На рынке мы сидели, заворачивая почку на вертеле в сдобный грубый хлеб и глотая дым. Мы ходили в кафе пить сладкий чай и прятались в подсобках пить пиво «Аист», опасаясь обидеть верующих. Осси набросал планы домов в местном стиле, а я читал ему лекции, исходя из своих скудных знаний элементарного радио.

На третий день я посетил господина Кнобеля.

Он не был веселым хулиганом, как Х.К., или грустным фанатиком, как Ферни Томас. Здесь была особая земля ума, и никогда не знаешь, где окажешься с таким мозгом. Кнобеля звали да Кунья. Он жил в старом городе. Улица была шириной пять футов. Дверь представляла собой люк в побитой белой стене. Во дворе кованые ворота рисовали тени на раскалённой плитке. Маленькая желтая птичка высоко на стене пропела короткую каденцию о том, как ей хотелось бы вырваться из своей золотой клетки. Золотая клетка, подумал я. Ловушка для заключенного, у которого есть все.

Да Кунья сидел на прекрасном старинном ковре и читал «Hoja de Lunes» — мадридскую газету. Стены были устланы другими коврами, а за ними яркая плитка сияла сложной арабской каллиграфией. Тут и там лежали кожаные подушки, а сквозь темный дверной проем, едва видневшийся в конце коридора, виднелся прохладный зеленый дворик; тонкие листья превращались в серебряные мечи, когда ветерок шевелил их под жарким солнцем.

Да Кунья сидел посреди комнаты. Он выглядел иначе, толще. Он не был толще, он не был другим. Когда я видел его раньше, он пытался выглядеть стройным, аскетичным португальским аристократом. Теперь его это больше не беспокоило.

«Расследование», — говорилось в вашем письме, — его голос был громким и плавным, — «расследование чего?»

«Деятельность по наркотикам в Албуфейре», — сказал я ему. Он засмеялся грубым, злобным смехом, богатым золотом.

— Вот и все, — сказал он. Его глаза двигались за толстыми линзами, как пузырьки в бокале шампанского.

— Я собираюсь привлечь тебя за это, — сказал я.

— Ты бы не посмел. Настала моя очередь смеяться.

— Они звучат как знаменитые последние слова, — сказал я.

Он пожал плечами. «Я знаю, что меня невозможно соединить».

Через плечо да Кунья я мог видеть через окно, выходящее во внутренний дворик. Желтая птица пела. Из-за края плоской крыши медленно прошла нога, покачиваясь из стороны в сторону в поисках точки опоры.

«Я был человеком, который помогал вам», — сказал да Кунья. «Я сказал ВНВ связаться с вами. Я дал тебе кубик суверена. Я дал его тебе.

— По предложению Смита? Я спросил.

Да Кунья пожал плечами. — Этот дурак все сделал неправильно. Он никогда бы не оставил все мне. Он всегда вмешивался».

— Я знаю, — сказал я. «Вы сочтете меня грубым, если я попрошу кофе? Я просто обожаю кофе». Да Кунья немедленно организовал это.

«Мои друзья здесь очень могущественны», — сказал да Кунья.

— Вы имеете в виду Бакса, — сказал я. Мальчик-слуга принес большую медную чашу и декоративный чайник. Он поставил миску у моих ног и полил воду мне на руки. Это мусульманский обычай перед едой. Я надеялся, что слуга не обратится к да Кунья слишком быстро. Я вымыл руки медленно и эффективно. Фигура, которую я видел на крыше, теперь подвешивалась за парапет за обе руки.

— Байкс приходил ко мне несколько дней назад, — сказал я, стараясь не смотреть в окно. Ноги опустились на несколько дюймов ниже. Я сказал: «Но, как я ему сказал, я работаю под руководством Всемирной организации здравоохранения». Лишь немногие правительства будут препятствовать такой власти». Ноги искали и нашли решетку окна верхнего этажа.

— Действительно, — сказал да Кунья. Объемистая куртка военного назначения развевалась на ветру.

— Да, — сказал я. Как они могли не увидеть Осси? «Это важная вещь — здоровье». Да Кунья улыбнулся. Я закончил мыть руки, когда Осси исчез в окне. Мальчик отнес да Кунья медные приспособления для мытья рук.

«Вы очень умный человек», — сказал я да Кунья. — Вы, должно быть, знали, что происходит в Албуфейре. Да Кунья кивнул.

Я спросил: «Какие вкратце у вас сложились впечатления об этом человеке Гарри Кондите и о Фернандеше Томасе?»

Да Кунья открутил очки с золотой проволокой из уха и вытащил их из седых волос. «Гарри Кондит; это, конечно, была игра слов от вашего английского слова «проводник».

Я кивнул.

— Остроумный, физически немного переоценивающий себя. Естественное очарование в дерзкой и бесхитростной манере».

— Его дело?

«Управляется с большой осторожностью». Да Кунья ответил немедленно, затем сделал паузу. «Он соблюдал, как мне кажется, основные правила торговли наркотиками».

«Правда, — сказал я, — кто они?»

«Народы двулично относятся к наркотикам», - сказал он. «Немногие полицейские арестовывают людей, покупающих наркотики, и вывозят их из этой страны. Правила таковы: никогда не продавайте их в той же стране, в которой вы покупаете, никогда не перерабатывайте в стране, где вы продаете, никогда не продавайте в стране, гражданином которой вы являетесь».

'Личность?'

«Он был сгоревшим идеалистом», — сказал да Кунья. «Быть идеалистом — это все равно, что родиться не в Америке. Такие люди, как Кондит, живут по жизни, ведя себя как преступники, но убеждают себя, что их преследуют за их идеалы».

— А как насчет Томаса? Я спросил.

Да Кунья улыбнулся. «Я испытываю искушение сказать, что такие люди, как Томас, проживают жизнь, ведя себя как идеалисты, но обнаруживают, что их преследуют как преступников; но это было бы не совсем так. Томас был единицей силы нации. Все, чем он в конце концов стал, произошло благодаря среде, через которую он прошел. Он не был ни хорошим, ни плохим; его несчастья всегда были связаны с тем, что он был готов выслушать другую сторону спора. Я бы сказал, что это не очень серьезный недостаток.

Я согласился.

Да Кунья сказал: «И теперь вы хотите знать, почему я не сделал ничего, чтобы остановить этих двоих и их отвратительную торговлю. Вот почему вы последовали за мной или, скорее, за моим лабораторным оборудованием, — сказал да Кунья. Я кивнул. Он сказал: «Оно прибыло так быстро и, казалось, не привлекло так мало внимания в пути... Есть старая испанская пословица, которая гласит: «Для бегущего врага постройте золотой мост». Я поклонился.

Он сказал: «Я знал, что это было рискованно, но…» он пожал плечами. «Без этого я все равно не смог бы работать. Чего вы действительно хотите: «Списка Вайса»?

— Я правда не знаю наверняка. Я сделал паузу. «Вы, как учёный, знаете, что начинаете эксперимент, чтобы найти коэффициент расширения, и в конечном итоге получаете контроль над миром».

«Некоторые из нас, — сказал да Кунья, — предпочитают коэффициент расширения».

— Лондон всегда очень интересовался вашей работой по растапливанию льда, — сказал я. Глаза да Кунья загорелись ярким блеском, но он ничего не сказал.

«Таяние льда», — повторил я. Я развернул сообщение из Лондона. «Я отправил им фотографии вашей лаборатории. В этом сообщении говорится… бла-бла, вот и мы, говорится… «когда молекулярное строение воды образует регулярные узоры, в результате получается лед; аналогично, если регулярные узоры молекул льда можно изменить, лед мгновенно станет водой, вместо того, чтобы проходить трудоемкий процесс таяния. Поскольку в настоящее время СССР и США располагают крупными флотами подводных лодок-ракетоносцев и ни одна из них пока не способна сбрасывать ракеты даже под тонкий лед, преимущества метода проделывания проруби во льду (технически известного как «полынья») очевидны и многообразны. Работа профессора Кнобеля жизненно важна для интересов Свободного мира в Арктике».

Я сложил листок и положил его в бумажник, стараясь не дать ему увидеть сообщение.

«Вы очень быстро переходите к делу», — сказал да Кунья. Он улыбнулся широкой самодовольной улыбкой и сказал: «Военные аспекты этого проекта меня совершенно не интересуют. Все, что я хочу, это чтобы меня оставили в покое. Художнику разрешено исчезнуть в отдаленной части мира и заняться рисованием, почему бы мне не исчезнуть в отдаленной части мира и продолжить учебу?»

— Могу себе представить, что владелец фабрики по производству складных ножей говорит то же самое, — сказал я. Слуга принес блины с миндалем и сахаром. Он предложил их, и мы от души жевали тарелку. Мне было интересно, как справиться со следующей частью, одновременно следя за уходом Осси. Да Кунья наклонился ко мне. «Он не имеет никакого военного значения и никогда не имел», — сказал он.

Я сказал: «Насколько я слышал, в 1940 году существовал план заморозить узкий участок Ла-Манша, чтобы через него прошла немецкая армия».

«Это не имело значения», — сказал да Кунья.

Я сказал: «Я был на другой стороне Ла-Манша; Мне хотелось, чтобы оно оставалось жидким».

— Я имею в виду, что это было невозможно сделать. Теория была верной, но практические трудности оказались непреодолимыми. Но к 1945 году я провел достаточно исследований, чтобы приблизиться к прорыву в фундаментальной науке». Да Кунья жевал медовый пирог. «Но к 1945 году было уже слишком поздно. Армия распалась; было уже слишком поздно что-либо делать, кроме как ждать.

'Ждать чего?' Я спросил.

«За возрождение среднего класса», — сказал он. У него было повышенное слюноотделение, и теперь он ткнул меня в грудь.

— Вы проделали долгий путь, чтобы увидеть меня. Я ценю это. Мне дано понять, что вы занимаете высокое положение на государственной службе вашей страны. Придете ли вы, предлагая добро или угрожая злом, это не отменяет комплимента, который вы мне делаете. Я дам вам совет, который вы должны передать вашему правительству: «Не уничтожайте средний класс!»

Я подумал о том, чтобы передать это сообщение правительству моей страны. Я представил, как въезжаю в Долиш и говорю: «Мы не собираемся уничтожать средний класс». Я посмотрел на да Кунья и сказал:

'Да.' Он поспешно продолжал:

«Союзники уничтожили средний класс в Германии после войны». Я понял, что он говорит о Первой мировой войне. «Инфляция в одночасье уничтожила сбережения и толкнула средний класс в объятия нацистов. Куда еще они могли пойти? План Дауэса предоставил Германии кредит в размере 200 миллионов долларов. Это не пошло на помощь среднему классу — людям, которые сидели в «Спитфайрах» в 1940 году. Десять миллионов долларов достались Круппу, а еще двенадцать миллионов — Тиссену, то есть Гитлеру. Промышленники и финансовые дома прекрасно провели время, но средний класс исчез в политическом водовороте.

«А теперь мы снова появляемся. Новая Европа будет Европой среднего класса. Управляют людьми со вкусом, управляются не нахальными профсоюзными деятелями и террористическими подстрекателями, а людьми культуры, воспитания и вкуса». Да Кунья был. фиксированно глядя за пределы себя. Я не осмелился оглянуться. Его острые, костлявые пальцы впились мне в руку, его слова были полны слюны: «Вы называете меня фашистом…»

— Нет, — нервно сказал я, — я не называл тебя ничем подобным.

Он не дождался моего ответа. «Возможно, — кричал он, — возможно, я фашист». Если «Молодая Европа» — фашистка, то я тоже горжусь тем, что я фашист».

Мальчик-слуга топтался у двери. Как он вырос! Я впервые заметил, что его мускулы, смазанные маслом, превышали шесть футов.

— Возьмите его, — крикнул да Кунья. Он дернул меня за руку, и его ловкая жилистость вывела меня из равновесия. «Отведите его в подвал, — кричал он, — дайте ему шесть ударов плетью». Я научу этих вороватых реакционных друзей еврея Кондита тому, что я подразумеваю под дисциплиной». Его рот был наполнен гневом.

Я мягко сказал: «Такой человек, как вы, никогда не стал бы заключать в тюрьму посланника». Да Кунья вытянулся до царственной высоты. «У меня есть ваше послание для моего правительства», — уговаривал я. Он смотрел сквозь меня на мгновение или около того, а затем постепенно сосредоточил на мне свое внимание.

Он сказал: «Только потому, что ты посланник, ты будешь жить». Теперь он говорил немного тише. Я поймал взгляд мальчика-слуги, и он слегка дернул плечами, что могло быть пожатием.

«Я перенесу ваши слова в Англию», — сказал я, как в «Сне в летнюю ночь». Затем да Кунья и я серьезно пожали друг другу руки, как будто один из нас собирался войти в космическую капсулу.

Он сказал: «Не могли бы вы передать мне то сообщение, которое отправил ваш лондонский офис?»

— О молекулярных перегруппировках частиц воды? Я сказал. — Боюсь, нет, мне действительно не следовало брать его с собой.

— Думаю, нет, — сказал он. «Как читалось последнее предложение?»

«Я помню это, — сказал я. — Там написано: «Работа профессора Кнобеля жизненно важна для антибольшевистской мировой политики в Арктике».

«Когда ты доживаешь до моего возраста, — сказал он, — такая пища для эго вдруг начинает очень много значить для человека».

— Я понимаю, — сказал я. Это было преуменьшение.

55 Во мне для разнообразия

«Изумительно, — сказал Осси, — просто восхитительно». Это была правда. Пончики с джемом в буфете на станции Марра Кеш — одни из лучших, которые я когда-либо пробовал. 'У тебя вышло?' Я спросил.

— Да, — сказал Осси. Он постучал холщовой сумкой по столу. «Прошло как во сне. Точно так же, как вы сказали. Мелкая штучка. Тех, кто делает такие дрянные сейфы, следует запереть.

— Вы отправили сообщение?

«Я отправил: «Первая фаза завершена. Начать вторую фазу. Стоп. Устранить Бейкера», затем они прислали подтверждение». Он улыбнулся. — Вы думаете, что Байкс подумает, что Бейкер имеет в виду Бэйкса, когда перехватит сообщение?

— Если только он не больший дурак, чем я думаю. Я использовал простой код, состоящий из одной части. Я не знаю, что еще я могу сделать, чтобы облегчить ему задачу». Осси снова усмехнулся. Он испытывал необоснованную неприязнь к Байсу, и ему нравилась идея, что тот избегает несуществующего убийцы.

— Как у тебя все прошло? — спросил Осси. «Вы продолжаете смотреть на часы; за вами не следили, не так ли?

'Нет. Поезд придет через пять минут, — сказал я. было 14.55

— Вы не дотащите его быстрее, проверяя часы. Расскажи мне о разговоре, который у тебя был со старым психом. И съешьте пончик. Вы уверены, что за вами не следили?

— За мной не следили. Я взял еще один пончик и рассказал Осси о разговоре с да Кунья.

«Но это неправда», — говорил мне Осси в разных местах повествования.

«Если вы собираетесь говорить «это неправда» каждый раз, когда я говорю что-то неправдивое, вам лучше пойти и прополоскать горло сейчас, иначе у вас заболит горло».

— Самый лучший лжец, которого я знаю, — сказал Осси в великом восхищении. — Значит, этот старый негодяй действительно связан с английскими фашистами.

«С английскими фашистами, французскими фашистами, бельгийскими фашистами и даже немецкими фашистами».

— Значит, они есть и у немцев, — сказал Осси, как будто он не разбирался своими сосисочными пальцами в секретах последнюю четверть века. — Ту чушь, которую ты выдумал насчет сообщения из Лондона. Мне это понравилось. Что на самом деле говорилось в сообщении из Лондона ?

Я передал ему телеграмму, которую мне прислал Долиш:

КНОБЕЛЬ СТОП НАЦИСТЫ СТОП МОШЕННИЧЕСТВА СТОП ЗАМОРОЖЕНИЕ ВОДЫ ОТКРЫТИЯ

СОВЕРШЕННО БЕЗОТВОРИТЕЛЬНО ПОВТОРЯЮСЬ СОВЕРШЕННО БЕЗОТВОРИТЕЛЬНО ДИСКРЕДИТИРОВАННО

ПОВТОРИТЕ ПОЛНОСТЬЮ: ДОЛИШ Длинный зеленый современный поезд въехал на станцию. Я помог Осси с нашим багажом.

Мужчина с лицом, похожим на недоеденную плитку шоколада Aero, хотел денег за то, чтобы он указал нам место в почти пустом поезде. В обмен на мой отказ играть в m;. участвуя в этой сделке, он научил меня некоторым новым арабским глаголам. Поезд отъехал от аккуратной маленькой станции Марракеша. Осси сказал: «Этот Байкс, мне бы хотелось увидеть его лицо».

«Это именно то, чего я пытаюсь избежать», — сказал я, открывая холщовую сумку Осси. Мы оба посмотрели на маленький радиопередатчик, который мог общаться с подводными машинами.

56 Глубокий сигнал

Длинные гибкие лезвия разрезали воздух над нашими головами. Я похлопал пилота по руке.

— Еще одна зачистка, — сказал я, — а потом мы вернемся на корабль и попробуем завтра еще раз. Он кивнул. Мы упали в сторону бурного моря, и я наблюдал за вершинами волн, притупленными нисходящим потоком воздуха от лопастей.

— Хорошо, шеф, — крикнул я через плечо. Главный старшина корабля « Вернон» Эдвардс высунулся из двери и посмотрел на поверхность океана.

— Немного назад, — крикнул Эдвардс. Это всегда была шутка бомбардировщика, но теперь пилот послушно повел вертолет на встречный курс.

«Просто летающий кусок дерева», — произнес голос Эдвардса по внутренней связи. Перешли к следующему квадрату поиска местности. В двенадцати милях по правому борту я мог видеть португальский берег у мыса Санта-Мария.

По серому морю бежали черные жилки, когда свет падал на контуры воды. — Сейчас слишком темно, — сказал я, и Осси выключил радио, и кабина озарилась зеленым светом приборной панели.

Прошло два с половиной дня, прежде чем наши усилия были вознаграждены. Часы «немного пятиться» по покрытым пеной кускам обломков и скользить, чтобы поближе рассмотреть косяк рыбы. Когда мы установили контакт, радиоприемник с очень длинными волнами на коленях Осси — тот самый, который он украл из сейфа да Кунья, — издал «бип-бип» в ответ. Пилот удержал нас. Гребни волн были в нескольких дюймах под нами.

«Бип-бип»: он подавал нам сигнал. Осси кричал по внутренней связи, а я схватил дайвера за резиновую руку и попытался повторить его инструкции заново за тридцать секунд. Эдвардс похлопал меня по руке и сказал: «Все будет хорошо, сэр», а затем, как король демонов в пантомиме его не было. Скрестив руки, опустив лицо, он с плеском ударился о воду. Только теперь я увидел цель, в которую он нырнул. Серебристый металл, плывущий среди волн, кое-где блестел сквозь зеленую растительность. Начальник полиции Эдвардс приказал обвязать трос вокруг большого металлического цилиндра в течение десяти минут. Оператор начал его поднимать и занес, брызгая и капая, в кабину вертолета.

Долиш сделал свое дело. Когда вертолет вернулся на корабль, все было готово и ждало - даже порция рома для все еще мокрого старшего офицера полиции Эдвардса. Я был в капитанской каюте с цилиндром; Снаружи стоял часовой морской пехоты, и даже капитан, прежде чем войти, постучался и спросил, нужно ли мне что-нибудь еще.

Два болта пришлось отколоть, но этого можно было ожидать только после более чем десятилетнего пребывания под водой. Панель из легкого сплава освободилась, открыв большой отсек и предоставив доступ для регулировки барометра, термометра, гигрометра и двигателей. Каждые двенадцать часов этот металлический цилиндр всплывал на поверхность, и его голос говорил да Кунья, что он все еще «жив и здоров». Ферни Томас попытался вернуться домой по сигналу, но не смог его обнаружить, прежде чем он снова опустился на морское дно.

Гарри Кондит знал, что его лодка преодолевала двенадцать миль во время каждого путешествия да Кунья. «Вниз по побережью», — сказал он. потому что Гарри Кондит думал, что он единственный человек, который назначает встречи в море.

Я полез туда, где когда-то находились инструменты, и нашел тонкую металлическую банку с нацистским орлом и ярко-красным сургучом. Прежде чем открыть его, я послал за кувшином кофе и сэндвичами. Это будет долгая задача.


57 Потерянное письмо на почте

Рождество 1940 года

Дорогой барон,

Какой чудесный сюрприз получить твое письмо: оно дошло до нас почти девять недель. Вы можете задаться вопросом, какое «состояние ума» здесь, в Англии. Сейчас вы никогда не узнаете номер 20, и это Рождество не похоже ни на одно другое Рождество, которое я помню. Сады они превратили в какую-то свалку, а в пяти домах полно польских офицеров, которые постоянно кричат и поют. Джеральд сейчас в Камеруне, ведет переговоры с французами, а Билли с флотом, бог знает где. Теперь у нас есть только повар и Джанет, которые присматривают за нами, и мы расположились «ночевать» в кабинете и золотой комнате, которые вам так понравились. В Лондон мы вообще не ездим, так как бензина мало, поезда затемнены и довольно грязные, а теперь говорят об ограничении питания в ресторанах. В том, что Карл прекрасно проводит время в Париже, мы нисколько не сомневаемся, как мы все ему завидуем! Ты должен передать ему привет, когда напишешь в следующий раз. Как мы согласны с вами по поводу этой ужасной войны. В правительстве здесь полностью доминируют эти ужасные люди из Лейбористской партии, и сэр Б. совершенно уверен, что они вместе с большевиками замышляют заговор против бедных, доблестных маленьких финнов. По крайней мере, говорит Дэдди, в следующем месяце они собираются «закрыть» газету «Дейли Уоркер ». Вы говорите, что если бы мы хотя бы часик побеседовали вместе, вы уверены, что мы могли бы помочь нашим странам в эти дни междоусобной ожесточенности. Вы правы, и я должен вам сказать, что это не так невозможно, как вы думаете. Лорд К. собирается в Соединенные Штаты в феврале, и Мириам поедет с ним. Разве не исключено, что вам придется поехать в Лиссабон под тем или иным предлогом? В «Гудвиндзе» ты всегда умел «найти оправдание, чтобы удовлетворить бабушку». Бабушка здорова? Вы знаете, что Кирилл все еще находится по тому же адресу в Цюрихе; Я знаю, что хотел бы увидеть тебя снова, кажется, это так долго. Конечно, Хельмут может воспользоваться домом в Ницце, ключи есть у агента в деревне, я только надеюсь, что он не поврежден, но кто знает, то, как французы ведут себя в последнее время, непостижимо. Пожалуйста, напишите еще раз поскорее, новость о том, что вы здоровы и все еще думаете о нас, принесла глоток свежего воздуха в нашу пыльную старую жизнь.

Твой настоящий друг,

БЕСС

Воскресенье, 26 января 1941 г.

Лондон

Дорогой Уолтер,

Я попрошу вас сжечь это письмо, как только вы его прочтете. Скажите KEF, что ему придется поставить с фабрики в Лионе все , что вы попросите. Напомните ему, что не французское Сопротивление выплачивало ему зарплату за последние десять месяцев. Я хочу, чтобы дымоходы снова дымили как можно скорее , иначе я продам весь завод. Будут ли ваши люди из Вермахта заинтересованы в покупке этого места? Если вы заинтересуетесь, я назначу вас агентом по обычной ставке. Несомненно, фабрика в свободной зоне Виши могла бы быть полезной в свете этой «торговли с уставным списком врагов»?

Я думаю, эти люди здесь начинают понимать, куда дует ветер, и уже немного пропала бравада. Запомните мои слова, что если ваши товарищи действительно вступят в конфликт с Советами, мы, британцы, не замедлим понять, что нужно делать.

Наш завод в Латвии теперь рухнул, когда его подорвали большевики, и я могу только сказать, как я рад, что планы относительно буковинского места не осуществились. Я формирую «Мозговой трест» (как сейчас говорят, из людей, которые согласны со мной по этим вопросам, чтобы, когда страна, наконец, образумится, мы были в состоянии что-то с этим сделать).

Вы правы насчет толпы Рузвельта; теперь, когда он уже в третий раз благополучно здесь, они будут разжигать здесь злобно-карательную позицию социалистической мафии. Однако. Рузвельт, как вы знаете, не Америка, и пока ваши люди не сделают ничего глупого (например, не сбросят бомбу на Нью-Йорк), лишь небольшое количество людей захочет взять в руки оружие, если это означает снести кассовый аппарат. Сожгите это сейчас,

Ваш, ГЕНРИ

58 Собирать все на скорую руку

Возможно, они не типичны для букв, которые я взял из цилиндра. Я разложил их все по столу. Некоторые были написаны под выгравированными заголовками, некоторые — на бумаге, вырванной из тетрадей. Что у них было общего?

Я потряс крошечную баночку с кристаллами силикагеля, которые помогали сохранять документы сухими, и пролистал желтостраничную, грубо отпечатанную книгу с именами и адресами. Я задавался вопросом, мог бы я прийти к выводу, что эти вещи входят в число величайших сокровищ современного мира. Я решил, что не буду, но да Кунья был более чем не в себе. Да Кунья, который мог сидеть и читать мне лекции о святости среднего класса.

Когда нацистская Германия приближалась к ушам своего создателя, важные шишки были заняты поиском сувениров из того, что они знали и любили, - например, денег.

Некоторым нравились большие картины, и они брали картины старых мастеров; некоторым нравились маленькие картинки, и они собирали коллекции марок; некоторым нравилась роскошь, они брали золото; некоторым нравилась «прекрасная эпоха», они употребляли героин; но у одного развился вкус к власти. Он взял эти письма. Когда вермахт напрягал зрение, пытаясь вглядеться сквозь туман Ла-Манша, был издан приказ о формировании британского марионеточного правительства. Немецким дипломатическим кругам было предложено связаться с вероятными сочувствующими, используя, насколько это возможно, индивидуальный подход. Таким образом, искренние, очаровательные, личные письма доходили до серьезных, очаровательных людей, которые могли быть готовы стать членами парламента поддерживаемого нацистами национал-социалистического правительства, которое должно было располагаться на Нормандских островах, пока Лондон не будет готов.

Эти письма были поданы с приходом Уайтера. Они были поданы снова в конце следующего лета, когда письма о марионеточных правительствах были адресованы искренним, обаятельным бессарабцам, украинцам и литовцам. Они пылились до тех пор, пока однажды в 1945 году один человек не понял, что эти письма от влиятельных людей могут облегчить жизнь в недружелюбном мире. Фрегаттенкапитан Кнобель, научный офицер немецкого военно-морского флота, взял пачку писем и банку героина и поднялся на борт подводной лодки типа XXI в Куксхафене. Да Кунья знал все о метеорологических буях и потратил час, запечатывая свою упаковку с боеприпасами для шантажа в канистру и повторно закрепляя водонепроницаемую пломбу. У Албуфейры он приказал командиру подводной лодки сбросить канистру, а затем да Кунья сошел на берег на резиновой лодке. Капитан подводной лодки потерял шлюпку и вскоре после этого расстался с жизнью, поскольку подводная лодка затонула со всеми руками. Что произошло, вероятно, никогда не станет известно. Лишь немногие модели XXI типа когда-либо контактировали с водой. Большинство из них были плотно сложены вместе, наполовину готовые, на стапелях Северной Германии, когда к ним подошли союзные армии. Насколько я знаю, целого XXI в мире нет нигде, если не считать дна Атлантического океана недалеко от Албуфейры. Томас понял, что подводная лодка, полная высокопоставленных нацистов, будет содержать ценную добычу - если вы не против покопаться в гниющих телах. Насколько сильно Томас был против, мы никогда не узнаем. Когда он вытащил канистры с героином, ему потребовалась помощь в избавлении от них. Он не мог найти более подходящего помощника, чем ХК, но они оба держались подальше от заповедников да Кунья.

Томас никогда не терял уважения к да Кунья. Он напрягся, когда да Кунья приблизился и ответил ему короткими односложными тонами немецкого флота. Как и все немцы, да Кунья владел португальским языком без акцента. Насколько Томас знал о цилиндре, определить сложно, но он догадался достаточно, чтобы шантажировать как минимум одного человека, упомянутого в нем, — Смита. Хотя Томас каждые шесть месяцев ездил с да Кунья проверять метеорологический цилиндр, до нашего совместного путешествия он не предпринял ни одной попытки поднять цилиндр со дна океана. У Томаса был только радиоприемник; у да Кунья мы украли передатчик, который вызывал цилиндр со дна моря, а не просто получал сигнал каждые двенадцать часов. Томас бросился за цилиндром, когда обнаружил, что да Кунья сбежал (как и предполагал ХК). Почему да Кунья хранил бумаги на морском дне? Он был шантажистом. Смит был «убежден»

оборудовать исследовательскую лабораторию. для него. Смита «уговорили» отозвать меня из Албуфейры. Сколько еще людей удалось убедить сделать что-то?

Я взял файл с пометкой OSTRA. («Устрица»: лежащая на дне моря с жемчужиной внутри, это был цилиндр да Кунья.) Я добавил буквы, которые взял с буя. Они образовали небольшую гору на ярком столе Долиша из красного дерева.

— Так вот в чем дело, — сказал Долиш. Он задумчиво фыркнул.

— Да, — сказал я. «Я предполагаю, что большинство этих людей в то или иное время жертвовали деньги «Движению молодой Европы».

— Очень хорошо, — сказал Долиш, — я знал, что ты справишься.

«Конечно, — сказал я, — особенно когда ты хотел отменить всю операцию».

Долиш посмотрел на меня поверх очков, и это меня очень раздражало.

— Более того, — сказал я, — вы знали, что эта девушка работала в Американском бюро по борьбе с наркотиками, но мне не сказали.

— Да, — вежливо ответил Долиш, — но она была сотрудницей очень низкого звена, и у меня не было желания препятствовать общению в группе. Мы молча смотрели друг на друга минуты две-три.

— Социальный, — поправил Долиш.

— Конечно, — согласился я. Долиш выпотрошил свою трубку перочинным ножиком.

— Когда Смит будет арестован? Я спросил.

— Арестован? — сказал Долиш. «Какой необычный вопрос; почему его арестовали?»

«Потому что он является краеугольным камнем международного фашистского движения, стремящегося к свержению демократического правительства». Я говорил это терпеливо, хотя и знал, что Долиш намеренно вводит меня в заблуждение.

Долиш сказал: «Вы, конечно, не представляете, что они могут посадить в тюрьму каждого, кто соответствует этому описанию. Где бы мы нашли для них место, и, кроме того, где бы боннское правительство взяло еще одну государственную службу?» Он сардонически улыбнулся и постучал по стопке документов. «Наши друзья здесь гораздо полезнее там, где они есть — до тех пор, пока они знают, что у правительства Его Величества есть эта маленькая кучка в подвале Кевина Касселя».

Он открыл ящик своего стола и достал еще более огромную папку документов. На лицевой стороне было написано «Движение молодой Европы» почерком Элис, и оно было наполнено месяцами работы, о которой Долиш никогда мне даже не рассказывал.

— Ты не понял своей роли, мой мальчик, — сказал он самодовольным голосом; «Мы не хотели, чтобы вы что-нибудь узнали . Каким-то образом мы знали, что вы заставите их сделать что-то нескромное.

Последнее слово

В прошлый вторник я отнес все материалы Кевину Касселю в его Центральный регистр. Он подписал и оттиснул официальную квитанцию и пожелал мне счастливого Рождества.

— Ну, переборщили, — сказал я . Почему он всегда улыбался?

Когда я ехал обратно через Рипли, пожилая женщина приклеивала к витрине своего магазина пучки ваты, чтобы написать «Счастливого Рождества». Снаружи мужчина расчищал лопатой путь к двери.

«Теперь вы видите, каково это, когда делается работа», — сказал Долиш и продолжил делать провокационные замечания по поводу лежания на солнце. Долиш созвал от моего имени подкомитет по структуре обучения. Это был мастерский ход в его борьбе с О'Брайеном за контроль над комитетом Стрэттона. Долиш включил всех членов комитета Стрэттона в подкомитет по структуре обучения, за исключением О'Брайена. Другими словами, это было похоже на то, как если бы О'Брайен проводил встречи взаперти, Доулиш был весь на коленях и локтях. Он сидел в своем потертом кожаном кресле и пускал клубы дыма в сторону герцога Веллингтона и говорил, что успех — это всего лишь состояние души.

Бернхард раскинулся по всему моему офису, но старался не заниматься никакой моей бумажной работой. Тринадцатисантиметровый объектив для «Никона» был покрыт абрикосовым джемом, и моя секретарша печатала половину текста в здании.

Я выгнал Бернхарда и его двадцать картонных папок, и, хотя он громко протестовал, он открыл магазин в другом месте. «И я должен тебе двухфунтовый мешок сахара», — сказал он, уходя.

«Кража сахара — это уголовное преступление», — проворчал я. — Разве ты не научился хорошим манерам в Кембридже?

«Единственное, чему я научился в Кембридже, — сказал Бернхард, — это тому, как надевать пятнадцатидюймовые брюки, не снимая предварительно ботинки чукка».

Алиса принесла мне немного сахара.

*

В пятницу я отправился с Чарли за рождественскими покупками в Вест-Энд. Она купила отцу подписку на «Плейбой» , а я отправил Бэиксу итонский галстук. Полагаю, каждый из нас боролся с истеблишментом по-своему. Она попыталась пошутить на мой счет по поводу теорий о таянии льда, в которые я верил; но я не ответил.

— Ваш старик — адмирал, не так ли? Я спросил.

— Да, мужчина мечты.

«Ну, — сказал я, — я хочу поговорить с ним об этом водолазном снаряжении. Лиссабон потерял его часть. Видите ли, это моя ответственность. Они хотят, чтобы я заплатил за это 250 фунтов стерлингов».

«Возвращайтесь ко мне, — сказала она, — я посмотрю, что можно сделать».

— Ты поможешь? Я сказал.

«Утешение, — сказала она, — утешение».

Приложения

1. Прослушивание телефонных разговоров «Когда вы разговариваете по телефону, вы кричите с крыши», — сказал однажды Айвор Батчер. В Великобритании прослушивается огромное количество телефонных разговоров. В США прослушивание телефонных разговоров — это целая индустрия.

1. Для прослушивания (комфортно) попросите кого-нибудь в ГПО переделать провода на рамке, чтобы у вашей "жертвы"

телефон звонит как вам, так и номеру, по которому он звонит. Все, что вам нужно сделать, это слушать или записывать. NB. Если вы хотите узнать, какой номер он набрал, вам понадобится устройство записи набора номера для подсчета цифр. 2. Нажмите. Поднесите свои «таперы» (коробку, ручные зажимы и зажимы-крокодилы) к BT (рамочному терминалу),

«Попробуйте» клеммы мокрым пальцем, чтобы получить тот, который вам нужен. Примечание: друг из ГП, который сможет рассказать вам о «парах» и о том, на каком расстоянии от телефона «жертвы» их можно снять, немного облегчит жизнь.

3. Нажмите только один вызов. Можно нагло это сделать из уличного зеленого шкафа, но сначала изучите особенности одежды инженеров ГПО.

4. Вас прослушивают? Часто ли вас прерывают в середине разговора, когда вы используете один конкретный телефон! (Примечание: пусть вас не вводит в заблуждение старомодная неэффективность, этому подвержены все телефоны GPO.) Замечаете ли вы иногда, что четкость и усиление увеличиваются примерно через минуту?

Это все из-за того, что подслушивающий неосторожно положил трубку. Мораль: не говорите ничего конфиденциального по телефону, но если действительно необходимо, обсудите пустяки в течение двух-трех минут в надежде, что подслушивающий повесит трубку.

2. Остин Баттерворт (Осси) В ноябре 1938 года DST, то есть французская МИ-5, хотела открыть сейф английской модели в некоем посольстве в Париже. Специальное отделение вывезло Осси из Паркхерста и попросило его поехать туда.

— Никс вам в помощь, — недоверчиво сказал Осси и сразу же вызвался добровольцем. С DST у него все в порядке, и они продержали его почти четыре месяца. Ценность Осси для них заключалась в его знании британских сейфов, которые тогда имелись в нескольких посольствах в Париже. Сейчас конечно любое посольство в здравом уме использует только сейфы, сделанные в своей стране. Однако еще до войны Осси заработал себе весьма приличную французскую гражданскую медаль, но какой-то бюрократ в Министерстве внутренних дел помешал ее вручению.

Осси всегда был очень усердным работником, и часто он снимал лондонский офис и регистрировал фирму в Буш-Хаусе, чтобы написать и узнать, какой сейф он собирается взломать. Пару раз он даже купил и установил одну и ту же модель, чтобы попрактиковаться. Возможно, в наши дни это не так уж и необычно, но в тридцатые годы это было настоящим научным преступлением. В апреле 1939 года DST снова одолжила Осси. На этот раз, не сообщив Лондону о своих намерениях (и очень мудро, поскольку министерство внутренних дел сошло бы с ума), они отправили Осси жить в Берлин. Большой счет и квартира в красивом многоквартирном доме на Баварской площади. Все, что нужно было сделать Осси, — это изучить литературу производителей сейфов. Иногда они заходили в один из выставочных залов, чтобы посмотреть на настоящую вещь. Когда началась война, Париж и Лондон боролись за Осси, и он провел годы войны, путешествуя по миру, взламывая сейфы для различных разведывательных организаций союзников. Весь этот опыт означал, что Осси приобрел много важных друзей «по всему миру», как говорят в разведке; то есть он был связующим звеном между многими отдельными организациями. При обычном режиме работы такие люди исчезают, когда их полезность истекает. Влияние Осси теперь было велико, и благодаря своим друзьям он пережил те роковые для агентов годы 1945-1948 годов. После войны Осси несколько раз возвращался в тюрьму, хотя офицер полиции обычно посылал в суд какого-нибудь ручного венчурного капиталиста, чтобы тот рассказал о своем военном послужном списке в так называемом «Сопротивлении». В послевоенном мире разведки Осси стал специалистом по документам. Обычное преступление уже не для него; он доставал секретные документы из сейфов. Документооборот процветал. Он «сделал бы» авиазавод для югославского посольства или югославское посольство для авиазавода. У Осси не было фаворитов среди клиентов. «Это было бы неправильно», — сказал он мне однажды. К этому времени Осси мог читать на дюжине языков достаточно, чтобы быть уверенным, что он не принесет обратно неправильные документы. Он также изучал фотографию на вечерних курсах LCC.

3. Операция «Бернхард». Идея производства фальшивых банкнот (PS5, PS10, PS20, PS50) с целью подорвать доверие к британской валюте, как утверждается, была вдохновлена выбросом Королевскими ВВС поддельных талонов на одежду и еду в отношении нацистской Германии. . Первоначальный план (сбросить записи с самолетов Люфтваффе) назывался «Операция Андреас», но позже был заменен операцией «Бернхард». Последний план заключался в том, чтобы использовать деньги для финансирования секретных операций. Банкноты, изготовленные в концентрационном лагере Ораниенбург (особое крыло 19), использовались для: 1. Покупки оружия у балканских партизан (чтобы сделать его менее опасным).

2. Финансирование службы прослушивания венгерского радио.

3. Купить информацию о местонахождении Муссолини (с целью организации спасения). 4. Заплатить Цицерону (300 000 фунтов стерлингов).

5. Доставка подарков арабским шейхам.

На последних этапах войны производственный центр был перенесен в Эбензее и на подземную фабрику недалеко от деревни Редль-Ципф (между Зальцбургом и Линцем). Молодой лейтенант СС, перевозящий партию валюты (а некоторые говорят, что и таблички тоже), оказывается в затруднительном положении, когда один из грузовиков ломается. Действуя по приказу, он сбрасывает упаковочные ящики в реку Траун и передает разбитый грузовик вермахту. Через некоторое время ломается второй грузовик; оно заброшено.

Когда британская валюта плывет по реке Траун к озеру Траунзее, армия США, которая к настоящему времени находится в оккупации, исследует второй грузовик. В нем они находят 21 миллион фунтов стерлингов в виде практически идеальных подделок. Принято считать, что оставшиеся грузовики отправились на немецкую военно-морскую научно-исследовательскую станцию (в озере испытывались самонаводящиеся торпеды).

Берега озера крутые, и исследование его представляет опасность из-за плота затопленной древесины, который висит на глубине примерно 100 футов под поверхностью воды. Дайверы не осмеливаются заходить под него.

В марте 1946 года неподалеку обнаруживают два тела. Оба мужчины служили на военно-морской исследовательской станции. В августе 1950 года — еще одна смерть: снова бывшего сотрудника Военно-морской исследовательской станции. Многие думали, что места этих смертей указывают на то, что плиты были спрятаны не в воде, а на возвышенностях над станцией. Ходили слухи, что эти покушения организовали русские, но связать их тоже не с чем.

В 1953 году « Ридерс Дайджест» профинансировал расследование, а в 1959 году немецкий журнал профинансировал другое и заявил, что обнаружил пластинки, заметки и секретные записи в близлежащем озере. Материал был помещен таким образом, чтобы его можно было восстановить. С тех пор их было еще несколько. Операцией «Бернхард» руководила СД (Sicherheitsdienst), подразделение безопасности и разведки СС, которое вызвало большую зависть среди других нацистских разведывательных подразделений своим экстравагантным доступом к такому большому количеству финансов.

4. Ольтерра

«Ольтерра» — итальянский танкер водоизмещением 4900 тонн, который затонул (хотя надстройка осталась выше ватерлинии) в заливе Альхесирас в начале Второй мировой войны. Итальянское правительство предложило поднять его и продать испанскому правительству. Цена составляла очень разумно. Итальянские спасатели прорезали дверь в корпусе ниже уровня воды. Затем он стал секретной гаванью для крошечных человеческих торпед (называемых итальянцами Майале — свиньи), которые прибыли в разобранном виде среди новых труб и котлов для « Ольтерры». Гавань Гибралтара находилась прямо на другом берегу залива. 5. Курьер

Изобретено немецким военно-морским флотом во время Второй мировой войны. Оригинальное устройство позволяло оператору средней квалификации посылать высокоскоростные сигналы (их можно было прочитать и декодировать только с помощью записывающего оборудования, оно было слишком быстрым для человеческого уха, чтобы его интерпретировать). . Циферблаты устанавливаются для подачи сигнала, затем цилиндр присоединяется к передатчику и рукоятка поворачивается для подачи сигнала. Во время войны сообщения были фотозаписаны в Ноймюнстере (Гольштейн). РН очень хотели его приобрести. После войны была разработана эта улучшенная версия.

6. Лейтенант Петерсон, Б.Т., Военный трибунал На первой странице было написано «Военный трибунал», а затем список содержания. Сначала доклад следственной комиссии, репатриировавшей этого офицера из Германии. Под ним было Обстоятельное письмо (рапорт о необходимости военного трибунала). Затем был список свидетелей, ордер на судебное заседание, показания обвиняемых и пачка карандашных стенограмм.

«Предательски вел переписку с противником (Германией)… предательски передал разведданные врагу… предательски передал информацию врагу». Разница между ними была для меня слишком тонкой. Я читал дальше: «Будучи военнопленным, он добровольно помогал врагу, присоединившись к организации, контролируемой врагом и известной как Британский свободный корпус, и работал на нее... не сообщив о своем аресте командиру учреждения, где он родился для получения заработной платы в соответствии со статьей 1085 Положений о военно-морском жалованье».

Белые места в досье были перечеркнуты диагональными синими линиями, чтобы предотвратить вставки. Пока я читал, сцена ожила. Первая послевоенная зима, актовый зал с кухонными столами, покрытыми морскими одеялами, старшие офицеры в блестящих пуговицах, обвиняемые в только что выданной форме; Бернард Томас Петерсон, офицер запаса-волонтер, захваченный немцами во время атак «человеческих торпед» на норвежское побережье в 1943 году. Обвинение вызвало в качестве первого свидетеля лейтенанта Джеймса, который в качестве члена SIB (Специального следственного отдела) был прикреплен к 30-му корпусу. , арестовал Петерсона в Ганновере 8 мая (День Победы). Лейтенант Джеймс заявил, что приказ штаба Монтгомери от 6 мая объявил использование немецкого транспорта незаконным. Действуя на основе информации, полученной по телефону, лейтенант Джеймс и два сержанта SIB отправились по адресу в пригороде Ганновера и там нашли Петерсона. При себе Петерсон имел Reisepass и Wehrpass на имя Герберта Путца и 200 ринггитов. Они были предъявлены суду. В чемоданах в комнате, где был найден Петерсон, находились еще 19 568 ринггитов, соболья шуба и 9-миллиметровый пистолет. МП18

Автоматический пулемет Бергмана с боеприпасами. Лейтенант Джеймс сказал, что они могут быть предоставлены суду. Судья-адвокат после консультации с председателем суда сказал, что они не потребуются, но должны быть доступны.

После того, как проводивший арест офицер обнаружил татуировку с номером группы крови у него под мышкой, Петерсон был арестован по подозрению в членстве в незаконной организации: СС. SIB продолжил: «В соседнем гараже был найден штабной автомобиль «Мерседес» с WM.

(Вермахт-Морская пехота) регистрация. В гараже и машине было 108 литров бензина. Автомобиль (который был целью визита) был передан немецкой командной организации под командованием фельдмаршала Буша в земле Шлезвиг-Гольштейн». Его также можно было бы предоставить суду. Лейтенант Джеймс в ответ на вопрос сказал, что единственным комментарием Петерсона по поводу его помещения под строгий арест как члена СС было то, что «битва началась в Севилье в 1936 году и еще не закончилась». »или слова на этот счет. Лейтенант Джеймс сказал, что, несмотря на превосходный английский Петерсона, он не подозревал его в том, что он является кем-то иным, кроме военнослужащего немецких вооруженных сил. Он встречал многих немецких солдат, которые жили и работали в Англии и, как следствие, хорошо говорили по-английски.

Я перевернул обесцвеченные страницы досье. После пленения немцами к Петерсону подошли два члена «Легиона Святого Георгия» (позже переименованного в «Британский фрайкорпс»). Его членами были в основном англичане или ирландцы, состоявшие до войны в Британском союзе фашистов. У многих из них было то, что сейчас называют расстройством личности, и все придерживались мнения, что Англия вскоре проявит смысл и присоединится к оккупированной немцами Европе в «крестовом походе» против России. В стенограмме говорилось:

ПРОКУРОР: Вы никогда не говорили предательского слова? ПЕТЕРСОН: Напротив, Англию очень любили.

Имя Нельсона упоминалось повсюду, как и имена всех британских героев. ПЛЮСЫ.

: Вы чувствовали, что Британию намеренно вводили в заблуждение ее лидеры. ПЕТЕРСОН: Да, сэр. ПЛЮСЫ. : Даже несмотря на то, что эти лидеры были избраны всенародным свободным голосованием? ПЕТЕРСОН: Да. ПЛЮСЫ.

: избирательный бюллетень, который ваши немецкие хозяева никогда не считали целесообразным вводить в Германии или в какой-либо из малых наций, которые она завоевала. ПЕТЕРСОН: Франция не была маленькой страной. ПЛЮСЫ. : Больше вопросов нет.

Защита просила разрешения представить в качестве доказательства подробности задачи Петерсона в норвежской операции, но ей было отказано. Он признался, что присоединился к Британскому добровольческому корпусу и учился в их учебном подразделении в Хильдесхайме. В транскрипции говорилось:

ПЛЮСЫ. : А во что ты был одет в это время?

ПЕТЕРСОН: Униформа БФК.

ПЛЮСЫ. : Я вам говорю, что вы носили форму нацистских СС, форму, которую члены этого суда имеют основания вспоминать с отвращением и отвращением. ПЕТЕРСОН: Это было...

ПЛЮСЫ. : Униформа, на фуражке которой был пресловутый символ «Мертвой головы», не так ли?

ПЕТЕРСОН: Да, но мы носили нарукавную повязку с изображением Юнион Джека. ПЛЮСЫ. : Другими словами, вы хотели служить сразу двум господам, вы хотели получить лучшее из обоих миров. Вы хотели быть на стороне победителей - гауптштурмфюрер СС и лейтенант РНВР ПЕТЕРСОН: Нет, конечно нет. ПЛЮСЫ.

: Суд, несомненно, сформирует собственное мнение. Я вернусь к этому моменту позже. Большая часть испытаний была связана с техническими знаниями, которые Петерсон предоставил в распоряжение ВМС Германии, которые начали заниматься водолазами и человеческими торпедами очень поздно в войне. Немецкий военно-морской флот впервые увидел демонстрацию «стиля водолаза» в олимпийском бассейне в Берлине весной 1943 года. Петерсон был проверен после его захвата и отправился в многоквартирный дом, который имелся у немецкого военно-морского флота в Берлине. Там он встретил Лавлесса, Джона Эмери и Джойса (Хоу-Хау), «но они считали себя немцами», тогда как «мы были лояльными англичанами, стремившимися обратить наших соотечественников в союзников Германии». Лавлесс убедил Петерсона оказать немцам свои услуги в качестве инструктора-водолаза. Он сказал: «Хорошо», достаточно скоро, чтобы оказаться в Хайлигенхафене, на восточной оконечности Кильского залива на Балтике, когда в январе 1944 года была сформирована первая группа «К» (Kleinkampfmittel-Verband: Small Battle-Weapon Force). Петерсон перевел Устав британских коммандос. и другие учебники для них и научили произносить английские матерные слова с безупречной точностью, чтобы сбить с толку часовых. К этому времени у Петерсона была форма немецкого военно-морского офицера, и, поскольку силы К отказались от значков званий, чтобы способствовать хорошим отношениям, новички приняли его как немецкого военно-морского офицера. ПЛЮСЫ. : Я вам сказал, что вы в это время стали немецким морским офицером. ПЕТЕРСОН: Нет.

ПЛЮСЫ. : Вы были в форме немецкого военно-морского офицера. Вчера вы сказали, что немецкий флот «полагался на вас». Цитирую: «Опирался на вас в обучении силы К». Ты это сказал или нет?

ПЕТЕРСОН: Да, но...

ПЛЮСЫ. : Вы сказали это. Очень хорошо. Как офицер Королевского флота вы получали зарплату. То есть вы знали, что вам зачисляют зарплату.

ПЕТЕРСОН: Да.

ПРОФИ: Более того, эта зарплата была не просто зарплатой лейтенанта РНВР исполнительной власти, но включала в себя дополнительную надбавку, выплачиваемую вам в связи с опасностью подводной войны и техническим характером этих обязанностей.

ПЕТЕРСОН: (Нет ответа.) ЗА. : Разве это не так?

ПЕТЕРСОН: Думаю, да.

ПЛЮСЫ. : Те же самые технические знания, которые так стремились освоить ваши новые немецкие хозяева. Знания, которые они «полагались на вас», чтобы передать их.

ПЕТЕРСОН: Да.

ПРОФИ: Как называются граждане, оказывающие надежную помощь с декларируемой целью свержения собственной законной власти?

ПЕТЕРСОН: (Неразборчиво.) ЗА. : Высказывайтесь, герр гауптштурмфюрер Путц, или лучше сказать лейтенант Петерсон?

ПЕТЕРСОН: Предатель, я полагаю, ты имеешь в виду.

ПЛЮСЫ. : Верно, младший лейтенант Бернард Томас Петерсон, RNVR, это называется Конструктивная измена.

Результатом стала каторга и кассирство. Я пролистал сопроводительные документы; заверенная копия приговора, подписанная председателем суда; и письмо подтверждающего офицера после согласования приговора.

Я закрыл файл.


Конец.