# Книги Крови, том 6

Клайв Баркер

Клайв Баркер

Книги Крови, том 6


ПОСЛЕДНЯЯ ИЛЛЮЗИЯ


ТО, ЧТО ПРОИЗОШЛО ПОТОМ - когда фокусник, загипнотизировав тигра в клетке, потянул за перевязанный шнур, выпустивший дюжину мечей на его голове, - стало предметом жарких споров как в баре театра, так и позже, когда выступление Суонна закончилось, на тротуаре 51-й улицы. Некоторые утверждали, что увидели, как открылось дно клетки в ту долю секунды, когда все остальные глаза были прикованы к опускающимся лезвиям, и увидели, как тигр стремительно унесся прочь, когда женщина в красном платье заняла его место за лакированной решеткой.Другие были так же непреклонны в том, что животного никогда не было в клетке с самого начала, его присутствие было просто проекцией, которая была погашена, когда механизм вытолкнул женщину из-под сцены; и это, конечно, с такой скоростью, что это обманывало глаза всех, кроме тех, кто был достаточно быстр и подозрителен, чтобы заметить это. А слова? Природа трюка, который превратил их за считанные секунды их блестящего падения из стали в лепестки розы, послужила еще одним поводом для дебатов. Объяснения варьировались от прозаических до сложных, но мало кому из толпы, покидавшей театр, не хватало какой-то теории. Споры не закончились и на этом, на тротуаре. Они бушевали, без сомнения, в квартирах и ресторанах Нью-Йорка.


Удовольствие, получаемое от иллюзий Свонна, было, казалось, двояким. Первое: зрелище самого обмана - в тот затаивший дыхание момент, когда неверие было если не приостановлено, то, по крайней мере, взято на цыпочки.И, во-вторых, когда момент был упущен и логика восстановлена, в дебатах о том, как был достигнут трюк.


"Как вы это делаете, мистер Суонн?" - не терпелось узнать Барбаре Бернштейн.


"Это магия", - ответил Суонн. Он пригласил ее за кулисы осмотреть клетку с тигром на предмет каких-либо признаков подделки в ее конструкции; она ничего не нашла. Она осмотрела мечи: они были смертоносными. А лепестки - ароматными. И все же она настаивала:


"Да, но на самом деле..." она наклонилась к нему ближе. "Ты можешь сказать мне, - сказала она, - я обещаю, что не пикну ни единым словом".


Он ответил ей медленной улыбкой вместо ответа.


"О, я знаю..." - сказала она. - "Ты собираешься сказать мне, что подписал какую-то клятву".


Совершенно верно, - сказал Суонн.


"- И вам запрещено разглашать какие-либо торговые секреты".


"Мое намерение - доставить тебе удовольствие", - сказал он ей. - "Разве я потерпел неудачу в этом?"


"О нет", - ответила она без малейшего колебания. "Все говорят о шоу. Ты - тамада Нью-Йорка".


"Нет", - запротестовал он.


"По правде говоря, - сказала она, - я знаю людей, которые отдали бы свои зубы, чтобы попасть в этот театр. И провести экскурсию с гидом за кулисы ... что ж, мне будут завидовать все.'


- Я рад, - сказал он и коснулся ее лица. Она явно ожидала такого шага с его стороны. Ей было бы чем еще похвастаться: ее воспитанием человеком, которого критики окрестили Магом Манхэттена.


"Я бы хотел заняться с тобой любовью", - прошептал он ей.


"Здесь?" - спросила она.


"Нет", - сказал он ей. "Не на расстоянии слышимости от тигров".


Она рассмеялась. Она предпочитала своих любовников на двадцать лет моложе Суонна - он выглядел, как заметил кто-то, как мужчина в трауре по своему профилю, но его трогательного остроумия не мог предложить ни один мальчик. Ей нравился привкус распада, который она чувствовала под его джентльменской внешностью.Суонн был опасным человеком. Если она откажет ему, то, возможно, никогда не найдет другого.


"Мы могли бы поехать в отель", - предложила она.


"Отель, - сказал он, - это хорошая идея".


На ее лице промелькнуло сомнение.


- А как же твоя жена?.. - спросила она. - Мы могли бы увидеться.


Он взял ее за руку. - Значит, мы будем невидимыми?


Тм "Серьезный".'


"Я тоже", - настаивал он. "Поверь мне; видеть - еще не значит верить. Я должен знать. Это краеугольный камень моей профессии". Она не выглядела особо обнадеженной. "Если кто-нибудь узнает нас, - сказал он ей, - я просто скажу им, что их глаза обманывают".


Она улыбнулась, и он поцеловал ее. Она ответила на поцелуй с несомненным пылом.


- Чудесно, - сказал он, когда их рты разомкнулись. - Пойдем, пока тигры не начали сплетничать?


Он провел ее через сцену. Уборщики еще не закончили свое дело, и на досках были разбросаны бутоны роз. Некоторые были растоптаны, некоторые нет. Свэнн взял ее за руку и направился туда, где лежали цветы.


Она наблюдала, как он наклонился, чтобы сорвать с земли розу, очарованная этим жестом, но прежде чем он смог снова выпрямиться, что-то в воздухе над ним привлекло ее внимание. Она подняла глаза, и ее взгляд встретился с кусочком серебра, который прямо сейчас летел к нему. Она попыталась предупредить его, но меч был быстрее ее языка. В последний возможный момент он, казалось, почувствовал опасность, в которой находился, и оглянулся, держа бутон в руке, когда острие уперлось ему в спину. Мгновенный толчок меча пронзил его тело до рукояти. Кровь хлынула из его груди и забрызгала пол. Он не издал ни звука, но упал вперед, снова выдвинув меч на две трети длины из своего тела, когда ударился о сцену.


Она бы закричала, но ее внимание привлек звук из беспорядка магических аппаратов, разложенных за кулисами позади нее, приглушенное рычание, которое, несомненно, было голосом тигра. Она замерла. Вероятно, там были инструкции о том, как лучше всего усмирять бродячих тигров, но, поскольку она родилась и выросла на Манхэттене, с этими приемами она не была знакома.


- Свонн? - позвала она, надеясь, что это все же может быть какой-то барочной иллюзией, разыгранной исключительно для нее. -Свонн.Пожалуйста, встань.


Но волшебник просто лежал там, где упал, лужа растекалась из-под него.


- Если это шутка, - раздраженно сказала она, - то мне не смешно.Когда он не отреагировал на ее замечание, она попробовала смягчить тактику. "Суонн, милая моя, я бы хотел уйти сейчас, если ты не возражаешь".


Рычание раздалось снова. Ей не хотелось оборачиваться и искать его источник, но в равной степени она не хотела, чтобы на нее напали сзади.


Она осторожно огляделась. Крылья были погружены в темноту. Беспорядок вещей мешал ей определить точное местонахождение зверя. Однако она все еще могла слышать его: его поступь, его рычание. Шаг за шагом она продвигалась к перрону сцены. Закрытые шторы отделяли ее от аудитории, но она надеялась, что сможет забраться под них до того, как тигр доберется до нее.


Когда она попятилась к тяжелой ткани, одна из теней за кулисами утратила свою двусмысленность, и появилось животное. Это было не так красиво, как она думала, находясь за решеткой. Оно было огромным, смертоносным и голодным. Она опустилась на корточки и потянулась к краю занавески. Ткань оказалась тяжеловесной, и ей было труднее поднять ее, чем она ожидала, но ей удалось наполовину просунуть ее под драпировку, когда, прижав голову и руки к доскам, она почувствовала глухой удар приближающегося тигра.Мгновением позже она почувствовала всплеск его дыхания на своей спине и закричала, когда он вцепился когтями в ее тело и потащил ее от вида безопасности к своим дымящимся челюстям.


Даже тогда она отказалась расстаться с жизнью. Она пинала его, вырывала шерсть пригоршнями и наносила град ударов по морде. Но ее сопротивление было незначительным перед лицом такой власти; ее атака, при всей ее ярости, ни на йоту не замедлила зверя. Он разорвал ее тело одним небрежным ударом. К счастью, с этой первой раной ее чувства отказались от всяких претензий на правдоподобие и вместо этого занялись нелепым вымыслом. Ей показалось, что она откуда-то услышала аплодисменты и одобрительный рев аудитории, и что вместо крови, которая, несомненно, вытекала из ее тела, появились фонтаны сверкающего света. Агония, от которой страдала хернерв-эндингс, ее совсем не тронула.Даже когда животное разделило ее на три или четыре части, ее голова лежала на боку на краю сцены и смотрела, как терзают ее туловище и пожирают конечности.


И все это время, когда она задавалась вопросом, как все это могло быть возможно - что ее глаза могли дожить до того, чтобы стать свидетелями этой тайной вечери, - единственным ответом, который пришел ей в голову, был ответ Ванна:


"Это магия", - сказал он.


Действительно, она думала именно об этом, о том, что это, должно быть, волшебство, когда тигр неторопливо подошел к ее голове и проглотил ее одним укусом.


Гарри Д'Амуру нравилось верить, что среди определенного круга людей у него была хоть какая-то репутация - кружок, в который, увы, не входили его бывшая жена, кредиторы или те анонимные критики, которые регулярно отправляли собачьи экскременты в почтовый ящик его офиса. Но женщина, которая сейчас говорила по телефону, ее голос был полон такой печали, что она, возможно, плакала полгода и собиралась начать снова, она знала его таким, каким он был.


"Мне нужна ваша помощь, мистер Д'Амур; очень нужна".


"В данный момент я занят несколькими делами", - сказал он ей. - "Может быть, ты могла бы приехать в офис?"


"Я не могу выйти из дома", - сообщила ему женщина.Пока я все не объясню. Пожалуйста, приходи.


Он испытывал сильное искушение. Но было несколько громких дел, одно из которых, если не будет раскрыто в ближайшее время, может привести к братоубийству. Он предложил ей попробовать в другом месте.


"Я не могу пойти к кому попало", - настаивала женщина.


"Почему я?"


"Я читал о тебе. О том, что произошло в Бруклине".


Упоминание о его самой заметной неудаче было не самым надежным способом заручиться его услугами, подумал Гарри, но это определенно привлекло его внимание. То, что произошло на Уайкофф-стрит, началось достаточно невинно, с мужа, который нанял его шпионить за своей неверной женой, и закончилось на верхнем этаже дома Ломаксов, когда мир, который, как он думал, он знал, вывернулся наизнанку. Когда подсчет тел был закончен, а выжившие священники отправлены на тот свет, у него остался страх перед лестницей и больше вопросов, чем он когда-либо получал по эту сторону семейного заговора. Ему не доставляло удовольствия напоминание об этих ужасах.


"Я не люблю говорить о Бруклине", - сказал он.


"Простите меня, - ответила женщина, - но мне нужен кто-нибудь, у кого есть опыт общения с ... с оккультизмом". Она на мгновение замолчала. Он все еще мог слышать ее дыхание на линии: мягкое, но прерывистое.


"Ты нужен мне", - сказала она. В этой паузе, когда слышался только ее страх, он уже решил, какой ответ он даст.


Пока не появятся.'


"Я благодарна тебе", - сказала она. "Дом находится на 61-й Восточной улице", - Он записал детали. Ее последними словами были: "Пожалуйста, поторопись". Затем она положила трубку.


Он сделал несколько звонков в тщетной надежде успокоить двух своих наиболее легковозбудимых клиентов, затем надел куртку, запер офис и начал спускаться по лестнице. На лестничной площадке и в вестибюле стоял резкий запах. Подойдя к входной двери, он увидел Чаплина, уборщика, выходящего из подвала.


"Это место воняет", - сказал он мужчине.


"Это дезинфицирующее средство".


"Это кошачья моча", - сказал Гарри. "Сделай что-нибудь с этим, ладно? Мне нужно защищать репутацию".


Он оставил мужчину смеющимся.Особняк на Восточной 61-й улице был в отличном состоянии. Он стоял на выскобленном крыльце, потный, с неприятным запахом изо рта, и чувствовал себя неряхой. Выражение лица, встретившее его, когда открылась дверь, не разубедило его в этом мнении.


"Да?" - захотело знать оно.


"Я Гарри Д'Амур", - представился он. "Мне позвонили".


Мужчина кивнул. - Вам лучше войти, - сказал он без энтузиазма.


Внутри было прохладнее, чем снаружи; и слаще. В заведении пахло духами. Гарри последовал за неодобрительным лицом по коридору в большую комнату, на другой стороне которой - на восточном ковре, в узор которого было вплетено все, кроме цены, - сидел человек. Ей не шел ни черный цвет, ни слезы. Она встала и протянула руку.


"Мистер Д'Амур?"


"Да".


"Валентин принесет тебе что-нибудь выпить, если хочешь".


"Пожалуйста. Молоко, если у вас есть". В животе у него дрожало в течение последнего часа; фактически, с тех пор, как она заговорила о Вайкоффстрит.


Валентин вышел из комнаты, не сводя с Гарри своих глаз-бусинок до последнего возможного момента.


"Кто-то умер", - сказал Гарри, как только мужчина ушел.


"Совершенно верно", - сказала вдова, снова садясь.По ее приглашению он сел напротив нее, среди такого количества кушеток, что их хватило бы на целый гарем. "Мой муж".


Прошу прощения.'


"Нет времени сожалеть", - сказала она, каждый ее взгляд и жест выдавали ее слова. Он был рад ее огорчению; пятна слез и усталость портили красоту, которая, если бы он увидел ее неповрежденной, заставила бы его онеметь от восхищения.


"Говорят, что смерть моего мужа была несчастным случаем", - говорила она. "Я знаю, что это не так".


"Могу я спросить... ваше имя?"


"Прошу прощения. Меня зовут Суонн, мистер Д'Амур.Доротея Суонн. Возможно, вы слышали о моем муже?"


Волшебник?'


- Иллюзионист, - сказала она.


"Я читал об этом. Трагично".


"Вы когда-нибудь видели его выступление?"


Гарри покачал головой. - Я не могу позволить себе Бродвей, миссис Сванн.


"Мы расстались всего на три месяца, пока шло его шоу. Мы собирались вернуться в сентябре ..."


"Вернулся?"


"В Гамбург, - сказала она, - мне не нравится этот город. Он слишком горячий. И слишком жестокий".


"Не вини Нью-Йорк", - сказал он. "Он ничего не может с собой поделать".


"Возможно", - ответила она, кивая. "Возможно, то, что случилось со Свонном, случилось бы в любом случае, где бы мы ни были. Люди продолжают говорить мне: это был несчастный случай.Вот и все. Просто несчастный случай.'


"Но ты в это не веришь?"


Появился Валентин со стаканом молока. Он поставил его на стол перед Гарри. Когда он собрался уходить, она спросила: "Валентин. Письмо?"


Он странно посмотрел на нее, почти так, как будто она сказала что-то непристойное.


- Письмо, - повторила она.


Он вышел.


- Ты говорил...


Она нахмурилась. - Что?


"О том, что это был несчастный случай".


"О да. Я прожил со Сванном семь с половиной лет и научился понимать его так хорошо, как никто другой. Я научился чувствовать, когда он хочет, чтобы я был рядом, а когда нет. Когда он этого не делал, я уходил куда-нибудь и оставлял его наедине. Гению нужна конфиденциальность. И он был гением, вы знаете. Величайший иллюзионист со времен Гудини.'


"Это так?"


"Иногда я думаю - это было своего рода чудо, которое привело меня в его жизнь ..."


Гарри хотел сказать, что Суонн сошла бы с ума, если бы не сделала этого, но комментарий был неуместен.Она не хотела уговоров; не нуждалась в них.Возможно, она ни в чем не нуждалась, но ее муж снова жив.


"Теперь я думаю, что совсем его не знала, - продолжала она, - не понимала его. Я думаю, возможно, это был еще один трюк. Еще одна часть его магии".


"Некоторое время назад я назвал его волшебником", - сказал Гарри. - "Ты поправил меня".


"Так я и сделала", - сказала она, соглашаясь с его точкой зрения с извиняющимся видом. "Прости меня. Это говорил Сванн.Он ненавидел, когда его называли волшебником. Он сказал, что это слово должно быть сохранено для чудотворцев.'


"И он не был чудотворцем?"


"Раньше он называл себя Великим Претендентом", - сказала она.Эта мысль заставила ее улыбнуться.


Валентин появился снова, на его мрачном лице отразилось подозрение. В руках у него был конверт, который он явно не собирался отдавать. Доротее пришлось пересечь ковер и взять его из его рук.


"Разумно ли это?" - спросил он.


"Да", - сказала она ему.


Он развернулся на каблуках и разумно ретировался.


"Он убит горем", - сказала она. "Прости ему его поведение. Он был со Свонном с самого начала своей карьеры. Я думаю, что он любил моего мужа так же сильно, как и я.'


Она запустила палец в конверт и вытащила письмо. Бумага была бледно-желтой и тонкой, как паутинка.


"Через несколько часов после его смерти это письмо было доставлено сюда лично", - сказала она. "Оно было адресовано ему. Я открыла его. Думаю, вам следует его прочитать".


Она передала ему письмо. Почерк, которым оно было написано, был твердым и неизменным.


Доротея, написал он, если ты читаешь это, значит, я мертв.


Вы знаете, как мало я ценю сны, предчувствия и тому подобное; но в последние несколько дней в мою голову закрались странные мысли, и у меня появилось подозрение, что смерть очень близка ко мне. Если так, то так и есть. С этим ничего не поделаешь. Не тратьте время, пытаясь разобраться, почему и зачем; теперь это старые новости. Просто знай, что я люблю тебя и что я всегда любил тебя по-своему. Я сожалею о всех несчастьях, которые я причинил или причиняю сейчас, но это было не в моей власти.


У меня есть несколько инструкций относительно утилизации моего тела. Пожалуйста, придерживайтесь их дословно. Не позволяйте никому пытаться отговорить вас от выполнения моей просьбы.


Я хочу, чтобы за моим телом следили день и ночь, пока меня не кремируют. Не пытайтесь увезти мои останки обратно в Европу. Прикажите кремировать меня здесь, как можно скорее, а затем выбросьте прах в Ист-Ривер.


Моя милая, я боюсь. Не из-за плохих снов или того, что может случиться со мной в этой жизни, а из-за того, что мои враги могут попытаться сделать, когда я умру. Вы знаете, какими могут быть критики: они ждут, пока вы не сможете дать им отпор, а затем начинают настоящие убийства. Пытаться объяснять все это слишком долго, поэтому я должен просто довериться вам и сделать так, как я говорю.


Еще раз повторяю, я люблю тебя и надеюсь, тебе никогда не придется читать это письмо.


Ваш обожаемый,


Сванн.'


"Какая-то прощальная записка", - прокомментировал Гарри, перечитав ее дважды. Он сложил ее и вернул вдове.


"Я бы хотела, чтобы ты остался с ним", - сказала она. "Посиди с трупом, если хочешь. Просто пока не будут улажены все юридические формальности и я не смогу организовать его кремацию. Это не займет у них много времени. Сейчас над этим работает мой юрист.'


"Еще раз: почему я?"


Она избегала его взгляда. "Как он говорит в письме, он никогда не был суеверным. Но я суеверен. Я верю в приметы. И за несколько дней до его смерти в этом месте царила странная атмосфера. Как будто за нами наблюдали.'


"Вы думаете, его убили?"


Она поразмыслила над этим, затем сказала: "Я не верю, что это был несчастный случай".


"Эти враги, о которых он говорит ..."


"Он был великим человеком. Ему завидовали".


"Профессиональная ревность? Это мотив для убийства?"


"Мотивом может быть что угодно, не так ли?" - спросила она. "Людей убивают из-за цвета их глаз, не так ли?"


Гарри был впечатлен. Ему потребовалось двадцать лет, чтобы понять, насколько все произвольно. Она произнесла это как обычную мудрость.


"Где твой муж?" - спросил он ее.


"Наверху", - сказала она. "Я приказала перенести тело сюда, где я могла бы присматривать за ним. Я не могу притворяться, что понимаю, что происходит, но я не собираюсь рисковать пренебрегать его инструкциями.'


Гарри кивнул.


"Суонн был моей жизнью", - добавила она мягко, ни о чем; и обо всем.


Она повела его наверх. Запах духов, который встретил его у двери, усилился. Хозяйская спальня была превращена в Часовню Упокоения, по колено в ветках и венках всех форм и разновидностей; их смешанные запахи граничили с галлюциногенными. Посреди всего этого изобилия на козлах стояла шкатулка - изысканное изделие из черного и серебряного металла. Верхняя половина крышки была открыта, плюшевая обивка откинута.По приглашению Доротеи он перешел вброд реку, чтобы взглянуть на покойного. Ему понравилось лицо Суонна; в нем были юмор и определенное лукавство; оно было даже по-своему красивым. Подробнее: это пробудило любовь Доротеи; у лица могло быть несколько лучших рекомендаций. Гарри стоял по пояс в цветах и, каким бы абсурдным это ни было, почувствовал укол зависти к любви, которой, должно быть, наслаждался этот человек.


"Вы поможете мне, мистер Д'Амур?"


Что он мог сказать, кроме: "Да, конечно, я помогу". Это, и: "Зовите меня Гарри".


Сегодня вечером в Павильоне Винга его будет не хватать. Последние шесть с половиной лет он занимал лучший столик в ресторане каждую пятницу вечером, съедая за один присест достаточно, чтобы компенсировать недостаток изысканности и разнообразия в его рационе в остальные шесть дней недели. Это угощение - лучшая китайская кухня к югу от Канал-стрит - было бесплатным, благодаря услугам, которые он когда-то оказал хозяину. Сегодня вечером стол опустеет.


Не то чтобы его желудок страдал. Он просидел со Свонном всего час или около того, когда Валентин подошел и сказал:


"Как тебе нравится твой стейк?"


"Просто стесняюсь сожженных", - ответил Гарри.


Валентину ответ не слишком понравился. "Терпеть не могу пережаривать хороший стейк", - сказал он.


"А я ненавижу вид крови, - сказал Гарри, - даже если это не моя собственная".


Шеф-повар явно разочаровался во вкусе своего гостя и повернулся, чтобы уйти.


"Валентин"?


Мужчина огляделся.


"Это твое христианское имя?" - спросил Гарри.


"Христианские имена - для христиан", - последовал ответ.


Гарри кивнул. - Тебе не нравится, что я здесь, я прав?


Валентин ничего не ответил. Его взгляд переместился на открытый гроб.


"Я не собираюсь задерживаться здесь надолго, - сказал Гарри, - но пока я здесь, разве мы не можем быть друзьями?"


Взгляд Валентина снова нашел его.


"У меня нет друзей", - сказал он без враждебности или жалости к себе. "Не сейчас".


"Хорошо. Мне жаль".


"За что тут извиняться?" - хотел знать Валентин. "Суонн мертв. Все кончено, если не считать криков".


Скорбное лицо стоически отвергало слезы. Гарри догадался, что камень промок бы быстрее. Но там было горе, и тем более острое из-за того, что он был немым.


"Один вопрос".


"Только один?"


"Почему ты не хотел, чтобы я прочитал его письмо?"


Валентин слегка приподнял брови; они были настолько изящны, что их можно было нарисовать карандашом. "Он не был сумасшедшим", - сказал он. "Я не хотел, чтобы вы думали, что он сумасшедший, из-за того, что он написал. То, что вы читаете, вы держите при себе. Суонн был легендой. Я не хочу, чтобы его память была искажена.'


"Тебе следует написать книгу", - сказал Гарри. "Расскажи всю историю раз и навсегда. Ты был с ним долгое время, я слышал".


"О да", - сказал Валентин. "Достаточно долго, чтобы узнать лучше, чем говорить правду".


Сказав это, он ушел, оставив цветы вянуть, а Гарри с большим количеством головоломок на руках, чем у него было вначале.


Двадцать минут спустя Валентин принес поднос с едой: большой салат, хлеб, вино и стейк. В нем не хватало одного градуса древесного угля.


"Именно так, как мне нравится", - сказал Гарри и принялся жевать.


Он не видел Доротею Суонн, хотя, видит Бог, думал о ней достаточно часто. Каждый раз, когда он слышал шепот на лестнице или шаги по устланной ковром площадке, он надеялся, что в дверях появится ее лицо с приглашением на губах. Возможно, не самая уместная мысль, учитывая близость трупа ее мужа, но что бы сейчас заботило иллюзиониста? Он был мертв и исчез. Если бы у него была хоть капля душевного благородства, он бы не хотел видеть, как его вдова тонет в своем горе.


Гарри выпил полграфина вина, принесенного Валентином, и когда - три четверти часа спустя - мужчина снова появился с кофе и кальвадосом, он попросил его оставить бутылку.


Приближались сумерки. На Лексингтон-энд-Терри было шумно. От скуки он стал наблюдать за улицей из окна. Двое влюбленных громко поссорились на тротуаре и остановились только тогда, когда брюнетка с заячьей губой и пекинес бесстыдно наблюдали за ними. В особняке напротив шли приготовления к вечеринке: он наблюдал за любовно накрытым столом и зажженными свечами. Через некоторое время слежка начала угнетать его, поэтому он позвонил Валентину и спросил, есть ли у него портативный телевизор, к которому он мог бы иметь доступ. Никто не сказал, чем обеспечил, и в течение следующих двух часов она сидела с маленьким черно-белым монитором на полу среди орхидей и лилий, наблюдая за тем, какие бессмысленные развлечения он предлагал, серебристая люминесценция мерцала на цветах, как волнующий лунный свет.


Без четверти двенадцать, когда вечеринка на другой стороне улицы была в самом разгаре, подошел Валентин. - Хочешь стаканчик? - спросил он.


"Конечно".


"Молоко или что-нибудь покрепче?"


"Кое-что посильнее".


Он достал бутылку отличного коньяка и два бокала.Вместе они подняли тост за мертвеца.


"Мистер Суонн".


"Мистер Суонн".


- Если тебе понадобится что-нибудь еще сегодня вечером, - сказал Валентин, - я в комнате прямо над тобой. Миссис Суонн внизу, так что, если услышишь, что кто-то ходит, не волнуйся. Она плохо спит по ночам.'


"Кто знает?" Ответил Гарри.


Валентин оставил его бодрствовать. Гарри услышал шаги мужчины по лестнице, а затем скрип половиц этажом выше. Он вернул свое внимание к телевизору, но потерял нить фильма, который смотрел. До рассвета оставалось еще долго; тем временем Нью-Йорк устроит себе прекрасную праздничную ночь: танцы, драки, дурачье.


Картинка на телевизоре начала мерцать. Он встал и направился к съемочной площадке, но так и не добрался туда. В двух шагах от кресла, на котором он сидел, картина сложилась и погасла, погрузив комнату в кромешную тьму. Гарри Брайфлай успел заметить, что в окна с улицы не проникает свет. Затем началось безумие.


Что-то двигалось в темноте: неясные очертания поднимались и падали. Ему потребовалось мгновение, чтобы узнать их. Цветы! Невидимые руки разрывали венки и подношения на части и подбрасывали цветы в воздух. Он проследил за их падением, но они не упали на землю. Казалось, половицы потеряли всякую веру в себя и исчезли, так что цветы просто продолжали падать - вниз, вниз - сквозь пол комнаты внизу и через цокольный этаж, уносясь одному Богу известно куда. Страх охватил Гарри, как старого наркоторговца, обещающего ужасный кайф. Даже те несколько досок, которые оставались у него под ногами, становились иллюзорными. Через несколько секунд он пойдет путем цветов.


Он обернулся, чтобы найти стул, с которого встал, - некую фиксированную точку в этом головокружительном кошмаре. Стул все еще был там; он мог только различить его форму на ткацком станке. Сорванные цветы дождем посыпались на него, он потянулся за ними, но как только его рука взялась за подлокотник, пол под креслом завертелся, и теперь, при призрачном свете, который исходил из ямы, зиявшей у него под ногами, Гарри увидел, как оно проваливается в яму, переворачиваясь снова и снова, пока не стало размером с булавочный укол.


Потом все исчезло; и цветы исчезли, и стены, и окна, и все, черт возьми, исчезло, кроме него.


Не совсем все. Шкатулка Свонна сохранилась, ее крышка все еще была открыта, ее крышка аккуратно откинута, как простыня на детской кроватке. Козел исчез, как и пол под ним. Но гроб парил в темном воздухе для всего мира, как некая мрачная иллюзия, в то время как из глубин трюк сопровождался грохотом, похожим на барабанную дробь.


Гарри почувствовал, как последняя опора рушится под ним; почувствовал зов ямы. Как только его ноги оторвались от земли, эта земля превратилась в ничто, и на какое-то ужасающее мгновение он завис в Бездне, его руки искали край гроба.Его правая рука взялась за одну из ручек и благодарно обхватила ее. Его рука почти вывернулась из сустава, когда приняла на себя вес его тела, но он поднял другую руку и нащупал край гроба. Используя это как покупку, он подтянулся, как полутонувший моряк. Это была странная спасательная шлюпка, но тогда это было незнакомое море. Бесконечно глубокое, бесконечно ужасное.


Пока он пытался получше ухватиться за гроб, Гарри покачнулся, и, подняв глаза, обнаружил, что мертвец сидит прямо. Глаза Свонна широко раскрылись. Он направил их на Гарри; они были далеко не безобидными. В следующее мгновение мертвый иллюзионист вскакивал на ноги - плавающий гроб раскачивался с каждым движением все сильнее. Оказавшись в вертикальном положении, Свонн попытался сбросить своего гостя, вонзив свой клинок в костяшки пальцев Гарри. Гарри посмотрел на Свонна, умоляя его остановиться.


На Великого Претендента стоило посмотреть. Его глаза вылезали из орбит; рубашка была разорвана, чтобы показать выходное отверстие в груди. Оно кровоточило с новой силой. Дождь холодной крови пролился на запрокинутое лицо Гарри. И все еще каблук наступал на его руки. Гарри почувствовал, что его хватка ослабевает. Суонн, чувствуя приближение триумфа, начал улыбаться.


"Падай, мальчик!" - сказал он. "Падай!"


Гарри больше не мог этого выносить. В отчаянной попытке спастись он выпустил ручку в правой руке и потянулся, чтобы схватить Суонна за штанину. Его пальцы нащупали подол, и он потянул. Улыбка исчезла с лица иллюзиониста, когда он почувствовал, что теряет равновесие. Он потянулся за ним, чтобы ухватиться за крышку гроба для поддержки, но от этого жеста гроб только опрокинулся еще дальше. Плюшевая подушка пролетела мимо головы Гарри; за ней последовали цветы.


Суонн взвыл от ярости и нанес жестокий удар ногой по руке Гарри. Это была ошибка. Гроб сильно опрокинулся, и мужчина упал. Гарри успел разглядеть потрясенное лицо Суонна, когда иллюзионист падал мимо него. Затем он тоже ослабил хватку и полетел за ним.


Темный воздух со свистом пронесся мимо его ушей. Под ним галфы раскинули свои пустые руки. А затем, за шумом в его голове, раздался другой звук: человеческий голос.


"Он мертв?" - вопрошало оно.


"Нет, - ответил другой голос, - нет, я так не думаю. Как его зовут, Доротея?"


"Любовь".


"Мистер Д'Амур? Мистер Д'Амур?"


Падение Гарри несколько замедлилось. Под ним яростно взревели галфы.


Голос раздался снова, вежливый, но немелодичный. "Мистер Д'Амур".


- Гарри, - сказала Доротея.


При этом слове, произнесенном этим голосом, он перестал падать; почувствовал, что поднялся. Он открыл глаза. Он лежал на твердом полу, его голова находилась в нескольких дюймах от пустого экрана телевизора. Все цветы были расставлены по комнате, Сванн лежал в гробу, а Бог - если верить слухам - на своих Небесах.


"Я жив", - сказал он.


У него было немало зрителей для его воскрешения.Конечно, Доротея и двое незнакомцев. Один из них, обладатель голоса, который он услышал впервые, стоял у двери. Черты его лица были ничем не примечательны, за исключением бровей и ресниц, которые были бледными до невидимости. Его спутница стояла рядом. Она поделилась с ним этой удручающей банальностью, лишенной каких-либо черт, которые давали ключ к разгадке их натуры.


"Помоги ему подняться, ангел", - сказал мужчина, и женщина подчинилась. Она была сильнее, чем казалась, и с готовностью подняла Гарри на ноги. Его вырвало во время этого странного сна. Он чувствовал себя грязным и смешным.


- Что, черт возьми, произошло? - спросил он, когда женщина подвела его к креслу. Он сел.


"Он пытался тебя отравить", - сказал мужчина.


"Кто это сделал?"


"Валентин, конечно".


"Валентин"?


"Он ушел", - сказала Доротея. "Просто исчез". Ее трясло. "Я услышала твой крик и, войдя сюда, обнаружила тебя на полу. Я думал, ты собираешься умереть.'


"Все в порядке, - сказал мужчина, - теперь все в порядке".


"Да", - сказала Доротея, явно успокоенная его вежливой улыбкой. "Это юрист, о котором я тебе рассказывала, Гарри.Мистер Баттерфилд".


Гарри вытер рот. - Рад познакомиться, - сказал он.


- Почему бы нам всем не спуститься вниз? - И я могу заплатить мистеру Д'Амуру то, что ему причитается, - предложил Баттерфилд.


"Все в порядке, - сказал Гарри, - я никогда не беру плату, пока работа не сделана".


"Но это сделано", - сказал Баттерфилд. "Ваши услуги здесь больше не требуются".


Гарри бросил взгляд на Доротею. Она вырывала засохший антуриум из здорового в остальном кустарника.


"У меня был контракт оставаться с телом ..."


"Приготовления к захоронению тела Суонна приняты", - ответил Баттерфилд. Его вежливость осталась неизменной. "Не так ли, Доротея?"


"Сейчас середина ночи", - запротестовал Гарри. "Кремацию проведут самое раннее завтра утром".


Спасибо за вашу помощь, - сказала Доротея. - Но я уверена, что теперь, когда мистер Баттерфилд выздоровел, все будет хорошо. Просто замечательно.


Баттерфилд повернулся к своему спутнику.


"Почему бы тебе не выйти и не найти такси для мистера Амора?" - сказал он. Затем, взглянув на Гарри: "Мы же не хотим, чтобы ты ходил по улицам, не так ли?"


Всю дорогу вниз и в коридоре, пока Баттерфилд расплачивался с ним, Гарри хотел, чтобы Доротея возразила адвокату и сказала ему, что она хочет, чтобы Гарри остался. Но она даже не сказала ему ни слова на прощание, когда его выгнали из дома. Двести долларов, которые она получила, были, конечно, более чем достаточной компенсацией за несколько часов безделья, которые он провел там, но он с радостью сжег бы все счета за один знак того, что Доротее не все равно, что они расстаются. Совершенно очевидно, что она этого не сделала. По прошлому опыту его уязвленному эго потребовались бы полные двадцать четыре часа, чтобы оправиться от такого безразличия.


Он вышел из такси на 3-й, в районе 83-й улицы, и прошел в бар на Лексингтон, где, как он знал, мог бы поставить полбутылки бурбона между собой и своими мечтами.


Было уже далеко за час. Улица была пустынна, если не считать его самого и эха, которое недавно приобрели его шаги. Он завернул за угол на Лексингтон и стал ждать. Несколько ударов спустя Валентин обогнул тот же угол. Гарри схватил его за галстук.


"Неплохая петля", - сказал он, стаскивая мужчину с ног.


Валентин не делал попыток освободиться. - Слава Богу, ты жив, - сказал он.


"Не благодаря тебе", - сказал Гарри. "Что ты подсыпал в напиток?"


"Ничего", - настаивал Валентин. "Почему я должен?"


"Так как же получилось, что я оказался на полу? Откуда дурные сны?"


- Баттерфилд, - сказал Валентин. - Что бы тебе ни снилось, он принес с собой, поверь мне. Я запаниковал, как только услышал его в доме, признаю это. Я знаю, что должен был предупредить тебя, но я знал, что если не выберусь быстро, то не выберусь вообще.'


"Ты хочешь сказать, что он убил бы тебя?"


"Не лично; но да". Гарри посмотрел недоверчиво."Мы с ним давно знакомы".


"Добро пожаловать к нему", - сказал Гарри, отпуская галстук. "Я чертовски устал, чтобы больше терпеть это дерьмо". Он отвернулся от Валентина и пошел прочь.


"Подожди, - сказал другой мужчина, - я знаю, что был не слишком любезен с тобой там, в доме, но ты должен понять, что все будет плохо. Для нас обоих.'


"Я думал, ты сказал, что все закончилось, кроме криков?"


"Я так и думал. Я думал, у нас все подстроено. Потом приехал Баттерфилд, и я понял, насколько наивным был.Они не собираются давать Суонну покоиться с миром. Ни сейчас, ни когда-либо. Мы должны спасти его, Д'Амур.'


Гарри остановился и вгляделся в лицо мужчины.Встретив его на улице, подумал он, вы бы не приняли его за сумасшедшего.


- Баттерфилд поднимался наверх? - поинтересовался Валентин.


"Да, он это сделал. Почему?"


"Вы не помните, подходил ли он к гробу?"


Гарри покачал головой.


"Хорошо", - сказал Валентин. "Значит, оборона держится, что дает нам немного времени. Знаешь, Суонн был прекрасным тактиком. Но он мог быть неосторожным. Вот как они его поймали. Явная беспечность. Он знал, что они придут за ним. Я сказал ему прямо, я сказал, что мы должны отменить оставшиеся выступления и разойтись по домам. По крайней мере, там было какое-то святилище.'


"Вы думаете, его убили?"


- Иисус Христос, - сказал Валентин, почти отчаявшись в Гарри, - конечно, он был убит.


"Значит, его уже не спасти, верно? Этот человек мертв".


"Мертв; да. Прошлые спасения? нет".


"Ты со всеми говоришь на тарабарщине?"


Валентин положил руку на плечо Гарри: "О нет", - сказал он с неподдельной искренностью. "Я никому не доверяю так, как доверяю тебе".


"Это очень неожиданно", - сказал Гарри. "Могу я спросить, почему?"


"Потому что ты увяз в этом по уши, как и я", - ответил Валентин.


"Нет, я не такой", - сказал Гарри, но Валентин проигнорировал отказ и продолжил свою речь. "На данный момент мы, конечно, не знаем, сколько их там.Они могли просто послать Баттерфилда, но я думаю, что это маловероятно.'


"С кем Баттерфилд? Мафия?"


"Нам должно быть так повезло", - сказал Валентин. Он полез в карман и вытащил листок бумаги. "Это женщина, с которой был Сванн, - сказал он, - в тот вечер в театре. Возможно, она что-то знает об их силе".


Был свидетель?'


"Она не призналась, но да, была. Видите ли, я был его доверенным лицом. Я помог организовать несколько его измен, так что ни одна из них никогда не ставила его в неловкое положение. Посмотри, сможешь ли ты добраться до нее... - Он резко остановился. Где-то поблизости играла музыка. Это звучало как импровизация пьяного джазового оркестра на волынках; хрипящая, бессвязная саквояжная музыка. Лицо Валентина мгновенно превратилось в портрет хозяйки. "Боже, помоги нам ..." - тихо сказал он и начал пятиться от Гарри.


"В чем проблема?"


"Ты знаешь, как молиться?" - спросил его Валентин, когда они шли по 83-й улице. Громкость музыки возрастала с каждым интервалом.


"Я не молился двадцать лет", - ответил Гарри.


"Тогда учись", - последовал ответ, и Валентин повернулся, чтобы убежать.


Когда он это сделал, с севера по улице двинулась рябь темноты, приглушая блеск вывесок баров и уличных фонарей. Неоновая реклама внезапно погасла; из окон верхнего этажа послышались протесты, когда погас свет, и, словно воодушевленная проклятиями, музыка приобрела свежий и еще более беспокойный ритм. Над своей головой Гарри услышал воющий звук и, подняв голову, увидел на фоне облаков потрепанный силуэт, который тянулся щупальцами, как военный корабль, когда спускался на улицу, оставляя за собой запах гниющей рыбы. Его целью был явно Валент. Он кричал, перекрывая вопли, музыку и панику от отключения света, но не успел он крикнуть, как услышал крик Валентина из темноты; пронзительный крик, который был грубо оборван.


Он стоял в темноте, ноги не желали нести его ни на шаг ближе к тому месту, откуда донеслась мольба.Запах все еще щипал ему ноздри; понюхав его, он почувствовал, как к горлу подступает тошнота. А затем то же самое произошло и с огнями; волна энергии, зажигающая лампы и вывески баров, хлынула обратно по улице. Она достигла Гарри и переместилась к тому месту, где он в последний раз видел Валентина. Было пустынно; действительно, тротуар был пуст до самого следующего перекрестка.


Бредовый джаз прекратился.


Ища глазами человека, зверя или остатки того и другого, Гарри побрел по тротуару. В двадцати ярдах от того места, где он стоял, бетон был мокрым. Он был рад видеть, что это была не кровь; жидкость была цвета желчи и воняла до небес. Среди брызг было несколько осколков того, что могло быть человеческой тканью. Очевидно, Валентин сражался, и ему удалось вскрыть рану нападавшего. Дальше по тротуару были еще следы крови, как будто раненое существо проползло какой-то путь, прежде чем снова пуститься в бегство.Предположительно, с Валентином. Перед лицом такой силы Гарри знал, что его скудные способности ему бы совсем не помогли, но, тем не менее, он чувствовал себя виноватым. Он слышал крик - видел, как нападавший бросился на него, - и все же страх приковал его подошвы к земле.


Последний раз он испытывал страх, равный этому, на Уайкофф-стрит, когда демон-любовник Мими Ломакс наконец отбросил всякое притворство перед человечностью. Комната наполнилась запахом эфира и человеческой грязи, и демон стоял там в своей ужасающей наготе и показывал ему сцены, от которых его кишки превратились в воду. Они были с ним сейчас, эти сцены. Они будут с ним всегда.


Он посмотрел на клочок бумаги, который дал ему Валентин: имя и адрес были наспех нацарапаны, но их можно было разобрать.


Мудрый человек, напомнил себе Гарри, скомкал бы эту записку и выбросил в канаву. Но если события на Уайкофф-стрит чему-то его и научили, так это тому, что, однажды соприкоснувшись с такой зловредностью, какую он видел и о которой мечтал в последние несколько часов, от нее нельзя было избавиться случайным образом. Он должен был следовать за ней к ее источнику, какой бы отвратительной ни была эта мысль, и заключать с ней любые сделки, какие позволяла сила его рук.


Сейчас было неподходящее время заниматься подобными делами: должно было хватить настоящего. Он вернулся пешком в Лексингтон и поймал такси до адреса, указанного в газете.Он не получил ответа на звонок с надписью "Бернштейн", но разбудил швейцара и вступил с ним в неприятную дискуссию через стеклянную дверь. Мужчина был зол, что его подняли в такой поздний час; мисс Бернштейн не было в ее квартире, настоял он, и остался нетронутым, даже когда Гарри намекнул, что в этом вопросе может быть вопрос жизни и смерти. Только когда он достал свой бумажник, парень выказал наименьший проблеск беспокойства. Наконец, он впустил Гарри.


- Ее там нет, - сказал он, засовывая купюры в карман. - Ее не было несколько дней.


Гарри поднялся на лифте: у него болели голени, и спина тоже. Ему хотелось спать; бурбон, потом спать.В квартире, как и предсказывал швейцар, никто не ответил, но он продолжал стучать и звать ее.


"Мисс Бернштейн? Вы здесь?"


Изнутри не было никаких признаков жизни; по крайней мере, до тех пор, пока он не сказал:


"Я хочу поговорить о Суонне".


Он услышал вздох рядом с дверью.


"Там кто-нибудь есть?" - спросил он. "Пожалуйста, ответьте. Бояться нечего".


Через несколько секунд невнятный и меланхоличный голос пробормотал: "Суонн мертв".


По крайней мере, она там не была, подумал Гарри. Какие бы силы ни утащили Валентина, они еще не добрались до этого уголка Манхэттена. - Могу я поговорить с вами? - спросил он.


"Нет", - ответила она. Ее голос был пламенем свечи на грани исчезновения.


"Всего несколько вопросов, Барбара".


"Я в брюхе тигра", - последовал медленный ответ, - "и он не хочет, чтобы я тебя впускал".


Возможно, они добрались сюда раньше него.


- Ты не можешь дойти до двери? - уговаривал он ее. - Это не софар. . .'


"Но это съело меня", - сказала она.


"Попробуй, Барбара. Тигр не будет возражать. Дотянись".


По ту сторону двери царила тишина, затем послышалось шарканье. Она делала так, как он просил?Казалось, что так. Он слышал, как ее пальцы возятся с задвижкой.


"Вот и все", - подбодрил он ее. "Ты можешь это повернуть? Попробуй повернуть".


В последний момент он подумал: а что, если она говорит правду, и с ней там тигр? Отступать было слишком поздно, дверь открывалась. В коридоре не было никакого животного. Просто женщина и запах грязи. Она явно не мылась и не меняла одежду с тех пор, как сбежала из театра. Вечернее платье, которое она надела, было испачкано и порвано, ее кожа была серой от копоти.Он вошел в квартиру. Она двинулась по коридору прочь от него, отчаянно избегая его прикосновений.


"Все в порядке, - сказал он, - здесь нет тигра".


Ее широко раскрытые глаза были почти пусты; то, что в них ощущалось, было потеряно для здравомыслия.


"О, это так, - сказала она, - я в "тигре". Я в нем навсегда".


Поскольку у него не было ни времени, ни навыков, необходимых, чтобы избавить ее от этого безумия, он решил, что разумнее пойти на это.


"Как ты туда попала?" - спросил он ее. "В тигра?Это было, когда ты была со Сванном?"


Она кивнула.


"Ты помнишь это, не так ли?"


"О да".


"Что ты помнишь?"


"Там был меч; он упал. Он поднимал..." Она остановилась и нахмурилась.


"Что подбираешь?"


Внезапно она казалась более рассеянной, чем когда-либо. "Как ты можешь слышать меня, - удивлялась она, - когда я в "тигре"?Ты тоже в "тигре"?


"Может быть, так оно и есть", - сказал он, не желая слишком тщательно анализировать метафору.


"Ты же знаешь, мы здесь навсегда, - сообщила она ему. - Нас никогда не выпустят".


"Кто тебе это сказал?"


Она не ответила, но слегка склонила голову набок.


"Ты слышишь?" - спросила она.


"Слышишь?"


Она сделала еще один шаг назад по коридору. Гарри прислушался, но ничего не услышал. Однако растущего возбуждения на лице Барбары было достаточно, чтобы заставить его вернуться к входной двери и открыть ее. Лифт работал. Он мог слышать его мягкое гудение по всей площадке. Хуже того: освещение в коридоре и на лестницах ухудшалось; лампочки теряли силу с каждым шагом подъема на лифте.


Он вернулся в квартиру и подошел, чтобы взять Барбару за запястье. Она не протестовала. Ее взгляд был прикован к дверному проему, через который, казалось, она знала, что ее осудят.


"Мы пойдем по лестнице", - сказал он ей и вывел на лестничную площадку. Свет был на волосок от того, чтобы погаснуть. Он взглянул на номера этажей, отмеченные галочкой над дверями лифта. Это был верхний этаж, на котором они находились, или один из соседних? Он не мог вспомнить, и не было времени подумать, прежде чем свет полностью погас.


Он, спотыкаясь, шел по незнакомой территории земли с девушкой на буксире, моля Бога, чтобы найти лестницу до того, как лифт доберется до этого этажа. Барбара хотела задержаться, но он заставил ее ускорить шаг.Когда его нога нащупала верхнюю ступеньку, лифт закончил подъем.


Двери с шипением открылись, и лестничную площадку озарило холодное свечение. Он не мог видеть ее источник, да и не желал этого, но ее эффект заключался в том, что невооруженным глазом были видны все пятна и изъяны, каждый признак разложения и расползающейся гнили, которые пыталась замаскировать краска. Шоу привлекло внимание Гарри лишь на мгновение, затем он крепче сжал руку женщины, и они начали спускаться.Однако Барбару интересовал не побег, а то, что происходит на лестничной площадке. Занятая этим, она споткнулась и тяжело упала на Гарри. Они бы упали, но он ухватился за перила. Разозленный, он повернулся к ней. С лестничной площадки их не было видно, но свет пробрался вниз по лестнице и упал на лицо Барбары.Под его безжалостным изучением Гарри увидел, что она занята разложением. Увидел гниль в ее зубах и смерть в ее коже, волосах и ногтях. Без сомнения, он показался бы ей почти таким же, если бы она посмотрела, но она по-прежнему смотрела через плечо вверх по лестнице. Источник света двигался. Его сопровождали голоса.


Дверь открыта, - сказала женщина.


"Чего ты ждешь?" - ответил голос. Это был Баттерфилд.


Гарри затаил дыхание и запястье, когда источник света снова переместился, предположительно к двери, а затем частично затмился, исчезнув в квартире.


"Мы должны действовать быстро", - сказал он Барбаре. Она спустилась с ним на три или четыре ступеньки, а затем, без предупреждения, ее рука метнулась к его лицу, впившись ногтями в его щеку. Он отпустил ее руку, чтобы защититься, и в это мгновение она была уже далеко - поднималась по лестнице.


Он выругался и, спотыкаясь, бросился за ней, но ее прежняя медлительность прошла; она стала поразительно гибкой. При слабом свете, падавшем с лестничной площадки, он увидел, как она достигла верха лестницы и исчезла из виду.


"Я здесь", - крикнула она на ходу.


Он неподвижно стоял на лестнице, не в силах решить, идти ему или остаться, и поэтому вообще не мог пошевелиться. С тех пор, как на Уайкофф-стрит он возненавидел лестницы. На мгновение свет сверху вспыхнул, отбросив на него тени от перил; затем он снова погас. Он поднес руку к лицу. Она вырастила уилса, но крови было мало. На что он мог надеяться от нее, если отправится в герайд? Только еще больше того же. Она была проигранным делом.


Уже отчаявшись найти ее, он услышал звук из-за угла на верхней площадке лестницы; тихий звук, который мог быть либо шагом, либо вздохом. Она все-таки избежала их влияния? Или, возможно, даже не дошла до двери квартиры, но передумала и развернулась? Даже когда он взвешивал варианты, он услышал, как она сказала:


"Помоги мне ..." Голос был призраком призрака; но это, несомненно, была она, и она была в ужасе.


Он потянулся за своим пистолетом 38-го калибра и снова начал подниматься по лестнице.Еще до того, как он завернул за угол, он почувствовал, как у него зачесался затылок, а шерсть встала дыбом.


Она была там. Но и тигр тоже. Он стоял на земле, всего в нескольких футах от Гарри, его тело гудело от скрытой силы. Его глаза были расплавлены; его открытая пасть была невероятно большой. И там, уже в своей огромной глотке, была Барбара. Он встретился с ее глазами из тигриной пасти и увидел в них проблеск понимания, который был хуже любого безумия. Затем зверь мотнул головой взад-вперед, чтобы запихнуть добычу себе в кишечник. По-видимому, она была проглочена целиком. Крови не было ни на лестничной площадке, ни на морде тигра; только ужасающий вид лица девушки, исчезающего в туннеле на горле животного.


Она издала последний крик из живота существа, и когда оно поднялось, Гарри показалось, что зверь попытался выстрелить. Его лицо гротескно сморщилось, глаза сузились, как у смеющегося Будды, губы раздвинулись, обнажив серп блестящих зубов. За этой демонстрацией крик наконец утих. В этот момент тигр прыгнул.


Гарри выстрелил в его пожирающую тушу, и когда пуля встретила его плоть, ухмылка, пасть и вся полосатая масса развернулись в едином порыве. Внезапно все исчезло, и вокруг него осталась лишь россыпь пастельного конфетти, кружащаяся по спирали. Снимок вызвал интерес. В одной или двух квартирах раздавались возбужденные голоса, а свет, который сопровождал Баттерфилда из лифта, проникал через открытую дверь дома Бернштейнов. Он почти испытал искушение остаться и посмотреть на несущего свет, но осторожность пересилила его любопытство, и он повернулся и начал спускаться, перепрыгивая через две-три ступеньки за раз. Конфетти посыпалось ему вслед, как будто у него была своя жизнь. Возможно, жизнь Барбары; превратилась в бумажные обрывки и была выброшена.


Он добрался до вестибюля, запыхавшись. Там стоял швейцар, рассеянно глядя на лестницу.


"В кого-нибудь стреляли?" - спросил он.


"Нет, - сказал Гарри, - съедено".


Направляясь к двери, он услышал, как загудел лифт, спускаясь вниз. Возможно, просто лейтенант спустился на предрассветную прогулку. Возможно, нет.


Он оставил швейцара таким, каким нашел его, угрюмым и сбитым с толку, и выбежал на улицу, преодолев расстояние в два квартала между собой и многоквартирным домом, прежде чем остановился. Они не потрудились прийти за ним. Скорее всего, он не заслуживал их внимания.


Так что же ему теперь делать? Валентин был мертв, Барбара Бернштейн тоже. Сейчас он был ничуть не мудрее, чем в самом начале, за исключением того, что снова усвоил урок, преподанный ему на Уайкофф-стрит: когда имеешь дело с Безднами, разумнее никогда не верить своим глазам.В тот момент, когда ты доверился своим чувствам, в тот момент, когда ты поверил, что тигр - это тигр, ты был наполовину их.


Несложный урок, но, похоже, он забыл его, как последний дурак, и потребовались две смерти, чтобы преподать его заново. Возможно, было бы проще вытатуировать правило на тыльной стороне его ладони, чтобы он не мог проверить время без напоминания: никогда не верь своим глазам.


Принцип был все еще свеж в его памяти, когда он возвращался к своей квартире, а из подъезда вышел мужчина и сказал:


"Гарри".


Он был похож на Валентина; раненый Валентин, Валентин, которого комитет слепых хирургов расчленил и снова сшил вместе, но по сути тот же человек. Но тогда тигр выглядел как тигр, не так ли?


"Это я", - сказал он.


"О нет", - сказал Гарри. "Не в этот раз".


"О чем ты говоришь? Это Валентин".


"Так докажи это".


Другой мужчина выглядел озадаченным. "Сейчас не время для игр, - сказал он, - мы в отчаянном положении".


Гарри достал из кармана револьвер 38-го калибра и ткнул Валентайна в грудь. - Докажи это, или я пристрелю тебя, - сказал он.


"Ты что, с ума сошел?"


"Я видел, как тебя разрывали на части".


"Не совсем", - сказал Валентин. Его левая рука была перебинтована от кончика пальца до середины бицепса. "Это было прикосновение и уход ..." - сказал он, - "... но у всего есть своя ахиллесова пята. Вопрос лишь в том, чтобы найти правильное место.'


Гарри пристально посмотрел на мужчину. Он хотел верить, что это действительно Валентин, но это было слишком невероятно, чтобы поверить, что хрупкая фигурка перед ним могла пережить чудовище, которое он видел на 83-й улице. Нет, это была еще одна иллюзия. Как тигр: бумага и злоба.


Этот человек прервал ход мыслей Гарри. - Твой бифштекс... - сказал он.


"Мой стейк?"


"Тебе нравится, что она почти сгорела", - сказал Валентин. "Я протестовал, помнишь?"


Гарри вспомнил. - Продолжай, - сказал он.


"И ты сказал, что ненавидишь вид крови. Даже если это была не твоя собственная".


"Да", - сказал Гарри. Его сомнения рассеялись. "Это верно".


"Ты просил меня доказать, что я Валентин. Это лучшее, на что я способен". Гарри был почти убежден. "Во имя Господа, - сказал Валентин, - неужели мы должны обсуждать это, стоя на улице?"


"Тебе лучше войти".


Квартира была маленькой, но сегодня вечером в ней было душнее, чем когда-либо. Валентин сел так, чтобы хорошо видеть дверь. Он отказался от спиртного и средств первой помощи.Гарри налил себе бурбона. Он был на третьем выстреле, когда Валентин наконец сказал:


"Мы должны вернуться в дом, Гарри".


"Что?"


"Мы должны предъявить права на тело Суонна перед Баттерфилдом".


"Я уже сделал все, что мог. Это больше не мое дело".


- Значит, ты оставляешь Свонна в Яме? - спросил Валентин.


"Ей все равно, почему мне должно быть все равно?"


"Ты имеешь в виду Доротею? Она не знает, во что был вовлечен Суонн. Вот почему она такая доверчивая. Возможно, у нее есть подозрения, но, насколько это возможно, она невредима во всем этом. - Он сделал паузу, чтобы поправить положение своей поврежденной руки. "Знаешь, она была проституткой. Не думаю, что она тебе об этом говорила. Однажды Суонн сказал мне, что женился на ней, потому что только проститутки знают цену любви".


Гарри отпустил этот очевидный парадокс.


"Почему она осталась с ним?" - спросил он. "Он не был по-настоящему верен, не так ли?"


"Она любила его", - ответил Валентин. "В этом нет ничего необычного".


"А ты?"


"О, я тоже любила его, несмотря на его глупости. Вот почему мы должны ему помочь. Если Баттерфилд и его сообщники доберутся до бренных останков Суонна, всем придется за это поплатиться.'


"Я знаю. Я мельком видел дом Бернштейнов".


"Что ты видел?"


"Что-то и ничто", - сказал Гарри. "Я думал, тигр, но это было не так".


"Старые атрибуты", - прокомментировал Валентин.


"И с Баттерфилдом было что-то еще. Что-то, что пролило свет: я не видел, что".


"Кастрат", - пробормотал Валентин себе под нос, явно разочарованный. "Мы должны быть осторожны".


Он встал, это движение заставило его поморщиться. - Я думаю, нам пора идти, Гарри.


"Ты платишь мне за это?" - спросил Гарри, - "или я делаю все это из любви?"


"Ты делаешь это из-за того, что произошло на Вайкоффстрит", - последовал тихий ответ. "Потому что ты потерял бедную Мими Ломакс из-за Бездны, и ты не хочешь потерять Суонна. То есть, если ты еще этого не сделал".


Они поймали такси на Мэдисон-авеню и направились в резервную часть города на 61-ю улицу, всю дорогу храня молчание.Гарри хотел задать Валентину полсотни вопросов.Кто такой Баттерфилд, например, и в чем заключалось преступление Суонна - в том, что его преследовали до смерти и за ее пределами? Так много загадок. Но Валентин выглядел больным и не способным задавать вопросы. Кроме того, Гарри чувствовал, что чем больше он узнает, тем с меньшим энтузиазмом отнесется к путешествию, в которое они сейчас отправятся.


"Возможно, у нас есть одно преимущество", - сказал Валентин, когда они приблизились к 61-й улице. "Они не могут ожидать такой лобовой атаки. Баттерфилд предполагает, что я мертв, и, вероятно, думает, что ты прячешь голову в mortalterror.'


"Я работаю над этим".


"Тебе ничего не угрожает, - ответил Валентин, - по крайней мере, не так, как Сванну. Если бы они разорвали тебя на части, конечность за конечностью, это было бы ничто по сравнению с мучениями, которые они приготовили для мага.'


"Иллюзионист", - поправил его Гарри, но Валентин покачал головой.


"Он был волшебником и всегда им будет".


Водитель прервал Гарри прежде, чем тот успел процитировать Доротею по этому вопросу.


"Какой номер вы, люди, хотите?" - спросил он.


"Просто высади нас здесь, справа", - проинструктировал его Валентин. "И жди нас, понял?"


"Конечно".


Валентин повернулся к Гарри. - Дай этому человеку пятьдесят долларов.


Пятьдесят?


"Ты хочешь, чтобы он подождал или нет?"


Гарри отсчитал четыре десятки и десять монет в руке водителя.


"Тебе лучше оставить двигатель включенным", - сказал он.


"Все, что угодно, лишь бы угодить", - ухмыльнулся водитель.


Гарри присоединился к Валентину на тротуаре, и они прошли двадцать пять ярдов до дома. На улице все еще было шумно, несмотря на поздний час: вечеринка, подготовку к которой Гарри видел полночи назад, была в самом разгаре. Однако в резиденции Суоннов не было никаких признаков жизни.


Возможно, они не ожидают нас, подумал Гарри. Несомненно, эта лобовая атака была самой безрассудной тактикой, которую только можно себе представить, и, как таковая, могла застать врага врасплох. Но были ли такие силы когда-нибудь застигнуты врасплох? Была ли хоть минута в их червивых жизнях, когда их веки опускались и сон ненадолго овладевал ими? Нет. По опыту Гарри, только хорошие люди нуждались во сне; беззаконие и его приверженцы бодрствовали каждую минуту, планируя новые уголовные преступления.


"Как нам попасть внутрь?" - спросил он, когда они стояли перед домом.


"У меня есть ключ", - ответил Валентин и направился к двери.


Теперь отступать было некуда. Ключ был повернут, дверь открыта, и они вышли из относительной безопасности улицы. Внутри дом был таким же темным, каким казался снаружи. Ни на одном из этажей не было слышно никаких признаков человеческого присутствия.Возможно ли, что защита, которую Суонн воздвиг вокруг своего трупа, действительно дала отпор Баттерфилду, и что он и его соратники отступили? Валентайн почти сразу же развеял этот неуместный оптимизм, взяв Гарри за руку и наклонившись поближе к хисперу:


"Они здесь".


Сейчас было не время спрашивать Валентина, откуда он узнал, но Гарри сделал мысленную пометку поинтересоваться, когда или, вернее, если они выберутся из дома с еще не высунутыми языками.


Валентин был уже на лестнице. Гарри, чьи глаза все еще привыкали к слабому свету, проникавшему с улицы, пересек коридор вслед за ним. Другой человек уверенно двигался во мраке, и Гарри был рад этому. Если бы Валентин не потянул его за рукав и не повел по полуподвальной площадке, он вполне мог бы покалечить себя.


Несмотря на то, что сказал Валентин, здесь было слышно не больше людей, чем внизу, но когда они приблизились к хозяйской спальне, где лежал Суонн, гнилой зуб на нижней челюсти Гарри, который до недавнего времени не заживал, снова начал пульсировать, и его кишечник так и ныл, желая отдышаться. Предвкушение было мучительным. Он почувствовал едва сдерживаемое желание закричать и заставить врага раскрыть свои карты, если у него действительно были руки, чтобы их показывать.


Валентин подошел к двери. Он повернул голову в сторону Гарри, и даже в полумраке было очевидно, что страх берет свое и на него. Его кожа блестела; от него воняло свежим потом.


Он указал на дверь. Гарри кивнул. Он был готов, как никогда. Валентин потянулся к дверной ручке. Звук открывающегося замка показался оглушительно громким, но он не вызвал отклика ни из какой части дома. Дверь распахнулась, и их встретил пьянящий аромат цветов. Они начали разлагаться в вынужденной жаре дома; под запахом чувствовалась вонь. Более желанным, чем запах, был свет. Шторы в комнате были задернуты не полностью, и уличные фонари подчеркивали интерьер: цветы, скопившиеся как облака вокруг шкатулки; стул, на котором сидел Гарри, бутылка с кальвадосом рядом с ним; зеркало над камином, демонстрирующее комнату как таковую.


Валентин уже направлялся к гробу, и Гарри услышал, как он вздохнул, когда увидел своего старого учителя. Он не терял времени даром, но сразу же приступил к поднятию нижней половины крышки гроба. Однако это нанесло поражение его единственной руке, и Гарри отправился к нему на помощь, горя желанием поскорее закончить работу и убраться восвояси.Прикосновение к твердому дереву шкатулки вернуло его кошмару с силой, от которой перехватило дыхание: яма под ним раскрылась, иллюзионист поднялся со своего ложа, как неохотно просыпающийся спящий. Однако сейчас такого зрелища не было. Действительно, немного жизни в трупе могло бы облегчить работу. Суонн был крупным мужчиной, и его обмякшее тело не желало сотрудничать - это был недостаток. Простое поднятие его из ящика заняло все их дыхание и внимание. Он появился последним, хотя и неохотно, его длинные конечности болтались.


- Теперь... - сказал Валентин, - ... вниз.


Когда они двинулись к двери, что-то на улице дрогнуло, или им так показалось, потому что внутри внезапно стало светлее. Свет не был благосклонен к их ноше. Это показало грубость косметики, нанесенной на лицо Суонн, и растущее гниение под ней. У Гарри было всего мгновение, чтобы оценить это счастье, а затем свет снова стал ярче, и он понял, что это было не снаружи, а внутри.


Он посмотрел на Валентина и почти отчаялся. Люминесценция была еще менее милосердна к слуге, чем к хозяину; казалось, она сдирает плоть с лица Валентина. Гарри лишь мельком увидел, что там обнаружилось позже - события привлекли его внимание мгновением позже, - но он увидел достаточно, чтобы понять, что, если бы Валентин не был его помощником в этом предприятии, он вполне мог бы сбежать от него.


"Уберите его отсюда!" - крикнул Валентин.


Он отпустил ноги Свонна, оставив Гарри управлять Свонном Одной рукой. Однако труп оказался непокорным.Гарри сделал всего два проклятых шага к выходу, когда события приняли катастрофический оборот.


Он услышал, как Валентин выругался, и, подняв глаза, увидел, что зеркало перестало притворяться отражающим, и что что-то поднимается из его жидких глубин, принося с собой свет.


- Что это? Гарри выдохнул.


"Кастрат", - последовал ответ. "Ты пойдешь?"


Однако у него не было времени подчиниться паническому указанию Валентина, прежде чем спрятанная тварь сломала плоскость зеркала и вторглась в комнату. Гарри ошибся. Оно не несло с собой свет, когда пришло: оно было светом. Или, скорее, в его недрах полыхал какой-то холокост, сияние которого проникало сквозь тело создания любым доступным ему путем. Когда-то это был человек; гора в виде мужчины с животом и грудями неолитической Венеры. Но огонь в его теле исказил его истинность, вырвавшись наружу через ладони и пупок, прожег рот и ноздри до одной рваной дыры. Оно, как следует из названия, было незагрязненным; из этой дыры тоже лился свет. Благодаря этому увядание цветов ускорилось до нескольких секунд. Цветы увяли. В одно мгновение комната наполнилась зловонием гниющих овощей.


Гарри услышал, как Валентин позвал его по имени, один раз, и еще.Только тогда он вспомнил о теле в своих руках. Он отвел глаза от парящего Кастрата и отнес Суонна еще на ярд. Дверь была за его спиной и открыта. Он выволок свою ношу на лестничную площадку, когда Кастрат опрокинул гроб ногой. Он услышал шум, а затем крики Валентина. Последовала еще одна ужасная суматоха и высокий голос Кастрата, говорившего через дыру в его лице.


"Умри и будь счастлив", - говорилось в нем, и обрушился град мебели на стену с такой силой, что стулья впечатались в штукатурку. Однако Валентину удалось избежать нападения, или так показалось, мгновение спустя Гарри услышал крик кастрата. Это был ужасающий звук: жалкий и отвратительный. Он бы перестал слушать, но у него были заняты руки.


Он почти добрался до верха лестницы. Оттащив Сванна еще на несколько ступенек, он положил тело на землю. Свет в кастрате не был приглушен, несмотря на жалобы; он все еще мерцал на стене спальни, как летняя гроза. В третий раз за сегодняшний вечер - один раз на 83-й улице и снова на лестнице Бернштейн-плейс - Гарри заколебался. Если бы он вернулся, чтобы помочь Валентину, возможно, там были бы зрелища похуже, чем на Эвервикофф-стрит. Но на этот раз не могло быть никакого обращения. Без Валентина он был потерян. Он сбежал обратно по лестничной площадке и распахнул дверь.Воздух был густым; лампы раскачивались. Посреди комнаты висел Кастрат, все еще бросая вызов силе тяжести. Он держал Валентина за волосы. Другая его рука была занесена, указательный и средний пальцы растопырены, как два рога, он собирался выколоть глаза своему пленнику.


Гарри вытащил из кармана пистолет 38-го калибра, прицелился и выстрелил.Он всегда был плохим стрелком, когда ему давали больше времени на прицеливание, но в экстремальных ситуациях, когда инстинкт управлял рациональным мышлением, он был не так уж плох. Это был как раз такой случай. Пуля нашла шею кастрата и открыла еще одну рану. Возможно, скорее от удивления, чем от боли, она отпустила Валентина. Из отверстия в его шее вытекал свет, и он приложил к этому месту руку.


Валентин быстро вскочил на ноги.


"Еще раз", - крикнул он Гарри. "Стреляй еще!"


Гарри выполнил инструкцию. Его вторая пуля пробила грудь существа, третья - живот. Эта последняя рана казалась особенно травматичной; растянутая плоть, готовая лопнуть, лопнула - и струйка света, вытекшая из раны, быстро превратилась в поток, поскольку брюшная полость раскололась.


Кастрат снова взвыл, на этот раз в панике, и потерял всякий контроль над своим полетом. Он закачался, как проткнутый воздушный шар, к потолку, его толстые руки отчаянно пытались остановить мятеж в его субстанции. Но оно достигло критической массы; нанесенный ущерб было невозможно исправить. От него начали отваливаться куски его плоти. Валентин, то ли слишком ошеломленный, то ли слишком очарованный, стоял, глядя на распад, в то время как вокруг него сыпались куски вареного мяса. Гарри схватил его и потащил обратно к двери.


"Кастрат" наконец-то заслужил свое название, выпустив безутешную, пронзающую уши ноту. Гарри не стал ждать, чтобы увидеть свою кончину, а захлопнул дверь спальни, когда звук достиг устрашающей высоты, а окна разлетелись вдребезги.


Валентин ухмылялся.


"Ты знаешь, что мы сделали?" - сказал он.


"Неважно. Давай просто убираться отсюда к чертовой матери".


Вид трупа Свонна наверху лестницы, казалось, наказал Валентина. Гарри поручил ему помочь, и он сделал это настолько эффективно, насколько позволяло его ошеломленное состояние. Вместе они начали сопровождать иллюзиониста вниз по лестнице. Когда они достигли входной двери, сверху донесся последний вопль - кастрат разошелся по швам. Затем наступила тишина.


Переполох не остался незамеченным. Гуляки появились из дома напротив, на тротуаре собралась толпа ночных пешеходов. "Какая-то вечеринка", - сказал один из них, когда троица появилась.


Гарри наполовину ожидал, что такси бросит их, но он не учел подозрительности водителя. Мужчина вышел из машины и уставился в окно первого этажа.


"Ему нужна больница?" - спросил он, когда они укладывали Сванна на заднее сиденье такси.


"Нет", - ответил Гарри. "Он настолько хорош, насколько может быть".


"Ты поведешь машину?" - спросил Валентин.


"Конечно. Просто скажи мне, куда".


"Куда угодно", - последовал усталый ответ. "Просто убирайся отсюда".


"Подождите минутку, - сказал водитель, - я не хочу никаких проблем".


"Тогда тебе лучше уехать", - сказал Валентин. Водитель поймал взгляд своего пассажира. Что бы он там ни увидел, его следующими словами были:


"Я за рулем", и они рванули по Восточной 61-й улице, как пресловутые летучие мыши из ада.


"Мы сделали это, Гарри", - сказал Валентин, когда они были в пути несколько минут. "Мы вернули его".


- А эта штука? Расскажи мне о ней.


"Кастрат"? Что тут рассказывать? Баттерфилд, должно быть, оставил его сторожевым псом, пока не смог привлечь техника для расшифровки защитных механизмов Суонна.Нам повезло. Его нужно было доить. Это делает его нестабильным.'


"Откуда ты так много обо всем этом знаешь?"


- Это долгая история, - сказал Валентин. - И не для поездки на извозчике.


"И что теперь? Мы не можем ездить по кругу всю ночь".


Валентин посмотрел на тело, которое лежало между ними, подчиняясь всем прихотям подвески такси и мастерства ремонтников. Он осторожно положил руки Суонна себе на колени.


"Вы, конечно, правы", - сказал он. "Мы должны как можно быстрее организовать кремацию".


Такси подпрыгнуло на ухабе. Лицо Валентина просветлело.


"Тебе больно?" - спросил его Гарри.


"Я бывал и в худших переделках".


"Мы могли бы вернуться в мою квартиру и отдохнуть там".


Валентин покачал головой. "Не очень умно, - сказал он. - Это первое место, где они будут искать".


- Значит, мои кабинеты...


"Второе место".


"Ну, Господи, в этом такси рано или поздно кончится бензин".


В этот момент вмешался водитель.


"Скажите, люди, вы упоминали кремацию?"


"Возможно", - ответил Валентин.


"Только у моего шурина похоронный бизнес в Куинсе".


"Это так?" - спросил Гарри.


"Очень разумные цены. Я могу порекомендовать его. Нет".


- Не могли бы вы связаться с ним сейчас? - Спросил Валентин.


"Сейчас два часа ночи".


"Мы спешим".


Водитель протянул руку и поправил зеркало; он смотрел на Суонна.


"Вы не возражаете, если я спрошу, не так ли?" - сказал он. "Но это что за тело у вас там, сзади?"


"Так и есть", - сказал Гарри. "И он становится нетерпеливым".


Водитель издал улюлюкающий звук. "Черт!" - сказал он. "У меня была женщина, которая родила близнецов на этом сиденье; У меня были шлюхи, которые занимались бизнесом; Однажды у меня там даже был аллигатор. Но это превосходит их все! - Он на мгновение задумался, затем сказал: - Ты убил его, не так ли?


"Нет", - сказал Гарри.


"Думаю, мы бы направились к Ист-Ривер, если бы ты это сделал, а?"


"Все верно. Мы просто хотим достойной кремации. И Побыстрее".


Это понятно.'


"Как тебя зовут?" - спросил его Гарри.


"Уинстон Джовитт. Но все зовут меня Байроном. Я поэт, понимаешь? По крайней мере, по выходным".


"Байрон".


"Видишь ли, любой другой водитель был бы в шоке, верно?Обнаружив двух парней с телом на заднем сиденье. Но, как я это вижу, все это материально ".


"За стихи".


"Верно", - сказал Байрон. "Муза - непостоянная любовница.Ты должен брать ее там, где находишь, понимаешь?Кстати говоря, у вас, джентльмены, есть какие-нибудь идеи, куда вы хотите отправиться? '


"Сделай это своим кабинетом", - сказал Валентин Гарри. "И он может позвонить своему шурину".


- Хорошо, - сказал Гарри. Затем, обращаясь к Байрону:


"Направляйтесь на запад по 45-й улице до 8-й".


"Вы угадали", - сказал Байрон, и скорость такси удвоилась на расстоянии двадцати ярдов. "Скажите, - сказал он, - вы, ребята, любите стихи?"


"Сейчас?" - спросил Гарри.


"Я люблю импровизировать", - ответил Байрон. "Выбери тему.Любую тему".


Валентин крепко обнял свою раненую руку. Тихо он сказал: "Как насчет конца света?"


"Хорошая тема, - ответил поэт, - просто дай мне минуту или две".


"Так скоро?" - спросил Валентин.


Они пошли кружным путем в офисы, пока Байронджовитт пробовал подборку рифм для "Апокалипсиса". Эти лунатики бродили по 45-й улице в поисках того или иного человека; некоторые сидели в дверях, один растянулся на тротуаре. Ни такси, ни его пассажиры не ознакомились с ними более чем бегло.Гарри открыл входную дверь, и они с Байроном отнесли Суонна на третий этаж.


Офис был как дома: тесный и хаотичный. Они усадили Суонна во вращающееся кресло за запотевшими кофейными чашками, а на столе громоздились требования о выплате алиментов. Он выглядел самым здоровым из квартета.Байрон вспотел, как бык после подъема; Гарри чувствовал себя - и наверняка выглядел - так, словно не спал шесть дней; Валентин сидел, ссутулившись, в кресле для клиентов, настолько истощенный, что, возможно, был при смерти.


"Ты ужасно выглядишь", - сказал ему Гарри.


"Неважно", - сказал он. "Скоро все будет сделано".


Гарри повернулся к Байрону. - Как насчет того, чтобы позвонить этому твоему зятю?


Пока Байрон приступал к этому занятию, Гарри вернул свое внимание Валентину.


"У меня где-то здесь есть аптечка первой помощи", - сказал он. - "Может, мне перевязать эту руку?"


"Спасибо, но нет. Как и ты, я ненавижу вид крови. Особенно своей собственной".


Байрон разговаривал по телефону, отчитывая своего шурина за неблагодарность. "В чем твоя проблема? Я нашел тебе клиента! Я знаю, сколько времени, ради Бога, но бизнес есть бизнес...'


"Скажи ему, что мы заплатим вдвое больше, чем обычно", - сказал Валенун.


"Ты слышал это, Мел? Вдвое больше обычного гонорара. Так что приезжай сюда, ладно?" Он назвал адрес своему шурину и положил трубку. "Он идет сюда", - объявил он.


"Сейчас?" - спросил Гарри.


- Итак, - Байрон взглянул на часы. - У меня в животе такое ощущение, что мне перерезали горло. Как насчет того, чтобы поесть? У вас тут поблизости есть место на всю ночь?


"Есть одна в квартале отсюда".


"Ты хочешь поесть?" Байрон спросил Валентина.


"Я так не думаю", - сказал он. С каждой минутой он выглядел все хуже.


"О'кей", - сказал Байрон Гарри, - "Тогда только ты и я. У тебя есть десятка, которую я мог бы одолжить?"


Гарри дал ему счет, ключи от входной двери и заказал пончики и кофе, и Байрон отправился восвояси. Только когда Гарри ушел, он убедил поэта ненадолго умерить свой голод. Без него в офисе было удручающе тихо: Суонн сидел дома за письменным столом, Валентин заснул в другом кресле. Тишина вызвала в памяти другую подобную тишину, во время той последней, потрясающей ночи в доме Ломаксов, когда демон-любовник Мими, раненный отцом Гессе, ускользнул в стены на некоторое время, и оставил их ждать, зная, что это вернется, но не зная точно, когда и как. Они просидели шесть часов - Мими время от времени нарушала тишину смехом или тарабарщиной, - и первым, что Гарри узнал о ее возвращении, был запах кухонных экскрементов и крик Мими "Содомит!", когда Гессе отдался действию, которое его вера слишком долго запрещала ему. Больше тишины не было, и не надолго: только крики Гессе и мольбы Гарри о забвении. Все они остались без ответа.


Казалось, теперь он мог слышать голос демона; его требования, его приглашения. Но нет; это был всего лишь Валентин.Мужчина ворочал головой взад-вперед во сне, его лицо сморщилось. Внезапно он вскочил со стула, одно слово сорвалось с его губ:


"Суоннл"


Его глаза открылись, и когда они остановились на теле иллюзиониста, которое было откинуто в кресле напротив, слезы хлынули неудержимо, сокрушая его.


"Он мертв", - сказал он, как будто во сне забыл этот горький факт. "Я подвел его, Д'Амур. Вот почему он мертв. Из-за моей халатности.'


- Сейчас ты делаешь для него все, что в твоих силах, - сказал Гарри, хотя и знал, что эти слова были плохой компенсацией. - Лучшего друга и желать нельзя.


"Я никогда не был его другом", - сказал Валентин, глядя на труп полными слез глазами. "Я всегда надеялся, что однажды он полностью доверится мне. Но он так и не доверился".


"Почему бы и нет?"


"Он не мог позволить себе доверять кому бы то ни было. Не в его ситуации". Он вытер щеки тыльной стороной ладони.


"Возможно, - сказал Гарри, - пришло время рассказать мне, о чем все это".


"Если ты хочешь услышать".


"Я хочу услышать".


"Очень хорошо", - сказал Валентин. "Тридцать два года назад Сванн заключил сделку с Галфами. Он согласился быть их послом, если они, взамен, дадут ему магию".


'Магия


"Способность творить чудеса. Преобразовывать материю.Околдовывать души. Даже изгнать Бога".


"Это чудо?"


"Это сложнее, чем ты думаешь", - ответил Валентин.


"Значит, Суонн был настоящим волшебником?"


"Действительно, он был таким".


"Тогда почему он не использовал свои силы?"


"Он использовал", - ответил Валентин. "Он использовал их каждый вечер, на каждом представлении".


Гарри был сбит с толку. - Я не понимаю. '


"Ничто из того, что Принц Лжи предлагает человечеству, не имеет наименьшей ценности, - сказал Валентин, - иначе оно бы не предлагалось. Сванн не знал этого, когда впервые заключал свой Завет. Но вскоре он понял. Чудеса бесполезны. Магия отвлекает от реальных забот.Это риторика. Мелодрама. '


"Так в чем же именно заключаются реальные проблемы?"


"Ты должен знать лучше меня", - ответил Валентин. "Может быть, общение? Любопытство? Конечно, не имеет ни малейшего значения, можно ли превратить воду в вино или Лазарю прожить еще один год".


Гарри понимал мудрость этого, но не понимал, как это привело волшебника на Бродвей. Как бы то ни было, ему не нужно было спрашивать. Валентин заново взялся за эту историю.По мере рассказа его слезы утихли; в черты его лица вернулись какие-то следы оживления.


"Сванну не потребовалось много времени, чтобы понять, что он продал свою душу за похлебку", - объяснил он. "И когда он это сделал, он был безутешен. По крайней мере, какое-то время. Затем он начал придумывать месть.'


"Как?"


Поминая имя Ада всуе. Используя магию, которой он хвастался как тривиальным развлечением, унижая могущество Бездн, выдавая их чудотворения за простую иллюзию. Видите ли, это был акт героической стойкости. Каждый раз, когда уловку Суонна объясняли ловкостью рук, Пропасти вздрагивали.'


"Почему они его не убили?" - спросил Гарри.


"О, они пытались. Много раз. Но у него были союзники. Агенты в их лагере, которые предупреждали его об их заговорах против него.Таким образом, он годами избегал их возмездия".


"До сих пор?"


"До сих пор", - вздохнул Валентин. "Он был неосторожен, как и я. Теперь он мертв, и Бездны жаждут заполучить его".


"Я вижу".


Но мы не были полностью не готовы к такому повороту событий. Он принес свои извинения Небесам; и я осмелюсь надеяться, что ему простили его прегрешения. Молитесь, чтобы он простил. Сегодня на карту поставлено нечто большее, чем его спасение.'


"И твои тоже?"


"Все мы, кто любил его, запятнаны, - ответил Валентин, - но если мы сможем уничтожить его физические останки до того, как на них заявят права Галфы, мы еще сможем избежать последствий его Соглашения".


"Почему ты так долго ждал? Почему ты просто не похоронил его в день смерти?"


Их адвокаты не дураки. В Соглашении конкретно прописан период бездействия. Если бы мы попытались проигнорировать этот пункт, его душа была бы конфискована автоматически.'


"Итак, когда этот период истекает?"


"Три часа назад, в полночь", - ответил Валентин."Вот почему они такие отчаянные, понимаешь. И такие опасные".


Еще одно стихотворение дошло до Jowitt Байрон, как он рысью резервной 8-й. Авеню, работая свой путь через saladsandwich тунца. Его музой стала не торопить. На доработку стихотворений могло потребоваться до пяти минут; дольше, если в них использовалась двойная рифма. Поэтому он не торопился возвращаться в офис, а бродил в мечтательном настроении, переворачивая строчки во все стороны, чтобы они соответствовали друг другу. Таким образом он надеялся вернуться с еще одним законченным стихотворением. "Два за одну ночь" - это было чертовски здорово.


Однако к тому времени, как он подошел к двери, он не довел до совершенства последнее двустишие. Управляя автоматическим пилотом, он пошарил в кармане в поисках ключей, которые одолжил ему Д'Амур, и открыл дверь. Он уже собирался снова закрыть дверь, когда в образовавшуюся щель, улыбаясь ему, вошла женщина. Она была красавицей, а Байрон, будучи поэтом, был помешан на красоте.


"Пожалуйста, - сказала она ему, - мне нужна твоя помощь".


"Что я могу для вас сделать?" - спросил Байрон сквозь набитый едой рот.


"Знаете ли вы человека по имени Д'Амур? Харрид Амур?"


"Действительно, хочу. Я иду к нему прямо сейчас".


"Может быть, вы могли бы показать мне дорогу?" - спросила его женщина, когда Байрон закрыл дверь.


"С удовольствием", - ответил он и повел ее через холл к подножию лестницы.


"Знаешь, ты очень милый", - сказала она ему, и Байрон растаял.


Валентин стоял у окна.


- Что-то не так? - Спросил Гарри.


"Просто предчувствие", - прокомментировал Валентин. "У меня есть подозрение, что, возможно, дьявол на Манхэттене".


"Итак, что нового?"


"Что, возможно, он идет за нами". Словно по сигналу, раздался стук в дверь. Гарри подпрыгнул. "Все в порядке, - сказал Валентин, - он никогда не стучит".


Гарри направился к двери, чувствуя себя полным дураком.


"Это ты, Байрон?" - спросил он, прежде чем открыть дверь.


"Пожалуйста", - произнес голос, который, как он думал, он никогда больше не услышит. - "Помогите мне..."


Он открыл дверь. Конечно же, это была Доротея. Она была бесцветной, как вода, и такой же непредсказуемой. Еще до того, как Гарри пригласил ее переступить порог кабинета, на ее лице промелькнуло с десяток выражений или намеков на них: тоска, подозрение, ужас. И теперь, когда ее взгляд упал на тело ее любимого Сванна, она испытала облегчение и благодарность.


"Он действительно у тебя", - сказала она, входя в кабинет.


Гарри закрыл дверь. С верхних этажей повеяло холодом.


Слава Богу. Слава Богу. Она взяла лицо Гарри в свои руки и легко поцеловала его в губы. Только тогда она заметила Валентина.


Она опустила руки.


"Что он здесь делает?" - спросила она.


"Он со мной. С нами".


Она выглядела сомневающейся. - Нет, - сказала она.


"Мы можем доверять ему".


"Я сказал "нет"! Вытащи его, Гарри". В ней была холодная ярость; она дрожала от этого. "Вытащи его".


Валентин уставился на нее остекленевшими глазами. - Леди слишком много протестует, - пробормотал он.


Доротея приложила пальцы к губам, словно желая подавить дальнейшую вспышку гнева. - Мне очень жаль, - сказала она, снова поворачиваясь к Гарри, - но вам должны сказать, на что способен этот человек...


"Без него ваш муж все еще был бы в доме, миссис Суонн", - заметил Гарри. "Это ему вы должны быть благодарны, а не мне".


При этих словах выражение лица Доротеи смягчилось, сменившись новым аристократизмом.


"О?" - сказала она. Теперь она снова посмотрела на Валентина. "Я сожалею. Когда ты убежал из дома, я предположил некоторую сложность ..."


- С кем? - спросил Валентин.


Она слегка покачала головой; затем сказала: "Твоя рука. Ты ранен?"


"Незначительная травма", - ответил он.


"Я уже пытался перевязать рану", - сказал Гарри."Но этот ублюдок слишком упрям".


"Я упрямый", - ответил Валентин без всякой интонации,


- Но мы скоро здесь закончим, - сказал Гарри.


Вмешался Валентин. - Ничего ей не говори, - отрезал он.


"Я просто собираюсь объяснить насчет шурина", - сказал Гарри.


Шурин? Спросила Доротея, садясь.Вздох, когда она скрестила ноги, был самым чарующим звуком, который Гарри слышал за последние двадцать четыре часа. "О, пожалуйста, расскажи мне о шурине ..."


Прежде чем Гарри успел открыть рот, чтобы заговорить, Валентайн сказал: "Это не она, Гарри".


Словам, произнесенным без следа драматизма, потребовалось несколько секунд, чтобы обрести смысл. Даже когда они это сделали, их единство было самоочевидным. Здесь она была во плоти, совершенная в каждой детали.


- О чем ты говоришь? - Спросил Гарри.


"Насколько яснее я могу это сказать?" - ответил Валентин. "Это не она. Это трюк. Иллюзия. Они знают, где мы находимся, и послали это, чтобы разведать нашу оборону.'


Гарри бы рассмеялся, но от этих обвинений на глаза Доротеи навернулись слезы.


"Прекрати это", - сказал он Валентину.


"Нет, Гарри. Ты задумайся на мгновение. Все ловушки, которые они расставили, все звери, которых они собрали. Ты предполагаешь, что она могла избежать этого? - Он отошел от окна к Доротее. - Где Баттерфилд? - выплюнул он. "Дальше по коридору, ждешь твоего сигнала?"


"Заткнись", - сказал Гарри.


- Он боится подниматься сюда сам, не так ли? - продолжал Валентин. - Боится Суонна, боится нас, вероятно, после того, что мы сделали с его мерином.


Доротея посмотрела на Гарри. - Заставь его остановиться, - сказала она.


Гарри остановил продвижение Валентина, положив руку на его костлявую грудь.


"Ты слышал леди", - сказал он.


"Это не леди", - ответил Валентин, его глаза сверкнули. "Я не знаю, что это, но это не леди".


Доротея встала. - Я пришла сюда, потому что надеялась, что буду в безопасности, - сказала она.


"Ты в безопасности", - сказал Гарри.


"Только не в его присутствии", - ответила она, оглядываясь на Валентина. "Я думаю, что было бы разумнее уйти".


Гарри коснулся ее руки.


"Нет", - сказал он ей.


"Мистер Д'Амур, - ласково сказала она, - вы уже отработали свой гонорар в десять раз больше. Теперь, я думаю, пришло время мне взять на себя ответственность за моего мужа".


Гарри вгляделся в это подвижное лицо. В нем не было и намека на обман.


"У меня внизу машина", - сказала она. "Интересно ... не могли бы вы отнести его вниз для меня?"


Гарри услышал позади себя шум, похожий на лай загнанной в угол собаки, и, обернувшись, увидел Валентина, стоящего рядом с телом Свонна. Он взял со стола тяжелую зажигалку и щелкал ею. Посыпались искры, но пламени не было.


- Какого черта ты делаешь? - Потребовал ответа Гарри.


Валентин смотрел не на говорившего, а на Доротею.


"Она знает", - сказал он.


Он научился обращаться с зажигалкой; пламя вспыхнуло.


Доротея издала тихий, отчаянный звук.


"Пожалуйста, не надо", - сказала она.


"Мы все сгори вместе с ним, если потребуется", - сказал Валентин.


"Он безумен", - слезы Доротеи внезапно прекратились.


"Она права, - сказал Гарри Валентину, - ты ведешь себя как сумасшедший".


"И ты дурак, что попался на удочку из-за нескольких слез!" - прозвучало резко. "Разве ты не видишь, что если она заберет его, мы потеряем все, за что боролись?"


- Не слушай, - пробормотала она. - Ты знаешь меня, Гарри.Ты доверяешь мне.


- Что у тебя под лицом? - спросил Валентин. - Кто ты? Копролит? Гомункулус?


Имена ничего не говорили Гарри. Все, что он знал, это близость женщины рядом с ней; ее рука легла на его руку.


- А как насчет тебя? - обратилась она к Валентину. Затем, более мягко: - Почему бы тебе не показать нам свою рану?


Она покинула убежище рядом с Гарри и подошла к столу. Пламя зажигалки погасло при ее приближении.


"Продолжай..." - сказала она, ее голос был не громче дыхания."... Я вызываю тебя."


Она оглянулась на Гарри. - Спроси его, Д'Амур, - сказала она. - Попроси его показать тебе, что у него спрятано под бинтами.


"О чем она говорит?" Спросил Гарри. Проблеска трепета в глазах Валентина было достаточно, чтобы убедить Гарри, что в просьбе Доротеи есть смысл. "Объясни", - сказал он.


У Валентина, однако, не было шанса. Отвлеченный требованием Гарри, он стал легкой добычей, когда Доротея перегнулась через стол и выбила зажигалку у него из рук. Он наклонился, чтобы поднять его, но она ухватилась за узел с бинтами и потянула. Он порвался и упал.


Она отступила назад. - Видишь? - сказала она.


Валентин стоял раскрытый. Существо на 83-й улице сорвало с его руки обман человечности; нижняя часть конечности была покрыта иссиня-черной чешуей. Каждый палец покрытой волдырями руки заканчивался ногтем, который открывался и закрывался, как клюв попугая. Он не пытался скрыть правду.Стыд затмил все остальные реакции.


"Я предупреждала тебя, - сказала она, - я предупреждала тебя, что ему нельзя доверять".


Валентин уставился на Гарри. - У меня нет оправданий, - сказал он. - Я только прошу тебя поверить, что я хочу лучшего для Сванна.


- Как ты можешь? - спросила Доротея. - Ты демон.


"Более того, - ответил Валентин, - я Сван'Темптер. Его фамильяр; его создание. Но я принадлежу ему больше, чем когда-либо принадлежал Безднам. И я брошу вызов им, - он посмотрел на Доротею, - и их агентам.


Она повернулась к Гарри. - У тебя есть пистолет, - сказала она. - Стреляй в мерзавцев. Ты не должен терпеть подобное, чтобы выжить.


Гарри посмотрел на покрытую гноем руку; на щелкающие ногти на пальцах: что еще отвращающего было в ожидании за фасадом плоти?


"Пристрели это", - сказала женщина.


Он достал из кармана пистолет. Валентин, казалось, съежился за те мгновения, что прошли с момента раскрытия его истинной природы. Теперь он прислонился к стене, его лицо покрылось слизью от отчаяния.


"Тогда убей меня, - сказал он Гарри, - убей меня, если я так сильно тебя возмущаю. Но, Гарри, я умоляю тебя, не отдавай ей Свонна. Пообещай мне это. Дождитесь возвращения водителя и избавьтесь от тела любым доступным способом. Только не отдавайте его ей!'


"Не слушай", - сказала Доротея. "Он не заботится о Суонне так, как я".


Гарри поднял пистолет. Даже глядя прямо на смерть, Валентин не дрогнул.


"Ты потерпел неудачу, Иуда", - сказала она Валентину. "Маг мой".


"Какой волшебник?" - спросил Гарри.


"Конечно, почему Суонн!" - беспечно ответила она. "Сколько у вас здесь волшебников?"


Гарри положил глаз на Валентина.


"Он иллюзионист, - сказал он, - ты говорил мне об этом в самом начале. Ты сказал, никогда не называй его фокусником".


"Не будь педантичным", - ответила она, пытаясь отшутиться от herfaux pas.


Он направил на нее пистолет. Она внезапно запрокинула голову, ее лицо сморщилось, и издала звук, который, если бы Гарри не слышал его из человеческого горла, он бы не поверил, что гортань способна на это. Он звенел по коридору и лестнице в поисках какого-нибудь ожидающего его человека.


- Баттерфилд здесь, - ровным голосом сказал Валентин.


Гарри кивнул. В тот же момент она подошла к нему, черты ее лица гротескно исказились. Она была сильной и быстрой; пятно яда, которое застало его врасплох.Он слышал, как Валентина велела ему убить ее, прежде чем она трансформировалась. Ему потребовалось мгновение, чтобы осознать значение этого, и к тому времени она вцепилась зубами ему в горло. Одна из ее рук холодными тисками сжимала его запястье; он почувствовал в ней силу, достаточную, чтобы припудрить ему кости. Его пальцы уже онемели от ее хватки; у него не было времени сделать больше, чем нажать на спусковой крючок. Пистолет выстрелил. Ее дыхание на его горле, казалось, вырывалось из нее. Затем она ослабила хватку и отшатнулась. Выстрел вспорол ей живот.


Он содрогнулся, увидев, что натворил. Существо, несмотря на свой визг, все еще напоминало женщину, которую он, возможно, любил.


"Хорошо", - сказал Валентин, когда кровь попала на пол кабинета. "Теперь это должно проявиться".


Услышав его, она покачала головой. "Это все, что нужно показать", - сказала она.


Гарри бросил пистолет на землю. - Боже мой, - тихо сказал он, - это она.


Доротея поморщилась. Кровь продолжала литься. "Какая-то часть ее", - ответила она.


"Значит, ты всегда был с ними?" - спросила Валентина.


"Конечно, нет".


"Тогда почему?"


"Некуда идти..." - сказала она, и ее голос затих на одном слоге. "Не во что верить. Все ложь. Все: ложь".


"Значит, вы встали на сторону Баттерфилда?"


"Лучше Ад, - сказала она, - чем фальшивый Рай".


"Кто тебя этому научил?" - пробормотал Гарри.


"А ты как думаешь?" - ответила она, переводя взгляд на него. Хотя силы покидали ее вместе с кровью, глаза все еще сверкали. "С тобой покончено, Д'Амур", - сказала она. "Ты, и демон, и Сванн. Теперь не осталось никого, кто мог бы тебе помочь".


Несмотря на презрение в ее словах, он не мог стоять и смотреть, как она истекает кровью. Проигнорировав просьбу Валентина держаться подальше, он подошел к ней.Когда он оказался в пределах досягаемости, она набросилась на него с ошеломляющей силой. Удар на мгновение ослепил его; он упал на высокий картотечный шкаф, который опрокинулся в сторону. Он и это вместе упали на землю. Это рассыпалась бумага; он - проклятия. Он смутно осознавал, что женщина проходит мимо него, чтобы убежать, но он был слишком занят тем, что у него кружилась голова, чтобы помешать ей. Когда равновесие вернулось, она ушла., оставляя свои кровавые отпечатки рук на стене и двери.Чаплин, уборщик, защищал свою территорию. Подвал здания был частным владением, в котором он сортировал офисный мусор, кормил свою любимую печь и читал вслух свои любимые отрывки из Хорошей книги; и все это без страха, что ему помешают. Его кишечник, который был далеко не здоровым, позволял ему немного поспать. Пару часов ночью, не больше, которые он дополнял дневной дремотой. Это было не так уж плохо. У него было уединение в подвале, куда он удалялся всякий раз, когда жизнь наверху становилась слишком напряженной; а вынужденная жара иногда навевала странные сны наяву.


Было ли это таким сном; этот безвкусный парень в своем прекрасном костюме? Если нет, то как он получил доступ в подвал, если дверь была заперта на засов? Он не задавал вопросов незваному гостю. Что-то в том, как мужчина смотрел на него, заставило его замолчать. "Чаплин, - сказал приятель, едва шевеля тонкими губами, - я бы хотел, чтобы ты разогрел печь".


При других обстоятельствах он вполне мог бы поднять лопату и треснуть незнакомца по голове. Печь была его детищем. Он знал, как никто другой, его причуды и временную капризность; он любил, как никто другой, рев, который оно издавало, когда было удовлетворено; ему не нравился собственнический тон, которым пользовался этот человек.Но он потерял волю к сопротивлению. Он взял тряпку и открыл облупленную дверь, предлагая ее горячее сердце тисману, как Лот предлагал своих дочерей незнакомцу в Содоме.


Баттерфилд улыбнулся, почувствовав запах тепла от печи. Тремя этажами выше он услышал крики женщины о помощи, а затем, несколько мгновений спустя, выстрел. У нее ничего не вышло. Он думал, что она это сделает.Но ее жизнь все равно была поплатилась. Не было никакой потери, которая толкнула бы ее в брешь, несмотря на ничтожный шанс, что она могла бы выманить тело у его хранителей.Это избавило бы от неудобств полномасштабной атаки, но это неважно. Завладеть душой Суонна стоило любых усилий. Он опорочил доброе имя Принца Лжи. За это он пострадает так, как не страдал ни один другой маг-злодей. Помимо "Наказания" Свана, "Фауст" был бы неудобством, а "Наполеон" - прогулочным круизом.


Когда наверху затихло эхо выстрела, он достал из кармана куртки черную лакированную коробочку. Глаза уборщика были обращены к небу. Он тоже услышал выстрел.


"Это было ерундой", - сказал ему Баттерфилд. "Раздуй огонь".


Чаплин подчинился. Жара в тесном подвале стремительно нарастала. Уборщик начал потеть; его посетитель - нет. Он стоял всего в нескольких футах от открытой дверцы печи и бесстрастно вглядывался в яркий свет. Наконец, он казался удовлетворенным.


"Достаточно", - сказал он и открыл лакированную шкатулку.Чаплину показалось, что он заметил движение в коробке, как будто она была до краев заполнена личинками, но прежде чем у него появилась возможность присмотреться повнимательнее, и коробка, и содержимое были брошены в огонь.


"Закрой дверь", - сказал Баттерфилд. Чаплин подчинился."Ты можешь присмотреть за ними некоторое время, если тебе так нравится.Им нужно тепло. Это придает им силы".


Он оставил уборщика дежурить у печи и вернулся в коридор. Он оставил дверь на улицу открытой, и торговец пришел с холода, чтобы заключить сделку с клиентом. Они торговались в тени, пока торговец не заметил юриста.


"Не обращайте на меня внимания", - сказал Баттерфилд и начал подниматься по лестнице. На первой площадке он нашел вдову Суонн.Она была не совсем мертва, но он быстро закончил работу, которую начал Амур.


"Мы в беде", - сказал Валентин. "Я слышу шум внизу. Есть ли отсюда какой-нибудь другой выход?"


Гарри сидел на полу, прислонившись к опрокинутому шкафу, и пытался не думать о лице Доротеи, когда пуля нашла ее, или о существе, в котором он теперь нуждался.


"Там есть пожарная лестница, - сказал он, - она ведет вниз, к задней части здания".


"Покажи мне", - сказал Валентин, пытаясь поднять его на ноги.


"Убери от меня свои руки!"


Валентин удалился, уязвленный отпором. "Я сожалею", - сказал он. "Возможно, мне не стоит надеяться на ваше принятие. Но я надеюсь".


Гарри ничего не сказал, просто поднялся на ноги среди груды отчетов и фотографий. У него была грязная жизнь: он шпионил за изменами мстительных супругов; выкапывал трупы в поисках потерянных детей; водился с подонками, потому что это поднималось на вершину, а остальные просто тонули.Могла ли душа Валентина быть намного мрачнее?


- Пожарная лестница дальше по коридору, - сказал он.


"Мы все еще можем вытащить Свонна", - сказал Валентин. "Все же устроить ему достойную кремацию" - Одержимость демона достоинством своего хозяина была по-своему наказывающей. "Но ты должен помочь мне, Гарри".


Я помогу тебе, - сказал он, избегая смотреть на существо. - Только не жди любви и привязанности.


Если бы можно было услышать улыбку, это было бы то, что он услышал.


Они хотят, чтобы это закончилось до рассвета, - сказал демон.


"Теперь уже недалеко до этого".


"Может быть, час", - ответил Валентин. "Но этого достаточно.


В любом случае, этого достаточно.'


Шум печи успокаивал Чаплина; его грохот и дребезжание были так же знакомы, как жалобы его собственного кишечника. Но за дверью нарастал другой звук, подобного которому он никогда не слышал


раньше. В его голове возникали дурацкие картинки.Смеющиеся свиньи; стекло и колючая проволока, перемалываемые зубами; копытца, танцующие на двери.По мере того, как шум нарастал, росло и его беспокойство, но когда он подошел к двери подвала, чтобы позвать на помощь, она была заперта; ключ исчез. И теперь, как будто дела не были настолько плохи, свет погас.


Он начал нащупывать молитву -


"Святая Мария, Матерь Божья, помолись за нас, грешных, сейчас и в этот час..."


Но он остановился, когда к нему обратился совершенно отчетливый голос.


"Микельмас", - гласила надпись.


Это, без сомнения, была его мать. И также не могло быть сомнений в его источнике. Это было из печи.


"Микельмас, - требовательно спросила она, - ты собираешься впустить меня сюда готовить?"


Конечно, невозможно, чтобы она была там во плоти: она была мертва долгих тринадцать лет. Но, возможно, какой-то фантом? Он верил в фантомов. Действительно, он иногда видел их, как они рука об руку входили и выходили из кинотеатра на 42-й улице.


"Откройся, Микельмас", - сказала ему мать тем особенным голосом, который она использовала, когда у нее было для него что-нибудь вкусненькое.Как послушный ребенок, он подошел к двери. Он никогда не ощущал такого жара от печи, как сейчас; он чувствовал, как от запаха у него на руках вянут волосы.


"Открой дверь", - снова сказала мама. Ее никто не связывал. Несмотря на обжигающий воздух, он потянулся ко мне.


"Этот гребаный уборщик", - сказал Гарри, мстительно пиная герметичную противопожарную дверь. "Предполагается, что эта дверь всегда остается незапертой". Он потянул за цепочки, которыми были обмотаны ручки. "Нам придется подняться по лестнице".


В дальнем конце коридора послышался шум; шум в системе отопления, из-за которого дребезжали устаревшие радиаторы. В этот момент внизу, в подвале, Микельмас Чаплин повиновался своей матери и открывал дверцу печи. Снизу донесся крик, когда ему снесло лицо. Затем раздался звук распахивающейся двери подвала.


Гарри посмотрел на Валентина, на мгновение забыв о своем отвращении.


"Мы не будем подниматься по лестнице", - сказал демон.


Рев, болтовня и визг были уже на подъеме. Что бы ни родилось в подвале, оно было развито не по годам.


- Мы должны найти что-нибудь, чтобы выломать дверь, - сказал Валентин, - что угодно.


Гарри попытался сообразить, как обстоят дела в соседних офисах, его мысленный взор выискивал какой-нибудь инструмент, который мог бы произвести впечатление либо на пожарную дверь, либо на прочные цепи, удерживающие ее закрытой. Но там не было ничего полезного: только пишущие машинки и картотечные шкафы.


"Думай, парень", - сказал Валентин.


Он порылся в своей памяти. Требовался какой-нибудь сверхмощный инструмент. Лом; молоток. Топор!Этажом ниже жил агент по имени Шапиро, который представлял исключительно порноактеров, один из которых месяцем ранее пытался оторвать себе яйца. Она потерпела неудачу, но однажды он похвастался на лестнице, что купил самый большой топор, какой только смог найти, и с радостью снесет голову любому клиенту, который попытается напасть на него лично.


Суматоха внизу утихала.Тишина была, в своем роде, более тревожной, чем шум, который ей предшествовал.


"У нас не так много времени", - сказал демон.


Гарри оставил его у запертой двери. - Ты можешь достать Сванна? - спросил он на бегу.


Я сделаю все, что в моих силах.'


К тому времени, как Гарри добрался до верха лестницы, последние разговоры стихли; когда он начал спускаться по лестнице, они вообще прекратились. Сейчас невозможно было судить, насколько близко были враги. На следующем этаже? За следующим углом? Он пытался не думать о них, но его воспаленное воображение заполняло каждую грязную тень.


Однако он без происшествий добрался до конца пролета и прокрался по затемненному коридору второго этажа к кабинету Шапиро. На полпути к месту назначения он услышал позади себя низкое шипение. Он оглянулся через плечо, его тело чесалось от желания пробежаться. Один из радиаторов, нагретый до предела, дал течь. Из труб с шипением валил пар. Он позволил своему сердцу выпрыгнуть изо рта, а затем поспешил к двери кабинета Шапиро, молясь, чтобы этот человек просто не пустил пыль в глаза своими разговорами об аксах. Если так, то с ними покончено. Кабинет, конечно, был заперт, но он выбил локтем матовое стекло и протиснулся внутрь, нащупывая выключатель света. Стены были увешаны фотографиями сексуальных богинь. Они почти не привлекали внимания Гарри; его паника усиливалась с каждым ударом сердца, который он проводил здесь. Он неуклюже обыскал кабинет, в нетерпении переворачивая мебель. Но топора Шапиро нигде не было видно.


Теперь снизу донесся другой шум. Он пополз вверх по лестнице и по коридору в поисках его - неземная какофония, подобная той, что он слышал на 83-й улице. От этого у него заныли зубы; нерв его роттингмолярного зуба снова начал пульсировать. О чем сигнализировала музыка?Их продвижение?


В отчаянии он подошел к столу Шапиро, чтобы посмотреть, нет ли у него еще какого-нибудь предмета, который можно было бы запихнуть в сервиз, и там, спрятанный вне поля зрения между столом и стеной, он нашел топор. Он вытащил его из укрытия. Ашапиро хвастался, что он был увесистым, его вес - первая уверенность, которую Гарри почувствовал за слишком долгое время. Он вернулся в коридор. Пар из разорванной трубы усилился. Сквозь его завесу было очевидно, что концерт приобрел новый накал. Заунывный вой поднялся и затих, прерываемый какой-то вялой перкуссией.


Он преодолел облако пара и поспешил к лестнице.Когда он поставил ногу на нижнюю ступеньку, музыка, казалось, схватила его сзади за шею и прошептала на ухо: "Послушай". У него не было желания слушать; музыка была мерзкой.Но каким-то образом - пока он был отвлечен поиском топора - тот вонзился ему в череп. Это лишило его сил. Через несколько мгновений топор начал казаться неподъемной ношей.


"Спускайся, - уговаривала его музыка, - спускайся и присоединяйся к группе".


Хотя он пытался произнести простое слово "Нет", музыка оказывала на него все большее влияние с каждой сыгранной нотой. Он начал слышать мелодии в кошачьем вое; длинные окольные темы, которые делали его кровь вялой, а мысли идиотскими. Он знал, что источник музыки не доставлял ему никакого удовольствия - что она искушала его только болью и опустошением, - и все же он не мог избавиться от бреда. Его ноги начали двигаться в такт зову волынщиков. Он забыл о Валентине, Суонне и всех своих амбициях сбежать и вместо этого начал спускаться по лестнице.Мелодия становилась более замысловатой. Теперь он мог слышать голоса, напевающие какой-то лишенный очарования аккомпанемент на языке, которого он не понимал. Откуда-то сверху он услышал, как его окликали по имени, но он проигнорировал призывы. Музыка прижала его к себе, и теперь, когда он спускался по следующему лестничному пролету, в поле зрения появились музыканты.


Они оказались ярче, чем он ожидал, и более разнообразными. Более барочные в их конфигурации (гривы, множество голов); более утонченные в их декоре (костюм из освежеванных лиц; нарумяненный задний проход); и, как теперь хотелось видеть его одурманенным глазам, более зверские в выборе инструментов. Такие инструменты! Байрон был там, его кости были начисто высосаны и просверлены наконечниками, его мочевой пузырь и легкие были извлечены через разрезы в теле как резервуары для дыхания волынщика. Он был задрапирован, перевернут, на коленях музыканта, и даже сейчас на нем играли - мешочки раздувались, безъязыкая голова издавала хриплую ноту. Доротея тяжело опустилась рядом с ним, не менее преображенная, струны ее живота натянулись между раздвинутых ног, как лира; ее груди барабанили по струнам. Были и другие инструменты, люди, пришедшие с улицы и ставшие добычей группы. Даже Чаплин был там, большая часть его плоти сгорела, его грудная клетка была обыграна особенно хорошо.


"Я не думал, что вы любитель музыки", - сказал Баттерфилд, затягиваясь сигаретой и приветливо улыбаясь. "Положите свой топор и присоединяйтесь к нам".


Слово "топор" напомнило Гарри о тяжести в его руках, хотя он не мог сориентироваться в музыке, чтобы вспомнить, что оно означает.


"Не бойся, - сказал Баттерфилд, - ты невиновен в этом. Мы не держим на тебя зла".


- Доротея... - сказал он.


"Она тоже была невиновна, - сказал адвокат, - пока мы не показали ей кое-какие достопримечательности".


Гарри посмотрел на тело женщины; на ужасные изменения, которые они произвели с ней. При виде их в нем началась дрожь, и что-то произошло между ним и музыкой; надвигающиеся слезы заглушили это.


"Опусти топор", - сказал ему Баттерфилд.


Но звуки концерта не могли сравниться с горем, которое нарастало в нем. Баттерфилд, казалось, заметил перемену в его глазах; в них нарастали отвращение и злость. Он бросил наполовину выкуренную сигарету и подал знак прекратить музицирование.


"Значит, это должна быть смерть?" - спросил Баттерфилд, но едва вопрос был озвучен, как Гарри начал спускаться к нему по последним нескольким ступенькам. Он поднял топор и замахнулся им на адвоката, но удар был нанесен не по назначению. Лезвие рассекло штукатурку стены, промахнувшись в футе от цели.


При этом взрыве насилия музыканты побросали свои инструменты и побежали через вестибюль, волоча за собой пальто и фалды в крови и жиру. Гарри краем глаза заметил их продвижение. Позади орды, все еще скрывавшейся в тени, стояла другая фигура, крупнее самого крупного из собранных демонов, от которой теперь доносился глухой удар, который мог быть ударом огромного отбойного молотка. Он попытался ощутить звук или зрение, но не смог ни того, ни другого. Времени на любопытство не было; демоны были почти рядом с ним.


Баттерфилд оглянулся, чтобы подбодрить их наступление, и Гарри, улучив момент, взмахнул топором во второй раз. Удар пришелся по плечу Баттерфилда; рука была мгновенно отсечена. Адвокат взвизгнул; кровь забрызгала стену. Однако времени на третий удар не было. Демоны тянулись к нему, смертоносно улыбаясь.


Он повернулся на лестнице и начал подниматься по ней, перепрыгивая через две, три и четыре ступеньки за раз. Баттерфилд все еще кричал внизу; с верхнего этажа он услышал, как Валентин зовет его по имени. У него не было ни времени, ни дыхания, чтобы ответить.


Они наступали ему на пятки, их восхождение сопровождалось шумом ворчания, криков и хлопаньем крыльев. И за всем этим, отбойный молоток пробивал себе путь к концу пролета, его шум был намного более устрашающим, чем болтовня берсеркеров за его спиной. Это было в его животе, этот бугорок; в его кишках. Как сердцебиение смерти, ровное и неотвратимое.


На второй площадке он услышал жужжащий звук позади себя и, полуобернувшись, увидел мотылька с человеческой головой размером со стервятника, поднимающегося по воздуху к нему. Он встретил его лезвием топора и зарубил. Снизу донесся крик восторга, когда тело полетело вниз по лестнице, его крылья работали, как лопасти. Гарри ускорил оставшийся полет туда, где стоял Валентин, прислушиваясь. Дело было не в грохоте, на который он обращал внимание, и не в криках адвоката; это был отбойный молоток.


"Они привели Рапари", - сказал он.


"Я ранил Баттерфилда" ...


"Я слышал. Но это их не остановит".


"Мы все еще можем попробовать открыть дверь".


"Я думаю, мы опоздали, мой друг".


Во! - сказал Гарри, протискиваясь мимо Валентина. Демон оставил попытки дотащить тело Свонна до двери и положил мага посреди коридора, скрестив руки на груди. В каком-то последнем таинственном акте почтения он поднес сложенные бумажные вазочки к голове и ногам Суонна и приложил крошечный цветок оригами к его губам. Гарри задержался ровно настолько, чтобы заново познакомиться с милым выражением лица Суонна, а затем подбежал к двери и принялся взламывать цепи.Это будет долгая работа. Нападение нанесло больше урона топору, чем стальным звеньям. Однако он не смел сдаваться. Теперь это был их единственный путь к отступлению, кроме как бросаться навстречу смерти из одного из окон. Он решил, что так и поступит, если худшее дойдет до худшего. Прыгни и умри, а не будь их игрушкой.


Его руки вскоре онемели от повторяющихся ударов.Это было безнадежное дело; цепь не пострадала. Его отчаяние еще больше усилилось от крика Валентина - высокого, плачущего призыва, который он не мог оставить без ответа. Он открыл пожарную дверь и вернулся мимо тела Суонна к началу лестницы.


Валентин был в руках демонов. Они набросились на него, как осы на сахарную палочку, разрывая его на части. На краткий миг он с трудом освободился от их гнева, и Гарри увидел маску человечности в лохмотьях и правду, кроваво поблескивающую под ней. Он был таким же подлым, как и те, кто его окружал, но Гарри в любом случае пошел ему на помощь, как для того, чтобы ранить демонов, так и для того, чтобы спасти их потомство.


Топор, которым он размахивал, наносил урон то одному, то другому, заставляя мучителей Валентина, шатаясь, катиться вниз по лестнице с отрубленными конечностями и открытыми лицами. Не все они истекли кровью. Из одного разрезанного брюшка вываливались тысячи яиц, из одной раненой головы рождались крошечные угри, которые взлетали к потолку и повисали там губами. В Мельехе Валентин пропал из виду. Действительно, забыл о нем, пока снова не услышал отбойный молоток и не вспомнил сокрушенное выражение лица Валентина, когда он назвал эту штуку. Он назвал это "Рапари" или что-то в этом роде.


И теперь, когда его память сформировала это слово, оно всплыло в сознании. Оно не имело общих черт со своими собратьями; у него не было ни крыльев, ни гривы, ни тщеславия. Казалось, что это даже не плоть, а выкованный механизм, которому нужна была только злоба, чтобы заставить свои колеса вращаться.


При его появлении остальные отступили, оставив Гарри наверху лестницы в куче спавна. Его продвижение было медленным, его полдюжины конечностей двигались в смазанных маслом и тщательно продуманных конструкциях, чтобы проткнуть стены лестницы и втащить себя наверх. Это напомнило человека на костылях, который выбрасывает палки перед собой и переносит свой вес после, но в грохоте его тела не было ничего инвалидного; не было боли в белом глазу, который горел в его больной голове.


Гарри думал, что познал отчаяние, но это было не так.Только сейчас он ощутил вкус пепла в горле. Для него осталось только окно. Это и место встречи. Он попятился с верхней площадки лестницы, оставив топор.


Валентин был в коридоре. Эшерри предположил, что он не был мертв, а стоял на коленях рядом с трупом Суонна, из его собственного тела текла слюна от сотен ран. Теперь он наклонился поближе к магу. Без сомнения, принося Свои извинения своему мертвому хозяину. Но нет.Дело было не только в этом. В руке он держал зажигалку и прикуривал от свечи. Затем, на ходу бормоча про себя какую-то молитву, он поднес свечу ко рту волшебника. Цветок Теоригами загорелся и вспыхнул. Его пламя было необычайно ярким и распространялось со сверхъестественной эффективностью по лицу Свонна и вниз по его телу. Валентин поднялся на ноги, свет костра полировал его чешую. Он нашел в себе достаточно сил, чтобы наклонить голову к телу, когда началась кремация, а затем раны дали о себе знать.Он упал навзничь и лежал неподвижно. Гарри наблюдал, как разгорается пламя. Очевидно, тело облили бензином или чем-то подобным, потому что через мгновение вспыхнул золотисто-зеленый огонь.


Внезапно что-то схватило его за ногу. Он посмотрел вниз и увидел, что демон с плотью, похожей на спелую ягоду, все еще испытывает к нему аппетит. Его язык обвился вокруг голени Гарри; когти дотянулись до паха. Нападение заставило его забыть о кремации или Похищении. Он наклонился, чтобы оторвать язык голыми руками, но тот был скользким, что помешало его попыткам.Он отшатнулся, когда демон взобрался по его телу, обхватив его конечностями.


В результате борьбы они упали на землю и откатились с лестницы в другой конец коридора.Борьба была далеко не неравной; Отвращение Гарри, по крайней мере, соответствовало пылу демона. Его туловище прижалось к земле, и он внезапно вспомнил Терапеври. Его продвижение отразилось на каждой доске и стене.


Теперь он появился в поле зрения наверху лестницы и медленно повернул голову к погребальному костру Суонна. Даже с такого расстояния Гарри мог видеть, что последние попытки Валентина уничтожить тело своего учителя провалились.Огонь едва начал пожирать волшебника.Они все равно доберутся до него.


Не сводя глаз с Рапари, Гарри пренебрег своим более ранним врагом, и тот засунул кусок мяса ему в рот. Его горло наполнилось едкой жидкостью; он почувствовал, что задыхается. Открыв рот, он сильно прикусил орган, разорвав его. Демон не закричал, но выпустил струи обжигающих экскрементов из пор на спине и высвободился. Гарри выплюнул мускул, когда демон уполз прочь. Затем он оглянулся на огонь.


Все остальные заботы были забыты перед лицом того, что он увидел.


Суонн встал.


Он горел с головы до ног. Его волосы, одежда, кожа. В нем не было ничего, что не горело бы. Но, тем не менее, он встал и приветственно поднял руки к своей аудитории.


Рапари прекратил свое наступление. Он стоял в ярде или двух от Свонна, его конечности были абсолютно неподвижны, как будто он был загипнотизирован этим удивительным трюком.


Гарри увидел, как в начале лестницы появилась еще одна фигура. Это был Баттерфилд. Его культя была грубо перевязана; демон поддерживал его кривобокое тело.


Тушите огонь, - потребовал адвокат Рапари.- Это не так уж и сложно.


Существо не двигалось.


"Продолжайте", - сказал Баттерфилд. "Это просто его трюк. Он мертв, черт бы вас побрал. Это просто колдовство".


"Нет", - сказал Гарри.


Баттерфилд посмотрел в его сторону. Адвокат всегда был безвкусен. Теперь он был настолько бледен, что его существование было поставлено под сомнение.


"Что ты знаешь?" - спросил он.


"Это не колдовство", - сказал Гарри. "Это магия".


Сванн, казалось, услышал это слово. Его веки затрепетали, он приоткрыл их, медленно полез в карман пиджака и с жаром достал носовой платок. Он тоже был в огне. Ittoo не был израсходован. Когда он встряхнул его, крошечная яркая птичка выпрыгнула из складок на жужжащих крыльях. Рапари был поражен этой ловкостью рук. Его пристальный взгляд следил за иллюзорными птицами, когда они поднялись и рассеялись, и в этот момент волшебник шагнул вперед и обнял двигатель.


Он сразу же загорелся огнем Свонна, пламя распространилось по его размахивающим конечностям. Хотя он пытался освободиться от захвата мага, Свонну было не отказать. Он прижал его к себе крепче, чем давно потерянного брата, и не оставлял в покое, пока существо не начало чахнуть на жаре. Как только началось разложение, казалось, что Рапари был съеден за считанные секунды, но в этом было трудно быть уверенным. Момент - как и в лучших представлениях - был приостановлен. Это длилось минуту? Две минуты? Пять? Гарри никогда не узнает.И он не хотел анализировать. Неверие было для трусов, а сомнение - модой, которая калечила позвоночник. Он был доволен наблюдением, не зная, жив ли Суонн или умер, были ли птицы, огонь, коридор или он сам - Гарри Д'Амур - реален или иллюзорен.


Наконец, Рэпари ушел. Гарри поднялся на ноги.Суонн тоже стоял, но его прощальное выступление явно закончилось.


Поражение рапари превзошло мужество орды. Они сбежали, оставив Баттерфилда одного наверху лестницы.


"Это не будет забыто или прощено", - сказал он Гарри. "Тебе нет покоя. Никогда. Я твой враг".


"Я надеюсь на это", - сказал Гарри.


Он оглянулся на Суонна, оставляя Баттерфилда в его убежище. Волшебник снова лег.Его глаза были закрыты, руки снова сложены на груди.Казалось, он никогда не двигался. Но теперь огонь обнажил свои настоящие зубы. Плоть Свонна начала пузыриться, его одежда начала отслаиваться, покрываясь копотью и дымом. Потребовалось много времени, чтобы выполнить эту работу, но в конце концов огонь превратил человека в пепел.


К тому времени уже перевалило за рассвет, но сегодня было воскресенье, и Гарри знал, что никто не помешает его трудам. У него будет время собрать останки; растолочь остовы и положить их вместе с пеплом в мешок для переноски. Затем он выходил, находил себе мост или пристань и сажал Свонна в реку.


После того, как огонь сделал свое дело, от волшебника почти ничего не осталось; и ничего, что хотя бы отдаленно напоминало человека.


Вещи приходили и уходили; это было своего рода волшебство.А что было между ними? Преследования и колдовство; ужасы, обличья. Случайная радость.


Что здесь было место для радости; ах! это тоже было волшебством.


ЖИЗНЬ В СМЕРТИ


ГАЗЕТА БЫЛА первым выпуском за день, и Элейн проглотила ее от корки до корки, сидя в приемной больницы. Животное, считавшееся пантерой, которое в течение двух месяцев терроризировало окрестности Эппинг Форест, было застрелено и оказалось дикой собакой. Археологи в Судане обнаружили фрагменты костей, которые, по их мнению, могут привести к полной переоценке происхождения человека. Молодая женщина, которая когда-то танцевала с второстепенными членами королевской семьи, была найдена убитой недалеко от Клэпхэма; пропал яхтсмен, совершивший кругосветное путешествие в одиночку ; недавно ожившие надежды на лекарство от обычной простуды рухнули. Она с одинаковым рвением читала "Глобальные сводки" и "Тривию" - все, что угодно, лишь бы отвлечься от предстоящего экзамена, - но сегодняшние новости были очень похожи на вчерашние; изменились только названия.


Доктор Сеннетт сообщил ей, что она хорошо выздоравливает, как внутри, так и снаружи, и вполне готова приступить к выполнению всех своих обязанностей, когда почувствует себя достаточно психологически устойчивой. Он сказал ей, что она должна записаться на другую встречу на первую неделю нового года, а затем вернуться для окончательного обследования. Она ушла, и он умыл руки.


Мысль о том, чтобы сесть прямо в автобус и направиться обратно в свои комнаты, была отвратительной после долгого сидения и ожидания. Она решила пройти пешком остановку или две по маршруту. Упражнение пошло бы ей на пользу, и декабрьский день, хотя и далеко не теплый, был ярким.


Однако ее планы оказались чрезмерно амбициозными. Всего через несколько минут ходьбы у нее заболела нижняя часть живота, и она почувствовала тошноту, поэтому свернула с главной дороги, чтобы найти место, где она могла бы передохнуть и выпить немного чая. Она знала, что ей тоже нужно поесть, хотя у нее никогда не было особого аппетита, а после операции и того меньше. Ее странствия были вознаграждены.Она нашла небольшой ресторан, в котором, хотя и было двенадцать пятьдесят пять, не было шумной торговли в обеденное время. Маленькая женщина с бесстыдно искусственными рыжими волосами подала ей чай и омлет с грибами. Она изо всех сил старалась поесть, но далеко не ушла. Официантка была явно обеспокоена.


- Что-то не так с едой? - спросила она несколько раздраженно.


"О нет", - успокоила ее Элейн. "Это всего лишь я".


Тем не менее официантка выглядела оскорбленной.


Я бы хотела еще чаю, если можно? - Спросила Элейн.


Она отодвинула от себя тарелку, надеясь, что официантка скоро заберет ее. Вид еды, обжигающейся на тарелке без рисунка, никак не повлиял на ее настроение. Она ненавидела в себе эту нежелательную чувствительность: было абсурдно, что тарелка с несъеденными яйцами могла вызвать такое уныние, но она ничего не могла с собой поделать. Она повсюду находила маленькие отголоски своей собственной потери. В смерти луковиц в ее ящике на подоконнике от мягкого ноября, а затем от резких морозов; в мыслях о дикой собаке, о которой она читала тем утром, застреленной в Эппинг Форест.


Официантка вернулась со свежим чаем, но не забрала тарелку. Элейн перезвонила ей, попросив сделать это. Она неохотно подчинилась.


Теперь в заведении не осталось посетителей, кроме Элейн, и официантка занялась тем, что убрала со столов меню на обед и заменила их меню на вечернее. Элейн сидит, уставившись в окно. В последние минуты по улице поползли клубы сине-серого дыма, усиливая солнечный свет.


"Они снова горят", - сказала официантка. "Чертов запах проникает повсюду".


"Что они сжигают?"


"Раньше здесь был общественный центр. Они сносят его и строят новый. Это пустая трата денег налогоплательщиков".


Дым действительно проникал в ресторан.Элейн не находила это оскорбительным; он приятно благоухал осенью, ее любимым временем года. Заинтригованная, она допила чай, заплатила за еду, а затем решила побродить немного и найти источник дыма. Идти ей было недалеко. В конце улицы была небольшая площадь; место сноса доминировало над ней. Однако был один сюрприз. Здание, которое официантка описала как общественный центр, на самом деле было церковью; или было когда-то.Свинец и шифер уже были сняты с крыши, оставив балки голыми до неба; в окнах не было стекол; дерн сошел с газона сбоку от здания, и там были повалены два дерева. Именно их погребальный костер придавал дразнящий аромат.


Она сомневалась, что здание когда-либо было красивым, но от его структуры сохранилось достаточно, чтобы предположить, что в нем могло быть очарование. Его выветрившийся камень теперь полностью расходился с кирпичом и бетоном, которые его окружали, но его осажденное положение (рабочие, трудящиеся над его демонтажем; бульдозер в руках, жадный до щебня) придавало ему определенный шарм.


Один или двое рабочих заметили, что она стоит и наблюдает за ними, но никто не сделал ни малейшего движения, чтобы остановить ее, когда она пересекла площадь, подошла к парадному крыльцу церкви и заглянула внутрь. Интерьер, лишенный декоративной каменной кладки, кафедры, скамей, купели и остального, представлял собой просто каменную комнату, полностью лишенную атмосферы или авторитета. Кто-то, однако, нашел здесь источник интереса. В дальнем конце церкви спиной к Элейн стоял мужчина, пристально глядя в землю. Услышав шаги за спиной, он виновато оглянулся.


"О", - сказал он. "Я ненадолго".


"Все в порядке", - сказала Элейн. "Я думаю, что мы, вероятно, оба вторглись на чужую территорию".


Мужчина кивнул. Он был одет скромно - даже старомодно, - если бы не зеленый галстук-бабочка. Черты его лица, несмотря на одежду и седые волосы мужчины средних лет, были удивительно гладкими, как будто ни улыбка, ни хмурость не нарушали их совершенного безразличия.


"Грустно, не правда ли?" - сказал он. "Видеть такое место".


"Знали ли вы церковь такой, какой она была раньше?"


"Я заходил сюда время от времени, - сказал он, - но это никогда не пользовалось особой популярностью".


"Как это называется?"


"Все святые". Он был построен, я полагаю, в конце семнадцатого века. Вы любите церкви?


- Не особенно. Просто я увидел дым, и...


"Всем нравятся сцены разрушения", - сказал он.


"Да, - ответила она, - я полагаю, это правда".


"Это как наблюдать за похоронами. Лучше они, чем мы, а?"


Она пробормотала что-то в знак согласия, ее мысли витали где-то далеко. Назад в больницу. К своей боли и своему нынешнему исцелению. К своей жизни, спасенной только потерей способности к дальнейшей жизни. Лучше они, чем мы.


"Меня зовут Кавана", - сказал он, преодолевая короткое расстояние между ними и протягивая руку.


"Как поживаете?" - сказала она. "Элейн Райдер".


- Элейн, - сказал он. - Очаровательна.


"Вы просто бросаете последний взгляд на это место, прежде чем оно будет разрушено?"


- Совершенно верно. Я рассматривал надписи на камнях пола. Некоторые из них наиболее красноречивы. - Он смахнул ногой обломок дерева с одного из столов. "Это кажется такой потерей. Я уверен, что они просто разнесут камни вдребезги, когда начнут поднимать пол ..."


Она посмотрела на беспорядочное нагромождение табличек у ее ног. Не все были помечены, а на многих из тех, что были, были просто имена и даты. Однако кое-какие надписи были. На одной, слева от того места, где стоял Кавана, был изображен почти стертый рельеф со скрещенными берцовыми костями, похожими на барабанные палочки, и надпись abruptmotto: "Искупи время".


"Я думаю, что когда-то здесь, должно быть, был склеп", - сказал Кавана.


"А. Понятно. И это люди, которые были похоронены там".


"Ну, я не могу придумать никакой другой причины для этих надписей, а ты? Я думал спросить рабочих ... - он сделал паузу на середине предложения, - ... вы, вероятно, сочтете это совершенно нездоровым с моей стороны ...


"Что?"


"Ну, просто чтобы сохранить один или два самых прекрасных камня от разрушения".


"Я не думаю, что это болезненно", - сказала она. Они очень красивые".


Ее ответ явно воодушевил его. "Может быть, мне стоит поговорить с ними сейчас", - сказал он. "Не могли бы вы извинить меня на минутку?"


Он оставил ее стоять в нефе, как покинутую невесту, а сам вышел расспросить одного из рабочих. Она направилась туда, где раньше был алтарь, по пути зачитывая имена. Кто сейчас знал или заботился о местах упокоения этих людей? Мертвы двести с лишним лет назад и ушли не в любящее прошлое, а в забвение. И внезапно невысказанные надежды на загробную жизнь, которые она лелеяла на протяжении своих тридцати четырех лет, улетучились; ее больше не тяготили какие-то смутные амбиции относительно небес.Однажды, возможно, в этот день, она умрет, так же, как умерли эти люди, и это уже не будет иметь значения. Нечего было ожидать, не к чему стремиться, не о чем мечтать. Она стояла на солнце, залитом густым дымом, думая об этом, и была почти счастлива.


Кавана вернулся после обмена мнениями с лесником.


"Склеп действительно есть, - сказал он, - но он еще не опустошен".


"О".


Они все еще были под ногами, подумала она. Пыль и кости.


"Очевидно, у них возникли некоторые трудности с проникновением внутрь. Все входы были замурованы. Поэтому они копают вокруг фундамента. Чтобы найти другой способ проникнуть внутрь".


"Обычно ли склепы запечатываются?"


"Не так тщательно, как эта".


"Может быть, там больше не было места", - сказала она.


Кавана отнесся к комментарию вполне серьезно. "Возможно", - сказал он.


"Они отдадут тебе один из камней?"


Он покачал головой. - Не им решать. Это всего лишь лакеи совета. Очевидно, у них есть фирма профессиональных экскаваторов, которые приезжают и перемещают тела в новые места захоронения. Все это должно быть сделано с помощью duedecorum.'


"Им не все равно", - сказала Элейн, снова глядя на камни.


"Я должен согласиться", - ответил Кавана. "Все это кажется несоответствием фактам. Но тогда, возможно, мы недостаточно богобоязненны".


"Вероятно".


"Как бы то ни было, они сказали мне вернуться через день или два и спросить у тех, кто занимается вывозом".


Она рассмеялась при мысли о том, что мертвецы переезжают; пакуют свои вещи и движимое имущество. Кавана был рад, что пошутил, даже если это было ненамеренно. Находясь на гребне этого успеха, он сказал: "Хотел бы я знать, могу я пригласить вас выпить?"


"Боюсь, я была бы не очень хорошей компанией", - сказала она. "Я действительно очень устала".


"Возможно, мы могли бы встретиться позже", - сказал он.


Она отвела взгляд от его нетерпеливого лица. Он был достаточно приятным, в своей обычной манере. Ей понравился его зеленый галстук-бабочка - несомненно, шутка за счет его собственной неряшливости. Ей тоже понравилась его серьезность. Но она не могла смириться с мыслью выпить с ним; по крайней мере, не сегодня вечером. Она принесла свои извинения и объяснила, что недавно была больна и не вылечила свою рану.


"Может быть, в другой раз?" - мягко спросил он. Отсутствие агрессии в его ухаживаниях было убедительным, и она сказала:


Это было бы здорово. Спасибо.'


Перед тем, как расстаться, они обменялись номерами телефонов. Он казался очаровательно взволнованным мыслью об их новой встрече; это заставило ее почувствовать, несмотря на все, что у нее было отнято, что у нее все еще есть свой пол.


Она вернулась в квартиру и обнаружила посылку от Митча и голодного кота на пороге. Она покормила требовательное животное, затем сварила себе кофе и открыла посылку. В нем, завернутый в несколько слоев папиросной бумаги, она нашла шелковый шарф, выбранный сверхъестественным глазом Митча по ее вкусу. В сопроводительной записке было просто сказано: "Это твой цвет". Я люблю тебя. Митч.Она хотела тут же снять телефонную трубку и поговорить с ним, но почему-то мысль о том, чтобы услышать его голос, казалась опасной. Возможно, слишком близкой к обиде. Он спрашивал ее, что она чувствует, и она отвечала, что с ней все в порядке, и он настаивал: "Да, но на самом деле?" И она говорила: Я опустошен; они вынули половину моих внутренностей, будь ты проклят, и у меня никогда не будет ни твоих, ни чьих-либо еще детей, так что на этом все заканчивается, не так ли? Даже думая об их разговоре, она почувствовала, что вот-вот расплачется, и в приступе необъяснимой ярости завернула шарф в сухую бумагу и закопала его в глубине самого глубокого ящика стола. Будь он проклят за попытки все исправить сейчас, когда в то время она больше всего в нем нуждалась, все, о чем он говорил, было отцовство и то, что ее опухоли лишат его этого.


Вечер был ясный - холодная кожа неба натянулась до предела. Она не хотела задергивать занавески в гостиной, даже несмотря на то, что прохожие будут пялиться на нее, потому что темно-синий был слишком прекрасен, чтобы его не заметить. Соше сидела у окна и смотрела, как наступает темнота. Только когда произошло последнее изменение, она отогнала озноб.


У нее не было аппетита, но она все равно приготовила себе немного еды и за едой села смотреть телевизор.Не доев, она поставила поднос и задремала, периодически до нее доходили программы.Какой-то безмозглый комик, чей малейший кашель доводил слушателей до пароксизма; программа естественной истории о жизни в Серенгети; новости. В то утро она прочитала все, что ей нужно было знать: заголовки не изменились.


Однако один материал вызвал ее любопытство: интервью с яхтсменом-одиночкой Майклом Мэй Бери, которого подобрали в тот день после двухнедельного дрейфа в Тихом океане. Интервью транслировалось из Австралии, и контакт был плохим; изображение бородатого и опаленного солнцем лица Мэйбери постоянно грозило быть скрытым снегом. Картина не имела большого значения: рассказ, который он дал о своем неудачном путешествии, был захватывающим только по звучанию, и в частности, о событии, которое, казалось, снова огорчило его, рассказал даже Эш. Он был успокоен, и, поскольку его двигатель без сосудов был вынужден ждать ветра. Он не пришел. Прошла неделя, когда он с трудом отошел на километр от одного и того же места в безжизненном океане; ни одна птица или проходящий корабль не нарушали монотонности.С каждым прошедшим часом его клаустрофобия росла, и на восьмой день она достигла панических размеров, поэтому он перемахнул через борт яхты и поплыл прочь от судна, привязав посередине спасательный круг, чтобы спастись на тех же нескольких ярдах палубы. Но, оказавшись вдали от яхты и ступив в тихую теплую воду, у него не было желания возвращаться. Почему бы не развязать узел, подумал он про себя, и не уплыть.


"Что заставило вас изменить свое мнение?" - спросил интервьюер.


Здесь Мэй Бери нахмурился. Он явно дошел до сути своей истории, но не хотел заканчивать ее. Интервьюер повторил вопрос.


Наконец, моряк нерешительно ответил. "Я оглянулся на яхту, - сказал он, - и увидел кого-то на палубе".


Интервьюер, не уверенный, что правильно расслышал, спросил: "Кто-то есть на палубе?"


"Совершенно верно", - ответил Мэйбери. "Там кто-то был. Я совершенно отчетливо видел фигуру; она двигалась".


"Ты... ты узнал этого безбилетника?" - последовал вопрос.


Лицо Мэйбери вытянулось, он почувствовал, что к его рассказу отнеслись с легким сарказмом.


"Кто это был?" - настаивал интервьюер.


"Я не знаю", - сказал Мэйбери. "Смерть, я полагаю".


Спрашивающий на мгновение потерял дар речи.


"Но, конечно, в конце концов ты вернулся на "лодку".'


"Конечно".


"И не было никаких признаков чьего-либо присутствия?"


Мэйбери взглянул на интервьюера, и на его лице появилось выражение презрения.


"Я выжил, не так ли?" - сказал он.


Интервьюер пробормотал что-то о непонимании его точки зрения.


"Я не утонул", - сказал Мэйбери. "Я мог бы умереть тогда, если бы захотел. Соскользнул с веревки и утонул".


- Но ты этого не сделал. А на следующий день...


На следующий день поднялся ветер.'


"Это необыкновенная история", - сказал интервьюер, довольный тем, что самая щекотливая часть обмена мнениями теперь благополучно пройдена. "Вы, должно быть, с нетерпением ждете возможности снова увидеть свою семью на Рождество ..."


Элейн не слышала финального обмена любезностями.Ее воображение тонкой веревкой было привязано к комнате, в которой она сидела; ее пальцы играли с узлом. Если Смерть смогла найти лодку в просторах Тихого океана, насколько легче должно быть найти ее. Возможно, посидеть с ней, пока она спит. Наблюдать за ней, когда она предается скорби. Она встала и выключила телевизор.В квартире внезапно воцарилась тишина. Она нетерпеливо поинтересовалась тишиной, но в ней не было никаких признаков гостей, желанных или нежеланных.


Пока она слушала, она чувствовала вкус соленой воды. Океан, сомнений нет.


Ей предложили несколько убежищ, в которых она могла бы найти убежище, когда выйдет из больницы. Ее отец приглашал ее в Абердин; ее сестра Рейчел несколько раз уговаривала ее провести несколько недель в Бакингемшире; был даже жалобный телефонный звонок от Митча, в котором он рассказывал о том, как они вместе провели отпуск. Она отвергла их всех, сказав, что хочет как можно скорее восстановить ритм своей прежней жизни: вернуться к своей работе, к своим коллегам по работе и друзьям. На самом деле, ее причины были глубже , чем это. Она боялась их сочувствия, боялась, что они будут слишком сильно привязывать ее к себе и она быстро привыкнет полагаться на них.Ее стремление к независимости, которое впервые привело ее в этот недружелюбный город, было продуманным вызовом ее всепоглощающему стремлению к безопасности. Она знала, что если бы она поддалась этим любовным призывам, то пустила бы корни на внутренней почве и не поднимала глаз еще год. За это время какие приключения могли пройти мимо нее?


Вместо этого она вернулась к работе, как только почувствовала себя в состоянии, надеясь, что, хотя она и не взяла на себя все свои прежние обязанности, знакомый распорядок поможет ей восстановить нормальную жизнь. Но ловкость рук оказалась не совсем успешной. Каждые несколько дней происходило что-то - она подслушивала какое-нибудь замечание или ловила взгляд, который ей видеть не полагалось, - что заставляло ее понимать, что к ней относятся с завышенной осторожностью; что ее коллеги считают, что болезнь коренным образом изменила ее. Это разозлило ее. Она хотела выплюнуть свои подозрения им в лицо; сказать им, что она и ее матка не были синонимами, и что удаление одной не просто затмило другую.


Но сегодня, возвращаясь в офис, она не была так уж уверена, что они неверны. Ей казалось, что она не спала неделями, хотя на самом деле она спала долго и крепко каждую ночь. Ее зрение было затуманено, и в том, что она пережила в тот день, была странная отстраненность, которую она связывала с крайней усталостью, как будто она все дальше и дальше отдалялась от работы на своем столе; от своих ощущений, от своих мыслей. Дважды за это утро она ловила себя на том, что говорит, а затем задавалась вопросом, кто же придумал эти слова. Это определенно была не она; она была слишком занята, слушая.


А затем, через час после обеда, ситуация внезапно изменилась к худшему. Ее вызвали в кабинет начальника и попросили присесть.


"С тобой все в порядке, Элейн?" - спросил мистер Чаймс.


"Да", - сказала она ему. "Я в порядке".


Были некоторые опасения ...'


"О чем?"


Чаймс выглядел слегка смущенным. - Твое поведение, - наконец сказал он. - Пожалуйста, не думай, что я сую нос в чужие дела, Элейн. Просто, если тебе нужно еще немного времени, чтобы прийти в себя ...


"Со мной все в порядке".


"Но твой плач..."


"Что?"


"То, как ты плакала сегодня. Это касается нас".


"Плакать?" - спросила она. "Я не плачу".


Надзиратель казался сбитым с толку. - Но ты весь день спала. Сейчас ты плачешь.


Элейн неуверенно приложила руку к щеке. И да, да, она плакала. Ее щека была мокрой. Она встала, потрясенная собственным поведением.


"Я не знала ... Я не знала", - сказала она. Хотя эти слова звучали нелепо, они были правдой. Она не знала. Только теперь, когда этот факт был отмечен, она почувствовала слезы в горле и носовых пазухах; и вместе с этим вкусом пришло воспоминание о том, когда началась эта эксцентричность: накануне вечером перед телевизором.


"Почему бы тебе не взять отгул до конца дня?"


"Да".


"Возьми остаток недели, если хочешь", - сказал Чаймс. "Ты ценный сотрудник, Элейн; я не обязан тебе этого говорить. Мы не хотим, чтобы тебе причинили какой-либо вред. '


Это последнее замечание поразило меня до глубины души.Думали ли они, что она была на грани самоубийства; не поэтому ли с ней обращались в лайковых перчатках? Это были всего лишь слезы, которые она проливала, ради Бога, и она была настолько безразлична к ним, что даже не знала, что они падают.


"Я пойду домой", - сказала она. "Спасибо тебе за твою... заботу".


Надзиратель посмотрел на нее с некоторой тревогой. "Должно быть, это был очень травмирующий опыт", - сказал он. "Мы все понимаем; мы действительно понимаем. Если вы почувствуете, что хотите поговорить об этом в любое время ...'


Она отказалась, но еще раз поблагодарила его и покинула офис.


Оказавшись лицом к лицу с собой в зеркале женского туалета, она поняла, насколько плохо выглядит. Ее кожа покраснела, глаза опухли. Она сделала все, что могла, чтобы скрыть признаки этого безболезненного горя, затем взяла свое пальто и направилась домой. Добравшись до подземной станции, она поняла, что возвращаться в пустую квартиру было бы неразумной идеей. Она бы размышляла, она бы спала (так много спала в последнее время и совершенно без сновидений), но ни тем, ни другим способом ее душевное состояние не улучшилось бы. Это был колокол Святых Невинных, звонивший в ясный полдень, который напомнил ей о дыме, площади и мистере Кавана.Она решила, что это подходящее место для прогулок. Она могла насладиться солнечным светом и подумать. Может быть, она снова встретит своего поклонника.


Она достаточно легко нашла обратный путь ко Всем Святым, но ее ожидало разочарование. Демонстрационная площадка была оцеплена, граница обозначена рядом столбов - между ними была натянута красная флуоресцентная лента. Это место охранялось не менее чем четырьмя полицейскими, которые провожали пешеходов в объезд площади. Рабочие и их молоты были изгнаны из теней Всевластия, и теперь совсем другие люди - в костюмах и академических кругах - оккупировали зону за пределами риббона, одни хмуро беседовали, другие стояли на грязном берегу. приземляюсь и недоуменно смотрю на заброшенную церковь. Южный трансепт и большая часть территории вокруг него были отгорожены от посторонних глаз брезентом и черной пластиковой пленкой.Время от времени кто-нибудь появлялся из-за этой завесы и консультировался с другими посетителями сайта. Она отметила, что все, кто это делал, были в перчатках; один или двое также были в масках. Это было так, как будто они проводили какую-то специальную операцию под прикрытием экрана. Возможно, опухоль в кишечнике Всех Святых.


Она подошла к одному из офицеров. - Что происходит? - спросил я.


"Фундамент неустойчив", - сказал он ей. "Очевидно, здание может рухнуть в любой момент".


"Почему они в масках?"


"Это просто мера предосторожности против пыли".


Она не стала спорить, хотя это объяснение показалось ей маловероятным.


"Если вы хотите попасть на Темпл-стрит, вам придется зайти с черного хода", - сказал офицер.


Что она действительно хотела сделать, так это постоять и понаблюдать за происходящим, но близость квартета в форме пугала ее, и она решила сдаться и пойти домой. Когда она начала возвращаться к главной дороге, она заметила знакомую фигуру, пересекающую конец соседней улицы. Это безошибочно был Кавана.Она позвала его вслед, хотя он уже исчез, и была рада увидеть, как он снова появился в поле зрения и кивнул ей в ответ.


"Ну, ну..." - сказал он, спускаясь ей навстречу. - "Я не ожидал увидеть тебя снова так скоро".


"Я пришла посмотреть на оставшуюся часть сноса", - сказала она.


Его лицо покраснело от холода, а глаза блестели.


Я так рад, - сказал он. - Не хочешь выпить послеобеденного чая? Тут есть местечко прямо за углом.


Тд вот так.'


Пока они шли, она спросила его, знает ли он, что происходит во "Всех святых".


"Это склеп", - сказал он, подтверждая ее подозрения.


Они открыли это?'


"Они определенно нашли способ проникнуть внутрь. Я был здесь этим утром ..."


"О твоих камнях?"


Совершенно верно. Тогда они уже устанавливали тарталетки.'


"Некоторые из них были в масках".


"Там, внизу, не будет пахнуть свежестью. Только не после солонга".


Думая о брезентовом занавесе, задернутом между ней и тайной внутри, она сказала: "Интересно, на что это похоже".


"Страна чудес", - ответил Кавана.


Это был странный ответ, и она не стала задавать вопросов, по крайней мере, не сразу. Но позже, когда они посидели и поговорили вместе в течение часа, и ей стало легче с ним, она вернулась к комментарию.


"То, что ты сказал о склепе..."


"Да?"


"О том, что это страна чудес".


"Разве я это говорил?" - ответил он несколько застенчиво."Что ты, должно быть, думаешь обо мне?"


"Я был просто озадачен. Хотел бы знать, что ты имеешь в виду".


"Мне нравятся места, где покоятся мертвецы", - сказал он. "Я всегда бреюсь. Кладбища могут быть очень красивыми, тебе не кажется?Мавзолеи и гробницы; все тонкое мастерство, присущее этим местам. Даже мертвые иногда требуют более пристального изучения.' Он посмотрел на нее, чтобы понять, не переступил ли порог ее вкуса, но, увидев, что она лишь смотрит на него со спокойным восхищением, продолжил.Иногда они могут быть очень красивыми. Это своего рода ажиотаж, который у них есть. Жаль, что он тратится впустую на гробовщиков и распорядителей похорон. - Он слегка озорно усмехнулся. "Я уверен, в этом склепе есть на что посмотреть. Странные достопримечательности. Замечательные достопримечательности".


"Я видел только одного мертвеца. Моя бабушка, я был тогда очень молод ..."


"Я верю, что это был ключевой опыт".


"Я так не думаю. На самом деле я почти не помню этого, я только помню, как все плакали".


"Ах".


Он глубокомысленно кивнул.


"Такой эгоист", - сказал он. "Ты так не думаешь? Мы портим себе жизнь соплями и рыданиями. Он снова посмотрел на нее, чтобы оценить реакцию; и снова он был удовлетворен тем, что она не обидится. "Мы плачем о себе, не так ли? Не для мертвых. О мертвых уже не заботятся.'


Она произнесла тихое: "Да", а затем, более громко: "Боже мой, да. Это верно. Всегда для нас самих ..."


"Ты видишь, сколькому мертвые могут научить, просто лежа там и вертя косточками большого пальца?"


Она засмеялась: он присоединился к ее смеху. Она недооценила его при той первой встрече, думая, что его лицо не привыкло к улыбкам; это было не так. Но когда смех стих, на его лице быстро появилось то жуткое спокойствие, которое она заметила впервые.


Когда еще через полчаса своих лаконичных замечаний он сказал ей, что у него назначены встречи и ему пора идти, она поблагодарила его за компанию и сказала:


"Никто так сильно не смешил меня уже несколько недель. Я благодарен".


"Тебе следует смеяться", - сказал он ей. "Тебе идет". Затем добавил: "У тебя красивые зубы".


Она подумала об этом странном замечании, когда он ушел, как и о дюжине других, которые он сделал в течение дня. Он, несомненно, был одним из самых необычных людей, которых она когда-либо встречала, но он появился в ее жизни - с его желанием поговорить о склепах, мертвых и красоте ее зубов - как раз в нужный момент. Он был идеальным отвлечением от ее похороненных печалей, заставляя ее нынешние отклонения казаться незначительными по сравнению с его собственными. Когда она отправилась домой, у нее было приподнятое настроение. Если бы она не знала себя лучше, она могла бы подумать, что наполовину влюблена в него.


На обратном пути и позже тем вечером она особенно задумалась о шутке, которую он отпустил по поводу того, что мертвецы крутят косточками большого пальца, и это неизбежно привело к тайнам, которые скрыты от посторонних глаз в склепе. Ее однажды пробудившееся любопытство было нелегко утихомирить; в ней неуклонно росло такое сильное желание проскользнуть через этот ленточный кордон и увидеть погребальную камеру своими глазами. Это было желание, в котором она никогда раньше не призналась бы самой себе. (Сколько раз она уходила с места аварии, убеждая себя контролировать постыдное любопытство, которое чувствовала?)Но Кавана оправдал ее аппетит своим пламенным энтузиазмом к похоронным вещам. Теперь, после пролития табу, она хотела вернуться ко Всем Святым и посмотреть Смерти в лицо, тогда, когда она в следующий раз увидит Кавану, у нее будет несколько собственных историй. Идея, без которой лунатик распустила бутоны, достигла полного расцвета, и в середине вечера она снова оделась для выхода на улицу и направилась обратно к площади.


Она добралась до Церкви Всех Святых значительно позже половины двенадцатого, но на месте все еще были признаки активности.Фонари, установленные на стендах и на стене самой церкви, заливали место происшествия ярким светом. Трио техников, так называемых демонтажников Кавана, стояли снаружи брезентового навеса, их лица были искажены усталостью, их дыхание затуманивало морозный воздух. Она оставалась вне поля зрения и наблюдала за происходящим. Ей становилось все холоднее, и ее шрамы начали ныть, но было очевидно, что ночная работа в склепе более или менее закончена. После краткого обмена мнениями с полицией техники удалились. Они погасили все, кроме одного прожектора, оставив место происшествия - церковь, брезент и рыхлую грязь - в мрачной светотени.


Два офицера, которых оставили на страже, не слишком добросовестно относились к своим обязанностям. Какой идиот, по-видимому, рассуждали они, стал бы грабить могилы в такой час и при такой температуре? После нескольких минут бдения, переступая с ноги на ногу, они удалились в относительный комфорт хижины рабочих. Когда они больше не появились, Элейн выползла из укрытия и как можно осторожнее двинулась к ленте, отделявшей одну зону от другой. В хижине было включено радио; его шум (музыка для влюбленных от заката до рассвета, мурлыкал далекий голос) заглушал ее потрескивающее продвижение по замерзшей земле.


Оказавшись за кордоном и на запретной территории за его пределами, она уже не колебалась. Она быстро пересекла твердую землю, борозды на которой напоминали бетон, вспаханный колесами, с подветренной стороны церкви. Прожектор был ослепительным; в нем ее дыхание казалось таким же плотным, каким казался вчерашний дым. Позади нее продолжала звучать музыка для любителей. Никто не вышел из хижины, чтобы призвать ее прекратить вторжение на чужую территорию. Не прозвучало ни звука тревоги. Она без происшествий добралась до края брезентовой занавески и вгляделась в сцену, скрытую за ней.


Подрывники, следуя очень конкретным инструкциям - судя по тому, с какой тщательностью они выполняли свою работу, - спустились на целых восемь футов вниз по склону Всех Святых, обнажая фундамент. При этом они обнаружили вход в погребальную камеру, который предыдущие руки изо всех сил старались скрыть. Мало того, что к стене церкви была насыпана земля, чтобы скрыть вход, но также была удалена дверь склепа, и каменщики замуровали весь проем. Это явно было сделано на некоторой скорости; их ручная работа была далека от заказанной. Они просто завалили вход любым камнем или кирпичом, который подвернулся под руку, и замазали все это крупнозернистым строительным раствором. На этой ступке - хотя рисунок был испорчен раскопками - какой-то ремесленник нацарапал шестифутовый рисунок.


крест.


Однако все их усилия по охране склепа и разметке раствора, чтобы не допустить безбожников, пропали даром. Печать была сломана - ступка взломана, камни отодраны. Теперь в середине дверного проема было небольшое отверстие, достаточно большое, чтобы один человек мог получить доступ внутрь. Элейн без колебаний спустилась по склону к проломленной стене, а затем прорвалась сквозь нее.


Она предсказала тьму, которую встретила на другой стороне, и принесла с собой зажигалку, которую Митч подарил ей три года назад. Она щелкнула ею. Пламя было маленьким; она прикрутила фитиль и при ярком свете исследовала пространство перед собой. Она вошла не в сам склеп, а в какой-то узкий вестибюль: примерно в ярде перед ней была еще одна стена и еще одна дверь. Этот не был заменен кирпичом, хотя в его прочных балках был выдолблен второй крест. Она подошла к двери. Замок был снят - предположительно, следователями - и затем дверь снова закрылась веревочным переплетом. Это было сделано быстро, усталыми пальцами. Ей не составило труда развязать веревку, хотя для этого требовались обе руки, и поэтому действовать приходилось в темноте.


Распутывая узел, она услышала голоса. Полицейские - будь они прокляты - покинули уединение своей хижины и вышли в суровую ночь, чтобы совершить обход. Она отпустила веревку и прижалась к внутренней стене вестибюля. Голоса офицеров становились все громче: они говорили о своих детях и о растущей стоимости рождественских радостей. Теперь они были в нескольких ярдах от входа в склеп, стоя, по крайней мере, так ей показалось, под прикрытием брезента. Однако они не предприняли попытки спуститься по склону, а закончили свой краткий осмотр на краю земляного вала, затем повернули обратно. Их голоса стихли.


Убедившись, что они вне пределов ее видимости и слышимости, она снова зажгла пламя и вернулась к двери. Она была большой и чудовищно тяжелой; ее первая попытка открыть ее не увенчалась большим успехом. Она попробовала еще раз, и на этот раз дверь сдвинулась, заскрежетав по песчаному полу вестибюля. Как только дверь приоткрылась на жизненно важные дюймы, необходимые ей, чтобы протиснуться, она ослабила напряжение. Зажигалка дрогнула, как будто изнутри донеслось дуновение; пламя на мгновение вспыхнуло не желтым, а ярко-синим. Она не остановилась, чтобы полюбоваться этим, а скользнула в обещанную страну чудес.


Теперь пламя усилилось - стало багровым - и на мгновение его внезапная яркость лишила ее зрения. Она зажмурила уголки глаз, чтобы прояснить их, и посмотрела снова.


Итак, это была Смерть. Здесь не было ни искусства, ни блеска, о которых говорил Кавана; ни спокойного изображения закутанных в саван красот на прохладных мраморных простынях; ни тщательно продуманных реплик, ни афоризмов о природе человеческой слабости: даже имен и дат. В большинстве случаев у трупов не было даже гробов.


Склеп был склепом. Тела были свалены в кучи со всех сторон; целые семьи втиснулись в ниши, предназначенные для хранения одного гроба, еще десятки остались там, где их забрали торопливые и небрежные руки. Сцена, хотя и была абсолютно неподвижной, была полна паники. Это было видно по лицам, которые смотрели из груды мертвецов: рты широко раскрыты в безмолвном протесте, глазницы, в которых засохли глаза, зияют в шоке от такого обращения. Это проявилось и в том, как система погребения выродилась из упорядоченного расположения гробов в дальнем конце склепа к бессистемному сложению грубо сделанных гробов, их дерево не обстругано, на крышках нет никаких отметин, кроме нацарапанного креста, и отсюда - наконец - к этому поспешному нагромождению неупакованных тел, вся забота о достоинстве, возможно, даже об обрядах поминовения, забытых в нарастающей истерии.


Произошла катастрофа, в этом она не сомневалась; внезапный приток тел - мужчин, женщин, детей (у ее ног лежал младенец, который не мог прожить и дня), - которые умирали в таком большом количестве, что у них даже не было времени закрыть веки, прежде чем их отправили в эту яму. Возможно, изготовители гробов тоже умерли и были брошены сюда среди своих клиентов; изготовители саванов тоже и священники. Все погибли за один апокалиптический месяц (или неделю), их выжившие родственники слишком потрясены или напуганы, чтобы обращать внимание на тонкости, но жаждут лишь убрать мертвых с глаз долой, где им никогда больше не придется смотреть на их плоть.


Большая часть этой плоти все еще была на виду. Герметизация склепа, закрывавшая его от разлагающегося воздуха, сохранила обитателей нетронутыми. Теперь, после взлома этой тайной комнаты, жар разложения возобновился, и ткани начали разрушаться заново. Повсюду она видела гниль в действии, образующую язвы и нагноения, волдыри и пустулы. Она подняла пламя, чтобы лучше видеть, хотя зловоние порчи начало окутывать ее и вызывать головокружение.Куда бы ни устремлялся ее взгляд, она, казалось, натыкалась на какое-то жалкое зрелище. Двое детей, лежащих рядом и спящих в объятиях друг друга; женщина, чьим последним поступком, как оказалось, было раскрасить свое изуродованное лицо, чтобы выглядеть более подходящей для брачного ложа, чем для могилы.


Она не могла не смотреть, хотя ее увлечение лишало их уединения. Было так много всего, что можно было увидеть и запомнить. Она никогда не смогла бы стать прежней, не так ли, просмотрев эти сцены? Ее особое внимание привлек один труп, наполовину скрытый другим: женщина, чьи длинные каштановые волосы ниспадали с головы так густо, что Элейн позавидовала им. Она придвинулась ближе, чтобы получше рассмотреть, а затем, отбросив остатки своей брезгливости, ухватилась за тело, перекинутое через женщину, и оттащила его в сторону.Плоть трупа была жирной на ощупь, и на ее лбу остались пятна, но она не была огорчена.Непокрытое тело лежало, широко расставив ноги, но постоянный вес ее спутника согнул их до невозможной конфигурации. Рана, которая ее убила, окровавила ее бедра и приклеила юбку к животу и паху. У нее случился выкидыш, Элейн потеряла сознание или ее там поглотила какая-то болезнь?


Она смотрела и смотрела, наклонившись поближе, чтобы изучить отстраненное выражение истлевшего лица женщины. "Какое место для лжи, - подумала она, - когда твоя кровь все еще позорит тебя".Она расскажет Кавано, когда увидит его в следующий раз, каким неправильным он был со своими сентиментальными историями о спокойствии в дерне.


Она увидела достаточно; более чем достаточно. Она вытерла руки о пальто и вернулась к двери, закрыв ее за собой и завязав веревку таким узлом, каким она ее нашла. Затем она поднялась по склону на чистый воздух. Полицейских нигде не было видно, и она ускользнула незамеченной, как тень от тени.


Ей больше нечего было чувствовать, как только она справилась со своим первоначальным отвращением и тем уколом жалости, который она почувствовала при виде детей и женщины с каштановыми волосами; и даже эти реакции - даже жалость и отвращение - были вполне управляемыми. Она почувствовала себя более остро, увидев собаку, сбитую машиной, чем стоя в склепе Всех Святых, несмотря на ужасные изображения со всех сторон. Когда в ту ночь она легла спать и поняла, что у нее нет ни дрожи, ни тошноты, она почувствовала себя сильной. Чего ей было бояться во всем мире, если зрелище смертности, свидетелем которого она только что стала, можно было перенести так легко? Она спала глубоко и проснулась отдохнувшей.


В то утро она вернулась на работу, извинившись перед Химесом за свое поведение накануне и заверив его, что сейчас чувствует себя счастливее, чем за последние месяцы. Чтобы доказать свою реабилитацию, она была настолько общительной, насколько могла, завязывая разговоры с забытыми знакомыми и с готовностью расплываясь в улыбке. Это встретило некоторое первоначальное сопротивление; она чувствовала, что ее коллеги сомневаются в том, что этот солнечный день на самом деле означает лето. Но когда настроение сохранялось в течение всего дня и в течение всего следующего, они начали реагировать более охотно. К четвергу казалось, что слез, пролитых ранее на неделе, никогда и не было. Люди говорили ей, как хорошо она выглядит. Это была правда; ее зеркало подтверждало слухи. Ее глаза сияли, ее кожа сияла. Она была воплощением жизненной силы.


В четверг днем она сидела за своим столом, разбираясь с накопившимися запросами, когда из коридора появилась одна из секретарш и начала что-то бормотать. Кто-то пришел женщине на помощь; сквозь рыдания было очевидно, что она говорила о Бернис, женщине, которую Элейн знала достаточно хорошо, чтобы обменяться улыбками на лестнице, но не лучше. Кажется, произошел несчастный случай; женщина говорила о крови на полу. Элейн встала и присоединилась к тем, кто направлялся к выходу, чтобы посмотреть, из-за чего шум. Надзирательница уже стояла за пределами женских туалетов, тщетно инструктируя любопытных соблюдать порядок. Кто-то еще - кажется, еще один свидетель - предлагал свой отчет о событиях.:


"Она просто стояла там, и вдруг ее начало трясти. Я подумал, что у нее припадок. У нее пошла кровь из носа. Затем изо рта. Излияние.'


"Здесь не на что смотреть", - настаивал Чаймс. "Пожалуйста, сохрани". Но его практически проигнорировали. Принесли одеяла, чтобы завернуть женщину, и как только дверь туалета снова открылась, зрители устремились вперед. Элейн заметила фигуру, двигавшуюся по полу туалета, словно сотрясаемую судорогами; она больше ничего не хотела видеть. Оставив остальных толпиться в коридоре, громко говоря о Бернис, как будто она уже умерла, Элейн вернулась к своему столу. У нее было так много дел; так много потраченных впустую, полных скорби дней, которые нужно наверстать. Неожиданная фраза промелькнула у нее в голове. Верни время вспять. Она написала эти три слова в своей записной книжке в качестве напоминания.Откуда они взялись? Она не могла вспомнить. Это не имело значения. Иногда есть мудрость в том, чтобы забыть.


Кавана позвонил ей в тот вечер и пригласил поужинать следующим вечером. Однако ей пришлось отказаться, как бы ей ни хотелось обсудить свои недавние подвиги, потому что несколько ее друзей устраивали небольшую вечеринку, чтобы отпраздновать ее выздоровление. Не хотел бы он присоединиться к ним? она спросила. Он поблагодарил ее за приглашение, но ответил, что большое количество людей всегда пугало его. Она сказала ему не валять дурака: что их кругу было бы приятно познакомиться с ним, и она должна показать его, но он ответил, что появится только если его эго почувствует себя равным этому, и что, если он не появится, он надеется, что она не обидится.Она развеяла эти страхи. Прежде чем разговор подошел к концу, она лукаво упомянула, что, когда они встретятся в следующий раз, ей есть что рассказать.


Следующий день принес печальные новости. Бернис скончалась рано утром в пятницу, так и не придя в сознание. Причина смерти пока не установлена, но офисные сплетники сходились во мнении, что она никогда не была сильной женщиной - всегда первой из секретарш заболевала простудой и последней избавлялась от нее. Также были некоторые разговоры, хотя и не столь громкие, о ее личном поведении. Как оказалось, она была щедра на свои услуги и рассудительна в выборе партнеров. Учитывая, что венерические заболевания достигли масштабов эпидемии, разве это не самое правдоподобное объяснение смерти?


Новость, хотя и поддержала распространителей слухов в бизнесе, не пошла на пользу общему моральному духу. В то утро двум девочкам стало плохо, и во время ланча оказалось, что Элейн была единственной из сотрудников с хорошим аппетитом. Однако она компенсировала недостаток в своих коллегах. В ней чувствовался жестокий голод; казалось, ее тело почти жаждало пищи. Это было приятное чувство после стольких месяцев усталости. Когда она оглядела измученные лица сидящих за столом, она почувствовала себя ужасно отделенной от них: из-за их пересудов и тривиальных мнений, из-за того, что их разговоры вращались вокруг внезапности смерти Бернис, как будто они годами ни на минуту не задумывались над этой темой, и были поражены, что из-за их пренебрежения она не исчезла.


Элейн знала лучше. В недавнем прошлом она очень часто была близка к смерти: в течение месяцев, предшествовавших ее гистерэктомии, когда опухоли внезапно удвоились в размерах, как будто почувствовав, что им замышляют что-то недоброе; на операционном столе, когда вдвое больше хирургов подумали, что потеряли ее; и совсем недавно, в склепе, лицом к лицу с этими таращащими глаза трупами. Смерть была повсюду. То, что они были так поражены ее вторжением в их лишенный очарования круг, показалось ей почти комичным. Она с аппетитом ела и позволяла им разговаривать шепотом.


Они собрались на вечеринку в доме Рубена - Элейн, Гермиона, Сэм и Нелвин, Джош и Соня. Это была хорошая ночь; шанс узнать, как поживают общие друзья; как изменились статусы и амбиции. Все очень быстро опьянели; языки, и без того развязанные фамильярностью, становились все более развязными. Нелвин со слезами на глазах произнесла тост за Элейн; Джош и Соня обменялись короткой, но язвительной репликой на тему евангелизма; Рубен изобразил коллег-адвокатов. Все было как в старые добрые времена, за исключением того, что памяти еще предстояло улучшить это. Кавана не пожелал появиться, и Элейн была рада этому. Несмотря на ее протесты при разговоре с ним, она знала, что он чувствовал бы себя не в своей тарелке в такой сплоченной компании.


Около половины первого ночи, когда в комнате воцарился тихий обмен репликами, Гермиона упомянула яхтсмена. Хотя Элейн находилась почти в другом конце комнаты, она отчетливо услышала имя моряка. Она прервала свой разговор с Нелвин и пробралась сквозь раскинувшиеся ветви, чтобы присоединиться к Гермионе и Сэму.


"Я слышала, как ты говорил о Мэйбери", - сказала она.


"Да, - сказала Гермиона, - мы с Сэмом как раз говорили, насколько все это было странно ..."


"Я видела его в новостях", - сказала Элейн.


"Грустная история, не правда ли?" Прокомментировал Сэм. "То, как это произошло".


"Почему грустно?"


"Он сказал это: о Смерти, которая была с ним на лодке ..."


"... А потом умираю", - сказала Гермиона.


"Умираю?" - спросила Элейн. "Когда это было?"


"Это было во всех газетах".


"Я не слишком концентрировалась", - ответила Элейн. "Что случилось?"


"Он был убит", - сказал Сэм. "Они везли его в аэропорт, чтобы отвезти домой, и произошел несчастный случай.Он был убит просто так." Он щелкнул средним и большим пальцами. "Погас, как свет".


"Так грустно", - сказала Гермиона.


Она взглянула на Элейн, и по ее лицу пробежала хмурая тень. Этот взгляд сбивал Элейн с толку, пока - с тем же шоком узнавания, который она испытала в кабинете Чаймса, обнаружив свои слезы, - она не поняла, что улыбается.


Итак, моряк был мертв.


Когда вечеринка разошлась ранним субботним утром - когда объятия и поцелуи закончились, и она снова была дома, - она вспомнила интервью Мэйбери, которое слышала, вспомнила обожженное солнцем лицо и заплаканные глаза, в которых она чуть не погибла, вспомнила смесь отчаяния и легкого смущения, когда он рассказывал историю о своем безбилетнике. И, конечно, те его последние слова, когда его заставили опознать незнакомца:


"Смерть, я полагаю", - сказал он.


Он был прав.


Она проснулась поздно утром в субботу, без предполагаемого похмелья. Пришло письмо из Mi ten.Она не открывала его, но оставила на каминной полке на минутку позже в тот же день. Первый зимний снег разносился по ветру, хотя на улицах было слишком сыро, чтобы произвести какое-либо серьезное впечатление. Однако холод был достаточно пронизывающим, судя по хмурым лицам прохожих. Однако она чувствовала себя странно невосприимчивой к нему.Хотя в квартире у нее не было отопления, она ходила в халате и босиком, как будто у нее в животе горел огонь.


После кофе она пошла умыться. В отверстии для затычки был небольшой комок волос; она выудила его и бросила в унитаз, затем вернулась к раковине.С тех пор, как сняли повязки, она старательно избегала пристального изучения своего тела, но сегодня ее неуверенность и тщеславие, казалось, исчезли. Она сняла халат и критически оглядела себя.


Она была довольна тем, что увидела. Ее груди были полными и темными, кожа приятно блестела, волосы на лобке отросли пышнее, чем когда-либо. Сами шрамы все еще выглядели и ощущались болезненно, но в ее глазах читалась их синеватость как признак амбиций ее влагалища, как будто со дня на день ее половой орган вырастет от ануса до пупка (и, возможно, за его пределами), открывая ее; делая ее ужасной.


Конечно, парадоксально, что только сейчас, когда хирурги опорожнили ее, она почувствовала себя такой зрелой, такой великолепной. Она целых полчаса простояла перед зеркалом, любуясь собой, ее мысли рассеялись. В конце концов, она вернулась к рутинной работе по мытью. Покончив с этим, она вернулась в гостиную, все еще обнаженная. У нее не было желания прятаться; совсем наоборот. Это было все, что она могла сделать, чтобы не выйти на снег и не подарить всей улице что-нибудь на память о ней.


Она подошла к окну, обдумывая дюжину подобных дурацких мыслей. снегопад усилился. Сквозь порывы ветра она уловила движение в переулке между домами напротив. Кто-то был там, наблюдал за ней, хотя она не могла видеть, кто. Она не возражала.Она стояла и подглядывала за подглядывающим, гадая, хватит ли у него смелости показаться, но он этого не сделал.


Она наблюдала за ним несколько минут, прежде чем поняла, что ее наглость отпугнула его. Разочарованная, она вернулась в спальню и оделась. Пришло время найти себе что-нибудь поесть; ею овладел знакомый жестокий голод. Холодильник был практически пуст. Ей нужно было выйти и запастись на выходные.


Супермаркеты были настоящим цирком, особенно в субботу, но ее настроение было слишком приподнятым, чтобы расстраиваться из-за необходимости пробираться сквозь толпу. Сегодня она даже находила некоторое удовольствие в этих сценах демонстративного потребления; в тележках и корзинах, доверху набитых продуктами, и в детях, смотревших с жадностью на кондитерские изделия и заливавшихся слезами, если им отказывали, и в женах, оценивающих достоинства бараньей ноги, в то время как их мужья наблюдали за девушками из персонала не менее расчетливыми глазами.


На неделю она купила вдвое больше еды, чем обычно покупала за целую неделю, ее аппетит сводили с ума запахи из гастрономов и прилавков со свежим мясом. К тому времени, когда она добралась до дома, ее почти трясло от предвкушения еды. Поставив сумки на ступеньку крыльца и нащупывая ключи, она услышала, как за ней захлопнулась входная дверь.


"Элейн?"


Это была Гермиона. Красное вино, которое она выпила прошлой ночью, сделало ее покрытой пятнами и несвежей.


- Ты хорошо себя чувствуешь? - Спросила Элейн.


"Дело в том, что это ты?" - захотела знать Гермиона.


"Да, я в порядке. А почему бы и нет?"


Гермиона ответила встревоженным взглядом. - Соня слегла с каким-то пищевым отравлением, и Рубен тоже. Я просто зашел убедиться, что с тобой все в порядке.


"Как я уже сказал, прекрасно".


"Я этого не понимаю".


"А как же Нелвин и Дик?"


"Я не смог получить ответ у них дома. Но Рубен в плохом состоянии. Они поместили его в больницу для проверки".


"Не хочешь зайти и выпить чашечку кофе?"


"Нет, спасибо, мне нужно возвращаться, чтобы повидать Соню. Мне просто не хотелось думать о том, что ты останешься один, если тебе тоже придется смириться с этим".


Элейн улыбнулась. - Ты ангел, - сказала она и поцеловала Гермиону в щеку. Этот жест, казалось, поразил другую женщину. По какой-то причине она отступила назад, они обменялись поцелуем, глядя на Элейн со смутным недоумением в глазах.


"Я должна ... Я должна идти", - сказала она, не меняя выражения лица, как будто оно могло ее выдать.


Я позвоню тебе позже в тот же день, - сказала Элейн, - и узнаю, как у них дела".


"Прекрасно".


Гермиона отвернулась и пошла по тротуару к своей машине. Хотя она предприняла беглую попытку скрыть этот жест, Элейн заметила, как она приложила пальцы к тому месту на щеке, куда ее поцеловали, и почесала его, словно желая устранить контакт.


Для мух был не сезон, но те, что пережили недавние холода, жужжали на кухне, когда Элейн выбрала немного хлеба, копченой ветчины и чесночной приправы из своих покупок и села есть. Она была ужасно голодна. За пять минут или меньше она расправилась с мясом и набросилась на хлеб, но ее голод был едва утолен. Приступая к десерту из инжира и сыра, она подумала о жалком омлете, который не смогла доесть в тот день после визита в больницу. Одна мысль влекла за собой другую; от омлета до дыма, от площади до Каваны, от ее последнего посещения церкви и мысли об этом месте ее внезапно охватил энтузиазм увидеть его в последний раз, прежде чем оно будет полностью сровнено с землей. Она, вероятно, уже слишком опоздала. Тела были бы расчленены и вывезены, склеп обеззаражен и вычищен; стены превратились бы в щебень. Но она знала, что не успокоится, пока не увидит это своими глазами.


Даже после еды, от избытка которой ее затошнило бы несколько дней назад, она чувствовала головокружение, когда молилась Всем Святым; почти как если бы была пьяна.Не сентиментальное опьянение, к которому она была склонна с Митчем, а эйфория, которая заставляла ее чувствовать себя почти неуязвимой, как будто она наконец нашла какую-то светлую и неподкупную часть себя, и с ней больше никогда не случится ничего плохого.


Она подготовила себя к тому, что найдет Всех Святых в руинах, но этого не произошло. Здание все еще стояло, его стены не пострадали, балки все еще разделяли небо. Возможно, итту тоже нельзя было свергнуть, размышляла она; возможно, она и оно были бессмертными близнецами. Подозрение усилилось из-за того, что церковь привлекла новых поклонников. Полицейская охрана утроилась с того дня, как она была здесь, и брезент, скрывавший вход в склеп от посторонних глаз, теперь превратился в огромный шатер, поддерживаемый строительными лесами, которые полностью охватывали боковую часть здания. Служители алтаря, стоявшие в непосредственной близости от палатки, были в масках и перчатках; первосвященники - немногие избранные, которые действительно были допущены в Святая Святых, - были полностью облачены в защитные костюмы.


Она наблюдала из-за кордона: знаки внимания между приверженцами; как мужчины в костюмах падали на землю, когда они выходили из-за завесы; тонкие струи фумигантов, наполнявшие воздух подобно горькому ладану.


Другой зритель допрашивал одного из офицеров.


"Зачем эти костюмы?"


"На случай, если это заразно", - последовал ответ.


"После стольких лет?"


"Они не знают, что у них там".


"Болезни недолговечны, не так ли?"


"Это чумная яма", - сказал офицер. "Они просто проявляют осторожность".


Элейн слушала перепалку, и у нее чесался язык заговорить. Она могла бы спасти их от расследования несколькими словами. В конце концов, она была живым доказательством того, что какая бы чума ни уничтожила семьи в склепе, она больше не была опасной. Она вдохнула этот воздух, прикоснулась к этой заплесневелой плоти и теперь чувствовала себя здоровее, чем за последние годы. Но они не поблагодарили бы ее за откровения, не так ли? Они были слишком поглощены своими ритуалами; возможно, даже взволнованы открытием таких ужасов, их смятение подпитывалось и разжигалось возможностью того, что эта смерть все еще жила. Она не была бы настолько неспортивной, чтобы испортить их энтузиазм признанием в собственном на редкость крепком здоровье.


Вместо этого она повернулась спиной к священникам и их обрядам, к запаху благовоний в воздухе и зашагала прочь с площади. Когда она оторвалась от своих мыслей, то увидела знакомую фигуру, наблюдавшую за ней из-за угла соседней улицы. Он отвернулся, когда она подняла взгляд, но это, несомненно, был Кавана.Она окликнула его и направилась к углу, но он ловко зашагал прочь от нее, опустив голову. Она снова окликнула его, и теперь он обернулся - на его лице было явно фальшивое выражение удивления - и изменил маршрут бегства, чтобы поприветствовать ее.


"Ты слышал, что они нашли?" - спросила она его.


"О да", - ответил он. Несмотря на фамильярность, которой они наслаждались в прошлый раз, теперь она вспомнила свое первое впечатление о нем: что он был не из тех, кто разбирается в чувствах.


"Теперь ты никогда не получишь свои камни", - сказала она.


"Полагаю, что нет", - ответил он, не слишком обеспокоенный потерей.


Она хотела сказать ему, что видела чумную яму собственными глазами, надеясь, что эта новость оживит его лицо, но угол этой залитой солнцем улицы был неподходящим местом для таких разговоров. Кроме того, это было почти так, как если бы он знал. Он посмотрел на нее так странно, теплота их предыдущей встречи полностью исчезла.


"Почему ты вернулась?" - спросил он ее.


"Просто посмотреть", - ответила она.


"Я польщен".


"Польщен?"


Мой энтузиазм по поводу мавзолеев заразителен.'


Он все еще наблюдал за ней, и она, отвечая на его взгляд, почувствовала, какими холодными были его глаза и какими безупречно блестящими. Они могли быть стеклянными, подумала она; а его кожа - замшевой, приклеенной, как капюшон, к тонкой архитектуре его черепа.


"Мне пора", - сказала она.


"Бизнес или удовольствие?"


"Ни то, ни другое", - ответила она ему. "Один или двое моих друзей мертвы".


"Ах".


У нее сложилось впечатление, что он хотел быть подальше; что только страх совершить глупость удерживал его от того, чтобы убежать от нее.


"Возможно, я увижу тебя снова", - сказала она. "Когда-нибудь".


"Я уверен", - ответил он, с благодарностью принимая намек и направляясь по улице. "И твоим друзьям - мои наилучшие пожелания".


Даже если бы она хотела передать наилучшие пожелания Кавана Рубену и Соне, она не смогла бы этого сделать. Гермиона не подошла к телефону, как и все остальные. Самое близкое, к чему она пришла, это оставить сообщение на автоответчике Рубена.


Головокружение, которое она чувствовала ранее днем, переросло в странную мечтательность, когда день клонился к вечеру. Она снова поела, но пиршество не помешало состоянию фуги углубиться. Она чувствовала себя довольно хорошо; то чувство неприкосновенности, которое охватило ее, все еще было нетронутым. Но снова и снова по мере того, как день клонился к вечеру, она обнаруживала, что стоит на пороге комнаты, не зная, зачем она сюда пришла; или наблюдает за легким ветром на улице снаружи, не будучи вполне уверенной, была ли она зрителем или рассматриваемым предметом. Однако она была счастлива в своей компании , как были счастливы мухи. Они продолжали шуметь, несмотря на то, что наступила темнота.


Около семи вечера она услышала, как к дому подъехала машина, и раздался звонок. Она подошла к двери своей квартиры, но не смогла собраться с духом, чтобы открыть ее, выйти в коридор и впустить посетителей. Скорее всего, это снова будет Гермиона, а у нее не было никакого аппетита к мрачным разговорам. На самом деле она не хотела ничьей компании, кроме компании мух.


Звонившие настаивали на звонке; чем больше они настаивали, тем решительнее она становилась, не желая отвечать. Она сползла по стене рядом с дверью квартиры и прислушалась к их приглушенному спору, который теперь начался на ступеньке. Это была не Терми; это был никто, кого она узнала. Теперь они систематически звонили в колокольчики квартир наверху, пока мистер Прадхо не спустился с верхней квартиры, разговаривая сам с собой на ходу, и не открыл им дверь. Из последовавшего разговора она уловила достаточно только для того, чтобы подчеркнуть срочность их миссии, но ее растрепанному разуму не хватило настойчивости, чтобы уделить внимание деталям.Они убедили Прадо впустить их в прихожую.Они подошли к двери ее квартиры и постучали в нее, называя ее имя. Она не ответила. Они снова сошлись, обмениваясь словами разочарования. Ей было интересно, слышат ли они, как она улыбается в темноте. Наконец - после дальнейшего обмена репликами с Прадхо - они оставили ее одну.


Она не знала, как долго просидела на корточках у двери, но когда она снова встала, ее нижние конечности полностью онемели, и она была голодна. Она ела с аппетитом, более или менее прикончив все покупки того утра. Мухи, казалось, размножились за прошедшие часы; они ползали по столу и ковырялись в ее помоях. Она дала им поесть. У них тоже были свои жизни, чтобы жить.


Наконец она решила подышать свежим воздухом. Однако, не успела она выйти из своей квартиры, как Бдительный Прудхо оказался наверху лестницы и позвал ее вниз.


"Мисс Райдер. Подождите минутку. У меня для вас сообщение".


Она подумывала закрыть за ним дверь, но знала, что он не успокоится, пока не передаст свое сообщение. Он поспешил вниз по лестнице - потертые тапочки Кассандры.


"Здесь были полицейские, - объявил он еще до того, как достиг нижней ступеньки, - они искали тебя".


"О", - сказала она. "Они сказали, чего хотели?"


Хочу поговорить с тобой. Срочно. Двое твоих друзей -'


"А что насчет них?"


"Они умерли", - сказал он. "Сегодня днем. У них какая-то болезнь".


В руке у него был лист блокнота. Теперь он передал его ей, ослабив хватку за мгновение до того, как она взяла его.


Они оставили этот номер, чтобы ты позвонила, - сказал он. - Ты должна связаться с ними как можно скорее. " Его сообщение было доставлено, он уже снова поднимался по лестнице.


Элейн посмотрела на лист бумаги с исписанными цифрами. К тому времени, как она прочитала семь цифр, Прадо исчез.


Она вернулась в квартиру. По какой-то причине она думала не о Рубене или Соне - которых, казалось, она больше не увидит, - а о моряке Мэйбери, который видел Смерть и избежал ее только для того, чтобы она следовала за ним, как верный пес, выжидая момента, чтобы прыгнуть и вцепиться ему в лицо. Она села рядом с телефоном и уставилась на цифры на листке, а затем на пальцы, сжимавшие лист, и на руки, державшие эти пальцы.Было ли прикосновение, которое так невинно повисло на концах ее рук, теперь смертельным? Это то, что детективы пришли сказать ей? Что ее друзья были убиты ее хорошими сотрудниками? Если да, то скольких других она задела за живое за несколько дней, прошедших с момента ее обучения чуме в склепе? На улице, в автобусе, в супермаркете: на работе, в игре. Она подумала о Бернис, лежащей на полу туалета, и о Гермионе, потирающей место, куда ее поцеловали, как будто зная, что ей передался какой-то запах. И внезапно она поняла, знала всем своим существом, что ее преследователи были правы в своих подозрениях, и что все эти дни во сне она вынашивала рокового ребенка. Отсюда Ее голод; отсюда сияние удовлетворения, которое она чувствовала.


Она отложила записку и села в полумраке, пытаясь точно определить местонахождение чумы. Была ли она на кончиках пальцев; в животе; в глазах? Ни на одном, и все же на всех этих. Ее первое предположение было неверным. Это был вовсе не ребенок: она не носила его в какой-то конкретной камере.Он был повсюду. Она и это были синонимы. В таком случае, о вырезании повреждающей части не могло быть и речи, поскольку они вырезали ее опухоли и все, что было ими съедено. Не то чтобы она избежала их внимания из-за этого факта. Они пришли за ней, не так ли, чтобы забрать ее обратно в изоляторы, лишить ее ее мнения и достоинства, сделать пригодной только для их расследований без любви. Эта мысль вызвала у нее отвращение; она предпочла бы умереть, как умерла женщина с каштановыми волосами в склепе, распластавшись в агонии, чем снова подчиниться им. Она разорвала лист бумаги и уронила мусор.


В любом случае, было слишком поздно принимать решения. Менхад-устранитель открыл дверь и обнаружил Смерть, ожидающую с другой стороны, жаждущую дневного света. Она была его агентом, и он - в своей мудрости - даровал ей иммунитет; дал ей силу и мечтательный восторг; избавил ее от страха. Она, в свою очередь, распространила свое слово, и этих трудов было не отменить: не сейчас. Все десятки, может быть, сотни людей, которых она заразила за последние несколько дней, вернулись бы к своим семьям и друзьям, на свои рабочие места и в места своего возрождения и распространили бы эту весть еще дальше. Они бы передали это роковое обещание своим детям, когда укладывали их в постель, и своим парам в акте любви. Священники, без сомнения, подарили его вместе с Причастием; лавочники - разменяв пятифунтовую банкноту.


Пока она думала об этом - о болезнях, распространяющихся, как огонь в труте, - в дверь снова позвонили.Они вернулись за ней. И, как и прежде, они звонили в другие звонки в доме. Она слышала, как Спрудхо спускается по лестнице. На этот раз он будет знать, что она дома. Он скажет им об этом. Они колотили в дверь, а когда она отказывалась отвечать -


Когда Прадхо открыла входную дверь, она отперла заднюю. Проскользнув во двор, она услышала голоса у плоской двери, а затем их стук и требования. Она распахнула ворота двора и скрылась в темноте переулка. К тому времени, как они выбили дверь, она была уже вне пределов слышимости.


Больше всего ей хотелось вернуться ко Всем Святым, но она знала, что такая тактика приведет только к аресту. Они ожидали, что она пойдет по этому пути, рассчитывая на ее приверженность первопричине. Но она хотела снова увидеть лицо Смерти, теперь больше, чем когда-либо. Поговорить с ней. Обсудить его стратегии. Их стратегии. Спросить, почему он выбрал ее.


Она вышла из переулка и наблюдала за происходящим перед домом с угла улицы. На этот раз их было больше, чем две женщины; она насчитала по меньшей мере четверых, входивших и выходивших из дома. Что они делали? Заглядывал в ее нижнее белье и любовные письма, скорее всего, осматривал простыни на ее кровати в поисках выбившихся волосков, а в зеркале - следов своего отражения. Но даже если бы они перевернули книгу вверх дном, если бы они исследовали каждый шрифт и местоимение, они не нашли бы нужных подсказок. Пусть они ищут. Любовник сбежал.Остались только пятна от ее слез и мухи, летящие на лампочку, чтобы петь ей дифирамбы.


Ночь была звездной, но когда она спустилась к центру города, яркость рождественской иллюминации, украшавшей деревья и здания, померкла


потушили свет. Большинство магазинов были плотно закрыты из-за


уже час, но большое количество посетителей витрин все еще


бездельничала на тротуарах. Вскоре ей надоели витрины.


однако, из безделушек и манекенов, и сделанных


она сворачивает с главной дороги на боковые улочки.


Здесь было темнее, что соответствовало ее отвлеченному состоянию


о разуме. Звуки музыки и смеха вырвались наружу.


через открытые двери бара; в баре разгорелся спор.


игровая комната наверху: произошел обмен ударами; в одном


двое влюбленных бросили вызов благоразумию; в другом - мужчина


обоссался с конским аппетитом.


Это произошло только сейчас, в относительной тишине этих


в заводи она поняла, что была не одна.Шаги преследовали ее, соблюдая осторожную дистанцию, но никогда не отклоняясь далеко. Следили ли за ней следопыты? Они окружили ее даже сейчас, готовясь утащить в свой закрытый орден? Если так, бегство только отсрочит неизбежное. Лучше противостоять им сейчас и позволить им приблизиться к ее осквернению. Она скользнула в укрытие и прислушалась к приближающимся шагам, затем вышла в поле зрения.


Это был не закон, а Кавана. Ее первоначальный шок почти сразу сменился внезапным пониманием того, почему он преследовал ее. Она изучала его. Его кожа так туго обтягивала череп, что она могла видеть, как поблескивают кости в тусклом свете. Как, спрашивали ее вихрящиеся мысли, она не узнала его раньше? Неужели вы не поняли на той первой встрече, когда он говорил о мертвых и их очаровании, что он говорил об их Создателе?


"Я шел за тобой", - сказал он.


"Всю дорогу от дома?"


Он кивнул.


- Что они тебе сказали? - спросил он ее. - Полицейские. Что они сказали?


"Ничего такого, о чем бы я уже не догадывалась", - ответила она.


"Ты знал?"


"В некотором смысле. В глубине души я, должно быть, так и сделал. Помнишь наш первый разговор?"


Он пробормотал, что да.


"Все, что ты говорил о Смерти. Какой эгоизм".


Внезапно он ухмыльнулся, показав еще больше костей.


"Да", - сказал он. "Что ты, должно быть, думаешь обо мне?"


"Даже тогда это имело для меня какой-то смысл. Тогда я не знал почему. Не знал, что принесет будущее ..."


"Что это дает?" - мягко спросил он ее.


Она пожала плечами. "Смерть ждала меня все это время, я права?"


"О да", - сказал он, довольный ее пониманием ситуации между ними. Он сделал шаг к ней и потянулся, чтобы коснуться ее лица.


"Ты замечательная", - сказал он.


"Не совсем".


"Но быть таким равнодушным ко всему этому. Таким холодным".


- Чего бояться? - спросила она. Он погладил ее по щеке. Она почти ожидала, что в этот момент капюшон из его кожи будет расстегнут, а шарики, игравшие в его карманах, вываливаться и разбиваться. Но он сохранил свою маску нетронутой, для вида.


"Я хочу тебя", - сказал он ей.


"Да", - сказала она. Конечно, он знал. Это было в каждом его слове с самого начала, но у нее не хватило ума понять это. Каждая история любви была - в конце концов - историей смерти; на этом настаивали поэты. Почему наоборот это должно быть менее правдиво?


Они не могли вернуться к нему домой; офицеры тоже будут там, сказал он ей, потому что они должны знать о романе между ними. И, конечно, они не могли вернуться в ее квартиру. Итак, они нашли поблизости небольшой отель и сняли там номер. Даже в лифте он позволил себе погладить ее по волосам, а затем, убедившись, что она уступчива, положил руку ей на грудь.


Комната была скудно обставлена, но некоторое очарование ей придавали всплески разноцветных огней с рождественской елки на улице внизу. Ее возлюбленный ни на мгновение не сводил с нее глаз, как будто даже сейчас ожидал, что она поджмет хвост и убежит при малейшем изъяне в его поведении. Ему не стоило беспокоиться; его обращение с ней не оставляло особых поводов для жалоб. Его поцелуи были настойчивыми, но не подавляющими; то, как он раздевал ее - за исключением неловкости (приятное человеческое прикосновение, подумала она) - было образцом утонченности и сладкой торжественности.


Она была удивлена, что он не знал о ее машине, только потому, что она начала верить, что эта близость началась на операционном столе, когда она дважды попадала в его объятия и дважды была лишена их из-за травли хирурга. Но, возможно, не будучи сентиментальным, он забыл ту первую встречу.Какова бы ни была причина, он выглядел расстроенным, когда снимал с нее платье, и был промежуток дрожи, когда она думала, что он отвергнет ее. Но момент прошел, и теперь он опустил руку к ее животу и провел пальцами по шраму.


"Это прекрасно", - сказал он.


Она была счастлива.


"Я чуть не умерла под наркозом", - сказала она ему.


Это было бы пустой тратой времени, - сказал он, протягивая руку к ее телу и лаская грудь. Казалось, это возбудило его, потому что его голос был более гортанным, когда он заговорил в следующий раз."Что они тебе сказали?" - спросил он ее, проводя рукой по мягкому каналу за ее ключицей и поглаживая ее там. К ней месяцами не прикасались, если не считать зараженных рук; его деликатность пробудила в ней дрожь. Она была так поглощена удовольствием, что не смогла ответить на его вопрос. - Снова спросил он, проходя между ее ног.


"Что они тебе сказали?"


Сквозь пелену предвкушения она сказала: "Они оставили номер, по которому я должна позвонить. Чтобы мне помогли ..."


"Но тебе не нужна была помощь?"


"Нет", - выдохнула она. "Зачем мне это?"


Она наполовину видела его улыбку, хотя ее глаза хотели полностью закрыться. Его внешность не смогла пробудить в ней никакой страсти; действительно, в его маскировке (например, в этом нелепом галстуке-бабочке) было много такого, что она считала смешным. Однако с закрытыми глазами она могла забыть такие мелкие детали; она могла снять капюшон и представить его чистым. Когда она думала о нем таким образом, ее разум совершал пируэты.


Он убрал от нее руки; она открыла глаза.Он возился со своим ремнем. Когда он это делал, кто-то крикнул на улице снаружи. Его голова дернулась в направлении окна; его тело напряглось. Она была удивлена его внезапной заботой.


"Все в порядке", - сказала она.


Он наклонился вперед и положил руку ей на горло.


"Будь спокоен", - велел он.


Она посмотрела ему в лицо. Он начал потеть.Обмен валюты на улице продолжался еще несколько минут; это были просто расставания двух ночных игроков.Теперь он осознал свою ошибку.


"Мне показалось, я слышал ..."


"Что?"


"... Мне показалось, я слышал, как они выкрикивали мое имя".


"Кто мог это сделать?" - с нежностью спросила она. "Никто не знает, что мы здесь".


Он отвернулся от окна. Всякая целеустремленность внезапно покинула его; после мгновения страха черты его лица расслабились. Он выглядел почти глупо.


Они были близки к этому, - сказал он. - Но они так и не нашли меня.


"Близко?"


"Иду к тебе". Он положил голову ей на грудь. "Очень близко", - пробормотал он. Она слышала, как пульсирует у нее в голове. "Но я быстр, - сказал он, - и невидим".


Его рука снова скользнула к ее шраму и дальше.


"И всегда опрятный", - добавил он.


Она вздохнула, когда он погладил ее.


Я уверен, что они восхищаются мной за это. Тебе не кажется, что они должны восхищаться мной? За то, что я такой аккуратный?'


Она вспомнила хаос в склепе, его унижения, беспорядки.


"Не всегда..." - сказала она.


Он перестал гладить ее.


"О да", - сказал он. "О да. Я никогда не проливаю кровь. Это мое правило. Никогда не проливай кровь".


Она улыбнулась его хвастовству. Она расскажет ему сейчас - хотя, конечно, он уже знал - о своем визите в AllSaints и о работе его рук, которую она там увидела.


"Иногда ты не можешь не пролить кровь, - сказала она. - Я не держу на тебя зла".


При этих словах он задрожал.


"Что они рассказали тебе обо мне? Что за ложь"?'


"Ничего", - сказала она, озадаченная его ответом. "Что они могли знать?"


"Я профессионал", - сказал он ей, его рука снова переместилась к ее лицу. Она снова почувствовала в нем целеустремленность.Серьезность в его весе, когда он прижался к ней ближе.


"Я не позволю им лгать обо мне", - сказал он. "Я этого не потерплю".


Он поднял голову с ее груди и посмотрел на нее.


"Все, что я делаю, - это останавливаю барабанщика", - сказал он.


Барабанщик?'


"Я должен остановить его чисто. По его следам".


Разноцветный свет, падающий снизу, в одно мгновение окрасил его лицо в красный цвет, в следующее - в зеленый, в следующее - в желтый; настоящие оттенки, как в детской коробке с красками.


"Я не позволю, чтобы обо мне говорили ложь, - повторил он. - Говорили, что я проливаю кровь".


"Они мне ничего не сказали", - заверила она его. Он полностью отказался от своей подушки и теперь пересел верхом на нее. Его руки были покрыты нежными прикосновениями.


"Хочешь, я покажу тебе, насколько я чист?" - спросил он. "Как легко я останавливаю барабанщика?"


Прежде чем она смогла ответить, его руки сомкнулись на ее шее. У нее не было времени даже ахнуть, не говоря уже о том, чтобы закричать.Его большие пальцы были опытными; они нашли ее трахею и надавили. Она услышала, как барабанщик ускорил ритм в ее ушах. "Это быстро и чисто", - говорил он ей, цвета по-прежнему появлялись в предсказуемой последовательности. Красный, желтый, зеленый; красный, желтый, зеленый.


Она знала, что здесь была ошибка; ужасное непонимание, которое она не могла полностью осознать.Она изо всех сил пыталась найти в этом какой-то смысл.


"Я не понимаю", - попыталась она сказать ему, но ее пересохшая гортань смогла издать не более чем булькающий звук.


Слишком поздно оправдываться, - сказал он, качая головой.- Ты пришел ко мне, помнишь? Ты хочешь, чтобы барабанщика уволили. Зачем еще ты пришел? Его хватка усилилась еще сильнее. У нее было ощущение, что ее лицо распухло; кровь пульсировала, готовая хлынуть из глаз.


- Разве ты не видишь, что они пришли предупредить тебя обо мне? - нахмурившись, он трудился. - Они пришли, чтобы отвлечь тебя от меня, сказав, что я пролил кровь.


"Нет", - она выдавила этот слог на последнем вдохе, но он только сильнее нажал, чтобы отменить ее отказ.


Барабанщик теперь был оглушительно громким; хотя рот Каваны все еще открывался и закрывался, она больше не могла слышать, что он ей говорит. Это мало что значило. Теперь она поняла, что он не был Смертью; не тем добродушным стражем, которого она ждала. В своем рвении она отдала себя в руки обычного убийцы, уличного Каина. Ей хотелось выплюнуть в него презрение, но сознание ускользало, комната, свет, лицо - все пульсировало в такт барабанщику. А потом все прекратилось.


Она посмотрела вниз, на кровать. Ее тело лежало, распластавшись поперек нее. Одна отчаянная рука вцепилась в простыню и сжимала до сих пор, хотя в ней не осталось жизни. У нее высунулся язык, на синих губах была слюна. Но (как он и обещал) крови не было.


Она парила, ее присутствие не могло даже привлечь внимания к паутине в этом углу потолка, и наблюдала, как Кавана наблюдал за ритуалами своего «преступления". Он склонился над телом, что-то шепча ему на ухо и перекладывая его на смятых простынях. Затем он расстегнул пуговицы и обнажил ту кость, чье воспаление было самой искренней формой лести. То, что последовало дальше, было комичным в своей некрасивости; как было комичным ее тело со своими шрамами и местами, где возраст потрепал его. Она наблюдала за его неуклюжими действиями в конгрессе довольно отстраненно. Его ягодицы были пухлыми и испещренными отметинами, оставленными его нижним бельем; их движение навело ее на мысль о механической игрушке.


Он целовал ее, пока работал, и глотал заразу вместе с ее слюной; его руки оторвались от ее тела, покрытого шершавыми заразными клетками. Он, конечно, ничего этого не знал. Он был совершенно невиновен в том разврате, который он создал, и впитал в себя все невдохновленные чувства.


Наконец, он закончил. Не было ни вздоха, ни крика. Он просто остановил свой часовой механизм и слез с нее, вытираясь краем простыни и снова застегиваясь.


Гиды звали ее. Ей предстояли путешествия, встречи, которых она с нетерпением ждала. Но она не хотела того; по крайней мере, пока. Она направила носитель своего духа на новую точку обзора, откуда могла лучше разглядеть лицо Каваны. Ее зрение, или какие бы чувства ни давало ей это состояние, ясно видели, как его черты были нарисованы поверх основной мускулатуры, и как под этим замысловатым рисунком блестели кости. Ах, эта кость.Конечно, он не был Смертью, и все же это была она. У него было потрясающее лицо, не так ли? И однажды, получив благословение распада, он покажет это. Как жаль, что между ним и невооруженным глазом оказался кусочек плоти .


Уходите, настаивали голоса. Она знала, что от них больше нельзя было отмахиваться. Действительно, среди них были те, кого, как ей казалось, она знала. Минутку, взмолилась она, еще только мгновение.


Кавана закончил свои дела на месте убийства. Он проверил свой внешний вид в зеркале гардероба, затем направился к двери. Она пошла с ним, заинтригованная крайней банальностью его выражения. Он выскользнул на тихую лестничную площадку, а затем спустился по ступенькам, выждав момент, когда ночной портье был занят другим делом, прежде чем выйти на улицу и обрести свободу.


Был ли это рассвет, омывший небо, или иллюминация?Возможно, она наблюдала за ним из угла комнаты дольше, чем думала - часы проходили как мгновения в том состоянии, которого она так недавно достигла.


Только в конце она была вознаграждена за свое бдение, когда взгляд, который она узнала, скользнул по лицу Кавано. Голод!Мужчина был голоден. Он не умрет от чумы, не больше, чем она. Ее присутствие засияло в нем - придало свежий блеск его коже и новую настойчивость его животу.


Он пришел к ней мелким убийцей и уходил от нее как приговоренный к Смерти. Она рассмеялась, увидев самоисполняющееся пророчество, которое невольно придумала.На мгновение его темп замедлился, как будто он мог услышать ее. Но нет; он прислушивался к барабанщику, который громче, чем когда-либо, бил ему в ухо и требовал, чтобы Эш шел, новой и смертоносной энергии в каждом его шаге.


КАК ИСТЕКАЮТ КРОВЬЮ СПОЙЛЕРЫ


ЛОКК ПОДНЯЛ глаза к деревьям. В них шевелился ветер, и шум их ветвей напоминал шум реки в полный разлив. Одно из многих подражаний. Когда он впервые пришел в джунгли, он был поражен явным разнообразием зверей и цветов, безжалостным парадом здешней жизни. Но он научился лучшему. Это растущее разнообразие было притворством; джунгли притворялись безыскусственным садом. Это было не так.Там, где неискушенный нарушитель видел только яркую демонстрацию природного великолепия, Локк теперь распознал тонкое духовенство в действии, в котором каждая вещь отражалась что-то еще. Деревья, река; цветок, птица.В крыле мотылька - глаз обезьяны; на спине ящерицы - солнечный свет на камнях. Круг за кругом в головокружительном круговороте подражаний, в зеркальном зале, который сбивал с толку чувства и, со временем, полностью разрушил бы разум.Посмотрите на нас сейчас, пьяно думал он, когда они стояли вокруг могилы Черрика, посмотрите, как мы тоже играем в эту игру.Мы живые; но мы изображаем мертвых лучше, чем сами мертвецы.


К тому времени, когда они засунули труп в мешок и вынесли на улицу, на этот жалкий участок за домом Тетельмана, от трупа осталась одна струп. Здесь было полдюжины других могил. Все европейцы, если судить по именам, грубо выжженным на деревянных крестах; убитые змеями, или жарой, или тоской.


Тетельман попытался произнести короткую молитву по-испански, но шум деревьев и гомон птиц, возвращающихся домой на свои насесты до наступления ночи, почти заглушили его. В конце концов он сдался, и они вернулись в прохладное помещение дома, где сидел Штумпф, попивая бренди и бессмысленно уставившись на темнеющее пятно на половицах.


Снаружи двое прирученных индейцев Тетельмана разгребали вонючую землю джунглей поверх мешка Черрика, стремясь покончить с работой и уйти до наступления темноты. Локк наблюдал за происходящим из окна.Во время работы могильщики не разговаривали, а засыпали неглубокую могилу, затем, насколько могли, разровняли землю жесткими подошвами своих ног. Когда они это сделали, топот по земле вошел в ритм. Локку пришло в голову, что мужчинам, вероятно, хуже от плохого виски; он знал немногих индейцев, которые не пили как рыбы. Теперь, слегка пошатываясь, они начали танцевать на могиле Черрика.


"Локк?"


Локк проснулся. В темноте тлела сигарета.Когда курильщик затянулся, и кончик запылал сильнее, из темноты выплыли изможденные черты лица Стампфа.


"Локк? Ты не спишь?"


"Чего ты хочешь?"


"Я не могу уснуть", - ответила маска. - "Я думала.Самолет с припасами прибывает из Сантарема послезавтра. Мы могли бы вернуться туда через несколько часов. Из всего этого.'


"Конечно".


"Я имею в виду навсегда", - сказал Штумпф. "Прочь".


"Навсегда?"


Штумпф прикурил еще одну сигарету от тлеющих угольков своей последней, прежде чем сказать: "Я не верю в проклятия. Не думай так".


"Кто что-нибудь говорил о проклятиях?"


"Ты видел тело Черрика. Что с ним случилось..."


"Есть болезнь, - сказал Локк, - как она называется? - когда кровь не застывает должным образом?"


"Гемофилия", - ответил Штумпф. "У него не было гемофилии, и мы оба это знаем. Я видел его исцарапанным десятки раз. Он исправился, как ты или я.'


Локк схватил комара, который сел ему на грудь, и раздавил его большим и указательным пальцами.


"Хорошо. Тогда что его убило?"


"Ты видел раны лучше, чем я, но мне показалось, что его кожа просто лопнула, как только его коснулись".


Локк кивнул. "Так это выглядело".


"Может быть, это что-то, что он подхватил у индейцев".


Локк понял суть. "Я ни к одной из них не прикасался", - сказал он.


- Я тоже. Но он сделал, помнишь?


Локк помнил; подобные сцены нелегко было забыть, как бы он ни старался. "Господи", - сказал он приглушенным голосом. "Что за гребаная ситуация".


"Я возвращаюсь в Сантарем. Я не хочу, чтобы они меня искали".


"Они этого не сделают".


"Откуда ты знаешь? Мы там облажались. Мы могли бы их подкупить. Вывезли их с земли каким-нибудь другим способом".


"Я сомневаюсь в этом. Ты слышал, что сказал Тетельман. Наследственные территории".


"Ты можешь забрать мою долю земли, - сказал Стампф. - Я не хочу в ней участвовать".


"Значит, ты серьезно? Ты выходишь?"


"Я чувствую себя грязным. Мы спойлеры, Локк".


"Это твои похороны".


"Я серьезно. Я не такой, как ты. У меня никогда не было желудка для такого рода вещей. Ты купишь у меня третью?"


"Зависит от вашей цены".


"Все, что ты захочешь отдать. Это твое".


Исповедь закончилась, Штумпф вернулся к своей кровати и улегся в темноте, чтобы докурить сигарету. Скоро рассветет. Еще один рассвет в джунглях: драгоценный промежуток, слишком короткий, прежде чем мир начал потеть. Как же он ненавидел это место. По крайней мере, он не прикоснулся ни к кому из индейцев; даже не был на расстоянии дыхания от них. Какую бы инфекцию они ни передали Черрику, он наверняка не мог быть заражен. Меньше чем через сорок восемь часов он уедет в Сантарем, а затем в какой-нибудь город, любой другой, куда племя никогда не сможет последовать. Он уже совершил свое покаяние, не так ли? Заплатил за свою жадность и высокомерие гнилью в животе и ужасами, от которых, как он знал, ему никогда больше не избавиться. Пусть этого будет достаточно, взмолился он и погрузился в спойлерный сон, прежде чем обезьяны начали призывать день.


Жук с драгоценными камнями на спине, пойманный в ловушку сетью Stumpfsmosquito, описывал уменьшающиеся круги, ища какой-нибудь выход. Он не мог его найти. В конце концов, измученный поисками, он завис над спящим человеком, затем приземлился ему на лоб. Там он блуждал, выпивая из пор. Под его неуловимым движением кожа Стампфа открылась и покрылась тонкими ранами.


В полдень они вошли в индейскую деревушку суна "Глаз василиска". Сначала они подумали, что это место опустело. Локк и Черрик продвинулись вглубь комплекса, оставив страдающего дизентерией Штумпфа в джипе, подальше от самой сильной жары. Именно Черрик первым заметил ребенка. Пузатый мальчик лет четырех-пяти, с лицом, разрисованным толстыми полосами алой растительной краски уруку, выскользнул из своего укрытия и подошел посмотреть на нарушителей, бесстрашный в своем любопытстве. Черрик стоял неподвижно; Локк сделал то же самое. Один за другим, из хижин и из укрытия деревьев вокруг лагеря, появлялось племя и, подобно мальчику, смотрело на новоприбывших. Если на их широких лицах с приплюснутыми носами и промелькнуло какое-то чувство, Локк не смог его прочесть. Этих людей - он думал о каждом индейце как о части одного жалкого племени - было невозможно разгадать; обман был их единственным умением.


"Что ты здесь делаешь?" - спросил он. Солнце припекало ему затылок. "Это наша земля".


Мальчик все еще смотрел на него снизу вверх. В его миндалевидных глазах появился страх.


"Они тебя не понимают", - сказал Черрик.


"Приведите фрица сюда. Пусть он им все объяснит".


"Он не может двигаться".


"Приведите его сюда", - сказал Локк. "Мне все равно, даже если он в штанах".


Черрик попятился по тропинке, оставив Локеста стоять в кольце хижин. Он переводил взгляд с двери на дверь, с дерева на дерево, пытаясь оценить их количество. Там было не более трех дюжин индейцев, две трети из которых составляли женщины и дети; потомки великих народов, которые когда-то десятками тысяч бродили по бассейну Амазонки. Теперь все эти племена были практически истреблены. Лес, в котором они процветали в течение поколений, сровняли с землей и сожгли; восьмиполосные автострады проносились через их охотничьи угодья.Все, что они считали священным - дикую местность и свое место в ее системе - было попрано и нарушено: они были изгнанниками на своей собственной земле. Но они все равно отказались засвидетельствовать почтение своим новым хозяевам, несмотря на винтовки, которые они принесли. Только смерть убедит их в поражении, размышлял Локк.


Черрик нашел Штумпфа обмякшим на переднем сиденье джипа, его бледное лицо было еще более несчастным, чем когда-либо.


- Тебя хочет видеть Локк, - сказал он, пробуждая немца от дремоты. - Деревня все еще оккупирована. Тебе придется поговорить с ними.


Штумпф застонал. - Я не могу пошевелиться, - сказал он, - я умираю...


"Локк хочет заполучить тебя живым или мертвым", - сказал Черрик. Их невысказанный страх перед Локком, возможно, был одной из двух общих черт, которые у них были; это и жадность.


"Я чувствую себя ужасно", - сказал Штумпф.


"Если я не приведу тебя, он придет сам", - указал Черрик. Это было неоспоримо. Стампф бросил на собеседника полный отчаяния взгляд, затем кивнул своей массивной головой. "Хорошо, - сказал он, - помоги мне".


У Черрика не было желания поднимать руку на Стампфа.От человека разило болезнью; казалось, он выпускал содержимое своего кишечника через поры; его кожа блестела, как протянутое мясо. Тем не менее он пожал протянутую руку. Без посторонней помощи Стампф никогда бы не преодолел сотню ярдов от джипа до компаундинга.


Впереди раздавался крик Локка.


"Шевелись", - сказал Черрик, стаскивая Штумпфа с переднего сиденья в направлении рычащего голоса. "Давай закончим с этим".


Когда двое мужчин вернулись в круг хижин, сцена почти не изменилась. Локк оглянулся на Штумпфа.


"У нас есть нарушители границы", - сказал он.


- Я так и вижу, - устало отозвался Штумпф.


"Скажи им, чтобы убирались нахуй с нашей земли", - сказал Локк. "Скажи им, что это наша территория: мы ее купили. Без арендаторов".


Штумпф кивнул, не встречаясь с бешеными глазами Локка.Иногда он ненавидел этого человека почти так же сильно, как самого себя.


"Продолжай ..." - сказал Локк и жестом попросил Черрика отказаться от поддержки Штумпфа. Он так и сделал.Немец, спотыкаясь, двинулся вперед, опустив голову. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы выработать свою скороговорку, затем он поднял голову и произнес несколько заплетающихся слов на плохом португальском. Это заявление было встречено такими же непонимающими взглядами, как и выступление Локка. Штумпф попробовал снова, перестраивая свой неадекватный словарный запас, чтобы попытаться пробудить проблеск понимания среди этих дикарей.


Мальчик, которого так развлекали проделки Локка, теперь стоял, уставившись на третьего демона, с его лица исчезла улыбка. Этот демон был далеко не так комичен, как первый. Он был болен и изможден; от него несло смертью. Мальчик зажал нос, чтобы не вдохнуть исходящую от мужчины дурноту.


Штумпф посмотрел на свою аудиторию сальными глазами.Если они действительно понимали и притворялись непонимающими, это было безупречное представление. Его ограниченные навыки были побеждены, и он легкомысленно повернулся к Локку.


Они меня не понимают, - сказал он.


Расскажи им еще раз.'


"Я не думаю, что они говорят по-португальски".


Все равно расскажи им.'


Черрик взвел курок винтовки. - Мы не обязаны с ними разговаривать, - сказал он себе под нос. Они на нашей земле.Мы в пределах своих прав ...


"Нет", - сказал Локк. В стрельбе нет необходимости. Нотиф, если мы сможем убедить их уйти мирно.


Они не понимают простого здравого смысла, - сказал Шеррик. "Посмотри на них. Они животные. Живая инфильтрация".


Штумпф снова начал пытаться общаться, на этот раз сопровождая свои неуверенные слова жалобной мимикой.


Скажи им, что у нас здесь есть работа, - напомнил ему Локк.


"Я стараюсь изо всех сил", - раздраженно ответил Штумпф.


"У нас есть документы".


"Я не думаю, что на них это произвело бы большое впечатление", - возразил Стампф с осторожным сарказмом, который не был замечен другим человеком.


"Просто скажи им, чтобы двигались дальше. Найдите какой-нибудь другой участок земли, чтобы присесть на корточки".


Наблюдая, как Штумпф облекает эти чувства в слова и знаки, Локк уже перебирал доступные альтернативные варианты. Либо индейцы - Тетсукахамеи, или ачуал, или какая бы это ни была чертова семья - приняли их требования и двинулись дальше, либо им пришлось бы привести эдикт в исполнение. Как и сказал Черрик, они были в пределах своих прав. У них были документы от властей развития; у них были карты, отмечающие разделение между одной территорией и следующей; у них были все санкции от подписи до пули. У него не было активного желания проливать кровь. Мир все еще был слишком полон кровожадных либералов и сентименталистов с глазами лани, чтобы сделать геноцид наиболее удобным решением. Но пистолет использовался раньше и будет использоваться снова, пока каждый немытый индеец не наденет пару брюк и не откажется от поедания обезьян.


Действительно, несмотря на шум либералов, пушка имела свою привлекательность. Она была быстрой и абсолютной. Как только это было сказано коротко и резко, не было никакой опасности дальнейшего падения; не было никаких шансов, что через десять лет какой-нибудь индийский наемник, нашедший в канаве том Маркса, сможет вернуться и заявить права на земли своего племени - нефть, полезные ископаемые и все остальное. Однажды исчезнув, они исчезли навсегда.


При мысли о том, что эти краснолицые дикари залегли на дно, Локк почувствовал, как у него зачесался палец на спусковом крючке; физически зачесался. Стампф закончил свое выступление на бис; оно не встретило отклика.Теперь он застонал и повернулся к Локку.


Меня сейчас стошнит, - сказал он. Его лицо было ярко-белым; на фоне сияющей кожи мелкие зубы казались ослепительными.


"Будь моим гостем", - ответил Локк.


"Пожалуйста. Мне нужно прилечь. Я не хочу, чтобы они наблюдали за мной".


Локк покачал головой. "Ты не двигаешься", пока они не послушают. Если мы не получим от них никакой радости, ты увидишь то, от чего тебя стошнит. - Говоря это, Локки поигрывал прикладом своей винтовки, проводя сломанным ногтем по зазубринам на нем. Их было, возможно, дюжина; каждая - человеческая могила. Джунгли так легко скрывали убийство; казалось, что в своей загадочной манере они почти оправдывают преступление.


Штумпф отвернулся от Локка и обвел взглядом собравшихся. "Здесь было так много индейцев", - подумал он, и хотя у него был пистолет, он был неумелым стрелком. Предположим, они набросились на Локка, Черрика и на него самого? Он бы не выжил. И все же, глядя на индейцев, он не мог видеть среди них никаких признаков агрессии. Когда-то они были воинами; сейчас? Как побитые дети, угрюмые и умышленно глупые. В одной или двух молодых женщинах была какая-то доля красоты; их кожа, хотя и грязная, была прекрасной, глаза черными.Если бы он чувствовал себя более здоровым, он мог бы был возбужден их наготой, испытывал искушение прижать руки к их обнаженным телам. Как бы там ни было, их притворное непонимание слегка раздражало его. В своем молчании они казались другим видом, таинственными и непостижимыми, как мулы или птицы. Разве кто-нибудь в Ушитубе не сказал ему, что многие из этих людей даже не дают своим детям настоящих имен? Что каждый был как бы частью племени, анонимной и, следовательно, не поддающейся исправлению? Он мог поверить в это сейчас, встретив одинаковый темный взгляд каждой пары глаз; мог поверить, что то, с чем они столкнулись здесь, было не тремя дюжинами индивидуумов, а текучей системой порожденной ненавистью плоти. При мысли об этом его бросало в дрожь.


Теперь, впервые с момента их появления, один из собравшихся пошевелился. Он был древним; на целых тридцать лет старше большинства членов племени. Он, как и остальные, был почти голым. Обвисшая плоть его конечностей и грудей напоминала дубленую шкуру; походка, хотя бледные глаза наводили на мысль о слепоте, была совершенно уверенной. Однажды, стоя перед переводчиками, он открыл рот - в его гнилых деснах застряли ноты - и заговорил. То, что вырывалось из его костлявого горла, было не языком, состоящим из слов, а всего лишь звуком; попурри из звуков джунглей. В этом излиянии не было заметной закономерности, это была просто демонстрация - устрашающая в своем роде - подражаний. Этот человек мог бормотать, как ягуар, визжать, как попугай; он мог слышать в своем горле плеск дождя на орхидеях; вой обезьян.


От этих звуков у Стампфа перехватило дыхание. Джунгли заразили его, обезвожили и выжали все соки. Теперь этот человек-палка со слезящимися глазами извергал на него все это отвратительное место. От невыносимой жары, царившей в кругу хижин, у Стампфа раскалывалась голова, и, стоя и слушая речь мудреца, он был уверен, что старик соразмеряет ритм своей бессмыслицы с глухим стуком в висках и запястьях.


- Что он говорит? - Спросил Локк.


"На что это похоже?" Ответил Штумпф, раздраженный идиотскими вопросами баЙлока. "Это все шумы".


"Этот ублюдок проклинает нас", - сказал Черрик.


Штумпф оглянулся на третьего мужчину. Глаза Черрика вылезли из орбит.


"Это проклятие", - сказал он Штумпфу.


Локк рассмеялся, ничуть не тронутый опасениями Черрика. Он оттолкнул Штумпфа с дороги, чтобы оказаться лицом к лицу со стариком, чья певучая речь теперь понизилась в тоне; она была почти ритмичной. Он воспевал сумерки, подумал Штумпф: ту краткую двусмысленность между жестоким днем и удушающей ночью. Да, так оно и было. Он слышал в песне мурлыканье и ку сонного королевства. Это было так убедительно, что ему захотелось лечь на то место, где он стоял, и уснуть.


Локк разрушил чары. "Что ты говоришь?" - он плюнул в озлобленное лицо туземца. "Говори разумно!"


Но ночные звуки продолжались лишь шепотом, непрерывным потоком.


"Это наша деревня", - теперь вмешался другой голос; мужчина говорил так, словно переводил слова старейшины. Локс резко обернулся, чтобы найти говорившего. Он был худощавым юношей, чья кожа, возможно, когда-то была золотистой. "Наша деревня. Наша земля".


"Ты говоришь по-английски", - сказал Локк.


"Немного", - ответил юноша.


"Почему ты не ответил мне раньше?" Запертый, его ярость усугубляется незаинтересованностью на лице индейца.


"Не мое дело говорить", - ответил мужчина. "Он старший".


- Ты имеешь в виду Вождя?


"Вождь мертв. Вся его семья мертва. Это самый мудрый из нас ..."


"Тогда ты скажешь ему ..."


- Нет необходимости рассказывать, - вмешался молодой человек. - Он понимает тебя.


"Он тоже говорит по-английски?"


"Нет, - ответил другой, - но он понимает тебя. Ты ... прозрачен".


Локк наполовину понял, что юноша подразумевает здесь результат, но не был до конца уверен. Он озадаченно посмотрел на Стампфу. Немец покачал головой. Локер переключил свое внимание на юношу. - Все равно скажи ему, - сказал он, - скажи им всем. Это наша земля. Мы ее купили.


"Племя всегда жило здесь", - последовал ответ.


"Больше нет", - сказал Черрик.


"У нас есть документы, - мягко сказал Штумпф, все еще надеясь, что противостояние может закончиться мирно, - от правительства".


"Мы были здесь до правительства", - ответил соплеменник.


Старик перестал говорить о лесе. Возможно, подумал Штумпф, он подходит к началу нового дня, и остановился. Теперь он отворачивался, безразличный к присутствию этих незваных гостей.


"Позови его обратно", - потребовал Локки, направляя винтовку в сторону молодого соплеменника. Жест был недвусмысленным. "Заставь его сказать остальным, что они захватили того..."


Однако на молодого человека, казалось, не произвела впечатления угроза винтовки Локка, и он явно не желал отдавать приказы своему старшему, какими бы настоятельными они ни были. Он просто наблюдал, как старик возвращается к хижине, из которой он вышел. Другие люди вокруг лагеря тоже отворачивались. Уход старика, по-видимому, означал, что шоу окончено.


"Нет", - сказал Черрик, - "Ты не слушаешь". Румянец на его щеках повысился на тон; голос - на октаву. Он бросился вперед, подняв винтовку. "Ты гребаный подонок!"


Несмотря на свою истеричность, он быстро терял слух. Старик достиг порога своей хижины, согнул спину и исчез в ее нишах; те немногие члены племени, которые все еще проявляли некоторый интерес к происходящему, смотрели на европейцев с оттенком жалости к их безумию. Это только еще больше разозлило Черрика.


"Послушайте меня!" - взвизгнул он, пот выступил у него на лбу, когда он мотнул головой в сторону одной удаляющейся фигуры, а затем в сторону другой. "Слушайте, ублюдки".


"Легко..." - сказал Штумпф.


Призыв привел Черрика в действие. Без предупреждения он вскинул винтовку к плечу, прицелился в открытую дверь хижины, в которой исчез старик, и выстрелил.Птицы поднялись с крон соседних деревьев; собаки бросились наутек. Изнутри хижины донесся тихий визг, совсем не похожий на голос старика. Пока это звучало, Стампфф упал на колени, обхватив живот, его желудок скрутило спазмом.Уткнувшись лицом в землю, он не видел, как миниатюрная фигурка вышла из хижины и, пошатываясь, вышла на солнечный свет. Даже когда он поднял глаза и увидел, как ребенок с багровым лицом схватился за живот, он надеялся, что его глаза лгут.Но они не лгали. Это была кровь, которая текла между крошечными пальчиками ребенка, и смерть, поразившая его лицо. Он упал вперед на утоптанную землю у порога хижины, дернулся и умер.


Где-то среди хижин тихо заплакала женщина. На мгновение мир завертелся на булавочной головке, изящно балансируя между тишиной и криком, который должен ее нарушить, между состоявшимся перемирием и надвигающейся катастрофой.


"Ты тупой ублюдок", - пробормотал Локк Черрику.От осуждения его голос задрожал. "Отвали", - сказал он. "Вставай, Стампф. Мы не ждем. Вставай и приходи сейчас или не приходи вообще.'


Штумпф все еще смотрел на тело ребенка.Подавляя стоны, он поднялся на ноги.


"Помоги мне", - сказал он. Локк протянул ему руку. "Прикрой нас", - сказал он Черрику.


Человек кивнул, смертельно побледнев. Некоторые из племени обратили свой взор на отступление европейцев, их выражения, несмотря на эту трагедию, были такими же непостижимыми, как и всегда.Только рыдающая женщина, предположительно мать мертвого ребенка, лавировала между безмолвными фигурами, оплакивая свое горе.


Винтовка Черрика дрожала, пока он удерживал плацдарм.Он все рассчитал; если дело дойдет до лобового столкновения, у них будет мало шансов выжить. Но даже сейчас, когда враг обращался в бегство, среди индейцев не было никаких признаков движения. Только обвиняющие факты: мертвый мальчик; теплая винтовка. Черрик случайно оглянулся через плечо. Локк и Стампф были уже в двадцати ярдах от джипа, а дикари по-прежнему не двигались с места.


Затем, когда он оглянулся в сторону лагеря, ему показалось, что племя дышит единым дыханием, и, услышав этот звук, Черрик почувствовал, как смерть застряла, как рыбья кость, у него в горле, слишком глубоко, чтобы ее можно было вытащить его пальцами, слишком большими, чтобы быть здоровыми. Это просто ждало своего часа, заложенное в его анатомии, не подлежащее ни аргументации, ни апелляции. Его отвлекло от своего присутствия какое-то движение у двери хижины. Вполне готовый снова совершить ту же ошибку, он покрепче схватился за винтовку. Старик снова появился в дверях. Он перешагнул через труп мальчика, который лежал там, где упал. Черрик снова оглянулся. Они наверняка были у джипа?Но Штумпф споткнулся; Локк даже сейчас поднимал его на ноги. Черрик, увидев, что старик приближается к нему, сделал один осторожный шаг назад, за ним другой. Но старик был бесстрашен. Он быстро пересек территорию, подойдя так близко к Черрику, его тело было таким же уязвимым, как и всегда, что дуло винтовки уперлось в его сморщенный живот.


На обеих его руках была кровь, достаточно свежая, чтобы стекать по рукам мужчины, когда он демонстрировал ладони Черрику. Интересно, прикоснулся ли он к мальчику, подумал Черрик, выходя из хижины? Если так, то это была поразительная ловкость рук, поскольку Черрик ничего не видел. Трюк или не трюк, значение показа было совершенно очевидным: его обвиняли в убийстве. Однако Черрик не собирался поддаваться страху.Он уставился на старика в ответ, соразмеряя вызов с непокорностью.


Но старый ублюдок ничего не сделал, только показал свои окровавленные ладони, его глаза были полны слез. Черрик почувствовал, как в нем снова нарастает гнев. Он ткнул пальцем в плоть мужчины.


"Ты меня не пугаешь, - сказал он, - ты понимаешь?Я не дурак".


Пока он говорил, ему показалось, что черты старика изменились. Конечно, это была игра солнца или тени от птицы, но под влиянием возраста был намек на ребенка, ныне мертвого у двери хижины: крошечный рот, казалось, даже улыбался. Затем, так же незаметно, как и появилась, иллюзия снова исчезла.


Черрик убрал руку с груди старика, прищурив глаза от дальнейших миражей. Затем он возобновил свое отступление. Он сделал всего три шага, когда что-то выскочило из укрытия слева от него. Он развернулся, поднял винтовку и выстрелил. Пегая свинья, одна из нескольких, которые паслись вокруг хижин, была остановлена в полете пулей, попавшей ей в шею. Казалось, он споткнулся сам о себя и рухнул вниз головой в пыль.


Черрик снова направил винтовку на старика.Но тот не пошевелился, разве что открыл рот. Его язык издавал звуки умирающей свиньи. Пронзительный визг, жалкий и нелепый, последовавший за Черриком обратно по тропинке к джипу. Локк завел двигатель. - Садись, - сказал он. Черрик не нуждался в ободрении, но плюхнулся на переднее сиденье.В салоне автомобиля было невыносимо жарко и воняло телесными повреждениями Штумпфа, но он был так же близок к безопасности, как и весь последний час.


"Это была свинья, - сказал он, - я застрелил свинью".


"Я видел", - сказал Локк.


Этот старый ублюдок


Он не закончил. Он смотрел вниз на свои двупалые пальцы, которыми он тыкал старейшину. - Я дотронулся до него, - пробормотал он, озадаченный тем, что увидел. Кончики пальцев были в крови, хотя плоть, к которой он прикоснулся, была чистой.


Локк проигнорировал замешательство Черрика и дал джипу задний ход, чтобы развернуть его, затем поехал прочь от деревни по тропинке, которая, казалось, заросла листвой за час, прошедший с тех пор, как они сюда приехали. Заметного преследования не было.


Крошечный торговый пост к югу от Аверио был скуден цивилизацией, но этого было достаточно. Здесь были белые лица и чистая вода. Штумпфа, чье состояние ухудшилось на обратном пути, лечил Дэнси, англичанин с манерами лишенного избирательных прав графа и лицом, похожим на отбивную.Он утверждал, что когда-то был врачом, и хотя у него не было доказательств его квалификации, никто не оспаривал его право иметь дело со Штумпфом. Мужчина бредил, а иногда впадал в ярость, но Дэнси, его маленькие руки, унизанные золотыми кольцами, казалось, получали истинное удовольствие, ухаживая за бьющимся пациентом.


Пока Штумпф бредил под своей москитной сеткой, Локк и Черрик сидели в освещенном лампой полумраке и пили, а затем рассказали историю своей встречи с племенем. Когда отчет был закончен, больше всего хотел сказать Тельман, владелец магазинов торгового поста. Он хорошо знал индейцев.


"Я здесь уже много лет", - сказал он, скармливая орехи обезьянке, которая бегала у него на коленях. "Я знаю, как думают эти люди. Они могут вести себя так, как будто они глупы; даже трусы. Поверь мне, так оно и есть.'


Черрик хмыкнул. Ртутно-серебристая обезьяна уставилась на него пустыми глазами. - Они не двинулись на нас, - сказал Черрик, - хотя превосходили нас численностью примерно на одного. Если это не трусость, то что же это?'


Тетельман откинулся на спинку скрипучего стула, сбросив животное с колен. Его лицо было измученным.Только его губы, постоянно смачиваемые из стакана, не имели никакого цвета; он выглядел, подумал Локк, как старая шлюха. "Тридцать лет назад, - сказал Тетельман, - вся эта территория была их родиной. Никто этого не хотел; они ходили, куда хотели, делали то, что им нравилось. Что касается нас, белых, то джунгли были грязными и зараженными болезнями: мы не хотели быть их частью. И, конечно, в чем-то мы были правы. Это грязно и заражено болезнями; но это также запасы, которые нам сейчас очень нужны: полезные ископаемые, возможно, нефть: энергия.'


"Мы заплатили за эту землю", - сказал Локки, его пальцы дрожали по треснувшему краю бокала. "Это все, что у нас сейчас есть".


Тетельман усмехнулся. - Заплатил? - переспросил он. Обезьяна защебетала у его ног, очевидно, ее это заявление позабавило не меньше, чем ее хозяина. - Нет. Ты только что заплатил за то, чтобы закрыть на это глаза, чтобы ты мог забрать это силой. Ты заплатил за право облажаться с индейцами любым доступным тебе способом. Это то, что вы купили на свои доллары, мистер Локк. Правительство этой страны отсчитывает месяцы, пока вы или вам подобные не уничтожите все племена на субконтиненте. Бесполезно разыгрывать оскорбленных невинных. Я был здесь слишком долго ... "


Черрик сплюнул на голый пол. Речь Тетельмана разогрела его кровь.


"Так зачем же ты пришел сюда, если ты такой гребаный убийца?" - спросил он торговца.


"По той же причине, что и вы", - прямо ответил Тетельман, уставившись на деревья за участком земли за магазином. Их силуэты дрожали на фоне снега; ветер или ночные птицы.


"Что это за причина?" - спросил Черрик, едва сдерживая свою враждебность.


"Жадность", - мягко ответил Тетельман, все еще наблюдая за деревьями. Что-то пробежало по низкой деревянной крыше.Обезьяна у ног Тетельмана прислушалась, склонив голову набок."Я думал, что смогу разбогатеть здесь так же, как и вы. Я дал себе два года. Самое большее - три.Это была лучшая часть двух десятилетий назад. Он нахмурился; какие бы мысли ни мелькали в его глазах, они были горькими. "Джунгли съедают тебя и выплевывают, рано или поздно".


"Только не я", - сказал Локк.


Тетельман перевел взгляд на мужчину. Они были влажными. "О да", - вежливо сказал он. "Вымирание витает в воздухе, мистер Локк. Я чувствую это по запаху. - Затем он снова отвернулся к окну.


У того, кто был на крыше, теперь были компаньоны.


"Они не придут сюда, не так ли?" - спросил Черрик."Они не последуют за нами?"


Вопрос, заданный почти шепотом, напрашивался на отрицательный ответ. Как Черрик ни старался, он не мог выбросить из головы события предыдущего дня. Его так сильно преследовал не труп мальчика, о котором он вскоре научился забывать. Но старший - с его подвижным, освещенным солнцем лицом - и поднятыми ладонями, словно демонстрирующими какие-то стигматы, он не был таким уж незапоминающимся.


"Не волнуйся", - сказал Тетельман с оттенком снисхождения. Иногда один или двое из них заходят сюда с попугаем на продажу или несколькими горшками, но я никогда не видел, чтобы они приходили сюда в большом количестве. Им это не нравится. Для них это цивилизация, и это их пугает. Кроме того, они не причинили бы вреда моим гостям. Я им нужен. '


"Ты нужен?" - спросил Локк. Кому могла понадобиться эта человеческая развалина?


"Они пользуются нашими лекарствами. Их поставляет Дэнси. И время от времени простынями. Как я уже сказал, они не так просты".


За соседней дверью начал выть Стампф. Был слышен утешающий голос Дэнси, пытающегося заглушить панику. У него явно ничего не получалось.


"Твоему другу стало плохо", - сказал Тетельман.


"Нет друга", - ответил Черрик.


"Оно гниет", - пробормотал Тетельман наполовину самому себе.


"Что делает?"


"Душа". Это слово было совершенно неуместно на губах Тельмана, лоснящихся от виски. "Понимаете, это как фрукт.Он гниет".


Каким-то образом крики Штумпфа придали убедительности наблюдению.Это не был голос здорового существа; в нем чувствовалась надрывность.


Скорее для того, чтобы отвлечь его внимание от слов немца, чем из какого-либо реального интереса, Черрик спросил: "Сколько они дают тебе за лекарства и одеяла?Женщины?"


Эта возможность явно позабавила Тетельмана; он захохотал, сверкнув золотыми зубами. "Я не пользуюсь женщинами", - сказал он. "У меня сифилис слишком много лет". Он щелкнул пальцами, и обезьянка снова взобралась к нему на колени. "Душа, - сказал он, - не единственное, что гниет".


"Ну, и что же ты тогда получаешь от них?" - спросил Локк. "За свои припасы?"


"Артефакты", - ответил Тетельман. "Чаши, кувшины, коврики. Американцы покупают их у меня и снова продают в Манхэттене. В наши дни все хотят что-нибудь, сделанное вымершим племенем. Memento mori.'


"Вымерли?" - переспросил Локк. У этого слова было соблазнительное звучание; для него оно звучало как жизнь.


"О, конечно", - сказал Тетельман. "Они ничуть не хуже ушедших. Если вы не уничтожите их, они сделают это сами".


"Самоубийство?" Сказал Локк.


"В их стиле. Они просто падают духом. Я видел, как это происходит с полдюжины раз. Племя теряет свою землю, а вместе с ней и аппетит к жизни. Они перестают заботиться о себе. Женщины больше не беременеют; молодые мужчины начинают пить, старики просто морят себя голодом до смерти. Через год или два кажется, что их никогда и не было.'


Локк допил остатки своего напитка, молча отдавая должное фатальной мудрости этих людей. Они знали, когда нужно кончать, чего нельзя было сказать о некоторых, кого он видел. Мысль об их желании умереть освободила его от любых остатков вины. Чем был пистолет в его руке, кроме инструмента эволюции?


На четвертый день после прибытия на пост, лихорадка Штумпфа утихла, к большому разочарованию Дэнси. Самое худшее позади, - объявил он. "Дай ему отдохнуть еще два дня, и ты сможешь вернуться к своим трудам".


- Какие у тебя планы? - поинтересовался Тетелрнан.


Локк наблюдал за дождем с веранды.Потоки воды лились из облаков так низко, что касались верхушек деревьев. Затем, так же внезапно, как и начался, ливень прекратился, как будто кто-то выключил тафад. Пробилось солнце; от свежевымытых джунглей шел пар, они прорастали и снова процветали.


"Я не знаю, что мы будем делать", - сказал Локк. "Может быть, позовем себе какую-нибудь помощь и вернемся туда".


"Есть способы", - сказал Тетельман.


Черрик, сидевший у двери, чтобы воспользоваться тем небольшим ветерком, который был под рукой, взял стакан, который в последние дни почти не выпускал из рук, и снова наполнил его. "Больше никакого оружия", - сказал он. Он не прикасался к своей винтовке с тех пор, как они прибыли на пост; фактически, он избегал прикасаться ни к чему, кроме бутылки и своей кровати. Казалось, по его коже постоянно бегают мурашки.


"Оружие не нужно", - пробормотал Тетельман. Это утверждение повисло в воздухе, как невыполненное обещание.


"Избавиться от них без оружия?" - спросил Локк. "Если вы имеете в виду ждать, пока они вымрут естественным путем, то я не настолько терпелив".


"Нет, - сказал Тетельман, - мы можем действовать быстрее".


"Как?"


Тетельман лениво взглянул на мужчину. "Это моя вероятность, - сказал он, - или часть ее. Вы просите меня помочь вам обанкротить себя".


Он не только выглядит как старая шлюха, подумал Локк, он и мыслит как шлюха. "Чего это стоит? Твоя мудрость?" - спросил он.


"Кусочек всего, что ты найдешь на своей земле", - ответил Тетельман.


Локк кивнул. - Что нам терять? Черрик?Ты согласен принять его участие? - Согласие Черрика было жестким. "Хорошо, - сказал Локк, - говори".


"Им нужны лекарства, - объяснил Тетельман, - потому что они очень восприимчивы к нашим болезням. Приличная чума может уничтожить их практически за одну ночь".


Локк обдумал это, не глядя на Тетельмана. "Одним махом", - продолжил Тетельман. "У них практически нет защиты от определенных бактерий. Никогда не приходилось создавать никакого сопротивления. Хлопок. Оспа.Даже корь.'


"Как?" - спросил Локк.


Еще одна тишина. Внизу, на ступенях веранды, где закончилась цивилизация, джунгли набухали, готовясь встретить солнце. В жидком тепле растения цвели, увядали и цвели снова.


"Я спросил, как", - сказал Локк.


"Одеяла", - ответил Тетельман, - "одеяла мертвецов".


Незадолго до рассвета ночи после выздоровления Стампфа Черрик внезапно проснулся, разбуженный дурными снами. Снаружи царила кромешная тьма; ни луна, ни звезды не разгоняли глубину ночи. Но часы на его теле, которые жизнь наемника приучила к впечатляющей точности, говорили ему, что рассвет не за горами, и у него не было желания снова класть голову и засыпать. Не со стариком, ожидающим, когда ему приснится сон. Черрика так расстроили не только поднятые ладони и блестящая кровь. Именно слова, которые ему приснились, слетевшие с беззубого рта старика, вызвали холодный пот, покрывший теперь его тело.


Что это были за слова? Он не мог вспомнить их сейчас, но хотел; хотел, чтобы чувства погрузили в бодрствование, где их можно было бы проанализировать и отбросить как нелепые. Но они бы не пришли.Он лежал на своей убогой койке, темнота окутывала его слишком плотно, чтобы он мог пошевелиться, и внезапно кровавые руки оказались здесь, перед ним, подвешенные в канаве. Не было ни лица, ни неба, ни племени. Только руки.


"Грезы", - сказал себе Черрик, но он знал лучше.


А теперь голос. Его желание исполнилось; вот слова, которые он видел во сне. Немногие из них имели смысл. Черрик лежал, как новорожденный младенец, слушая разговор своих родителей, но не в состоянии придавать какое-либо значение их перепалке. Он был невежественен, не так ли? Впервые с детства он ощутил горечь своей глупости. Голос заставлял его бояться двусмысленностей, с которыми он сталкивался грубо, шепота, который его кричащая жизнь сделала неслышимым. Он пытался понять и не был полностью разочарован. Мужчина говорил о мире и о изгнании из мира; о том, что его всегда ломает то, чем он стремится обладать. Черрик боролся, жалея, что не может остановить голос и потребовать объяснений. Но он уже угасал, сопровождаемый диким криком попугаев на деревьях, хриплыми и безвкусными голосами, внезапно раздавшимися со всех сторон. Сквозь москитную сетку Черрика он мог видеть небо, просвечивающее сквозь ветви.


Он сел. Руки и голос исчезли; а вместе с ними и все, кроме раздражающего бормотания того, что он почти понял. Во сне он сбросил свою простыню; теперь он с отвращением смотрел на свое тело. Его спина, ягодицы и нижняя сторона бедер были покрыты ранами. Слишком много пота на грубых простынях, подумал он.Не в первый раз за последние дни он вспомнил маленький дом в Бристоле, который когда-то считал своим домом.


Его голову наполнял птичий гомон. Он подтянулся к краю кровати и откинул москитную сетку. Грубое плетение сети, казалось, царапало его ладонь, когда он сжимал ее. Он ослабил хватку и выругался про себя. Сегодня его кожа снова покрылась нежным зудом, от которого он страдал с тех пор, как пришел на этот пост. Даже подошвы его ног, прижатые к полу весом его тела, казалось, страдали от каждого сучка и осколка. Он хотел быть подальше от этого места, и как можно скорее.


\ теплая струйка на запястье привлекла его внимание, и он был поражен, увидев ручеек крови, стекающий по руке из его ладони. На подушечке его большого пальца был порез, там, где москитная сетка, по-видимому, задела его плоть. Она кровоточила, хотя и не обильно. Он пососал порез, снова чувствуя, что особая чувствительность к прикосновениям, присущая только напитку, и то в изобилии, притупляется. Сплюнув кровь, он начал одеваться.


Одежда, которую он надел, была бичом для его спины.Его пропитанная потом рубашка натирала плечи и шею; казалось, он чувствовал, как каждая нитка натирает его нервные окончания. Рубашка могла быть из мешковины, судя по тому, как она обтрепала его.


Он услышал, как Локк ходит по соседству. Аккуратно закончив перевязку, Черрик подошел к нему. Локк сидел за столом у окна. Он изучал карту Тетельмана и пил чашку горького кофе, который так любил варить Дэнси, запивая его ложкой сгущенного молока. Двум мужчинам было мало что сказать друг другу. После инцидента в деревне исчезли все претензии на уважение или дружбу. Теперь Локк выказывал нескрываемое презрение к своему бывшему компаньону. Единственным фактом, который держал их вместе, был контракт, который они подписали со Штумпфом. Вместо того, чтобы позавтракать виски, которое, как он знал, Лок воспримет как еще один признак своего разложения, Черрик налил себе порцию рвотного средства Дэнси и вышел полюбоваться утром.


Он чувствовал себя странно. В этом наступающем дне было что-то такое, что вызывало у него глубокое беспокойство. Он знал, как опасно внушать необоснованные страхи, и поспешил запретить их, но они были неоспоримы.


Было ли это просто переутомлением, которое заставило его так болезненно осознать многочисленные неудобства этим утром? Иначе почему он так остро ощущал давление своей вонючей одежды? Шуршание воротника его ботинка о выступающую кость лодыжки, ритмичное натирание внутренней стороны брюк при ходьбе, даже скользящий воздух, который окутывал его открытое лицо и руки. Мир давил на него - по крайней мере, таково было ощущение - давил так, как будто хотел, чтобы он ушел.


Большая стрекоза, летевшая к нему на радужных крыльях, врезалась ему в руку. Боль от столкновения заставила его выронить кружку. Он не разбился, но скатился с веранды и затерялся в подлеске.Разозленный Черрик отшвырнул насекомое, оставив кровавый след на своем татуированном предплечье в знак гибели стрекозы. Он вытер его. Она снова хлынула на то же место, густая и темная.


Он понял, что это была не кровь насекомого, а его собственная. Стрекоза каким-то образом порезала его, хотя он ничего не почувствовал. Раздраженный, он внимательнее вгляделся в свою проколотую кожу. Рана была незначительной, но болезненной.


Изнутри он слышал разговор Локка. Он громко описывал Тетельману неадекватность своих товарищей по приключениям.


- Штумпф не подходит для такой работы, - говорил он. - А Черрик...


"А как же я?"


Черрик вошел в убогий салон, вытирая новую струйку крови со своей руки.


Локк даже не потрудился поднять на него глаза. "Ты параноик", - прямо сказал он. "Параноик и ненадежный".


Черрик был не в настроении выслушивать сквернословие Локка. - Только потому, что я убил какого-то индейского сопляка, - сказал он. Чем больше он смахивал кровь со своей укушенной руки, тем сильнее болело место. "У тебя просто не хватило духу сделать это самому".


Локк по-прежнему не удосужился оторвать взгляд от разглядывания карты. Черрик подошел к столу.


"Ты меня слушаешь?" - потребовал он ответа и добавил силы своему вопросу, ударив кулаком по столу. От удара его ладонь просто разорвалась.Кровь брызнула во все стороны, забрызгивая землю.


Черрик взвыл и отшатнулся от стола, кровь хлестала из зияющей раны на боку его руки. Показалась кость. Сквозь шум боли в голове он расслышал тихий голос. Слов было не разобрать, но он знал, чьи они.


"Я не хочу слышать!" - сказал он, тряся головой, как собака, у которой в ухе блоха. Он отшатнулся к стене, но самый короткий контакт принес еще одну агонию. 7 не услышит, будь ты проклят!'


"О чем, черт возьми, он говорит?" - Дэнси появился в дверях, разбуженный криками, все еще сжимая Полное собрание сочинений Шелли Тетельман, без которого, по его словам, не мог заснуть.


Локк переадресовал вопрос Черрику, который стоял с дикими глазами в углу комнаты, сплевывая кровь между пальцами и пытаясь разжать раненую руку. "О чем ты говоришь?"


"Он говорил со мной", - ответил Черрик. "Старик".


"Какой старик?" Спросил Тетельман.


"Он имеет в виду в деревне", - сказал Локк. Тогда, Точеррик, "Ты это имеешь в виду?"


"Он хочет, чтобы мы ушли. Изгнанники. Как они. Как они!Паника Черрика быстро выходила из-под чьего-либо контроля, и меньше всего его собственная.


"У мужчины тепловой удар", - сказал Дэнси, вечный диагност. Локк знал лучше.


- Твою руку нужно перевязать ... - сказал он, медленно приближаясь к Черрику.


"Я слышал его..." - пробормотал Черрик.


"Я верю тебе. Просто притормози. Мы можем во всем разобраться".


"Нет", - ответил другой мужчина. "Это выталкивает нас.Все, к чему мы прикасаемся. Все, к чему мы прикасаемся".


Он выглядел так, словно вот-вот упадет, и Лок потянулся к нему. Когда его руки коснулись плеч Черрика, плоть под рубашкой треснула, и руки Локка мгновенно намокли в алом. Он в ужасе отдернул их. Черрик упал на колени, которые, в свою очередь, превратились в новые раны. Он уставился вниз, его рубашка и брюки потемнели. - Что со мной происходит? - заплакал он.


Дэнси двинулась к нему. - Позволь мне помочь.


"Нет! Не прикасайся ко мне!" - взмолился Черрик, но Дэнси нельзя было отказать ему в уходе.


"Все в порядке", - сказал он в своей лучшей манере.


Это было не так. Хватка Дэнси, предназначенная только для того, чтобы поднять мужчину с его кровоточащих коленей, оставляла новые порезы везде, где он хватался. Дэнси почувствовал, как под его рукой выступила кровь, почувствовал, как плоть отделяется от кости. Это ощущение превзошло даже его вкус к агонии. Как и Локк, он оставил потерянного человека.


"Он разлагается", - пробормотал он.


Тело Черрика теперь раскололось в дюжине или более мест. Он попытался встать, с трудом поднявшись на ноги, но тут же снова рухнул, его плоть разрывалась всякий раз, когда он касался стены, стула или пола. Ему было не помочь. Все, что могли делать остальные, это стоять вокруг, как зрители на казни, ожидая последних мук.Даже Штумпф встал со своей кровати и подошел посмотреть, из-за чего были все эти крики. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, на его исхудавшем от болезни лице было написано полное недоверие.


Еще минута, и потеря крови одолела Черрика.Он упал и растянулся лицом вниз на полу. Дэнси вернулся к нему и присел на корточки у его изголовья.


"Он мертв?" Спросил Локк.


"Почти", - ответила Дэнси.


"Сгнил", - сказал Тетельман, как будто это слово объясняло зверство, свидетелями которого они только что стали. В руке у него было распятие, большое и грубо вырезанное. Это выглядело как ручная работа индейца, подумал Локк. Мессия, насаженный на дерево, был с глазами терна и неприлично обнаженным. Он улыбался, несмотря на гвозди и шипы.


Дэнси прикоснулся к телу Черрика, позволив крови течь от его прикосновения, и перевернул мужчину, затем наклонился к дрожащему лицу Черрика. Губы умирающего шевелились, о, так слабо.


"Что ты хочешь сказать?" - спросил Дэнси; он наклонился еще ближе, чтобы расслышать слова мужчины. Изо рта Черрика потекла кровавая слюна, но не раздалось ни звука.


Локк вошел, оттеснив Дэнси в сторону. Мухи уже порхали вокруг лица Черрика. Локк сунул Черрику в поле зрения свою голову с бычьей шеей. - Ты меня слышишь?- сказал он.


Тело хрюкнуло.


"Ты знаешь меня?"


Снова ворчание.


"Ты хочешь отдать мне свою долю земли?"


На этот раз ворчание было более легким, почти вздохом.


Здесь есть свидетели, - сказал Локк. - Просто скажи "да".Они тебя услышат. Просто скажи "да".


Тело старалось изо всех сил. Оно чуть шире раскрыло рот.


- Дэнси, - сказал Локк. - Ты слышал, что он сказал?


Дэнси не смог скрыть своего ужаса от настойчивости Локка, но кивнул.


"Ты свидетель".


"Если ты должен", - сказал англичанин.


Глубоко в своем теле Черрик почувствовал, как рыбья кость, на которую он впервые клюнул в деревне, скрутилась в последний раз и погасила его.


- Он сказал "да", Дэнси? - Спросил Тетельман.


Дэнси чувствовал физическую близость зверя, стоявшего на коленях рядом с ним. Он не знал, что сказал мертвец, но какое это имело значение? Локк все равно получил бы землю, не так ли?


"Он сказал "да".'


Локк встал и отправился на поиски свежего кофе.


Недолго думая, Дэнси положил пальцы на веки Черрика, чтобы запечатать его пустой взгляд. От этого легчайшего прикосновения веки разомкнулись, и кровь запятнала слезы, которые выступили там, где раньше было зрение Черрика.


Они похоронили его ближе к вечеру. Труп, хотя и пролежал всю полуденную жару в самом прохладном месте магазина, среди сушеных товаров, начал разлагаться к тому времени, как его зашили в холст для погребения. Следующей ночью Штумпф пришел к Локку и предложил ему последнюю треть территории в дополнение к доле Черрика, и Локк, как всегда реалист, согласился. Условия, которые были карательными, были выработаны на следующий день. Вечером того же дня, как и надеялся Штумпф, прилетел самолет с припасами. Локку наскучили презрительные взгляды Тетельмана, и он также решил слетать обратно в Сантарем, чтобы там в течение нескольких дней пить "джунгли" из своего организма и вернуться отдохнувшим. Он намеревался закупить свежие припасы и, по возможности, нанять надежного водителя и стрелка.


Полет был шумным, тесным и утомительным; за все время двое мужчин не обменялись ни словом. Стамп по-прежнему не сводил глаз с участков нетронутой дикой природы, по которым они проезжали, хотя от часа к следующему пейзажи почти не менялись. Панорама темно-зеленого цвета, иногда прерываемая блеском воды; возможно, столб голубого дыма, поднимающийся тут и там, где виднелась земля; больше ничего.


В Сантареме они расстались единственным рукопожатием, от которого пострадал каждый нерв на руке Стампфа и остался открытый порез на нежной плоти между указательным и большим пальцами.Сантарем - это не Рио, размышлял Локк, направляясь в бар на южной окраине города, которым управлял аветеран из Вьетнама, любивший специальные шоу животных. Одним из немногих определенных удовольствий Локка, от которого он никогда не уставал, было наблюдать, как местная женщина с лицом мертвеца, похожим на холодный маниоковый пирог, отдает собаке или ослу несколько грязных долларовых купюр. Женщины Сантарема были, в целом, такими же невкусными, как пиво, но Локк не замечал красоты в противоположном поле: имело значение только то, чтобы их тела были в приемлемом рабочем состоянии и не болели. Он нашел бар и устроился на вечер, обмениваясь комплиментами с американцем. Когда ему это надоело - где-то после полуночи - он купил бутылку виски и вышел на улицу в поисках лица, на котором можно было бы излить свой жар.


Косоглазая женщина собиралась согласиться на очередной грешок Локка - тот, от которого она решительно отказывалась, пока опьянение не убедило ее отказаться от той малой надежды на достоинство, которая у нее была, - когда раздался стук в дверь.


"Черт возьми", - сказал Локк.


- Si, - сказала женщина. - Фук. Фук. - Бет показалось, что это единственное слово, которое она знала в чем-то похожем на английский.Локк проигнорировал ее и пьяно подполз к краю испачканного матраса. Снова стук в дверь.


"Кто это?" - спросил он.


'Senhor Locke?' Голос из коридора принадлежал маленькому мальчику.


- Да? - сказал Локки. Его брюки затерялись в клубке простыней. - Да? Чего ты хочешь?


"Менсагем", - сказал мальчик. 'Urgente. Urgente.'


"Для меня?" Он нашел свои брюки и натягивал их. Женщина, нисколько не недовольная этим отказом, наблюдала за ним из изголовья кровати, поигрывая пустой бутылкой. Застегнулся, заперся - от кровати до двери всего три шага. Он не запер ее. Мальчик в темном коридоре был индейского происхождения, судя по черноте его глаз и особому блеску кожи. Он был одет в футболку с изображением Coca-Cola.


"Менсагем, сеньор Локк, - повторил он, - ... больница".


Мальчик смотрел мимо Локка на женщину на кровати. Он ухмылялся от уха до уха, наблюдая за ее прыжками.


- Больница? - переспросил Локк.


"Сим. Больница "Сакрадо Корака де Мария".'


Это мог быть только Штумпф, подумал Локки. Кого еще он знал в этом уголке Ада, кто мог обратиться к нему?Никого. Он посмотрел вниз на ухмыляющегося ребенка.


"Вем комиго", - сказал мальчик, - "вем комиго. Urgente.'


"Нет", - сказал Локк. "Я не приду. Не сейчас. Ты понимаешь? Позже. Позже."


Мальчик пожал плечами. "... Та моррендо", - сказал он.


- Умираешь? - переспросил Локк.


Сим. Ta morrendo.'


"Что ж, позволь ему. Понял меня? Возвращайся и скажи ему, что я не приду, пока не буду готов".


Мальчик снова пожал плечами. 'E meu dinheiro? он сказал, что Аслок пошел закрывать дверь.


"Ты отправляешься в ад", - ответил Локк и швырнул его ребенку в лицо.


Когда спустя два часа и один неуклюжий акт бесстрастного секса Локк отпер дверь, он обнаружил, что ребенок в отместку испражнился на порог.


Больница "Сакрадо Корака де Мария" - неподходящее место для того, чтобы заболеть; лучше, думал Локки, пробираясь по темным коридорам, умереть в собственной постели в компании собственного пота, чем прийти сюда. Зловоние дезинфектанта не могло полностью заглушить запах человеческой боли. Им пропитались стены; им были смазаны лампы, им были покрыты немытые полы. Что случилось со Стампфом, что привело его сюда? драка в баре, спор с сутенером о цене на женщину? Немец был настолько глуп, что дал себя зарезать из-за такой мелочи. - Сеньор Стампф? - спросил он женщину в белом, к которой подошел в коридоре. - Я ищу сеньора Стампфа.


Женщина покачала головой и указала на женатого мужчину дальше по коридору, который воспользовался моментом, чтобы прикурить маленькую сигару. Он отпустил руку медсестры и подошел к парню. Он окутался вонючим облаком дыма.


"Я ищу сеньора Штумпфа", - сказал он.


Мужчина вопросительно посмотрел на него.


"Вы Локк?" - спросил он.


"Да".


"Ах". - Он затянулся сигарой. Едкость выдыхаемого дыма, несомненно, вызвала бы рецидив у самого выносливого пациента. - Доктор Эдсон Коста, - сказал мужчина, протягивая Локку свою липкую руку. - Твой друг ждал тебя всю ночь.


"Что с ним не так?"


"У него поврежден глаз", - ответил Эдсон Коста, явно безразличный к состоянию Штумпфа. "И у него есть небольшие царапины на руках и лице. Но он не хочет, чтобы кто-то приближался к нему. Он лечил себя сам.'


"Почему?" Спросил Локк.


Доктор выглядел сбитым с толку. - Он платит за чистую палату. Платит много. Поэтому я его поместил. Хочешь его осмотреть? Может, забрать его отсюда?


"Возможно", - без энтузиазма сказал Локк.


"Его голова..." - сказал доктор. "У него галлюцинации".


Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, мужчина удалился со значительной скоростью, оставляя за собой шлейф табачного дыма.Маршрут, который вел из главного здания через небольшой внутренний дворик, заканчивался в комнате со стеклянной перегородкой в двери.


- Вот, - сказал доктор. - Твой друг. Скажи ему, - сказал он на прощание, - чтобы платил больше, или завтра он уйдет.


Локк заглянул через стеклянную перегородку. Грязно-белая комната была пуста, если не считать кровати и маленького столика, освещенная тем же тусклым светом, который проклинал каждый жалкий дюйм этого заведения. Штумпф был не на кровати, а сидел на корточках на полу в углу комнаты.Его левый глаз был закрыт выпуклой повязкой, удерживаемой на месте повязкой, неумело обернутой вокруг головы.


Локк довольно долго смотрел на этого человека, прежде чем Пампф почувствовал, что за ним наблюдают. Он медленно поднял глаза. Его здоровый глаз, словно в качестве компенсации за потерю своего спутника, казалось, увеличился вдвое по сравнению с его естественным размером. В нем было достаточно страха и для него, и для иствина; действительно, достаточно для дюжины глаз.


Осторожно, как человек, чьи кости настолько хрупки, что он боится, как бы неосторожное дыхание не раздробило их, поднялся по стене и подошел к двери. Он не открывал ее, а обратился к Локку через стекло.


"Почему ты не пришла?" - спросил он.


Смотрите здесь.'


"Но раньше", - сказал Штумпф. Его лицо было в ссадинах, как будто его били. "Раньше".


"У меня было дело", - ответил Локк. "Что с тобой случилось?"


"Это правда, Локк, - сказал немец, - все правда".


"О чем ты говоришь?"


Тетельман рассказал мне. Болтовня Черрика. О том, что мы изгнанники. Это правда. Они хотят изгнать нас.


"Мы сейчас не в джунглях", - сказал Локк. "Тебе здесь нечего бояться".


"О да", - сказал Штумпф, и его широко раскрытые глаза стали шире, чем когда-либо."О да! Я видел его ..."


"Кто?"


"Старейшина. Из деревни. Он был здесь".


"Нелепо".


"Он был здесь, черт бы тебя побрал", - ответил Штумпф. "Он стоял там, где стоишь ты. Смотрел на меня через стекло".


"Ты слишком много выпил".


"Это случилось с Черриком, а теперь это происходит со мной. Они делают жизнь невозможной ..."


Локк фыркнул. У меня нет никаких проблем, - сказал он.


"Они не позволят тебе сбежать", - сказал Штумпф. "Никто из нас не сбежит. Нет, если мы не возместим ущерб".


"Вы должны освободить комнату", - сказал Локк, не желая больше терпеть эту чушь. "Мне сказали, что вы должны освободиться к утру".


"Нет", - сказал Штумпф. "Я не могу уйти. Я не могу уйти".


"Бояться нечего".


"Пыль", - сказал немец. Пыль в воздухе. Она меня зарежет. Мне в глаз попала соринка - всего лишь соринка - и в следующее мгновение из моего глаза хлещет кровь, как будто она никогда не остановится. Я с трудом могу лечь, простыня похожа на ложе из гвоздей. У меня такое чувство, что подошвы моих ног вот-вот расколются. Ты должен помочь мне.'


"Как?" - спросил Локк.


Заплати им за комнату. Заплати, чтобы я мог остаться, пока ты не сможешь вызвать специалиста из Сан-Луиса. Затем возвращайся в деревню, Локк. Вернись и скажи им. Мне не нужна земля. Скажи им, что она мне больше не принадлежит.'


Я вернусь, - сказал Локк, - но в свое время.


"Ты должен уходить быстро", - сказал Штумпф. "Скажи им, чтобы оставили меня в покое".


Внезапно выражение частично скрытого маской лица изменилось, и Штумпф посмотрел мимо Локка на какое-то зрелище дальше по коридору. С его губ, вялых от страха, слетело короткое слово: "Пожалуйста".


Локк, озадаченный выражением лица мужчины, обернулся.Коридор был пуст, если не считать жирных мотыльков, облепивших лампочку. - Там ничего нет... - сказал он, поворачиваясь обратно к двери в комнату Стампфа. На проволочном стекле окна виднелись отчетливые отпечатки двух окровавленных ладоней.


"Он здесь", - говорил немец, пристально глядя на чудо кровоточащего стекла. Локку не нужно было спрашивать, кто. Он поднял руку, чтобы коснуться отметин. Отпечатки рук, все еще влажные, были с его стороны стекла, не от руки Штумпфа С.


"Боже мой", - выдохнул он. Как кто-то мог проскользнуть между ним и дверью и положить туда отпечатки, снова ускользнув в тот краткий миг, который потребовался ему, чтобы оглянуться? Это противоречило здравому смыслу.Он снова оглянулся в конец коридора. Посетителей по-прежнему было мало. Только лампочка - слегка раскачивающаяся, словно ее подхватил ветерок - и крылышки мотылька, шепчущие. - Что происходит? Локки перевел дыхание.


Штумпф, очарованный отпечатками ладоней, слегка прикоснулся кончиками пальцев к стеклу. При соприкосновении его пальцы покрылись кровью, следы которой растеклись по стеклу.Он не убрал пальцы, но смотрел сквозь Атлока с отчаянием в глазах.


"Видишь?" - сказал он очень тихо.


- Во что ты играешь? - спросил Локк, его голос был таким же приглушенным. Это какой-то трюк. '


"Нет".


"У тебя нет болезни Черрика. У тебя не может быть.Ты к ним не прикасался. Мы договорились, черт бы тебя побрал", - сказал он более горячо. "Черрик прикасался к ним, а мы нет".


Штумпф оглянулся на Локка с выражением, близким к гневу, на лице.


"Мы были неправы", - мягко сказал он. Его пальцы, которые он теперь убрал со стакана, продолжали кровоточить, стекая по тыльной стороне ладоней и вниз по предплечьям. "Это не то, что ты можешь заставить подчиниться, Локк. Это не в нашей власти. - Он поднял свои окровавленные пальцы, улыбаясь собственной игре слов. - Видишь? - сказал он.


Внезапное фаталистическое спокойствие немца напугало Локка. Он потянулся к ручке двери и дернул ее. Комната была заперта. Ключ был на внутренней стороне, где Штумпф заплатил за то, чтобы он был.


"Держись подальше", - сказал Штумпф. "Держись подальше от меня".


Его улыбка исчезла. Локк прислонился плечом к двери.


"Не подходи, я сказал", - крикнул Стампф пронзительным голосом. Он отпрянул от двери, когда Локк сделал еще один выпад. Затем, видя, что замок скоро поддастся, он поднял тревожный крик. Локк не обратил на это внимания, но продолжал колотить в дверь. Послышался звук дерева, начинающего раскалываться.


Где-то поблизости Локк услышал женский голос, повышенный в ответ на призывы Стампфа. Неважно; он доберется до немца прежде, чем подоспеет помощь, и тогда, клянусь Христом, он сотрет все до последней капли улыбки с губ ублюдка. Он бросился на дверь с возросшим рвением; снова и снова. Дверь поддалась.


В антисептическом коконе своей комнаты Штумпф впервые почувствовал дуновение нечистого воздуха из внешнего мира. Это был не более чем легкий ветерок, вторгшийся в его временное убежище, но он нес на своей спине дурноту мира. Сажа и семена, чешуйки кожи, содранные с тысячи скальпов, пух, песок и пряди волос; яркая пыль с крыла мотылька. Пылинки настолько малы, что человеческий глаз видит их лишь мельком в снопе белого солнечного света; каждая крошечная, кружащаяся крупинка, совершенно безвредная для большинства живых организмов. Но это облако оказалось смертельным для Штумпфа; за считанные секунды его тело превратилось в поле кровоточащих ран.


Он взвизгнул и побежал к двери, чтобы снова захлопнуть ее, бросаясь под град мельчайших лезвий, каждое из которых ранило его. Он прижался к двери, чтобы не дать Локку войти, и его израненные руки вырвались наружу. В любом случае, было слишком поздно удерживать Локка. Мужчина широко распахнул дверь и теперь шагал внутрь, каждое его движение создавало новые потоки воздуха, которые сбивали Штумпфа с ног. Он схватил немца за руку. От его хватки кожа открылась, словно под ножом.


Позади него женщина издала крик ужаса. Локк, поняв, что Штумпф перестал сдерживать свой смех, отпустил мужчину. Украшенный порезами на каждой открытой части своего тела, которые с каждым мгновением становились все больше, Штумпф отшатнулся, ослепленный, и упал рядом с кроватью.Смертоносный воздух все еще резал его, когда он опускался; с каждым новым содроганием он пробуждал новые водовороты, которые поддерживали его.


Побледнев, Локк отступил от того места, где лежало тело, и, пошатываясь, вышел в коридор. Толпа зрителей преградила ему путь; однако при его приближении они расступились, слишком напуганные его габаритами и диким выражением лица, чтобы бросить ему вызов. Он вернулся по своим следам через пропахший болезнью лабиринт, пересек небольшой внутренний дворик и вернулся в главное здание. Он мельком заметил Эдсона Косту, спешащего в погоню, но не стал дожидаться объяснений.


В вестибюле, который, несмотря на поздний час, был занят жертвами того или иного рода, его встревоженный взгляд остановился на маленьком мальчике, сидевшем на коленях у матери.Очевидно, он повредил живот. Его рубашка, которая была ему слишком велика, была залита кровью; лицо в слезах. Мать не поднимала глаз, когда Локк пробирался сквозь толпу. Однако ребенок послушался. Он поднял голову, как будто зная, что Локк собирается пройти мимо, и лучезарно улыбнулся.


В магазине Тетельмана Локк никого не знал; и вся информация, которую он смог вытянуть из наемных работников, большинство из которых были пьяны до такой степени, что не могли стоять, заключалась в том, что их хозяева ушли в джунгли накануне. Локк преследовал самого трезвомыслящего из них и угрозами убедил его сопровождать его обратно в деревню в качестве переводчика. Он понятия не имел, как ему заключить мир с племенем. Он был уверен только в том, что должен доказывать свою невиновность. В конце концов, он будет умолять, что это не он произвел смертельный выстрел. Несомненно, были недоразумения, но он никоим образом не причинил вреда людям.Как они могли, по совести говоря, сговариваться причинить ему вред?Если бы они потребовали от него какой-нибудь епитимьи, он не был бы выше того, чтобы согласиться с их требованиями. В самом деле, разве не могло быть некоторого удовлетворения в этом поступке? В последнее время он видел столько страданий. Он хотел очиститься от этого.Он выполнит все, о чем они попросят, в пределах разумного; все, что угодно, лишь бы не умереть, как другие. Он даже вернет землю.


Это была тяжелая поездка, и его угрюмый спутник часто и бессвязно жаловался. Локк не обращал внимания.Времени слоняться без дела не было. Их шумное продвижение, джип-двигатель, жалующийся на каждый новый требуемый от него акробатический трюк, оживили джунгли со всех сторон, наполнив репертуар воплями, улюлюканьем и визгом. Это было срочное, голодное место, подумал Локк: и впервые с тех пор, как ступил на этот субконтинент, он возненавидел его всем сердцем.Здесь не было места для осмысления событий; лучшее, на что можно было надеяться, это на то, что человеку будет предоставлена ниша, чтобы немного передохнуть между одним убогим расцветом и следующим.


За полчаса до наступления темноты, измученные путешествием, они вышли на окраину деревни.Место нисколько не изменилось за те скудные дни, что прошли с тех пор, как он был здесь в последний раз, но кольцо хижин было явно безлюдным. Двери распахнулись; общественные очаги, которые всегда горели, превратились в пепел. Не было ни ребенка, ни свиньи, которые обратили бы на него внимание, когда он шел по территории. Когда он достиг центра ринга, он замер, оглядываясь в поисках какой-нибудь подсказки относительно того, что там произошло. Однако он ничего не нашел. Усталость сделала его безрассудным. Собравшись с силами, он крикнул в тишину:


"Где ты?"


Два ярко-красных ара с крыльями-пальцами с визгом поднялись с деревьев на дальней стороне деревни. Несколько мгновений спустя из зарослей бальзы и джакаранды появилась фигура. Это был не кто-то из племени, а Данси. Он помедлил, прежде чем полностью появиться в поле зрения; затем, узнав Локка, широкая улыбка озарила его лицо, и он направился в лагерь. Позади него зашуршали листы, когда другие пробирались сквозь них. Тетельман был там, как и несколько норвежцев во главе с человеком по имени Бьернстрем, с которым Локк ненадолго столкнулся на торговом посту. Его лицо под копной выгоревших на солнце волос напоминало вареного омара.


"Боже мой, - сказал Тетельман, - что ты здесь делаешь?"


"Я мог бы задать вам тот же вопрос", - сдержанно ответил Локк.


Бдж0рнстр0м опустил поднятые винтовки трех своих спутников и шагнул вперед с умиротворяющей улыбкой.


- Мистер Локк, - сказал норвежец, протягивая руку в кожаной перчатке. - Хорошо, что мы встретились.


Локк с отвращением посмотрел на испачканную перчатку, и Бж0рнстр0м, бросив на него осуждающий взгляд, снял ее. Рука под ней была нетронутой.


"Мои извинения", - сказал он. "Мы работали".


"На что?" - спросил Локки, кислота из его желудка поднялась к горлу.


Тетельман сплюнул. - Индейцы, - сказал он.


"Где племя?" - Спросил Локк.


И снова, Тетельман: "Бдж0рнстр0м утверждает, что у него есть права на эту территорию ..."


"Племя", - настаивал Локк. "Где они?"


Норвежец поигрывал своей перчаткой.


"Ты их выкупил, что ли?" - спросил Локк.


"Не совсем", - ответил Бьорнстрем. Его английский, как и его профиль, был безупречен.


"Приведи его с собой", - с некоторым энтузиазмом предложила Дэнси. "Пусть он увидит сам".


Бьернстрем кивнул. "Почему бы и нет?" - сказал он. "Ничего не трогайте, мистер Локк. И скажите своему носильщику оставаться на месте".


Дэнси уже развернулась и направлялась в чащу; теперь Бьорнстрем сделал то же самое, сопровождая Лока через территорию лагеря к коридору, прорубленному в густой листве. Локк едва мог удержаться на месте; с каждым шагом его конечности отказывались повиноваться. Земля вдоль тропы была сильно утоптана. Во влажную почву были вмяты листья и цветы орхидей.


Они вырыли яму на небольшой поляне, не более чем в ста ярдах от лагеря. Она была неглубокой, эта яма, но и не очень большой. Смешанные запахи лайма и бензина перебивали все остальные ароматы.


Тетельман, который добрался до поляны раньше Лока, задержался, чтобы не приближаться к краю земляных работ, но Дэнси был не столь привередлив. Он обошел яму с дальней стороны и поманил Локка взглянуть на содержимое.


Племя уже разлагалось. Они лежали там, куда их бросили, в мешанине грудей, ягодиц, лиц и конечностей, их тела тут и там были окрашены в пурпурный и черный цвета. Мухи беспорядочно кружили в воздухе над ними.


"Образование", - прокомментировала Дэнси.


Локк просто наблюдал, как Bj0rnstr0m обошел яму с другой стороны, чтобы присоединиться к Дэнси.


"Все?" - спросил Локк.


Норвежец кивнул. - Одним махом, - сказал он, выговаривая каждое слово с пугающей точностью.


"Одеяла", - сказал Тетельман, называя оружие убийства.


"Но так быстро..." - пробормотал Локки.


"Это очень эффективно", - сказал Дэнси. "И трудно опровергнуть. Даже если кто-нибудь когда-нибудь спросит".


"Болезни естественны", - заметил Бьорнстрем. "Да? Как деревья".


Локк медленно покачал головой, в глазах у него защипало.


"Я слышал о тебе много хорошего, - сказал ему Бь0рнстр0м. - Возможно, мы сможем работать вместе".


Локк даже не попытался ответить. Другие члены норвежского отряда сложили свои винтовки и теперь возвращались к работе, перенося несколько тел, которые еще оставались, чтобы их бросили среди своих товарищей из заброшенной кучи рядом с ямой. Локк мог видеть ребенка среди толпы и старика, которого даже сейчас забирала похоронная процессия. Труп выглядел лишенным суставов, когда они перекинули его через край ямы. Он скатился по желтоватому склону и остановился лицом вверх, раскинув руки по обе стороны от головы в жесте подчинения или изгнания. Конечно, перед Черриком стоял старейшина. Его ладони все еще были красными. На виске зияла аккуратная дырочка от пули. Очевидно, болезнь и безнадежность были не совсем эффективны.


Локк наблюдал, как следующее из тел было брошено в братскую могилу, а за ним последовало третье.


Bj0rnstr0m, задержавшись на дальней стороне ямы, прикуривал сигарету. Он поймал взгляд Локка.


"Так оно и есть", - сказал он.


Из-за спины Локка заговорил Тетельман.


"Мы думали, ты не вернешься", - сказал он, возможно, пытаясь оправдать свой союз с Bj0rnstr0m.


"Штумпф мертв", - сказал Локк.


"Что ж, делить еще меньше", - сказал Тетельман, подходя к нему и кладя руку ему на плечо.Локк не ответил; он просто уставился вниз, на тела, которые теперь были покрыты известью, лишь слабо ощущая тепло, которое стекало по его телу из того места, где Тетельман прикоснулся к нему. Испытывая отвращение, мужчина убрал руку и уставился на растущее кровавое пятно на рубашке Локка.


СУМЕРКИ В БАШНЯХ


ФОТОГРАФИИ Мироненко, которые Баллард показывали в Мюнхене, оказались далеко не поучительными.Только на одной или двух было изображено лицо сотрудника КГБ анфас; а из остальных большинство были размытыми и зернистыми, выдавая их первоначальное происхождение. Баллард не был слишком обеспокоен. Из долгого и порой горького опыта он знал, что глаз слишком легко поддается обману; но были и другие способности - остатки чувств, которые современная жизнь считала устаревшими, - которые он научился задействовать, позволяя ему вынюхивать малейшие признаки предательства.Это были таланты, которые он использовал, когда встретился с Мироненко. С их помощью он добился бы правды от мужчины.


Правда? В этом, конечно, и заключалась загадка, ибо в этом контексте разве искренность не была подвижным праздником? Сергей Захарович Мироненко в течение одиннадцати лет был руководителем отдела косвенного контроля КГБ, имея доступ к самой секретной информации о расселении советских нелегалов на Западе. Однако в последние недели британской службе безопасности стало известно о его разочаровании в нынешних хозяевах и вытекающем из этого желании дезертировать. В обмен на тщательно продуманные усилия, которые должны были быть предприняты от его имени, он вызвался действовать в качестве агента КГБ в течение трех месяцев, после чего его заберут в лоно демократии и спрячут там, где его мстительные повелители никогда не найдут его. Балларду выпало встретиться с русским лицом к лицу в надежде установить, было ли отторжение Мироненко от его идеологии реальным или фальшивым. Баллард знал, что ответ прозвучит не из уст Мироненко, а в каком-то поведенческом нюансе, который может уловить только инстинкт.


Было время, когда Баллард нашел бы головоломку захватывающей; что каждая его мысль наяву была бы сосредоточена на предстоящей разгадке. Но такое обязательство принадлежало человеку, убежденному, что его действия оказывают какое-то значительное влияние на мир. Теперь он стал мудрее. Агенты Востока и Запада занимались своими секретными делами из года в год. Они строили заговоры; они участвовали; иногда (хотя и редко) они проливали кровь.Были неудачи, компромиссы и незначительные тактические победы. Но в итоге все осталось по-прежнему.


Например, этот город. Баллард впервые приехал в Берлин в апреле 1969 года. Ему было двадцать девять, он только что закончил годы интенсивных тренировок и был готов немного пожить. Но он не чувствовал себя здесь легко. Он находил город лишенным очарования; часто мрачным. Оделлу, его коллеге в течение первых двух лет, потребовалось время, чтобы доказать, что Берлинь достоин его привязанности, и как только Баллард Пал, он был потерян на всю жизнь. Теперь он чувствовал себя в этом разделенном городе как дома, как никогда в Лондоне.Его тревога, его несостоявшийся идеализм и - возможно, самое острое из всего - его ужасная изоляция соответствовали его ощущениям. Он и это, сохраняя присутствие в пустоши мертвых амбиций.


Он нашел Мироненко в галерее Жермальде, и да, фотографии лгали. Русский выглядел старше своих сорока шести лет и более больным, чем казался на украденных портретах. Ни один из мужчин не подал ни малейшего знака признательности. Они бездельничали над коллекцией целых полчаса, при этом Мироненко проявлял острый и, по-видимому, неподдельный интерес к работе над обзором. Только когда оба мужчины убедились, что за ними никто не наблюдает, русский покинул здание и повел Балларда в благопристойный пригород Далема на согласованную по обоюдному согласию конспиративную квартиру . Там, в маленькой неотапливаемой кухне, они сели и поговорили.


Владение Мироненко английским языком было неуверенным, или, по крайней мере, так казалось, хотя у Балларда сложилось впечатление, что его борьба за здравый смысл была в такой же степени тактической, как и товарищеской. Он вполне мог бы выступить в той же манере в ситуации русского; редко бывает больно показаться менее компетентным, чем ты есть на самом деле. Но, несмотря на трудности, с которыми он сталкивался в самовыражении, признания Мироненко были недвусмысленными.


"Я больше не коммунист, - прямо заявил он, - я не был членом партии - по крайней мере, здесь, - он приложил кулак к груди, - много лет".


Он достал из кармана пиджака грязновато-белый носовой платок, стянул одну из перчаток и достал из складок носового платка пузырек с таблетками.


"Прости меня", - сказал он, вытряхивая таблетки из бутылочки. "У меня боли. В голове; в руках".


Баллард подождал, пока он проглотит лекарство, прежде чем спросить его: "Почему ты начал сомневаться?"


Русский убрал бутылку и носовой платок в карман, его широкое лицо ничего не выражало.


"Как человек теряет свою... свою веру?" - спросил он. "Дело в том, что я видел слишком много; или, возможно, слишком мало?"


Он посмотрел на лицо Балларда, чтобы понять, имели ли смысл его неуверенные слова. Не найдя там понимания, он снова попытался.


"Я думаю, что человек, который не верит, что он потерян".


Парадокс был изящно сформулирован; подозрения Балларда относительно истинного владения Мироненко английским подтвердились.


"Ты потерялся, нози>?" - спросил Баллард.


Мироненко не ответил. Он оторвал вторую руку от груди и уставился на свои руки. Таблетки, которые он проглотил, похоже, не облегчали боль, на которую он жаловался. Он сжимал и разжимал руки, как больной анартритом, проверяющий прогресс своего состояния.Не поднимая глаз, он сказал:


"Меня учили, что у Партии есть решения для всего. Это избавило меня от страха".


"А теперь?"


"Сейчас?" - спросил он. "Сейчас у меня странные мысли. Они приходят ко мне ниоткуда..."


"Продолжай", - сказал Баллард.


Мироненко натянуто улыбнулся. - Ты, должно быть, знаешь меня изнутри, да? Даже то, о чем я мечтаю?


"Да", - сказал Баллард.


Мироненко кивнул. "С нами было бы то же самое", - сказал он. Затем, после паузы: "Иногда я думал, что я раскроюсь. Ты понимаешь, что я говорю?"Я бы раскололся, потому что внутри меня кипит такая ярость.И это заставляет меня бояться, Баллард. Я думаю, они увидят, как сильно я их ненавижу. - Он посмотрел на своего собеседника. "Ты должен поторопиться, - сказал он, - или они обнаружат меня. Я стараюсь не думать о том, что они сделают". Он снова сделал паузу. От улыбки, какой бы невеселой она ни была, не осталось и следа. "В Управлении есть отделения, о которых даже я не знаю. Специальные больницы, куда может обратиться каждый. У них есть способы разбить душу человека на куски.'


Баллард, всегда прагматик, задавался вопросом, не был ли словарь Мироненко довольно высокопарным. В руках КГБ он сомневался, что будет думать о довольстве своей души. В конце концов, именно у тела были нервные окончания.


Они проговорили час или больше, беседа то и дело переходила от политики к личному признанию, от банальностей к исповеди. В конце встречи у Балларда не было сомнений в антипатии Томироненко к своим хозяевам. Он был, как он сам сказал, человеком без веры.


На следующий день Баллард встретился с Криппсом в ресторане отеля Schweizerhof и сделал устный отчет о Мироненко.


"Он готов и ждет. Но он настаивает, чтобы мы поторопились с принятием решения".


"Я уверен, что знает", - сказал Криппс. Сегодня его беспокоил стеклянный глаз; холодный воздух, объяснил он, сделал его вялым. Он двигался немного медленнее, чем его настоящий глаз, и иногда Криппсу приходилось подталкивать его кончиком пальца, чтобы заставить двигаться.


"Мы не собираемся торопиться с каким-либо решением", - сказал Криппс.


"В чем проблема? У меня нет никаких сомнений относительно его приверженности; или его отчаяния".


"Так ты сказал", - ответил Криппс. "Хочешь что-нибудь на десерт?"


"Ты сомневаешься в моей оценке? Так вот в чем дело?"


"Съешь что-нибудь сладенькое, чтобы я не чувствовал себя полным подлецом".


- Ты думаешь, я ошибаюсь насчет него, не так ли? - настаивал Баллард. Когда Криппс не ответил, Баллард перегнулся через стол. - Ты ошибаешься, не так ли?


"Я просто говорю, что есть причины для осторожности", - сказал Криппс. "Если мы, наконец, решим взять его на борт, русские будут очень огорчены. Мы должны быть уверены, что сделка оправдает плохую погоду, которая с ней связана. В данный момент все так рискованно.'


"Когда это не так?" - ответил Баллард. "Назовите мне время, когда в ближайшее время не было какого-нибудь кризиса?" Он откинулся на спинку стула и попытался прочитать выражение лица Криппса. Его стеклянный глаз был, если уж на то пошло, более откровенным, чем настоящий.


"Меня тошнит от этой чертовой игры", - пробормотал Баллард.


Стеклянный глаз блуждал. - Из-за русского?


"Возможно".


"Поверьте мне, - сказал Криппс, - у меня есть веские причины быть осторожным с этим человеком".


"Назови одну".


"Нет ничего подтвержденного".


"Что у вас на него есть?" - настаивал Баллард.


"Как я уже сказал, слухи", - ответил Криппс.


"Почему меня не проинформировали об этом?"


Криппс слегка покачал головой. "Теперь это академично", - сказал он. "Вы представили хороший отчет. Я просто хочу, чтобы ты понял, что если все идет не так, как ты думаешь, это должно быть не потому, что твоим оценкам не доверяют.'


"Я вижу".


"Нет, не понимаешь", - сказал Криппс. "Ты чувствуешь себя мучеником, и я тебя не виню".


"И что теперь будет? Я должна забыть, что когда-либо встречала этого человека?"


"Не причинило бы никакого вреда", - сказал Криппс. "С глаз долой, из сердца вон". Очевидно, Криппс не доверял Балларду, который последует его собственному совету. Хотя на следующей неделе Баллард сделал несколько осторожных запросов о деле Мироненко, выяснилось, что его обычный круг общения был предупрежден держать язык за зубами.


Как бы то ни было, следующая новость об этом деле дошла до Бэлларда со страниц утренних газет в статье о теле, найденном в доме недалеко от вокзала на Кайзер-Дамм. На момент прочтения у него не было возможности узнать, как этот рассказ связан с Мироненко, но в истории было достаточно деталей, чтобы вызвать его интерес. Во-первых, у него было подозрение, что дом, названный в статье, время от времени использовался Службой безопасности; во-вторых, в статье описывалось, как двое мужчин, личность которых установлена, были почти пойманы при извлечении тела, что еще больше наводило на мысль, что это не было преступлением на почве страсти.


Около полудня он зашел к Криппсу в его офис в надежде добиться от него каких-нибудь объяснений, но Криппс был недоступен и не будет, как объяснила его секретарша, до дальнейшего уведомления; возникшие дела заставили его вернуться в Мюнхен. Баллард оставил сообщение, в котором хотел бы поговорить с ним, когда тот вернется.


Когда он снова вышел на холодный воздух, он понял, что приобрел поклонника; худощавого человека, волосы которого откинулись со лба, оставив причудливый чуб на отметке прилива. Баллард мимоходом узнал его из окружения Криппса, но не смог вспомнить имя в лицо. Оно было быстро предоставлено.


"Сосание", - сказал мужчина.


"Конечно", - сказал Баллард. "Привет".


"Я думаю, может быть, нам стоит поговорить, если у вас найдется минутка", - сказал мужчина. Его голос был таким же напряженным, как и черты лица; Баллард не хотела слышать ничего подобного. Он уже собирался отказаться от предложения, когда Саклинг сказал: "Я полагаю, вы слышали, что случилось с Криппсом".


Баллард покачал головой. Саклинг, обрадованный тем, что у него есть этот самородок, снова сказал: "Нам нужно поговорить".


Они шли по Кантштрассе в сторону зоопарка.Улица была заполнена пешеходами в обеденный перерыв, но Бэллард едва замечал их. История, которая развернулась перед Саклингом, пока они шли, потребовала его полного и абсолютного внимания.


Это было просто сказано. Криппс, как оказалось, договорился встретиться с Мироненко, чтобы дать свою собственную оценку честности русского.Дом в Шенеберге, выбранный для встречи, использовался несколько раз ранее, и долгое время считался одним из самых безопасных мест в городе. Однако предыдущим вечером это оказалось не так. Очевидно, сотрудники КГБ последовали за Мироненко до дома, а затем попытались разогнать вечеринку. Не было никого, кто мог бы засвидетельствовать то, что произошло впоследствии - оба человека, сопровождавшие Криппса, один из них, старый коллега Балларда Оделл, были мертвы; Сам Криппс находился в коме.


- А Мироненко? - поинтересовался Баллард.


Саклинг пожал плечами. По-видимому, они забрали его домой, на Другую Землю, - сказал он.


Баллард уловил исходящий от этого человека запах обмана.


Я тронут тем, что ты держишь меня в курсе событий, - сказал он Саклингу. - Но почему?


"Вы с Оделлом были друзьями, не так ли?" - прозвучало неожиданно. "Теперь, когда Криппс сошел со сцены, у вас мало что из этого осталось".


"Это так?"


- Я не хотел тебя обидеть, - поспешно сказал Саклинг. - Но у тебя репутация индивидуалиста.


"Ближе к делу", - сказал Баллард.


"В этом нет смысла", - запротестовал Саклинг. "Я просто подумал, что тебе следует знать, что произошло. Я ставлю на кон свою жизнь".


"Хорошая попытка", - сказал Баллард. Он остановился. Саклинг отошел на шаг или два, прежде чем обернуться и увидеть, что Баллард ухмыляется ему.


"Кто тебя послал?"


"Меня никто не посылал", - сказал Саклинг.


'Умно разослать придворные сплетни. Я почти купился на это.Ты очень правдоподобен.'


На лице Саклинга было недостаточно жира, чтобы скрыть тик на щеке.


"В чем они меня подозревают? Они думают, что я в сговоре с Мироненко, не так ли? Нет, я не думаю, что они настолько глупы".


Саклинг покачал головой, как врач при обнаружении какой-то неизлечимой болезни. - Тебе нравится наживать врагов? - спросил он.


"Профессиональные опасности". Я бы не стал из-за этого терять сон. Я не теряю.


"В воздухе чувствуются перемены", - сказал Саклинг. "Я бы позаботился о том, чтобы у вас были готовы ответы".


"К черту ответы", - вежливо сказал Баллард. "Думаю, самое время задать правильные вопросы".


Посылать Саклинга прощупать его было похоже на отчаяние. Им нужна была внутренняя информация; но о чем? Могли ли они всерьез поверить, что он был как-то связан с Мироненко; или, что еще хуже, с самим theRGB? Он позволил своему негодованию утихнуть; в нем было слишком много грязи, и ему нужна была чистая вода, если он хотел найти выход из этого замешательства. В одном отношении Саклинг был совершенно прав: у него действительно были враги, и, учитывая недомогание Криппса, он был уязвим.В таких обстоятельствах было два варианта действий.Он мог вернуться в Лондон и там залечь на дно или переждать в Берлине, чтобы посмотреть, какой маневр они предпримут дальше.Он выбрал последнее. Очарование игры в прятки быстро истощалось.


Когда он повернул на север, на Лейбницштрассе, он заметил отражение мужчины в сером пальто в витрине магазина. Это был мимолетный взгляд, не более, но у него было ощущение, что он знает этого парня в лицо. Интересно, подумал он, они приставили к нему сторожевого пса? Он повернулся и поймал взгляд мужчины, удерживая его. Подозреваемый казался смущенным и отвел взгляд в сторону. Возможно, представление; а с другой стороны, возможно, и нет. Это мало что значило, подумал Баллард. Пусть смотрят на него, сколько хотят. Он был невиновен. Если действительно существует такое состояние по эту сторону безумия.


Странное счастье нашло на Сергея Мироненко; счастье, которое пришло без всякой причины и переполнило его сердце до краев.


Только накануне обстоятельства казались невыносимыми. Ломота в руках, голове и позвоночнике неуклонно усиливалась и теперь сопровождалась таким сильным зудом, что ему пришлось обгрызть ногти до мяса, чтобы не нанести себе серьезных повреждений. Он пришел к выводу, что его тело восстало против него. Именно эту мысль он пытался объяснить Балларду: он был отделен от самого себя и боялся, что вскоре его разорвут на части. Но сегодня страх прошел.


Боли были не такими. Они были, если уж на то пошло, хуже, чем вчера. Его сухожилия и связки болели, как будто их тренировали сверх положенного; на всех суставах были синяки, там, где кровь скопилась под кожей. Но это ощущение неминуемого восстания исчезло, сменившись мечтательным спокойствием. И в его основе - такое счастье.


Когда он попытался вспомнить недавние события, чтобы понять, что вызвало эту трансформацию, его память сыграла с ним злую шутку. Его вызвали на встречу с начальником Бэлларда; это он помнил. Ходил ли он на встречу, он не сказал. Ночь была пустой.


Баллард должен был знать, как обстоят дела, рассуждал он.Он с самого начала любил англичанина и доверял ему, чувствуя, что, несмотря на множество различий между ними, они скорее похожи, чем нет. Если он позволит своему инстинкту руководить им, он найдет Балларда, в этом он был уверен. Без сомнения, англичанин был бы удивлен, увидев его; поначалу даже разозлился. Но когда он расскажет Балларду об этом вновь обретенном счастье, наверняка его прегрешения будут прощены?


Баллард поужинал допоздна и еще допоздна пил в ТерИнге, маленьком баре для трансвеститов, в который Оделл впервые привел его почти два десятилетия назад.Без сомнения, намерением его гида было доказать свою искушенность, показав своему грубому коллеге декаданс Берлина, но Баллард, хотя он никогда не испытывал никакой сексуальной дрожи в компании клиентуры The Ring, сразу почувствовал себя здесь как дома. Его нейтралитет был соблюден; не было предпринято никаких попыток заинтересовать его. Его просто оставили пить и наблюдать за проходящим парадом полов.


То, что я пришел сюда сегодня вечером, пробудило призрак Оделла, чье имя теперь будет вычеркнуто из разговоров из-за его причастности к делу Мироненко.Баллард уже видел этот процесс в действии раньше. История не прощала неудач, если только они не были настолько глубокими, чтобы достичь своего рода величия. Для Оделлов всего мира - амбициозных людей, которые по собственной незначительной вине оказались в тупике, откуда было запрещено всякое обращение, - для таких людей не было бы произнесено ни одного изящного слова, ни одной медали. Было бы только забвение.


Мысль об этом навевала на него меланхолию, и он сильно потягивался, чтобы успокоить свои мысли, но когда - в два часа ночи - он вышел на улицу, его депрессия лишь незначительно притупилась. Добропорядочные берлинские бюргеры улеглись спать; завтра был еще один рабочий день. Только шум уличного движения на Курфюрстендамм подавал признаки жизни где-то поблизости.Он направился к ней, его мысли путались.


Позади него раздался смех. Молодой человек, гламурно одетый как старлетка, ковылял по тротуару под руку со своим неулыбчивым сопровождающим. Баллард узнал трансвестита как завсегдатая бара; клиент, судя по его строгому костюму, был приезжим, утолявшим свою жажду по мальчикам, переодетым девочками, за спиной жены.Баллард ускорил шаг. От смеха молодого человека, его музыкальность была явно натянутой, у него заныли зубы.


Он услышал, как кто-то бежит поблизости; краем глаза уловил движущуюся тень. Скорее всего, его сторожевая собака. Хотя алкоголь затуманил его инстинкты, он почувствовал, как на поверхность выходит какое-то беспокойство, причину которого он не мог устранить.Он пошел дальше. Легкая дрожь пробежала по его голове.


Пройдя несколько ярдов, он понял, что смех с улицы позади него прекратился. Он оглянулся через плечо, почти ожидая увидеть обнимающихся мальчика и его клиента. Но оба исчезли; ускользнули в один из переулков, без сомнения, чтобы заключить свой контракт в темноте. Где-то поблизости начала дико лаять собака. Баллард обернулся, чтобы посмотреть назад, тем путем, которым он пришел, осмеливаясь открыть ему свои секреты на пустынной улице. Что бы ни вызывало жужжание в его голове и зуд на ладонях, это не было обычным беспокойством. С улицей было что-то не так, несмотря на ее показную невинность; за ней скрывались ужасы.


До ярких огней Курфюрстендамм было не более трех минут ходьбы, но он не хотел поворачиваться спиной к этой тайне и искать там убежища.Вместо этого он медленно пошел обратно тем же путем, каким пришел. Теперь собака перестала тревожиться и погрузилась в тишину; компанию ему составляли только его шаги.


Он дошел до угла первого переулка и заглянул в него. Ни в окне, ни в дверном проеме не горел свет. Он не почувствовал во мраке никакого живого присутствия. Он пересек переулок и перешел к следующему. В воздухе витал роскошный запах, который становился все более насыщенным по мере того, как он приближался к углу. Когда он вдохнул это, гул в его голове усилился до угрозы раската грома.


В конце переулка мерцал одинокий огонек, слабо освещенный окном верхнего этажа. Рядом с ним он увидел тело приезжего, распростертое на земле. Он был настолько травмирован, что, казалось, была предпринята попытка вывернуть его наизнанку. От вывалившихся внутренностей этот спелый запах приобрел всю свою сложность.


Баллард и раньше видел насильственную смерть и считал себя равнодушным к этому зрелищу. Но что-то в этом переулке нарушило его спокойствие. Он почувствовал, как его конечности начали дрожать. И затем, из-за пределов видимости, мальчик заговорил.


- Во имя Бога... - сказал он. Его голос утратил всякую претензию на женственность; это был шепот нескрываемого ужаса.


Баллард сделал шаг по аллее. Ни мальчик, ни причина, по которой он шептал молитву, не были видны, пока он не продвинулся на десять ярдов. Мальчик полулежал у стены среди мусора. С него сорвали манекены и тафту; тело было бледным и бесполым. Казалось, он не замечал Балларда: его взгляд был прикован к самой глубокой тени.


Дрожь в конечностях Балларда усилилась, когда он проследил за взглядом мальчика; это было все, что он мог сделать, чтобы не стучать зубами. Тем не менее, он продолжил свое продвижение, не ради мальчика (героизм не имел особой ценности, его всегда учили), а потому, что ему было любопытно, более чем любопытно, страстно хотелось увидеть, что за человек способен на такое обычное насилие. Заглянуть в глаза такой свирепости казалось в тот момент самой важной вещью во всем мире.


Теперь мальчик увидел его и пробормотал жалобную мольбу, но Баллард едва ли услышал ее. Он почувствовал на себе другие взгляды, и их прикосновение было подобно удару. Шум в его голове приобрел тошнотворный ритм, подобный звуку винтов вертолета. Всего за несколько секунд он перерос в оглушительный рев.


Баллард прижал руки к глазам и отшатнулся к стене, смутно осознавая, что убийца выходит из укрытия (мусор был перевернут) и совершает побег. Он почувствовал, как что-то коснулось его, и открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как мужчина ускользает по коридору. Он казался каким-то уродливым; его спина была согнута, голова слишком велика. Баллард что-то крикнул ему вслед, но берсерк продолжал бежать, остановившись только для того, чтобы взглянуть на тело, прежде чем броситься к улице.


Баллард оттолкнулся от стены и выпрямился.Шум в голове несколько уменьшился; обычное головокружение проходило.


Позади него мальчик начал всхлипывать. - Ты видел? - спросил он. - Ты видел?


"Кто это был? Кто-то, кого ты знал?"


Мальчик уставился на Балларда, как испуганная лань, его подведенные глаза были огромными.


"Кто-нибудь ...?" - сказал он.


Баллард уже собирался повторить вопрос, когда раздался визг тормозов, за которым быстро последовал звук удара. Оставив мальчика натягивать на себя его изодранное приданое, Баллард вернулся на улицу. Поблизости послышались голоса; он поспешил к их источнику. По тротуару ехал большой автомобиль с горящими фарами.Водителю помогали подняться с места, в то время как его пассажиры - любители вечеринок, судя по их одежде и раскрасневшимся от выпивки лицам, - стояли и яростно спорили о том, как произошла авария. Одна из женщин сболтнула что-то о животном на дороге, но другой прохожий поправил ее. Тело, лежавшее в канаве, куда его бросили, принадлежало не животному.


Баллард почти не видел убийцу в переулке, но инстинктивно понял, что это он. Однако не было никаких признаков порока развития, который, как ему показалось, он заметил мельком; просто мужчина, одетый в костюм, знававший лучшие дни, лежащий лицом вниз в пятне крови. Полиция уже прибыла, и офицер крикнул ему отойти от тела, но Баллард проигнорировал указание и подошел, чтобы украдкой взглянуть на лицо мертвеца. Там не было ничего от той свирепости, которую он так надеялся увидеть. Но, тем не менее, он многое узнал.


Этим человеком был Оделл.


Он сказал полицейским, что ничего не видел о происшествии, что, по сути, было правдой, и скрылся с места происшествия до того, как были обнаружены события в соседнем переулке.


Казалось, что каждый поворот на обратном пути к своим комнатам вызывал новые вопросы. Главный из них: почему ему солгали о смерти Оделла? И какой психоз овладел этим человеком, который сделал его способным на бойню, свидетелем которой был Баллард? Он не мог получить ответы на эти вопросы от своих бывших коллег, которых он знал. Единственный человек, у которого он мог бы добиться ответа, был Криппс. Он вспомнил дебаты, которые у них были по поводу Мироненко, и разговоры Криппса о "причинах осторожности" при общении с русским. Стеклянный Глаз знал тогда, что что-то носится по ветру, хотя, конечно, даже он не представлял масштабов нынешней катастрофы. Два высоко ценимых агента убиты; Мироненко пропал без вести, предположительно мертв; он сам - если верить Хихиканью - при смерти. И все это началось с Сергея Захаровича Мироненко, пропавшего человека из Берлина. Казалось, его трагедия была заразной.


Завтра, решил Баллард, он найдет Саклинга и вытянет из него ответы на некоторые вопросы. Тем временем у него болели голова и руки, и ему хотелось спать.Усталость поставила под угрозу здравый смысл, и если когда-либо он нуждался в этой способности, то именно сейчас. Но, несмотря на его изнурение, сон ускользал от него на час или больше, а когда пришел, это не принесло утешения. Он шепчет во сне; и над ними нависает, усиливаясь, словно для того, чтобы заглушить их, рев вертолетов. Дважды он пробуждался ото сна с раскалывающейся головой; дважды жажда понять, что ему говорили шепотом, снова тянула его на подушку. Когда он проснулся в третий раз, шум в висках стал невыносимым; приступ, лишающий мыслей, заставил его опасаться за свой рассудок. Едва в силах передвигаться по комнате из-за боли, он сполз со своей кровати.


"Пожалуйста ..." - пробормотал он, как будто был кто-то, кто мог помочь ему избавиться от страданий.


Холодный голос ответил ему из темноты:


"Чего ты хочешь?"


Он не задавал вопросов спрашивающему; просто сказал:


"Унеси боль".


"Ты можешь сделать это сам", - сказал ему голос.


Он прислонился к стене, потирая раскалывающуюся голову, слезы агонии все лились и лились. "Я не знаю как", - сказал он.


"Твои сны причиняют тебе боль, - ответил голос, - поэтому ты должен забыть о них. Ты понимаешь? Забудь о них, и боль пройдет".


Он понял инструкцию, но не то, как ее реализовать. У него не было полномочий управлять во сне. Объектом этих перешептываний был он, а не они его. Но голос настаивал.


"Этот сон означает, что ты причинишь вред, Боллард. Ты должен похоронить его.Закопай поглубже".


"Похоронить это?"


"Представь это, Баллард. Представь это в деталях".


Он сделал, как ему сказали. Он представил похоронную процессию и шкатулку; а в шкатулке - этот сон. Он погрузил их поглубже, как велел ему голос, чтобы он никогда больше не смог извлечь эту вредную вещь. Но даже когда он представил, что ящик опускают в яму, он услышал скрип досок. Сон не желал ложиться. Он боролся с заточением. Доски начали ломаться.


- Быстро произнес голос.


Шум винтов поднялся до ужасающей высоты.Из его ноздрей потекла кровь; в горле появился соленый привкус.


"Закончи, если!" - прокричал голос, перекрывая шум. "Прикрой это немедленно"


Баллард заглянул в могилу. Ящик мотало из стороны в сторону.


"Прикрой это, будь ты проклят!"


Он пытался заставить похоронную группу подчиниться; пытался заставить их взять свои лопаты и похоронить оскорбляющее существо заживо, но они не захотели. Вместо этого они, как и он, смотрели в могилу и наблюдали, как содержимое коробки борется за свет.


"Нет!" - потребовал голос, в котором нарастала ярость. "Ты


смотреть нельзя!'


Шкатулка заплясала в отверстии. Крышка раскололась.На мгновение Баллард заметил, как между досками что-то блеснуло.


"Это убьет тебя!" - произнес голос, и, словно в доказательство своей правоты, громкость звука превысила предел выносливости, смывая похоронную компанию, коробку и всех остальных вспышкой боли. Внезапно ему показалось, что то, что сказал голос, было правдой; что он был близок к смерти. Но это был не сон, который замышлял убить его, а страж, которого они поставили между ним и этим сном: эта раскалывающая черепа какофония.


Только сейчас он понял, что упал на пол, распростертый под этим нападением. Вслепую протянув руку, он нащупал стену и подтянулся к ней, машины все еще грохотали у него перед глазами, лицо было горячим от крови.


Он встал, насколько мог, и направился в сторону ванной. Позади него голос, сдерживающий истерику, снова начал увещевать. Это прозвучало настолько убедительно, что он огляделся, полностью ожидая увидеть говорящего, и не был разочарован. На несколько мгновений ему показалось, что он стоит в маленькой комнате без окон, стены которой выкрашены в однородный белый цвет. Свет здесь был ярким и мертвым, а в центре комнаты стояло лицо, скрывавшееся за голосом, и улыбалось.


"Твои сны причиняют тебе боль", - сказал он. Это снова было первое повеление. "Похорони их, Баллард, и боль пройдет".


Баллард плакал как ребенок; этот пристальный взгляд пристыдил его. Он отвернулся от своего наставника, чтобы похоронить слезы.


"Доверься нам", - произнес другой голос рядом. "Мы твои друзья".


Он не доверял их прекрасным словам. Сама боль, от которой они, по их словам, хотели его спасти, была их рук делом; это была палка, которой они могли избить его, если бы пришли сны.


"Мы хотим вам помочь", - сказал кто-то из них.


- Нет... - пробормотал он. - Нет, черт бы тебя побрал... Я не верю... Я не верю...


Комната погасла, и он снова оказался в спальне, цепляясь за стену, как альпинист за скалу.Прежде чем они успели наброситься на него с новыми словами, с новой болью, он пробрался к двери ванной и, спотыкаясь, вслепую направился в душ. Пока он находил краны, его охватила паника, а затем вода хлынула рекой. Было ужасно холодно, но он подставил под это свою голову, в то время как натиск лопастей винта сотрясал пластины его черепа. Ледяная вода потекла у него по спине, но он позволил дождю хлынуть на него потоком, и мало-помалу вертолеты улетели. Он не двигался, хотя его тело дрожало от холода, пока не ушли последние из них; затем он сел на край ванны, вытирая воду с шеи, лица и всего тела, и в конце концов, когда его ноги почувствовали себя достаточно храбрыми, вернулся в спальню.


Он лег на те же смятые простыни, почти в той же позе, в какой лежал раньше; но все было по-прежнему. Он не знал, что и как изменилось в нем. Но он лежал без сна, нарушая свою безмятежность в течение оставшихся часов ночи, пытаясь разгадать это, и незадолго до рассвета вспомнил слова, которые пробормотал перед лицом наваждения. Простые слова, но, о, их сила!


"Я не верю ..." - сказал он; и заповеди рухнули.Было за полчаса до полудня, когда он прибыл в небольшую фирму по экспорту книг, которая обслуживала Саклинга в переплете. Он чувствовал себя сообразительным, несмотря на беспокойство ночи, и быстро прошел мимо секретарши и вошел в кабинет Саклинга без предупреждения.Когда взгляд Саклинга остановился на посетителе, он вскочил из-за стола, как будто его обстреляли.


"Доброе утро", - сказал Баллард. "Я подумал, что нам пора поговорить".


Взгляд Саклинга метнулся к двери кабинета, которую Баллард оставил приоткрытой.


"Извините, здесь сквозняк?" Баллард осторожно закрыл дверь. "Я хочу видеть Криппса", - сказал он.


Саклинг пробирался сквозь море книг и рукописей, которые угрожали поглотить его стол. "Ты что, с ума сошел, возвращаться сюда?"


Скажи им, что я друг семьи, - предложил Баллард.


"Я не могу поверить, что ты мог быть таким глупым".


"Просто укажи мне на Криппса, и я уйду".


Саклинг проигнорировал его в пользу своей тирады. "Потребовалось два года, чтобы утвердить мои полномочия здесь".


Баллард рассмеялся.


"Я собираюсь сообщить об этом, будь ты проклят!"


"Я думаю, тебе следует", - сказал Баллард, открывая том. "А пока: где Криппс?"


Саклинг, очевидно, убежденный, что столкнулся с сумасшедшим, сдержал свой апоплексический удар. "Хорошо", - сказал он.Пока кто-нибудь не позвонит тебе; отведу тебя к нему".


"Недостаточно хорош", - ответил Баллард. Он двумя короткими шагами подошел к Саклингу и схватил его за лацкан пиджака. За десять лет он провел с Грудным вскармливанием самое большее три часа, но едва ли в его присутствии у него проходило мгновение без желания сделать то, что он делал сейчас. Разжав руки мужчины, он толкнул Саклинга к заставленной книгами стене. Стопка томов, зацепленная Саклингом за пятку, упала.


- Еще раз, - сказал Баллард. Старик.


"Убери от меня свои гребаные руки", - сказал Саклинг, его ярость удвоилась от прикосновения.


"Опять", - сказал Бэллард. "Криппс".


"Я прикажу застелить тебе за это ковер. Я сделаю тебя нашим!"


Баллард наклонился к покрасневшему лицу и улыбнулся.


"Я все равно ухожу. Люди умирали, помнишь?Лондону нужен жертвенный агнец, и я думаю, что я им являюсь". Лицо Саклинга вытянулось. "Значит, мне нечего терять, не так ли?" Ответа не последовало. Баллард, смеясь, прижался ближе, крепче сжимая мужчину. "Есть /?"


Смелость изменила Саклингу. - Криппс мертв, - сказал он.


Баллард не ослаблял хватки. - Ты сказал то же самое об Оделле... - заметил он. При упоминании имени глаза Саклинга расширились. "... И я видел его только прошлой ночью, - сказал Баллард, - в городе".


"Ты видел Оделла?"


"О да".


Упоминание о мертвом мужчине напомнило сцену в аллее. Запах тела; ручки мальчика. Были и другие веры, подумал Баллард, помимо той, которую он когда-то разделял с существом под ним.Веры, чья преданность была сотворена в огне и крови, чьи догмы были мечтами. Где лучше крестить себя в эту новую веру, чем здесь, в крови врага?


Где-то, в самом затылке, он слышал вертолеты, но не позволял им подняться в воздух. Сегодня он был силен; его голова, его руки были крепкими. Когда он дотронулся ногтями до глаз Саклинга, легко потекла кровь. Внезапно он увидел лицо под плотью; черты Саклинга, обнаженные до сути.


"Сэр?"


Баллард оглянулся через плечо. В открытой двери стоял администратор.


"Ох. Мне очень жаль", - сказала она, собираясь уйти. Судя по ее румянцу, она предположила, что это было свидание любовника, на которое она попала.


- Останьтесь, - сказал Саклинг. - Мистер Бэллард... как раз уходил.


Баллард выпустил свою жертву. Были бы и другие возможности сохранить Саклингу жизнь.


До новой встречи, - сказал он.


Саклинг достал из верхнего кармана носовой платок и прижал его к лицу.


"Положись на это", - ответил он.


Теперь они придут за ним, в этом он не сомневался. Он был изгоем, и они постараются заставить его замолчать как можно быстрее. Эта мысль не огорчила его. Что бы они ни пытались заставить его забыть с помощью промывания мозгов, это было более амбициозно, чем они ожидали; как бы глубоко они ни учили его хоронить это, это все равно пробивало себе дорогу обратно на поверхность.Он еще не мог этого видеть, но знал, что это близко. Не раз, возвращаясь в свои комнаты, он воображал, что кто-то смотрит ему в спину. Возможно, за ним все еще следили; но инстинкты подсказывали ему обратное. Присутствие, которое он ощущал рядом - настолько близко, что иногда оказывалось у него на плече, - возможно, было просто другой частью его самого. Он чувствовал себя защищенным этим, как местным богом.


Он наполовину ожидал, что в его комнатах его будет ждать член приемной комиссии, но там никого не было. Либо Саклинг был вынужден отложить свой призыв к оружию, либо высшие эшелоны все еще обсуждали свою тактику. Он положил в карман те несколько сувениров, которые хотел сохранить от их расчетливых глаз, и снова покинул здание, и никто не попытался его остановить.


Приятно было быть живым, несмотря на холод, который делал мрачные улицы еще более мрачными. Он решил, без особой причины, сходить в зоопарк, чего, хотя он посещал город в течение двух десятилетий, никогда не делал. Пока он шел, ему пришло в голову, что он никогда еще не был так свободен, как сейчас; что он сбросил с себя, словно старое пальто. Неудивительно, что они боялись его. У них были веские причины.


На Кантштрассе было оживленно, но он легко прокладывал себе путь среди пешеходов, как будто они чувствовали в нем большую уверенность и обходили его стороной.Однако, когда он приближался ко входу в зоопарк, кто-то толкнул его. Он оглянулся, чтобы отчитать парня, но увидел только затылок мужчины, когда тот растворился в толпе, направлявшейся на харденбергштрассе. Подозревая попытку кражи, он проверил свои карманы и обнаружил, что в один из них был засунут клочок бумаги. Он знал, что лучше не проверять это на месте, но снова небрежно оглянулся, чтобы посмотреть, узнал ли он курьера. Мужчина уже ускользнул.


Он отложил свой визит в зоопарк и вместо этого отправился в Тиргартен, и там - в дебрях большого парка - нашел место, чтобы прочитать послание. Это было от Мироненко, и в нем он просил о встрече, чтобы обсудить вопрос чрезвычайной срочности, назвав местом встречи дом в Мариенфельде. Баллард запомнил детали, затем порвал записку.


Конечно, вполне возможно, что приглашение было ловушкой, устроенной либо его собственной фракцией, либо оппозицией. Возможно, это способ проверить его на верность; или манипулировать им в ситуации, в которой его можно было бы легко уничтожить. Несмотря на такие сомнения, у него не было другого выбора, кроме как пойти, в надежде, что это свидание вслепую действительно было с Мироненко. Какие бы опасности ни несло это рандеву, они не были такими уж новыми. Действительно, учитывая его давние сомнения в эффективности зрения, разве каждое свидание, которое он когда-либо назначал, не было в некотором смысле "слепым"?


К раннему вечеру влажный воздух сгустился, приближаясь к туману, и к тому времени, когда он вышел из автобуса на Хильдбург-хаузерштрассе, он прочно окутал город, придавая чиллу новые силы для дискомфорта.


Баллард быстро шел по тихим улицам. Он вообще плохо знал этот район, но близость к Стене лишила его того небольшого очарования, которым он, возможно, когда-то обладал. Многие дома были пусты; из тех, что не были, большинство были закрыты от ночи, холода и огней, которые били со сторожевых башен. Крошечную улочку, названную в записке Мироненко, он нашел только с помощью карты.


В доме не горел свет. Баллард сильно постучал, но в коридоре не раздалось ответных шагов. Он предусмотрел несколько возможных сценариев, но отсутствие ответа в доме не входило в их число. Он постучал снова; и еще раз. Только тогда он услышал звуки изнутри, и, наконец, ему открыли дверь. Коридор был выкрашен в серый и коричневый цвета, и в нем горела только голая лампочка. Мужчина, силуэт которого вырисовывался на фоне этого убогого интерьера, не был Мироненко.


"Да?" - сказал он. "Чего ты хочешь?" Его немецкий был произнесен с отчетливой московской интонацией.


"Я ищу своего друга", - сказал Баллард.


Мужчина, который был почти таким же широким, как дверной проем, в котором он стоял, покачал головой.


- Здесь никого нет, - сказал он. - Только я.


"Мне сказали..."


"Вы, должно быть, ошиблись домом".


Не успел привратник произнести это замечание, как из унылого коридора донесся шум. Переворачивали мебель; кто-то начал кричать.


Русский оглянулся через плечо и хотел захлопнуть дверь перед носом Балларда, но нога Балларда была рядом, чтобы остановить его. Воспользовавшись пристальным вниманием мужчины, Баллард уперся плечом в дверь и толкнул. Он был в коридоре - на самом деле он прошел половину пути - прежде чем русский сделал шаг в костюме. Шум разрушения усилился, и теперь его заглушал мужской визг.Баллард последовал за звуком мимо "владычества телоновой лампы" во мрак в задней части дома. В этот момент он вполне мог заблудиться, но перед ним распахнулась дверь .


В комнате за дверью были алые половицы; они блестели, словно свежевыкрашенные. И вот теперь художник-оформитель появился собственной персоной. Его туловище было распорото от шеи до пупка. Он прижал руки к прорванной плотине, но они были бесполезны, чтобы остановить наводнение; его кровь хлынула струями, а вместе с ней и его внутренности. Взгляд Хемета Балларда, его глаза были переполнены смертью, но его тело еще не получило инструкции лечь и умереть; оно дрожало в жалкой попытке сбежать со сцены казни позади него.


Это зрелище заставило Балларда остановиться, и теперь русский, стоявший у двери, схватил его и потащил обратно в коридор, крича ему в лицо. Взрыв паники на русском языке был выше понимания Балларда, но ему не нужен был перевод рук, обхвативших его горло. Русский снова был вдвое тяжелее его и обладал хваткой опытного душителя, но Баллард без особых усилий чувствовал превосходство этого человека. Он оторвал руки злоумышленника от своей шеи и ударил его по лицу. Это был случайный удар. Русский упал спиной на лестницу, его крики смолкли.


Баллард оглянулся на алую комнату. Мертвец исчез, хотя на пороге были оставлены ошметки плоти.


Изнутри доносится смех.


Баллард обратился к русским.


"Что, во имя всего Святого, происходит?" - потребовал он ответа, но другой мужчина просто смотрел в открытую дверь.


Пока он говорил, смех прекратился. Тень скользнула по забрызганной кровью стене салона, и голос произнес:


"Баллард?"


Там была грубость, как будто говоривший кричал весь день и ночь, но это был голос Мироненко.


"Не стой на холоде, - сказал он, - заходи.И приведи Соломонова".


Другой мужчина сделал попытку добраться до входной двери, но Бэллард схватил его прежде, чем он успел сделать два шага.


"Бояться нечего, товарищ", - сказал Мироненко. "Собака ушла". Несмотря на заверения, Соломонов начал рыдать, когда Баллард подтолкнул его к открытой двери.


Мироненко был прав; внутри было теплее. И никаких признаков собаки. Однако крови было в избытке. Человека, которого Баллард в последний раз видел шатающимся в коридоре, затащили обратно на эту скотобойню, пока он и Соломонов боролись. С телом обращались с поразительной жестокостью. Голова была размозжена; внутренности лежали под ногами зловещим мусором.


Сидя на корточках в темном углу этой ужасной комнаты, Мироненко. Он был безжалостно избит, судя по опухоли на голове и верхней части туловища, но на его небритом лице сияла улыбка из-за своего спасения.


"Я знал, что ты придешь", - сказал он. Его взгляд упал на Соломонова. Они следили за мной, - сказал он. "Я полагаю, они хотели убить меня. Это то, что ты имел в виду, товарищ?'


Соломонова трясло от страха - его глаза перебегали с изуродованного лица Мироненко на куски кишок, которые валялись повсюду, - не находя нигде места для отступления.


"Что их остановило?" - спросил Баллард.


Мироненко встал. Даже это медленное движение заставило Соломонова вздрогнуть.


"Расскажите мистеру Балларду", - подсказал Мироненко. "Расскажите ему, что произошло". Соломонов был слишком напуган, чтобы говорить. "Он, конечно, из КГБ", - объяснил Мироненко. "Обоим доверяли. Но не настолько, чтобы предупредить, бедные идиоты. Поэтому их послали убить меня с помощью одного пистолета и молитвы". Он рассмеялся при этой мысли. "Ни одна из них не принесла большой пользы в данных обстоятельствах".


- Я умоляю тебя... - пробормотал Соломонов, -... отпусти меня. Я ничего не скажу.


"Ты скажешь то, что они хотят, чтобы ты сказал, товарищ, так, как мы все должны", - ответил Мироненко. "Не так ли, Баллард? Все рабы нашей веры?"


Баллард внимательно наблюдал за лицом Мироненко; там была полнота, которую нельзя было полностью объяснить синяками. Казалось, по коже почти побежали мурашки.


"Они сделали нас забывчивыми", - сказал Мироненко.


"О чем?" - спросил Баллард.


"О нас самих", - последовал ответ, и вместе с ним Мироненко вышел из своего темного угла на свет.


Что сделали с ним Соломонов и его мертвый товарищ? Его плоть представляла собой массу крошечных ушибов, а на шее и висках виднелись окровавленные шишки, которые Баллард мог бы принять за синяки, но они пульсировали, как будто что-то гнездилось под кожей. Однако Мироненко не выказал никаких признаков дискомфорта, когда потянулся к Соломонову. От его прикосновения несостоявшийся убийца потерял контроль над своим мочевым пузырем, но намерения Мироненко не были убийственными. С жуткой нежностью он смахнул слезу со щеки Соломонова. - Возвращайся к ним, - посоветовал он дрожащему мужчине. - Расскажи им, что ты видел.


Соломонов, казалось, едва верил своим ушам или подозревал - как и Баллард, - что это прощение было ложным и что любая попытка уйти приведет к фатальным последствиям.


Но Мироненко настаивал на своем. - Продолжайте, - сказал он. - Оставьте нас, пожалуйста. Или вы предпочитаете остаться и поесть?


Соломонов сделал один неуверенный шаг к двери. Когда удара не последовало, он сделал второй шаг, потом третий, и вот он уже за дверью и прочь.


Скажи им! - крикнул Мироненко ему вслед. Хлопнула входная дверь.


"Сказать им что?" - спросил Баллард.


"Это я запомнил", - сказал Мироненко. "Что я нашел кожу, которую они у меня украли".


Впервые с тех пор, как Баллард вошел в этот дом, его начало подташнивать. Дело было не в крови и костях под ногами, а в взгляде Мироненко. Однажды он уже видел такие яркие глаза. Но где?


- Ты, - тихо сказал он, - ты сделал это.


"Конечно", - ответил Мироненко.


"Как?" - спросил Баллард. В затылке у него раздался знакомый раскат грома. Он попытался проигнорировать это и потребовать объяснений от русского. "Как, черт бы тебя побрал?"


"Мы одинаковые", - ответил Мироненко. "Я чувствую это в тебе".


"Нет", - сказал Баллард. Шум нарастал.


Доктрины - это просто слова. Важно не то, чему нас учили, а то, что мы знаем. В нашем костном мозге; в наших душах. '


Однажды он уже говорил о душах; о местах, построенных его хозяевами, в которых человек может быть сломлен. В то время Баллард считал подобные разговоры чересчур экстравагантными; теперь он не был так уверен. Ради чего вообще устраивалась похоронная вечеринка, если не ради порабощения какой-то тайной части его самого? Часть мозга; часть души.


Прежде чем Баллард смог найти слова, чтобы выразить себя, Мироненко замер, его глаза заблестели ярче, чем когда-либо.


"Они снаружи", - сказал он.


"Кто такие?"


Русский пожал плечами. - Какая разница? - сказал он. - Твоя сторона или моя. Любой из них заставит нас замолчать, если сможет.


Во многом это было правдой.


"Мы должны действовать быстро", - сказал он и направился в прихожую. Входная дверь была приоткрыта. Мироненко появился через несколько мгновений. Баллард последовал за ним. Вместе они выскользнули на улицу.


Туман сгустился. Он клубился вокруг уличных фонарей, затуманивая их свет, превращая каждый дверной проем в укрытие. Баллард не стал ждать, чтобы выманить преследователей на открытое место, а последовал за Мироненко, который уже был далеко впереди, быстрый, несмотря на свои габариты. Балларду пришлось ускорить шаг, чтобы держать человека в поле зрения. Только что он был виден, а в следующее мгновение туман сомкнулся вокруг него.


Жилая недвижимость, по которой они двигались, теперь уступала место более безликим зданиям, возможно, складам, стены которых уходили ввысь, в мрачную темноту, не нарушаемую окнами. Баллард крикнул ему вслед, чтобы он замедлил свой изматывающий темп. Русский остановился и повернулся обратно к Балларду, его силуэт колебался в окруженном свете. Это была игра тумана, или состояние Мироненко ухудшилось за те минуты, что прошли с тех пор, как они вышли из дома? Его лицо, казалось, сочилось; шишки на шее распухли еще больше.


"Нам не нужно убегать", - сказал Баллард. "Они не следуют".


"Они всегда преследуют", - ответил Мироненко, и, как будто для придания значимости наблюдению, Баллард услышал приглушенные туманом шаги на соседней улице.


"Нет времени на споры", - пробормотал Мироненко и, развернувшись на каблуках, побежал. Через несколько секунд туман снова унес его прочь.


Баллард поколебался еще мгновение. Каким бы неосторожным это ни было, он хотел мельком увидеть своих преследователей, чтобы узнать их на будущее. Но теперь, когда мягкая поступь Мироненко сменилась тишиной, он понял, что другие шаги тоже стихли. Знали ли они, что он их ждет? Он затаил дыхание, но не было ни звука, ни признака их присутствия. Преступник продолжал плыть по течению. Казалось, он был здесь один. Он неохотно оставил ожидание и побежал за русским.


Через несколько ярдов дорога разделилась. Ни в том, ни в другом направлении не было никаких признаков присутствия Мироненко. Проклиная свою глупость, Баллард шел по маршруту, который был почти полностью окутан туманом. Улица была короткой и заканчивалась у стены, утыканной шипами, за которой находилось что-то вроде парка. Туман цеплялся за это пространство влажной земли более прочно, чем за улицу, и Бэллард мог видеть не более чем в четырех-пяти ярдах через траву с того места, где он стоял. Но интуитивно он знал, что выбрал правильный путь; что Мироненко перелез через эту стену и ждет его где-то поблизости. Туман за его спиной хранил молчание. Либо преследователи потеряли его, либо свой путь, либо и то и другое. Он подтянулся на стене, избегая шипов шепота, и спрыгнул с противоположной стороны.


Улица казалась поразительно тихой, но это явно было не так, потому что внутри парка было еще тише. Туман здесь был холоднее и давил на него все настойчивее, по мере того как он продвигался по мокрой траве. Стена позади него - его единственная точка опоры в этой пустоши - превратилась в подобие призрака, а затем и вовсе исчезла. Решившись на это, он сделал еще несколько шагов, не уверенный даже в том, что идет прямым путем. Внезапно завеса тумана отодвинулась в сторону, и он увидел фигуру, поджидавшую его в нескольких ярдах впереди. Синяки теперь так сильно исказили его лицо, что Баллард не узнал бы об этом Бемироненко, но его глаза все еще горели так ярко.


Мужчина не стал дожидаться Балларда, а снова развернулся и опрометью бросился прочь, оставив англичанина преследовать его, проклиная и погоню, и добычу. Делая это, он почувствовал движение рядом. Его чувства были бесполезны в липких объятиях тумана и ночи, но он видел другим глазом, слышал другим ухом и знал, что он не один. Отказался ли Мироненко от участия в гонке и вернулся ли, чтобы сопровождать его? Он произнес имя этого человека, зная, что тем самым делает свое положение очевидным для всех и каждого, но в равной степени уверенный, что тот, кто преследовал его, уже точно знал, где он находится.


"Говори", - сказал он.


Ответа из тумана не последовало.


Затем; движение. Туман сгустился, и Бэллард мельком увидел фигуру, разделяющую завесы. Мироненко!Он снова позвал человека, делая несколько шагов сквозь темноту в погоне, и внезапно что-то вышло ему навстречу. Он видел призрака всего мгновение; достаточно долго, чтобы мельком увидеть горящие глаза и зубы, выросшие настолько, что они исказили рот в постоянной гримасе. В этих фактах - глазах и зубах - он был уверен. В других странностях - ощетинившейся плоти, чудовищных конечностях - он был менее уверен. Возможно, его разум, измученный таким количеством шума и боли, окончательно терял свою хватку в реальном мире; изобретал ужасы, чтобы снова загнать его в невежество.


"Будь ты проклят", - сказал он, бросая вызов как грому, который снова собирался ослепить его, так и призракам, к которым он был бы ослеплен. Словно для проверки его неповиновения, туман впереди замерцал и расступился, и что-то, что он мог бы принять за человека, но что прижалось брюхом к земле, выскользнуло в поле зрения и исчезло. Справа от себя он услышал рычание; слева от него появилась и ушла еще одна неопределенная фигура. Казалось, его окружали люди и дикие собаки.


А Мироненко; где он был? Частью этого собрания или его жертвой? Услышав полуслово, произнесенное позади него, он обернулся и увидел фигуру, которая, вероятно, принадлежала русскому, отступающему в туман. На этот раз он не преследовал его, он побежал, и его скорость возросла. Фигура снова появилась перед ним, и Бэллард потянулся, чтобы схватить мужчину за куртку. Его пальцы нашли опору, и внезапно Мироненко пошатнулся, из его горла вырвалось рычание, а Баллард уставился в лицо, отчего чуть не вскрикнул. Его рот представлял собой кровоточащую рану с огромными зубами, глаза - щелочки из расплавленного золота; шишки на его шее набухли и расширились, так что голова русского больше не возвышалась над телом, а была частью единой энергии, голова становилась туловищем без вмешательства оси.


- Баллард, - зверь улыбнулся.


Его голос цеплялся за связность лишь с величайшим трудом, но Баллард услышал там остатки Мироненко. Чем больше он всматривался в дымящуюся плоть, тем больше ужасался.


"Не бойся", - сказал Мироненко.


"Что это за болезнь?"


"Единственной болезнью, которой я когда-либо страдал, была забывчивость, и я излечился от нее", - Он поморщился, когда заговорил, как будто каждое слово произносилось вопреки инстинктам его горла.


Баллард прикоснулся рукой к голове. Несмотря на его протест против боли, шум нарастал и нарастал.


"... Ты тоже помнишь, не так ли? Вы те же самые".


"Нет", - пробормотал Баллард.


Мироненко протянул покрытую волосами ладонь, чтобы коснуться его. "Не бойся", - сказал он. "Ты не один. Нас много. Братья и сестры".


"Я не твой брат", - сказал Баллард. Шум был ужасный, но лицо Мироненко было еще хуже. Взбунтовавшись, он повернулся к этому спиной, но русский только последовал за ним.


"Разве ты не чувствуешь вкуса свободы, Баллард? И жизни. Всего в одном ряду". Баллард шел дальше, кровь начала сочиться у него из ноздрей. Он позволил ей течь. "Это вредит только на некоторое время", - сказал Мироненко. "Потом боль проходит ..."


Баллард опустил голову, опустив глаза в землю. Мироненко, видя, что он не производит особого впечатления, отстал.


Они не примут тебя обратно! - сказал он. - Ты слишком много повидал.


Рев вертолетов не полностью заглушил эти слова. Баллард знал, что в них есть доля правды. Его шаг замедлился, и сквозь какофонию он услышал бормотание Мироненко.:


"Смотри..."


Туман впереди немного рассеялся, и сквозь клочья тумана была видна стена парка. Позади него голос Мироненко понизился до рычания.


"Посмотри, кто ты есть".


Винты взревели; ноги Балларда, казалось, вот-вот подогнутся под ним. Но он продолжал продвигаться к стене. В нескольких ярдах от него Мироненко снова позвал его, но на этот раз слова слетели слитно. Раздалось только низкое рычание. Баллард не удержался и посмотрел; всего один раз. Он оглянулся через плечо.


И снова туман сбил его с толку, но не совсем. В моменты, которые были одновременно эпохальными и в то же время слишком короткими, Баллард увидел то, что было Мироненко, во всей его красе, и при виде этого роторы разрослись до визга. Он закрыл лицо руками. В этот момент раздался выстрел; затем еще один; затем залп выстрелов. Он упал на землю, скорее от слабости, чем в целях самозащиты, и, открыв глаза, увидел несколько человеческих фигур, движущихся в тумане. Хотя он забыл о своих преследователях, они не забыли о нем. Они выследили его до парка и ступили в самую гущу этого безумия, и теперь люди, получеловеки и существа, не являющиеся людьми, терялись в тумане, и со всех сторон царила кровавая неразбериха. Он видел, как агунман стрелял в тень, но только для того, чтобы из тумана появился союзник с пулей в животе; видел, как существо появилось на четырех ногах и снова скрылось из виду на двух; видел, как еще одно существо убегало, держа за волосы человеческую голову, и смеялось с вытянутой морды.


Суматоха перекинулась на него. Опасаясь за свою жизнь, он встал и, пошатываясь, отступил к стене. Крики, выстрелы и рычание продолжались; он ожидал, что либо пуля, либо зверь настигнут его на каждом шагу. Но он живым добрался до стены и попытался взобраться на нее. Однако его духовное посвящение покинуло его. У него не было другого выбора, кроме как следовать вдоль стены по всей ее длине, пока он не достиг ворот.


За его спиной продолжались сцены разоблачения, трансформации и ошибочного опознания. Его ослабевшие мысли ненадолго обратились к Мироненко. Выживет ли он, или кто-то из его племени, в этой резне?


"Баллард", - произнес голос в тумане. Он не мог видеть говорящего, хотя узнал голос. Он слышал его в своем бреду, и он солгал ему.


Он почувствовал укол булавкой в шею. Мужчина подошел сзади и вонзал в него иглу.


"Спи", - сказал голос. И со словами пришло забвение.


Сначала он не мог вспомнить имя этого человека. Его разум блуждал, как у потерявшегося ребенка, хотя следователь снова и снова требовал его внимания, разговаривая с ним, как будто они были старыми друзьями. И действительно, было что-то знакомое в его блуждающем взгляде, который шел своим путем гораздо медленнее, чем его спутник. Наконец, имя пришло ему в голову.


"Ты Криппс", - сказал он.


"Конечно, я Криппс", - ответил мужчина. "Ваша память играет с вами злую шутку? Не беспокойтесь. Я дал тебе несколько подавляющих средств, чтобы ты не терял равновесия. Не то чтобы я думал, что это очень вероятно. Ты достойно сражался, Баллард, несмотря на серьезные провокации. Когда я думаю о том, как огрызнулся Оделл ... - Он вздохнул. "Ты вообще помнишь прошлую ночь?"


Сначала его мысленный взор был слеп. Но затем начали приходить воспоминания. Смутные формы, движущиеся в тумане.


- Парк, - сказал он наконец.


"Я только что вытащил тебя. Бог знает, сколько их умерло".


"Другой ... Русский ...?"


"Мироненко?" - подсказал Криппс. "Я не знаю. Понимаете, я больше не главный; я просто вмешался, чтобы спасти что-нибудь, если смогу. Рано или поздно мы снова понадобимся Лондону. Особенно теперь, когда они знают, что у русских есть особый корпус, подобный нашему. Мы, конечно, слышали слухи; а потом, после того, как вы встретились с ним, начали интересоваться Мироненко. Вот почему я организовал эту встречу. И, конечно, когда я увидел его лицом к лицу, я понял. В глазах что-то есть.Что-то голодное. '


"Я видел, как он изменился ..."


"Да, это потрясающее зрелище, не так ли? Сила, которую оно раскрывает. Вот почему мы разработали программу, понимаете, чтобы использовать эту силу, заставить ее работать на нас.Но это трудно контролировать. Потребовались годы терапии подавления, постепенно похоронившей желание трансформации, так что то, что у нас осталось, было человеком со звериными способностями. Волк в овечьей шкуре. Мы думали, что проблема решена; что если системы верований не будут держать вас в подчинении, то это сделает реакция на боль. Но мы были неправы. Он встал и подошел к окну. "Теперь мы должны начать все сначала".


"Саклинг сказал, что ты был ранен".


"Нет. Просто понижен в должности. Приказано вернуться в Лондон".


"Но ты не пойдешь".


- Я сделаю это сейчас, теперь, когда я нашел тебя. - Он оглянулся на Балларда. - Ты мое оправдание, Баллард.Ты живое доказательство того, что мои методы жизнеспособны.Вы полностью осознаете свое состояние, но терапия держит вас на привязи. Он снова повернулся к окну. По стеклу хлестал дождь. Баллард почти ощущал это на своей голове, на своей спине. Прохладный, сладкий аромат. На какое-то блаженное мгновение ему показалось, что он бежит по ней, почти у самой земли, и воздух был полон ароматов, которые ливень принес с улиц.


"Мироненко сказал..."


"Забудь о Мироненко", - сказал ему Криппс. "Он мертв.Ты последний из старого порядка, Баллард. И первый из нового".


Внизу прозвенел звонок. Криппс выглянул из окна на улицу внизу.


"Так, так", - сказал он. "Делегация, пришли просить нас вернуться. Надеюсь, вы польщены". Он направился к двери."Оставайтесь здесь. Нам не нужно выставлять тебя напоказ сегодня вечером. Ты устал. Пусть они подождут, а? Пусть попотеют. Он вышел из сказочной комнаты, закрыв за собой дверь. Баллард услышал его шаги на лестнице. Звонок прозвучал во второй раз. Он встал и подошел к окну.Усталость от предвечернего света соответствовала его усталости; он и его город все еще были едины, несмотря на лежащее на нем проклятие. Ниже мужчина вышел из задней части машины и направился к входной двери. Даже под таким острым углом Баллард распознал смех.


В коридоре послышались голоса; и с появлением Саклинга дебаты, казалось, стали более жаркими.Баллард подошел к двери и прислушался, но его затуманенный наркотиками разум не мог уловить смысла в споре.Он молился, чтобы Криппс сдержал свое слово и не позволил им пялиться на него. Он не хотел быть таким же ужасным, как Мироненко. Быть таким ужасным - это ведь не свобода? Это был просто другой вид тирании.Но тогда он тоже не хотел быть первым в героическом новом ордене Криппса. Он понял, что он никому не принадлежал; даже самому себе. Он был безнадежно потерян. И все же разве Мироненко не сказал на той первой встрече, что человек, который не считал себя погибшим, был потерян? Возможно, это лучше - лучше существовать в сумерках между одним государством и другим, преуспевать, насколько это возможно, в сомнениях и двусмысленности, - чем страдать от определенности башни.


Дебаты ниже набирали обороты. Баллард открыл дверь, чтобы лучше слышать. Его встретил голос Саклинга. Тон был язвительным, но от этого не менее угрожающим.


"Все кончено..." - говорил он Криппсу. - "... Ты что, не понимаешь простого английского?" Криппс попытался протестовать, но Саклинг оборвал его. "Либо ты придешь, как подобает джентльмену, либо Гидеон и Шеппард вынесут тебя. Что же будет дальше?"


"Что это?" - требовательно спросил Криппс. "Ты никто, Саклинг. Ты комический персонаж".


"Это было вчера", - ответил мужчина. "Произошли некоторые изменения. У каждой собаки свой день, не так ли? Вы должны знать это лучше, чем кто-либо другой. На твоем месте я бы купил пальто. Идет дождь. '


Последовало короткое молчание, затем Криппс сказал:


"Хорошо. Я приду".


"Хороший человек", - ласково сказал Саклинг. "Гидеон, сходи проверь лестницу".


"Я один", - сказал Криппс.


"Я верю тебе", - сказал Саклинг. Затем обратился к Гидеону: "Сделай это в любом случае".


Баллард услышала, как кто-то идет по коридору, а затем внезапное движение. Криппс либо пытался сбежать, либо напал на Саклинга, одного из двоих. Саклинг закричал; началась потасовка. Затем, прорезая сумятицу, прозвучал одиночный выстрел.


Криппс вскрикнул, затем послышался звук его падения.


Теперь голос Саклинга, хриплый от ярости. - Глупо, - сказал он. - Глупо.


Криппс что-то простонал, чего Баллард не расслышал.Возможно, он просил, чтобы его отправили, потому что Саклинг сказал ему: "Нет. Ты возвращаешься в Лондон. Шеппард, останови ему кровотечение. Гидеон, наверх.'


Балиард попятился от начала лестницы, когда Гидеон начал свой подъем. Он чувствовал себя вялым и неумелым.Из этой ловушки не было выхода. Они загнали бы его в угол и уничтожили. Он был зверем; бешеным псом в лабиринте. Если бы он только убил Саклинга, когда у него были на это силы. Но тогда что хорошего это дало бы? Мир был полон мужчин, подобных Саклингу, мужчин, выжидающих момента, пока они не смогут показать свое истинное лицо; мерзких, мягких, скрытных людей. И вдруг показалось, что звери зашевелились в Балиарде, и он подумал о парке, тумане и улыбке на лице Мироненко, и он почувствовал прилив скорби о том, чего у него никогда не было: о жизни монстра.


Гидеон был почти на самом верху лестницы. Хотя это могло отсрочить неизбежное лишь на мгновения, Балиардс проскользнул по лестничной площадке и открыл первую попавшуюся дверь. Это была ванная. На двери был засов, который он задвинул на место.


Комнату наполнил звук льющейся воды. Часть водосточного желоба сломалась, и на подоконник лился поток дождевой воды. Звук и стук в ванной вернули ночь бреда. Он вспомнил боль и кровь; вспомнил, как вода из душа била по его черепу, очищая его от укрощающей боли. При этой мысли на его губах непрошеными слетели четыре слова.


"Я не верю".


Его услышали.


"Здесь кто-то есть", - позвал Гидеон. Мужчина подошел к двери и забарабанил в нее. "Откройте!"


Балиард слышал его совершенно отчетливо, но не ответил. Его горло горело, и рев винтов снова становился все громче. Он прислонился спиной к двери и впал в отчаяние.


Саклинг в считанные секунды взлетел по лестнице и оказался у двери. "Кто там?" - требовательно спросил он. "Отвечай мне!Кто там?" Не получив ответа, он приказал отвести Криппса наверх. Когда приказ был выполнен, поднялась еще большая суматоха.


- В последний раз... - сказал Саклинг.


Давление в черепе Балларда нарастало. На этот раз казалось, что грохот имел смертельные намерения; его глаза болели, как будто вот-вот вылетят из орбит. Он заметил что-то в зеркале над раковиной; что-то с блестящими глазами, и снова прозвучали слова - "Я не верю", - но на этот раз его горло, перегретое другими делами, едва могло их произнести.


"Баллард", - сказал Саклинг. В этом слове звучал триумф. "Боже мой, у нас тоже есть Баллард. Это наш счастливый день".


Нет, подумал человек в зеркале. Здесь не было никого с таким именем. На самом деле, вообще никого без имени, ибо разве имена не были первым актом веры, первой доской в ящике, в котором вы похоронили свободу? То, чем он стал, не будет названо; не будет помещено в коробку; не будет похоронено.Никогда больше.


На мгновение он потерял ванную из виду и обнаружил, что парит над могилой, которую они заставили его выкопать, а в глубине шкатулка танцует, пока ее содержимое борется с преждевременным захоронением. Он слышал треск ломающейся древесины - или это был звук выламываемой двери?


Крышка коробки отлетела. На головы похоронщиков посыпался дождь гвоздей. Шум в голове, как будто он понял, что его мучения оказались бесплодными, внезапно исчез, а вместе с ним и наваждение. Он вернулся в ванную, лицом к открытой двери. У людей, которые смотрели сквозь него, были лица дураков. Расслабленные и ошеломленные шоком - при виде того, как он был сотворен. Увидев его носик, его волосы, золотой глаз и желтые зубы. Их ужас привел его в восторг.


- Убей его! - сказал Саклинг и подтолкнул Гидеона к пролому. Мужчина уже вытащил пистолет из кармана и наводил его, но его палец на спусковом крючке двигался слишком медленно.Чудовище схватило его за руку и раздробило плоть вокруг стали. Гидеон закричал и, спотыкаясь, побежал вниз по лестнице, не обращая внимания на крики Саклинга.


Когда зверь поднял руку, чтобы понюхать кровь на своей ладони, произошла вспышка огня, и он почувствовал удар в плечо. У Шеппарда не было ни единого шанса выстрелить вторым выстрелом, однако до того, как его жертва оказалась в дверях и напала на него. Оставив свой пистолет, он предпринял тщетную попытку добраться до лестницы, но рука зверя одним легким движением сняла крышку с его затылка. Стрелок повалился вперед, приземлившись на землю, наполняясь его запахом. Забыв о других своих врагах, зверь набросился на субпродукты и стал их есть.


Кто-то сказал: "Баллард".


Зверь проглотил глаза мертвеца одним глотком, как первоклассные устрицы.


Снова эти слоги. "Баллард". Он бы ушел со своей едой, но звук плача навострил его уши. Он был мертв для себя, но не для горя. Он стряхнул мясо с пальцев и оглянулся на лестничную площадку.


У человека, который плакал, текли слезы только из одного глаза; другой, как ни странно, оставался нетронутым. Но боль в живом глазу была действительно глубокой. Зверь знал, что это было отчаяние; такое страдание было слишком близко ему, чтобы сладость трансформации могла стереть его полностью.Плачущий человек был заключен в объятия другого человека, который приставил пистолет к голове своего заключенного сбоку.


"Если ты сделаешь еще одно движение", - сказал похититель, - "я разнесу ему голову". Ты меня понимаешь?


Зверь вытер рот.


"Скажи ему, Криппс! Он твой ребенок. Заставь его понять".


Одноглазый попытался заговорить, но слова победили его. Кровь из раны в животе просачивалась между пальцами.


"Никому из вас не нужно умирать", - сказал похититель. Зверю не понравилась музыка его голоса; он был пронзительным и вводящим в заблуждение. Лондон предпочел бы, чтобы ты выжил. Так почему бы тебе не сказать ему, Криппс? Скажи ему, что я не причиню ему вреда.


Плачущий человек кивнул.


- Баллард... - пробормотал он. Его голос был мягче, чем у другого. Зверь прислушался.


"Скажи мне, Баллард, - сказал он, - как ты себя чувствуешь?"


Зверь не смог до конца разобраться в этом вопросе.


"Пожалуйста, расскажи мне. Ради любопытства..."


- Будь ты проклят... - сказал Саклинг, прижимая пистолет к плоти Криппса. - Это не дискуссионное общество.


"Это вкусно?" - спросил Криппс, не обращая внимания ни на мужчину, ни на оружие.


"Заткнись!"


"Ответь мне, Баллард. Что ты чувствуешь?


Когда он посмотрел в полные отчаяния глаза Криппса, смысл произносимых им звуков стал ясен, слова встали на свои места, как кусочки мозаики. "Это вкусно?" - спрашивал мужчина.


Баллард услышал, как смех застрял у него в горле, и нашел там нужные слова для ответа.


"Да", - сказал он плачущему мужчине. "Да. Это хорошо".


Он не успел закончить свой ответ, как рука Криппса метнулась к Саклингу. Намеревался ли он покончить с собой или сбежать, никто никогда не узнает. Палец на спусковом крючке дернулся, и пуля пролетела сквозь голову Криппса, разметав его отчаяние по потолку. Саклинг сбросил с себя тело и подошел, чтобы прицелиться, но зверь уже был на нем.


Будь Баллард более мужественным, он, возможно, подумал бы о том, чтобы заставить Саклинга страдать, но у него не было таких чрезмерных амбиций. Его единственной мыслью было уничтожить врага как можно эффективнее. Два резких и смертельных удара сделали это. Как только человек был убит, Баллард подошел к тому месту, где лежал Криппс. Его стеклянный глаз избежал разрушения. Он пристально смотрел, не тронутый холокостом вокруг них. Сняв его с искалеченной головы, Баллард положил в карман; затем он вышел под дождь.


Наступали сумерки. Он не знал, в какой район Берлина его привезли, но его импульсы, свободные от разума, привели его по закоулкам и теням к пустоши на окраине города, посреди которой стояли одинокие руины. Можно было только гадать, каким когда-то могло быть это здание (анаббатуар? оперный театр?) но по какой-то прихоти судьбы он избежал сноса, хотя все остальные здания были сровнены с землей на протяжении нескольких сотен ярдов в каждом направлении. Когда он пробирался через заросшие сорняками заросли, ветер изменил направление на несколько градусов и донес до него запах его племени. Их было много, вместе в убежище руин. Некоторые прислонились спинами к стене и выкурили сигарету; некоторые были настоящими волками и бродили во тьме, как призраки с золотыми глазами; все же другие могли бы полностью сойти за людей, если бы не их следы.


Хотя он боялся, что имена будут запрещены в этом клане, он спросил двух влюбленных, которые спорили под прикрытием стены, знают ли они человека по имени Мироненко. У сучки была гладкая безволосая спина и дюжина полных сосков, свисающих с ее живота.


"Послушай", - сказала она.


Баллард прислушался и услышал, как кто-то разговаривает в углу руин. Голос то затихал, то лился. Он последовал за звуком через лишенное крыши помещение туда, где стоял волк, окруженный внимательной аудиторией, с открытой книгой в передних лапах. При приближении Балларда один или двое из зрителей обратили к нему свои светящиеся глаза. Чтец остановился.


"ТСС!" - сказал один. - "Товарищ читает нам".


Говорил Мироненко. Баллард проскользнул в толпу слушателей рядом с ним, когда читатель заново перешел к истории.


"И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь, и размножайтесь, и наполняйте землю..."


Баллард слышала эти слова и раньше, но сегодня они были новыми.


"... и покори его, и владычествуй над рыбами морскими и над птицами небесными..."


Он обвел взглядом круг слушателей, пока слова описывали их знакомый рисунок.


"... и над каждым живым существом, которое движется по земле".


Где-то рядом плакал зверь.


КНИГА КРОВИ (ПОСТСКРИПТУМ):

НА ИЕРУСАЛИМСКОЙ УЛИЦЕ


ВАЙБЕРД ПОСМОТРЕЛ НА книгу, и книга посмотрела на него в ответ. Все, что ему когда-либо рассказывали о мальчике, было правдой.


- Как ты сюда попал? - поинтересовался Макнил. В его голосе не было ни гнева, ни трепета; только небрежное любопытство.


"Через стену", - сказал ему Вайберд.


Книга кивнула. - Пришел узнать, правдивы ли слухи?


"Что-то в этом роде".


Среди ценителей причудливого история Макнила рассказывалась благоговейным шепотом. Как мальчик выдавал себя за медиума, придумывая истории от имени усопших ради собственной выгоды; и как мертвым, наконец, надоели его насмешки, и они ворвались в мир живых, чтобы совершить безупречную месть. Они написали о нем; вытатуировали свои истинные заветы на его коже, чтобы он никогда больше не воспринимал их горе напрасно.Они превратили его тело в живую книгу, книгу крови, на каждом дюйме которой были скрупулезно выгравированы их истории.


Вайберд не был легковерным человеком. Он никогда полностью не верил этой истории - до сегодняшнего дня. Но вот перед ним было живое доказательство ее правдивости. Не было ни одной открытой части кожи МаКниФа, которая не чесалась бы от этих слов. Хотя прошло четыре года с тех пор, как призраки пришли за ним, плоть все еще выглядела нежной, хотя раны никогда полностью не заживут.


"Ты насмотрелся?" - спросил мальчик. "Там больше. Он весь покрыт с головы до ног. Иногда он удивляется, если они не написали и на внутренней стороне". Он вздохнул. "Хочешь выпить?"


Вайберд кивнул. Возможно, глоток спиртного унял бы дрожь в его руках.


Макнил налил себе стакан водки, отпил из него глоток, затем налил второй стакан своему гостю. Пока он это делал, Вайберд увидел, что затылок мальчика был исписан так же густо, как его лицо и руки, надпись расползалась по его волосам. Казалось, даже его скальп не ускользнул от внимания авторов.


"Почему ты говоришь о себе в третьем лице?" - спросил он Макнила, когда мальчик вернулся со стаканом. "Как будто тебя здесь не было ...?"


Мальчик? - спросил Макнил. - Его здесь нет. Его здесь давно не было.


Он сел; выпил. Вайберд начал чувствовать себя более чем немного неловко. Был ли мальчик просто сумасшедшим или играл в какую-то дурацкую игру?


Мальчик проглотил еще глоток водки, затем спросил как ни в чем не бывало: "Сколько это для тебя стоит?"


Вайберд нахмурился. - Сколько стоит "что"?


"Его кожа", - подсказал мальчик. "Ты за этим пришел, не так ли?" Вайберд двумя глотками опустошил свой стакан, ничего не ответив. Макнил пожал плечами. "Каждый имеет право на молчание", - сказал он. "За исключением мальчика, конечно. Для него тишины нет. Он опустил взгляд на свою руку, переворачивая ее, чтобы оценить надпись на ладони. "Истории продолжаются, день и ночь. Никогда не прекращаются. Видите ли, они говорят сами с собой. Они истекают кровью. Вы никогда не сможете их утихомирить; никогда не исцелите их.'


Он сумасшедший, подумал Вайберд, и каким-то образом осознание этого облегчило то, что он собирался сделать. Лучше убить больное животное, чем здоровое.


"Знаешь, есть дорога..." - говорил мальчик.Он даже не смотрел на своего палача. "Дорога, по которой идут мертвецы. Он видел это. Темная, странная дорога, полная людей. Не проходило и дня, чтобы он этого не делал... не хотел туда вернуться.'


"Вернулся?" - переспросил Вайберд, радуясь возможности поддержать разговор мальчика.Его рука потянулась к карману куртки, к ножу. Это успокаивало его в присутствии этого безумца.


"Ничего не бывает достаточно", - сказал Макнил. "Не любви. Не музыки. Ничего".


Сжимая нож, Вайберд вытащил его из кармана.Глаза мальчика нашли лезвие, и его вид потеплел.


"Ты так и не сказал ему, сколько это стоит", - сказал он.


"Двести тысяч", - ответил Вайберд.


"Кто-нибудь, кого он знает?"


Ассасин покачал головой. - Изгнанник, - ответил он. - В Рио. Коллекционер.


"Из шкур"?


"Из шкур".


Мальчик поставил свой стакан. Он пробормотал что-то, чего Вайберд не расслышал. Затем, очень тихо, он сказал:


"Поторопись и сделай это".


Он слегка вздрогнул, когда нож добрался до его сердца, но Вайбурд был эффективен. Момент настал и прошел еще до того, как мальчик понял, что это происходит, не говоря уже о том, чтобы почувствовать это. Затем все было кончено, по крайней мере, для него. Для Вайберда настоящая работа только начиналась. Ему потребовалось два часа, чтобы закончить сдирать кожу. Когда он закончил - кожу завернули в свежее полотно и заперли в чемодан, который он принес именно для этой цели, - он устал.


Завтра он полетит в Рио, подумал он, выходя из дома, и потребует оставшуюся часть своего гонорара. Затем Флорида.


Он провел вечер в маленькой квартирке, которую снял для утомительных недель наблюдения и планирования, предшествовавших сегодняшней дневной работе. Он был рад уезжать. Он был одинок здесь и встревожен ожиданиями. Теперь работа была сделана, и он мог оставить это время позади.


Он хорошо спал, убаюканный воображаемым ароматом апельсиновых рощ.


Однако, проснувшись, он почувствовал запах не фруктов, а чего-то пикантного. В комнате было темно. Он повернулся направо и нащупал выключатель лампы, но тот не включался.


Теперь он услышал тяжелый шлепающий звук с другого конца комнаты. Он сел на кровати, прищурившись от темноты, но ничего не смог разглядеть. Перекинув ноги через край кровати, он собрался встать.


Его первой мыслью было, что он открыл кран в ванной и затопил квартиру. Он стоял по колено в теплой воде. Сбитый с толку, он побрел к двери и, дотянувшись до главного выключателя, включил его.Он стоял не в воде. Слишком приторный, слишком драгоценный; слишком красный.


Он издал крик отвращения и повернулся, чтобы открыть дверь, но она была заперта, а ключа не было. Он, Беата, в панике открыл огонь по массивному дереву и звал на помощь. Его призывы остались без ответа.


Теперь он вернулся в комнату, чувствуя, как горячая волна обволакивает его бедра, и отыскал жерло фонтана.


Чемодан. Она стояла там, где он ее оставил, на бюро, и кровь обильно текла из каждого шва; и из замков; и из-за петель - как будто в ее пределах совершались сотни злодеяний, и она не могла сдержать поток, вызванный этими действиями.


Он наблюдал, как кровь в изобилии выливается паром. За считанные секунды с тех пор, как он встал со дна, лужа углубилась на несколько дюймов, а поток все продолжался.


Он попробовал открыть дверь в ванную, но она тоже была заперта и без ключа. Он попробовал открыть окна, но ставни были несъемными. Кровь доходила ему до пояса. Большая часть мебели плавала. Зная, что он погиб, если не предпримет каких-либо прямых действий, он протиснулся сквозь поток крови к футляру и положил руки на крышку в надежде, что все же сможет остановить поток. Это была потерянная причина. При его прикосновении кровь, казалось, стала более свежей, угрожая разорваться по швам.


Истории продолжаются, сказал мальчик. Они кровоточат и кровоточат. И теперь ему казалось, что он слышит их в своей голове, эти истории. Десятки голосов, каждый из которых рассказывает какую-то трагическую историю. Поток унес его к потолку. Он переваливался, чтобы держать подбородок над пенистой водой, но через несколько минут в верхней части комнаты осталось едва ли на дюйм воздуха. Поскольку даже это поле сузилось, он добавил свой собственный голос к какофонии, умоляя кошмар остановиться. Но другие голоса заглушили его своими историями, и когда он поцеловал потолок, у него перехватило дыхание.


У мертвых есть дороги. Они бегут, безошибочные линии призрачных поездов, экипажей мечты, через пустошь позади нашей жизни, неся бесконечный поток ушедших душ. У них есть указатели, эти шоссе, мосты и развязки. У них есть шлагбаумы и перекрестки.


Именно на одном из таких разделов Леон Вайбурд заметил человека в красном костюме. Толпа теснила его вперед, и только подойдя ближе, он осознал свою ошибку. На мужчине не было костюма. На нем даже не было своей кожи. Однако это был не мальчик Макнил; он давно перешел от этого пункта. Это был совершенно другой человек с содранной кожей.Леон пристроился рядом с мужчиной, когда тот шел, пока они разговаривали. Человек с содранной кожей рассказал ему, как он дошел до такого состояния; о заговорах своего шурина и неблагодарности его дочери. Леон, в свою очередь, рассказал о своих последних моментах.


Рассказать эту историю было большим облегчением. Не потому, что он хотел, чтобы его запомнили, а потому, что рассказ освободил его от этой истории. Это больше не принадлежало ему, эта жизнь, эта смерть. У него были дела поважнее, как и у всех них. Дороги для путешествий; великолепие, которое нужно упиваться. Он чувствовал, что пейзаж расширяется. Почувствовал, как воздух проясняется.


То, что сказал мальчик, было правдой. У мертвых есть дороги.


Теряются только живые.