# Книги Крови, том 4

Клайв Баркер

Клайв Баркер

Книги Крови, том 4


Посвящается Алеку и Кону


БЛАГОДАРНОСТЬ


Моя благодарность: Дугу Беннету, который доставил меня в Пентонвилл - и обратно - в тот же день, а позже поделился своими соображениями о тюрьмах и тюремной службе; Джиму Берру за его мысленное путешествие по Уайт-Диру, Техас, и за "Приключения в Нью-Йорке"; Роз Стэнвелл-Смит за ее восторженное описание эпидемий и способов их начала; и Барбаре Бут, моему неутомимому редактору, чей энтузиазм оказался лучшим из возможных стимулов к изобретательству.


НЕЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ СОСТОЯНИЕ


Значит, это ты? - Спросил Рэд, схватив бродягу за плечо из его убогого габардина.


"О ком ты говоришь?" - ответило покрытое запекшейся грязью лицо. Он разглядывал четверку молодых людей, загнавших его в угол, глазами грызуна. Туннель, где они нашли его справляющим нужду, был далек от надежды на помощь. Они все это знали, и он, похоже, тоже. "Я не понимаю, о чем ты говоришь".


"Ты показываешь себя детям", - сказал Ред.


Мужчина покачал головой, струйка слюны потекла с его губы на спутанную бороду. "Я ничего не сделал", - настаивал он.


Брендан неторопливо подошел к мужчине, тяжелые шаги гулко отдавались в туннеле. "Как тебя зовут?" он осведомился с обманчивой вежливостью. Хотя ему не хватало роста Реда и командирских манер, шрам, пересекавший щеку Брендана от виска до линии подбородка, наводил на мысль, что он знал, что такое страдание, как в отдаче, так и в получении. "Имя", потребовал он. "Я не собираюсь спрашивать тебя снова".


- Поуп, - пробормотал старик. - Мистер Поуп.


Брендан ухмыльнулся. "Мистер Поуп?" сказал он. "Ну, мы слышали, что ты показывал свой маленький прогорклый член невинным детям. Что ты на это скажешь?"


"Нет", - ответил Поуп, снова качая головой. "Это неправда. Я никогда не делал ничего подобного ". Когда он нахмурился, грязь на его лице потрескалась, как сумасшедшая брусчатка, второй слой грязи, накопившийся за многие месяцы. Если бы не исходивший от него запах алкоголя, который заглушал худшую часть зловония его тела, было бы почти невозможно стоять в ярде от него. Этот человек был человеческим отбросом, позором для своего вида.


"Зачем с ним возиться?" Сказал Карни. "От него воняет".


Ред оглянулся через плечо, чтобы заставить собеседника замолчать. В свои семнадцать Карни был самым молодым и в негласной иерархии квартета едва ли заслуживал чьего-либо мнения. Осознав свою ошибку, он заткнулся, предоставив Реду переключить свое внимание на бродягу. Он прижал Поупа спиной к стене туннеля. Старик издал крик, ударившись о бетон; он эхом отдавался взад и вперед. Карни, зная по прошлому опыту, как будет развиваться сцена дальше, отошел в сторону и стал изучать золоченое облако мошек на краю туннеля. Хотя ему нравилось быть с Редом и двумя другими - дух товарищества, мелкое воровство, выпивка - эта конкретная игра никогда не была ему по вкусу. Он не видел ничего забавного в том, чтобы найти какую-нибудь пьяную развалину вроде Поупа и выбить из него то немногое, что осталось в его невменяемой голове. Это заставило Карни почувствовать себя грязным, и он не хотел в этом участвовать.


Рэд оттащил Поупа от стены и выплюнул поток оскорблений в лицо мужчине, затем, когда тот не получил адекватного ответа, швырнул его спиной в туннель во второй раз, более сильно, чем в первый, после чего схватил бездыханного мужчину за оба лацкана и тряс его, пока тот не захрипел. Поуп бросил панический взгляд вверх и вниз по рельсам. Когда-то по этому маршруту через Хайгейт и Финсбери-парк проходила железная дорога. Однако трассы давно не было, и это место было общественным парком, популярным среди любителей бега трусцой ранним утром и поздним вечером . Сейчас, в середине промозглого дня, трасса была пустынна в обоих направлениях.


"Эй, - сказал Кэтсо, - не разбивай его бутылки".


"Верно, - сказал Брендан, - мы должны достать напиток, прежде чем проломим ему голову".


При упоминании о том, что у него отняли выпивку, Поуп начал сопротивляться, но его избиение только разозлило его похитителя. Ред был в отвратительном настроении. День, как и большинство дней этим бабьим летом, был липким и унылым. Оставалось только пережить конец напрасно потраченного сезона; нечего было делать и нечего тратить деньги. Требовалось какое-то развлечение, и оно выпало на долю Красного как льва и Поупа как христианина.


"Ты поранишься, если будешь сопротивляться, - посоветовал Рэд мужчине. - Мы только хотим посмотреть, что у тебя в карманах".


"Не твое дело", - парировал Поуп и на мгновение заговорил как человек, который когда-то привык, чтобы ему подчинялись. Вспышка гнева заставила Карни отвернуться от мошек и взглянуть на изможденное лицо Поупа. Безымянное вырождение лишило его достоинства и энергии, но что-то там осталось, мерцая под слоем грязи. Интересно, подумал Карни, кем был этот человек? Возможно, банкиром? Судья, теперь навсегда потерянный для закона?


Теперь Кэтсо вмешался в драку, чтобы обыскать одежду Поупа, в то время как Ред прижимал своего пленника к стене туннеля за горло. Поуп отбивался от нежелательного внимания Кэтсо, как мог, его руки размахивали, как ветряные мельницы, а взгляд становился все более диким. Не сражайся, приказал ему Карни, тебе будет хуже, если ты это сделаешь. Но старик, казалось, был на грани паники. Он издавал тихое ворчание протеста, которое было скорее животным, чем человеческим.


"Кто-нибудь, держите его за руки", - сказал Кэтсо, уклоняясь от атаки Поупа. Брендан схватил Поупа за запястья и заломил руки мужчины над головой, чтобы облегчить поиск. Даже сейчас, когда всякая надежда на освобождение рухнула, Поуп продолжал извиваться. Ему удалось нанести сильный удар ногой по левой голени Реда, за что он получил ответный удар. Кровь хлынула у него из носа и потекла в рот. Карни знал, что там, откуда она взялась, было больше цвета. Он видел множество фотографий распростертых людей - яркие, блестящие кольца кишок; желтый жир и фиолетовые легкие - все это великолепие было заперто в сером мешке тела Поупа. Почему такая мысль пришла ему в голову, Карни не был уверен. Это огорчило его, и он попытался снова переключить свое внимание на комаров, но Поуп потребовал его внимания, издав крик боли, когда Кэтсо разорвал один из его нескольких жилетов, чтобы добраться до нижних слоев.


"Ублюдки!" Взвизгнул Поуп, казалось, не заботясь о том, что его оскорбления неизбежно принесут ему новые удары. "Уберите от меня свои дергающиеся руки, или я вас убью. Всех вас я" Кулак Реда положил конец угрозам, и кровь полилась рекой за кровью. Поуп выплюнул ее в ответ своему мучителю. "Не искушай меня".


Сказал Поуп, его голос понизился до шепота. "Я предупреждаю тебя..."


"От тебя пахнет, как от дохлой собаки", - сказал Брендан. "Ты и есть дохлая собака?"


Поуп не удостоил его ответом. Его взгляд был прикован к Кэтсо, который методично опустошал карманы пальто и жилета и выбрасывал жалкую коллекцию сувениров в пыль на полу туннеля.


"Карни", - рявкнул Рэд, - "посмотри, что там есть, ладно? Посмотри, есть ли там что-нибудь стоящее".


Карни уставился на пластиковые безделушки и грязные ленты, на изорванные листы бумаги (был ли этот человек поэтом?) и пробки от винных бутылок. "Это все мусор", - сказал он.


"Все равно посмотри", - проинструктировал Ред. "В эту штуку могут быть завернуты деньги". Карни не сделал ни малейшего движения, чтобы подчиниться. "Смотри, будь ты проклят.


Карни неохотно опустился на корточки и принялся рыться в куче мусора, которую Кэтсо все еще оставлял в грязи. С первого взгляда он понял, что там нет ничего ценного, хотя, возможно, некоторые предметы - потрепанные фотографии, почти неразборчивые заметки - могли бы дать какой-то ключ к разгадке того, каким человеком был Поуп до того, как пьянство и начинающееся безумие прогнали воспоминания. При всем своем любопытстве Карни хотел уважать частную жизнь Поупа. Это было все, что у него осталось.


"Здесь ничего нет", - объявил он после беглого осмотра. Но Кэтсо еще не закончил свои поиски. Чем глубже он копал, тем больше слоев грязной одежды попадалось в его нетерпеливые руки. У Поупа было больше карманов, чем у мастера-фокусника.


Карни оторвал взгляд от жалкой кучи вещей и, к своему дискомфорту, обнаружил, что глаза Поупа устремлены на него. Старик, измученный и избитый, прекратил свои протесты. Он выглядел жалко. Карни развел руками, показывая, что ничего не взял из кучи. Поуп, в качестве ответа, слегка кивнул.


"Попался!" Кэтсо торжествующе завопил. "Попался, ублюдок!" - и вытащил бутылку водки из одного из карманов. Поуп был либо слишком слаб, чтобы заметить, что у него украли запас алкоголя, либо слишком устал, чтобы обращать на это внимание. Как бы то ни было, он не издал ни звука жалобы, когда у него украли спиртное.


"Еще есть?" Брендан хотел знать. Он начал хихикать высоким смехом, который свидетельствовал о его растущем возбуждении. "Может быть, у собаки там, откуда это взялось, больше", - сказал он, отпуская руки Поупа и отталкивая Кэтсо в сторону. Последний не возражал против лечения. Он получил свою бутылочку и был доволен. Он отрезал горлышко, чтобы избежать заражения, и начал пить, сидя на корточках в грязи. Ред ослабил хватку Поупа теперь, когда Брендан взял на себя ответственность. Ему явно наскучила игра. Брендан, с другой стороны, только начинал входить во вкус.


Ред подошел к Карни и носком ботинка перевернул груду вещей Поупа.


"Чертово вымывание", - бесчувственно констатировал он.


"Да", - сказал Карни, надеясь, что недовольство Реда послужит сигналом к прекращению унижений старика. Но Рэд бросил кость Брендану, и он знал, что лучше не пытаться забрать ее обратно. Карни уже видел способность Брендана к насилию, и у него не было желания снова наблюдать за работой этого человека. Вздохнув, он встал и повернулся спиной к действиям Брендана. Однако эхо, отражавшееся от стен туннеля, было слишком красноречивым - смесь ударов кулаками и непристойностей, раздававшихся задыхаясь. Судя по прошлым свидетельствам, ничто не остановит Брендана, пока его ярость не иссякнет. Любой, кто был бы достаточно глуп, чтобы прервать его, в свою очередь, оказался бы жертвой.


Рэд неторопливо прошел в дальний конец туннеля, закурил сигарету и с небрежным интересом наблюдал за назначенным наказанием. Карни оглянулся на Кэтсо. Он опустился с корточек на землю, зажав бутылку водки между вытянутых ног. Он ухмылялся про себя, глухой к мольбам, слюной стекающим из разбитого рта Поупа.


Карни почувствовал тошноту в животе. Скорее для того, чтобы отвлечь свое внимание от избиения, чем из искреннего интереса, он вернулся к хламу, украденному из карманов Поупа, и перевернул его, взяв для изучения одну из фотографий. Это был ребенок, хотя невозможно было сделать никаких предположений относительно семейного сходства. Лицо Поупа теперь было едва узнаваемо; один глаз уже начал закрываться, поскольку синяк вокруг него распух. Карни бросил фотографию обратно к остальным сувенирам. При этом ему на глаза попался кусок завязанного узлом шнура, который он ранее пропустил мимо ушей. Он снова взглянул на Поупа. Опухший глаз был закрыт, другой казался незрячим. Довольный тем, что за ним не наблюдают, Карни вытащил бечевку с того места, где она лежала, свернувшись, как змея в своем гнезде, среди мусора. Узлы завораживали его, и так было всегда. Хотя он никогда не умел решать академические головоломки (математика была для него загадкой; тонкости языка - такими же), у него всегда был вкус к более осязаемым загадкам. Получив в руки узелок, лобзик или расписание железной дороги, он на несколько часов был счастливо предоставлен самому себе. Интерес вернулся к его детству, которое было одиноким. Когда нет ни отца, ни братьев и сестер, которые могли бы привлечь его внимание, что может быть лучшим спутником, чем головоломка?


Он снова и снова переворачивал бечевку, разглядывая три узла, завязанных с интервалом в дюйм посередине ее длины. Они были большими и асимметричными и, казалось, не служили никакой видимой цели, кроме, возможно, увлечения умов, подобных его собственному. Как еще объяснить их хитроумную конструкцию, кроме того, что вязальщик приложил все усилия, чтобы создать проблему, которая была почти неразрешимой? Он позволил своим пальцам поиграть с поверхностями узлов, инстинктивно ища некоторую свободу действий, но они были так блестяще сделаны, что никакая игла, какой бы тонкой она ни была, не смогла бы просунуться между пересекающимися нитями. Вызов, который они бросили, был слишком привлекательным, чтобы его игнорировать. Он снова взглянул на старика. Брендан, очевидно, устал от своих трудов. На глазах у Карни он швырнул старика о стену туннеля и позволил телу опуститься на землю. Оказавшись там, он оставил его лежать. От него исходила безошибочно узнаваемая канализационная вонь.


"Это было здорово", - произнес Брендан, как человек, вышедший из бодрящего душа. От упражнения на его румяном лице выступили капельки пота; он улыбался от уха до уха. "Дай мне немного этой водки, Кэтсо".


"Все пропало", - невнятно пробормотал Кэтсо, переворачивая бутылку. "В ней было не больше глотка".


"Ты лживое дерьмо", - сказал ему Брендан, все еще ухмыляясь.


"Что, если это так?" Ответил Кэтсо и отбросил пустую бутылку. Она разбилась. "Помоги мне подняться", - попросил он Брендана. Последний, сохранив отличное настроение, помог Кэтсо подняться на ноги. Рэд уже начал выходить из туннеля; остальные последовали за ним.


"Привет, Карни", - сказал Кэтсо через плечо, - "ты идешь?"


"Конечно".


"Ты хочешь получше поцеловать собаку?" Предложил Брендан. Кэтсо чуть не затошнило от смеха при этом замечании. Карни ничего не ответил. Он встал, его глаза были прикованы к неподвижной фигуре, распростертой на полу туннеля, ожидая проблеска сознания. Насколько он мог видеть, ничего не было. Он посмотрел вслед остальным. Все трое стояли к нему спиной, пока спускались по тропинке. Карни быстро спрятал узлы в карман. Кража заняла всего несколько мгновений. Как только шнур благополучно скрылся из виду, он почувствовал прилив триумфа, который был несоизмерим с тем добром, которое он получил. Он уже предвкушал часы развлечений, которые доставят узлы. Время, когда он мог забыть себя и свою пустоту; забыть бесплодное лето и лишенную любви зиму впереди; забыть также старика, лежащего на собственных свалках неподалеку от того места, где он стоял.


"Карни!" Звонил Кэтсо.


Карни повернулся спиной к Поупу и пошел прочь от тела и сопутствующих ему вещей. В нескольких шагах от края туннеля старик позади него начал бормотать в бреду. Слова были непонятны. Но благодаря какому-то акустическому трюку стены туннеля усиливали звук. Голос Поупа отдавался взад-вперед и снова взад, наполняя туннель шепотом.


Только гораздо позже той ночью, когда он сидел один в своей спальне, а его мать плакала во сне по соседству, у Карни появилась возможность изучить узлы на досуге. Он ничего не сказал Реду или другим о краже шнура. Кража была настолько незначительной, что они бы высмеяли его за упоминание об этом. И, кроме того, the knots предложили ему личный вызов, с которым он столкнется - и, возможно, потерпит неудачу - наедине.


После некоторых споров с самим собой он выбрал узел, который попробовал бы сделать первым, и начал над ним работать. Почти сразу же он потерял всякое ощущение течения времени; проблема полностью поглотила его. Часы блаженного разочарования пролетели незаметно, пока он анализировал клубок, ища какой-нибудь ключ к скрытой системе в переплетении. Он ничего не смог найти. Конфигурации, если они и имели какое-то обоснование, были выше его понимания. Все, на что он мог надеяться, это решить проблему методом проб и ошибок. Рассвет угрожал снова осветить мир, когда он, наконец, отпустил веревку, чтобы урвать несколько часов сна, и за ночную работу ему удалось лишь немного ослабить узел.


В течение следующих четырех дней проблема превратилась в идею фикс, герметическую навязчивую идею, к которой он возвращался при любой доступной возможности, ковыряя узел пальцами, которые все больше немели от напряжения. Головоломка увлекала его так мало, как никогда в его взрослой жизни. Работая в the knot, он был глух и слеп к внешнему миру. Сидя ночью в своей освещенной лампой комнате или днем в парке, он почти чувствовал, как его затягивает в ее запутанное сердце, его сознание фокусировалось так четко, что могло проникнуть туда, куда не проникал свет. Но, несмотря на его настойчивость, распутывание оказалось делом медленным. В отличие от большинства узлов, с которыми он сталкивался, которые, будучи частично ослабленными, позволяли полностью раствориться, эта конструкция была настолько искусно спроектирована, что ослабление одного элемента только привело к сужению и стягиванию другого. Хитрость, как он начал понимать, заключалась в том, чтобы работать со всеми сторонами узла с одинаковой скоростью, слегка ослабляя одну часть, затем перемещаясь по кругу, чтобы ослабить другую в равной степени, и так далее. Эта систематическая ротация, хотя и была утомительной, постепенно принесла результаты.


За это время он не видел ни Реда, ни Брендана, ни Кэтсо. Их молчание наводило на мысль, что они оплакивали его отсутствие так же мало, как и он их. Поэтому он был удивлен, когда Кэтсо заявился за ним в пятницу вечером. Он пришел с предложением. Они с Бренданом нашли дом, готовый к ограблению, и хотели, чтобы Карни был наблюдателем. В прошлом он уже дважды исполнял эту роль. Оба были мелкими операциями со взломом, подобными этой, которые в первом случае принесли несколько продаваемых ювелирных изделий, а во втором несколько сотен фунтов наличными. На этот раз, однако, работа должна была быть выполнена без участия Реда. Он все больше увлекался Анелизой, и она, по словам Кэтсо, заставила его поклясться отказаться от мелкого воровства и приберечь свои таланты для чего-то более амбициозного. Карни почувствовал, что Кэтсо - и Брендану, скорее всего, тоже - не терпится доказать свое криминальное мастерство без Рэда. Дом, который они выбрали, был легкой добычей, так утверждал Кэтсо, и Карни был бы чертовым дураком, если бы упустил шанс на такую легкую добычу. Он кивнул вместе с энтузиазмом Кэтсо, его мысли были заняты другими находками. Когда Кэтсо наконец закончил свою болтовню, Карни согласился на эту работу, но не из-за денег, а потому, что, сказав "да", он как можно скорее снова связал бы себя узами брака.


Позже тем же вечером, по предложению Кэтсо, они встретились, чтобы посмотреть на место предполагаемой работы. Местоположение, безусловно, предполагало, что его легко найти. Карни часто ходил по мосту, который соединял Хорнси-лейн с Арчуэй-роуд, но он никогда не замечал крутой тропинки - частично ступеней, частично тропинки, - которая вела от края моста вниз к дороге внизу. Вход в него был узким, и его легко было не заметить, а его извилистая длина освещалась только одной лампой, свет которой был скрыт деревьями, растущими в садах, примыкающих к дорожке. Именно эти сады - их задние заборы легко перелезали или срывали - обеспечивали такой идеальный доступ к домам. Вор, использующий уединенную тропинку, может приходить и уходить безнаказанно, незамеченный путешественниками ни на верхней, ни на нижней дороге. Все, что требовалось для установки, - это выставить наблюдателя на тропинке, чтобы предупредить о случайных пешеходах, которые могут воспользоваться тропинкой. Это будет обязанностью Карни.


Следующая ночь была радостью для вора. Прохладно, но не холодно; облачно, но без дождя. Они встретились на Хайгейт-Хилл, у ворот церкви Отцов-пассионистов, а оттуда направились вниз к Арчуэй-роуд. Подход к дорожке с верхнего конца, по мнению Брендана, привлек бы больше внимания. Полицейские патрули были более частым явлением на Хорнси-Лейн, отчасти потому, что мост был непреодолим для местных депрессивных людей. Для совершившего самоубийство место проведения имело явные преимущества, его главная привлекательность заключалась в том, что если восьмидесятифутовый обрыв не убьет вас, то джаггернауты, мчащиеся на юг по Арчуэй-роуд, наверняка убьют.


Брендан был на очередном взлете сегодня вечером, довольный тем, что лидирует среди остальных, вместо того, чтобы занять второе место после Рэда. Его речь была возбужденной болтовней, в основном о женщинах. Карни уступил Кэтсо почетное место рядом с Бренданом и отступил на несколько шагов, засунув руку в карман куртки, где его ждали узлы. За последние несколько часов, утомленных столькими бессонными ночами, пуповина начала играть злую шутку с глазами Карни. Иногда казалось, что она даже двигается в его руке, как будто высвобождается изнутри. Даже сейчас, когда они приближались к тропинке, ему казалось, что она движется под его ладонью.


"Эй, чувак... посмотри на это". Кэтсо указывал на тропинку; вся ее длина была погружена в темноту. "Кто-то выключил лампу".


"Говори потише", - сказал ему Брендан и повел его вверх по тропинке. Это было не в полной темноте. От Арчуэй-роуд исходил слабый свет. Несмотря на то, что тропинка была проложена сквозь густой кустарник, она все еще оставалась практически в темноте. Карни едва мог видеть свои руки перед лицом. Но темнота, по-видимому, отговорила бы всех, кроме самых уверенных в себе пешеходов, от использования тропинки. Когда они поднялись чуть больше чем на половину высоты, Брендан остановил крошечный отряд.


"Это дом", - объявил он.


"Ты уверен?" Спросил Кэтсо.


"Я сосчитал сады. Это тот самый".


Забор, окаймлявший нижнюю часть сада, находился в крайне аварийном состоянии. Брендану потребовалось всего лишь короткое рукоприкладство - звук был замаскирован ночным ревом джаггернаута на асфальте внизу - чтобы обеспечить им легкий доступ. Брендан продирался сквозь заросли дикой ежевики, растущей в конце сада, и Кэтсо последовал за ним, ругаясь, когда его поцарапали. Брендан заставил его замолчать вторым проклятием, затем снова повернулся к Карни.


"Мы входим. Мы дважды свистнем, когда будем выходить из дома. Ты помнишь сигналы?"


"Он не слабоумный. Ты Карни? С ним все будет в порядке. Теперь мы идем или нет?" Брендан больше ничего не сказал. Две фигуры пробрались сквозь заросли ежевики и оказались в самом саду. Оказавшись на лужайке и выйдя из тени деревьев, они стали видны как серые фигуры на фоне дома. Карни наблюдал, как они продвигались к задней двери, услышал шум со стороны задней двери, когда Кэтсо - гораздо более ловкий из них двоих - взломал замок. Затем пара скользнула вглубь дома. Он был один.


Не совсем одинок. Он все еще держал своих спутников на привязи. Он оглядел дорожку, его зрение постепенно становилось острее в полумраке натриевого цвета. Пешеходов не было. Удовлетворенный, он вытащил узлы из карманов. Его руки казались призраками перед ним; он вообще едва мог разглядеть узлы. Но, почти без его сознательного намерения, направляющего их, его пальцы начали исследовать заново, и, каким бы странным это ни казалось, за несколько секунд слепых манипуляций он произвел на проблему большее впечатление, чем за многие часы до этого. Лишенный зрения, он пошел на это чисто инстинктивно, и это сотворило чудеса. И снова у него возникло сбивающее с толку ощущение интенциональности узла, как будто он все больше и больше становился движущей силой своей собственной гибели. Воодушевленный ароматом победы, его пальцы скользнули по узлу с вдохновенной точностью, казалось, нащупывая именно те нити, которыми нужно манипулировать.


Он снова взглянул на дорожку, чтобы убедиться, что она по-прежнему пуста, затем снова посмотрел в сторону дома. Дверь оставалась открытой. Однако не было никаких признаков присутствия ни Кэтсо, ни Брендана. Он вернул свое внимание к насущной проблеме. Ему почти хотелось рассмеяться над легкостью, с которой узел внезапно развязался.


Его глаза, возможно, зажженные растущим возбуждением, начали играть с ним поразительную шутку. Цветные вспышки - редкие, безымянные оттенки - вспыхивали перед ним, их истоки были в сердце узла. Свет падал на его пальцы, когда они работали. Благодаря ему его плоть стала полупрозрачной. Он мог видеть свои нервные окончания, яркие от вновь обретенной чувствительности; стержни костей его пальцев, видимые до мозга костей, затем, почти так же внезапно, как они возникали, цвета исчезали, оставляя его глаза околдованными темнотой, пока они снова не загорались.


Его сердце начало стучать в ушах. Он почувствовал, что узел был всего в секундах от развязки. Переплетенные нити определенно расходились. Теперь его пальцы были игрушками шнура, а не наоборот. Он развязал петли, чтобы завязать два других узла. Он тянул, он толкал; все по приказу шнура.


И вот снова появились цвета, но на этот раз его пальцы были невидимы, и вместо этого он мог видеть что-то светящееся в последних нескольких завязках узла. Фигура извивалась, как рыба в сети, становясь больше с каждым сделанным стежком. Молоток в его голове удвоился в темпе. Воздух вокруг него стал почти клейким, как будто он погрузился в грязь.


Кто-то свистнул. Он знал, что сигнал должен был иметь для него какое-то значение, но не мог вспомнить, какое. Было слишком много отвлекающих факторов: сгущающийся воздух, его раскалывающаяся голова, узел, развязывающийся в его беспомощной руке, в то время как фигура в центре - извилистая, сверкающая - бушевала и раздувалась.


Свист раздался снова. На этот раз его настойчивость вывела его из транса. Он поднял глаза. Брендан уже пересекал сад, Кэтсо тащился в нескольких ярдах позади. У Карни было всего мгновение, чтобы зарегистрировать их появление, прежде чем узел приступил к финальной фазе своего разрешения. Последнее плетение высвободилось, и форма в его центре подпрыгнула к лицу Карни, увеличиваясь в геометрической прогрессии. Он отскочил назад, чтобы не потерять голову, и тварь пролетела мимо него. Потрясенный, он споткнулся в зарослях ежевики и упал на ложе из колючек. Листва над его головой трепетала, словно на сильном ветру. Листья и мелкие веточки осыпались вокруг него. Он вгляделся в ветви, пытаясь разглядеть фигуру, но она уже скрылась из виду.


"Почему ты мне не ответил, гребаный идиот?" Потребовал ответа Брендан. "Мы думали, ты от нас сбежал.


Карни едва заметил появление Брендана, запыхавшегося. Он все еще осматривал кроны деревьев у себя над головой. Вонь холодной грязи ударила ему в ноздри.


"Тебе лучше пошевелиться", - сказал Брендан, перелезая через сломанный забор на тропинку. Карни изо всех сил пытался подняться на ноги, но колючки ежевики замедлили его попытку, запутавшись в волосах и одежде.


"Черт!" - он услышал, как Брендан выдохнул с дальней стороны забора. "Полиция! На мосту".


Кэтсо добрался до конца сада.


"Что ты там делаешь внизу?" он спросил Карни.


Карни поднял руку. "Помогите мне", - сказал он. Кэтсо схватил его за запястье, но даже когда он сделал это, Брендан прошипел: "Полиция! Шевелись !" и Кэтсо отказался от своей помощи и нырнул через забор, чтобы последовать за Бренданом вниз, к Арчуэй-роуд. Карни потребовалось несколько головокружительных секунд, чтобы осознать, что веревка с двумя оставшимися узлами выпала из его руки. Он не ронял ее, он был уверен в этом. Более вероятно, что оно намеренно покинуло его, и его единственной возможностью был краткий рукопашный бой с Кэтсо. Он протянул руку, чтобы ухватиться за прогнивший забор и подняться на ноги. Кэтсо нужно было предупредить о том, что натворил корд, с полицией или без полиции. Поблизости было кое-что похуже закона.


Мчась по тропинке, Кэтсо даже не заметил, что узлы незаметно попали ему в руку. Он был слишком озабочен проблемой побега. Брендан уже исчез на Арчуэй-роуд и был далеко. Кэтсо случайно оглянулся через плечо, чтобы посмотреть, преследует ли его полиция. Однако их не было видно. Даже если они сейчас бросятся в погоню, рассуждал он, они его не поймают. Оставался Карни. Кэтсо замедлил шаг, затем остановился, оглядываясь на тропинку, чтобы посмотреть, не подает ли идиот каких-нибудь признаков преследования, но он даже не перелез через забор.


"Будь он проклят", - пробормотал Кэтсо себе под нос. Возможно, ему следует вернуться по его следам и забрать его?


Пока он колебался на темной тропинке, он осознал, что то, что он принял за порывистый ветер в нависающих деревьях, внезапно стихло. Внезапная тишина озадачила его. Он отвел взгляд от тропинки, чтобы посмотреть вверх, на крону ветвей, и его испуганные глаза сфокусировались на фигуре, которая ползла к нему, принося с собой запах грязи и разложения, Медленно, как во сне, он поднял руки, чтобы не дать существу прикоснуться к нему, но оно протянуло мокрые, ледяные конечности и схватило его.


Карни, перелезая через забор, увидел, как Кэтсо сбили с ног и утащили под прикрытие деревьев, увидел, как его ноги крутят педали в воздухе, в то время как украденные товары выпадают из его карманов, и вприпрыжку побежал по тропинке в сторону Арчуэй-роуд.


Затем Кэтсо взвизгнул, и его болтающиеся ноги начали еще более бешеное движение. Наверху дорожки Карни услышал, как кто-то зовет. Как он предположил, один полицейский другому. В следующее мгновение он услышал звук бегущих ног. Он взглянул на Хорнси-лейн - офицерам еще предстояло добраться до верха тропинки - а затем снова посмотрел вниз, в сторону Кэтсо, как раз вовремя, чтобы увидеть его тело, падающее с дерева. Он безвольно упал на землю, но в следующий момент вскочил на ноги. Кэтсо быстро оглянулся на тропинку, ведущую к Карни. Выражение его лица, даже в натриевом полумраке, было выражением сумасшедшего. Затем он бросился бежать. Карни, довольный тем, что у Кэтсо была фора, проскользнул обратно через забор, когда двое полицейских появились в начале дорожки и бросились в погоню за Кэтсо. Все это - узел, воры, погоня, крик и все остальное - заняло всего несколько секунд, в течение которых Карни не дышал. Теперь он лежал на колючей подушке из ежевики и хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, в то время как по другую сторону забора полицейские мчались по тропинке, крича вслед своему подозреваемому.


Кэтсо едва слышал их команды. Он убегал не от полиции, а от грязной твари, которая подняла его навстречу своему изрезанному и покрытому язвами лицу. Теперь, когда он добрался до Арчуэй-роуд, он почувствовал, что его конечности начинают дрожать. Если у него подкосились ноги, он был уверен, что она снова придет за ним и прижмется губами к его губам, как уже делала. Только на этот раз у него не будет сил кричать; жизнь будет высосана из его легких. Его единственная надежда заключалась в том, чтобы проложить дорогу между ним и его мучителем. Дыхание зверя громко отдавалось в его ушах, он преодолел аварийный барьер, спрыгнул на дорогу и побежал по автостраде в южном направлении. На полпути он осознал свою ошибку. Ужас в его голове ослепил его ко всем другим рискам. Синяя "Вольво" - во рту у водителя было идеальное "0" - неслась на него. Он был пойман ее фарами, как зачарованное животное. Два мгновения спустя он получил скользящий удар, который отбросил его через разделительную полосу прямо на путь тракторного прицепа. У второго водителя не было возможности свернуть. Удар расколол Кэтсо на части и отбросил его под колеса.


Наверху, в саду, Карни услышал панический визг тормозов и слова полицейского в конце дорожки: "Иисус Христос Всемогущий". Он подождал несколько секунд, затем выглянул из своего укрытия. Тропинка теперь была пустынна сверху донизу. Деревья стояли совершенно неподвижно. С дороги внизу донесся вой сирены и крики полицейских, приказывающих встречным машинам остановиться. Неподалеку кто-то всхлипывал. Несколько мгновений он внимательно прислушивался, пытаясь определить источник рыданий, прежде чем понял, что они были его собственными. Слезы или нет, шум снизу потребовал его внимания. Произошло что-то ужасное, и он должен был увидеть, что именно. Но он боялся бросаться наутек среди деревьев, зная, что там его подстерегает, поэтому он стоял, вглядываясь в ветви, пытаясь определить местонахождение зверя. Однако не было ни звука, ни движения. Деревья стояли неподвижно. Подавив свои страхи, он выбрался из своего укрытия и начал спускаться по тропинке, его глаза были прикованы к листве в поисках малейшего признака присутствия зверя. Он слышал гул собирающейся толпы. Мысль о толпе людей успокаивала его. С этого момента ему понадобится место, чтобы спрятаться, не так ли? Людям, которые видели чудеса, это нужно.


Он добрался до места, где Кэтсо затащили на деревья; там были разбросаны листья и украденные вещи. Ноги Карни хотели быть быстрыми, подхватить его и унести прочь от этого места, но какой-то извращенный инстинкт замедлил его шаг. Это было из-за того, что он хотел соблазнить дитя узла показать свое лицо? Возможно, лучше противостоять ему сейчас - во всей его мерзости, - чем с этого момента жить в страхе, приукрашивая его облик и способности. Но зверь продолжал прятаться. Если он действительно все еще был там, на дереве, то ни один гвоздь в нем не дрогнул.


Что-то шевельнулось у него под ногой. Карни посмотрел вниз, и там, почти затерявшись среди листьев, была веревка. Очевидно, Кэтсо сочли недостойным нести ее. Теперь, когда открылся некоторый ключ к его силе, оно не делало попыток сойти за естественное. Оно извивалось на гравии, как змея в период течки, поднимая свою узловатую голову, чтобы привлечь внимание Карни. Он хотел проигнорировать ее скаканье, но не смог. Он знал, что если он не разберется с узлами, это сделает кто-нибудь другой, со временем; жертва, как и он сам, стремления разгадывать загадки. К чему могла привести такая Невинность, кроме как к другому побегу, возможно, более ужасному, чем первый? Нет, лучше всего, чтобы он взял узлы. По крайней мере, он осознавал их потенциал и поэтому, отчасти, был защищен от него. Он наклонился, и в этот момент веревка прыгнула ему в руки, обвившись вокруг пальцев так сильно, что он чуть не вскрикнул.


"Ублюдок", - сказал он.


Веревка обвилась вокруг его руки, переплетаясь своей длиной между его пальцами в экстазе приветствия. Он поднял руку, чтобы лучше видеть ее действие. Его беспокойство по поводу событий на Арчуэй-роуд внезапно, почти чудесным образом, испарилось. Какое значение имели такие мелкие заботы? Речь шла только о жизни и смерти. Лучше сбежать сейчас, пока есть возможность.


Над его головой затряслась ветка. Он оторвал взгляд от сучков и, прищурившись, посмотрел на дерево. С возвращением веревки его тревога, как и все страхи, испарились.


"Покажись", - сказал он. "Я не такой, как Кэтсо; я не боюсь. Я хочу знать, кто ты".


Скрывшись под листвой, поджидающий зверь наклонился к Карни и холодно выдохнул. Пахло рекой во время отлива, гниющей растительностью. Карни собирался снова спросить, что это было, когда понял, что выдох был ответом зверя. Все, что он мог сказать о своем состоянии, содержалось в этом горьком и прогорклом дыхании. В ответах не было недостатка в красноречии. Потрясенный образами, которые это пробудило, Карни попятился с места. Перед его глазами шевелились раненые, вялые фигуры, покрытые грязью.


В нескольких футах от дерева чары дыхания рассеялись, и Карни вдохнул загрязненный воздух с дороги, как будто он был чист, как утро в мире. Он повернулся спиной к агонии, которую ощутил, сунул оплетенную нитками руку в карман и зашагал вверх по тропинке. Позади него деревья снова были совершенно тихими.


Несколько десятков зрителей собрались на мосту, чтобы понаблюдать за происходящим внизу. Их присутствие, в свою очередь, вызвало любопытство водителей, проезжавших по Хорнси-лейн, некоторые из которых припарковали свои машины и вышли, чтобы присоединиться к толпе. Сцена под мостом казалась слишком далекой, чтобы пробудить в Карни какие-либо чувства. Он стоял среди болтающей толпы и совершенно бесстрастно смотрел вниз, он узнал труп Кэтсо по одежде; от его бывшего компаньона мало что осталось.


Он знал, что через некоторое время ему придется скорбеть. Но сейчас он ничего не чувствовал. В конце концов, Кэтсо был мертв, не так ли? Его боли и смятению пришел конец. Карни почувствовал, что было бы мудрее приберечь свои слезы для тех, чьи муки только начинались.


И снова узлы.


Дома в тот вечер он попытался убрать их, но после событий вечера они приобрели новое очарование. The knots bounded beasts. Как и почему, он не мог знать; и, что любопытно, в данный момент его это не очень волновало. Всю свою жизнь он признавал, что мир богат тайнами, которые его ограниченный разум не имел надежды постичь. Это был единственный настоящий урок, который преподали ему школьные годы: что он невежествен. Этот новый "невесомый" был просто еще одним в длинном списке.


Только одно объяснение действительно пришло ему в голову, и оно заключалось в том, что каким-то образом Поуп организовал кражу узлов, прекрасно зная, что развязанное чудовище отомстит мучителям старика; и Карни должен был получить какое-то подтверждение этой теории только после кремации Кэтсо, шесть дней спустя. Тем временем он держал свои страхи при себе, рассудив, что чем меньше он скажет о ночных событиях, тем меньше вреда они могут ему причинить. Разговоры придавали фантастическую достоверность. Это придало вес феноменам, которые, как он надеялся, если их предоставить самим себе, станут слишком хрупкими, чтобы выжить.


Когда на следующий день полиция пришла в дом для обычного допроса друзей Кэтсо, он заявил, что ничего не знал об обстоятельствах смерти. Брендан сделал то же самое, и поскольку, по-видимому, не было свидетелей, которые могли бы дать противоположные показания, Карни больше не допрашивали. Вместо этого он был предоставлен своим мыслям; и узлам.


Однажды он увидел Брендана. Он ожидал взаимных обвинений. Брендан был уверен, что Кэтсо убегал от полиции, когда его убили, и именно отсутствие концентрации у Карни не предупредило их о близости Закона. Но Брендан не выдвигал обвинений. Он взвалил бремя вины на себя с готовностью, которая почти отдавала аппетитом; он говорил только о своей собственной неудаче, не о неудаче Карни. Очевидная произвольность кончины Кэтсо пробудила в Брендане неожиданную нежность, и Карни до боли захотелось рассказать ему всю невероятную историю от начала до конца. Но он чувствовал, что сейчас было не время. Он позволил Брендану выплеснуть свою боль, а сам держал рот на замке.


И разрушь узлы.


Иногда он просыпался посреди ночи и чувствовал, как пуповина шевелится у него под подушкой. Ее присутствие успокаивало, ее рвение не было пробуждением. как это было, подобное рвение было и в нем. Он хотел прикоснуться к оставшимся узлам и изучить головоломки, которые они предлагали. Но он знал, что сделать это было бы заманчивой капитуляцией: перед его собственным очарованием, перед их жаждой освобождения. Когда возникло такое искушение, он заставил себя вспомнить тропинку и зверя на деревьях; пробудить снова мучительные мысли, которые пришли вместе с дыханием зверя. Затем, постепенно, вспомнившееся горе подавляло настоящее любопытство, и он оставлял веревку там, где она лежала. С глаз долой, хотя редко из сердца вон.


Какими бы опасными ни были узлы, он не мог заставить себя сжечь их. Пока у него был такой скромный отрезок шнура, он был уникален. Отказаться от этого значило бы вернуться к своему доселе неописуемому состоянию. Он не хотел этого делать, хотя и подозревал, что его ежедневное и близкое общение со шнуром систематически ослабляло его способность сопротивляться его соблазнению.


Из того, что было на дереве, он ничего не увидел. Он даже начал задаваться вопросом, не выдумал ли он все это противостояние. Действительно, со временем его способность рационализировать истину и превратить ее в небытие могла бы полностью одержать верх. Но события, последовавшие за кремацией Кэтсо, положили конец такому удобному варианту.


Карни пошел на службу один - и, несмотря на присутствие Брендана, Реда и Анелизы - он ушел один. У него не было особого желания разговаривать с кем-либо из скорбящих. Какими бы словами он когда-то ни описывал события, со временем изобретать их становилось все труднее. Он поспешил прочь из крематория, прежде чем кто-либо смог подойти к нему, чтобы поговорить, опустив голову от пыльного ветра, который в течение дня быстро сменял периоды облачности на яркое солнце. На ходу он полез в карман за пачкой сигарет. Шнур, ожидавший там, как всегда, приветствовал его пальцы в своей обычной заискивающей манере. Он распутал его и достал сигареты, но ветер был слишком резким, чтобы спички могли гореть, а его руки, казалось, не могли выполнить простую задачу по маскировке пламени. Он немного побродил, пока не нашел переулок и не зашел в него, чтобы прикурить. Поуп был там, ждал его.


"Ты посылал цветы?" спросил бродяга.


Инстинктом Карни было развернуться и убежать. Но до залитой солнцем дороги оставалось не более ярда; здесь ему ничего не угрожало. И обмен репликами со стариком мог оказаться информативным.


"Никаких цветов?" - Спросил Поуп.


"Никаких цветов", - ответил Карни. "Что ты здесь делаешь?"


"То же, что и ты", - ответил Поуп. "Пришел посмотреть, как горит мальчик". Он ухмыльнулся; выражение этого жалкого, чумазого лица было отвратительным до безобразия. Поуп все еще был мешком с костями, каким был в туннеле две недели назад, но теперь вокруг него витала угроза. Карни был рад, что солнце светит ему в спину.


"И ты. Чтобы увидеть тебя", - сказал Поуп; Карни предпочел ничего не отвечать. Он чиркнул спичкой и прикурил сигарету.


"У тебя есть кое-что, что принадлежит мне", - сказал Поуп. Карни не признал своей вины. "Я хочу вернуть свои узлы, парень, пока ты не нанес какой-нибудь реальный ущерб".


"Я не понимаю, о чем ты говоришь", - ответил Карни. Его взгляд невольно сосредоточился на лице Поупа, погруженный в его хитросплетения. Переулок с грудами мусора дрогнул. Облако, по-видимому, закрыло солнце, поскольку зрение Карни, за исключением фигуры Поупа, слегка потемнело.


"Глупо было, парень, пытаться обокрасть меня. Не то чтобы я не был легкой добычей. Это была моя ошибка, и она больше не повторится. Понимаешь, иногда мне бывает одиноко. Я уверен, ты понимаешь. А когда мне одиноко, я начинаю пить. "


Хотя, по-видимому, прошло всего несколько секунд с тех пор, как Карни зажег свою сигарету, она догорела до фильтра, а он не сделал ни единой затяжки. Он уронил его, смутно осознавая, что время, как и пространство, вытягивается из реальности в этом крошечном проходе.


"Это был не я", - пробормотал он; детская защита перед лицом любого обвинения.


"Да, это было", - ответил Поуп с неоспоримой авторитетностью. "Давайте не будем тратить время на выдумки. Вы украли у меня, и ваш коллега заплатил за это. Ты не можешь исправить причиненный тобой вред. Но ты можешь предотвратить дальнейший вред, если вернешь мне то, что принадлежит мне. Сейчас."


Рука Карни потянулась к карману, сам того не осознавая. Он хотел выбраться из этой ловушки до того, как она захлопнется. Отдать Поупу то, что, в конце концов, по праву принадлежало ему , было, несомненно, самым простым способом сделать это. Однако его пальцы колебались. Почему? Возможно, потому, что глаза Мафусаила были такими неумолимыми; потому что возвращение узлов в руки Поупа дало ему полный контроль над оружием, которое, по сути, убило Кэтсо? Более того, даже сейчас, когда здравомыслие было под угрозой, Карни не хотелось раскрывать единственный фрагмент тайны, который когда-либо попадался ему на пути. Поуп, почувствовав его нежелание, усилил свои уговоры.


"Не бойся меня", - сказал он. "Я не причиню тебе никакого вреда, если ты не подтолкнешь меня к этому. Я бы очень предпочел, чтобы мы завершили это дело миром. Еще больше насилия, даже еще одна смерть, только привлекли бы внимание."


Я смотрю на убийцу? Подумал Карни; такой неопрятный, такой смехотворно слабый. И все же звук противоречил зрению. Семя повелительности, которое Карни когда-то услышал в голосе Поупа, теперь расцвело в полную силу.


"Тебе нужны деньги?" Спросил Поуп. "Это все? Твоя гордость была бы лучше всего удовлетворена, если бы я предложил тебе что-нибудь за твои проблемы?" Карни недоверчиво посмотрел на убогость Поупа. "О, - сказал старик, - может, я и не похож на богатого человека, но внешность бывает обманчива. На самом деле, это правило, а не исключение. Возьмем, к примеру, тебя. Ты не похож на мертвеца, но поверь мне, ты все равно что мертвец, мальчик. Я обещаю тебе смерть, если ты продолжишь бросать мне вызов."


Речь - такая взвешенная, такая скрупулезная - поразила Карни, прозвучав из уст Поупа. Две недели назад они застали Поупа пьяным - растерянным и уязвимым, - но теперь, протрезвев, этот человек говорил как властелин; возможно, король-безумец, который ходит среди толпы как нищий. Король? Нет, скорее священник. Что-то в природе его власти (даже в его имени) наводило на мысль о человеке, чья власть никогда не была основана на простой политике.


"Еще раз, - сказал он, - я прошу тебя отдать мне то, что принадлежит мне".


Он шагнул к Карни. Переулок был узким туннелем, давящим им на головы. Если над ними и было небо, то Поуп его заслонил.


"Дай мне узлы", - сказал он. Его голос звучал мягко, успокаивающе. Темнота полностью сомкнулась. Все, что Карни мог видеть, это рот мужчины: его неровные зубы, серый язык. "Отдай их мне, вор, или будешь отвечать за последствия.


"Карни?"


Голос Реда доносился из другого мира. Он был всего в нескольких шагах от нас - голос, солнечный свет, ветер, - но Карни долго пытался определить, что это такое.


"Карни?"


Он вытащил свое сознание из-под зубов Поупа и заставил себя повернуть лицо, чтобы посмотреть на дорогу. Ред был там, стоял на солнце, рядом с ним была Анелиза. Ее светлые волосы сияли.


"Что происходит?"


"Оставьте нас в покое", - сказал Поуп. "У нас с ним есть дело".


"У тебя с ним дело?" Спросил Ред у Карни.


Прежде чем Карни успел ответить, Поуп сказал: "Скажи ему. Скажи ему, Карни, ты хочешь поговорить со мной наедине".


Ред бросил взгляд через плечо Карни на старика. "Ты не хочешь рассказать мне, что происходит?" спросил он.


Язык Карни пытался найти ответ, но безуспешно. Солнечный свет был так далеко; каждый раз, когда тень от облака пересекала улицу, он боялся, что свет погаснет навсегда. Его губы беззвучно шевелились, чтобы выразить свой страх.


"Ты в порядке?" Спросил Рэд. "Кэми? Ты меня слышишь?"


Карни кивнул. Тьма, сковывавшая его, начала рассеиваться.


"Да..." - сказал он.


Внезапно Поуп бросился на Карни, его руки отчаянно шарили по карманам. Удар отбросил Карни, все еще находящегося в ступоре, спиной к стене переулка. Он упал боком на груду ящиков. Они, и он сам, опрокинулись, и Поуп, слишком крепко вцепившийся в Карни, чтобы его можно было сдвинуть с места, тоже упал. Все прежнее спокойствие - юмор висельника, осмотрительные угрозы - испарилось. Он снова был идиотом-изгоем, извергающим безумия. Карни почувствовал, как руки мужчины срывают с него одежду и царапают кожу в попытке развязать узлы. Слова, которые он выкрикивал в лицо Карни, больше не были понятны.


Рэд шагнул в переулок и попытался оттащить старика от своей жертвы за пальто, волосы или бороду, какая бы ни представилась ручка. Это было легче сказать, чем сделать; нападение было яростным, как припадок. Но превосходящая сила Реда победила. Бормоча всякую чушь, Поуп был поднят на ноги. Ред вцепился в него, как в бешеную собаку.


"Вставай, - сказал он Карни, - убирайся из зоны его досягаемости".


Карни, пошатываясь, поднялся на ноги среди обломков ящиков. За считанные секунды своей атаки Поуп нанес значительный урон. Карни истекал кровью в полудюжине мест. Его одежда была изодрана в клочья; рубашка разорвана безвозвратно. Он осторожно приложил руку к своему изуродованному лицу. Царапины были похожи на ритуальные шрамы.


Ред прижал Поупа к стене. Бродягу все еще бил апоплексический удар, глаза были дикими. Поток ругательств - смесь английского и тарабарщины - был брошен Реду в лицо. Не останавливаясь в своей тираде, Поуп предпринял еще одну попытку напасть на Карни, но на этот раз хватка Рэда предотвратила соприкосновение когтей. Рэд вытащил Поупа из переулка на дорогу.


"У тебя кровоточит губа", - сказала Анелиза, глядя на Карни с явным отвращением. Карни почувствовал вкус крови, солоноватый и горячий. Он поднес тыльную сторону ладони ко рту. Оно вышло алым.


"Хорошо, что мы пришли за тобой", - сказала она.


"Да", - ответил он, не глядя на женщину. Ему было стыдно за то, что он показал себя бродяге, и он знал, что она, должно быть, смеется над его неспособностью защитить себя. Ее семья была злодеями для мужчины, ее отец - народный герой среди воров.


Рэд вернулся с улицы. Поуп ушел.


"Что все это значило?" он потребовал ответа, доставая расческу из кармана куртки и приводя в порядок волосы.


"Ничего", - ответил Карни.


"Не вешай мне лапшу на уши", - сказал Ред. "Он утверждает, что ты у него что-то украл. Это правда?"


Карни взглянул на Анелизу. Если бы не ее присутствие, он, возможно, был бы готов рассказать Реду все, прямо здесь и сейчас. Она ответила на его взгляд и, казалось, прочитала его мысли. Пожав плечами, она отошла за пределы слышимости, по пути пиная разбитые ящики.


"У него зуб на всех нас, Рэд", - сказал Карни.


"О чем ты говоришь?"


Карни опустил взгляд на свою окровавленную руку. Даже когда Анелиза ушла с дороги, слова, объясняющие то, что он подозревал, приходили медленно.


"Кэтсо, - начал он.


"А что насчет него?"


"Он бежал, Красный".


За его спиной Анелиза раздраженно вздохнула. Это заняло больше времени, чем у нее хватило на то, чтобы сдержаться.


"Рэд, - сказала она, - мы опоздаем".


"Подожди минутку", - резко сказал ей Ред и снова переключил свое внимание на Карни. "Что ты имеешь в виду: о Кэтсо?"


"Старик не тот, кем кажется. Он не бродяга".


"О? Кто он?" Нотка сарказма вернулась в голос Реда, без сомнения, для Анелизы. Девушке надоело соблюдать осторожность, и она вернулась, чтобы присоединиться к Рэду. "Кто он, Карни?"


Карни покачал головой. Какой был смысл пытаться объяснить часть того, что произошло? Либо он попытался рассказать всю историю, либо вообще ничего. Молчать было легче.


"Это не имеет значения", - решительно сказал он.


Ред озадаченно посмотрел на него, затем, когда разъяснений не последовало, сказал: "Если у тебя есть что рассказать мне о Кэтсо, Карни, я хотел бы это услышать. Ты знаешь, где я живу."


"Конечно", - сказал Карни.


"Я серьезно, - сказал Ред, - насчет разговоров".


"Спасибо".


"Кэтсо был хорошим товарищем, ты знаешь? Немного ссученный художник, но у всех нас были свои моменты, а? Он не должен был умирать, Карни, это было неправильно.


"Красный..."


"Она зовет тебя". Анелиза вышла на улицу.


"Она всегда звонит мне. Увидимся, Карни".


"Да".


Рэд похлопал Карни по горящей щеке и вышел вслед за Анелизой на солнце. Карни не сделал ни малейшего движения, чтобы последовать за ними. Нападение Поупа заставило его дрожать. Он намеревался подождать в переулке, пока к нему не вернется хотя бы лоск самообладания. Пытаясь успокоить узлы, он сунул руку в карман куртки. Там было пусто. Он проверил другие карманы. Они тоже были пусты, и все же он был уверен, что старику не удалось дотянуться до шнура. Возможно, они выскользнули из укрытия во время борьбы. Карни начал прочесывать переулок, и когда первый поиск не увенчался успехом, последовал второй и третий. Но к тому времени он уже знал, что операция провалена. Поупу, в конце концов, удалось. Хитростью или случайно, он восстановил узлы.


С поразительной ясностью Карни вспомнил, как стоял на "Прыжке самоубийц", глядя вниз, на Арчуэй-роуд, и тело Кэтсо, распростертое внизу, в центре сети огней и транспортных средств. Он чувствовал себя таким отстраненным от трагедии, наблюдая за ней со всем участием пролетающей птицы. И вот - внезапно - в него выстрелили с неба. Он лежал на земле, раненый, безнадежно ожидая наступления ужасов. Он почувствовал вкус крови из разбитой губы и задумался, желая, чтобы эта мысль исчезла, едва сформировавшись, умер ли Кэтсо сразу или он тоже почувствовал вкус крови, лежа на асфальте и глядя на людей на мосту, которым еще предстояло узнать, насколько близка смерть.


Он возвращался домой самым населенным маршрутом, который только мог спланировать. Хотя это выставило его сомнительную репутацию напоказ как надзирательницам, так и полицейским, он предпочел их неодобрение бегству по пустым улицам вдали от основных транспортных магистралей. Оказавшись дома, он промыл свои царапины и надел свежую одежду, затем немного посидел перед телевизором, чтобы дать своим конечностям унять дрожь. Было уже далеко за полдень, и все программы были детскими; тоном тошнотворного оптимизма были пропитаны все каналы. Он смотрел банальности глазами, но не разумом, используя передышку, чтобы попытаться найти слова, чтобы описать все, что с ним произошло. Сейчас необходимо было предупредить Реда и Брендана. Поскольку Поуп контролирует узлы, это могло быть только вопросом времени, когда какой-нибудь зверь - возможно, хуже, чем существо на деревьях - придет искать их всех. Тогда было бы слишком поздно для объяснений. Он знал, что двое других отнесутся к нему презрительно, но он попотеет, чтобы убедить их, каким бы смешным он ни выглядел в итоге. Возможно, его слезы и паника растрогали бы их так, как никогда не смогли бы растрогать его скудный словарный запас. Примерно без пяти пять, перед тем как его мать вернулась домой с работы, он выскользнул из дома и отправился на поиски Брендана.


Анелиса достала из кармана кусок бечевки, который нашла в переулке, и осмотрела его. Зачем она вообще потрудилась поднять его, она не была уверена, но каким-то образом он оказался у нее в руке. Она играла с одним из узлов, рискуя при этом повредить свои длинные ногти. У нее было полдюжины дел поважнее, которыми можно было заняться ранним вечером. Ред пошел купить выпивку и сигареты, и она пообещала себе неторопливую душистую ванну до его возвращения. Но развязывание узла не займет так много времени, она была уверена в этом. Действительно, казалось, что оно почти жаждет быть уничтоженным; у нее было странное ощущение движения в нем. И что еще более интригующе, в узле были цвета - она могла видеть отблески малинового и фиолетового. Через несколько минут она совершенно забыла о ванне; это могло подождать. Вместо этого она сосредоточилась на головоломке, которая была у нее под рукой. Всего через несколько минут она начала прозревать.


КАРНИ рассказал Брендану историю как можно лучше. Как только он решился и начал с самого начала, он обнаружил, что у нее есть свой импульс, который перенес его в настоящее время без относительно небольших колебаний. Он закончил, сказав: "Я знаю, это звучит дико, но все это правда".


Брендан не поверил ни единому слову; это было заметно по его пустому взгляду. Но на лице со шрамом было нечто большее, чем недоверие. Карни не мог понять, что это было, пока Брендан не схватил его за рубашку. Только тогда он увидел глубину ярости Брендана.


"Ты не думаешь, что недостаточно того, что Кэтсо мертв, - кипел он, - ты должен прийти сюда и рассказать мне это дерьмо".


"Это правда".


"И где сейчас эти гребаные узлы?"


"Я же говорил тебе, они у старика. Он забрал их сегодня днем. Он собирается убить нас, Брен. Я знаю это".


Брендан отпустил Карни. "Скажу тебе, что я собираюсь сделать", - великодушно сказал он. "Я собираюсь забыть, что ты мне все это рассказывал".


"Ты не понимаешь..."


"Я сказал: я забуду, что ты произнес одно слово. Хорошо? А теперь просто убирайся отсюда нахуй и забери свои забавные истории с собой.


Карни не пошевелился.


"Ты меня слышишь?" Крикнул Брендан. Карни заметил предательскую полноту в уголках глаз Брендана. Гнев был маскировкой - едва адекватной - для горя, которое у него не было механизма предотвратить. В нынешнем настроении Брендана ни страх, ни доводы не убедили бы его в правде. Карни встал.


"Мне жаль", - сказал он. "Я пойду".


Брендан покачал головой, лицом вниз. Он больше не поднимал ее, а предоставил Карни самому выбираться. Теперь был только Рэд; он был последней инстанцией в апелляционном суде. Историю, рассказанную сейчас, можно было бы рассказать снова, не так ли? Повторить было бы легко. Уже прокручивая слова в голове, он оставил Брендана наедине с его слезами.


АНЕЛИЗА услышала, как Ред вошел через парадную дверь; услышала, как он выкрикнул какое-то слово; услышала, как он произнес его снова. Слово было знакомым, но ей потребовалось несколько секунд лихорадочных раздумий, чтобы узнать в нем свое собственное имя.


"Анелиза!" - снова позвал он. "Где ты?"


Нигде, подумала она. Я женщина-невидимка. Не ищи меня. Пожалуйста, Боже, просто оставь меня в покое. Она прижала руку ко рту, чтобы унять стук зубов. Она должна была оставаться абсолютно неподвижной, абсолютно беззвучной. Если бы она пошевелилась хотя бы на волосок, он услышал бы ее и пришел за ней. Единственная безопасность заключалась в том, чтобы свернуться в крошечный комочек и закрыть рот ладонью.


Рэд начала подниматься по лестнице. Несомненно, Анелиза была в ванне, напевая себе под нос. Женщина любила воду, как мало что другое. Для нее не было редкостью проводить часы под водой, ее груди выныривали на поверхность, как два острова мечты. В четырех шагах от лестничной площадки он услышал шум в коридоре внизу - кашель или что-то похожее. Она играла с ним в какую-то игру? Он развернулся и спустился, двигаясь теперь более скрытно. Почти у подножия лестницы его взгляд упал на кусок шнура, оброненный на одной из ступенек. Он поднял его и ненадолго задумался над единственным узлом на его длине, прежде чем шум раздался снова. На этот раз он не стал притворяться перед самим собой, что это была Анелиза. Он затаил дыхание, ожидая очередной подсказки из коридора. Когда ничего не появилось, он порылся сбоку в ботинке и вытащил свой складной нож, оружие, которое он носил при себе с нежного одиннадцатилетнего возраста. Оружие подростка, как посоветовал ему отец Анелизы. Но сейчас, направляясь по коридору в гостиную, он благодарил святого покровителя клинков, что не последовал совету старого преступника.


В комнате было сумрачно. В доме царил вечер, ставни закрывали окна. Рэд долго стоял в дверях, с тревогой наблюдая за происходящим внутри. Затем шум повторился; на этот раз не один звук, а целая серия. Теперь он с облегчением понял, что источником звука был не человек. Скорее всего, это была собака, раненная в драке. Звук доносился не из комнаты напротив, а из кухни за ее пределами. Его мужество подкреплялось тем фактом, что незваный гость был всего лишь животным, он потянулся к выключателю и включил свет.


Череда событий, которые он инициировал при этом, происходили в захватывающей дух последовательности, которая занимала не более дюжины секунд, но он проживал каждое из них в мельчайших деталях. В первую секунду, когда зажегся свет, он увидел, как что-то движется по кухонному полу; в следующую он уже шел к этому предмету, все еще держа в руке нож. Третья вывела животное - предупрежденное о планируемой агрессии - из укрытия. Оно побежало ему навстречу, размытое пятно блестящей плоти. Его внезапная близость была ошеломляющей: его размеры, жар от его дымящегося тела, его огромный рот, извергающий дыхание, похожее на гниль. Красному потребовались четвертая и пятая секунды, чтобы избежать первого выпада, но на шестой он настиг его. Его ободранные руки вцепились в его тело. Он полоснул ножом и открыл в нем рану, но она закрылась и заключила его в смертельные объятия. Скорее случайно, чем намеренно, лезвие вонзилось в его плоть, и горячая жидкость плеснула в лицо Торреду. Он едва заметил. Истекли его последние три секунды. Скользкое от крови оружие выскользнуло из его рук и осталось вонзенным в зверя. Безоружный, он попытался высвободиться из объятий, но прежде чем он смог выскользнуть из-под удара, огромная незаконченная голова прижалась к нему - пасть превратилась в туннель - и сделала один глубокий вдох из его легких. Это было единственное дыхание, которым обладал Ред. Его мозг, лишенный кислорода, устроил фейерверк в честь его неминуемого ухода: римские свечи, звездные раковины, колеса Кэтрин. Вся пиротехника была слишком краткой,. слишком рано, тьма.


Наверху Анелиза прислушивалась к хаосу звуков и пыталась собрать их воедино, но не могла. Однако, что бы ни случилось, все закончилось в тишине. Рэд не пришел ее искать. Но и зверь тоже. Возможно, подумала она, они убили друг друга. Простота этого решения понравилась ей. Она подождала в своей комнате, пока голод и скука не взяли верх над тревогой, а затем спустилась вниз. Ред лежал там, где его уронил второй отпрыск корда, его глаза были широко открыты, чтобы наблюдать за фейерверком. Сам зверь сидел на корточках в дальнем углу комнаты, превратившись в руины, Увидев это, она попятилась от тела Реда к двери. Он не делал попыток приблизиться к ней, а просто следил за ней глубоко посаженными глазами, его дыхание было хриплым, немногочисленные движения вялыми.


Она решила, что пойдет искать своего отца, и выбежала из дома, оставив входную дверь приоткрытой.


Полчаса спустя, когда Карни прибыл, дверь все еще была приоткрыта. Хотя он твердо намеревался отправиться прямо к Реду домой после того, как покинул Брендана, его мужество поколебалось. Вместо этого он побрел - без сознательного планирования - к мосту через Арчуэй-роуд. Он долго стоял там, наблюдая за движением внизу и отпивая из полбутылки водки, которую купил на Холлоуэй-роуд. Покупка лишила его наличных, но спиртное на пустой желудок оказалось действенным и прояснило его мышление. Они все умрут, заключил он. Возможно, в первую очередь он был виноват в краже шнура. Более вероятно, что Поуп все равно наказал бы их за преступления против его личности. Лучшее, на что они могли сейчас надеяться - он мог надеяться, - это капля понимания. Этого было бы почти достаточно, решил его затуманенный духом мозг: просто умереть в чуть меньшем неведении о тайнах, чем он был рожден. Ред бы понял.


Теперь он стоял на ступеньке и звал мужчину по имени. Ответного крика не последовало. Водка в его организме сделала его дерзким, и, снова позвав Реда, он вошел в дом. Коридор был погружен в темноту, но в одной из дальних комнат горел свет, и он направился к ней. Атмосфера в доме была душной, как внутри оранжереи. В гостиной стало еще теплее, где Ред отдавал тепло тела в воздух.


Карни смотрел на него сверху вниз достаточно долго, чтобы заметить, что он держит веревку в левой руке и что на ней остался только один узел. Возможно, Поуп был здесь и по какой-то причине оставил узлы позади. Как бы это ни случилось, их присутствие в руке Рэда давало шанс на жизнь. На этот раз, подходя к телу, он поклялся, что уничтожит пуповину раз и навсегда. Сожги это и развей пепел по всем ветрам. Он наклонился, чтобы забрать это из рук Рэда. Оно почувствовало его близость и, скользкое от крови, выскользнуло из руки мертвеца и поднялось в руку Карни, где вплелось в его пальцы, оставляя за собой след. Карни с отвращением уставился на последний узел. Процесс, для начала которого ему потребовалось столько кропотливых усилий, теперь набрал обороты. Когда развязался второй узел, третий практически развязался сам. Очевидно, для этого все еще требовался человек-агент - иначе почему оно с такой готовностью прыгнуло ему в руки?- но оно уже было близко к разгадке своей собственной загадки. Было необходимо, чтобы он уничтожил его быстро, пока это не увенчалось успехом.


Только тогда он осознал, что был не один. Кроме мертвых, рядом были живые. Он оторвал взгляд от прыгающей кучки людей, когда кто-то заговорил с ним. Слова не имели смысла. Вряд ли это были слова вообще, скорее последовательность оскорбленных звуков. Карни вспомнил дыхание существа на тропинке и двусмысленность чувств, которые оно в нем вызвало. Теперь та же двусмысленность снова тронула его. С нарастающим страхом пришло ощущение, что голос зверя говорит о потере, на каком бы языке оно ни говорило. В нем шевельнулась жалость.


"Покажи себя", - сказал он, не зная, поймет это или нет.


Прошло несколько трепетных ударов сердца, а затем оно появилось из дальней двери. В гостиной было хорошо освещено, и зрение Карни было острым, но анатомия зверя не поддавалась его пониманию. В его освежеванном, трепещущем облике было что-то обезьянье, но отрывочное, как будто он родился преждевременно. Его пасть открылась, чтобы произнести другой звук. Его глаза, спрятанные под кровоточащей плитой лба, были непроницаемы. Он начал ковылять из своего укрытия через комнату к нему, каждый его неуверенный шаг искушал его проявить трусость. Когда он добрался до трупа Рэда, то остановился, поднял одну из своих оборванных конечностей и указал на место на изгибе шеи. Карни увидел нож - как он догадался, принадлежавший Рэду. Было ли это попыткой оправдать убийство, подумал он?


"Кто ты?" он задал это. Тот же вопрос.


Он покачал своей тяжелой головой взад-вперед. Долгий, низкий стон вырвался из его рта. Затем, внезапно, он поднял руку и указал прямо на Карни. При этом свет полностью падал на его лицо, и Карни смог разглядеть глаза под нависшими бровями: два драгоценных камня, застрявших в израненном шаре его черепа. Их блеск и ясность перевернули желудок Карни. И все же они указывали на него.


"Чего ты хочешь?" он спросил это. "Скажи мне, чего ты хочешь.


Оно уронило оторванную конечность и попыталось перешагнуть через тело к Карни, но у него не было возможности прояснить свои намерения. Крик от входной двери заставил его застыть на месте.


"Кто-нибудь дома?" - спросил "инкуайрер", желая знать, что на его лице отразилась паника - слишком человеческие глаза закатились в воспаленных глазницах - и он отвернулся, отступая в сторону кухни. Посетитель, кем бы он ни был, позвал снова; его голос звучал ближе. Кэми уставился на труп и на свою окровавленную руку, перебирая варианты, затем направился через комнату и через дверь на кухню. Чудовище уже ушло. Задняя дверь была широко открыта. Позади себя Карни услышал, как посетитель произнес какую-то полуформулированную молитву при виде останков Рэда. Он заколебался в тени. Был ли этот тайный побег мудрым? Разве это не сделало больше для его обвинения, чем остаться и попытаться найти путь к истине? Узел, все еще шевелящийся в его руке, окончательно определил его. Его уничтожение должно было быть его приоритетом. В гостиной посетитель набирал номер службы экстренной помощи. Используя свой панический монолог в качестве прикрытия, Карни прокрался оставшиеся ярды до задней двери и скрылся.


"ТЕБЕ кто-то звонил", - крикнула его мать с верхней площадки лестницы. - "Он будил меня уже дважды.


Я сказал ему, что не...


"Прости, мам. Кто это был?"


"Не сказал бы. Я сказал ему не перезванивать. Скажи ему, если он позвонит снова, я не хочу, чтобы люди звонили в это время ночи. Некоторым людям приходится вставать утром на работу."


"Да, мама.


Его мать исчезла с лестничной площадки и вернулась в свою одинокую постель; дверь закрылась. Карни стоял, дрожа, в коридоре внизу, его рука сжимала узел в кармане. Оно все еще двигалось, переворачиваясь снова и снова на его ладони, ища больше пространства, каким бы маленьким оно ни было, чтобы освободиться. Но он не давал ему свободы. Он порылся в поисках водки, которую купил ранее вечером, одной рукой открутил крышку с бутылки и выпил. Когда он сделал второй, неприятный глоток, зазвонил телефон. Он поставил бутылку и поднял трубку.


"Алло?"


Звонивший находился в телефонной будке. Прозвучал звуковой сигнал, деньги были внесены, и голос произнес: "Карни?"


"Да?"


"Ради Бога, он собирается убить меня.


"Кто это?"


"Брендан". Голос был совсем не похож на голос Брендана; слишком пронзительный, слишком испуганный. "Он убьет меня, если ты не придешь.


"Папа Римский? Это Папа Римский?"


"Он не в своем уме. Ты должен прийти на свалку, на вершину холма. Отдай ему..."


Линия оборвалась. Карни положил трубку. В его руке шнур выделывал акробатические трюки. Он разжал руку. В тусклом свете с лестничной площадки мерцал оставшийся узел. В его сердце, как и в сердцевине двух других узлов, обещали появиться цветные отблески. Он снова сжал кулак, взял бутылку водки и вышел обратно.


Когда-то на верфи крушения обитал крупный и вечно раздраженный доберман-пинчер, но прошлой весной у собаки развилась опухоль, и она растерзала своего владельца. Впоследствии она была уничтожена, и замену не купили. Следовательно, стену из гофрированного железа было легко пробить. Карни перелез через нее и спустился на усыпанную шлаком и гравием землю с другой стороны. Прожектор у главных ворот освещал коллекцию автомобилей, как отечественных, так и коммерческих, которая была собрана во дворе. Большинство из них было вне спасения: ржавые грузовики и автоцистерны, автобус, который, по-видимому, на скорости врезался в низкий мост, галерея автомобилей, выстроенных в ряд или наваленных друг на друга, каждая из которых стала жертвой аварии. Начав с ворот, Карни начал систематический обыск двора, изо всех сил стараясь ступать тихо, но он не смог найти никаких признаков Поупа или его пленника в северо-западном конце двора. С узлом в руке он начал продвигаться вдоль ограды, обнадеживающий свет у ворот тускнел с каждым его шагом. Пройдя несколько шагов, он заметил языки пламени между двумя машинами. Он остановился и попытался истолковать замысловатую игру тени и света от костра. Позади себя он услышал движение и обернулся, с каждым ударом сердца ожидая крика, удара. Ничего не последовало. Он осмотрел двор за своей спиной - изображение желтого пламени плясало на его сетчатке, - но то, что двигалось, теперь снова замерло.


"Брендан?" прошептал он, оглядываясь на огонь.


В тени перед ним шевельнулась фигура, Брендан вывалился наружу и упал на колени в золу в нескольких футах от того места, где стоял Карни. Даже в обманчивом свете Карни мог видеть, что Брендану досталось худшее наказание. Его рубашка была испачкана пятнами, слишком темными, чтобы быть чем-то иным, кроме крови. Его лицо было искажено настоящей болью или предвкушением ее. Когда Карни подошел к нему, он шарахнулся, как побитое животное.


"Это я. Это Карни".


Брендан поднял свою разбитую голову. - Заставь его остановиться.


"Все будет хорошо".


"Заставь его остановиться. Пожалуйста".


Руки Брендана потянулись к шее. Веревочный ошейник охватывал его горло. От него в темноту между двумя машинами уходил поводок. Там, держа другой конец поводка, стоял Поуп. Его глаза мерцали в тени, хотя у них не было источника, из которого можно было бы извлечь свет.


"Ты поступил мудро, придя", - сказал Поуп. "Я бы убил его".


"Отпусти его", - сказал Карни.


Поуп покачал головой. "Сначала узел". Он вышел из укрытия. Почему-то Карни ожидал, что он сбросит личину изгоя и покажет свое истинное лицо - каким бы оно ни было, - но он этого не сделал. Он был одет в ту же поношенную одежду, что и всегда, но его контроль над ситуацией был неоспорим. Он коротко дернул за веревку, и Брендан рухнул, задыхаясь, на землю, тщетно дергая руками за петлю, захлестнувшую его горло.


"Прекрати это", - сказал Карни. "Я поймал узел, черт бы тебя побрал. Не убивай его".


"Принеси это мне".


Как раз в тот момент, когда Карни сделал шаг к старику, в лабиринте двора раздался крик. Карни узнал этот звук; Поуп узнал его тоже. Это был, без сомнения, голос освежеванного зверя, который убил Реда, и он был совсем рядом. Перепачканное лицо Поупа вспыхнуло новой настойчивостью.


"Быстро!" - сказал он, - "или я убью его". Он вытащил из кармана пиджака разделочный нож. Потянув за поводок, он подозвал Брендана поближе.


Жалоба зверя усилилась.


"Узел!" Сказал Поуп. "Ко мне!" Он шагнул к Брендану и приставил лезвие к коротко остриженной голове пленника.


"Не надо, - сказал Карни, - просто возьми узел". Но прежде чем он успел сделать еще один вдох, что-то шевельнулось в уголке его глаза, и обжигающая хватка схватила его за запястье. Поуп издал гневный крик, и Карни, обернувшись, увидел, что алый зверь рядом с ним смотрит на него затравленным взглядом. Карни боролся, чтобы ослабить хватку, но покачал своей изуродованной головой.


"Убей это!" Крикнул Поуп. "Убей это!"


Зверь взглянул на Поупа, и впервые Карни увидел недвусмысленное выражение в его бледных глазах: неприкрытую ненависть. Затем Брендан издал резкий крик, и Карни посмотрел в его сторону как раз вовремя, чтобы увидеть, как нож для потрошения вонзается ему в щеку. Поуп убрал лезвие и позволил телу Брендана упасть вперед. Прежде чем оно коснулось земли, он направился к Карни, в каждом шаге сквозило намерение убить. Зверь со страхом в горле отпустил руку Карни как раз вовремя, чтобы тот успел уклониться от первого выпада Поупа. Зверь и человек разделились и убежали. Каблуки Кэми заскользили по рыхлой золе, и на мгновение он почувствовал тень Поупа на себе, но соскользнул с пути второго разреза с запасом в миллиметрах.


"Ты не сможешь выбраться", - услышал он хвастовство Поупа на бегу. Старик был настолько уверен в своей ловушке, что даже не бросился в погоню. "Ты на моей территории, мальчик. Выхода нет."


Карни нырнул в укрытие между двумя машинами и начал пробираться обратно к воротам, но каким-то образом потерял всякую ориентацию. Один ряд ржавых корпусов привел к другому, настолько похожему, что его невозможно было отличить. Куда бы ни привел его лабиринт, выхода, казалось, не было. Он больше не мог видеть лампу у ворот или костер Поупа в дальнем конце двора. Все это было одним охотничьим угодьем, и он был добычей. И куда бы ни вел его этот дедальский путь, голос Поупа сопровождал его так же близко, как биение его сердца. "Отдай узел, мальчик", - сказал он. "Отдай его, и я не буду кормить тебя твоими глазами.


Карни был в ужасе; но он чувствовал, что таким же был и Поуп. Шнур не был орудием убийства, как всегда считал Карни. Какой бы ни была рифма или причина, старик не владел ею в совершенстве. В этом факте заключался тот ничтожный шанс, который оставался у него на выживание. Пришло время развязать последний узел - развязать его и принять последствия. Могут ли они быть хуже, чем смерть от рук Поупа?


Карни нашел подходящее убежище рядом с сгоревшим грузовиком, опустился на корточки и разжал кулак. Даже в темноте он чувствовал, как узел распутывается сам по себе. Он помогал этому, как мог.


Снова заговорил Поуп. "Не делай этого, мальчик", - сказал он, изображая человечность. "Я знаю, о чем ты думаешь, и поверь мне, это будет твоим концом".


Казалось, что у Карни на руках выросли большие пальцы, что больше не соответствовало задаче. Его разум представлял собой галерею портретов смерти: Кэтсо на дороге, Рэд на ковре, Брендан выскальзывает из хватки Поупа, когда нож выскользнул из его головы. Он отогнал образы, приводя в порядок свой осажденный разум, насколько мог. Поуп сократил свой монолог. Теперь единственным звуком во дворе был отдаленный гул уличного движения; он доносился из мира, который Карни сомневался, что увидит снова. Он возился с узлом, как человек с пригоршней ключей у запертой двери, пробуя один, потом следующий, потом еще один, все это время зная, что ночь давит ему на спину. "Быстрее, быстрее", убеждал он себя. Но прежняя ловкость совершенно покинула его.


А затем раздалось шипение рассекаемого воздуха, и Поуп нашел его - с торжествующим выражением лица он наносил смертельный удар. Карни перекатился с корточек, но лезвие задело его предплечье, открыв рану, которая тянулась от плеча до локтя. Боль сделала его быстрым, и второй удар пришелся по кабине грузовика, вызвав искры, а не кровь. Прежде чем Поуп успел нанести еще один удар, Карни увернулся, из его руки хлестала кровь. Старик бросился в погоню, но Карни оказался проворнее. Он нырнул за один из автобусов и, пока Поуп, тяжело дыша, бежал за ним, нырнул в укрытие под транспортным средством. Поуп пробежал мимо, когда Карни подавил всхлип от боли. Полученная им рана фактически вывела из строя его левую руку. Прижав руку к телу, чтобы свести к минимуму нагрузку на порезанную мышцу, он попытался закончить ужасную работу, которую начал с узлом, используя зубы вместо второй руки. Перед ним появлялись всполохи белого света; потеря сознания была не за горами. Он дышал глубоко и ровно через ноздри, пока его лихорадочные пальцы тянули узел. Он больше не мог видеть и почти не чувствовал веревку в своей руке. Он работал вслепую, как и на тропинке, и теперь, как и тогда, его инстинкты начали работать на него. Узел начал танцевать у его губ, жаждая освобождения. Это было всего в нескольких шагах от решения.


В своей набожности он не заметил, как к нему потянулась рука, пока его не вытащили из святилища, и он не посмотрел в сияющие глаза Поупа.


"Больше никаких игр", - сказал старик и ослабил хватку Карни, чтобы вырвать веревку у него из зубов. Карни попытался отодвинуться на несколько мучительных дюймов, чтобы избежать хватки Поупа, но боль в руке искалечила его. Он упал на спину, вскрикнув при ударе.


"Вырви свои глаза", - сказал Поуп, и нож опустился. Однако ослепляющий удар так и не был нанесен. Раненая фигура появилась из-за спины старика и схватила его за полы габардина. Поуп мгновенно восстановил равновесие и развернулся, нож настиг его противника, и Карни открыл затуманенные болью глаза, чтобы увидеть, как освежеванное чудовище отшатывается назад, его щека рассечена до кости. Поуп довел бойню до конца, но Карни не стал ждать, чтобы посмотреть. Он потянулся за покупками на обломках и с трудом поднялся на ноги, узел все еще был зажат в зубах. Позади него Поуп выругался, и Карни понял, что отказался от убийства, чтобы последовать за ним. Зная, что погоня уже проиграна, он, пошатываясь, выбрался из-за машин на открытый двор. В какой стороне были ворота? Он понятия не имел. Его ноги принадлежали комику, а не ему самому. Они были с резиновыми соединениями, бесполезными для всего, кроме падений. Два шага вперед, и его колени подкосились. Ему навстречу донесся запах пропитанной бензином золы.


В отчаянии он поднес здоровую руку ко рту. Его пальцы нащупали петлю из шнура. Он потянул, сильно, и чудесным образом развязался последний узел. Он выплюнул веревку изо рта, когда нарастающий жар обжег его губы. Она упала на землю, ее последняя печать была сломана, и из ее сердцевины материализовался последний из ее пленников. Он появился на пепле, как болезненный младенец, с рудиментарными конечностями, лысой головой, слишком большой для иссохшего тела, плоть которого была бледной до прозрачности. Он взмахнул парализованными руками в тщетной попытке выпрямиться, когда Поуп шагнул к нему, горя желанием перерезать его беззащитное горло. Что бы Карни ни надеялся, начиная с третьего узла, это не был этот обрывок жизни - это вызвало у него отвращение.


И затем оно заговорило. Его голос был не хнычущим младенцем, а голосом взрослого мужчины, хотя и произнесенным устами младенца.


"Ко мне!" - звало оно. "Быстро".


Когда Поуп наклонился, чтобы убить ребенка, воздух во дворе наполнился зловонием грязи, а тени извергли колючее существо с низким брюхом, которое заскользило по земле к нему. Поуп отступил назад, когда существо - такое же незаконченное в своем рептильном роде, как и его обезьяноподобный брат, - приблизилось к странному младенцу. Карни полностью ожидал, что оно проглотит этот кусочек, но бледное дитя приветственно подняло руки, когда чудовище из первого узла обвилось вокруг него. При этом второй зверь показал свою ужасную морду, постанывая от удовольствия. Он возложил свои руки на ребенка и поднял истощенное тело в свои широкие объятия, завершая нечестивую семью рептилии, обезьяны и ребенка.


Однако союз еще не закончился. Даже когда три существа собрались, их тела начали истираться, распадаясь на ленты пастельной материи. И даже когда их анатомия начала распадаться, нити начинали приобретать новую конфигурацию, нить переплеталась с нитью. Они завязывали еще один узел, случайный и в то же время неизбежный; гораздо более сложный, чем тот, к которому прикасался Карни. Новая и, возможно, неразрешимая головоломка складывалась из кусочков старой, но там, где они были в зачаточном состоянии, эта была законченной и цельной. Хотя что; что?


Когда клубок нервов и мышц приблизился к своему окончательному состоянию, Поуп воспользовался моментом. Он бросился вперед, его лицо было диким в блеске союза, и вонзил свой разделочный нож в сердце узла. Но атака была не вовремя. От тела отделилась светящаяся лента и обернулась вокруг запястья Поупа. Габардин воспламенился. Плоть Поупа начала гореть. Он взвизгнул и выронил оружие. Конечность отпустила его, вернувшись в плетение и оставив старика отшатываться назад, прижимая к себе дымящуюся руку. Он выглядел так, словно терял рассудок; он жалобно покачал головой взад-вперед. На мгновение его глаза нашли Карни, и в них снова появился проблеск лукавства. Он потянулся к раненой руке мальчика и крепко обнял его. Карни закричал, но Поуп, не обращая внимания на своего пленника, оттащил Карни от того места, где сплетение близилось к концу, в безопасное место лабиринта.


"Он не причинит мне вреда, - говорил себе Поуп, - только не с тобой. Всегда питал слабость к детям". Он подтолкнул Карни вперед. "Просто забери бумаги... и уходи.


Карни едва знал, жив он или мертв. У него не осталось сил отбиваться от Поупа. Он просто шел со стариком, большую часть времени ползком, пока они не достигли места назначения Поупа: машины, которая была погребена за кучей ржавых транспортных средств. У нее не было колес. Куст, проросший сквозь шасси, занимал водительское сиденье. Поуп открыл заднюю дверь, удовлетворенно пробормотав что-то, и наклонился в салон, оставив Карни привалившимся к крылу. Потеря сознания была на расстоянии дразнящего момента; Карни жаждал этого. Но Поупу он еще пригодился . Доставая маленькую книжечку из ниши под пассажирским сиденьем, Поуп прошептал: "Теперь нам нужно идти. У нас есть дело". Карни застонал, когда его подтолкнули вперед.


"Закрой рот", - сказал Поуп, обнимая его. - "У моего брата есть уши".


"Брат?" Пробормотал Карни, пытаясь осмыслить то, что проговорился Поуп.


"Заворожен, - сказал Поуп, - пока ты".


"Звери", - пробормотал Карни, и смешанные образы рептилий и обезьян напали на него.


"Человек", - ответил Поуп. "Эволюция - это узел, мальчик".


- Человек, - сказал Карни, и когда слоги слетели с его губ, его воспаленные глаза заметили блестящую фигуру на машине за спиной его мучителя. Да, это был человек. Все еще влажный после своего возрождения, его тело покрыто унаследованными ранами, но торжествующий человек. Поуп увидел узнавание в глазах Карни. Он схватил его и собирался использовать обмякшее тело в качестве щита, когда вмешался его брат. Вновь обретенный человек нагнулся с высоты крыши и схватил Поупа за его узкую шею. Старик взвизгнул и вырвался, бросившись прочь по пеплу, но другой с воем погнался за ним, преследуя его вне досягаемости Карни.


Издалека Карни услышал последнюю мольбу Поупа, когда его брат догнал его, а затем слова переросли в крик, равного которому Карни надеялся никогда больше не услышать. После этого наступила тишина. Брат не вернулся; за что, несмотря на любопытство, Карни был благодарен.


Когда несколько минут спустя он собрался с силами, чтобы выбраться со двора - у ворот снова горел свет, служивший маяком для сбитых с толку, - он обнаружил Поупа лежащим лицом вниз на гравии. Даже если бы он обладал достаточной силой, которой у него не было, небольшое состояние не смогло бы убедить Карни перевернуть тело. Достаточно, чтобы увидеть, как руки мертвеца вцепились в землю в его мучениях, и как яркие кольца внутренностей, когда-то так аккуратно скрученные в животе, вывалились из-под него. Книга, которую Поуп с таким трудом добыл, лежала рядом с ним. Карни наклонился, у него кружилась голова, чтобы поднять его. Он чувствовал, что это была небольшая компенсация за ночь ужасов, которую он пережил. Ближайшее будущее принесет вопросы, на которые он никогда не надеялся ответить, обвинения, от которых у него было жалко мало защиты. Но при свете лампы у ворот он обнаружил, что испачканные страницы принесли ему больше пользы, чем он ожидал. Здесь, переписанные аккуратным почерком и сопровожденные замысловатыми диаграммами, были теоремы забытой науки Поупа: конструкции узлов для обеспечения любви и завоевания статуса; зацепки, разделяющие души и связывающие их; для создания состояний и детей; для разрушения мира.


После краткого прочтения он перелез через ворота и выбрался на улицу. В такой поздний час она была пустынна. В жилом комплексе напротив горело несколько огней; комнаты, где больные пережидали часы до утра. Вместо того, чтобы больше ни о чем расспрашивать свои измученные конечности, Карни решил подождать там, где он был, пока не сможет остановить машину, которая отвезет его туда, где он сможет рассказать свою историю. У него было чем заняться. Хотя его тело онемело, а голова кружилась, он чувствовал себя более ясным, чем когда-либо. Он пришел к тайнам на страницах запрещенной книги Поупа как к оазису. Напившись до отвала, он с редким воодушевлением предвкушал предстоящее паломничество.


ПОЛИТИЧЕСКОЕ ТЕЛО


ВСЯКИЙ раз, когда Чарли Джордж просыпался, его руки замерзали, возможно, ему было слишком жарко под одеялами, и ему приходилось перекладывать пару на ту сторону кровати, где спала Эллен. Возможно, он даже встанет, все еще полусонный, и проковыляет на кухню, чтобы налить себе стакан яблочного сока со льдом. Затем возвращается в постель, ложится рядом с нежным полумесяцем Эллен, чтобы позволить сну окутать его. Тогда они подождут, пока его глаза не закроются, а дыхание не станет ровным, как часы, и они не будут уверены, что он крепко спит. Только тогда, когда они знали, что сознание ушло, они осмеливались снова начать свою тайную жизнь.


ВОТ уже несколько месяцев Чарли просыпался с неприятной болью в запястьях и кистях.


"Сходи к врачу", - говорила ему Эллен, как всегда бесчувственная. "Почему бы тебе не сходить к врачу?"


Он ненавидел врачей, вот почему. Кто в здравом уме стал бы доверять тому, кто сделал профессию, копаясь в больных людях?


"Наверное, я слишком много работал", - сказал он себе.


"Какой-то шанс", - пробормотала Эллен.


Конечно, это было наиболее вероятным объяснением. По профессии он был упаковщиком; он работал руками весь день напролет. Они устали. Это было вполне естественно.


"Перестань волноваться, Чарли, - сказал он однажды утром своему отражению, придавая лицу немного жизни. - твои руки пригодны для чего угодно".


Итак, ночь за ночью распорядок был один и тот же. Это звучит так: Джорджи спят бок о бок в своей супружеской постели. Он лежит на спине и тихонько похрапывает; она свернулась калачиком слева от него. Голова Чарли покоится на двух толстых подушках. Его челюсть слегка приоткрыта, и под простреленными венами веками его глаза просматривают какое-то приснившееся приключение. Возможно, сегодня вечером пожарный, возможно, героический рывок в сердце какого-нибудь горящего борделя. Он видит довольные сны; иногда хмурится, иногда ухмыляется.


Под простыней происходит какое-то движение. Кажется, медленно, осторожно руки Чарли выползают из теплой постели на свежий воздух. Их указательные пальцы сплетаются, как головки гвоздей, когда они встречаются на его волнистом животе. Они обнимают друг друга в знак приветствия, как товарищи по оружию. Чарли стонет во сне. Бордель рухнул на него. Руки мгновенно разглаживаются, изображая невинность. Через мгновение, когда его дыхание восстанавливается в ровном ритме, они начинают свой спор всерьез.


Случайный наблюдатель, копающийся в изножье кровати Джорджей, мог бы воспринять этот обмен репликами как признак какого-то психического расстройства у Чарли. То, как его руки дергаются и хватаются друг за друга, то поглаживают друг друга, то, кажется, борются. Но в их движениях явно есть какой-то код или последовательность, какими бы судорожными они ни были. Можно было бы подумать, что спящий человек был глухонемым и разговаривал во сне. Но руки не говорят на узнаваемом языке жестов; они и не пытаются общаться ни с кем, кроме друг друга. Это тайная встреча, проводимая исключительно руками Чарли. Там они пробудут всю ночь, устроившись на животе, замышляя заговор против политического тела.


ЧАРЛИ не был полностью в неведении относительно мятежа, который кипел в его жилах. У него было смутное подозрение, что что-то в его жизни было не совсем правильно. У него все чаще возникало ощущение, что он отрезан от обычного опыта, все больше становясь зрителем ежедневных (и ночных) ритуалов жизни, а не участником. Возьмем, к примеру, его личную жизнь.


Он никогда не был великим любовником, но и не чувствовал, что ему есть за что извиняться. Эллен, казалось, была довольна его вниманием. Но в эти дни он чувствовал себя отстраненным от этого акта. Он наблюдал, как его руки путешествуют по Эллен, прикасаясь к ней со всем известным им интимным мастерством, и он наблюдал за их маневрами как бы с большого расстояния, не в силах насладиться ощущениями тепла и влажности. Не то чтобы его пальцы были менее подвижными. Совсем наоборот. Недавно Эллен стала целовать его пальцы и говорить, какие они ловкие. Ее похвала не успокоила его ни на йоту. Если уж на то пошло, ему стало еще хуже от мысли, что его руки доставляют такое удовольствие, когда он ничего не чувствует.


Были и другие признаки его нестабильности. Небольшие, раздражающие признаки. Он осознал, как его пальцы выбивают боевые ритмы на коробках, которые он запечатывал на фабрике, и как его руки стали ломать карандаши, разламывая их на мелкие кусочки, прежде чем он полностью осознал, что он (они) делает, оставляя осколки дерева и графита разбросанными по полу упаковочного цеха.


Самым неловким было то, что он обнаружил, что держится за руки с совершенно незнакомыми людьми. Это происходило трижды. Один раз на автобусной остановке и дважды в лифте на фабрике. Это было, сказал он себе, не более чем примитивное желание держаться за другого человека в меняющемся мире; это было лучшее объяснение, которое он мог придумать. Какова бы ни была причина, это чертовски сбивало с толку, особенно когда он обнаружил, что тайком держится за руку со своим собственным бригадиром. Хуже того, рука другого мужчины сжала руку Чарли в ответ, и мужчины обнаружили, что смотрят вниз на свои руки, как два владельца собак, наблюдающие за совокуплением своих непослушных питомцев на концах поводков.


Чарли все чаще стал разглядывать свои ладони в поисках волос. Однажды мать предупредила его, что это первый признак безумия. Не волосы, а внешний вид.


Теперь это превратилось в гонку со временем. Споря по ночам на животе, его руки очень хорошо знали, насколько критическим стало душевное состояние Чарли. Могло пройти всего несколько дней, прежде чем его буйное воображение наткнется на правду.


Так что же делать? Рискнуть досрочным увольнением со всеми возможными последствиями или позволить нестабильности Чарли идти своим собственным, непредсказуемым курсом, с шансом, что он раскроет заговор на пути к безумию? Дебаты становились все более жаркими. Левые, как всегда, были осторожны: "Что, если мы ошибаемся, это будет рэп "и после тела жизни не будет"?


"Тогда мы никогда не узнаем", - ответил бы Райт.


Левые на мгновение задумались над этой проблемой. Затем: "Как мы это сделаем, когда придет время?"


Это был неприятный вопрос, и Левый знал, что он беспокоит лидера больше, чем любой другой. "Как?" - спросит он снова, нажимая на преимущество. "Как? Как?"


"Мы найдем способ", - ответил бы Райт. "Пока это чистый порез".


"Предположим, он будет сопротивляться?"


"Человек сопротивляется руками. Его руки восстанут против него".


"И кто же из нас это будет?"


"Он использует меня наиболее эффективно, - отвечал Райт, - поэтому я должен владеть оружием. Ты пойдешь.


"Левые" какое-то время будут молчать. Они никогда не расставались все эти годы. Это была неприятная мысль.


"Позже ты сможешь вернуться за мной", - сказал бы Райт.


"Я сделаю это".


"Ты должен. Я Мессия. Без меня тебе некуда будет идти. Ты должен собрать армию, а затем прийти и забрать меня.


ПОЛИТИЧЕСКОЕ ТЕЛО 63


"На край света, если потребуется.


"Не будь сентиментальным".


Затем они обнимались, как давно потерянные братья, клянясь в вечной верности. Ах, какие беспокойные ночи, полные возбуждения от запланированного восстания. Даже днем, когда они поклялись держаться порознь, иногда было невозможно не подкрасться друг к другу в свободную минуту и не похлопать друг друга. Сказать: Скоро, скоро, сказать: Снова сегодня вечером: Я встречу тебя на его животе, сказать:


На что это будет похоже, когда мир будет принадлежать нам?


ЧАРЛИ знал, что он близок к нервному срыву. Он поймал себя на том, что время от времени поглядывает на свои руки, наблюдая за тем, как они поднимают указательные пальцы вверх, словно головы длинношеих зверей, ощупывающих горизонт. Он обнаружил, что пялится на руки других людей в своей паранойе, становясь одержимым тем, как руки говорят на своем собственном языке, независимо от намерений их владельца. Соблазнительные руки секретарши-девственницы, маниакальные руки убийцы, которого он видел по телевизору, доказывающего свою невиновность. Руки, которые предавали своих владельцев каждым жестом, противопоставляя гнев извинениям, а любовь ярости. Казалось, они были повсюду, эти признаки мятежа. В конце концов он понял, что должен с кем-нибудь поговорить, прежде чем сойдет с ума.


Он выбрал Ральфа Фрая из бухгалтерии, трезвого, не вдохновляющего человека, которому Чарли доверял. Ральф был очень понимающим.


"Ты получаешь эти вещи", - сказал он. "Я получил их, когда Ивонна ушла от меня. Ужасные нервные припадки".


"Что ты с этим сделал?"


"Видела психоаналитика. Зовут Джудвин. Тебе стоит попробовать какую-нибудь терапию. Ты станешь другим человеком ".


Чарли обдумал эту идею. "Почему бы и нет?" сказал он после нескольких оборотов. "Он дорогой?"


"Да, но он хорош. Избавил меня от дерганий, без проблем. Я имею в виду, пока я не пошел к нему, я думал, что я обычный парень с семейными проблемами. Теперь посмотри на меня, - Фрай сделал широкий жест, - у меня так много подавленных либидозных побуждений, что я не знаю, с чего начать. Он ухмыльнулся, как сумасшедший. "Но я счастлива как моллюск. Никогда не была счастливее. Дай ему попробовать; он скоро скажет тебе, что тебя заводит.


"Проблема не в сексе", - сказал Чарли Фраю.


"Поверь мне", - сказал Фрай с понимающей ухмылкой. "Проблема всегда в сексе.


НА следующий день Чарли позвонил доктору Джудвайну, ничего не сказав Эллен, и секретарша психиатра договорилась о первом сеансе. Ладони Чарли так сильно вспотели, пока он звонил по телефону, что ему показалось, что трубка вот-вот выскользнет у него из рук, но, сделав это, он почувствовал себя лучше.


Ральф Фрай был прав, доктор Джудвин был хорошим человеком. Он не смеялся ни над какими маленькими страхами, которые Чарли изливал. Совсем наоборот, он с величайшим беспокойством прислушивался к каждому слову. Это было очень обнадеживающе.


Во время их третьего совместного сеанса доктор с поразительной живостью вызвал в памяти Чарли одно особое воспоминание: руки его отца, скрещенные на его бочкообразной груди, когда он лежал в гробу; их красноватый цвет, жесткие волосы, спутанные на затылке. Абсолютная власть этих широких рук, даже после смерти, преследовала Чарли в течение нескольких месяцев после этого. И разве он не представлял, наблюдая, как тело предают перегною, что оно еще не успокоилось? Что руки даже сейчас выбивали дробь на крышке гроба, требуя, чтобы их выпустили            наружу? Думать об этом было нелепо, но раскрытие этого пошло Чарли на пользу. В ярком свете кабинета Джудвина фантазия выглядела безвкусной и нелепой. Он задрожал под пристальным взглядом доктора, протестуя против того, что свет был слишком сильным, а затем его сдуло, слишком хрупкого, чтобы выдержать пристальное внимание.


Экзорцизм оказался намного проще, чем ожидал Чарли. Все, что потребовалось, - это небольшое исследование, и эта детская чушь была вытеснена из его души, как кусок протухшего мяса из зубов. Он больше не мог там гнить. И со своей стороны Джудвин был явно доволен результатами, объяснив, когда все было сделано, что эта конкретная навязчивая идея была для него новой, и он был рад справиться с проблемой. Руки как символы отцовской власти, по его словам, не были обычным явлением. Обычно пенис преобладал в снах его пациентов, объяснил он, на что Чарли ответил, что руки всегда казались ему гораздо важнее интимных частей тела. В конце концов, они могли бы изменить мир, не так ли?


После Джудвина Чарли не переставал ломать карандаши или барабанить пальцами. На самом деле, если уж на то пошло, темп был более быстрым и настойчивым, чем когда-либо. Но он рассудил, что собаки среднего возраста не так быстро забывают свои трюки, и ему потребуется некоторое время, чтобы восстановить равновесие.


Итак, революция оставалась в подполье. Однако это был чудом избежавший гибели человек. Очевидно, времени на увиливания не оставалось. Повстанцам пришлось действовать.


Сама того не желая, именно Эллен спровоцировала последнее восстание. Это было после любовных утех поздно вечером в четверг. Жаркая ночь, хотя был октябрь, окно было приоткрыто, а занавески раздвинуты на несколько дюймов, чтобы впустить легкий ветерок. Муж и жена лежали вместе под одной простыней. Чарли уснул еще до того, как пот на его шее высох. Эллен рядом с ним все еще не спала, ее голова покоилась на твердой, как камень, подушке, глаза были широко открыты. Она знала, что сон еще долго не придет к ней этой ночью. Это будет одна из тех ночей, когда ее тело будет чесаться, и каждый бугорок в постели будет пробираться под ней, и все сомнения, которые у нее когда-либо были, будут таращиться на нее из темноты. Она хотела опорожнить мочевой пузырь (она всегда делала это после секса), но у нее не хватило силы воли встать и пойти в ванную. Чем дольше она оставляла это, тем больше ей, конечно, нужно было идти, и тем меньше она была в состоянии погрузиться в сон. Чертовски глупая ситуация, подумала она, а затем из-за своих тревог потеряла представление о том, что же это была за ситуация, которая была настолько глупой.


Чарли пошевелился во сне рядом с ней. Только его руки отдернулись. Она посмотрела ему в лицо. Во сне он был похож на херувима и выглядел моложе своего сорока одного года, несмотря на белые пряди в бакенбардах. Он нравился ей достаточно, чтобы сказать, что она любит его, как она предполагала, но не настолько, чтобы простить ему его проступки. Он был ленив, он всегда жаловался. Боли, боли. И были такие вечера, когда он приходил поздно (они недавно прекратились), когда она была уверена, что он встречается с другой женщиной. Пока она смотрела, появились его руки. Они вынырнули из-под простыни, как двое спорящих детей, для убедительности тыча пальцами в воздух.


Она нахмурилась, не совсем веря в то, что видит. Это было похоже на просмотр телевизора с выключенным звуком, немого шоу для восьми пальцев и двух больших. Пока она с изумлением смотрела, руки Чарли взобрались по бокам тела и откинули простыню с его живота, обнажив волосы, которые густели у его половых органов. Его шрам от аппендикса, более блестящий, чем окружающая кожа, отражал свет. Там, на животе, казалось, лежали его руки.


Спор между ними был особенно яростным сегодня вечером. Левые, всегда более консервативные из них двоих, настаивали на отсрочке даты увольнения, но Правые не могли ждать. Утверждалось, что пришло время испытать свои силы против тирана и свергнуть тело раз и навсегда. Как бы то ни было, решение больше не зависело от них.


Эллен подняла голову с подушки, и они впервые почувствовали на себе ее взгляд. Они были слишком увлечены своим спором, чтобы заметить ее. Теперь, наконец, их заговор был раскрыт.


"Чарли. ." . она шипела в ухо тирану: "Прекрати это, Чарли. Прекрати".


Правая рука подняла указательный и средний пальцы, почуяв ее присутствие.


"Чарли", - снова сказала она. Почему он всегда так крепко спал?


"Чарли ..." она встряхнула его сильнее, когда Правая постучала по левой, привлекая внимание к пристальному взгляду женщины. "Пожалуйста, Чарли, очнись".


Без предупреждения Правая прыгнула; Левая отстала не более чем на мгновение. Эллен еще раз выкрикнула имя Чарли, прежде чем они сомкнулись у нее на горле.


Во сне Чарли находился на невольничьем корабле; декорациями его снов часто были "Б. де Милль экзотика". В этой эпопее его руки были скованы вместе, и его тащили к плахе за кандалы, чтобы наказать за какой-то нераскрытый проступок. Но теперь, внезапно, ему приснилось, что он хватает капитана за его тонкое горло. Вокруг него раздались вопли рабов, поощрявших удушение. Капитан, внешне мало чем отличавшийся от доктора Джудвайна, умолял его остановиться высоким и испуганным голосом. Это был почти женский голос; голос Эллен. "Чарли!" - пискнул он. - "Не надо!" Но его глупые жалобы только заставили Чарли трясти мужчину сильнее, чем когда-либо, и он чувствовал себя настоящим героем, когда рабы, чудесным образом освобожденные, собрались вокруг него ликующей толпой, чтобы посмотреть на последние минуты жизни своего хозяина.


Капитан, чье лицо побагровело, только успел пробормотать "Ты убиваешь меня" , прежде чем большие пальцы Чарли в последний раз вонзились ему в шею и отправили мужчину на тот свет. Только тогда, сквозь дымку сна, он осознал, что у его жертвы, хотя и мужского пола, не было Адамова яблока. И теперь корабль начал удаляться вокруг него, увещевающие голоса теряли свою ярость. Его глаза открылись, и он увидел, что стоит на кровати в пижамных штанах, держа Эллен на руках. Ее лицо было темным и покрыто густыми белыми пятнами слюны. Ее язык высунулся изо рта. Ее глаза все еще были открыты, и на мгновение показалось, что в них есть жизнь, выглядывающая из-под опущенных век. Затем окна опустели, и она вообще вышла из дома.


Жалость и ужасное сожаление охватили Чарли. Он попытался отпустить ее тело, но его руки отказались разжать ее горло. Его большие пальцы, теперь уже совершенно бессмысленные, все еще душили ее, бесстыдно виноватые. Он попятился через кровать и опустился на пол, но она последовала за ним на расстоянии вытянутых рук, как нежеланный партнер по танцам.


"Пожалуйста ..." - он умоляюще сжал пальцы. "Пожалуйста!"


Невинные, как двое школьников, пойманных на воровстве, его руки выпустили свою ношу и вскинулись в притворном удивлении. Эллен упала на ковер, симпатичный "мешок смерти". Колени Чарли подогнулись. Не в силах предотвратить свое падение, он рухнул рядом с Эллен и дал волю слезам.


Теперь было только действие. Не нужно было маскировки, тайных встреч и бесконечных дебатов - правда вышла наружу, к лучшему или к худшему. Все, что им нужно было сделать, это немного подождать. Это был только вопрос времени, когда он окажется в пределах досягаемости кухонного ножа, пилы или топора. Теперь уже очень скоро; очень скоро.


ЧАРЛИ долго лежал на полу рядом с Эллен, всхлипывая. А потом еще долго думал. Что ему было делать в первую очередь? Позвонить своему адвокату? В полицию? Доктору Джудвайну? Кому бы он ни собирался позвонить, он не мог сделать это, лежа ничком. Он попытался встать, хотя все, что он мог сделать, это опереться на онемевшие руки. Все его тело покалывало, как будто по нему прошел слабый электрический разряд. Только его руки ничего не чувствовали. Он поднес их к лицу, чтобы протереть слезящиеся глаза, но они безвольно прижались к его щеке, лишившись силы. Опираясь на локти, он дотащился до стены и вскарабкался по ней. Все еще наполовину ослепленный горем, он, пошатываясь, вышел из спальни и спустился по лестнице. (Кухня, сказано справа налево, он идет на кухню.) "Это чей-то другой кошмар", - подумал он, включив подбородком свет в столовой и направляясь к бару со спиртным. Я невиновен. Просто никто. Почему это должно происходить со мной?


Бутылка виски выскользнула из его ладони, когда он попытался заставить свои руки схватить ее. Она разбилась об пол столовой, резкий аромат спиртного дразнил его вкус.


"Разбитое стекло", - постучали слева.


"Нет", - ответил Райт. "Нам нужен чистый разрез любой ценой. Просто наберись терпения".


Чарли, пошатываясь, отошел от разбитой бутылки к телефону. Ему нужно было позвонить Джудвайну. Доктор скажет ему, что делать. Он попытался поднять телефонную трубку, но руки снова отказали; цифры просто согнулись, когда он попытался набрать номер Джудвайна. Теперь текли слезы разочарования, смывая горе гневом. Он неуклюже зажал трубку между запястьями и поднес к уху, зажав ее между головой и плечом. Затем локтем набрал номер Джудвайна.


Контроль, сказал он вслух, сохраняй контроль. Он слышал, как в системе прослушивается номер Джудвина. Через несколько секунд здравомыслие поднимет трубку на другом конце провода, и тогда все будет хорошо. Ему нужно было продержаться еще несколько мгновений.


Его руки начали судорожно открываться и закрываться.


"Контроль", - сказал он, но руки не слушались.


Где-то далеко - о, так далеко - в доме доктора Джудвайна зазвонил телефон.


"Ответь, ответь! О Боже, ответь!"


Руки Чарли начали трястись так сильно, что он едва мог удерживать трубку на месте.


"Отвечай!" - проскрипел он в трубку. "Пожалуйста".


Прежде чем голос разума успел заговорить, его правая рука взметнулась и схватилась за обеденный стол из тикового дерева, который находился в нескольких футах от того места, где стоял Чарли. Она ухватилась за край, едва не лишив его равновесия.


"Что ..........ты.. . делаешь?" - спросил он, не уверенный, обращается ли он к себе или к своей руке.


Он в замешательстве уставился на непослушную конечность, которая неуклонно продвигалась по краю стола. Намерение было совершенно ясным: существо хотело оттащить его от телефона, от Джудвина и всякой надежды на спасение. Он больше не мог контролировать его поведение. У него даже не осталось никаких ощущений в запястьях или предплечьях. Рука больше не принадлежала ему. Она все еще принадлежала ему, но она не принадлежала ему.


На другом конце провода подняли трубку, и голос Джудвина, немного раздраженный тем, что его разбудили, произнес: "Алло?"


"Доктор..."


"Кто это?"


"Это Чарли..."


"Кто?"


"Чарли Джордж, доктор. Вы должны помнить меня".


С каждой драгоценной секундой рука оттягивала его все дальше и дальше от телефона. Он чувствовал, как трубка выскальзывает у него из-под плеча и уха.


"Кто, ты сказал?"


"Чарльз Джордж. Ради Бога, Джудвин, ты должен мне помочь.


"Позвони мне в офис завтра".


"Вы не понимаете. Мои руки, доктор... они вышли из-под контроля".


Желудок Чарли скрутило, когда он почувствовал, как что-то ползет по его бедру. Это была его левая рука, и она пробиралась по передней части его тела вниз, к паху.


"Не смей, - предупредил он, - ты принадлежишь мне.


Джудвин был сбит с толку. "С кем ты разговариваешь?" он спросил


"Мои руки! Они хотят убить меня, доктор!" Он закричал, чтобы остановить движение руки. "Вы не должны! Остановитесь!"


Не обращая внимания на крики деспота, Левый взялся за яички Чарли и сжал их, как будто хотел крови. Он не был разочарован. Чарли закричал в трубку, когда Райт воспользовался его рассеянностью и вывел из равновесия. Трубка упала на пол, расспросы Джудвина заглушила боль в паху. Он тяжело ударился об пол, ударившись головой о стол, когда падал.


"Ублюдок", - сказал он своей руке. "Ты ублюдок". Нераскаявшийся Левый вскарабкался по телу Чарли, чтобы присоединиться Прямо к нему на столе, оставив Чарли висеть на руках за столом, за которым он так часто обедал, над которым так часто смеялся.


Мгновение спустя, обсудив тактику, они сочли нужным позволить ему упасть. Он едва осознал, что его выпустили. Его голова и пах кровоточили. Все, чего он хотел, это свернуться калачиком и позволить боли и тошноте утихнуть. Но у повстанцев были другие планы, и он был бессилен оспорить их. Он лишь смутно осознавал, что теперь они вцепились пальцами в толстый ворс ковра и тащат его обмякшее тело к двери столовой. За дверью находилась кухня, уставленная пилами для разделки мяса и ножами для стейков. Чарли представил себя в виде огромной статуи, которую сотни обливающихся потом рабочих тащат к месту последнего упокоения. Это был нелегкий переход: тело двигалось дрожью и подергиваниями, ногти на ногах цеплялись за ворс ковра, жир на груди натерся до крови. Но теперь кухня была всего в ярде от него. Чарли почувствовал, как кто-то наступил ему на лицо. И теперь под ним были ледяные плитки. Когда они тащили его последние ярды по кухонному полу, к нему прерывисто возвращалось осажденное сознание. В слабом лунном свете он разглядел знакомую картину: плита, гудящий холодильник, мусорное ведро, посудомоечная машина. Они нависали над ним. Он чувствовал себя червяком.


Его руки добрались до плиты. Они карабкались по его склону, и он последовал за ними, как свергнутый король на плаху. Теперь они неумолимо продвигались по рабочей поверхности, суставы побелели от усилий, его обмякшее тело преследовало их. Хотя он не мог ни чувствовать, ни видеть этого, его левая рука ухватилась за дальний край крышки шкафа, под рядом ножей, которые лежали на своих местах на полке на стене. Простые ножи, зазубренные ножи, ножи для снятия шкур, разделочные ножи - все это удобно разместить рядом с разделочной доской, где желоб стекает в раковину с ароматом сосны.


Ему показалось, что он слышит полицейские сирены очень издалека, но, вероятно, это гудел его мозг. Он слегка повернул голову. Боль пробежала от виска к виску, но головокружение было ничем по сравнению с ужасным кувырком в животе, когда он, наконец, осознал их намерения.


Все лезвия были острыми, он знал это. Острые кухонные принадлежности были предметом веры Эллен. Он начал мотать головой взад и вперед; последнее, неистовое отрицание всего кошмара. Но не у кого было просить пощады. Только его собственные руки, будь они прокляты, замышляли это последнее безумие.


Затем раздался звонок в дверь. Это не было иллюзией. Он прозвенел один раз, потом еще и еще.


"Вот!" - громко сказал он своим мучителям. "Слышите это, ублюдки? Кто-то пришел. Я знал, что они придут".


Он попытался подняться на ноги, его голова повернулась вокруг своей оси, чтобы посмотреть, что делают не по годам развитые монстры. Они двигались быстро. Его левое запястье уже аккуратно лежало по центру разделочной доски.


В дверь позвонили снова, долго и нетерпеливо.


"Сюда!" хрипло крикнул он. "Я здесь! Ломай дверь!"


Он в ужасе переводил взгляд с руки на дверь, с двери на руку, прикидывая свои шансы. С неторопливой бережливостью его правая рука потянулась к ножу для разделки мяса, который свисал с отверстия в лезвии на конце стойки. Даже сейчас он не мог до конца поверить, что его собственная рука - его товарищ и защитник, конечность, на которой было написано его имя, которая гладила его жену, - готовилась искалечить его. Он взвесил тесак, чувствуя баланс инструмента, дерзко медленно.


Позади себя он услышал звук бьющегося стекла, когда полицейские разбили стекло во входной двери. Даже сейчас они, должно быть, добирались через дыру до замка и открывали дверь. Если бы они были быстры (очень быстры), они все еще могли бы остановить действие.


"Сюда!" - закричал он, - "Сюда!"


В ответ на крик раздался тонкий свист: звук ножа, падающего - быстрого и смертоносного - навстречу его ожидающему запястью. Левый почувствовал, что поражен в корень, и невыразимое возбуждение пронеслось по его пяти конечностям. Кровь Чарли горячими струями окатила его спину.


Голова тирана не издала ни звука. Она просто упала назад, ее организм был потрясен до потери сознания, что было хорошо для Чарли. Он был избавлен от бульканья собственной крови, стекавшей в сливное отверстие в раковине. Он также был избавлен от второго и третьего удара, которые в конце концов оторвали его кисть от предплечья. Оставшись без поддержки, его тело опрокинулось назад, столкнувшись по пути с полкой для овощей. Луковицы выкатились из коричневого пакета и запрыгали в луже, которая пульсирующими волнами растекалась вокруг его пустого запястья.


Райт уронил тесак. Он с грохотом упал в окровавленную раковину, обессиленный освободитель позволил себе соскользнуть с разделочной доски и упал обратно на грудь тирана. Его работа была выполнена. Левые были свободны и все еще жили. Революция началась.


Освобожденная рука метнулась к краю шкафа и подняла указательный палец, чтобы обнюхать новый мир. На мгновение Правый повторил победный жест, прежде чем невинно опуститься на тело Чарли. На мгновение на кухне воцарилась тишина, только Левая рука коснулась свободы пальцем, и по передней стенке шкафа медленно потекли струйки крови.


Затем порыв холодного воздуха из столовой предупредил Левых о неминуемой опасности. Они бросились в укрытие, когда топот полицейских ног и бормотание противоречивых приказов нарушили картину триумфа. Свет в столовой был включен и заливал комнату, чтобы встретить тело на кафеле кухни.


Чарли увидел свет в столовой в конце очень длинного туннеля. Он удалялся от него на приличном расстоянии. Это был уже просто булавочный укол. Иду... иду...


На кухне зажужжал свет.


Когда полиция вошла в кухонную дверь, Левый нырнул за мусорный бак. Он не знал, кто были эти злоумышленники, но почувствовал исходящую от них угрозу. То, как они склонялись над тираном, как они баловали его, связывали, говорили ему нежные слова - они были врагами, в этом нет сомнений.


Сверху донесся голос, молодой и писклявый от испуга.


"Сержант Яппер?"


Полицейский, сопровождавший Чарли, встал, оставив своего напарника заканчивать накладывать жгут.


"В чем дело, Рафферти?"


"Сэр! Здесь, в спальне, тело. Женское".


"Правильно". Яппер заговорил в рацию. "Вызовите сюда судмедэкспертов. И где эта скорая помощь? У нас на руках сильно изувеченный мужчина ".


Он вернулся на кухню и вытер капельку холодного пота с верхней губы. В этот момент ему показалось, что он увидел, как что-то движется по кухонному полу к двери, что-то, что его усталые глаза приняли за большого красного паука. Без сомнения, это была игра света. Яппер не был арахнидофилом, но он был чертовски уверен, что этот род не может похвастаться подобным животным.


"Сэр?" Человек рядом с Чарли тоже увидел или, по крайней мере, почувствовал движение. Он посмотрел на своего начальника. "Что это было?" - захотел он знать.


Яппер непонимающе посмотрел на него сверху вниз. Кошачья заслонка, расположенная низко в кухонной двери, щелкнула, закрываясь. Что бы это ни было, оно сбежало. Яппер взглянул на дверь, отводя взгляд от вопрошающего лица молодого человека. Беда в том, подумал он, что они ожидают, что ты все знаешь. Дверная створка качнулась на петлях.


"Кот", - ответил Яппер, ни на одно жалкое мгновение не поверив собственному объяснению.


Ночь была холодной, но Лева этого не почувствовал. Он крался по дому, прижимаясь к стене, как крыса. Ощущение свободы было волнующим. Не чувствовать императив тирана в своих нервах; не страдать от веса его нелепого тела или быть вынужденным соглашаться с его мелочными требованиями. Не нужно приносить за него, копаться в грязи за него; не нужно подчиняться его тривиальной воле. Это было похоже на рождение в другом мире; возможно, более опасном, но гораздо более богатом возможностями. Он знал, что ответственность, которую он теперь нес, была огромной. Это было единственное доказательство жизни после смерти. Каким-то образом он должен был сообщить этот радостный факт как можно большему количеству товарищей-рабов. Очень скоро дни рабства закончатся раз и навсегда.


Он остановился на углу дома и принюхался к открытой улице. Приходили и уходили полицейские. Вспыхивали красные и синие огни, вопрошающие лица выглядывали из домов напротив и кудахтали при виде беспорядков. Должно ли восстание начаться там, в этих освещенных домах? Нет. Они были слишком бодры, эти люди. Лучше было найти спящие души.


Рука сновала по палисаднику, нервно замирая при любом громком звуке шагов или приказе, который, казалось, был выкрикнут в ее сторону. Укрывшись за нетронутым травянистым бордюром, он выбрался на улицу незамеченным. Ненадолго, спускаясь на тротуар, он огляделся.


Чарли, тирана, поднимали в машину скорой помощи, а над его койкой в беспорядке висели пузырьки с лекарствами и кровью, вливая их содержимое ему в вены. Правая рука неподвижно лежала у него на груди, погруженная в неестественный сон. Левая смотрела, как тело мужчины исчезает из виду. Боль разлуки со своим спутником жизни была почти невыносимой. Но были другие, неотложные приоритеты. Через некоторое время это вернется и освободится Так же, как было освобождено. И тогда настанут такие времена.


(На что это будет похоже, когда мир будет нашим?)


В фойе YMCA на Монмут-стрит ночной сторож зевнул и поудобнее устроился на своем вращающемся стуле. Комфорт был для Кристи делом совершенно относительным. Его гематомы чесались в зависимости от того, на какую ягодицу он переносил свой вес, и сегодня вечером они казались более раздражительными, чем обычно. Сидячий образ жизни, ночной сторож, или, по крайней мере, так полковник Кристи трактовал свои обязанности. Один небрежный обход здания около полуночи, просто чтобы убедиться, что все двери заперты на засовы, затем он улегся вздремнуть, и, черт бы побрал этот мир ко всем чертям и обратно, он не собирался вставать, если не случится землетрясения.


Кристи было шестьдесят два, она была расисткой и гордилась этим. У него не было ничего, кроме презрения к чернокожим, которые толпились в коридорах YMCA, в основном молодым людям, у которых не было подходящего жилья, куда можно было бы пойти, плохим парням, которых местные власти выбросили на порог, как нежеланных младенцев. Какие-то младенцы. Он считал их хамами, всех до единого; вечно толкаются и плюют на чистый пол; сквернословят по слогам. Сегодня вечером, как всегда, он взгромоздился на свои стопки и в перерывах между дремотой планировал, как он заставит их страдать за оскорбления, если у него будет хоть полшанса.


Первое, что Кристи осознал о своей неминуемой кончине, было ощущение холода и влажности в своей руке. Он открыл глаза и посмотрел вдоль своей руки. В его руке была - каким бы невероятным это ни казалось - отрубленная кисть. Еще более невероятным было то, что две руки обменялись рукопожатием в знак приветствия, как старые друзья. Он встал, издавая нечленораздельный звук отвращения в горле и пытаясь высвободить предмет, за который неохотно хватался, встряхивая рукой, как человек со жвачкой на пальцах. В его голове крутились вопросы. Подобрал ли он этот предмет, не зная об этом? Если да, то где, и, во имя всего Святого, чье это было ? Больше беспокойства, однако, как стало возможно, чтобы вещь так, несомненно, мертвы может быть держался за его руку, как если бы это слово никогда больше не расставаться с ним?


Он потянулся к пожарной сигнализации; это было все, что он мог придумать, чтобы сделать в этой странной ситуации. Но прежде чем он смог дотянуться до кнопки, его другая рука без его приказа скользнула к верхнему ящику стола и открыла его. Внутренность ящика была образцом организованности: там лежали его ключи, записная книжка, график работы и - спрятанный в глубине - нож кукри, подаренный ему гуркхом во время войны. Он всегда держал его там, на случай, если туземцы забеспокоятся. Кукри был превосходным оружием - по его оценке, лучшего не было. У гуркхов была история, связанная с клинком, - что они могли перерезать шею человека так чисто, что враг поверил бы, что удар прошел мимо, - пока он не кивнул.


Его рука взяла Кукри за рукоятку с надписью и коротко - слишком коротко, чтобы полковник успел уловить его намерение до того, как дело было сделано - опустила лезвие на его запястье, отсекая другую руку одним легким, элегантным ударом. Полковник побледнел, когда кровь фонтаном хлынула из кончика его руки. Он отшатнулся назад, споткнувшись о вращающийся стул, и сильно ударился о стену своего маленького кабинета. Портрет королевы упал с крючка и разбился рядом с ним.


Остальное было сном о смерти: он беспомощно наблюдал, как две руки - одна его собственная, другая зверя, вдохновившего это разрушение, - подняли Кукри, как гигантский топор; увидел, как его оставшаяся рука выползла из-под ног и приготовилась к освобождению; увидел, как нож поднялся и опустился; увидел, как запястье почти перерезано, затем поработал над ним, и плоть разошлась, кость была перепилена. В самый последний момент, когда смерть пришла за ним, он увидел трех животных с обветренными головами, прыгающих у его ног, в то время как его культи текли, как краны, а от тепла бассейна у него на лбу выступил пот, несмотря на холод в кишечнике. Спасибо и спокойной ночи, полковник Кристи.


"Это было легко, это революционное дело", - мелькнула мысль, когда троица поднималась по лестнице YMCA. Они становились сильнее с каждым часом. На втором этаже были камеры; в каждой по паре заключенных. Деспоты лежали в своей невинности, сложив руки на груди или на подушках, или закрыв лица во сне, или свисая близко к полу. Бесшумно борцы за свободу проскользнули через двери, которые были оставлены приоткрытыми, и вскарабкались по одеялам, прикасаясь пальцами к ожидающим ладоням, пробуждая скрытые обиды, пробуждая бунт к жизни.


БОСУЭЛЛА тошнило, как собаку. Он склонился над раковиной в туалете в конце коридора, и его попыталось вырвать. Но в нем ничего не осталось, только дрожь внизу живота. Его живот болел от напряжения; голова раздулась. Почему он так и не усвоил урок собственной слабости? Он и вино были плохими товарищами и всегда были такими. В следующий раз, пообещал он себе, он не притронется к этой дряни. Его желудок снова перевернулся. Дальше ничего не будет, подумал он, когда судорога прокатилась по его пищеводу. Он приложил голову к раковине и подавился; конечно же, ничего не вышло, он подождал, пока тошнота утихнет, а затем выпрямился, уставившись на свое серое лицо в засаленном зеркале. Ты выглядишь больным, чувак, сказал он себе. Когда он высунул язык при виде своих менее симметричных черт, в коридоре снаружи раздался вой. За свои двадцать лет и два месяца Босуэлл никогда не слышал подобного звука.


Он осторожно подошел к двери туалета. Он дважды подумал, прежде чем открыть ее. Что бы ни происходило по ту сторону двери, это не было похоже на вечеринку, на которую он хотел ворваться. Но это были его друзья, верно? Братья по несчастью. Если случалась драка или пожар, он должен был протянуть руку помощи.


Он отпер дверь и распахнул ее. Зрелище, представшее его глазам, поразило его, как удар молотка. Коридор был плохо освещен - несколько грязных лампочек горели через неравные промежутки времени, и тут и там в коридор падал луч света из одной из спален, - но большая часть его была погружена в темноту. Босуэлл поблагодарил Джа за небольшие милости. У него не было желания видеть подробности событий в отрывке; общее впечатление было достаточно удручающим., в коридоре царил бедлам: люди метались в панике, умоляя о пощаде, в то время как те же время рубить себя любым острым инструментом, который попадался под руку. Большинство мужчин он знал, если не по имени, то хотя бы по знакомству. Они были в здравом уме мужчины, или, по крайней мере, были ими. Теперь они были в неистовстве членовредительства, большинство из них уже были искалечены без надежды на исцеление. Куда бы Босуэлл ни посмотрел, везде был тот же ужас. Ножи, приставленные к запястьям и предплечьям; кровь в воздухе, как дождь. Кто-то - был ли это Иисус?- зажал одну руку между дверью и дверным косяком и все бил и бил дверью по собственной плоти и костям, крича, чтобы кто-нибудь остановил его от этого. Один из белых парней нашел нож полковника и ампутировал им свою руку. На глазах у Босуэлла он оторвался и упал на спину, его корень был оборван, пять ног молотили воздух, когда он пытался выпрямиться. Оно не было мертвым: оно даже не умирало.


Было несколько человек, которых не охватило это безумие. Они, бедняги, были пищей. Дикари наложили на них свои кровожадные лапы и рубили их. У одного - это был Саварино - перехватывало дыхание от какого-то мальчишки, имени которого Босуэлл не смог вспомнить. Панк, принося свои извинения, недоверчиво уставился на свои непослушные руки.


Кто-то появился из одной из спален, чужой рукой схватившись за трахею, и, пошатываясь, направился к туалету дальше по коридору. Это был Макнамара, человек настолько худой и постоянно накачанный наркотиками, что был известен как улыбка на палочке. Босуэлл отступил в сторону, когда Макнамара, спотыкаясь, выкрикнул мольбу о помощи в открытую дверь и рухнул на пол туалета. Он пинал и тянул пятипалого убийцу на своей шее, но прежде чем Босвелл успел вмешаться и помочь ему, его удары замедлились, а затем, как и его протесты, совсем прекратились.


Босуэлл отошел от трупа и еще раз выглянул в коридор. К этому времени мертвые или умирающие перегородили узкий проход глубиной в два метра в некоторых местах, в то время как те же руки, которые когда-то принадлежали этим людям, в яростном возбуждении бегали по холмикам, помогая завершить ампутацию там, где это было необходимо, или просто танцуя на мертвых лицах. Когда он снова заглянул в туалет, вторая рука нашла Макнамару и, вооружившись перочинным ножом, распиливала его запястье. Она оставила отпечатки пальцев в крови от коридора до трупа. Босуэлл поспешил захлопнуть дверь, прежде чем заведение кишмя кишело ими. В этот момент убийца Саварино, извиняющийся панк, бросился по коридору, его смертоносные руки вели его, как лунатика.


"Помогите мне!" - взвизгнул он.


Он захлопнул дверь перед умоляющим лицом панка и запер ее. Возмущенные руки выбивали на двери призыв к оружию, в то время как губы панка, прижатые к замочной скважине, продолжали умолять.:


"Помоги мне. Я не хочу делать этого, чувак, помоги мне". "Помоги тебе трахнуться", - подумал Босуэлл и попытался отбросить призывы, пока перебирал варианты.


На его ноге что-то было. Он посмотрел вниз, зная, прежде чем его глаза нашли это, что это было. Одна из рук, левая полковника Кристи, как он узнал по выцветшей татуировке, уже скользила по его ноге. Подобно ребенку с пчелой на коже, Босуэлл впал в неистовство, извиваясь, когда она карабкалась к его туловищу, но был слишком напуган, чтобы попытаться оторвать ее. Краем глаза он мог видеть, что другая рука, та, что с такой готовностью орудовала перочинным ножом на Макнамаре, бросила работу и теперь двигалась по полу, чтобы присоединиться к своему товарищу. Его когти клацали по плиткам, как лапы краба. У него даже была крабья походка, он еще не научился двигаться вперед.


Босуэлл по-прежнему распоряжался собственными руками. Как и руки нескольких его друзей (покойных друзей) снаружи, его конечности были счастливы в своей нише; спокойны, как и их владелец. Ему посчастливилось выжить. Он должен был сравняться с ней.


Собравшись с духом, он наступил на руку, валявшуюся на полу. Он услышал, как пальцы хрустнули под его каблуком, и тварь извивалась, как змея, но, по крайней мере, он знал, где она, пока разбирался с другим нападавшим. Все еще удерживая зверя в ловушке у своей ноги, Босуэлл наклонился вперед, схватил перочинный нож с того места, где он лежал рядом с запястьем Макнамары, и вонзил острие ножа в тыльную сторону ладони Кристи, которая теперь ползла вверх по его животу. Атакованный, он вцепился в его плоть, впиваясь ногтями в живот. Он был худощавым, и мышцы стиральной доски создавали сложную опору для рук. Рискуя получить потрошение, Босвелл вонзил нож глубже. Рука Кристи попыталась удержать его, но один последний выпад сделал это. Рука ослабла, и Босвелл убрал ее с живота. Существо было распято перочинным ножом, но по-прежнему не собиралось умирать, и Босвелл это знал. Он держал зверя на расстоянии вытянутой руки, пока его пальцы хватались за воздух, затем вонзил нож в гипсокартонную стену, эффективно пригвоздив зверя к ней, от греха подальше. Затем он обратил внимание на врага под своей ногой, изо всех сил надавив каблуком и услышав, как хрустнул еще один палец, и еще. Он все еще безжалостно извивался. Он убрал ногу с руки и изо всех сил пнул ее так высоко, как только мог, в противоположную стену. Она врезалась в зеркало над раковинами, оставив след, похожий на брошенный помидор, и упала на пол.


Он не стал ждать, сохранилось ли оно. Теперь была другая опасность. Новые удары кулаками в дверь, новые крики, новые извинения. Они хотели войти, и очень скоро они собирались добиться своего. Он перешагнул через Макнамару и подошел к окну, оно было не таким уж большим, но и он сам тоже. Он поднял щеколду, распахнул окно на петлях с надписью и пролез внутрь. На полпути внутрь и на полпути наружу он вспомнил, что находится этажом выше. Но падение, даже неудачное, было лучше, чем оставаться на вечеринке внутри. Теперь они толкались в дверь, завсегдатаи вечеринок. Это сдавалось под давлением их энтузиазма. Босуэлл протиснулся в окно; тротуар под ним зашатался. Когда дверь сломалась, он прыгнул, сильно ударившись о бетон. Он почти вскочил на ноги, проверяя свои конечности, и Аллилуйя! ничего не было сломано. Джа любит трусов, подумал он. Панк стоял у окна над ним, с тоской глядя вниз.


"Помогите мне", - сказал он. "Я не знаю, что я делаю". Но затем пара рук схватила его за горло, и извинения прекратились.


Размышляя, кому он должен рассказать, и действительно, что, Босвелл направился прочь из YMCA, одетый только в спортивные шорты и разношенные носки, никогда в жизни не испытывая такой благодарности за то, что ему холодно. Его ноги подкашивались, но, конечно, этого следовало ожидать.


ЧАРЛИ проснулся с самой нелепой идеей. Он думал, что убил Эллен, а затем отрезал себе руку. Каким рассадником бессмыслицы было его подсознание, раз оно придумало такие выдумки! Он попытался стереть сон с глаз, но там не было руки, которой можно было бы потереть. Он резко сел на кровати и начал орать на всю комнату.


Яппер оставил юного Рафферти присматривать за жертвой этого жестокого увечья со строгими инструкциями предупредить его, как только Чарли придет в себя. Рафферти спал. Крик разбудил его. Чарли посмотрел на лицо мальчика; такое благоговейное, такое потрясенное. При виде этого он перестал кричать. Он напугал беднягу.


"Ты проснулся", - сказал Рафферти. - "Я позову кого-нибудь, хорошо?"


Чарли непонимающе посмотрел на него.


"Оставайтесь на месте", - сказал Рафферти. "Я позову медсестру".


Чарли откинул забинтованную голову на хрустящую подушку и посмотрел на свою правую руку, разминая ее, разминая мышцы то так, то эдак. Какое бы наваждение ни овладело им там, дома, теперь оно прошло. Рука на конце предплечья была его; вероятно, всегда была его. Джудвин рассказал ему о синдроме тела-бунтаря: убийца, который утверждает, что его конечности живут своей собственной жизнью, вместо того, чтобы брать на себя ответственность за свои поступки; насильник, который калечит себя, полагая, что причиной является заблудший член, а не разум, стоящий за этим членом.


Что ж, он не собирался притворяться. Он был сумасшедшим, и это была простая правда. Пусть они делают с ним все, что им придется, с помощью своих лекарств, лезвий и электродов. Он скорее смирится со всем этим, чем переживет еще одну ночь ужасов, подобную предыдущей.


Там дежурила медсестра. Она смотрела на него так, словно удивлялась, что он выжил. Привлекательное лицо, наполовину подумал он; прекрасная прохладная рука на его лбу.


"Он подходит для интервью?" Робко спросил Рафферти.


"Я должен проконсультироваться с доктором Мэнсоном и доктором Джудвином", - ответило привлекательное лицо и попыталось ободряюще улыбнуться Чарли. Эта улыбка вышла немного странной, немного натянутой. Очевидно, она знала, что он сумасшедший, вот почему. Вероятно, она боялась его, и кто мог ее винить? Она отошла от него, чтобы найти консультанта, оставив Чарли под нервным взглядом Рафферти.


Эллен? - Спросил он через некоторое время.


"Твоя жена?" - ответил молодой человек.


"Да. Я задавался вопросом... она ...?"


Рафферти заерзал, его большие пальцы играли в пятнашки на коленях. "Она мертва", - сказал он.


Чарли кивнул. Он, конечно, знал, но ему нужно было убедиться. "Что со мной теперь будет?" он спросил.


"Ты под наблюдением".


"Что это значит?"


"Это значит, что я наблюдаю за тобой", - сказал Рафферти.


Мальчик изо всех сил старался быть полезным, но все эти вопросы сбивали его с толку. Чарли попробовал снова. "Я имею в виду, что будет после наблюдения? Когда я предстану перед судом?"


"Почему ты должен предстать перед судом?"


"Почему?" - спросил Чарли; правильно ли он расслышал?


"Ты жертва", - на лице Рафферти промелькнуло замешательство, " - не ты? Ты этого не делал... с тобой поступили. Кто-то отрезал тебе... руку."


"Да", - сказал Чарли. "Это был я".


Рафферти с трудом сглотнул, прежде чем сказать: "Прошу прощения?"


"Я сделал это. Я убил свою жену, а затем отрубил себе руку ".


Бедный мальчик не мог до конца осознать это. Он думал об этом целых полминуты, прежде чем ответить.


"Но почему?"


Чарли пожал плечами.


"Это не имеет никакого смысла", - сказал Рафферти. "Я имею в виду, во-первых, если ты это сделал ... куда делась рука?"


ЛИЛИАН остановила машину. На дороге немного впереди нее что-то было, но она не могла разобрать, что именно. Она была строгой вегетарианкой (за исключением масонских обедов с Теодором) и убежденным защитником животных, и она подумала, что, возможно, какое-то раненое животное лежит на дороге сразу за полосой света ее фар. Возможно, лиса. Она читала, что они пробираются обратно в отдаленные городские районы, прирожденные падальщики. Но что-то заставляло ее чувствовать себя неловко; возможно, тошнотворный предрассветный свет, такой неуловимый в своем освещении. Она не была уверена, стоит ли ей выходить из машины или нет. Теодор, конечно, сказал бы ей ехать прямо, но потом Теодор оставил ее, не так ли? Ее пальцы барабанили по рулю с раздражением из-за собственной нерешительности. Предположим, что это была раненая лиса. В центре Лондона их было не так много, чтобы можно было позволить себе перейти на другую сторону улицы. Она должна была играть самарянку, даже если чувствовала себя фарисейкой.


Она осторожно вышла из машины, и, конечно, после всего этого ничего не было видно. Она подошла к передней части машины, просто чтобы убедиться. Ее ладони были влажными; спазмы возбуждения проходили по рукам, как небольшие разряды электрического тока.


Затем шум: шорох сотен крошечных ножек. Она слышала истории - абсурдные, как ей казалось, - о крысиных стаях-мигрантах, пересекающих ночной город и пожирающих до костей все живое, что попадается им на пути. Представляя крыс, она почувствовала себя фарисейкой больше, чем когда-либо, и отступила к машине. Когда ее длинная тень, отбрасываемая фарами, сдвинулась, показав первого из стаи. Это была не крыса.


Рука, рука с длинными пальцами, неторопливо вышла в желтоватый свет и указала на нее. За его появлением немедленно последовало еще одно из невозможных созданий, затем еще дюжина, и еще дюжина напала на них, Они столпились, как крабы у торговцев рыбой, блестящие спины плотно прижимались друг к другу, ноги щелкали, когда они собирались в ряды. Простое умножение не делало их более правдоподобными. Но даже когда она отверг это зрелище, они начали приближаться к ней. Она сделала шаг назад.


Она почувствовала бок машины у себя за спиной, повернулась и потянулась к дверце. Слава Богу, она была приоткрыта. Судороги в руках усилились, но она все еще владела ими. Когда ее пальцы нащупали дверь, она тихонько вскрикнула. Толстый черный кулак сжимал ручку, раскрытое запястье напоминало кусок сушеного мяса.


Спонтанно и жестоко ее руки начали аплодировать. Внезапно она потеряла контроль над их поведением. Они захлопали как дикие звери, приветствуя этот удачный ход. То, что она делала, было нелепо, но она не могла остановиться. "Прекрати это, - приказала она своим рукам, - прекрати это! прекрати это!" Внезапно они остановились и повернулись, чтобы посмотреть на нее. Она знала , что они смотрят на нее по-своему безглазо; чувствовала также, что они устали от ее бесчувственного обращения с ними. Без предупреждения они метнулись к ее лицу. Ее ногти, ее гордость и радость, нашли ее глаза. Через мгновение чудом зрения стала грязь на ее щеке. Ослепленная, она потеряла всякую ориентацию и упала навзничь, но вокруг было множество бинтов, чтобы подхватить ее. Она почувствовала, что ее поддерживает море пальцев.


Когда они сбросили ее обезумевшее тело в канаву, с нее слетел парик, который так дорого обошелся Теодору в Вене. То же самое, после минимальных уговоров, произошло и с ее руками.


ДОКТОР ДЖУДВИН спускался по лестнице дома Джорджей, гадая (просто гадая), не ошибся ли дедушка его священной профессии, Фрейд. Парадоксальные факты человеческого поведения, казалось, не укладывались в те аккуратные классические рамки, в которые он их поместил. Возможно, попытка быть рациональным в отношении человеческого разума была противоречием в терминах. Он стоял в полумраке у подножия лестницы, на самом деле не желая возвращаться в столовую или кухню, но чувствуя себя обязанным еще раз осмотреть места преступлений. От вида пустого дома у него мурашки побежали по коже. И то, что он был в нем один, даже с полицейским, стоящим на страже у крыльца, не способствовало его душевному спокойствию. Он чувствовал себя виноватым, чувствовал, что подвел Чарли. Очевидно, он недостаточно глубоко проник в психику Чарли, чтобы выявить настоящую подвох, истинный мотив ужасающих действий, которые он совершил. Убить собственную жену, которую, по его словам, он так сильно любил, в их супружеской постели; затем отрезать себе руку. Это было немыслимо. Джудвин на мгновение взглянул на свои руки, на узор сухожилий и пурпурно-синих вен на запястье. Полиция по-прежнему придерживалась версии злоумышленника, но он не сомневался, что Чарли совершил эти деяния - убийство, нанесение увечий и все такое. Единственный факт, который еще больше потряс Джудвайна, заключался в том, что он не обнаружил ни малейшей склонности к подобным действиям у своего пациента.


Он прошел в столовую. Криминалисты закончили свою работу по дому; на некоторых поверхностях виднелись следы порошка для снятия отпечатков пальцев. Это было чудо (не так ли?), что каждая человеческая рука была особенной; ее изгибы были такими же уникальными, как голос или лицо. Он зевнул. Его разбудил звонок Чарли посреди ночи, и с тех пор он совсем не спал. Он наблюдал, как Чарли связали и увезли, наблюдал, как следователи занимались своим делом, наблюдал, как тресково-белый рассвет поднимает голову над рекой. Он пил кофе, хандрил, глубоко задумался об отказе от должности консультанта-психиатра до того, как эта история попала в новости, выпил еще кофе, передумал уходить и теперь, отчаявшись в Фрейде или любом другом гуру, всерьез подумывал о бестселлере о своих отношениях с женоубийцей Чарльзом Джорджем. Таким образом, даже если бы он потерял работу, он нашел бы что-нибудь, что можно было бы спасти от всего этого печального эпизода. А Фрейд? Венский шарлатан. Что старый любитель опиума хотел кому-нибудь рассказать?


Он тяжело опустился на один из стульев в столовой и прислушался к тишине, воцарившейся в доме, как будто стены, потрясенные увиденным, затаили дыхание. Возможно, он на мгновение задремал. Во сне он услышал щелкающий звук, ему приснилась собака, а проснувшись, он увидел на кухне кошку, толстую черно-белую кошку. Чарли мимоходом упомянул об этом домашнем питомце: Как его звали? Изжога? Это было оно; названо так из-за черных пятен над глазами, которые придавали ему вечно раздраженное выражение. Кот смотрел на лужу крови на кухонном полу, очевидно, пытаясь найти способ обойти лужу и добраться до миски с едой, не запачкав лапы в беспорядке, который оставил за собой его хозяин. Джудвин наблюдал, как оно брезгливо пробирается по кухонному полу и обнюхивает пустую миску. Ему не пришло в голову покормить это существо; он ненавидел животных.


Что ж, решил он, оставаться в доме больше не имело смысла. Он совершил все акты покаяния, которые намеревался совершить; чувствовал себя настолько виноватым, насколько был способен чувствовать. Еще один быстрый взгляд наверх, на случай, если он упустил какую-то зацепку, а затем он уйдет.


Он был уже у подножия лестницы, когда услышал кошачий визг. Визг? Нет: больше похоже на визг. Услышав крик, он почувствовал, что позвоночник посередине спины превратился в ледяной столб; такой же холодный, как лед, такой же хрупкий. Он поспешно вернулся по своим следам через холл в столовую. Кошачья голова лежала на ковре, и ее катили по нему две -по две - (скажи это, Джуд,вино)-руки.


Он оторвал взгляд от игры и посмотрел на кухню, где еще дюжина зверей сновала по полу взад-вперед. Некоторые забрались на шкаф и обнюхивали его; другие карабкались по стене из искусственного кирпича, чтобы дотянуться до ножей, оставленных на полке.


"О, Чарли, - мягко сказал он, упрекая отсутствующего маньяка. "Что ты наделал?"


Его глаза наполнились слезами; не из-за Чарли, а из-за поколений, которые придут, когда его, Джудвина, заставят замолчать. Простодушные, доверчивые поколения, которые поверили в действенность Фрейда и священного писания разума. Он почувствовал, что у него начинают дрожать колени, и опустился на ковер в столовой, его глаза были слишком заняты, чтобы ясно видеть повстанцев, которые собирались вокруг него. Почувствовав, что у него на коленях сидит что-то чужеродное, он посмотрел вниз и увидел свои собственные руки. Их указательные пальцы просто соприкасались, кончик к наманикюренному кончику. Медленно, с ужасным намерением в движении, указательные пальцы подняли свои прибитые головки и посмотрели на него. Затем они повернулись и начали ползти вверх по его груди, находя опоры для пальцев в каждой складке его итальянского пиджака, в каждой петлице. Подъем резко закончился у его шеи, как и у Джудвина.


Левая рука ЧАРЛИ была напугана. Она нуждалась в утешении, в ободрении - одним словом, она нуждалась в Праве. В конце концов, Райт был Мессией этого нового века, тем, у кого было видение будущего без тела. Теперь, когда Оставшаяся армия поднялась на ноги, нужно было хотя бы мельком увидеть это видение, иначе она вскоре выродилась бы в кровожадный сброд. Если бы это произошло, быстро последовало бы поражение. Такова была общепринятая мудрость революций.


Итак, "Левые" привели их домой, разыскивая Чарли в последнем месте, где они его видели. Конечно, напрасно надеяться, что он вернулся бы туда, но это был акт отчаяния.


Обстоятельства, однако, не покинули повстанцев. Хотя Чарли там не было, доктор Джудвин был, и руки Джудвина знали не только, куда отвезли Чарли, но и маршрут туда, и саму кровать, на которой он лежал.


БКСВЕЛЛ на самом деле не знал, почему он бежит и куда. Его критические способности были приостановлены, его чувство географии совершенно сбито с толку. Но какая-то часть его, казалось, знала, куда он идет, даже если он этого не делал, потому что он начал набирать скорость, как только добрался до моста, а затем пробежка превратилась в бег, который не принимал во внимание его горящие легкие или стучащую голову. Все еще не подозревая ни о каких намерениях, кроме побега, теперь он понял, что обогнул станцию и бежал параллельно железнодорожной ветке. Он просто шел туда, куда несли его ноги, и это было началом и концом всего.


Поезд внезапно появился на рассвете. Он не свистнул, не предупредил. Возможно, машинист заметил его, но, скорее всего, нет. Даже если бы он заметил, мужчина не мог нести ответственность за последующие события. Нет, это была его собственная вина, то, как его ноги внезапно повернули в сторону трассы, а колени подогнулись так, что он упал поперек линии. Последней связной мыслью Босуэлла, когда колеса достигли его, было то, что поезд просто проезжал из пункта А в пункт В и, проходя мимо, аккуратно отрубит ему ноги между пахом и коленом. Затем он оказался под колесами - вагоны проносились над ним - и поезд издал свисток (так похожий на крик), который унес его в темноту.


Чернокожего парня привезли в больницу сразу после шести. Больничный день начался рано, и пациенты, которые спали глубоким сном, пробуждались от своих грез, чтобы встретить еще один долгий и утомительный день. Чашки с серым, испорченным чаем были вложены в возмущенные руки, измеряли температуру, раздавали лекарства. Мальчик и его ужасный несчастный случай почти не вызвали волнений.


Чарли снова снился сон. Не один из его снов по Верхнему Нилу, любезно предоставленный Голливудскими холмами, не Имперский Рим или корабли с рабами из Финикии. Это было что-то черно-белое. Ему снилось, что он лежит в своем гробу. Там была Эллен (очевидно, его подсознание не осознало факт ее смерти), а также его мать и его отец. Действительно, вся его жизнь была при нем. Кто-то пришел (это был Джудвин? Утешающий голос показался знакомым), чтобы любезно завинтить крышку его гроба, и он попытался предупредить скорбящих о том факте, что он все еще жив. Когда они не услышали его, началась паника; но сколько бы он ни кричал, слова не производили никакого впечатления. Все, что он мог сделать, это лежать и позволить им запереть его в этой последней спальне.


Сон перепрыгнул несколько канавок. Теперь он мог слышать, как где-то над его головой стонет служба. "Человеку осталось жить очень недолго", - Он услышал скрип веревок, и тень могилы, казалось, затемнила темноту. Его спускали под землю, он все еще изо всех сил пытался протестовать. Но воздух в этой дыре становился все более и более спертым. Ему становилось все труднее дышать, не говоря уже о том, чтобы выкрикивать свои жалобы. Ему с трудом удавалось втягивать затхлый воздух через ноющие носовые пазухи, но рот, казалось, был чем-то набит, возможно цветами, и он не мог пошевелить головой, чтобы выплюнуть их. Теперь он мог чувствовать глухой стук комьев земли по гробу, и будь жив Христос, если бы не слышал шороха червей по обе стороны от него, облизывающих свои внутренности. Его сердце колотилось так, что готово было разорваться. Он был уверен, что его лицо стало иссиня-черным от усилий, с которыми он пытался восстановить дыхание.


Затем, чудесным образом, рядом с ним в гробу кто-то оказался, кто-то боролся, чтобы вытащить спазм изо рта, с его лица.


"Мистер Джордж!" - говорила она, этот ангел милосердия. Он открыл глаза в темноте. Это была медсестра из той больницы, в которой он лежал - она тоже была в гробу. "Мистер Джордж!" Она была в панике, этот образец спокойствия и терпения. Она была почти в слезах, пытаясь оторвать его руку от лица. "Ты задыхаешься!" крикнула она ему в лицо.


Теперь в битве помогали другие руки, и они побеждали. Потребовалось три медсестры, чтобы убрать его руку, но им это удалось. Чарли снова начал дышать, ему не хватало воздуха.


"С вами все в порядке, мистер Джордж?"


Он открыл рот, чтобы успокоить ангела, но голос на мгновение покинул его. Он смутно осознавал, что его рука все еще сопротивлялась на конце предплечья.


"Где Джудвин?" он ахнул. "Приведите его, пожалуйста".


"Доктор в данный момент недоступен, но он придет навестить вас позже в тот же день".


"Я хочу увидеть его сейчас.


"Не волнуйтесь, мистер Джордж, - ответила медсестра, восстановив свои манеры у постели больного. - мы просто дадим вам легкое успокоительное, а потом вы сможете немного поспать".


"Нет!"


"Да, мистер Джордж!" - твердо ответила она. "Не волнуйтесь, вы в хороших руках".


"Я больше не хочу спать. Они контролируют тебя, когда ты спишь, разве ты не видишь?"


"Здесь ты в безопасности".


Он знал лучше. Он знал, что не был в безопасности нигде, не сейчас. Не пока у него еще были силы. Это больше не было под его контролем, если вообще когда-либо было. Возможно, это была просто иллюзия рабства, которую он создавал эти сорок с лишним лет, спектакль, чтобы убаюкать его ложным чувством автократии. Все это он хотел сказать, но ничто из этого не влезало в его рот. Вместо этого он просто сказал: "Больше не спать".


Но у медсестры были процедуры. В отделении и так было слишком много пациентов, и с каждым часом их становилось все больше (ужасные сцены в YMCA, которые она только что услышала; десятки пострадавших, попытка массового самоубийства), все, что она могла сделать, это успокоить пострадавших и заняться делами дня. "Просто легкое успокоительное", - повторила она, и в следующее мгновение у нее в руке была игла, и она сплевывала дремоту.


"Просто послушай минутку", - сказал он, пытаясь начать с ней рассуждения; но она была недоступна для обсуждения.


"Не будь таким ребенком", - упрекнула она, чувствуя, как потекли слезы.


"Ты не понимаешь", - объяснил он, когда она ткнула пальцем в вену на сгибе его руки.


"Ты сможешь рассказать все доктору Джудвайну, когда он придет тебя навестить". Игла была у него в руке, поршень погружался.


"Нет!" - сказал он и отстранился. Медсестра не ожидала такого насилия. Пациент вскочил с кровати прежде, чем она успела завершить погружение, шприц все еще болтался у него на руке.


"Мистер Джордж", - строго сказала она. "Не могли бы вы, пожалуйста , вернуться в постель!"


Чарли указал на нее своей культей.


"Не подходи ко мне", - сказал он.


Она пыталась пристыдить его. "Все остальные пациенты ведут себя хорошо, - сказала она, - почему ты не можешь?" Чарли покачал головой. Шприц, вытекший из его вены, упал на пол, все еще заполненный на три четверти. "Я не буду повторять тебе".


"Чертовски верно, что ты этого не сделаешь", - сказал Чарли.


Он бросился прочь по палате, его побег подстрекали пациенты справа и слева от него. "Уходи, парень, уходи", - крикнул кто-то. Медсестра запоздало бросилась в погоню, но у двери тут же вмешался сообщник, буквально встав у нее на пути. Чарли скрылся из виду и затерялся в коридорах, прежде чем она поднялась и снова последовала за ним.


Вскоре он понял, что в этом месте легко затеряться. Больница была построена в конце девятнадцатого века, затем пристроена по мере возможности на средства и пожертвования: одно крыло в 1911 году, еще одно после Первой мировой войны, еще палаты в пятидесятых годах и крыло Мемориала Чейни в 1973 году. Это место было лабиринтом. Им потребовалась бы целая вечность, чтобы найти его.


Проблема была в том, что он чувствовал себя не очень хорошо. Культя его левой руки начала болеть, когда действие обезболивающих закончилось, и у него было отчетливое впечатление, что она кровоточит под бинтами. Кроме того, четверть дозы успокоительного замедлила работу его организма. Он чувствовал себя немного глупо и был уверен, что его состояние должно быть отражено на его лице. Но он не собирался позволять уговаривать себя вернуться в эту постель, снова погрузиться в сон, пока не сядет где-нибудь в тихом месте и не обдумает все до конца.


Он нашел убежище в крошечной комнате рядом с одним из коридоров. В ней, уставленной картотеками и стопками отчетов, слегка пахло сыростью. Он нашел дорогу в Мемориальное крыло, хотя и не знал об этом. Семиэтажный монолит был построен по завещанию миллионера Фрэнка Чейни, и собственная строительная фирма магната выполнила строительные работы, как того требовала воля старика. Они использовали некачественные материалы и вышедшую из строя дренажную систему, из-за чего Чейни умер миллионером, а крыло разрушалось от подвала и выше. Скользнув в липкую нишу между двумя шкафами, подальше от глаз, если кто-нибудь случайно войдет, Чарли присел на корточки на полу и допросил свою правую руку.


"Ну?" потребовал он рассудительным тоном. "Объяснись".


Это было глупо.


"Бесполезно", - сказал он. "Я тебя раскусил.


Тем не менее, она просто сидела там, на кончике его руки, невинная, как младенец.


"Ты пыталась убить меня ..." - обвинил он ее.


Теперь рука приоткрылась, без его указаний, и внимательно осмотрела его.


"Ты мог бы попробовать еще раз, не так ли?"


Он начал угрожающе загибать пальцы, как пианист, готовящийся к особенно сложному соло. Да, сказал он, я мог бы; в любое старое время.


"На самом деле, я мало что могу сделать, чтобы остановить тебя, не так ли?" Сказал Чарли. "Рано или поздно ты застанешь меня врасплох. Я не могу допустить, чтобы кто-то присматривал за мной до конца моей жизни. Так что же это мне дает, спрашиваю я себя? Все равно что умереть, не так ли?"


Рука немного разжалась, пухлая плоть ладони сморщилась от удовольствия. Да, там говорилось: тебе конец, бедный дурачок, и ты ничего не можешь поделать.


"Ты убил Эллен".


Я так и сделал, рука улыбнулась.


"Ты отрубил мне вторую руку, чтобы она могла сбежать. Я прав?"


Ты есть, сказала рука.


"Знаешь, я видел это", - сказал Чарли. "Я видел, как оно убегало. И теперь ты хочешь сделать то же самое, я прав? Ты хочешь встать и уйти".


Правильно.


"Ты не дашь мне покоя, не так ли, пока не получишь свободу?"


Снова верно.


"Итак, - сказал Чарли, - я думаю, мы понимаем друг друга, и я готов заключить с тобой сделку".


Рука приблизилась к его лицу, заговорщицки заползая под пижамную рубашку.


"Я освобождаю тебя", - сказал он.


Теперь она была у него на шее, не крепко, но достаточно уютно, чтобы заставить его нервничать.


"Я найду способ, я обещаю. Гильотина, скальпель, я не знаю что".


Теперь оно терлось о него, как кошка, гладило его. "Но ты должен сделать это по-моему, в мое время. Потому что, если ты убьешь меня, у тебя не будет шансов выжить, не так ли? Они просто похоронят тебя вместе со мной, как похоронили руки отца ".


Рука перестала поглаживать и полезла вверх по стенке картотечного шкафа.


"Мы договорились?" - спросил Чарли.


Но рука игнорировала его. Она внезапно потеряла всякий интерес к заключению сделок. Если бы у нее был нос, она бы нюхала воздух. За последние несколько мгновений все изменилось - сделка расторглась.


Чарли неуклюже встал и подошел к окну. Стекло было грязным изнутри и покрыто многолетним налетом птичьего помета снаружи, но он мог разглядеть сад через него. Он был разбит в соответствии с условиями завещания миллионера: ухоженный сад, который станет таким же великолепным памятником его хорошему вкусу, каким здание было его прагматизму. Но с тех пор, как здание начало разрушаться, сад был предоставлен сам себе. Несколько деревьев либо засохли, либо склонились под тяжестью необрезанных ветвей; бордюры заросли сорняками; скамейки лежали на спинках, задрав квадратные ножки в воздух. Подстрижена была только лужайка, небольшая уступка уходу. Кто-то, доктор, вышедший на минутку, чтобы спокойно покурить, бродил среди заглушенных дорожек. В остальном сад был пуст.


Но рука Чарли была поднята к стеклу, он царапал его ногтями, тщетно пытаясь добраться до внешнего мира. Очевидно, там было что-то помимо хаоса.


"Ты хочешь выйти", - сказал Чарли.


Рука прижалась к окну и начала ритмично барабанить ладонью по стеклу, как барабанщик невидимой армии". Он отодвинул его от окна, не зная, что делать, если он откажется от его требований, это может причинить ему боль. Если он согласится с этим и попытается выбраться в сад, что он может найти? С другой стороны, какой у него был выбор?


"Хорошо, - сказал он, - мы уходим".


В коридоре снаружи царила паническая суета, и никто почти не смотрел в его сторону, несмотря на то, что на нем была только обычная пижама и он был босиком. Звонили колокола, громкоговорители вызывали того или иного врача, скорбящих людей перемещали между моргом и туалетом. Говорили об ужасных зрелищах в "травматологии" - мальчики без рук, их были десятки. Чарли слишком быстро пробирался сквозь толпу, чтобы уловить связное предложение. Лучше всего выглядеть сосредоточенным, подумал он, выглядеть так, как будто у него есть цель и пункт назначения. Ему потребовалось некоторое время, чтобы найти выход в сад, и он знал, что его рука становится нетерпеливой. Она сгибалась и разгибалась сбоку, подгоняя его. Затем указатель - К мемориальному саду фонда Чейни - и он свернул за угол в глухой коридор, без оживленного движения, с дверью в дальнем конце, которая вела на открытый воздух.


Снаружи было очень тихо. Ни птицы в воздухе, ни на траве, ни пчелы, жужжащей на клумбах. Даже доктор ушел, вероятно, вернулся к своим операциям.


Рука Чарли теперь была в экстазе. Она вспотела так сильно, что с нее капала вся кровь, и она побледнела до белизны.


Казалось, что она ему больше не принадлежит. Это было другое существо, к которому он, по какой-то неудачной анатомической причуде, был привязан. Он был бы рад избавиться от нее.


Трава под ногами была влажной от росы, а здесь, в тени семиэтажного дома, было холодно. Было еще только половина седьмого. Может быть, птицы все еще спали, пчелы все еще лениво сидели в своих ульях. Может быть, в этом саду нечего было бояться; только гнилые розы и ранние черви, кувыркающиеся в росе. Может быть, у него была неправильная рука и здесь только что наступило утро.


Пройдя дальше по саду, он заметил следы доктора, более темные на серебристо-зеленой лужайке. Как только он подошел к дереву и трава стала красной, он понял, что отпечатки вели только в одну сторону.


РОЗУЭЛЛ, добровольно впавший в кому, ничего не чувствовал и был рад этому. Его разум смутно осознавал возможность пробуждения, но мысль была настолько расплывчатой, что ее было легко отвергнуть. Время от времени частичка реального мира (боли, власти) проскальзывала под его веками, вспыхивала на мгновение, а затем улетала прочь. Босуэлл не хотел ничего из этого. Он больше никогда не хотел быть в сознании. У него было предчувствие того, каково это - проснуться, того, что ждет его там, наступая на пятки.


ЧАРЛИЭЛь взобралась на ветви. На дереве было два удивительных вида плодов.


Один из них был человеком; хирург с сигаретой. Он был мертв, его шея застряла в расщелине, где сходились две ветви. У него не было рук. Его руки заканчивались круглыми ранами, из которых на траву все еще стекали тяжелые сгустки яркого цвета. Над его головой дерево кишело другими фруктами, еще более неестественными. Казалось, руки были повсюду, их были сотни, они болтали, как ручной парламент, обсуждая свою тактику. Все оттенки и формы, сновали вверх и вниз по раскачивающимся ветвям.


Когда я увидел их собранными вот так, метафоры рухнули. Они были тем, чем были: человеческими руками. В этом был ужас.


Чарли хотел убежать, но его правая рука не слушалась. Это были его ученики, собравшиеся здесь в таком изобилии, и они ждали его притч и пророчеств. Чарли посмотрел на мертвого доктора, а затем на руки убийцы и подумал об Эллен, его Эллен, убитой не по его вине и уже остывшей. Они заплатят за это преступление - все они, Пока остальные части его тела все еще служат ему, он заставит их заплатить. Это была трусость - пытаться торговаться с этим раком на своем запястье; теперь он это видел. Он и ему подобные были чумой, Им негде было жить.


Армия увидела его, весть о его присутствии пронеслась по рядам, как лесной пожар. Они хлынули вниз по стволу, некоторые падали с нижних ветвей, как спелые яблоки, стремясь обнять Мессию. Через несколько мгновений они навалятся на него, и все преимущество будет потеряно. Сейчас или никогда. Он отвернулся от дерева, прежде чем его правая рука успела ухватиться за ветку, и посмотрел на Мемориальное крыло Чейни в поисках вдохновения. Башня нависала над садом, небо закрывало окна, двери были закрыты. В этом не было утешения.


Позади себя он услышал шорох травы, по которой ступали бесчисленные пальцы. Они уже наступали ему на пятки, полные энтузиазма, поскольку следовали за своим лидером.


Конечно, они придут, понял он, куда бы он ни повел, они придут. Возможно, их слепое обожание его оставшейся руки было слабостью, которую можно было использовать. Он осмотрел здание во второй раз, и его отчаянный взгляд наткнулся на пожарную лестницу; она зигзагообразно поднималась по стене здания на крышу. Он; бросился к ней, удивляя самого себя своей скоростью. У него не было времени оглядываться, чтобы посмотреть, следуют ли они за ним, он должен был положиться на их преданность. Через несколько шагов его разъяренная рука была у него на шее, угрожая перерезать горло, но он бежал дальше, безразличный к ее царапанью. Он добрался до подножия пожарной лестницы и, подгоняемый адреналином, перепрыгивал через две-три металлические ступеньки за раз. Его равновесие было не таким хорошим без руки, чтобы держаться за страховочные перила, но что с того, что он был в синяках? Это было всего лишь его тело.


На третьей площадке он рискнул взглянуть вниз сквозь решетку лестницы. Свежие цветы устилали землю у подножия пожарной лестницы и распространялись вверх по лестнице к нему. Они наступали голодными сотнями, полные гвоздей и ненависти. Пусть они наступают, подумал он; пусть ублюдки наступают. Я начал это и могу закончить.


В окнах Мемориального крыла Чейни появилось множество лиц. С нижних этажей доносились панические, недоверчивые голоса. Теперь было слишком поздно рассказывать им историю своей жизни. Им самим пришлось бы собрать это воедино. И какой прекрасный пазл получился бы! Возможно, в своих попытках понять, что произошло этим утром, они найдут какое-нибудь правдоподобное решение, объяснение этого восстания, которого он не нашел; но он сомневался в этом.


Теперь четвертый рассказ, и он перешел к пятому. Его правая рука впивалась в шею. Возможно, у него шла кровь. Но тогда, возможно, это был дождь, теплый дождь, который брызгал ему на грудь и по ногам. Оставалось пройти два этажа, затем крыша... Под ним послышался гул металлических конструкций, шум мириадов ног, когда они карабкались к нему. Он рассчитывал на их обожание, и был прав, поступая так. Теперь крыша была всего в дюжине шагов, и он рискнул еще раз взглянуть вниз, поверх своего тела (на него не падал дождь), чтобы увидеть пожарную лестницу, покрытую руками, как тля, облепившая стебель цветка. Нет, это снова была метафора. И точка.


Ветер пронесся над высотами, и он был свежим, но у Чарли не было времени оценить его обещания. Он перелез через двухфутовый парапет и оказался на усыпанной гравием крыше, в лужах лежали трупы голубей, по бетону змеились трещины, ведро с надписью "Грязные повязки" лежало на боку, его содержимое было зеленым. Он начал пересекать эту пустыню первым в армии; они перебрались через парапет.


Боль в горле теперь доходила до его мозга, когда предательские пальцы впились в трахею. У него почти не осталось сил после забега по пожарной лестнице, а перебраться с крыши на противоположную сторону (пусть это будет прямое падение на бетон) было непросто. Он споткнулся один раз, и снова все силы покинули его ноги, а голова наполнилась бессмыслицей вместо связных мыслей. Коан, буддийская загадка, которую он однажды видел на обложке книги, зудом всплыл в его памяти.


"Что это за звук ...?" так начиналась фраза, но он не мог закончить ее, как ни старался.


"Что это за звук...?"


Забудь о загадках, приказал он себе, заставляя дрожащие ноги сделать еще один шаг, потом еще. Он чуть не упал на парапет с противоположной стороны крыши и уставился вниз. Это было прямое падение. Внизу, перед зданием, находилась автостоянка. Она была пуста. Он наклонился еще дальше, и капли его крови упали с разорванной шеи, быстро уменьшаясь, все ниже и ниже, орошая землю. Я иду, сказал он гравити и Эллен и подумал, как хорошо было бы умереть и никогда больше не беспокоиться, если бы у него кровоточили десны, когда он чистил зубы, или распухла талия, или мимо него на улице прошла какая-нибудь красотка, губы которой он хотел поцеловать, но никогда этого не сделает. И внезапно армия набросилась на него, карабкаясь по его ногам в лихорадке победы.


Ты можешь прийти, сказал он, когда они закрыли его тело с головы до ног, обезумев от своего энтузиазма, ты можешь прийти, куда бы я ни пошел.


"Что это за звук...?" Фраза вертелась у него на кончике языка.


О да, теперь до него дошло. "Что это за звук, когда хлопает одна рука?" Было так приятно вспомнить что-то, что ты так упорно пытался откопать в своем подсознании, например, найти какую-то безделушку, которую, как ты думал, потерял навсегда. Острые ощущения от воспоминаний подсластили его последние мгновения. Он бросился в пустое пространство, падая снова и снова, пока гигиене зубов и красоте молодых женщин внезапно не пришел конец. Они пришли за ним под дождем, разбиваясь о бетон вокруг его тела, волна за волной, бросаясь навстречу смерти в погоне за своим Мессией.


Для пациентов и медсестер, столпившихся у окон, это была сцена из мира чудес - рядом с ней дождь из лягушек был бы обычным делом. Это внушало скорее благоговейный трепет, чем ужас. Это было потрясающе. Слишком скоро это прекратилось, и примерно через минуту несколько смельчаков отважились пробраться сквозь мусор, чтобы посмотреть, что можно увидеть. Их было много, и все же ничего. Конечно, это было редкое зрелище - ужасное, незабываемое. Но в нем не было никакого значения, которое можно было бы обнаружить; просто атрибуты малого апокалипсиса. Ничего не оставалось делать , кроме как разобраться с этим, их собственные руки неохотно подчинились, когда трупы были занесены в каталог и упакованы для дальнейшего изучения. Некоторые из тех, кто участвовал в операции, нашли время помолиться наедине: об объяснениях или, по крайней мере, о сне без сновидений. Даже немногочисленные агностики из персонала были удивлены, обнаружив, как легко приложить ладонь к ладони.


Босуэлл пришел в себя в своей отдельной палате интенсивной терапии. Он потянулся к звонку рядом с кроватью и нажал на него, но никто не ответил. Кто-то был в палате вместе с ним, прячась за ширмой в углу. Он услышал шарканье ног незваного гостя.


Он снова нажал на звонок, но по всему зданию звонили колокола, и, казалось, никто ни на один из них не отвечал. Используя шкаф рядом с собой в качестве рычага, он подтянулся к краю кровати, чтобы получше рассмотреть этого джокера.


"Выходи", - пробормотал он пересохшими губами. Но ублюдок выжидал своего часа. "Давай??. Я знаю, что ты там".


Он подтянулся еще немного и каким-то образом внезапно осознал, что его центр равновесия радикально изменился, что у него нет ног, что он вот-вот упадет с кровати. Он раскинул руки, чтобы уберечь голову от удара об пол, и ему это удалось. Однако из него вышибло дыхание. Голова кружилась, он лежал там, где упал, пытаясь сориентироваться. Что произошло? Где были его ноги, во имя Джа, где были его ноги?


Его налитые кровью глаза осмотрели комнату и остановились на голых ступнях, которые теперь были в ярде от его носа. Бирка на лодыжке указывала, что они предназначены для печи. Он поднял глаза и увидел, что это были его ноги, стоящие там с перерезанными между пахом и коленом, но все еще живые и брыкающиеся. На мгновение он подумал, что они намеревались причинить ему вред, но нет. Сообщив ему о своем присутствии, они оставили его там, где он лежал, довольный тем, что он свободен.


И завидовали ли его глаза их свободе, задавался он вопросом, и жаждал ли его язык вырваться изо рта и улететь прочь, и не готовилась ли каждая частичка его, по-своему незаметно, покинуть его? Он был союзом, который держался вместе только благодаря самым хрупким перемириям. Теперь, когда прецедент установлен, сколько времени до следующего восстания? Минуты? Годы?


Он с замиранием сердца ждал падения Империи.


ОТКРОВЕНИЯ


ЗДЕСЬ говорили о торнадо в Амарилло; о скоте, автомобилях, а иногда и целых домах, поднятых и снова рухнувших на землю, о целых общинах, опустошенных за несколько разрушительных мгновений. Возможно, именно это заставляло Вирджинию чувствовать себя так неловко сегодня вечером. Либо это, либо накопившаяся усталость от путешествия по множеству пустых шоссе с одним лишь невозмутимым небом Техаса в качестве пейзажа, и ничего, что предвкушало бы в конце следующего этапа путешествия, кроме еще одного раунда гимнов и адского пламени. Она сидела с ноющим позвоночником на заднем сиденье черного "Понтиака" и изо всех сил пыталась хоть немного уснуть. Но горячий, неподвижный воздух обволакивал ее тонкую шею и навевал на нее мечты об удушье. Поэтому она оставила свои попытки отдохнуть и удовлетворилась тем, что наблюдала за проплывающими мимо пшеничными полями и считала элеваторы, ярко сияющие на фоне грозовых туч, которые начали собираться на северо-востоке.


Сидя в машине, Эрл напевал себе под нос, пока вел машину. Рядом с ней Джон - не более чем в двух футах от нее, но, по сути, на расстоянии миллиона миль - изучал Послания святого Павла, бормоча слова во время чтения. Затем, когда они проезжали через деревню Пантекс ("Здесь производят боеголовки", - загадочно сказал Эрл и больше ничего не сказал), начался дождь. Он обрушился внезапно, когда начинал опускаться вечер, придавая тьму темноте, почти мгновенно погрузив шоссе Амарилло-Пампа в водянистую ночь.


Вирджиния подняла окно, дождь, хотя и освежал, промочил ее простое голубое платье, единственное, которое Джон одобрял, когда она надевала на собрания. Теперь смотреть за стеклом было не на что. Она сидела, беспокойство росло в ней с каждой милей, которую они преодолевали до Пампы, прислушиваясь к яростному барабану ливня по крыше машины и к шепоту своего мужа, разговаривавшего с ней рядом.


"А потому он говорит: пробудись, спящий, и воскресни из мертвых, и Христос даст тебе свет.


"Итак, смотрите, чтобы вы поступали осмотрительно, не как глупцы, но как мудрые,


"Искупление времени, потому что дни - это зло".


Он сидел, как всегда, выпрямившись, держа на коленях раскрытую Библию в мягком переплете с загнутыми углами, которой пользовался годами. Он наверняка знал отрывки, которые читал, наизусть. Он цитировал их достаточно часто и с такой смесью фамильярности и свежести, что слова могли принадлежать ему, а не Полу, только что отчеканенные из его собственных уст. В том, что страсть и энергия со временем сделают Джона Гайера величайшим евангелистом Америки, Вирджиния не сомневалась. Во время изнурительных, беспокойных недель турне по трем штатам ее муж проявил беспрецедентную уверенность в себе и зрелость. Его послание не утратило своей горячности благодаря этому новообретенному профессионализму - это все та же старомодная смесь проклятия и искупления, которую он всегда проповедовал, - но теперь он полностью контролировал свои способности. В городе за городом - в Оклахоме и Нью-Мексико, а теперь и в Техасе - верующие собирались послушать сотнями и тысячами, стремясь снова прийти в царство Божье. В Пампе, в тридцати пяти милях отсюда, они уже собирались, несмотря на дождь, полные решимости устроить грандиозный смотр, когда прибудет крестоносец. Они бы принесли своих детей, свои сбережения и, самое главное, свою жажду прощения.


Но прощение было отложено на завтра. Сначала им нужно было добраться до Пампы, а дождь усиливался. Эрл бросил петь, как только началась буря, и сосредоточил все свое внимание на дороге впереди. Иногда он вздыхал про себя и потягивался на сиденье. Вирджиния старалась не обращать внимания на то, как он вел машину, но когда поток превратился в настоящий потоп, ее беспокойство взяло верх. Она наклонилась вперед с заднего сиденья и начала вглядываться в лобовое стекло, высматривая машины, едущие в противоположном направлении. Несчастные случаи были обычным делом в подобных условиях: плохая погода и уставший водитель, стремящийся проехать на двадцать миль дальше по дороге, чем он был. Стоявший рядом с ней Джон почувствовал ее беспокойство.


"Господь с нами", - сказал он, не отрывая взгляда от плотно напечатанных страниц, хотя было уже слишком темно, чтобы он мог читать.


"Это плохая ночь, Джон", - сказала она. "Может быть, нам не стоит пытаться проделать весь путь до Пампы. Эрл, должно быть, устал".


"Я в порядке", - вставил Эрл. "Это не так уж далеко".


"Ты устал", - повторила Вирджиния. "Мы все устали".


"Ну, я думаю, мы могли бы найти мотель", - предложил Гаер. "Что думаешь, Эрл?"


Эрл пожал своими внушительными плечами. "Как скажете, босс", - ответил он, не особенно сопротивляясь.


Гаер повернулся к жене и нежно похлопал ее по тыльной стороне ладони. "Мы найдем мотель", - сказал он. "Эрл может позвонить заранее в Пампу и сказать им, что мы будем у них утром. Как тебе это?"


Она улыбнулась ему, но он не смотрел на нее.


"Я думаю, следующий поворот от шоссе - "Белый олень"", - сказал Эрл Вирджинии. "Может быть, у них будет мотель".


Фактически, мотель "Коттонвуд" находился в полумиле к западу от Уайт-Дир, на пустыре к югу от шоссе США 60. Небольшое заведение с засохшим тополем на стоянке между двумя невысокими зданиями. На парковке мотеля уже стояло несколько машин, и в большинстве комнат горел свет; предположительно, товарищи-беглецы от шторма. Эрл заехал на стоянку и припарковался как можно ближе к офису управляющего, затем помчался по залитой дождем земле, чтобы узнать, есть ли в заведении свободные места на ночь. Когда двигатель заглох, стук дождя по крыше "Понтиака" стал еще более гнетущим, чем когда-либо.


"Я надеюсь, что для нас найдется место", - сказала Вирджиния, наблюдая, как вода на окне размазывает неоновую вывеску. Гаер не ответил. Дождь грохотал над головой. "Поговори со мной, Джон", - попросила она его.


"Зачем?"


Она покачала головой. "Неважно". Пряди волос прилипли к ее слегка влажному лбу; хотя прошел дождь, жара в воздухе не спала. "Я ненавижу дождь", - сказала она.


"Это не продлится всю ночь", - ответил Гаер, проводя рукой по своим густым седым волосам. Это был жест, который он использовал на трибуне в качестве знака препинания; пауза между одним важным заявлением и следующим. Она так хорошо знала его риторику, как физическую, так и вербальную. Иногда ей казалось, что она знает о нем все, что только можно было знать; что ему больше нечего сказать ей из того, что она действительно хотела услышать. Но тогда это чувство, вероятно, было взаимным. Их брак уже давно перестал восприниматься как таковой. Сегодня вечером, как и каждую ночь в этом туре, они будут лежать в разных кроватях, и он будет спать тем глубоким, спокойным сном, который так легко к нему приходит, пока она тайком проглотит одну-две таблетки, чтобы вернуть долгожданную безмятежность.


"Сон, - часто говорил он, - это время общения с Господом". Он верил в действенность снов, хотя и не говорил о том, что в них видел. Придет время, когда он раскроет величие своих видений, в этом она не сомневалась. Но пока он спал один и держал свой совет при себе, оставляя ее наедине с любыми тайными горестями, которые у нее могли быть. Было легко ожесточиться, но она боролась с искушением. Его судьба была очевидна, этого требовал от него Господь. Если он и был жесток с ней, то еще жестче был с самим собой, живя по режиму, который уничтожил бы меньших людей, и все еще наказывая себя за свой самый мелкий акт слабости.


Наконец, Эрл появился из офиса и бегом вернулся к машине. У него было три ключа.


"Комнаты семь и восемь", - сказал он, задыхаясь, капли дождя стекали с его лба и носа. "У меня тоже есть ключ от смежной двери".


"Хорошо", - сказал Гаер.


"Последние двое в этом заведении", - сказал он. "Я поведу машину вокруг. Комнаты в другом здании".


Интерьер двух комнат был гимном банальности. Они жили, казалось, в тысяче таких же камер, одинаковых вплоть до болезненно-оранжевых покрывал и выцветшего изображения Большого Каньона на бледно-зеленых стенах. Джон был нечувствителен к своему окружению и всегда им был, но в глазах Вирджинии эти комнаты были подходящей моделью Чистилища. Бездушные пределы, в которых никогда не происходило и никогда не произойдет ничего существенного. Не было ничего, что отличало бы эти комнаты от всех остальных, но сегодня вечером в ней было что-то особенное.


Эта странность произошла не из-за разговоров о торнадо. Она наблюдала, как Эрл ходит взад-вперед с сумками, и чувствовала себя странно отстраненной от себя, как будто наблюдала за событиями сквозь пелену, более плотную, чем теплый дождь, падающий за дверью. Она почти ходила во сне. Когда Джон тихо сказал ей, какая кровать будет принадлежать ей на сегодняшний вечер, она легла и попыталась контролировать свое чувство разбитости, расслабившись. Это было легче сказать, чем сделать. Кто-то включил телевизор в соседней комнате, и ночной фильм был слово в слово виден сквозь тонкие, как бумага, стены.


"С тобой все в порядке?"


Она открыла глаза. Эрл, всегда заботливый, смотрел на нее сверху вниз. Он выглядел таким же усталым, как и она. Его лицо, сильно загоревшее от пребывания на солнце на митингах под открытым небом, выглядело желтоватым, а не своим обычным здоровым коричневым цветом. Он тоже был немного полноват, хотя эта масса хорошо сочеталась с его широкими, упрямыми чертами лица.


"Да, я в порядке, спасибо", - сказала она. "Немного хочу пить".


"Я посмотрю, смогу ли достать тебе что-нибудь выпить. У них, наверное, есть автомат с кока-колой".


Она кивнула, встретившись с ним взглядом. В этом обмене репликами был подтекст, которого Гаер, сидевший за столом и делавший заметки для завтрашней речи, не мог знать. Время от времени на протяжении всего тура Эрл снабжал Вирджинию таблетками. Ничего экзотического, просто транквилизаторы, чтобы успокоить ее все более расшатанные нервы. Но человек с принципами Гайер отнесся к ним недоброжелательно, как к стимуляторам, косметике и украшениям, и когда случайно ее муж обнаружил наркотики, произошла безобразная сцена. Эрл принял на себя основную тяжесть гнева своего работодателя, за что Вирджиния была глубоко благодарна. И хотя у него были строгие инструкции никогда не повторять преступление, вскоре он снова снабжал ее. Их вина была почти приятной тайной между ними. Даже сейчас она читала соучастие в его глазах, как и он в ее.


"Никакой кока-колы", - сказал Гаер.


"Ну, я подумал, что мы могли бы сделать исключение ..."


"Исключение?" Сказал Гаер, в его голосе появились характерные нотки самоуважения. Риторика витала в воздухе, и Эрл проклял свой идиотский язык. "Господь не дает нам законов, по которым мы должны жить, чтобы мы могли делать исключения, эрл. Ты знаешь, что это не так".


В тот момент Эрла не очень заботило, что делает или говорит Господь. Он беспокоился о Вирджинии. Он знал, что она была сильной, несмотря на ее глубокую южную учтивость и сопутствующий ей фасад хрупкости; достаточно сильной, чтобы провести их всех через мелкие кризисы тура, когда Господь не вмешался и не помог своим агентам на местах. Но силы ничей не были безграничны, и он чувствовал, что она близка к краху. Она так много отдала своему мужу; свою любовь и восхищение, свою энергию и энтузиазм. Не раз за последние несколько недель Эрл думал, что, возможно, она заслуживает лучшего, чем мужчина за кафедрой.


"Может быть, ты принесешь мне воды со льдом?" спросила она, глядя на него снизу вверх с морщинками усталости под серо-голубыми глазами. По современным стандартам, она не была красавицей. Черты ее лица были слишком безупречно аристократичными. Однако истощение придавало им новый шарм.


"Вода со льдом, сейчас будет", - сказал Эрл, стараясь говорить веселым тоном, на который у него было мало сил. Он направился к двери.


"Почему бы тебе не позвонить в офис и не попросить кого-нибудь принести это?" Предложил Гаер, когда Эрл собрался уходить. "Я хочу обсудить с тобой маршрут на следующую неделю".


"Это не проблема", - сказал Эрл. "Правда. Кроме того, я должен позвонить в Пампу и сказать им, что мы задерживаемся, - и он выскочил за дверь на дорожку, прежде чем ему успели возразить.


Ему нужен был предлог, чтобы побыть немного наедине с самим собой. Атмосфера между Вирджинией и Гаером ухудшалась день ото дня, и это было не из приятных зрелищ. Он долго стоял, глядя, как накрапывает дождь. Тополь посреди участка опустил свою лысеющую голову в ярости потопа. Он точно знал, что это за чувство.


Пока он стоял на дорожке, размышляя, как ему удастся сохранить рассудок в последние восемь недель тура, две фигуры сошли с шоссе и пересекли стоянку. Он их не видел, хотя путь, по которому они прошли в Седьмую комнату, вел прямо в поле его зрения. Они шли под проливным дождем с пустыря за офисом управляющего, где в далеком 1955 году припарковали свой красный "Бьюик", и хотя дождь лил не переставая, он не тронул их обоих. Женщина, чья прическа дважды входила в моду и выходила из нее с пятидесятых годов, и чья одежда имела вид того же периода, на мгновение замедлила шаг, чтобы посмотреть на мужчину, который с таким пристальным вниманием наблюдал за тополем. У него были добрые глаза, несмотря на его хмурый вид. В свое время она могла бы полюбить такого мужчину, подумала она; но ведь ее время давно прошло, не так ли? Бак, ее муж, повернулся к ней: "Ты идешь, Сэйди?" он хотел знать - и она последовала за ним по бетонной дорожке (когда она была здесь в последний раз, она была деревянной) и через открытую дверь Седьмой комнаты.


По спине Эрла пробежал холодок. Он подумал, что слишком долго смотрит на дождь; это и слишком много бесплодной тоски. Он дошел до конца патио, собрался с духом для броска через стоянку к офису и, сосчитав до трех, побежал.


Сэди Дарнинг оглянулась через плечо, чтобы посмотреть, как Эрл уходит, затем снова посмотрела на Бака. Прошедшие годы не смягчили неприязнь, которую она испытывала к своему мужу, так же как не улучшили его хитрые черты лица или слишком непринужденный смех. Он не очень нравился ей 2 июня 1955 года, и не очень нравится сейчас, ровно тридцать лет спустя. У Бака Дарнинга была душа донжуана, как всегда предупреждал ее отец. Само по себе это было не так страшно; возможно, это было мужское состояние. Но это привело к такому грязному поведению, что в конце концов она устала от его бесконечных обманов. Он, сам того не подозревая, воспринял ее плохое настроение как намек на второй медовый месяц. Это феноменальное лицемерие, наконец, вытеснило все давние мысли о терпимости или прощении, которые она могла бы лелеять, и когда сегодня вечером, три десятилетия назад, они зарегистрировались в мотеле "Коттонвуд", она приехала подготовленной к большему, чем ночь любви. Она позволила Баку принять душ, а когда он вышел, направила на него "Смит-и-Вессон" 38-го калибра и проделала зияющую дыру в его груди. Затем она убежала, выбросив пистолет на ходу, зная, что полиция обязательно ее поймает, и не особо переживая, когда ее отвезли в тюрьму округа Карсон в Панхэндле, а через несколько недель - в суд. Она ни разу не пыталась отрицать убийство. За ее тридцать восемь лет жизни и так было достаточно обмана. И вот, когда они сочли ее непокорной, они отвезли ее в государственную тюрьму Хантсвилля, выбрали ясный день в октябре следующего года и пропустили через ее тело напряжение 2250 вольт, почти мгновенно остановив ее нераскаявшееся сердце. Око за око; зуб за зуб. Она была воспитана на таких простых моральных уравнениях. Она не была несчастлива, умерев из-за той же математики.


Но сегодня вечером они с Баком решили повторить путешествие, которое совершили тридцать лет назад, чтобы посмотреть, смогут ли они узнать, как и почему их брак закончился убийством. Это был шанс, предоставленный многим погибшим любовникам, хотя, по-видимому, мало кто им воспользовался. Возможно, мысль о том, чтобы снова пережить катаклизм, оборвавший их жизни, была слишком неприятной. Сэди, однако, не могла не задаться вопросом, было ли все это предопределено, могло ли нежное слово Бака или выражение неподдельной любви в его темных глазах остановить ее палец на спусковом крючке и таким образом спасти их жизни. Эта встреча на одну ночь даст им возможность проверить историю. Невидимые, неслышимые, они пойдут тем же путем, что и три десятилетия назад. Следующие несколько часов покажут, привел ли этот путь неизбежно к убийству.


Седьмая комната была занята, как и комната рядом с ней. Смежная дверь была широкой, и в обеих горели лампы дневного света. Заселение не составило проблемы. Сэди давно привыкла к эфирному состоянию, к тому, что она невидима среди живых. В таком состоянии она присутствовала на свадьбе своей племянницы, а позже на похоронах своего отца, стояла рядом с могилой мертвого старика и сплетничала о скорбящих. Бак, однако, никогда не отличавшийся проворством, был более склонен к беспечности. Она надеялась, что сегодня вечером он будет осторожен. В конце концов, он хотел довести эксперимент до конца так же сильно, как и она.


Когда они стояли на пороге и оглядывали комнату, в которой разыгрался их роковой фарс, она задавалась вопросом, сильно ли ранил его выстрел. Она должна спросить его сегодня вечером, подумала она, если представится такая возможность.


Когда Эрл зашел забронировать номера, в кабинете управляющего находилась молодая женщина с некрасивым, но приятным лицом. Теперь она исчезла, и ее сменил мужчина лет шестидесяти или около того, с недельной щетиной в пятнистых пятнах и в рубашке, испачканной потом. Когда вошел Эрл, он оторвался от внимательного изучения вчерашнего выпуска "Пампа Дейли Ньюс" .


"Да?"


"Здесь можно раздобыть воды со льдом?" Спросил Эрл. Мужчина хрипло крикнул через плечо. "Лора Мэй? Ты там?"


Из-за двери позади донесся шум ночного фильма - выстрелы, крики, рев сбежавшего зверя, - а затем ответ Лауры Мэй.


"Чего ты хочешь, папа?"


"Там мужчина просит обслужить его в номер", - крикнул в ответ отец Лоры Мэй не без тени иронии в голосе. "Ты выйдешь сюда и обслужишь его?"


Ответа не последовало; только новые крики. От них у Эрла заскрежетали зубы. Менеджер взглянул на него. Один его глаз был затуманен катарактой.


"Ты с евангелистом?" - спросил он.


"Да... как ты узнал, что это было...?"


"Лора Мэй узнала его. Видела его фотографию в газете.


"Это так?"


"Не упусти ни одного подвоха, моя крошка".


Как по команде из комнаты за офисом появилась Лора Мэй. Когда ее карие глаза упали на Эрла, она заметно оживилась.


"О..." - сказала она, и улыбка оживила ее черты. - "Что я могу для вас сделать, мистер?" Эта реплика в сочетании с ее улыбкой, казалось, свидетельствовала о более чем вежливом интересе к Эрлу; или это было просто его принятие желаемого за действительное? За исключением ночной дамы, которую он встретил в Помка-Сити, Оклахома, его сексуальная жизнь отсутствовала последние три месяца. Рискнув, он улыбнулся в ответ Лауре Мэй. Хотя ей было по меньшей мере тридцать пять, ее манеры были удивительно девичьими; взгляд, который она бросала на него, был почти пугающе прямым. Встретившись с ней взглядом, Эрл начал думать, что его первоначальная оценка была недалека от истины.


"Вода со льдом", - сказал он. "Я подумал, есть ли у вас что-нибудь? Миссис Гаер неважно себя чувствует".


Лора Мэй кивнула. "Я принесу немного", - сказала она, задержавшись на мгновение в дверях, прежде чем вернуться в телевизионную комнату. Шум фильма стих - возможно, сцена затишья перед тем, как зверь появился снова, - и в наступившей тишине Эрл слышал, как снаружи хлещет дождь, превращая землю в грязь.


"Неплохая промывка оврагов сегодня вечером, а?" - заметил менеджер. "Так будет продолжаться и дальше, завтра вас вымоет дождем".


"Люди выходят на улицу в любую погоду", - сказал Эрл. "Джон Гаер - большая удача".


Мужчина скривился. "Не исключаю торнадо", - сказал он, явно наслаждаясь ролью предсказателя конца света. "Мы как раз должны его увидеть".


"Неужели?"


"В позапрошлом году ветер снес крышу со школы. Просто снес ее прямо сейчас".


В дверях снова появилась Лора Мэй с подносом, на котором стояли кувшин и четыре стакана. Лед звякнул о стенки кувшина.


"Что это ты сказал, папа?" спросила она.


"Торнадо".


"Недостаточно горячо", - заявила она с небрежной властностью. Ее отец проворчал что-то в знак несогласия, но не стал возражать в ответ. Лора Мэй подошла к Эрлу с подносом, но когда он сделал движение, чтобы забрать его у нее, она сказала: "Я отнесу это сама, ты веди". Он не возражал. Это даст им немного времени, чтобы обменяться любезностями по пути в комнату Гайеров; возможно, та же мысль была у нее в голове. Либо это, либо она хотела поближе познакомиться с евангелистом.


Они молча дошли вместе до конца дорожки в офисном здании. Там они остановились. Перед ними лежало двадцать ярдов усеянной лужами земли между одним зданием и следующим.


"Мне отнести кувшин?" Вызвался Эрл. "Ты принеси стаканы и поднос".


"Конечно", - ответила она. Затем, с тем же прямым взглядом, который она бросила на него раньше, она спросила: "Как тебя зовут?"


"Эрл", - сказал он ей. "Эрл Рейберн".


"Я Лора Мэй Кейд".


"Я очень рад познакомиться с тобой, Лора Мэй".


"Ты знаешь об этом месте, не так ли?" спросила она. "Папа рассказал тебе, я полагаю".


"Ты имеешь в виду торнадо?" спросил он. "Нет, - ответила она, - я имею в виду убийство".


СЭДИ стояла в изножье кровати и смотрела на лежащую на ней женщину. Она очень плохо разбирается в одежде, подумала Сэйди; одежда была тусклой, а волосы не были уложены так, чтобы это шло ей. Она что-то пробормотала в своем полукоматозном состоянии, а затем - внезапно - проснулась. Ее глаза широко открылись. В них была какая-то неприкрытая тревога; и боль тоже. Сэди посмотрела на нее и вздохнула.


"В чем проблема?" Бак хотел знать. Он поставил ящики и сел в кресло напротив четвертого посетителя комнаты, крупного мужчины с худощавыми, волевыми чертами лица и гривой серо-стальных волос, которые не посрамили бы ветхозаветного пророка.


"Без проблем", - ответила Сэди.


"Я не хочу делить комнату с этими двумя", - сказал Бак.


"Ну, это комната, где... где мы остановились", - ответила Сэйди.


"Давай переедем в соседнюю комнату", - предложил Бак, кивая через открытую дверь в восьмую комнату. "У нас будет больше уединения".


"Они нас не видят", - сказала Сэди.


"Но я могу видеть их, - ответил Бак, - и от этого у меня мурашки по коже. Ради Бога, это не будет иметь значения, если мы окажемся в другой комнате. Не дожидаясь согласия Сэйди, Бак поднял чемоданы и понес их в комнату Эрла. "Ты идешь или нет?" он спросил Сэди. Она кивнула. Было лучше уступить ему. Если она начнет спорить сейчас, они никогда не преодолеют первое препятствие. Примирение должно было стать лейтмотивом этого воссоединения, напомнила она себе и послушно последовала за ним в Восьмую комнату.


Лежа на кровати, Вирджиния подумала о том, чтобы встать и пойти в ванную, где, вне поля зрения, она могла бы принять одно или два транквилизатора. Но присутствие Джона пугало ее. Иногда ей казалось, что он видит ее насквозь, что вся ее личная вина была для него открытой книгой. Она была уверена, что если сейчас встанет и порыется в своей сумке в поисках лекарства, он спросит ее, что она делает. Если он это сделает, она наверняка выложит правду. У нее не было сил сопротивляться жару его обвиняющих глаз. Нет, лучше было бы лежать здесь и ждать, когда Эрл вернется с водой. Затем, когда двое мужчин обсуждали турне, она ускользала, чтобы принять запрещенные таблетки.


В свете в комнате было что-то уклончивое. Это огорчало ее, и ей хотелось закрыть веки от его фокусов. Всего несколько мгновений назад свет вызвал мираж в изножье кровати; мерцание вещества, похожего на крылышко мотылька, которое почти застыло в воздухе, прежде чем улетучиться.


У окна Джон снова читал себе под нос. Сначала она уловила только несколько слов.


"И вышла из дыма саранча на землю ..." Она мгновенно узнала этот отрывок; его образность была безошибочной.


"...и им была дана власть, какая есть у земных скорпионов".


Этот стих был из Откровений святого Иоанна Богослова. Она знала слова, которые следовали за ним, наизусть. Он раз за разом декламировал их на собраниях.


"И было повелено им, чтобы они не причиняли вреда траве земной, ни какой-либо зелени, ни какому-либо дереву; но только тем людям, на челах которых нет печати Божьей".


Гаер любил Откровения. Он читал их чаще, чем Евангелия, истории которых знал наизусть, но слова которых не воспламеняли его так, как магические ритмы Откровений. Когда он проповедовал Откровения, он разделял апокалиптическое видение и чувствовал ликование от этого. Его голос звучал по-другому. Поэзия, вместо того чтобы исходить от него, пришла через него. Беспомощный в ее тисках, он поднимался по спирали все более устрашающей метафоры: от ангелов к драконам, а оттуда к Вавилону, Матери Блудниц, восседающей на звере алого цвета.


Вирджиния постаралась не обращать внимания на слова. Обычно слушать, как ее муж произносит стихи Откровения, было для нее радостью, но не сегодня. Сегодня вечером слова казались созревшими на грани порчи, и она почувствовала - возможно, впервые, - что он на самом деле не понимает, что говорит; что дух слов прошел мимо него, когда он их произносил. Она издала тихий, непреднамеренный жалобный звук. Гаер перестал читать.


"Что это?" - спросил он.


Она открыла глаза, смущенная тем, что прервала его.


"Ничего", - сказала она.


"Беспокоит ли тебя мое чтение?" - хотел знать он. Вопрос был вызовом, и она отступила от него.


"Нет", - сказала она. "Нет, конечно, нет".


В дверном проеме между двумя комнатами Сэйди наблюдала за лицом Вирджинии. Женщина, конечно, лгала, слова действительно взволновали ее. Они тоже взволновали Сэди, но только потому, что казались такими жалко мелодраматичными: наркотический сон об Армагеддоне, скорее комичный, чем пугающий.


"Скажи ему", - посоветовала она Вирджинии. "Продолжай. Скажи ему, что тебе это не нравится".


"С кем ты разговариваешь?" Спросил Бак. "Они тебя не слышат.


Сэйди проигнорировала замечание мужа. "Продолжай", - сказала она Вирджинии. "Скажи ублюдку".


Но Вирджиния ласт лежала там, пока Гаер снова брался за отрывок, абсурдность которого возрастала.


"И по виду саранча походила на коней, приготовленных к битве; и на головах их были как бы короны, подобные золотым, и лица их были как лица человеческие".


"И волосы у них были, как у женщин, а зубы у них были, как зубы львов".


Сэди покачала головой: ужасы из комиксов, которыми можно пугать детей. Почему люди должны были умирать, чтобы перерасти подобную чушь?


"Скажи ему", - повторила она. "Скажи ему, как нелепо это звучит".


Как только слова слетели с ее губ, Вирджиния села на кровати и позвала: "Джон?"


Сэйди уставилась на нее, желая, чтобы она продолжила. - Скажи это. Скажи это.


"Тебе обязательно все время говорить о смерти. Это очень угнетает".


Сэди чуть не зааплодировала. Это было не совсем так, как она выразилась бы, но каждому свое.


"Что ты сказала?" Спросил ее Гаер, предполагая, что неправильно расслышал. Конечно же, она не бросала ему вызов?


Вирджиния поднесла дрожащую руку к губам, словно желая отменить слова, прежде чем они сорвутся снова, но, тем не менее, они сорвались.


"Те отрывки, которые ты читаешь. Я их ненавижу. Они такие..."


"Глупо", - подсказала Сэди.


неприятно, - сказала Вирджиния.


"Ты идешь спать или нет?" Бак хотел знать.


"Через минуту", - ответила Сэйди через плечо. "Я просто хочу посмотреть, что здесь происходит".


"Жизнь - это не мыльная опера", - вмешался Бак. Сэйди уже собиралась возразить, но прежде чем она успела это сделать, евангелист подошел к кровати Вирджинии с Библией в руке.


"Это вдохновенное слово Господа, Вирджиния", - сказал он.


"Я знаю Джона. Но есть и другие отрывки


"Я думал, тебе нравится Апокалипсис".


"Нет, - сказала она, - это меня огорчает".


"Ты устала", - ответил он.


"О да, - вмешалась Сэди, - это то, что они всегда говорят тебе, когда ты подходишь слишком близко к правде. "Ты устал, - говорят они, - почему бы тебе немного не вздремнуть?"


"Почему бы тебе не поспать немного?" Сказал Гаер. "Я пойду в соседнюю комнату и поработаю".


Вирджиния целых пять секунд выдерживала снисходительный взгляд своего мужа, затем кивнула.


"Да, - признала она, - я устала".


"Глупая женщина", - сказала ей Сэйди. "Сопротивляйся, или он сделает то же самое снова. Уступи им дюйм, и они заберут половину проклятого штата".


Бак появился позади Сэйди. - Я уже спрашивал тебя однажды, - сказал он, беря ее за руку, - мы здесь, чтобы подружиться. Так что давай перейдем к делу. Он оттащил ее от двери, гораздо грубее, чем было необходимо. Она сбросила его руку.


"Нет необходимости в насилии, Бак", - сказала она.


"Ha! Из твоих уст это звучит убедительно, - сказал Бак с невеселым смешком. "Ты хочешь увидеть насилие?" Сэйди отвернулась от Вирджинии, чтобы посмотреть на своего мужа. "Это насилие", - сказал он. Он снял пиджак; теперь он распахнул расстегнутую рубашку, чтобы показать огнестрельное ранение. На таком близком расстоянии пуля Сэди калибра 38 проделала в груди Бака значительную дыру, обожженную и окровавленную. Она была такой же свежей, как в момент его смерти. Он приложил к ней палец, как бы указывая на Священное Сердце. "Ты видишь это, дорогая моя? Ты сделала это".


Она с немалым интересом уставилась на дыру. Это определенно была постоянная отметина; она подозревала, что это была единственная отметина, которую она когда-либо оставляла на мужчине.


"Ты жульничал с самого начала, не так ли?" - спросила она.


"Мы говорим не об обмане, мы говорим о стрельбе", - ответил Бак.


"Мне кажется, что одна тема ведет к другой", - ответила Сэди. "И обратно".


Бак прищурил свои и без того узкие глаза, глядя на нее. Десятки женщин находили этот взгляд неотразимым, если судить по количеству анонимных плакальщиков на его похоронах. "Ладно, - сказал он, - у меня были женщины. Ну и что?"


"Итак, я застрелила тебя за это", - категорично ответила Сэйди. Это было практически все, что она могла сказать по этому поводу. Испытание было коротким.


"Ну, по крайней мере, скажи мне, что тебе жаль", - взорвался Бак.


Сэйди несколько мгновений обдумывала предложение и сказала: "Но я не такая!" Она понимала, что в ответе не хватает такта, но это была неизбежная правда. Даже когда они пристегнули ее ремнями к электрическому стулу, а священник делал все возможное, чтобы утешить ее адвоката, она не сожалела о том, как все обернулось.


"Все это бесполезно", - сказал Бак. "Мы пришли сюда, чтобы заключить мир, а ты даже не можешь извиниться. Ты больная женщина, ты это знаешь? Ты всегда была такой. Ты совал нос в мои дела, ты шнырял за моей спиной...


"Я не вынюхивала", - твердо ответила Сэди. - "Твоя грязь пришла и нашла меня".


"Грязь"?


"О да, Бак, грязь. Она всегда была с тобой. Скрытная и потная".


Он схватил ее. "Возьми свои слова обратно!" - потребовал он.


"Когда-то ты пугал меня", - холодно ответила она. "Но потом я купила пистолет".


Он оттолкнул ее от себя. "Хорошо, - сказал он, - не говори, что я не пытался. Я хотел посмотреть, сможем ли мы простить и забыть, я действительно хотел. Но ты не готова уступить ни дюйма, не так ли? Он коснулся своей раны, когда заговорил, его голос смягчился. "Мы могли бы хорошо провести здесь вечер, детка", - пробормотал он. "Только ты и я. Я мог бы подарить тебе немного старого джаза, понимаешь, о чем я? Было время, ты бы не сказал "нет".


Она тихо вздохнула. То, что он сказал, было правдой. Было время, когда она взяла бы то немногое, что он дал ей, и считала бы себя благословенной женщиной. Но времена изменились.


"Давай, детка. Расслабься", - сказал он дымным голосом и начал полностью расстегивать рубашку, вытаскивая ее из брюк. Его живот был лысым, как у младенца. "Что скажешь, если мы забудем то, что ты сказал, ляжем и поговорим?"


Она уже собиралась ответить на его предложение, когда дверь Седьмой палаты открылась и вошел мужчина с проникновенными глазами в сопровождении женщины, чье лицо врезалось Сэйди в память.


"Вода со льдом", - сказал Эрл. Сэйди смотрела, как он пересекает комнату. В Уичито-Фоллс не было такого прекрасного мужчины; во всяком случае, она его не помнила. Он почти заставил ее снова захотеть жить.


"Ты собираешься раздеваться?" Спросил Бак из комнаты позади нее.


"Через минуту, Бак. Ради Бога, у нас впереди вся ночь".


"Я Лора Мэй Кейд", - сказала женщина со знакомым лицом, ставя воду со льдом на стол.


Конечно, подумала Сэйди, ты маленькая Лора Мэй. Девочке было пять или шесть, когда Сэйди была здесь в последний раз; странный, скрытный ребенок с лукавыми взглядами. Прошедшие годы сделали ее физически зрелой, но странность все еще была заметна в ее слегка смещенных чертах лица. Сэйди повернулась к Баку, который сидел на кровати и развязывал шнурки на ботинках.


"Помнишь маленькую девочку?" спросила она. "Ту, которой ты дал четвертак, просто чтобы заставить ее уйти?"


"А что насчет нее?"


"Она здесь".


"Это так?" он ответил, явно незаинтересованный.


Лора Мэй налила воду и теперь несла стакан Вирджинии.


"Очень приятно, что вы здесь, ребята", - сказала она. "У нас здесь мало что происходит. Только случайные торнадо ..."


Гаер кивнул Эрлу, который достал пятидолларовую купюру и отдал ее Лоре Мэй. Она поблагодарила его, сказав, что в этом нет необходимости, затем взяла купюру. Однако ее нельзя было подкупить, чтобы она ушла.


"Такая погода заставляет людей чувствовать себя по-настоящему странно", - продолжала она.


Эрл мог предсказать, какая тема вертелась у Лоры Мэй на устах. Он уже слышал суть этой истории по пути сюда и знал, что Вирджиния была не в настроении выслушивать подобную историю.


"Спасибо за воду", - сказал он, положив руку на плечо Лауры Мэй, чтобы проводить ее к двери. Но тут вмешался Гаер.


"Моя жена страдает от теплового истощения", - сказал он. "Вам следует быть осторожнее, мэм, - посоветовала Вирджинии Лора Мэй. - Люди совершают очень странные поступки ..."


"Например?" Спросила Вирджиния.


"Я не думаю, что мы ..." - начал Эрл, но прежде чем он успел сказать "хочу послушать", Лора Мэй небрежно ответила:


"О, в основном убийства".


Вирджиния оторвала взгляд от стакана с ледяной водой, в который погрузила все свое внимание.


"Убийство?" - спросила она.


"Слышала это?" - гордо сказала Сэди. "Она помнит".


"В этой самой комнате", - успела выпалить Лора Мэй, прежде чем Эрл силой выпроводил ее.


"Подождите", - сказала Вирджиния, когда две фигуры исчезли за дверью. "Эрл! Я хочу услышать, что произошло".


"Нет, ты не понимаешь", - сказал ей Гаер.


"О, да, она знает", - очень тихо сказала Сэди, изучая выражение лица Вирджинии. "Ты бы действительно хотела знать, не так ли, Джинни?"


На мгновение, переполненная возможностями, Вирджиния отвела взгляд от входной двери и уставилась прямо в Восьмую комнату, ее глаза, казалось, остановились на Сэйди. Взгляд был таким прямым, что его можно было принять за узнавание. Лед в ее бокале звякнул. Она нахмурилась.


"Что случилось?" Спросил ее Гаер.


Вирджиния покачала головой.


"Я спросил тебя, что не так", - настаивал Гаер.


Вирджиния поставила свой стакан на прикроватный столик. Через мгновение она сказала очень просто: "Здесь кто-то есть, Джон".


"Что ты имеешь в виду?"


"В комнате с нами кто-то есть. Я слышал голоса раньше. Повышенные голоса ".


"По соседству", - сказал Гаер.


"Нет, из комнаты Эрла.


"Там пусто. Должно быть, это было по соседству".


Вирджинию логикой было не заставить замолчать. - Говорю тебе, я слышал голоса. И я что-то увидел в изножье кровати. Что-то витало в воздухе.


"О Боже мой", - пробормотала Сэди себе под нос. "Эта чертова женщина - экстрасенс".


Бак встал. Теперь он был голый, если не считать шорт. Он подошел к смежной двери, чтобы взглянуть на Вирджинию с новым восхищением.


"Ты уверен?" - спросил он.


"Тише", - сказала ему Сэйди, уходя из поля зрения Вирджинии. Она сказала, что может видеть нас.


"Тебе нехорошо, Вирджиния", - говорил Гаер в соседней комнате. "Это из-за тех таблеток, которыми он тебя накормил..


"Нет", - ответила Вирджиния, повысив голос. "Когда ты перестанешь говорить о таблетках? Они были просто для того, чтобы успокоить меня, помочь мне уснуть".


Сейчас она определенно не была спокойной, подумал Бак. Ему понравилось, как она дрожала, пытаясь сдержать слезы. Она выглядела так, словно нуждалась в старом джазе, бедняжка Вирджиния. Теперь это помогло бы ей уснуть.


"Говорю тебе, я многое вижу", - говорила она своему мужу.


"Что я не могу?" Гаер недоверчиво переспросил. "Ты это хочешь сказать? Что ты можешь видеть видения, к которым остальные из нас слепы?"


"Я этим не горжусь, черт бы тебя побрал", - заорала она на него, взбешенная таким обращением.


"Отойди, Бак", - сказала Сэйди. "Мы ее расстраиваем. Она знает, что мы здесь".


"Ну и что?" Ответил Бак. "Ее придурок муженек ей не верит. Посмотри на него. Он думает, что она сумасшедшая".


"Ну, мы сведем ее с ума, если будем расхаживать повсюду", - сказала Сэйди. "По крайней мере, давай говорить потише, а?"


Бак оглянулся на Сэйди и изобразил грязное подобие улыбки. "Хочешь, чтобы это стоило моих усилий?" сказал он подло. "Я буду держаться в стороне, если мы с тобой сможем немного повеселиться".


Сэди мгновение колебалась, прежде чем ответить. Вероятно, было извращением отвергать ухаживания Бака. Этот мужчина был эмоциональным младенцем и всегда им был. Секс был одним из немногих способов, которыми он мог выразить себя. "Хорошо, Бак, - сказала она, - просто дай мне привести себя в порядок и уложить волосы".


Очевидно, в Седьмой комнате было объявлено непрочное перемирие.


"Я собираюсь принять душ, Вирджиния", - сказал Гаер. "Я предлагаю тебе лечь и перестать выставлять себя дураком. Если ты будешь так говорить перед людьми, ты поставишь под угрозу крестовый поход, ты слышишь меня?"


Вирджиния посмотрела на своего мужа более ясным взглядом, чем когда-либо прежде. "О да", - сказала она без тени чувства в голосе, - "Я слышу тебя".


Он казался удовлетворенным. Он снял куртку и пошел в ванную, прихватив с собой Библию. Она услышала, как запирается дверь, а затем издала долгий, тошнотворный вздох. За только что состоявшийся обмен взаимными обвинениями будет предостаточно. В ближайшие дни он выжмет из нее все до последней капли раскаяния. Она оглянулась на смежную дверь. В воздухе больше не было никаких признаков тех теней; ни малейшего шепота потерянных голосов. Возможно, только возможно, ей это померещилось. Она открыла свою сумку и порылась в поисках спрятанных там пузырьков с таблетками. Краем глаза поглядывая на дверь ванной, она выбрала коктейль из трех сортов и запила его глотком воды со льдом. На самом деле лед в кувшине давно растаял. Вода, которую она выпила, была тепловатой, как дождь, который безжалостно лил снаружи. К утру, возможно, весь мир был бы смыт. Если бы это произошло, размышляла она, она бы не горевала.


"Я просил тебя не упоминать об убийстве", - сказал Эрл Лоре Мэй. "Миссис Гаер не выносит таких разговоров".


"Людей убивают постоянно", - невозмутимо ответила Лора Мэй. "Нельзя ходить с головой в ведре".


Эрл ничего не сказал. Они только что дошли до конца дорожки. Впереди был обратный забег через стоянку к другому зданию. Лора Мэй повернулась к нему лицом. Она была на несколько дюймов ниже из них двоих. Ее глаза, обращенные к нему, были большими и сияющими. Как бы он ни был зол, он не мог не заметить, какими полными были ее губы, как они блестели.


"Прости, - сказала она, - я не хотела втягивать тебя в неприятности".


"Конечно, я знаю. Я возбужден похотью".


"Это все жара", - ответила она. "Как я уже говорила, вселяет мысли в головы людей. Ты знаешь". Ее взгляд на мгновение дрогнул; тень неуверенности пробежала по ее лицу. Эрл почувствовал, как у него по спине побежали мурашки. Это был его намек, не так ли? Она недвусмысленно предложила это. Но у него не нашлось слов. Наконец, именно она спросила: "Тебе обязательно возвращаться туда прямо сейчас?"


Он сглотнул; в горле пересохло. "Не понимаю почему", - сказал он. "Я имею в виду, я не хочу вставать между ними, когда они ругаются друг с другом".


"Дурная кровь?" спросила она.


"Думаю, да. Мне лучше оставить их разбираться с этим в покое. Я им не нужен".


Лора Мэй отвела взгляд от лица Эрла. - Ну, я верю, - выдохнула она, слова были едва слышны из-за шума дождя.


Он осторожно поднес руку к ее лицу и коснулся нижней части ее щеки. Она слегка задрожала. Затем он наклонил голову, чтобы поцеловать ее. Она позволила ему коснуться своими губами его губ.


- Почему бы нам не пойти в мою комнату? - прошептала она ему в губы. - Мне здесь не нравится.


"А как же твой папа?"


"К этому времени он, должно быть, мертвецки пьян. Каждый вечер одно и то же. Просто отнесись к этому спокойно. Он никогда не узнает ".


Эрлу не очень понравился этот план игры. То, что его застукали в постели с Лорой Мэй, стоило большего, чем его работа. Он был женатым человеком, даже если не видел Барбару три месяца. Лора Мэй почувствовала его тревогу.


"Не приходи, если не хочешь", - сказала она.


"Дело не в этом", - ответил он.


Когда он посмотрел на нее сверху вниз, она облизнула губы. Он был уверен, что это было совершенно бессознательное движение, но этого было достаточно, чтобы принять решение. В каком-то смысле, хотя он и не мог знать этого в то время, все, что ждало его впереди - фарс, кровопускание, неизбежная трагедия, - сводилось к тому, что Лора Мэй с такой непринужденной чувственностью облизала нижнюю губу. "Ах, черт, - сказал он, - ты это слишком, ты знаешь это?"


Он наклонился к ней и снова поцеловал, в то время как где-то в стороне Скеллитауна из-за облаков раздался громкий раскат грома, словно цирковой барабанщик перед каким-то особенно сложным акробатическим номером.


В Седьмой комнате Вирджинии снились дурные сны. Таблетки не обеспечили ей безопасной гавани во сне. Вместо этого она попала в воющий шторм. В своих снах она цеплялась за искалеченное дерево - жалкий якорь в таком водовороте, - в то время как ветер подбрасывал в воздух скот и автомобили, засасывая половину мира в черные, как смоль, облака, которые клубились над ее головой. Как раз в тот момент, когда она подумала, что должна умереть здесь, в полном одиночестве, она увидела в нескольких ярдах от себя две фигуры, появляющиеся и исчезающие в ослепляющей пелене пыли, которую поднимал ветер. Она не могла видеть их лиц, поэтому окликнула их.


"Кто ты?"


Сэйди услышала, как Вирджиния разговаривает во сне за соседней дверью. О чем мечтала эта женщина? интересно, подумала она. Однако она поборола искушение подойти к соседке и прошептать сновидице на ухо.


За веками Вирджинии бушевал сон. Хотя она звала незнакомцев в бурю, они, казалось, не слышали ее. Вместо того, чтобы остаться одной, она оставила комфорт дерева, которое было мгновенно вырвано с корнем и унесено прочь, и пробилась сквозь едкую пыль туда, где стояли незнакомцы. Когда она приблизилась, внезапное затишье на ветру открыло ей их. Один был мужчиной, другая женщиной; оба были вооружены. Когда она позвала их, чтобы сообщить о себе, они напали друг на друга, нанеся смертельные ранения в шею и туловище.


"Убийство!" - закричала она, когда ветер забрызгал ее лицо кровью противников. "Ради Бога, кто-нибудь, остановите их! Убийство!"


И внезапно она проснулась, ее сердце билось так, что готово было разорваться. Сон все еще мелькал у нее перед глазами. Она тряхнула головой, чтобы избавиться от ужасных образов, затем неуверенно подошла к краю кровати и встала. Ее голова казалась такой легкой, что могла бы уплыть, как воздушный шарик. Ей нужно было подышать свежим воздухом. Редко в своей жизни она чувствовала себя так странно. Это было так, как будто она теряла свою тонкую хватку в том, что было реальным; как будто твердый мир ускользал у нее из пальцев. Она подошла к наружной двери. могла слышать Джона В ванной, которому говоря вслух - обращаясь, без сомнения, к зеркалу, чтобы уточнить каждую деталь своего выступления. Она вышла на дорожку. Здесь можно было немного освежиться, но очень мало. В одной из комнат в конце квартала плакал ребенок. Пока она прислушивалась, резкий голос заставил его замолчать. Секунд на десять голос смолк. Затем он зазвучал снова, в более высокой тональности. Продолжай, сказала она ребенку, ты плачешь; для этого есть масса причин. Она верила, что люди несчастливы. Все больше и больше она только доверяла. Печаль была намного честнее, чем искусственное дружелюбие, которое было в моде в наши дни: тот фасад пустоголового оптимизма, который был наклеен на отчаяние, которое каждый чувствовал в глубине души. Сейчас ребенок выражал эту мудрую панику, когда плакал ночью. Она молча аплодировала его честности.


В ванной Джон Гаер устал от вида собственного лица в зеркале и немного подумал. Он опустил крышку унитаза и несколько минут сидел молча. Он чувствовал запах собственного застарелого пота. Ему нужно было принять душ, а затем хорошенько выспаться. Завтра: Пампа. Встречи, речи; тысячи рук, которые нужно пожать, и благословения, которые нужно даровать. Иногда он чувствовал себя таким уставшим, и тогда начинал задаваться вопросом, не может ли Господь немного облегчить его бремя. Но это дьявол говорил ему на ухо, не так ли? Он знал, что лучше не обращать внимания на этот грубый голос. Если бы вы послушали один раз, вами овладели бы сомнения, как они овладели Вирджинией. Где-то по дороге, пока он был занят делами Господа, она сбилась с пути, и Древний нашел ее блуждающей. Ему, Джону Гаеру, придется вернуть ее на путь праведности; заставить ее увидеть, в какой опасности находится ее душа. Будут слезы и жалобы; возможно, она немного побьется. Но синяки зажили.


Он отложил Библию, опустился на колени в узком пространстве между ванной и вешалкой для полотенец и начал молиться. Он попытался найти какие-нибудь мягкие слова, нежную молитву, чтобы попросить сил завершить свою задачу и привести Вирджинию в чувство. Но мягкость покинула его. Это был словарь Откровений, который вернулся к его губам, непрошеный. Он позволил словам вырваться наружу, хотя лихорадка в нем разгоралась все ярче с каждым произносимым им слогом.


"ЧТО ты думаешь?" - Спросила Эрла Лора Мэй, провожая его в свою спальню. Эрл был слишком поражен тем, что находилось перед ним, чтобы дать какой-либо вразумительный ответ. Спальня была мавзолеем, основанным, казалось, во имя Тривии. На полках, развешанных по стенам и покрывающих большую часть пола были разложены предметы, которые можно было бы найти в любом мусорном баке: пустые банки из-под кока-колы, коллекции корешков от билетов, журналы без обложек и со скомканными страницами, искалеченные игрушки, разбитые зеркала, так и не отправленные открытки, так и не прочитанные письма - хромающий парад забытых и покинутых. Его взгляд скользил взад и вперед по тщательно продуманной экспозиции и не находил среди хлама и безделушек ни одной ценной вещи. Тем не менее, все эти несущественные детали были расставлены с особой тщательностью, чтобы ни одна деталь не скрывала другую. И - теперь, когда он присмотрелся повнимательнее - он увидел, что каждый предмет был пронумерован, как будто у каждого было свое место в какой-то системе мусора. При мысли о том, что все это было делом рук Лауры Мэй, желудок Эрла сжался. Женщина явно была на грани безумия.


"Это моя коллекция", - сказала она ему.


"Я так и вижу", - ответил он.


"Я коллекционирую с шести лет". Она пересекла комнату и подошла к туалетному столику, на котором большинство женщин, которых знал Эрл, разложили бы свои туалетные принадлежности. Но здесь было еще больше таких же бессмысленных экспонатов. "Знаешь, каждый что-то оставляет после себя", - сказала Лаура Мэй Эрлу, поднимая какой-то обломок со всей осторожностью, с какой другие могли бы относиться к драгоценному камню, и рассматривая его, прежде чем положить обратно на выбранное место.


"Это так?" - Спросил Эрл.


"О да. Все. Даже если это всего лишь потухшая спичка или салфетка со следами губной помады. У нас была мексиканка Офелия, которая убирала комнаты, когда я был ребенком. На самом деле, это началось с нее как игра. Она всегда приносила мне что-нибудь, принадлежащее ушедшим гостям. Когда она умерла, я стал собирать вещи для себя, всегда что-нибудь оставлял. На память. "


Эрл начал постигать абсурдную поэзию музея. В аккуратном теле Лоры Мэй были все амбиции великого куратора. Не только ради нее искусства. Она собирала сувениры более интимного характера, забытые приметы людей, которые проходили этим путем и которых, скорее всего, она больше никогда не увидит.


"У тебя все отмечено", - заметил он.


"О да, - ответила она, - от этого было бы мало толку, если бы я не знала, кому все это принадлежало, не так ли?"


Эрл предполагал, что нет. "Невероятно", - пробормотал он совершенно искренне. Она улыбнулась ему. Он подозревал, что она не многим показывала свою коллекцию. Он чувствовал странную честь видеть ее.


"У меня есть несколько действительно ценных вещей, - сказала она, открывая средний ящик туалетного столика, - вещи, которые я не выставляю напоказ".


"О?" - спросил он.


Ящик, который она открыла, был выстлан папиросной бумагой, которая зашуршала, когда она достала подборку специальных приобретений. Грязный платок, найденный под кроватью голливудской звезды, трагически погибшей через шесть недель после проживания в мотеле. Игла с героином, небрежно оставленная X; пустой коробок спичек, который она проследила до гомосексуального бара в Амарилло, выброшенный Y. Названия, которые она упомянула, мало что значили для Эрла, но он играл в игру так, как, по его мнению, она хотела, чтобы в нее играли, смешивая восклицания недоверия с мягким смехом. Ее удовольствие, подпитываемое им, росло. Она провела его по всем экспонатам в ящике туалетного столика, рассказывая о каждом какой-нибудь анекдот или биографическую справку.


Когда она закончила, она сказала: "Я не совсем сказала тебе правду раньше, когда сказала, что все началось как игра с Офелией. На самом деле это произошло позже ".


"Так с чего ты начал?" спросил он.


Она присела на корточки и открыла нижний ящик туалетного столика ключом, висевшим на цепочке у нее на шее. В этом ящике был только один артефакт. Она почти благоговейно достала это и встала, чтобы показать ему.


"Что это?"


"Ты спросил меня, с чего началась коллекция", - сказала она. "Вот она. Я нашла ее и так и не вернула. Ты можешь посмотреть, если хочешь".


Она протянула ему приз, и он развернул отглаженную белую ткань, в которую был завернут предмет. Это был пистолет. "Смит и Вессон" 38-го калибра, в отличном состоянии. Ему потребовалось всего мгновение, чтобы понять, гостю какого мотеля когда-то принадлежал этот кусочек истории.


"Пистолет, которым пользовалась Сэйди Дарнинг ..." - сказал он, поднимая его. "Я прав?"


Она просияла. "Я нашла это в кустах за мотелем, прежде чем полиция приступила к поискам. Был такой переполох, вы знаете, на меня никто дважды не взглянул. И, конечно, они не пытались искать это на свету."


"Почему это было?"


"Торнадо 55-го года обрушился буквально на следующий день. Сразу снесло крышу мотеля; снесло школу. В том году погибли люди. У нас неделями были похороны ".


"Они тебя вообще не допрашивали?"


"Я была хорошей лгуньей", - ответила она с немалым удовлетворением.


"И ты никогда не признавался, что у тебя это есть? Все эти годы?"


Она отнеслась к этому предложению с легким презрением. "Они могли бы снять его с меня", - сказала она.


"Но это улика".


"Они все равно казнили ее, не так ли?" она ответила. "Сэйди призналась во всем с самого начала. Не имело бы никакого значения, нашли бы они орудие убийства или нет".


Эрл повертел пистолет в руке. На нем была засохшая грязь.


"Это кровь", - сообщила ему Лора Мэй. "Она была еще влажной, когда я ее нашла. Должно быть, она дотронулась до тела Бака, чтобы убедиться, что он мертв. Использовала только две пули. Остальные все еще там."


Эрл никогда особо не любил оружие с тех пор, как его шурин оторвал ему три пальца на ноге в результате несчастного случая. Мысль о том, что револьвер 38-го калибра все еще заряжен, вселила в него еще больше опасений. Он положил его обратно в упаковку и накрыл тканью.


"Я никогда не видел ничего подобного этому месту", - сказал он, когда Лора Мэй опустилась на колени, чтобы вернуть пистолет в ящик стола. "Ты настоящая женщина, ты знаешь это?"


Она посмотрела на него. Ее рука медленно скользнула вверх по его брюкам.


"Я рада, что тебе нравится то, что ты видишь", - сказала она.


"СЭДИ...? Ты идешь спать или нет?"


"Я просто хочу закончить укладывать волосы".


"Ты играешь нечестно. Забудь о своих волосах и иди сюда".


"Через минуту".


"Черт!"


"Ты никуда не спешишь, не так ли, Бак? Я имею в виду, ты никуда не собираешься?"


Она поймала его отражение в зеркале. Он бросил на нее кислый взгляд.


"Ты думаешь, это забавно, не так ли?" - сказал он.


"Подумай, что смешного?"


"Что случилось. В меня стреляли. Тебе достается стул. Это доставляет тебе какое-то извращенное удовлетворение ".


Она подумала об этом несколько мгновений. Это был первый раз, когда Бак проявил настоящее желание говорить серьезно. Она хотела ответить правду.


"Да", - сказала она, когда была уверена, что это и есть ответ. "Да, я полагаю, это действительно доставило мне удовольствие, странным образом".


"Я знал это", - сказал Бак.


"Говори потише, - огрызнулась Сэйди, - она нас услышит".


"Она вышла на улицу. Я слышал ее. И не меняй тему". Он перекатился и сел на край кровати. Рана действительно выглядела болезненной, подумала Сэйди.


"Это было сильно больно?" спросила она, поворачиваясь к нему.


"Ты шутишь?" сказал он, показывая ей дырку. "На что это, блядь, похоже?"


"Я думал, это будет быстро. я никогда не хотел, чтобы ты страдала".


- Это правда? - Спросил Бак.


"Конечно. Когда-то я любила тебя, Бак. Правда любила. Знаешь, какой заголовок был на следующий день?"


"Нет, - ответил Бак, - я был занят другим, помнишь?"


"МОТЕЛЬ СТАНОВИТСЯ БОЙНЕЙ ЛЮБВИ", - говорилось в нем. Там были фотографии комнаты, крови на полу и тебя, которую выносят под простыней ".


"Мой звездный час", - с горечью сказал он. "И мое лицо даже не появилось в прессе".


"Я никогда не забуду эту фразу. "Скотобойня любви"! Я подумал, что это романтично. А ты? Бак с отвращением фыркнул. Сэди все равно продолжила. "Я получила триста предложений руки и сердца, пока ждала кресло, я тебе когда-нибудь говорила об этом?"


"О да?" сказал Бак. "Они приходили навестить тебя? Дали тебе немного старого джаза, чтобы отвлечь тебя от мыслей о важном дне?"


"Нет", - холодно ответила Сэди.


"Ты мог бы провести с этим время. Я бы так и сделал".


"Я уверена, что ты бы так и сделал", - ответила она.


"От одной мысли об этом я начинаю готовить, Сэйди. Почему бы тебе не прийти и не взять его, пока оно горячее?"


"Мы пришли сюда поговорить, Бак".


"Ради Бога, мы поговорили", - сказал он. "Я больше не хочу разговаривать. Теперь иди сюда. Ты обещала". Он потер живот и криво улыбнулся ей. "Извините за кровь и все такое, но я не несу за это ответственности".


Сэди встала.


"Теперь ты ведешь себя разумно", - сказал он.


Когда Сэйди Дарнинг подошла к кровати, из-под дождя вышла Вирджиния. Дождь немного охладил ее лицо, и транквилизаторы, которые она приняла, наконец-то начали успокаивать ее организм. В ванной Джон все еще молился, его голос то повышался, то понижался. Она подошла к столу и взглянула на его записи, но плотно сжатые слова не попадали в фокус. Она взяла бумаги, чтобы рассмотреть их повнимательнее. Делая это, она услышала стон из соседней комнаты. Она замерла. Стон раздался снова, на этот раз громче. Бумаги дрожали в ее руках. Она попыталась положить их обратно на стол, но голос раздался в третий раз, и на этот раз бумаги выскользнули у нее из рук.


"Дай немного, черт бы тебя побрал..." - произнес голос. Слова, хотя и размытые, были безошибочны; последовало еще больше ворчания. Вирджиния направилась к двери между комнатами, дрожь передалась от ее рук ко всему телу. "Поиграй в игру, ладно?" голос раздался снова; в нем слышался гнев. Вирджиния осторожно заглянула в Восьмую комнату, держась за дверную перекладину для опоры. На кровати лежала тень. Оно мучительно корчилось, как будто пытаясь сожрать само себя. Она стояла, как вкопанная, пытаясь подавить крик, в то время как другие звуки доносились из тени, Не На этот раз не один голос, а два. Слова звучали вперемешку. В нарастающей панике она почти ничего не понимала. Однако она не могла отвернуться от происходящего. Она смотрела, пытаясь уловить какой-то смысл в меняющейся конфигурации. Теперь до нее стали доходить отдельные слова, а вместе с ними и осознание произошедшего на кровати. Она услышала протестующий женский голос. Теперь она даже начала видеть говорившую, которая вырывалась из-под партнера, пытавшегося остановить ее размахивающие руки. Ее первое предчувствие относительно этой сцены было верным: это было своего рода пожирание.


Сэйди посмотрела в лицо Бака. Вернулась его ублюдочная ухмылка; от нее у нее зачесался палец на спусковом крючке. Именно за этим он пришел сегодня вечером. Не для того, чтобы поговорить о несбывшихся мечтах, а чтобы унизить ее так, как он часто делал в прошлом, шепча непристойности ей в шею, пока прижимал ее к простыням. Удовольствие, которое он получал от ее дискомфорта, заставляло ее кипеть.


- Отпусти меня! - крикнула она громче, чем намеревалась.


У двери Вирджиния сказала: "Оставь ее в покое".


"У нас есть зрители", - ухмыльнулся Бак Дарнинг, довольный испуганным выражением лица Вирджинии. Сэди воспользовалась его отвлеченным вниманием. Она высвободила руку из его хватки и оттолкнула его от себя. Он с воплем скатился с узкой кровати. Вставая, она оглянулась на бледную женщину в дверном проеме. Как много Вирджиния могла видеть или слышать? Достаточно, чтобы понять, кем они были?


Бак перелезал через кровать к своему бывшему убийце. "Пошли", - сказал он. "Это всего лишь сумасшедшая леди".


"Держись от меня подальше", - предупредила Сэди.


"Ты не можешь причинить мне вред сейчас, женщина. Я уже мертв, помни". Из-за его усилий открылась огнестрельная рана. Он был весь в крови; теперь она видела, что и она тоже. Она попятилась к двери. Спасать здесь было нечего. Те небольшие шансы на примирение, которые у них были, превратились в кровавый фарс. Единственным выходом из всей этой прискорбной неразберихи было убраться отсюда и оставить бедную Вирджинию разбираться со всем, что только возможно. Чем дольше она будет сражаться с Баком, тем хуже будет ситуация для них троих.


"Куда ты идешь?" Спросил Бак.


"Ушла", - ответила она. "Подальше от тебя. Я сказала, что люблю тебя, Бак, не так ли? Что ж... может, и любила. Но теперь я излечилась.


"Сука!"


"Прощай, Бак. Приятной вечности".


"Никчемная сука!"


Она не ответила на его оскорбления. Она просто вошла в дверь и вышла в ночь.


Вирджиния смотрела, как тень проходит через закрытую дверь, и цеплялась за остатки своего рассудка так, что побелели костяшки пальцев. Ей нужно было как можно быстрее выбросить эти видения из головы, иначе она знала, что сойдет с ума. Она повернулась спиной к Восьмой палате. Что ей сейчас было нужно, так это таблетки. Она взяла свою сумочку только для того, чтобы снова уронить ее, когда ее дрожащие пальцы потянулись за бутылочками, высыпая содержимое сумки на пол. Одна из бутылок, которую она не смогла должным образом закупорить, пролилась. Радужный ассортимент таблеток раскатился по заляпанному ковру во всех направлениях. Она наклонилась, чтобы поднять их. Навернулись слезы, ослепляя ее. Она нащупала таблетки, как могла, отправила в рот полгорсти и попыталась проглотить их сухими. Барабанный стук дождя по крыше звучал в ее голове все громче и громче; раскаты грома придавали вес ударным.


А потом раздался голос Джона.


"Что ты делаешь, Вирджиния?"


Она подняла голову, в ее глазах стояли слезы, рука с таблетками застыла у ее губ. Она совершенно забыла о своем муже. Тени, дождь и голоса изгнали все мысли о нем из ее головы. Она уронила таблетки обратно на ковер. Ее конечности дрожали. У нее не было сил встать.


"Я ... я ... снова услышала голоса", - сказала она.


Его взгляд остановился на рассыпанном содержимом пакета и бутылки. Ее преступление было раскрыто перед ним совершенно отчетливо. Бесполезно было пытаться что-либо отрицать; это только еще больше разозлило бы его.


"Женщина", - сказал он. "Разве ты не усвоила свой урок?"


Она не ответила. Гром заглушил его следующие слова. Он повторил их громче.


"Где ты достала таблетки, Вирджиния?"


Она слабо покачала головой.


"Опять эрл, я полагаю. Кто же еще?"


"Нет", - пробормотала она.


"Не лги мне, Вирджиния!" Он повысил голос, чтобы перекричать бурю. "Ты знаешь, что Господь слышит твою ложь, как слышу ее я. И ты судима, Вирджиния! Судима".'


"Пожалуйста, оставь меня в покое", - взмолилась она.


"Ты отравляешь себя".


"Они мне нужны , Джон", - сказала она ему. "Я действительно хочу". У нее не было сил сдерживать его издевательства; она также не хотела, чтобы он принимал у нее таблетки. Но тогда какой смысл протестовать? Он, как всегда, добьется своего. Было бы разумнее отказаться от добычи сейчас и избавить себя от ненужных мучений.


"Посмотри на себя, - сказал он, - пресмыкающегося на полу".


"Не начинай с меня, Джон", - ответила она. "Ты победил. Прими таблетки. Давай! Прими их!"


Он был явно разочарован ее быстрой капитуляцией, как актер, готовящийся к любимой сцене только для того, чтобы обнаружить, что занавес преждевременно опускается. Но он максимально воспользовался ее приглашением, перевернув ее сумочку на кровати и собрав бутылочки.


"Это все?" спросил он.


"Да", - сказала она.


"Я не позволю себя обмануть, Вирджиния".


"Это все!" крикнула она ему в ответ. Затем более мягко: "Я клянусь ... это все".


"Эрл пожалеет. Я обещаю тебе это. Он воспользовался твоей слабостью..."


"... нет!"


"... твоя слабость и твой страх. Этот человек на службе у сатаны, это совершенно очевидно".


"Не говори глупостей!" - сказала она, удивляясь собственной горячности. "Я попросила его снабдить их". Она с некоторым трудом поднялась на ноги. "Он не хотел бросать тебе вызов, Джон. Все это время это был я".


Гаер покачал головой. "Нет, Вирджиния. Ты не спасешь его. Не в этот раз. Он все это время работал, чтобы подорвать мое влияние. Теперь я это понимаю. Ты навредил моему крестовому походу. Что ж, теперь я мудр по отношению к нему. О да. О да. "


Он внезапно повернулся и швырнул пригоршню бутылок через открытую дверь в дождливую темноту снаружи. Вирджиния смотрела, как они летят, и почувствовала, как у нее упало сердце. В такую ночь, как эта, было очень мало здравомыслия - это была ночь для того, чтобы сойти с ума, не так ли? под дождем, бьющим по твоему черепу, и в воздухе витает угроза убийства - и теперь чертова дура упустила свой последний шанс сохранить равновесие. Он повернулся к ней, оскалив великолепные зубы.


"Сколько раз тебе нужно повторять?"


В конце концов, похоже, ему не следовало отказывать в его участии в сцене.


"Я не слушаю!" - сказала она ему, зажимая уши руками. Даже так она могла слышать шум дождя. "Я не буду слушать!"


"Я терпелив, Вирджиния", - сказал он. "Господь совершит свой суд в свое время. Итак, где Эрл?"


Она покачала головой. Гром раздался снова; она не была уверена, был ли он внутри или снаружи.


"Где он?" он зарычал на нее. "Отправился за новой порцией той же грязи?"


"Нет!" - крикнула она в ответ. "Я не знаю, куда он ушел".


"Молись, женщина", - сказал Гаер. "Встань на колени и поблагодари Господа, что я здесь, чтобы уберечь тебя от сатаны".


Довольный тем, что его слова послужили эффектной завершающей фразой, он отправился на поиски Эрла, оставив Вирджинию дрожащей, но странно приподнятой. Он, конечно, вернется. Будут новые взаимные обвинения, а от нее - обязательные слезы. Что касается Эрла, то ему придется защищаться, как только он сможет. Она тяжело опустилась на кровать, и ее затуманенный взгляд остановился на табличках, которые все еще были разбросаны по полу. Не все было еще потеряно. Их было не более двух дюжин, так что ей придется экономно ими пользоваться, но это было лучше, чем совсем ничего. Вытирая глаза тыльной стороной ладони, она снова опустилась на колени, чтобы собрать таблетки. Делая это, она поняла, что кто-то не сводит с нее глаз. Не евангелист, вернувшийся так скоро? Она подняла глаза. Дверь, выходящая под дождь, все еще была широко открыта, но его там не было. Ее сердце, казалось, на мгновение сбилось с ритма, когда она вспомнила тени в соседней комнате. Их было двое. Один ушел; но другой ...?


Ее взгляд скользнул к смежной двери. Это было там, жирное пятно, которое приобрело новую плотность с тех пор, как она видела его в последний раз. Было ли это из-за того, что видение обретало связность, или из-за того, что она видела его более детально? Это был совершенно явно человек; и так же очевидно мужчина. Он смотрел на нее, в этом она не сомневалась. Она даже могла видеть его глаза, когда сосредотачивалась. Ее слабое представление о его существовании улучшалось. Оно обретало новую решительность с каждым ее дрожащим вздохом.


Она встала, очень медленно. Существо сделало шаг через смежную дверь. Она двинулась к наружной двери, и оно повторило ее движение одним из своих собственных, с жуткой скоростью проскользнув между ней и ночью. Ее вытянутая рука задела дымчатую форму, и, словно освещенный вспышкой молнии, перед ней возник портрет ее собеседника целиком, но только для того, чтобы исчезнуть, когда она отдернула руку. Однако она увидела достаточно, чтобы ужаснуться. Видение было о мертвом мужчине; его грудь была разорвана. Было ли это чем-то большим из ее сна, выплеснувшегося в мир живых? Она подумала позвать Джона, чтобы призвать его обратно, но это означало снова подойти к двери и рискнуть вступить в контакт с призраком. Вместо этого она сделала осторожный шаг назад, при этом тихо произнося молитву. Возможно, Джон был прав с самого начала. Возможно, она сама навлекла на себя это безумие с помощью тех самых таблеток, которые даже сейчас растирала в порошок ногами. Видение приблизилось к ней. Было ли это ее воображением, или оно раскрыло свои объятия, словно для того, чтобы обнять ее?


Ее каблук зацепился за край покрывала. Прежде чем она смогла остановить себя, она опрокинулась назад. Ее руки замахали в поисках опоры. Она снова вошла в контакт с существом из сна; снова вся ужасная картина предстала перед ней. Но на этот раз оно не исчезло, потому что призрак схватил ее за руку и крепко сжал. У нее было такое ощущение, что ее пальцы окунули в ледяную воду. Она закричала, чтобы он оставил ее в покое, вскинув свободную руку, чтобы оттолкнуть нападавшего, но тот просто схватил ее и за другую руку.


Не в силах сопротивляться, она встретила его взгляд. На нее смотрели не глаза Дьявола - это были слегка глупые, даже комичные глаза, - а под ними безвольный рот, который только усиливал впечатление ее безмозглости. Внезапно она перестала бояться. Это был не демон. Это был бред, вызванный истощением и таблетками; он не мог причинить ей вреда. Единственная опасность здесь заключалась в том, что она поранила себя, пытаясь сдержать галлюцинации.


Бак почувствовал, что Вирджиния теряет волю к сопротивлению. - Так-то лучше, - уговаривал он ее. - Тебе просто хочется немного старого джаза, не так ли, Джинни?


Он не был уверен, услышала ли она его, но это не имело значения. Он мог легко сделать свои намерения очевидными. Отпустив одну из ее рук, он провел ладонью по ее груди. Она вздохнула, в ее прекрасных глазах появилось озадаченное выражение, но она не сделала ни малейшей попытки сопротивляться его вниманию.


"Тебя не существует", - прямо сказала она ему. "Ты только в моем воображении, как сказал Джон. Таблетки сделали тебя. Таблетки сделали все это".


Бак позволил женщине болтать; Позволил ей думать все, что ей заблагорассудится, пока это делало ее сговорчивой.


"Это правда, не так ли?" - сказала она. "Ты ненастоящий, не так ли?"


Он обязал ее вежливым ответом. "Конечно", - сказал он, сжимая ее в объятиях. - "Я просто мечта, вот и все". Ответ, казалось, удовлетворил ее. "Нет необходимости драться со мной, не так ли?" сказал он. "Я приду и уйду, прежде чем ты успеешь оглянуться".


Кабинет управляющего был пуст. Из комнаты за ним Гаер слышал звук телевизора. Само собой разумеется, что Эрл должен быть где-то поблизости. Он вышел из их комнаты с девушкой, которая принесла воду со льдом, и они, конечно же, не стали бы гулять вместе в такую погоду. За последние несколько минут раскаты грома приблизились. Теперь это было почти над головой. Гаер наслаждался шумом и зрелищем молнии. Это подпитывало его ощущение праздника.


"Эрл!" - крикнул он, пробираясь через офис в комнату с телевизором. Последний фильм приближался к кульминации, звук был оглушительно громким. Какой-то фантастический зверь превращал Токио в руины; горожане с криками разбегались. Спящий в кресле перед этим апокалипсисом из папье-маше был поздним мужчиной средних лет. Ни раскаты грома, ни крики Гаера не разбудили его. Бокал со спиртным, который он держал на коленях, выскользнул у него из рук и испачкал брюки. Вся сцена провоняла бурбоном и развратом. Гаер записал это для будущего использования на кафедре.


Из кабинета повеяло холодом. Гаер обернулся, ожидая посетителя, но в кабинете позади него никого не было. Он уставился в пространство. Всю дорогу сюда у него было ощущение, что за ним следят, но по пятам за ним никого не было. Он отбросил свои подозрения. Подобные страхи были у женщин и стариков, боявшихся темноты. Он шагнул между спящим пьяницей и руинами Токио к закрытой двери за ними.


"Эрл?" он крикнул: "Отвечай мне!"


Сэди смотрела, как Гаер открыл дверь и вошел в кухню. Его напыщенность поразила ее. Она ожидала, что его подвид к настоящему времени вымер. Могла ли подобная мелодрама быть правдоподобной в наш утонченный век? Ей никогда особо не нравились церковники, но этот пример был особенно оскорбительным; под напыщенностью скрывалось нечто большее, чем просто привкус злобы. Он был раздражен и непредсказуем, и ему не понравилась бы сцена, которая ожидала его в комнате Лоры Мэй. Сэди уже была там. Она некоторое время наблюдала за влюбленными, пока их страсть не стала для нее слишком сильной и не выгнала ее на улицу, чтобы остыть, наблюдая за дождем. Теперь появление евангелиста заставило ее вернуться туда, откуда она пришла, опасаясь, что, что бы ни витало сейчас в воздухе, ночные события не могут закончиться хорошо. На кухне Гаер снова кричал. Он явно наслаждался звуком собственного голоса.


"Эрл! Ты терпишь меня? Меня не обманешь!"


В комнате Лоры Мэй Эрл пытался исполнить три действия одновременно. Во-первых, поцеловать женщину, с которой он только что занимался любовью; во-вторых, натянуть свои мокрые брюки; и в-третьих, придумать адекватный предлог, чтобы предложить Гаеру, если евангелист достигнет двери спальни до того, как будет создана некая иллюзия невиновности. Как бы то ни было, у него не было времени выполнить ни одно из заданий. Его язык все еще был заперт в нежном рту Лоры Мэй, когда замок на двери был взломан.


"Нашел тебя!"


Эрл прервал поцелуй и повернулся в сторону мессианского голоса. В дверях стоял Гаер, на облепленных дождем волосах была серая кепка, лицо сияло от ярости. Свет, падавший на него от задрапированной шелком лампы рядом с кроватью, придавал ему массивный вид. Блеск в его глазах, обращенных к Господу, граничил с маниакальным. Эрл слышал рассказы о праведном гневе великого человека из Вирджинии; в прошлом мебель была разгромлена, а кости переломаны.


"Неужели твоему беззаконию нет конца?" он потребовал ответа, слова с пугающим спокойствием срывались с его узких губ. Эрл задрал брюки, нащупывая молнию.


"Это не твое дело ..." - начал он, но ярость Гаера заглушила слова у него на языке.


Лору Мэй было не так-то легко запугать. - Убирайся, - сказала она, натягивая простыню, чтобы прикрыть свою пышную грудь. Эрл оглянулся на нее; на гладкие плечи, которые он совсем недавно целовал. Сейчас он хотел поцеловать их снова, но человек в черном пересек комнату четырьмя быстрыми шагами и схватил его за волосы и руку. Движение в замкнутом пространстве комнаты Лоры Мэй произвело эффект подземного толчка. Предметы ее драгоценной коллекции опрокинулись на полках и туалетном столике, один экспонат падал на другой, а тот на соседнего, пока небольшая лавина мелочей не обрушилась на пол. Однако Лора Мэй была слепа к любому ущербу. Ее мысли были с мужчиной, который так мило делил с ней постель. Она видела тревогу в глазах Эрла, когда евангелист утаскивал его, и разделяла ее.


"Оставь его в покое!" - взвизгнула она, забыв о своей скромности и вставая с кровати. "Он не сделал ничего плохого!"


Евангелист сделал паузу, чтобы ответить, Эрл бесполезно боролся, пытаясь освободиться. "Что ты можешь знать об ошибке, шлюха?" Гаер плюнул в нее. "Ты слишком погряз в грехе. Ты со своей наготой и своей вонючей постелью".


Кровать действительно воняла, но только хорошим мылом и недавней любовью. Ей не за что было извиняться, и она не собиралась позволять этому двуличному библеисту запугивать ее.


"Я вызову полицию!" - предупредила она. "Если ты не оставишь его в покое, я позову их!"


Гаер не удостоил угрозу ответом. Он просто выволок Эрла через дверь на кухню. Лора Мэй крикнула: "Держись, Эрл. Я позову на помощь". Ее возлюбленный не ответил. Он был слишком занят, мешая Гаеру вырвать себе волосы с корнем.


Иногда, когда дни были долгими и одинокими, Лора Мэй мечтала о мрачных мужчинах, подобных евангелисту. Она представляла, как они появляются перед торнадо, окутанные пылью. Она представила, как они поднимают ее - лишь наполовину против ее воли - и уносят прочь. Но мужчина, который лежал сегодня ночью в ее постели, был совершенно не похож на любовников из ее лихорадочных снов; он был глупым и уязвимым. Если бы он погиб от рук такого человека, как Гаер, чей образ она вызвала в своем отчаянии, она бы никогда себе этого не простила.


Она услышала, как отец спросил: "Что происходит?" в дальней комнате. Что-то упало и разбилось; возможно, тарелка с комода или стакан с его колен. Она молилась, чтобы ее папа не попытался схватиться с евангелистом. Если бы он это сделал, он был бы мякиной на ветру. Она вернулась к кровати, чтобы подобрать свою одежду. Они были завернуты в простыни, и ее разочарование росло с каждой секундой, потерянной на их поиски. Она отбросила подушки в сторону. Одна из них упала на туалетный столик; другие ее изящно разложенные фигурки были сметены на пол. Когда она натягивала нижнее белье, в дверях появился ее отец. Его раскрасневшееся от выпивки лицо покраснело еще сильнее, увидев ее состояние.


"Чем ты занималась, Лора Мэй?"


"Не бери в голову, папа. Нет времени объяснять".


"Но где-то там есть мужчины ..."


"Я знаю. Я знаю. Я хочу, чтобы ты позвонил шерифу в Попрошайничестве. Понял?"


"Что происходит?"


"Неважно. Просто позвони Элвину и побыстрее, или у нас на руках будет еще одно убийство ".


Мысль о резне воодушевила Милтона Кейда. Он исчез, оставив дочь заканчивать одеваться. Лора Мэй знала, что в такую ночь, как эта, Элвин Бейкер и его заместитель могут задержаться надолго. Тем временем один Бог знал, на что был способен проповедник-бешеный пес.


Из дверного проема Сэйди наблюдала, как женщина одевается. Лора Мэй была невзрачным созданием, по крайней мере, на критический взгляд Сэйди, и из-за светлой кожи она выглядела бледной и невещественной, несмотря на ее полную фигуру. Но тогда, подумала Сэйди, кто я такая, чтобы жаловаться на отсутствие субстанции? Посмотри на меня. И впервые за тридцать лет, прошедших с момента ее смерти, она почувствовала ностальгию по телесности. Отчасти потому, что она завидовала Лауре Мэй, ее счастью с Эрлом, а отчасти потому, что ей не терпелось получить роль в драме, которая стремительно разворачивалась вокруг нее.


На кухне внезапно протрезвевший Милтон Кейд болтал по телефону, пытаясь побудить людей в Попрошайничестве к каким-то действиям, в то время как Лаура Мэй, закончив одеваться, открыла нижний ящик своего туалетного столика и что-то там искала. Сэди заглянула через плечо женщины, чтобы узнать, что это за трофей, и трепет узнавания заставил ее кожу головы покрыться мурашками, когда взгляд остановился на ней .38. Итак, пистолет нашла Лора Мэй; шестилетняя девочка с бледным лицом, которая весь тот вечер тридцать лет назад бегала взад-вперед по дорожке, играя сама с собой и распевая песни в жарком неподвижном воздухе.


Сэди обрадовалась, снова увидев орудие убийства. Может быть, подумала она, я оставила какой-то след от себя, который поможет сформировать будущее. Возможно, я нечто большее, чем заголовок в пожелтевшей газете, тускнеющее воспоминание в стареющих головах. Она новыми и жадными глазами наблюдала, как Лора Мэй надела туфли и вышла в бушующий шторм.


ВИРДЖИНИЯ сидела, прислонившись к стене Седьмой комнаты, и смотрела на потрепанную фигуру, прислонившуюся к дверной перекладине напротив нее. Она позволила навеянной ею иллюзии действовать на нее так, как ей хотелось; и никогда за свои сорок с лишним лет она не слышала, чтобы ей обещали такую порочность. Но хотя тень набрасывалась на нее снова и снова, прижимаясь своим холодным телом к ней, прижимаясь ледяным, вялым ртом к ее собственному, ей не удалось довести до конца ни одного акта насилия. Он пытался трижды. Трижды настойчивые слова, прошептанные ей на ухо, не были осознаны. Теперь он охранял дверь, готовясь, как она догадалась, к дальнейшему нападению. Его лицо было достаточно ясным, чтобы она могла прочесть недоумение и стыд в его чертах. Оно смотрело на нее, как ей показалось, с намерением убить.


Снаружи она услышала голос своего мужа, перекрывающий раскаты грома, и голос Эрла, тоже протестующий. Там шел ожесточенный спор, это было очевидно. Она скользнула вверх по стене, пытаясь разобрать слова. Иллюзия злобно наблюдала за ней.


"Ты потерпел неудачу", - сказала она ему.


Он не ответил.


"Ты просто моя мечта, и ты потерпела неудачу".


Оно открыло рот и пошевелило бледным языком. Она не понимала, почему оно не испарилось. Но, возможно, оно будет сопровождать ее, пока таблетки не пройдут свой путь через ее организм. Неважно. Она пережила худшее, что он мог предложить. Теперь, со временем, он наверняка оставит ее в покое. Неудавшиеся изнасилования лишили его власти над ней.


Она направилась к двери, больше не испытывая страха. Существо поднялось из своей сутулой позы.


"Куда ты идешь?" требовательно спросил он.


"Вышел", - сказала она. "Чтобы помочь Эрлу".


"Нет, - сказал он ей, - я с тобой еще не закончил".


"Ты всего лишь призрак", - парировала она. "Ты не сможешь остановить меня".


На лице появилась ухмылка, в которой было три части злобы и одна часть очарования. "Ты ошибаешься, Вирджиния", - сказал Бак. Больше не было смысла обманывать женщину; он устал от этой конкретной игры. И, возможно, ему не удалось завести старый джаз, потому что она так легко отдалась ему, поверив, что он был каким-то безобидным кошмаром. "Я не заблуждаюсь, женщина", - сказал он. "Я Бак Дарнинг". Она нахмурилась, глядя на колеблющуюся фигуру. Это был новый трюк ее психики? "Тридцать лет назад меня застрелили в этой самой комнате. Примерно там, где ты сейчас стоишь".


Инстинктивно Вирджиния посмотрела на ковер у своих ног, почти ожидая, что пятна крови все еще там.


"Мы вернулись сегодня вечером, Сэйди и я", - продолжал призрак. "Секс на одну ночь на Бойне Любви. Так они называли это место, ты знал об этом? Люди приезжали сюда отовсюду, просто чтобы заглянуть в эту самую комнату; просто чтобы увидеть, где Сэйди Дарнинг застрелила своего мужа Бака. Больные люди, Вирджиния, тебе не кажется? Убийство интересует меня больше, чем любовь. Не я... Мне всегда нравилась любовь, понимаешь? Фактически, это почти единственное, к чему у меня когда-либо был талант."


"Ты солгал мне", - сказала она. "Ты использовал меня".


"Я еще не закончил", - пообещал Бак. "На самом деле я только начал".


Он двинулся от двери к ней, но на этот раз она была готова к его появлению. Когда он коснулся ее, и дым снова обрел плоть, она нанесла ему удар. Бак попытался увернуться, и она проскользнула мимо него к двери. Ее распущенные волосы лезли ей в глаза, но она практически бросилась навстречу свободе. Облачная рука потянулась к ней, но хватка была слишком слабой и соскользнула.


"Я буду ждать", - крикнул Бак ей вслед, когда она, спотыкаясь, пересекла дорожку и оказалась в шторме. "Ты слышишь меня, сука? Я буду ждать!"


Он не собирался унижать себя преследованием. Ей придется вернуться, не так ли? И он, невидимый для всех, кроме женщины, мог позволить себе выждать время. Если бы она рассказала своим товарищам о том, что видела, они назвали бы ее сумасшедшей; возможно, заперли бы ее там, где она была бы полностью в его распоряжении. Нет, здесь он был победителем. Она возвращалась промокшей до нитки, платье прилипало к ней десятком соблазнительных способов; возможно, в панике; заплаканная; слишком слабая, чтобы сопротивляться его увертюрам. Тогда они сочиняли музыку. О да. Пока она не стала умолять его остановиться.


СЭДИ вышла вслед за Лорой Мэй.


"Куда ты идешь?" Милтон спросил свою дочь, но она не ответила. "Господи!" - крикнул он ей вслед, осознав увиденное. "Где ты взяла этот чертов пистолет?"


Дождь был проливным. Он барабанил по земле, по последним листьям тополя, по крыше, по черепу. Он за считанные секунды пригладил волосы Лоры Мэй, приклеив их к ее лбу и шее.


"Эрл?" - закричала она. "Где ты?" Эрл? Она побежала через стоянку, выкрикивая на ходу его имя. Дождь превратил пыль в темно-коричневую грязь; она прилипла к ее голеням. Она перешла к другому зданию. Несколько гостей, уже разбуженных нападками Гаер, наблюдали за ней из своих окон. Несколько дверей были открыты. Один мужчина, стоявший на дорожке с пивом в руке, потребовал объяснить, что происходит. "Люди бегают как сумасшедшие", - сказал он. "Все эти крики. Ради Бога, мы пришли сюда, чтобы побыть наедине. Девушка - на целых двадцать лет моложе его - вышла из комнаты позади любителя пива. "У нее пистолет, Дуэйн", - сказала она. "Видишь это?"


"Куда они делись?" Лаура Мэй спросила любителя пива.


"Кто?" Ответил Дуэйн.


"Сумасшедшие!" - Крикнула в ответ Лора Мэй, перекрывая очередной раскат грома.


"Они обошли офис сзади", - сказал Дуэйн, глядя скорее на пистолет, чем на Лору Мэй. "Их здесь нет. На самом деле их нет".


Лора Мэй повернула обратно к офисному зданию. Дождь и молнии ослепляли, и ей было трудно удерживать равновесие в болоте под ногами.


"Эрл!" - позвала она. "Ты там?"


Сэйди не отставала от нее. У женщины Кейд было мужество, в этом нет сомнений, но в ее голосе слышались нотки истерии, которые Сэйди не слишком понравились. Такого рода бизнес (убийство) требовал отстраненности. Хитрость заключалась в том, чтобы делать это почти небрежно, как вы могли бы включить радио или прихлопнуть комара. Паника только затуманила бы проблему; страсть такая же. Почему, когда она подняла пистолет 38-го калибра и направила его на Бака, не было ни малейшего гнева, который помешал бы ей прицелиться, ни следа. В конечном счете, именно поэтому они отправили ее на стул. Не за то, что делал это, а за то, что делал это слишком хорошо.


Лора Мэй была не так крута. Ее дыхание стало прерывистым, и по тому, как она на бегу выкрикивала имя Эрла, было ясно, что она близка к переломному моменту. Она обогнула заднюю часть офисного здания, где вывеска мотеля бросала холодный свет на пустырь, и на этот раз, когда она позвала Эрла, раздался ответный крик. Она остановилась, вглядываясь сквозь пелену дождя. Это был голос Эрла, как она и надеялась, но он звал не ее.


"Ублюдок! - кричал он. - Ты сошел с ума. Оставь меня в покое!"


Теперь она могла различить две фигуры на среднем расстоянии. Эрл, с его пузатым торсом, забрызганным грязью, стоял на коленях среди мыльных водорослей и кустарника. Гаер стоял над ним, положив руки на голову Эрла, прижимая ее к земле.


"Признай свое преступление, грешник!"


"Будь ты проклят, нет!"


"Ты пришел, чтобы разрушить мой крестовый поход. Признай это! Признай это!"


"Иди к черту!"


"Признайся в своем соучастии, или, да поможет мне бог, я переломаю тебе все кости в твоем теле!"


Эрл боролся, чтобы освободиться от Гаера, но евангелист был явно сильнее из двух мужчин.


"Молись!" - сказал он, вдавливая лицо Эрла в грязь. "Молись!"


"Иди нахуй", - крикнул Эрл в ответ.


Гаер поднял голову Эрла за волосы, подняв другую руку, чтобы нанести удар по запрокинутому лицу. Но прежде чем он успел нанести удар, в бой вступила Лора Мэй, сделав три или четыре шага по грязи к ним, держа в дрожащих руках пистолет 38-го калибра.


"Отойди от него", - потребовала она.


Сэйди спокойно отметила, что женщина целилась не так метко, как могла бы. Даже в ясную погоду она, вероятно, не была метким стрелком. Но здесь, в стрессовой ситуации, под таким ливнем, кто, кроме самого опытного стрелка, мог гарантировать результат? Гаер повернулся и посмотрел на Лору Мэй. Он не выказал ни тени опасения. Он сделал те же расчеты, что и я, подумала Сэйди. Он чертовски хорошо знает, что шансы на то, что ему причинят вред, невелики.


"Шлюха!" Объявил Гаер, обратив глаза к небу. "Ты видишь ее, Господи? Видишь ее позор, ее порочность? Запомни ее! Она - одна из придворных Вавилона!"


Лора Мэй не совсем разобралась в деталях, но общий смысл вспышки гнева Гаера был совершенно ясен. "Я не шлюха!" - крикнула она в ответ, револьвер 38-го калибра почти подпрыгнул в ее руке, как будто ей не терпелось выстрелить. "Не смей называть меня шлюхой!"


"Пожалуйста, Лора Мэй ..." - сказал Эрл, борясь с Гаером, чтобы взглянуть на женщину, - "... убирайся отсюда. Он сошел с ума".


Она проигнорировала императив.


"Если ты не отпустишь его, - сказала она, направляя пистолет на человека в черном.


"Да?" Гаер насмехался над ней. "Что ты будешь делать, шлюха?"


"Я буду стрелять! Я буду! Я буду стрелять".


На другой стороне офисного здания Вирджиния заметила один из пузырьков с таблетками, которые Гаер выбросил в грязь. Она наклонилась, чтобы поднять его, но затем передумала. Ей больше не нужны были таблетки, не так ли? Она разговаривала с мертвецом. Одно ее прикосновение сделало Бака Дарнинга видимым для нее. Что это было за умение! Ее видения были реальны и всегда были такими; более правдивы, чем все откровения из вторых рук, которые мог излить ее жалкий муж. Что могли сделать таблетки, кроме как одурманить этот новообретенный талант? Пусть они лежат.


К этому времени несколько гостей надели куртки и вышли из своих комнат, чтобы посмотреть, из-за чего поднялся переполох.


"Произошел несчастный случай?" Вирджинии позвонила женщина. Едва слова слетели с ее губ, прозвучал выстрел.


"Джон", - сказала Вирджиния.


Прежде чем затихло эхо выстрела, она направлялась к его источнику. Она уже представляла, что там найдет: ее муж распростерт на земле; торжествующий убийца наступает на свои измазанные грязью пятки. Она ускорила шаг, произнося молитву на бегу. Она молилась не о том, чтобы сценарий, который она вообразила, был неправильным, а скорее о том, чтобы Бог простил ее за то, что она пожелала, чтобы это оказалось правдой.


Сцена, которую она обнаружила с другой стороны здания, превзошла все ее ожидания. Евангелист не был мертв. Он стоял, невредимый. Рядом с ним на илистой земле распластался Эрл. Рядом стояла женщина, которая несколько часов назад принесла ледяную воду. В руке у нее был пистолет. Он все еще дымился. Как только взгляд Вирджинии остановился на Лоре Мэй, сквозь дождь выступила фигура и выбила оружие из рук женщины. Оно упало на землю. Вирджиния проследила за спуском. Лора Мэй выглядела пораженной. Она явно не понимала, как получилось, что она бросила пистолет. Однако Вирджиния знала. Она могла видеть призрака, хотя и мимолетно, и догадалась, кто он. Это, несомненно, была Сэди Дарнинг, та, чье неповиновение окрестило это заведение Бойней Любви.


Глаза Лоры Мэй нашли Эрла. Она издала крик ужаса и побежала к нему.


"Не умирай, эрл. Умоляю тебя, не умирай!"


Эрл оторвал взгляд от грязевой ванны, которую только что принял, и покачал головой.


"Промахнулся на милю", - сказал он.


Рядом с ним Гаер упал на колени, сцепив руки и подставив лицо проливному дождю.


"О Господь, я благодарю тебя за то, что ты сохранил этот свой инструмент в час нужды..."


Вирджиния прекратила нести идиотскую чушь. Это был мужчина, который так глубоко убедил ее в собственном заблуждении, что она отдалась Баку Дарнингу. Ну, не больше. Она была достаточно запугана. Она видела, как Сэйди действовала в реальном мире; она чувствовала, что Бак делал то же самое. Теперь пришло время изменить процедуру. Она уверенно подошла к тому месту, где в траве лежал револьвер 38-го калибра, и подняла его.


Делая это, она почувствовала присутствие Сэди Дарнинг рядом. Голос, такой тихий, что она едва расслышала его, сказал ей на ухо: "Разумно ли это?" Вирджиния не знала ответа на этот вопрос. Что такое вообще мудрость? Конечно, это не заезженная риторика мертвых пророков. Возможно, мудрость заключалась в том, что Лаура Мэй и Эрл обнимались в грязи, не обращая внимания на молитвы, которые произносил Гаер, или на взгляды гостей, которые выбежали посмотреть, кто умер. Или, возможно, мудрость заключалась в том, чтобы найти язву в своей жизни и искоренить ее раз и навсегда. С пистолетом в руке она направилась обратно в Седьмую палату, осознавая, что рядом с ней находится доброжелательная Сэди Дарнинг.


"Не Бак...?" - прошептала Сэди, "... конечно, нет".


"Он напал на меня", - сказала Вирджиния.


"Ты, бедный ягненок".


"Я не ягненок", - ответила Вирджиния. "Больше нет".


Понимая, что эта женщина сама распоряжается своей судьбой, Сэйди держалась поодаль, опасаясь, что ее присутствие насторожит Бака. Она смотрела, как Вирджиния пересекла стоянку, миновала тополь и вошла в комнату, где, по словам ее мучителя, он будет ждать. Свет все еще горел, яркий после синей темноты снаружи. Дарнинга нигде не было видно. Вирджиния подошла к смежной двери. Восьмая комната тоже была пуста. Затем раздался знакомый голос.


"Ты вернулся", - сказал Бак.


Она развернулась, пряча от него пистолет. Он вышел из ванной и встал между ней и дверью.


"Я знал, что ты вернешься", - сказал он ей. "Они всегда возвращаются".


"Я хочу, чтобы ты показал себя..." - сказала Вирджиния.


"Я и так голый, как младенец, - сказал Бак. - что ты хочешь, чтобы я сделал: снял с себя кожу? Это может быть забавно".


"Покажись Джону, моему мужу. Заставь его увидеть свою ошибку".


"О, бедный Джон. Не думаю, что он хочет меня видеть, а ты?"


"Он думает, что я сумасшедший".


"Безумие может быть очень полезным", - ухмыльнулся Бак. - "Они почти спасли Сэйди от Олд Спарки, сославшись на безумие. Но она была слишком честна для своего же блага. Она просто продолжала говорить им, снова и снова: "Я хотела его смерти. Поэтому я застрелила его ". У нее никогда не было особого здравого смысла. Но ты ... теперь, я думаю, ты знаешь, что для тебя лучше ".


Темная фигура переместилась. Вирджиния не могла разобрать, что именно Дарнинг делал с собой, но это было однозначно непристойно.


"Подойди и возьми это, Вирджиния, - сказал он, - еда готова".


Она достала из-за спины револьвер 38-го калибра и направила его на него.


"Не в этот раз", - сказала она.


"Ты не сможешь причинить мне этим никакого вреда", - ответил он. "Я уже мертв, помнишь?"


"Ты причинил мне боль. Почему я не могу причинить тебе боль в ответ?"


Бак покачал своей неземной головой, издав низкий смешок. Пока он был так увлечен, с шоссе донесся вой полицейских сирен.


"Ну, что ты знаешь?" сказал Бак. "Такая суматоха. Нам лучше заняться джазом, дорогая, пока нас не прервали".


"Предупреждаю тебя, это пистолет Сэйди" - "Ты не причинишь мне вреда", - пробормотал Бак. "Я знаю вас, женщин. Вы говорите одно, а имеете в виду противоположное". Он шагнул к ней, смеясь.


"Не надо", - предупредила она.


Он сделал еще шаг, и она нажала на курок. За мгновение до того, как она услышала звук и почувствовала, как пистолет дернулся в ее руке, она увидела, как в дверном проеме появился Джон. Был ли он там все это время или вышел из-под дождя, помолившись, чтобы прочитать Откровения своей заблудшей жене? Она никогда не узнает, что пуля прошла сквозь Бака, разделив дымящееся тело на части, и с идеальной точностью полетела в сторону евангелиста. Он этого не заметил. Пуля попала ему в горло, и кровь быстро потекла, заливая рубашку. Тело Бака растворилось, как пыль, и он исчез. Внезапно в Седьмой комнате не осталось ничего, кроме Вирджинии, ее умирающего мужа и шума дождя.


Джон Гаер нахмурился, глядя на Вирджинию, затем потянулся к дверному косяку, чтобы поддержать свое внушительное тело. Он не смог закрепить его и вывалился из двери спиной вперед, как опрокинутая статуя, его лицо было омыто дождем. Однако кровь не переставала литься. Она лилась ликующими струями; и все еще бурлила, когда Элвин Бейкер и его заместитель вышли из комнаты с оружием наготове.


Теперь ее муж никогда не узнает, подумала она. Какая жалость. Теперь его уже никогда не заставить признать свою глупость и отказаться от своего высокомерия. Во всяком случае, не по эту сторону могилы. Он был в безопасности, будь он проклят, а она осталась с неопровержимым доказательством в руках, и один Бог знал, какую цену придется заплатить.


"Опусти пистолет и выходи оттуда!" Голос со стоянки звучал резко и бескомпромиссно.


Вирджиния не ответила.


"Ты слышишь меня, там, внутри? Это шериф Бейкер. Место окружено, так что выходи, или ты труп".


Вирджиния сидела на кровати и взвешивала альтернативы. Они не казнили бы ее за то, что она сделала, так, как они казнили Сэди. Но она надолго останется в тюрьме, а она устала от режимов. Если бы она сейчас не сошла с ума, заключение подтолкнуло бы ее к краю пропасти. Лучше закончить здесь, подумала она. Она поднесла теплый револьвер 38-го калибра к подбородку, наклонив его, чтобы убедиться, что выстрел снесет верхнюю часть черепа.


"Это разумно?" Спросила Сэйди, когда палец Вирджинии напрягся.


"Они посадят меня под замок", - ответила она. "Я не смогла бы этого вынести".


"Верно", - сказала Сэди. "Они посадят тебя за решетку на некоторое время. Но это ненадолго".


"Ты, должно быть, шутишь. Я только что хладнокровно застрелила своего мужа".


"Ты не хотел этого, - весело сказала Сэйди, - ты целился в Бака".


"Была ли я?" - спросила Вирджиния. "Интересно".


"Ты можешь сослаться на невменяемость, как мне и следовало поступить. Просто придумай самую возмутительную историю, какую только сможешь, и придерживайся ее ". Вирджиния покачала головой; она никогда не была большой лгуньей. "И когда ты выйдешь на свободу, - продолжала Сэйди, - ты станешь печально известной. Ради этого стоит жить, не так ли?"


Вирджиния об этом не подумала. Тень улыбки осветила ее лицо. Снаружи шериф Бейкер повторил свое требование, чтобы она выбросила оружие за дверь и вышла с поднятыми руками.


"У вас есть десять секунд, леди, - сказал он, - и я имею в виду десять".


"Я не могу вынести этого унижения", - пробормотала Вирджиния. "Я не могу".


Сэйди пожала плечами. "Жаль", - сказала она. "Дождь прекращается. На небе луна.


"Луна? Правда?"


Бейкер начал считать.


"Ты должен принять решение", - сказала Сэйди. "Они пристрелят тебя, если у тебя будет хотя бы половина шанса. И с радостью".


Бейкер дошел до восьми. Вирджиния встала.


- Остановись, - крикнула она через дверь.


Бейкер перестал считать. Вирджиния выбросила пистолет. Он упал в грязь.


"Хорошо", - сказала Сэди. "Я так рада".


"Я не могу пойти одна", - ответила Вирджиния.


"В этом нет необходимости".


На стоянке собралась значительная аудитория: Эрл и Лора Мэй, конечно же, Милтон Кейд, Дуэйн и его девушка, шериф Бейкер и его заместитель, самые разные постояльцы мотеля. Они стояли в почтительном молчании, уставившись на Вирджинию Гаер со смешанным выражением недоумения и благоговения.


"Подними руки так, чтобы я мог их видеть!" Сказал Бейкер. Вирджиния сделала, как ей было сказано.


"Смотри", - сказала Сэди, указывая.


Взошла луна, широкая и белая.


"Зачем ты убил его?" Спросила девушка Дуэйна.


"Дьявол заставил меня сделать это", - ответила Вирджиния, глядя на луну и изображая самую безумную улыбку, на которую только была способна.


ДОЛОЙ, САТАНА!


ОБСТОЯТЕЛЬСТВА сделали Грегориуса невообразимо богатым. Он владел флотами и дворцами, жеребцами, городами, на самом деле ему принадлежало так много, что тем, кому в конце концов было поручено перечислять его имущество - когда события этой истории достигли своего чудовищного завершения, - иногда казалось, что было бы быстрее перечислить то, чем Грегориус не владел.


Он был богат, но далек от счастья. Его воспитали католиком, и в ранние годы - до головокружительного взлета к богатству - он находил поддержку в своей вере. Но он пренебрег этим, и только в возрасте пятидесяти пяти лет, когда весь мир был у его ног, он проснулся однажды ночью и обнаружил, что стал безбожником.


Это был жестокий удар, но он немедленно предпринял шаги, чтобы возместить свою потерю. Он отправился в Рим и поговорил с Верховным понтификом; он молился день и ночь; он основал семинарии и лепрозории. Бог, однако, отказался показать даже ноготь на ноге. Грегориус, казалось, был покинут.


Почти отчаявшись, он вбил себе в голову, что сможет вернуться в объятия своего Создателя, только если подвергнет свою душу самой страшной опасности. В этой идее были свои достоинства. Предположим, подумал он, я мог бы устроить встречу с Сатаной, Архидемоном. Видя меня в экстремальном положении, разве Бог не был бы обязан вмешаться и вернуть меня в лоно церкви?


Это был прекрасный замысел, но как ему было его реализовать? Дьявол не приходил просто так, даже к такому магнату, как Грегориус, и его исследования вскоре доказали, что все традиционные методы вызова Повелителя Паразитов - осквернение Святых Даров, принесение в жертву младенцев - были не более эффективны, чем его добрые дела по провоцированию Яхве. Только после года размышлений он, наконец, приступил к своему генеральному плану. Он устроил бы ад на земле - современный ад, настолько чудовищный, что Искуситель поддался бы искушению и устроился бы там, как кукушка в захваченном гнезде.


Он искал архитектора повсюду и нашел томящегося в сумасшедшем доме под Флоренцией человека по имени Леопардо, чьи планы относительно дворцов Муссолини отличались безумным величием, которое идеально подходило проекту Грегориуса. Леопардо был выведен из камеры - зловонный, жалкий старик - и снова обрел свои сны. Его талант к удивительному не покинул его.


Чтобы подпитывать его изобретение, великие библиотеки мира были перерыты в поисках описаний ада, как светского, так и метафизического. Хранилища музеев были разграблены в поисках запрещенных изображений мученичества. Камня на камне не оставалось от того, кто подозревал, что за этим скрывается что-то порочное.


Готовые проекты были чем-то обязаны де Саду и Данте, и еще чем-то Фрейду и Краффт-Эбингу, но там было также много такого, о чем никто раньше не задумывался или, по крайней мере, никогда не осмеливался перенести на бумагу.


Было выбрано место в Северной Африке, и началась работа над "Новым адом" Грегориуса. Все, что касалось проекта, побило все рекорды. Его фундамент был обширнее, стены толще, водопровод сложнее, чем в любом здании, построенном до сих пор. Грегориус наблюдал за медленным строительством с энтузиазмом, которого не испытывал со времен своих первых лет в качестве строителя империи. Излишне говорить, что многие считали его сумасшедшим. Друзья, которых он знал много лет, отказались сотрудничать с ним. Несколько его компаний рухнули, когда инвесторы испугались сообщений о его безумии. Ему было все равно. Его план не мог провалиться. Дьявол обязательно явится, хотя бы из любопытства, чтобы увидеть этого левиафана, построенного в его честь, и когда он это сделает, Грегориус будет ждать.


Работа заняла четыре года и большую часть состояния Грегориуса. Готовое здание было размером с полдюжины соборов и могло похвастаться всеми удобствами, какие только мог пожелать Ангел Преисподней. За его стенами горели костры, так что ходить по многим его коридорам было почти невыносимой агонией. Комнаты в этих коридорах были оборудованы всеми мыслимыми средствами преследования - иглой, дыбой, темнотой, - чтобы гений сатанинских мучителей мог найти достойное применение. Там были печи, достаточно большие, чтобы кремировать семьи; бассейны, достаточно глубокие, чтобы топить поколения. Новый Ад был зверством, ожидающим своего часа; торжеством бесчеловечности, у которой не было только первопричины.


Строители, к счастью, отступили. Среди них ходили слухи, что сатана долгое время наблюдал за строительством своего купола удовольствий. Некоторые даже утверждали, что видели его мельком на более глубоких уровнях, где холод был настолько сильным, что моча замораживалась в вашем мочевом пузыре. Были некоторые свидетельства, подтверждающие веру в сверхъестественное присутствие, собирающееся вокруг здания по мере того, как оно приближалось к завершению, не в последнюю очередь жестокая смерть Леопардо, который либо выбросился сам, либо - как утверждали суеверные - был выброшен из окна своего шестого этажа отеля. Он был похоронен с подобающей расточительностью.


Итак, теперь, оставшись один в аду, Грегориус ждал.


Ему не пришлось долго ждать. Он пробыл там день, не больше, когда услышал шум из нижних глубин. Переполненный предвкушением, он отправился на поиски их источника, но обнаружил только бурление ванн с экскрементами и грохот печей. Он вернулся в свои покои на девятом уровне и стал ждать. Звуки раздались снова; снова он отправился на поиски их источника; снова он ушел разочарованным.


Однако беспорядки не утихали. В последующие дни не проходило и десяти минут, чтобы он не услышал какой-нибудь звук присутствия 9f. Князь Тьмы был здесь, Грегориус не сомневался в этом, но он держался в тени. Грегориус был рад подыграть. В конце концов, это была вечеринка дьявола. Он может играть в любую игру, которую выберет.


Но в течение долгих и часто одиноких месяцев, последовавших за этим, Грегориусу надоела эта игра в прятки, и он начал требовать, чтобы сатана показался. Однако его голос без ответа звенел в пустынных коридорах, пока его горло не сорвалось от крика. После этого он тайком отправился на поиски, надеясь застать своего жильца врасплох. Но Ангел-отступник всегда улетал прежде, чем Грегориус успевал приблизиться к нему.


Казалось, они будут играть в игру ожидания, он и сатана, гоняясь друг за другом по льду, огню и снова по льду. Грегориус сказал себе быть терпеливым. Дьявол пришел, не так ли? Разве это не его отпечаток пальца на дверной ручке? Его дерьмо на лестнице? Рано или поздно Дьявол покажет свое лицо, и Грегориус плюнет на него.


Внешний мир продолжал свой путь, и Грегориус был отправлен в компанию других отшельников, которых разорило богатство. Однако его Безумие, как было известно, не обошлось совсем без посетителей. Было несколько человек, которые любили его слишком сильно, чтобы забыть, а также несколько тех, кто нажился на нем и надеялся обратить его безумие себе на пользу - тех, кто осмелился открыть врата Нового Ада. Эти посетители отправились в путешествие, не объявив о своих намерениях, опасаясь неодобрения своих друзей. Расследования их последующего исчезновения так и не добрались до Северной Африки.


В своем безумии Грегориус все еще преследовал Змею, и Змея все еще ускользала от него, оставляя с течением месяцев только все более и более ужасные следы своего пребывания.


Именно жена одного из пропавших посетителей наконец узнала правду и предупредила власти. "Безумие Грегориуса" было взято под наблюдение, и, наконец, - примерно через три года после его завершения - четверка офицеров отважно переступила порог.


Без технического обслуживания Безумие начало сильно разрушаться. На многих уровнях погасло освещение, стены остыли, смоляные ямы затвердели. Но когда офицеры продвигались по мрачным подземельям в поисках Грегориуса, они наткнулись на множество свидетельств того, что, несмотря на свое ветхое состояние, Новый Ад был в хорошем рабочем состоянии. В печах были тела с широкими и черными лицами. Во многих комнатах были развешаны человеческие останки, изуродованные, уколотые и изрезанные до смерти.


Их ужас рос с каждой открываемой дверью, с каждой новой мерзостью, на которую падал их воспаленный взор.


Двое из четверых, переступивших порог, так и не добрались до комнаты в ее центре. Ужас настиг их по пути, и они бежали, но были подстерегнуты в каком-то забитом проходе и добавлены к сотням тех, кто погиб по Глупости с тех пор, как здесь поселился сатана.


Из пары, которая наконец-то раскопала преступника, только у одного хватило смелости рассказать свою историю, хотя сцены, с которыми он столкнулся в "Сердце безумца", были слишком ужасны, чтобы выносить их рассказ.


Там, конечно, не было никаких признаков сатаны. Был только Грегориус. Мастер-строитель, не найдя никого, кто мог бы заселить дом, над которым он потел, поселился в нем сам, с ним было несколько учеников, которых он набирал годами. Они, как и он, казались ничем не примечательными существами. Но в здании не было ни одного пыточного устройства, которое они не использовали бы тщательно и безжалостно.


Грегориус не сопротивлялся своему аресту. Действительно, он, казалось, был доволен, что у него есть платформа, с которой он может похвастаться своими бойнями. Тогда и позже, на суде, он свободно говорил о своих амбициях и своем аппетите; и о том, сколько еще крови он бы пролил, если бы они только освободили его для этого. Он поклялся, что этого достаточно, чтобы заглушить всю веру и ее заблуждения. И все же он не был удовлетворен. Ибо Бог гнил в раю, а сатана в бездне, и кто мог остановить его?


Его сильно поносили во время суда, а позже в лечебнице, где при некоторых подозрительных обстоятельствах он умер всего два месяца спустя. Ватикан удалил все сообщения о нем из своих архивов. Семинарии, основанные его нечестивым именем, были распущены.


Но были те, даже среди кардиналов, кто не мог выбросить из головы его нераскаявшуюся злобу и - в глубине своих сомнений - задавался вопросом, не преуспел ли он в своей стратегии. Если бы, отказавшись от всякой надежды на ангелов - падших или иных, - он сам не стал одним из них.


Или все, что земля могла вынести из подобных явлений.


ЭПОХА ЖЕЛАНИЯ


ПЫЛАЮЩИЙ человек сбежал по ступенькам Лаборатории Хьюма, когда полицейская машина - вызванная, как он предположил, сигнализацией, которую включили наверху Уэллс или Дэнс, - появилась у ворот и свернула на подъездную дорожку, когда он выбежал из дверей, машина с визгом подъехала к ступенькам и выгрузила свой человеческий груз. Он ждал в тени, слишком измученный ужасом, чтобы бежать дальше, уверенный, что они увидят его. Но они исчезли за вращающимися дверями, даже не взглянув на его мучения. Я вообще горю? интересно, подумал он. Было ли это ужасающее зрелище - его плоть, окутанная ярким пламенем, которое обжигало, но не уничтожало, - просто галлюцинацией для его глаз и только для него? Если это так, возможно, все, что он пережил в лаборатории, тоже было бредом. Возможно, он на самом деле не совершал преступлений, от которых бежал, и жар его плоти доводил его до экстаза.


Он посмотрел на свое тело. По его обнаженной коже все еще ползали багровые огненные точки, но одна за другой они гасли. Он понял, что гаснет, как потухший костер. Охватившие его ощущения - такие сильные и требовательные, что они были так же похожи на боль, как и на удовольствие, - наконец покинули его нервные окончания, оставив оцепенение, за которое он был благодарен. Его тело, теперь появляющееся из-под огненной завесы, было в плачевном состоянии. Его кожа представляла собой карту панических царапин, одежда была разорвана в клочья, руки липкие от свернувшейся крови; кровь, он знал, была не его собственной. Горькой правды было не избежать. Он сделал все, что представлял. Даже сейчас офицеры будут смотреть на дело его зверских рук.


Он крадучись выбрался из своей ниши рядом с дверью и пошел по подъездной дорожке, высматривая, не вернутся ли двое полицейских. Ни один из них больше не появился. Выложенная плиткой улица за воротами была пустынна. Он бросился бежать. Он успел сделать всего несколько шагов, когда сигнализация в здании позади него резко оборвалась. Несколько секунд в ушах у него звенело вместе с замолчавшим звонком. Затем, как ни странно, он начал слышать звук жара - тайное потрескивание тлеющих углей - достаточно далекий, чтобы он не запаниковал, но близкий, как биение его сердца.


Он прихрамывал, чтобы увеличить расстояние, какое только мог, между собой и своими преступлениями, прежде чем они будут раскрыты. Но как бы быстро он ни бежал, жар оставался с ним, в безопасности, в какой-то заводи его нутра, угрожая с каждым отчаянным шагом, который он предпринимал, воспламенить его заново.


Дули потребовалось несколько секунд, чтобы определить, что за какофонию он слышал с верхнего этажа теперь, когда Макбрайд отключил сигнал тревоги. Это было пронзительное щебетание обезьян, и доносилось оно из одной из многочисленных комнат дальше по коридору справа от него.


"Вирджил", - позвал он с лестницы. "Поднимайся сюда".


Не дожидаясь, пока к нему присоединится напарник, Дули направился в сторону источника шума. На полпути по коридору запах статики и нового коврового покрытия уступил место более резкому сочетанию: мочи, дезинфицирующего средства и гниющих фруктов. Дули замедлил шаг. Запах нравился ему не больше, чем истерика в лепете обезьяньих голосов. Но Макбрайд медлил с ответом на его звонок, и после короткого колебания любопытство Дули взяло верх над беспокойством. Положив руку на дубинку, он подошел к открытой двери и вошел. Его появление вызвало очередную волну бешенства среди животных, примерно дюжины макак-резусов. Они метались в своих клетках, кувыркаясь, визжа и ругая проволочную сетку. Их возбуждение было заразительным. Дули почувствовал, как пот начал выделяться из его пор.


"Здесь кто-нибудь есть?" он позвал.


Единственный ответ пришел от заключенных: еще больше истерии, еще больше грохота в клетке. Он уставился на них через комнату. Они смотрели в ответ, оскалив зубы от страха или приветствия; Дули не знал, от чего именно, и не хотел проверять их намерения. Он держался подальше от скамьи, на которой были расставлены клетки, когда начал поверхностный обыск лаборатории.


"Интересно, что это за чертовщина такая, - сказал Макбрайд, появляясь в дверях.


"Просто животные", - ответил Дули.


"Они что, никогда не моются? Грязные ублюдки".


"Что-нибудь есть внизу?"


"Не-а", - сказал Макбрайд, подходя к клеткам. Обезьяны встретили его наступление еще большей гимнастикой. "Просто сигнализация".


"Здесь тоже ничего нет", - сказал Дули. Он собирался добавить, "Не делай этого", чтобы помешать своему партнеру дотронуться пальцем до сетки, но прежде чем слова были произнесены, одно из животных схватило протянутый палец и укусило его. Макбрайд высвободил палец и в отместку нанес ответный удар по сетке. Визжа от гнева, обитатель раскидывал свое тощее тело в безумном фанданго, которое угрожало сбросить клетку и обезьяну на пол.


"Для этого тебе понадобится прививка от столбняка", - прокомментировал Дули.


"Черт!" - сказал Макбрайд. - "Что вообще не так с этим маленьким ублюдком?"


"Может быть, им не нравятся незнакомцы".


"Они не в своем уме". Макбрайд задумчиво пососал палец, затем сплюнул. "Я имею в виду, посмотри на них".


Дули не ответил.


"Я сказал, смотри , - повторил Макбрайд.


Очень тихо Дули сказал: "Сюда".


"Что это?"


"Просто подойди сюда".


Макбрайд перевел взгляд с ряда клеток на загроможденные рабочие поверхности туда, где Дули уставился в землю с выражением зачарованного отвращения на лице. Макбрайд перестал сосать палец и пробрался между скамьями и табуретками туда, где стоял его партнер.


"Там, внизу", - пробормотал Дули.


На истертом полу у ног Дули лежала женская бежевая туфля; под скамейкой лежала хозяйка обуви. Судя по ее стесненному положению, она либо была спрятана там негодяем, либо утащилась с глаз долой и умерла, прячась.


"Она мертва?" Спросил Макбрайд.


"Ради Бога, посмотрите на нее, - ответил Дули, - она была разорвана".


"Мы должны проверить жизненно важные показатели", - напомнил ему Макбрайд. Дули не сделал ни малейшего движения, чтобы подчиниться, поэтому Макбрайд присел на корточки перед жертвой и проверил пульс на ее изуродованной шее. Пульса не было. Однако ее кожа под его пальцами была все еще теплой. Капелька слюны на ее щеке еще не высохла.


Дули, выступая со своим отчетом, посмотрел на покойного сверху вниз. Худшие из ее ран, в верхней части туловища, были замаскированы скорчившимся телом Макбрайда, все, что он мог видеть, это копну каштановых волос и ее ноги, одна ступня без обуви, торчащие из ее укрытия. У них были красивые ноги, подумал он. Когда-то он, возможно, присвистнул бы, вспоминая такие ноги.


"Она врач или техник", - сказал Макбрайд. "На ней лабораторный халат". Или была им. На самом деле пальто было разорвано, как и слои одежды под ним, а затем, словно для завершения выставки, кожа и мускулы под ней. Макбрайд заглянул ей в грудь. Грудина была сломана, а сердце вырвано из своего места, как будто убийца хотел забрать его на память, и его прервали на месте преступления. Он изучал ее без брезгливости; он всегда гордился своим крепким желудком.


"Вы удовлетворены тем, что она мертва?"


"Никогда не видел мертвее".


"Карнеги спускается", - сказал Дули, подходя к одной из раковин. Не обращая внимания на отпечатки пальцев, он открыл кран и плеснул пригоршню холодной воды себе в лицо. Когда Макбрайд оторвал взгляд от своего омовения, он уже снял "t &# 234;t & #234;t & # 234;t" с трупом и шел по лаборатории к ряду оборудования.


"Ради всего святого, что они здесь делают?" заметил он. "Посмотри на все это".


"Какой-то исследовательский центр", - сказал Дули.


"Что они исследуют?"


"Откуда, черт возьми, я знаю?" Огрызнулся Дули. Непрерывная болтовня обезьян и близость мертвой женщины вызвали у него желание покинуть это место. "Давай оставим все как есть, а?"


Макбрайд проигнорировал просьбу Дули; оборудование заворожило его. Он зачарованно смотрел на энцефалограф и электрокардиограф; на блоки распечатки, все еще извергающие на пол ярды чистой бумаги; на видеомониторы и консоли. Эта сцена напомнила ему о Марии Селесте . Это было похоже на какой-то покинутый научный корабль - он все еще напевал себе под нос какую-то мелодичную песню, продолжая плыть, хотя ни капитана, ни команды не осталось, чтобы присмотреть за ним.


За стеной с оборудованием было окно, не больше квадратного ярда. Макбрайд предполагал, что оно выходит на внешнюю часть здания, но теперь, присмотревшись повнимательнее, он понял, что это не так. Испытательная камера находилась за сложенными блоками.


"Дули ...?" - сказал он, оглядываясь по сторонам. Однако мужчина пошел вниз, предположительно, на встречу с Карнеги. Довольный тем, что его оставили наедине с исследованиями, Макбрайд вернул свое внимание к окну. Внутри не горел свет. Любопытствуя, он обошел вокруг сложенного оборудования, пока не нашел дверь камеры. Она была приоткрыта. Не колеблясь, он шагнул внутрь.


Большая часть света, проникающего через окно, была заблокирована приборами с другой стороны; внутри было темно. Взгляду Макбрайда потребовалось несколько секунд, чтобы составить истинное представление о хаосе, царившем в камере: перевернутый стол; стул, из которого кто-то сделал спичечные дрова; путаница кабелей и сломанное оборудование - возможно, камеры для наблюдения за происходящим в камере?- скопления огней, которые были точно так же разбиты. Ни один профессиональный вандал не смог бы проделать более тщательную работу по разрушению помещения, чем было сделано.


В воздухе витал запах, который Макбрайд узнал, но, к своему раздражению, не мог определить, где именно. Он замер, завороженный ароматом. Из коридора снаружи донесся вой сирен; Карнеги будет здесь с минуты на минуту. Внезапно у него возникла ассоциация с запахом. Это был тот же запах, который щекотал его ноздри, когда, занявшись любовью с Джессикой и - как это было его ритуалом - умывшись, он возвращался из ванной в спальню. Это был запах секса. Он улыбнулся.


На его лице все еще отражалось удовольствие, когда тяжелый предмет рассек воздух и встретился с его носом. Он почувствовал, как хрустнул хрящ и хлынула кровь. Он сделал два или три головокружительных шага назад, тем самым избежав последующего удара, но в суматохе потерял равновесие. Он неуклюже упал на кучу стеклянных осколков и, подняв голову, увидел, что нападавший с металлическим прутом движется к нему. Лицом мужчина напоминал одну из обезьян: те же пожелтевшие зубы, те же бешеные глаза. "Нет!" - закричал мужчина, обрушивая свою импровизированную дубинку на Макбрайда, который сумел отразить удар его рука, хватающаяся при этом за оружие. Нападение застало его врасплох, но то, что боль в разбитом носу добавляла ярости к его ответу, делало его более чем равным агрессору. Он выхватил дубинку у мужчины, сладости у младенца и с ревом вскочил на ноги. Все наставления, которым его когда-то могли научить о методах задержания, вылетели у него из головы. Он обрушил град ударов на голову и плечи мужчины, заставляя его отступить через комнату. Мужчина съежился под натиском и в конце концов, всхлипывая, привалился к стене. Только теперь, когда его антагонист был оскорблен до потери сознания, ярость Макбрайда поутихла. Он стоял посреди комнаты, задыхаясь, и наблюдал, как избитый человек сползает по стене. Он совершил серьезную ошибку. Нападавший, как он теперь понял, был одет в белый лабораторный халат. Он был, как раздражающе любил говорить Дули, на стороне ангелов.


"Черт возьми, - сказал Макбрайд, - дерьмо, ад и проклятие".


Глаза мужчины открылись, и он пристально посмотрел на Макбрайда. Его сознание, очевидно, было слабым, но на его широкоскулом, мрачном лице промелькнуло узнавание. Или, скорее, отсутствие узнавания.


"Ты - не он", - пробормотал он.


"Кто?" - спросил Макбрайд, понимая, что он еще может спасти свою репутацию от этого фиаско, если сможет выжать ключ к разгадке из свидетеля. - "За кого вы меня принимали?"


Мужчина открыл рот, но не произнес ни слова. Желая услышать показания, Макбрайд присел рядом с ним на корточки и сказал:


"Как ты думал, на кого ты напал?"


Рот снова открылся; снова не было слышно ни слова. Макбрайд отутюжил костюм. "Это важно, - сказал он, - просто скажите мне, кто здесь был".


Мужчина попытался озвучить свой ответ. Макбрайд прижался ухом к дрожащему рту,


"В глаз свиньи", - сказал мужчина и отключился, оставив Макбрайда проклинать своего отца, который унаследовал от него характер, о котором, как он боялся, ему, вероятно, придется пожалеть до конца жизни. Но тогда для чего было жить?


ИНСПЕКТОР Карнеги привык к скуке. Ради каждого редкого момента подлинного открытия, которое преподносила ему профессиональная жизнь, он терпел час за часом ожидания фотографирования и осмотра тел, заключения сделок с адвокатами и запугивания подозреваемых. Он давно оставил попытки бороться с этим приливом скуки и, в своей манере, научился искусству плыть по течению. Процессы расследования нельзя было ускорять. Мудрый человек, как он понял, позволил патологоанатомам, юристам и всем их племенам идти своим запоздалым путем. Все, что имело значение в свое время, это то, что на тебя указали пальцем и что виновные содрогнулись.


Теперь, когда часы на стене лаборатории показывали двенадцать пятьдесят три ночи, и даже обезьяны притихли в своих клетках, он сел на одну из скамеек и стал ждать, когда Хендрикс закончит свои расчеты. Хирург взглянул на термометр, затем снял перчатки, как вторую кожу, и бросил их на простыню, на которой лежал покойный. "Всегда трудно, - сказал доктор, - установить время смерти. Она потеряла меньше трех градусов. Я бы сказал, что она мертва меньше двух часов. "


"Полицейские прибыли без четверти двенадцать, - сказал Карнеги, - значит, она умерла, может быть, за полчаса до этого?"


"Что-то в этом роде".


"Ее положили туда?" спросил он, указывая на место под скамейкой.


"О, конечно. Она никак не могла спрятаться. Не с такими травмами. Это нечто особенное, не так ли?"


Карнеги уставился на Хендрикса. Предположительно, этот человек видел сотни трупов во всех мыслимых состояниях, но энтузиазм на его изможденных чертах лица был неподдельным. Карнеги находил эту тайну в своем роде более увлекательной, чем тайна мертвой женщины и ее убийцы. Как кому-то могло нравиться измерять ректальную температуру трупа? Это приводило его в замешательство. Но в глазах мужчины светилось удовольствие.


"Мотив?" Спросил Карнеги.


"Довольно откровенно, не так ли? Изнасилование. Имело место очень тщательное растление; ушибы вокруг влагалища; обильные отложения спермы. Есть с чем поработать ".


"А раны на ее туловище?"


"Рваные. Разрывов больше, чем порезов".


"Оружие?"


"Не знаю". Хендрикс скривил рот в форме буквы U. "Я имею в виду, что плоть была растерзана. Если бы не доказательства изнасилования, у меня возникло бы искушение предложить животное. "


"Ты имеешь в виду собаку?"


"Я больше думал о тигре", - сказал Хендрикс.


Карнеги нахмурился. - Тигр?


"Шутка", - ответил Хендрикс, - "Я пошутил, Карнеги. Боже мой, у тебя есть хоть какое-нибудь чувство иронии?"


"Это не смешно", - сказал Карнеги.


"Я не смеюсь", - ответил Хендрикс с кислым видом.


"Человек, которого Макбрайд нашел в испытательной камере?"


"А что насчет него?"


"Подозреваемый?"


"Ни за что на свете". Мы ищем маньяка, Карнеги. Большого, сильного. Дикого".


"А ранение? До или после?"


Хендрикс нахмурился. "Я не знаю. Вскрытие даст нам больше. Но как бы то ни было, я думаю, что наш человек был в бешенстве. Я бы сказал, что ранение и изнасилование, вероятно, произошли одновременно. "


На обычно флегматичном лице Карнеги отразилось нечто близкое к шоку. "Одновременно?"


Хендрикс пожал плечами. "Похоть - забавная штука", - сказал он. "Уморительно", - последовал потрясенный ответ.


По своему обыкновению, Карнеги попросил водителя высадить его в полумиле от порога дома, чтобы тот мог прогуляться с прояснениями в голове перед тем, как отправиться домой, выпить горячего шоколада и вздремнуть. Ритуал соблюдался неукоснительно, даже когда Инспектор уставал как собака. Он обычно прогуливался, чтобы успокоиться, прежде чем переступить порог. Многолетний опыт научил его, что вынесение своих профессиональных забот в дом не помогло ни расследованию, ни его семейной жизни. Он усвоил урок слишком поздно, чтобы удержать жену от ухода от него, а детей от отчуждения, но он все равно применял этот принцип.


Сегодня вечером он шел медленно, чтобы немного ослабить тягостные сцены, которые принес вечер. Маршрут пролегал мимо небольшого кинотеатра, который, как он прочитал в местной прессе, вскоре должны были снести. Он не был удивлен. Хотя он и не был кинолюбителем, еда, которую предлагала "Блошиная яма", за последние годы снизилась. Показательный пример - предложение недели: двойной счет за фильмы ужасов. Мрачный и производный материал, судя по плакатам, с их грубой графикой и бесстыдными гиперболами. "Возможно, ты больше никогда не уснешь.""одна из строчек с крючком гласила; а под ней женщина - очень бодрая - съежилась в тени двухголового мужчины. Какие тривиальные образы придумали популисты, чтобы вызвать некоторый страх в своей аудитории. Ходячие мертвецы; природа, ставшая огромной и необузданной в миниатюрном мире; пьющие кровь, предзнаменования, ходящие по огню, грозы и все остальные глупости, перед которыми пресмыкается публика. Все это было до смешного банально. Среди этого каталога penny dreadful не было ни одного, который мог бы сравниться с банальностью человеческого аппетита, ужас которого (или последствия того же) он видел каждую неделю своей трудовой жизни. Думая об этом, его разум прокрутил дюжину моментальных снимков: мертвые при свете факелов, лицом вниз, забитые до беспамятства; и живые тоже, перед его мысленным взором предстает их жажда - секса, наркотиков, чужой боли. Почему они не поместили это на плакаты?


Когда он добрался до своего дома, в тени рядом с гаражом завизжал ребенок; крик заставил его застыть на месте. Он раздался снова, и на этот раз он узнал, что это было. Вообще никакого ребенка, только кошка или кошки, обменивающиеся любовными возгласами в темном коридоре. Он пошел туда, чтобы прогнать их. От их венерических выделений в коридоре воняло. Ему не нужно было кричать; его шагов было достаточно, чтобы отпугнуть их. Они бросились врассыпную, не двое, а с полдюжины. По-видимому, шла обычная оргия. Однако он прибыл на место слишком поздно. Зловоние их обольщений было невыносимым.


КАРНЕГИ безучастно смотрел на сложную установку мониторов и видеомагнитофонов, которые доминировали в его кабинете.


"Во имя Христа, о чем все это?" он хотел знать.


- Видеокассеты, - сказал Бойл, его номер два, - из лаборатории. Я думаю, вам следует взглянуть на них, сэр.


Хотя они проработали в тандеме семь месяцев, Бойл не был одним из любимых офицеров Карнеги; от его гладкой шкуры практически исходил запах амбиций. У человека вдвое моложе его такая жадность была бы неприемлемой. У тридцатилетнего мужчины это граничило с непристойностью. Нынешняя демонстрация - сбор оборудования, готового противостоять Карнеги, когда он войдет в восемь утра, - была в стиле Бойла: броская и избыточная.


"Зачем так много экранов?" Язвительно спросил Карнеги. "Я тоже получу это в стерео?"


"У них были три камеры, работающие одновременно, сэр. Они снимали эксперимент с нескольких ракурсов".


"Какой эксперимент?"


Бойл жестом пригласил своего начальника сесть. Раболепный до безобразия, не так ли? подумал Карнеги; много пользы это тебе принесет.


"Так, - проинструктировал Бойл техника у магнитофонов, - прокручивайте пленки".


Карнеги отпил из чашки горячего шоколада, который он принес с собой. Этот напиток был его слабостью, граничащей с зависимостью. В те дни, когда машина, снабжавшая его, сломалась, он был действительно несчастным человеком. Он посмотрел на три экрана. Внезапно появилось название.


"Проект Слепой мальчик", гласила надпись. "Ограничено".


"Слепой мальчик?" - спросил Карнеги. "Что или кто, это?"


"Очевидно, это какое-то кодовое слово", - сказал Бойл.


"Слепой мальчик. Слепой мальчик." Карнеги повторил фразу, как бы пытаясь заставить ее подчиниться, но прежде чем он смог решить проблему, изображения на трех мониторах разошлись. На них был изображен один и тот же объект - мужчина в очках лет под тридцать, сидящий в кресле, - но каждый показывал сцену под разным углом. На одном снимался объект в полный рост и в профиль; на втором был сделан снимок в три четверти среднего размера, под углом сверху; на третьем - прямой крупный план головы и плеч объекта, снятый через стекло испытательной камеры спереди. Три изображения были черно-белыми, и ни одно из них не было полностью центрировано. Действительно, когда кассеты начали проигрываться, кто-то все еще корректировал технические детали. Между субъектом и женщиной, в которой даже при беглом взгляде можно было узнать покойную, пробежала волна неформальной болтовни, которая прикладывала электроды к его лбу. Большую часть разговора между ними было трудно разобрать; акустика в зале раздражала как микрофон, так и слушателя.


"Танец женского доктора", - предложил Бойл. "Жертва".


"Да, - сказал Карнеги, пристально глядя на экраны, - я узнаю ее. Как долго длится эта подготовка?"


"Довольно давно. Большая часть из них не поучительна".


"Что ж, тогда переходи к назидательным вещам".


"Перемотайте вперед", - сказал Бойл. Техник подчинился, и актеры на трех экранах превратились в визжащих комиков. "Подождите!" - сказал Бойл. "Отойдите немного назад". И снова техник выполнил инструкции. "Вот так!" - сказал Бойл. "Остановись на этом. Теперь беги дальше с нормальной скоростью". Действие вернулось к своему естественному темпу. "Вот тут-то все и начинается по-настоящему, сэр".


Карнеги допил свой горячий шоколад. Он погрузил палец в мягкую жижу на дне чашки, и приторно-сладкая жижа попала ему на язык. На экранах доктор Дэнс приблизился к пациенту со шприцем, теперь брал мазок с сгиба его локтя и делал ему инъекцию. Не в первый раз после своего визита в Hume Laboratories Карнеги задался вопросом, чем именно они занимаются в учреждении. Была ли такая процедура обязательной в фармацевтических исследованиях? Подразумеваемая секретность эксперимента - поздно ночью в безлюдном здании - предполагала, что нет. И на титульной карточке было написано обязательное условие - "Запрещено". То, что они смотрели, явно никогда не предназначалось для всеобщего обозрения.


"Вам удобно?" - спросил мужчина за кадром. Объект кивнул. Его очки были сняты, и без них он выглядел слегка ошеломленным. Ничем не примечательное лицо, подумал Карнеги; субъект - пока безымянный - не был ни Адонисом, ни Квазимодо. Он слегка отступил, и его тонкие грязно-светлые волосы касались плеч.


"Я в порядке, доктор Уэллс", - ответил он человеку, задавшему вопрос за кадром.


"Тебе совсем не жарко? Вспотел?"


"Не совсем", - слегка извиняющимся тоном ответила морская свинка. "Я чувствую себя обычной".


"Вот ты кто", - подумал Карнеги; затем обратился к Бойлу: "Ты просмотрел записи до конца?"


"Нет, сэр", - ответил Бойл. "Я подумал, что вы захотите сначала их увидеть. Я проверил их только до инъекции".


"Есть что-нибудь слышное из больницы о докторе Уэллсе?"


"На последнем вызове он все еще был в коме".


Карнеги хмыкнул и вернул свое внимание к экранам. После всплеска активности с инъекцией пленки перестали работать: три камеры уставились на близорукого субъекта пристальными взглядами-бусинками, оцепенение время от времени прерывалось вопросом Уэллса о состоянии объекта. Все осталось по-прежнему. После трех или четырех минут этого безрезультатного изучения даже его случайные моргания начали приобретать большое драматическое значение.


"Не придавайте большого значения сюжету", - прокомментировал техник. Карнеги рассмеялся; Бойл выглядел смущенным. В том же духе прошли еще две или три минуты.


"Это выглядит не слишком обнадеживающе", - сказал Карнеги. "Пробежись по этому на скорости, ладно?"


Техник уже собирался подчиниться, когда Бойл сказал: "Подождите". Карнеги взглянул на мужчину, раздраженный его вмешательством, а затем снова на экраны. Что-то происходило . Неуловимая трансформация коснулась безвкусных черт субъекта. Он начал улыбаться про себя и опускался в кресло, как будто погружал свое долговязое тело в теплую ванну. Его глаза, которые до сих пор не выражали ничего, кроме приветливого безразличия, теперь начали закрываться, а затем, закрывшись, снова открылись. Когда они это сделали, в них появилось качество, которого раньше не было видно, голод, который, казалось, проникал с экрана в спокойствие кабинета инспектора.


Карнеги поставил свою чашку с шоколадом и подошел к экранам. Когда он это делал, объект также встал со стула и подошел к стеклу камеры, выйдя из зоны действия двух камер. Однако в третьей все еще был запечатлен он, когда он прижался лицом к окну, и на мгновение двое мужчин посмотрели друг на друга сквозь слои стекла и времени, казалось, встретившись взглядами.


Выражение лица мужчины стало критическим, голод быстро перерастал разумный контроль. Глаза горели, он прижался губами к окну комнаты и поцеловал его, его язык пробежался по стеклу.


"Что, во имя Христа, происходит?" Сказал Карнеги.


Под фонограмму зазвучал гул голосов. Доктор Уэллс тщетно просил испытуемого выразить свои чувства, в то время как Дэнс вызывал цифры из различных контрольных приборов. Было трудно расслышать что-либо отчетливо - к грохоту добавилась болтовня обезьян в клетках, - но было очевидно, что показания, поступающие из тела человека, усиливались. Его лицо раскраснелось, кожа заблестела от внезапного пота, Он напоминал мученика со свежесожженным трутом у ног, обезумевшего от смертельного экстаза. Он перестал целовать окно по-французски, сорвав электроды с висков и датчики с рук и груди. Дэнс, в голосе которой теперь слышалась тревога, крикнула ему остановиться. Затем она пересекла поле зрения камеры и снова вышла, направляясь, как предположил Карнеги, к двери камеры.


"Лучше не надо", - сказал он, как будто эта драма разыгрывалась по его приказу, и по прихоти он мог предотвратить трагедию. Но женщина не обратила внимания. Мгновение спустя она появилась в отдаленном кадре, когда вошла в комнату. Мужчина двинулся ей навстречу, бросая при этом снаряжение. Она окликнула его - возможно, по имени. Если и так, то это было неслышно из-за обезьяньего гвалта. "Черт", - сказал Карнеги, когда размахивающие руки испытуемого попали сначала в камеру в профиль, а затем в кадр в три четверти среднего кадра. Два из трех мониторов погасли. Только "кадр в лоб, камера находится в безопасности снаружи" камеры, все еще фиксировал события, но плотность кадра исключала более чем случайный проблеск движущегося тела. Вместо этого трезвый взгляд камеры почти иронично уставился на заляпанное слюной стекло окна камеры, не замечая зверств, совершаемых в нескольких футах от нее.


"Что, во имя Христа, они ему дали?" - Спросил Карнеги, когда где-то за кадром крики женщины перекрыли визг обезьян.


ДЖЕРОМ проснулся рано после полудня, чувствуя голод и боль. Когда он сбросил с себя простыню, он был потрясен своим состоянием. Его торс был покрыт царапинами, а область паха покраснела. Поморщившись, он пересел на край кровати и некоторое время сидел там, пытаясь собрать воедино события предыдущего вечера. Он помнил, как ходил в лабораторию, но очень мало после этого. В течение нескольких месяцев он был платным подопытным кроликом, отдавая свою кровь, утешая и проявляя терпение, чтобы дополнить свой скудный заработок переводчика. Организация началась благодаря другу, который выполнял аналогичную работу, но в то время как Фигли был частью основной программы laboratories, к Джерому после недели пребывания в заведении обратились доктора Уэллс и Дэнс, которые пригласили его - при условии прохождения серии психологических тестов - работать исключительно на них. С самого начала было ясно, что их проект (ему даже не сказали о его цели) носит секретный характер и что они потребуют от него полной самоотдачи и осмотрительности. Ему нужны были средства, и вознаграждение, которое они предложили, было ненамного лучше, чем то, которое выплачивали лаборатории, поэтому он согласился, хотя часы, которые они требовали от него, были необщительными. Вот уже несколько недель ему приходилось посещать исследовательский центр поздно ночью и часто работать до рассвета, терпя бесконечные вопросы Уэллса о его личной жизни и остекленевший взгляд Дэнс.


Думая о ее холодном взгляде, он почувствовал дрожь в себе. Было ли это потому, что однажды он обманул себя, что она смотрела на него с большей нежностью, чем нужно врачу? Такой самообман, упрекнул он себя, был жалок. Он не был тем, о чем мечтали женщины, и каждый день, когда он ходил по улицам, укреплял это убеждение. Он не мог вспомнить ни одного случая в своей взрослой жизни, когда женщина смотрела в его сторону и продолжала смотреть; время, когда она отвечала ему благодарным взглядом. Почему это должно беспокоить его сейчас, он не был уверен. Он знал, что его состояние без любви было обычным делом. И природа была добра. Казалось, зная, что дар обольщения прошел мимо него, она сочла нужным свести к минимуму его либидо. Недели проходили без его сознательных мыслей о том, что он оплакивает свое вынужденное целомудрие.


Время от времени, когда он слышал рев труб, он мог задуматься, как выглядит миссис Морриси, его квартирная хозяйка, в ванне; мог представить упругость ее намыленных грудей или темную ложбинку между ягодиц, когда она наклонялась, чтобы посыпать пальцы ног тальком. Но такие муки были, к счастью, нечастыми. И когда его чашка наполнялась до краев, он клал в карман деньги, сэкономленные на занятиях в лабораториях, и покупал часовую компанию у женщины по имени Анджела (он так и не узнал ее второго имени) на Грик-стрит.


Пройдет несколько недель, прежде чем он сделает это снова, подумал он. Что бы он ни сделал прошлой ночью, или, точнее, с ним сделали, одни только синяки почти сделали его калекой. Единственным правдоподобным объяснением - хотя он и не мог вспомнить никаких подробностей - было то, что его избили на обратном пути из лабораторий. Либо это, либо он зашел в бар, и кто-то затеял с ним драку. Такое случалось и раньше, иногда. У него было одно из тех лиц, которые пробуждают в пьяницах задиру.


Он встал и заковылял в маленькую ванную, примыкающую к его комнате. Его очков не было на их обычном месте рядом с зеркалом для бритья, и его отражение было ужасно размытым, но было очевидно, что его лицо было так же сильно поцарапано, как и остальная часть его тела. И многое другое: над его левым ухом был вырван клок волос; запекшаяся кровь стекала по шее. Превозмогая боль, он наклонился над задачей промыть свои раны, а затем промыть их жгучим раствором антисептика. Покончив с этим, он вернулся в свою комнату, чтобы найти свои очки. Но как он ни искал, он не мог их найти. Проклиная свой идиотизм, он порылся в своих вещах в поисках старой пары и нашел их. Их рецепт устарел - его зрение значительно ухудшилось с тех пор, как он их носил, - но они, по крайней мере, придали окружающему вид мечтательного фокуса.


Его охватила непреодолимая меланхолия, усугубленная болью и неприятными мыслями о миссис Морриси. Чтобы не допустить этой интимности, он включил радио. Раздался вкрадчивый голос, предлагающий обычные паллиативы. Джером всегда презирал популярную музыку и ее апологетов, но теперь, когда он слонялся по маленькой комнате, не желая надевать натирающие ткани, когда его царапины все еще болели, песни начали вызывать в нем нечто иное, чем презрение. Это было так, как если бы он слышал слова и музыку для впервые, как будто всю свою жизнь он был глух к их чувствам. Очарованный, он забыл о своей боли и слушал. Песни рассказывали одну цельную и навязчивую историю: о любви, потерянной и обретенной только для того, чтобы быть потерянной снова. Авторы текстов наполнили эфир метафорами - по большей части нелепыми, но от этого не менее действенными. О рае, о сердцах в огне; о птицах, колокольчиках, путешествиях, закатах; о страсти как безумии, как полете, как невообразимом сокровище. Песни не успокаивали его своими бессмысленными чувствами. Они содрали с него кожу, вызвав, несмотря на слабую рифму и банальную мелодию, мир, околдованный желанием. Он начал дрожать. Его глаза, напряженные (или так он рассуждал) непривычными очками, начали обманывать его. Казалось, что он видит следы света на своей коже, искры, слетающие с кончиков его пальцев.


Он уставился на свои руки. Иллюзия, далекая от того, чтобы рассеяться перед лицом этого пристального внимания, усилилась. Яркие бусинки, похожие на следы огня в золе, начали подниматься по его венам, умножаясь прямо на глазах. Как ни странно, он не чувствовал огорчения. Это разгорающееся пламя просто отражало страсть в истории, которую рассказывали ему песни. Любовь, по их словам, витала в воздухе, за каждым углом, ожидая, когда ее найдут. Он снова подумал о вдове Моррисси в квартире под ним, занимающейся своими делами, вздыхающей, без сомнения, так же, как и он; ожидающей своего героя. Чем больше он думал о ней, тем сильнее распалялся. Она не отвергнет его, в этом его убедили песни. Или, если она это сделает, он должен настаивать на своем, пока (опять же, как обещали песни) она не сдастся ему. Внезапно, при мысли о ее капитуляции, его охватил огонь. Смеясь, он оставил пение радио у себя за спиной и спустился вниз.


У меня ушла большая часть утра на составление списка испытуемых, занятых в лабораториях. Карнеги почувствовал нежелание истеблишмента открывать свои файлы для расследования, несмотря на тот ужас, который был совершен в его помещениях. Наконец, после полудня, они представили ему наспех составленный список испытуемых "кто есть кто", четыре с половиной дюжины всего , и их адреса. Ни одна из них, как утверждали офисы, не соответствовала описанию испытуемого Уэллса. Врачи, как было объяснено, явно использовали лабораторное оборудование для работы над частными проектами. Хотя это и не поощрялось, оба были старшими научными сотрудниками и допускали свободу действий в этом вопросе. Следовательно, вполне вероятно, что человек, которого искал Карнеги, никогда даже не числился в штате лаборатории. Неустрашимый, Карнеги заказал подборку фотографий, снятых с видеозаписи, и распространил их - вместе со списком имен и адресов - среди своих офицеров. С тех пор все зависело от работы ног и терпения.


Леобойл провел пальцем по списку имен, которые ему дали. "Еще четырнадцать", - сказал он. Его водитель хмыкнул, и Бойл взглянул на него. "Вы были партнером Макбрайда, не так ли?" - спросил он.


"Совершенно верно", - ответил Дули. "Его отстранили".


"Почему?"


Дули нахмурился. "Этому Вирджилу не хватает изящества. Не могу освоить технику ареста".


Дули остановил машину.


"Это оно?" Спросил Бойл.


"Ты сказал номер восемьдесят. Это восемьдесят. На двери. Восемь. О."


"У меня есть глаза".


Бойл вышел из машины и направился по дорожке. Дом был большим и был разделен на квартиры. Было несколько звонков. Он нажал на Дж. Тредголда - имя в его списке - и стал ждать. Из пяти домов, которые они до сих пор посетили, два были пусты, а жители трех других не имели никакого сходства со злоумышленником.


Бойл подождал на ступеньке несколько секунд, а затем снова нажал на звонок; на этот раз звонок был более продолжительным.


"Никого нет", - сказал Дули с тротуара.


"Похоже на то". Еще не договорив, Бойл заметил фигуру, мелькнувшую по коридору, ее очертания были искажены матовым стеклом в двери. "Подожди минутку", - сказал он.


"Что это?"


"Кто-то там внутри и не отвечает". Он снова нажал на первый звонок, а затем на остальные. Дули приблизился по дорожке, отмахиваясь от чересчур внимательной осы.


"Ты уверен?" спросил он.


"Я там кого-то видел".


"Нажми на другие кнопки", - предложил Дули.


"Я уже это сделал. Там кто-то есть, и он не хочет подходить к двери". Он постучал в стекло. "Откройте", - объявил он. "Полиция".


Умно, подумал Дули; почему не громкоговоритель, чтобы бог тоже знал? Когда на звонок в дверь, как и следовало ожидать, никто не ответил, Бойл повернулся к Дули. "Есть ли боковые ворота?"


"Да, сэр".


"Тогда обойди сзади, и побыстрее, пока он не ушел.


"Не следует ли нам позвонить...?"


"Сделаешь это? Я буду дежурить здесь. Если сможешь забраться на заднее сиденье, проходи и открой входную дверь ".


Дули отошел, оставив Бойла одного у входной двери. Он снова позвонил в несколько звонков и, приложив ладонь ко лбу, прижался лицом к стеклу. В коридоре не было никаких признаков движения. Возможно ли, что птица уже улетела? Он попятился по дорожке и уставился на окна; они бессмысленно смотрели в ответ. Прошло уже достаточно времени, чтобы Дули обошел дом с тыльной стороны, но до сих пор он так и не появился и не позвонил. Оказавшись в тупике и нервничая из-за того, что из-за его тактики они потеряли свою добычу, Бойл решил последовать за своим носом вокруг задней части дома.


Боковая калитка была оставлена открытой Дули. Бойл прошел по боковому проходу, заглянул через окно в пустую гостиную, прежде чем направиться к задней двери. Она была открыта. Дули, однако, не было видно. Бойл положил фотографию и список в карман и вошел внутрь, не желая называть имя Дули, опасаясь, что это предупредит любого преступника о его присутствии, и в то же время нервничая из-за тишины. Осторожно, как кошка по битому стеклу, он прокрался по квартире, но все комнаты были пусты. У двери квартиры, которая вела в коридор, в котором он впервые увидел фигуру, он остановился. Куда делся Дули? Мужчина, по-видимому, исчез из поля зрения.


Затем из-за двери донесся стон.


- Дули? - Рискнул спросить Бойл. Еще один стон. Он шагнул в коридор. Показались еще три двери, все были закрыты; предположительно, в других квартирах. На кокосовом коврике у входной двери лежала дубинка Дули, брошенная там, как будто ее владелец пытался сбежать. Бойл проглотил свой страх и вошел в холл. Жалоба поступила снова, совсем рядом. Он огляделся и посмотрел вверх по лестнице. Там, на половине лестничной площадки, лежал Дули. Он был едва в сознании. Была предпринята грубая попытка сорвать с него одежду. Были обнажены большие участки его дряблой нижней части тела.


"Что происходит, Дули?" Спросил Бойл, направляясь к подножию лестницы. Офицер услышал его голос и перекатился на бок. Его затуманенные глаза, остановившиеся на Бойле, открылись в ужасе.


"Все в порядке", - заверил его Бойл. "Это всего лишь я".


Слишком поздно Бойл заметил, что взгляд Дули был прикован вовсе не к нему , а к чему-то за его плечом. Когда он развернулся на каблуках, чтобы бросить взгляд на пугало Дули, в него врезалась атакующая фигура. Запыхавшийся и ругающийся Бойл был сбит с ног. Он несколько секунд катался по полу, прежде чем нападавший схватил его за куртку и волосы и рывком поставил на ноги. Он сразу узнал дикое лицо, которое было обращено к нему, - залысины, безвольный рот, голод, - но там было слишком много того, чего он не ожидал. Во-первых, мужчина был обнажен, как младенец, хотя вряд ли обладал столь скромными способностями. Во-вторых, он был явно возбужден до предела. Если глаз-бусинка в его паху, устремленный на Бойла, не был достаточным доказательством, то руки, которые сейчас рвали на нем одежду, делали намерения нападавшего совершенно очевидными.


"Дули!" Бойл взвизгнул, когда его отбросило через коридор. "Во имя Христа! Дули!"


Его мольбы смолкли, когда он ударился о противоположную стену. Дикий человек оказался у него за спиной в мгновение ока, размазывая лицо Бойла по обоям. Переплетенные птицы и цветы заполнили его глаза. В отчаянии Бойл сопротивлялся, но страсть мужчины придала ему неуправляемой силы. Одной наглой рукой держа полицейского за голову, он сорвал с Бойла брюки и нижнее белье, обнажив его ягодицы.


"Боже ..." Бойл умолял в узор на обоях. "Пожалуйста, Боже, кто-нибудь, помогите мне, Но молитвы были не более плодотворными, чем его борьба. Он был прижат к стене, как бабочка, распластанная на пробке, которую вот-вот проткнут насквозь. Он закрыл глаза, слезы разочарования текли по его щекам. Нападавший перестал держать Бойла за голову и довел свое насилие до конца. Бойл отказался кричать. Боль, которую он испытывал, была несравнима со стыдом. Возможно, лучше, чтобы Дули оставался в коматозном состоянии; чтобы это унижение было совершено и закончено без ведома.


"Остановись", - пробормотал он в стену, обращаясь не к нападавшему, а к своему телу, призывая его не находить удовольствия в этом безобразии. Но его нервные окончания были предательскими; они загорелись от нападения. Под колющей агонией какая-то непростительная часть его личности оказалась на высоте положения.


На лестнице Дули с трудом поднялся на ноги. Его поясничная область, которая была слабой после автомобильной аварии на прошлое Рождество, отказала почти сразу, как только дикий человек набросился на него в холле. Теперь, когда он спускался по лестнице, малейшее движение вызывало невыносимую агонию. Измученный болью, он доковылял до подножия лестницы и изумленно оглядел коридор. Мог ли это быть Бойл - он высокомерный, он восходящий человек, которого избивают, как уличного мальчишку, нуждающегося в деньгах на наркотики? Зрелище ошеломило Дули на несколько секунд, прежде чем он отвел глаза и опустил их на дубинку, лежащую на ковре. Он двигался осторожно, но дикарь был слишком занят лишением девственности, чтобы заметить его.


Джером слушал сердце Бойла. Это было громкое, соблазнительное биение, и с каждым толчком в мужчину оно, казалось, становилось громче. Он хотел этого: этого тепла, этой жизни. Его рука переместилась к груди Бойла и впилась в плоть.


"Отдай мне свое сердце", - сказал он. Это было похоже на строчку из одной из песен.


Бойл с воплем вжался в стену, когда нападавший ударил его в грудь. Он видел фотографии женщины в лабораториях; открытая рана на ее торсе отчетливо стояла перед его мысленным взором. Теперь маньяк намеревался совершить то же самое злодеяние. Отдай мне свое сердце. Запаниковав до предела, он обрел новую выносливость и снова начал сражаться, протягивая руки и царапая торс мужчины. Однако ничто - даже кровавое выпадение волос с его головы - не нарушало ритма его толчков. В крайнем случае Бойл попытался просунуть одну из своих рук между телом и стеной и просунуть руку между ног, чтобы лишить ублюдка мужества. В этот момент Дули атаковал, обрушив град ударов дубинкой на голову мужчины. Отвлекающий маневр дал Бойлу драгоценную свободу действий. Он сильно прижался к стене. Мужчина, его хватка на груди Бойла была скользкой от крови, ослабел. Бойл снова толкнул. На этот раз ему удалось полностью сбросить мужчину с себя, тела освободились. Бойл повернулся, истекая кровью, но вне опасности, и наблюдал, как Дули последовал за мужчиной через коридор, нанося удары по его жирной светлой голове. Однако он не предпринял никаких попыток защитить себя. Его горящие глаза (Бойл до сих пор не понимал физической точности этого образа) все еще были устремлены на объект его привязанности.


"Убей его!" Тихо сказал Бойл, когда мужчина ухмыльнулся - ухмыльнулся!- сквозь удары. "Переломай ему каждую кость в теле!"


Даже если бы Дули, каким бы хромым он ни был, был в состоянии подчиниться приказу, у него не было никаких шансов сделать это. Его ругань была прервана голосом из коридора. Из квартиры, через которую прошел Бойл, вышла женщина. Судя по ее состоянию, она тоже стала жертвой этого мародера. Но появление Дули в доме явно отвлекло ее насильника, прежде чем он смог нанести серьезный ущерб.


"Арестуйте его!" - сказала она, указывая на ухмыляющегося мужчину. "Он пытался изнасиловать меня!"


Дули приблизился, чтобы завладеть пленником, но у Джерома были другие намерения. Он положил руку на лицо Дули и прижал его спиной к входной двери. Кокосовый коврик выскользнул из-под него; он чуть не упал. К тому времени, как он восстановил равновесие, Джером уже встал и ушел. Бойл предпринял жалкую попытку остановить его, но лохмотья брюк обвились вокруг голеней, и Джером, быстроногий, вскоре был на полпути вверх по лестнице.


"Зови на помощь", - приказал Бойл Дули. "И сделай это быстро".


Дули кивнул и открыл входную дверь.


"Есть ли какой-нибудь выход наверх?" - Спросил Бойл у миссис Морриси. Она покачала головой. "Тогда мы поймали ублюдка в ловушку, не так ли?" - сказал он. "Вперед, Дули!" Дули заковылял прочь по тропинке. "А ты, - сказал он женщине, - принеси что-нибудь в виде оружия. Что-нибудь твердое". Женщина кивнула и вернулась тем же путем, каким пришла, оставив Бойла лежать у открытой двери. Легкий ветерок охладил пот на его лице. У машины снаружи Дули вызывал подкрепление.


Слишком скоро, подумал Бойл, сюда приедут машины, и человека наверху увезут давать показания. Когда он окажется под стражей, у него не будет возможности отомстить. Закон шел бы своим чередом, а он, жертва, был бы всего лишь сторонним наблюдателем. Если ему когда-нибудь и предстояло восстановить руины своей мужественности, то сейчас самое время. Если бы он этого не сделал - если бы он томился здесь, с горящими внутренностями, - он бы никогда не смог избавиться от ужаса, который испытывал от предательства своего тела. Он должен действовать сейчас - должен стереть ухмылку с лица своего насильника раз и навсегда - или же жить в отвращении к самому себе, пока память не подведет его.


Выбора вообще не было. Без дальнейших споров он поднялся с корточек и начал подниматься по лестнице. Дойдя до половины лестничной площадки, он понял, что не захватил с собой оружия. Однако он знал, что если спустится еще раз, то потеряет всякий импульс. В тот момент он был готов умереть, если потребуется, и продолжил подъем.


На верхней площадке была открыта только одна дверь. Из-за нее доносились звуки радио. Внизу, в безопасности холла, он услышал, как вошел Дули, чтобы сказать ему, что был сделан звонок, только для того, чтобы прерваться на середине объявления. Не обращая внимания на то, что его отвлекли, Бойл вошел в квартиру.


Там никого не было. Бойлу потребовалось всего несколько мгновений, чтобы проверить кухню, крошечную ванную и гостиную. Все было пусто. Он вернулся в ванную, окно которой было открыто, и высунул голову. Падение на траву сада внизу было вполне приемлемым. На земле остался отпечаток тела мужчины. Он прыгнул. И исчез.


Бойл проклял свое опоздание и опустил голову. Струйка тепла пробежала по внутренней стороне его ноги. В соседней комнате продолжали играть песни о любви.


Для Джерома не было забвения, по крайней мере, в этот раз. Встреча с миссис Морриси, которую прервал Дули, и последовавший за ней эпизод с Бойлом - все это лишь раздуло в нем огонь. Теперь, при свете этого пламени, он ясно видел, какие преступления совершил. Он с ужасающей ясностью вспомнил лабораторию, инъекции, обезьян, кровь. Однако деяния, которые он вспоминал (а их было много), не пробудили в нем чувства греховности. Все моральные последствия, весь стыд или раскаяние были выжжены огнем, который даже сейчас лизал его плоть с новым энтузиазмом.


Он укрылся в тихом переулке, чтобы привести себя в порядок. Одежда, которую ему удалось прихватить перед побегом, была пестрой, но не позволяла привлекать нежелательное внимание. Застегиваясь на все пуговицы - его тело, казалось, напряглось, словно не желая, чтобы его скрывали, - он пытался контролировать холокост, бушевавший у него между ушами. Но пламя не желало гаснуть. Каждая его клеточка, казалось, жила в потоке окружающего мира. Выстроенные деревья вдоль дороги, стена за его спиной, даже камни мостовой под его босыми ногами ловили исходящие от него искры и теперь горели своим собственным огнем. Он ухмыльнулся, увидев, как распространяется пожар. Мир, во всех своих нетерпеливых проявлениях, ухмыльнулся в ответ.


Вне себя от возбуждения, он повернулся к стене, к которой прислонился. Солнце светило вовсю, и она была теплой; кирпичи пахли амброзией. Он покрывал поцелуями их суровые лица, его руки исследовали каждый уголок и трещинку. Бормоча всякие нежности, он расстегнул молнию, нашел удобную нишу и заполнил ее. В его голове проносились плавные картинки: смешанные анатомии, женское и мужское в одном неразличимом единстве. Над ним даже облака загорелись. Очарованный их горящими головешками, он почувствовал, как в его хрящах поднимается настроение. Дыхание стало прерывистым. Но экстаз? Конечно, это будет продолжаться вечно.


Без предупреждения спазм боли прошел по его позвоночнику от коры головного мозга к яичкам и обратно, сотрясая его в конвульсиях. Его руки потеряли хватку за кирпич, и он завершил свой мучительный кульминационный момент в прямом эфире, упав на тротуар. Несколько секунд он лежал там, где рухнул, в то время как отголоски первоначального спазма отдавались взад и вперед по его позвоночнику, ослабевая с каждым возвращением. Он чувствовал вкус крови в задней части горла. Он не был уверен, прикусил ли он губу или язык, но он думал, что нет. Над его головой кружили птицы , лениво поднимаясь по спирали теплого воздуха. Он наблюдал, как гаснет огонь в облаках.


Он поднялся на ноги и посмотрел вниз на монеты из спермы, которые он потратил на тротуар. На какое-то хрупкое мгновение он снова уловил дуновение видения, которое у него только что было; представил брак своего семени с камнем мостовой. Какими замечательными детьми мог бы похвастаться мир, подумал он, если бы только мог спариваться с кирпичом или деревом. Он бы с радостью перенес муки зачатия, если бы такие чудеса были возможны. Но камень мостовой не тронули мольбы его семени. Видение, подобно огню над ним, остыло и скрыло свою славу.


Он убрал свой окровавленный член и прислонился к стене, снова и снова прокручивая в голове странные события своей недавней жизни. Что-то фундаментальное менялось в нем, в этом он не сомневался. Восторг, который овладел им (и, без сомнения, овладеет им снова), не был похож ни на что, что он испытывал до сих пор. И что бы они ни ввели в его организм, у него не было никаких признаков того, что оно выводится естественным путем; далеко не так. Он все еще чувствовал жар в себе, когда выходил из лабораторий, но на этот раз рев от его присутствия был громче, чем когда-либо.


Он жил новой жизнью, и эта мысль, хотя и пугала, приводила его в восторг. Его возбужденному мозгу ни разу не приходило в голову, что этот новый вид жизни со временем потребует нового вида смерти.


Начальство предупредило Карнеги, что ожидаются результаты. Теперь он передавал словесную взбучку, которую получил, подчиненным. Это была линия унижения, в которой более сильного поощряли пинать меньшего человека, а этот человек, в свою очередь, своего меньшего. Карнеги иногда задавался вопросом, на чем человек в конце очереди вымещал свой гнев; вероятно, на своей собаке.


"Этот негодяй все еще на свободе, джентльмены, несмотря на его фотографии во многих утренних газетах и метод работы, который, мягко говоря, дерзок. Мы, конечно, поймаем его, но давайте поймаем ублюдка, прежде чем у нас на руках окажется еще одно убийство...


Зазвонил телефон. Миген, заменившая Бойла, подняла трубку, в то время как Карнеги завершил свою ободряющую речь перед собравшимися офицерами.


"Я хочу заполучить его в ближайшие двадцать четыре часа, джентльмены. Это время, которое мне дали, и это все, что у нас есть. Двадцать четыре часа ".


Миген прервала его. "Сэр? Это Йоханнсон. Он говорит, что у него есть кое-что для вас. Это срочно ".


"Правильно". Инспектор потребовал трубку. "Карнеги.


Голос на другом конце провода был мягким до такой степени, что его невозможно было расслышать. "Карнеги, - сказал Йоханнсон, - мы обошли всю лабораторию, откопали каждую частичку информации, которую смогли найти о тестах Дэнса и Уэллса..."


"И?"


"Мы также проанализировали следы вещества из шприца, который они использовали подозреваемому. Я думаю, мы нашли Мальчика, Карнеги


"Какой мальчик?" Карнеги хотел знать. Его раздражала запутанность Иоганна Сона.


"Слепой мальчик Карнеги".


"И?"


По какой-то необъяснимой причине Карнеги был уверен, что мужчина улыбнулся в трубку, прежде чем ответить: "Я думаю, возможно, вам лучше приехать и посмотреть самому. Вас устроит где-нибудь около полудня?"


ЙОХАННСОН мог бы стать одним из величайших отравителей в истории. Он обладал всеми необходимыми качествами. Аккуратный ум (отравители, по опыту Карнеги, были образцом домашнего уюта), терпеливый характер (отравление могло потребовать времени) и, что наиболее важно, энциклопедические знания токсикологии. Наблюдать за ним за работой, что Карнеги делал в двух предыдущих случаях, означало видеть тонкого человека в его тонком ремесле, и от этого зрелища у Карнеги кровь застыла в жилах.


Йоханнсон устроился в лаборатории на верхнем этаже, где был убит доктор Дэнс, вместо того, чтобы использовать помещения полиции для расследования, потому что, как он объяснил Карнеги, большая часть оборудования, которым хвасталась организация Хьюма, была просто недоступна в другом месте. Его господство над этим местом в сопровождении двух ассистентов, однако, превратило лабораторию из беспорядка, оставленного экспериментаторами, в мечту о порядке. Постоянными оставались только обезьяны. Как Джохансон ни старался, он не мог контролировать их поведение.


"У нас не составило особого труда найти наркотик, которым пользовался ваш мужчина, - сказал Йоханнсон. - Мы просто перепроверили следы, оставшиеся в шприце, с материалами, найденными в комнате. На самом деле, они, похоже, производили это вещество или вариации на эту тему в течение некоторого времени. Люди здесь, конечно, утверждают, что ничего об этом не знают. Я склонен им верить. Я уверен, что то, что здесь делали хорошие врачи, носило характер личного эксперимента."


"Какого рода эксперимент?"


Йоханнсон снял очки и принялся протирать их кончиком своего красного галстука. "Сначала мы подумали, что они разрабатывают какой-то галлюциноген", - сказал он. "В некоторых отношениях средство, примененное к вашему мужчине, напоминает наркотик. На самом деле, если не брать в расчет методы, я думаю, что они сделали несколько очень захватывающих открытий. Разработки, которые выводят нас на совершенно новую территорию ".


"Значит, это не наркотик?"


"О да, конечно, это наркотик", - сказал Йоханнсон, надевая очки, - "но созданный для совершенно определенной цели. Посмотрите сами".


Йоханнсон направился через лабораторию к ряду клеток с обезьянами. Вместо того, чтобы держать их по отдельности, токсиколог счел нужным открыть смежные двери между одной клеткой и следующей, позволив животным свободно собираться в группы. Следствие было абсолютно очевидным - животные были вовлечены в сложную серию половых актов. Почему, задавался вопросом Карнеги, обезьяны постоянно совершают непристойности? Это было одно и то же жаркое зрелище всякий раз, когда он водил своих отпрысков в детстве в зоопарк Риджентс-Парка; вольер с обезьянами вызывал один неловкий вопрос за другим. Через некоторое время он перестал забирать детей. Он просто счел это слишком унизительным.


"Неужели им нечем заняться получше?" спросил он у Йоханнсона, отводя взгляд, а затем снова возвращаясь к menage a' trois, который был настолько интимным, что глаз не мог приписать членство обезьяне.


"Поверьте мне, - ухмыльнулся Йоханнсон, - это мягко сказано по сравнению с большей частью поведения, которое мы видели от них с тех пор, как мы сделали им укол агента. С этого момента они пренебрегли всеми нормальными моделями поведения. Они обошли стороной сигналы возбуждения, ритуалы ухаживания. Они больше не проявляют никакого интереса к еде. Они не спят. Они стали сексуальными одержимыми. Все другие стимулы забыты. Если агент не будет уволен естественным путем, я подозреваю, что они собираются запороть себя до смерти. "


Карнеги осмотрел остальные клетки. В каждой разыгрывались одни и те же порнографические сцены. Массовые изнасилования, гомосексуальные связи, пылкая и экстатическая мастурбация.


"Неудивительно, что врачи сделали свое открытие секретным проектом", - продолжал Йоханнсон. "Они были на пути к чему-то, что могло бы принести им состояние. Афродизиак, который действительно работает".


"Афродизиак?"


"Большинство из них, конечно, бесполезны. Рог носорога, живые угри в сливочном соусе: символические вещи. Они созданы для того, чтобы вызывать ассоциации ".


Карнеги вспомнил голод в глазах Джерома. Здесь он отразился в "обезьянах". Голод и отчаяние, которое приносит голод.


"И мази тоже, все бесполезно. Кантарис вестикатора - "Что это?" "Возможно, вам известна такая штука, как шпанская мушка? Это паста, приготовленная из жука. Опять же, бесполезная. В лучшем случае эти штуки раздражают. Но это ... Он взял флакон с бесцветной жидкостью. "Это чертовски гениально".


"По-моему, они не слишком довольны этим".


"О, это все еще сыро", - сказал Йоханнсон. "Я думаю, исследователи пожадничали и перешли к тестам на живых людях на добрых два или три года раньше, чем это было разумно. В нынешнем виде это вещество почти смертельно, в этом нет сомнений. Но его можно заставить работать, если дать ему время. Как видите, они обошли механические проблемы. Это вещество воздействует непосредственно на сексуальное воображение, на либидо. Если вы возбуждаете разум, тело следует за вами. В этом весь фокус. "


Дребезжание проволочной сетки рядом привлекло внимание Карнеги от бледного лица Йоханнсона. Одна из самок обезьяны, явно недовольная вниманием нескольких самцов, распласталась у своей клетки, ее проворные пальцы тянулись к Карнеги. Ее супруги, чтобы не остаться без любви, занялись содомией. "Слепой мальчик?" спросил Карнеги. "Это Джером?"


"Это Купидон, не так ли?" Йоханнсон сказал:


"Любовь смотрит не глазами, а разумом,


И поэтому крылатый Купидон раскрашен вслепую.


Это "Сон в летнюю ночь".


"Бард никогда не был моей сильной стороной", - сказал Карнеги. Он снова уставился на самку обезьяны. - А Джером? - спросил он.


"В его организме есть вещество. Значительная доза".


"Значит, он такой же, как все эти!"


"Я бы предположил - поскольку его интеллектуальные способности выше, - что агент, возможно, не сможет работать таким раскрепощенным образом. Но, сказав это, секс может превратить лучших из нас в обезьян, не так ли? Йоханнсон позволил себе полуулыбку при этой мысли. "Все наши так называемые высшие заботы отходят на второй план по сравнению с погоней. На короткое время секс делает нас одержимыми. Мы можем совершать или, по крайней мере, думать , что можем совершать, то, что оглядываясь назад, может показаться экстраординарными подвигами."


"Я не думаю, что в изнасиловании есть что-то экстраординарное", - прокомментировал Карнеги, пытаясь остановить рапсодию Йоханнсона, но другой мужчина не поддавался.


"Секс без конца, без компромиссов и извинений", - сказал он. "Представь это. Мечта Казановы".


Мир видел так много эпох: эпоху Просвещения; Реформации; Разума. Теперь, наконец, Эпоха Желаний. И после этого наступит конец веков; возможно, конец всему. Ибо пожары, которые сейчас разжигались, были более жестокими, чем подозревал невинный мир. Это были ужасные пожары, пожары без конца, которые озарят мир последним, яростным светом.


Так думал Уэллс, лежа в своей постели. Он был в сознании несколько часов, но предпочел не подавать виду. Всякий раз, когда медсестра заходила к нему в палату, он зажмуривал глаза и замедлял ритм дыхания. Он знал, что не сможет долго поддерживать иллюзию, но часы давали ему время обдумать дальнейший маршрут. Первым делом он должен был вернуться в лаборатории. Там были бумаги, которые ему нужно было порвать, кассеты, которые нужно было вытереть. С этого момента он твердо решил, что каждый клочок информации о проекте "Слепой мальчик" существует исключительно в его голове. Таким образом, он получал бы полный контроль над своим шедевром, и никто не мог бы претендовать на него.


У него никогда не было особого интереса зарабатывать деньги на этом открытии, хотя он хорошо понимал, насколько прибыльным может быть действующий афродизиак; он никогда не придавал значения материальному достатку. Его первоначальная мотивация для разработки препарата, на который они наткнулись совершенно случайно во время тестирования средства для помощи шизофреникам, была исследовательской. Но его мотивы созрели за месяцы их тайной работы. Он стал думать о себе как о предвестнике нового тысячелетия. Он не допустит, чтобы кто-то пытался отнять у него эту священную роль.


Так он думал, лежа в своей постели и ожидая удобного момента, чтобы ускользнуть.


Идя по улицам, Джером с радостью подтвердил бы видение Уэллса. Возможно, из всех мужчин он больше всего хотел приветствовать Эпоху Желаний. Он видел ее предзнаменования повсюду: на рекламных щитах и шатрах кинотеатров, в витринах магазинов, на экранах телевизоров - повсюду тело как товар. Там, где плоть не использовалась для продажи артефактов из стали и камня, эти артефакты приобретали ее свойства. Автомобили проносились мимо него со всеми роскошными атрибутами, кроме дыхания - их извилистые кузова блестели, их интерьеры манили роскошью. Здания осаждали его сексуальными каламбурами: шпили, проходы, затененные площади с белыми фонтанами. Под восторгом мелкого - тысячью тривиальных развлечений, с которыми он сталкивался на улицах и площадях, - он ощущал зрелую жизнь тела, наполняющую каждую деталь.


Зрелище поддерживало в нем огонь. Это было все, что могла сделать сила воли, чтобы удержать его от того, чтобы обращать свое внимание на каждое существо, с которым он встречался глазами. Некоторые, казалось, почувствовали в нем жар и обходили его стороной. Собаки тоже это почувствовали. Несколько последовали за ним, возбужденные его возбуждением. Мухи эскадрильями кружили вокруг его головы. Но растущая непринужденность к своему состоянию дала ему некоторый элементарный контроль над ним. Он знал, что публичное проявление его рвения навлечет на него гнев закона, а это, в свою очередь, помешает его приключениям. Достаточно скоро пожар, который он разжег, распространится. Затем он выйдет из укрытия и свободно искупается в ней. До тех пор лучше соблюдать осторожность.


Однажды он купил компанию молодой женщины в Сохо; теперь он отправился на ее поиски. День был удушающе жарким, но он не чувствовал усталости. Он ничего не ел со вчерашнего вечера, но голода не чувствовал. Действительно, поднимаясь по узкой лестнице в комнату на втором этаже, которую когда-то занимала Анджела, он чувствовал себя заряженным, как спортсмен, пышущий здоровьем. Безукоризненно одетый сутенер с выпученными глазами, который обычно занимал место наверху лестницы, отсутствовал. Джером просто подошел к комнате девушки и постучал. Там не было ответа. Он постучал снова, более настойчиво. На шум к двери в конце лестничной площадки подошла женщина средних лет.


"Чего ты хочешь?"


"Женщина", - просто ответил он.


"Анжелы больше нет. И тебе тоже лучше убираться отсюда в таком состоянии. Это не ночлежка ".


"Когда она вернется?" спросил он, изо всех сил сдерживая свой аппетит.


Женщина, которая была такого же роста, как Джером, и вдвое тяжелее его истощенного тела, двинулась к нему. "Девушка не вернется, - сказала она, - так что убирайся отсюда к черту, пока я не позвонила Исайе".


Джером посмотрел на женщину. Она, без сомнения, разделяла профессию Анджелы, если не ее молодость или привлекательность. Он улыбнулся ей. "Я слышу твое сердце", - сказал он.


"Я говорил тебе, - Прежде чем она успела договорить, Джером двинулся к ней по лестничной площадке. Она не была напугана его приближением, просто испытала отвращение.


"Если я позвоню Исайе, ты пожалеешь", - сообщила она ему. Он слышал, как участилось ее сердцебиение.


"Я горю", - сказал он.


Она нахмурилась. Она явно проигрывала эту битву умов. "Держись от меня подальше", - сказала она. "Я предупреждаю тебя".


Сердцебиение становилось все более учащенным. Ритм, скрытый в ее существе, влек его дальше. Из этого источника: вся жизнь, все тепло.


"Отдай мне свое сердце", - сказал он.


"Исайя!"


Однако на ее крик никто не прибежал. Джером не дал ей возможности закричать во второй раз. Он потянулся, чтобы обнять ее, зажав ей рот рукой. Она обрушила на него град ударов, но боль только раздула пламя. С каждым мгновением он становился ярче. Каждое его отверстие горело огнем в животе, пояснице и голове. Ее превосходящая масса тела не имела никакого преимущества перед таким рвением. Он прижал ее к стене - биение ее сердца громко отдавалось у него в ушах - и начал покрывать поцелуями ее шею, распахивая платье, чтобы освободить груди.


"Не кричи", - сказал он, стараясь звучать убедительно. "Это не причинит вреда".


Она покачала головой и сказала: "Я не буду", уткнувшись в его ладонь. Он отнял руку от ее рта, и она сделала несколько отчаянных вдохов. Где был Исайя? она подумала. Недалеко, конечно. Опасаясь за свою жизнь, если она попытается сопротивляться этому незваному гостю - как сияли его глаза!- она оставила все попытки сопротивления и позволила ему поступить по-своему. Запас мужской страсти, как она знала по долгому опыту, легко истощается. Хотя они могут угрожать перевернуть землю и небеса, полчаса спустя их хвастовством станут влажные простыни и негодование. Если уж на то пошло, она могла стерпеть его бессмысленные разговоры о сожжении; она слышала гораздо более непристойные разговоры в спальне. Что касается зубца, который он даже сейчас пытался вонзить в нее, то он и его комичное подобие не были для нее сюрпризом.


Джером хотел прикоснуться к ее сердцу, хотел увидеть, как оно выплескивается ему на лицо, искупаться в нем. Он положил руку на ее грудь и почувствовал биение ее сердца под своей ладонью.


"Тебе это нравится, не так ли?" - спросила она, когда он прижался к ее груди. "Ты не первый".


Он вцепился когтями в ее кожу.


"Осторожно, дорогой", - упрекнула она его, оглядываясь через плечо, чтобы увидеть, нет ли там каких-либо признаков Исайи. "Будь нежен. Это единственное тело, которое у меня есть".


Он проигнорировал ее. На его ногтях выступила кровь.


"Не делай этого", - сказала она.


"Хочет выйти", - ответил он, копая глубже, и до нее внезапно дошло, что это не было любовной игрой, в которую он играл.


"Прекрати", сказала она, когда он начал рвать ее. На этот раз она закричала.


Спустившись вниз и пройдя немного по улице, Исайя уронил кусок тарт франсез , который он только что купил, и побежал к двери. Это был не первый раз, когда его пристрастие к сладкому соблазняло его покинуть свой пост, но - если он не поторопится исправить нанесенный ущерб - вполне может оказаться последним. С лестничной площадки доносились ужасные звуки. Он взбежал по лестнице. Сцена, представшая его глазам, была во всех отношениях хуже, чем рисовало его воображение. Симона была прижата к стене рядом со своей дверью, а на нее навалился мужчина. Кровь текла откуда-то между ними, он не мог видеть откуда.


Исайя закричал. Джером с окровавленными руками, оторвавшись от своих трудов, огляделся, когда гигант в костюме с Сэвил-Роу потянулся к нему. Джерому потребовались жизненно важные секунды, чтобы выбраться из борозды, и к этому времени мужчина был уже рядом с ним. Исайя схватил его и оттащил от женщины. Она, рыдая, укрылась в своей комнате.


"Больной ублюдок", - сказал Исайя, обрушивая шквал ударов. Джером пошатнулся. Но он был в огне и не боялся. Воспользовавшись минутной передышкой, он прыгнул на своего противника, как разъяренный бабуин. Исайя, застигнутый врасплох, потерял равновесие и привалился спиной к одной из дверей, которая открылась внутрь под его весом. Он рухнул в убогую уборную, ударившись головой о край унитаза, когда падал. Удар дезориентировал его, и он со стоном растянулся на испачканном линолеуме, подбоченясь. Джером слышал, как его кровь бурлит в жилах; чувствовал запах сахара в его дыхании. Его так и подмывало остаться. Но инстинкт самосохранения подсказывал иное; Исайя уже снова пытался встать. Прежде чем он успел подняться на ноги, Джером развернулся и сбежал вниз по лестнице.


Собачий день встретил его на пороге, и он улыбнулся. Улица хотела его больше, чем женщина на лестничной площадке, и он был готов услужить. Он вышел на тротуар, его эрекция все еще выпирала из брюк. Позади себя он услышал, как гигант спускается по лестнице. Он со смехом пустился наутек. Огонь в нем все еще не угас, и это придавало скорости его ногам. Он побежал по улице, не заботясь о том, следует за ним Сахарное Дыхание или нет. Пешеходы, не желающие в наш бесстрастный век проявлять к забрызганному кровью сатиру нечто большее, чем случайный интерес, расступались, пропуская его. Некоторые указывали на него, возможно, предполагая, что он актер. Большинство вообще не обратило на это внимания. Он пробирался по лабиринту закоулков, осознавая, что Исайя по-прежнему следует за ним по пятам, не оборачиваясь.


Возможно, на уличный рынок его привела случайность; возможно, и это более вероятно, потому, что из-за жары до его ноздрей донесся смешанный запах мяса и фруктов, и ему захотелось искупаться в нем. Узкая улица была запружена покупателями, туристами и прилавками, заваленными товарами. Он радостно нырнул в толпу, задевая ягодицы и бедра, встречая со всех сторон испытующие взгляды собратьев по плоти. Такой день! Он и его придурок едва могли поверить в свою удачу.


Позади себя он услышал крик Исайи. Он ускорил шаг, направляясь в самую густонаселенную часть рынка, где он мог затеряться в горячей толпе людей. Каждый контракт был болезненным экстазом. Каждая кульминация - а они наступали одна за другой, когда он проталкивался сквозь толпу, - была сухим спазмом в его организме. У него болела спина, ныли яйца. Но чем теперь было его тело? Просто постаментом для этого уникального памятника, его члена. Голова была ничем; разум был ничем. Его руки были просто созданы для того, чтобы приближать любовь, а ноги - для того, чтобы нести требовательный стержень в любое место, где он мог бы найти удовлетворение. Он представлял себя ходячей эрекцией, мир зияет со всех сторон. Плоть, кирпич, сталь - ему было все равно - он бы овладел всем этим.


Внезапно, без его ведома, толпа расступилась, и он оказался в стороне от главной улицы на узкой улочке. Солнечный свет лился между зданиями, его яркость усиливалась. Он уже собирался повернуться, чтобы снова присоединиться к толпе, когда уловил запах и зрелище, которые привлекли его. Недалеко от насквозь пропитанной жарой улицы трое молодых людей без рубашек стояли среди груды ящиков с фруктами, в каждом из которых было по десятку корзин с клубникой. В тот год фруктов было слишком много, и из-за безжалостной жары большая их часть начала размягчаться и гнить. Трое рабочих рылись в корзинах, отделяя плохие фрукты от хороших и выбрасывая испорченную клубнику в канаву. Запах в узком пространстве был невыносимым, сладость такой силы, что вызвала бы отвращение у любого незваного гостя, кроме Джерома, чьи чувства утратили всякую способность к отвращению или неприятию. Мир был миром, был миром; он примет это, как и в браке, к лучшему или к худшему. Он стоял, зачарованно наблюдая за зрелищем: вспотевшие сортировщики фруктов сияли в лучах заходящего солнца, кисти рук и торсы были забрызганы алым соком; воздух был пропитан всеми насекомыми, ищущими нектар; выброшенные фрукты сочились в канаву. Занятые своей липкой работой, сортировщики сначала даже не заметили его. Затем один из троих поднял глаза и заметил необычное существо, наблюдавшее за ними. Улыбка на его лице погасла, когда он встретился взглядом с Джеромом.


"Что за черт?"


Теперь двое других оторвались от своей работы.


"Мило", - сказал Джером. Он слышал, как трепещут их сердца.


"Посмотри на него", - сказал младший из троих, указывая на пах Джерома. "Чертовски выставляет себя напоказ".


Они неподвижно стояли на солнце, он и они, пока осы кружились вокруг плода, а в узком кусочке голубого летнего неба между крышами пролетали птицы. Джером хотел, чтобы это мгновение длилось вечно; его слишком обнаженная голова ощущала здесь вкус Эдема.


И тут сон прервался. Он почувствовал тень за спиной. Один из сортировщиков уронил корзину, в которой разбирал; разложившиеся фрукты раскололись на гравии. Джером нахмурился и полуобернулся. Исайя нашел улицу. Его оружие было стальным и блестело. Оно преодолело расстояние между ним и Джеромом за одну короткую секунду. Джером почувствовал боль в боку, когда в него вонзился нож.


"Христос", - сказал молодой человек и бросился бежать. Два его брата, не желая быть свидетелями на месте ранения, колебались еще несколько мгновений, прежде чем последовать за ним.


Боль заставила Джерома вскрикнуть, но никто на шумном рынке его не услышал. Исайя вытащил клинок; вместе с ним пришел жар. Он попытался ударить снова, но Джером был слишком быстр для спойлера. Он вышел из зоны досягаемости и, пошатываясь, перешел улицу. Потенциальный убийца, опасаясь, что крики Джерома привлекут слишком много внимания, быстро двинулся в погоню, чтобы добить противника. Но асфальт был скользким от гнилых фруктов, а в его прекрасных замшевых ботинках сцепление было слабее, чем у босых ног Джерома. Расстояние между ними увеличилось на шаг.


"Нет, ты этого не сделаешь", - сказал Исайя, полный решимости не позволить своему унизителю сбежать. Он опрокинул башню из ящиков с фруктами - корзины опрокинулись, и их содержимое рассыпалось по пути Джерома. Джером заколебался, чтобы взять букет из раздавленных фруктов. Это потворство чуть не убило его. Исайя приблизился, готовый схватить мужчину. Джером, чей организм был на грани извержения из-за болевого раздражителя, наблюдал, как лезвие приблизилось к тому, чтобы вспороть ему живот. Его разум вызвал в воображении рану: разрезанный живот - тепло, выливающееся наружу, чтобы присоединиться к крови клубники в канаве. Мысль была такой соблазнительной. Он почти хотел этого.


Исайя убивал раньше, дважды. Он знал бессловесный словарь этого действия и мог видеть приглашение в глазах своей жертвы. Счастливый услужить, он вышел ему навстречу с ножом наготове. В последний возможный момент Джером отказался от своих слов и вместо того, чтобы подставиться под удар, нанес удар гиганту. Исайя пригнулся, чтобы избежать удара, и его ноги заскользили в месиве. Нож вылетел у него из руки и упал среди обломков корзин и фруктов. Джером отвернулся, когда охотник - преимущество было потеряно - наклонился, чтобы найти нож. Но его добыча исчезла прежде, чем его неуклюжие кулаки нашли ее; снова потерялась на заполненных толпой улицах. У него не было возможности положить нож в карман, прежде чем человек в форме вышел из толпы и присоединился к нему в жарком проходе.


"Что за история?" спросил полицейский, глядя на нож. Исайя проследил за его взглядом. Окровавленное лезвие было черным от мух.


В своем кабинете инспектор Карнеги потягивал горячий шоколад, третий за последний час, и наблюдал за происходящим в сумерках. Он всегда хотел быть детективом, с самых ранних своих воспоминаний. И в тех воспоминаниях это всегда был напряженный и волшебный час. Ночь опускается на город; мириады зол надевают свои радостные лохмотья и выходят поиграть. Время для бдительности, для новой моральной строгости.


Но в детстве он не мог представить себе усталости, которую неизменно приносили сумерки. Он устал до костей, и если ему удастся заснуть в ближайшие несколько часов, он знал, что заснет здесь, в своем кресле, положив ноги на стол среди беспорядочно нагроможденных пластиковых стаканчиков.


Зазвонил телефон. Это был Йоханнсон.


"Все еще на работе?" - спросил он, впечатленный преданностью Йоханнсона работе. Было уже далеко за девять. Возможно, у Йоханнсона тоже не было дома, который стоило бы называть таковым, чтобы возвращаться в него.


"Я слышал, у нашего человека был напряженный день", - сказал Йоханнсон.


"Совершенно верно. Проститутка в Сохо, затем получил удар ножом".


"Я так понимаю, он прорвался через кордон?"


"Такое случается", - ответил Карнеги, слишком уставший, чтобы раздражаться. "Что я могу для вас сделать?"


"Я просто подумал, что ты захочешь знать: обезьяны начали умирать".


Эти слова вывели Карнеги из ступора усталости. "Сколько?" он спросил.


"Пока трое из четырнадцати. Но остальные, я полагаю, будут мертвы к рассвету ".


"Что их убивает? Истощение?" Карнеги вспомнил отчаянные сатурналии, которые он видел в клетках. Какое животное - человеческое или иное - могло продолжать такое веселье и не сломаться?


"Это не физическое повреждение", - сказал Йоханнсон. "Или, по крайней мере, не в том смысле, на который вы намекаете. Нам придется дождаться результатов вскрытия, прежде чем мы получим какие-либо подробные объяснения ..."


"Твое лучшее предположение?"


"Как бы то ни было ..." - сказал Йоханнсон, - "... а это довольно много: я думаю, они собираются взорваться".


"Что?"


"Какая-то церебральная перегрузка. Их мозги просто отказывают. Как видите, вещество не рассеивается. Он питается сам собой Чем сильнее у них жар, тем больше вырабатывается наркотика; чем больше наркотика, тем сильнее у них жар. Это порочный круг. Все горячее и горячее, все более и более дикое. В конце концов система не выдерживает, и внезапно я оказываюсь по пояс в мертвых обезьянах ". В голосе снова появилась улыбка, холодная и ироничная. "Не то чтобы другие позволили этому испортить им веселье. Некрофилия здесь в моде ".


Карнеги посмотрел на остывающий горячий шоколад. У него была тонкая кожица, которая сморщилась, когда он прикоснулся к чашке. "Значит, это всего лишь вопрос времени?" сказал он.


"Прежде чем наш человек попадет в ловушку? Да, я бы так подумал.


"Хорошо. Спасибо за обновление. Держите меня в курсе".


"Ты хочешь спуститься сюда и посмотреть на останки?"


"Без обезьяньих трупов я могу обойтись, спасибо".


Йоханнсон рассмеялся. Карнеги положил трубку. Когда он снова повернулся к окну, уже окончательно опустилась ночь.


В лаборатории Йоханнсон подошел к выключателю у двери. За то время, пока он звонил Карнеги, последние лучи дневного света исчезли. Он увидел, как удар, который свалил его с ног, пришелся всего за удар сердца до того, как он достиг цели; удар пришелся ему по шее сбоку. Один из его позвонков хрустнул, и ноги подогнулись. Он рухнул, не дотянувшись до выключателя. Но к тому времени, как он коснулся земли, различие между днем и ночью стало академическим.


Уэллс не потрудился проверить, был ли его удар смертельным или нет; время было на исходе. Он перешагнул через тело и направился к верстаку, за которым работал Йоханнсон. Там, в круге света от лампы, словно в финальном акте обезьяньей трагедии, лежала мертвая обезьяна. Она явно погибла в приступе безумия. Его морда была перекошена; рот широко раскрыт и в пятнах слюны; в глазах застыла последняя вспышка тревоги. Его шерсть была выдернута клочьями в муках совокупления. Его тело, истощенное напряжением, представляло собой массу ушибов. Уэллсу потребовалось полминуты, чтобы понять, что означают этот труп и два других, которые он теперь видел лежащими на ближайшей скамейке.


"Любовь убивает", - философски пробормотал он себе под нос и начал систематическое уничтожение Слепого мальчика.


Я умираю, подумал Джером. Я умираю от предельной радости, эта мысль позабавила его. Это была единственная мысль в его голове, которая имела хоть какой-то смысл. После встречи с Исайей и последовавшего за этим побега от полиции он мало что мог вспомнить связно. Часы, проведенные в укрытии и зализывании его ран - ощущения, как снова нарастает жар, и разрядки его - давным-давно слились в один летний сон, от которого, он знал с приятной уверенностью, его пробудит только смерть. Пламя пожирало его полностью, до самых внутренностей. Если бы его выпотрошили сейчас, что бы нашли свидетели? Только тлеющие угли и пепел.


И все же его одноглазый друг требовал большего. И все же, когда он пробирался обратно в лаборатории - куда еще идти созданному человеку, когда разошлись швы, как не обратно к первой течке?- решетки по-прежнему соблазнительно взирали на него, и каждая кирпичная стена предлагала сотни грубых приглашений.


Ночь была чудесной: ночь песен о любви и романтики. В сомнительном уединении парковки в нескольких кварталах от места назначения он увидел двух людей, занимающихся сексом на заднем сиденье машины, двери которой были открыты, чтобы пропустить конечности и сквозняк. Джером остановился, чтобы понаблюдать за ритуалом, как всегда очарованный переплетением тел и звуком - таким громким, что походил на раскаты грома, - сердец-близнецов, бьющихся в едином нарастающем ритме. Наблюдая за происходящим, его стержень загорелся желанием.


Самка увидела его первой и предупредила своего партнера о гибели человека, который наблюдал за ними с таким детским восторгом. Самец оторвался от своих поисков и уставился по сторонам. Горю ли я, задавался вопросом Джером? Горят ли мои волосы? Наконец, иллюзия обретает материальность? Судя по выражению их лиц, ответ наверняка был отрицательным. Они не испытывали перед ним благоговейного трепета, просто были разгневаны и возмущены.


"Я в огне", - сказал он им.


Мужчина поднялся на ноги и плюнул в Джерома. Он почти ожидал, что слюна превратится в пар, когда приблизится к нему, но вместо этого она попала ему на лицо и верхнюю часть груди, как охлаждающий душ.


"Иди к черту", - сказала женщина. "Оставь нас в покое".


Джером покачал головой. Мужчина предупредил его, что еще один шаг, и он разобьет Джерому голову. Это ни на йоту не обеспокоило нашего человека; никакие слова, никакие удары не могли заглушить повеление розги.


Их сердца, понял он, подходя к ним, больше не бьются в унисон.


Карнеги разработал карту, устаревшую на пять лет, на стене своего офиса, чтобы точно указать место нападения, о котором только что поступило сообщение. По-видимому, ни одна из жертв серьезно не пострадала. Прибытие машины с гуляками убедило Джерома (это, несомненно, был Джером) не задерживаться. Теперь площадь была наводнена полицейскими, с полдюжины из них были вооружены. В считанные минуты каждая улица в районе нападения была бы оцеплена . В отличие от Сохо, который был переполнен, этот район предоставил бы беглецу несколько мест, где можно было бы спрятаться.


Карнеги точно определил место нападения и понял, что оно произошло в нескольких кварталах от лабораторий. Это, конечно, не случайность. Мужчина возвращался на место своего преступления. Раненый и, несомненно, на грани обморока - влюбленные описали мужчину, который выглядел скорее мертвым, чем живым, - Джерома, вероятно, заберут до того, как он доберется до дома. Но всегда существовал риск, что он проскользнет через сеть и доберется до лабораторий. Йоханнсон работал там один. Охрана в здании в эти стесненные времена была обязательно маленькой.


Карнеги снял телефонную трубку и набрал номер Джоханнсона. На другом конце провода зазвонил телефон, но никто не поднял трубку. Этот человек ушел домой, подумал Карнеги, счастливый оттого, что избавился от своих забот. Сейчас десять пятьдесят вечера, и он заслужил свой отдых. Однако как раз в тот момент, когда он собирался положить трубку, на другом конце подняли трубку.


"Johannson?"


Никто не ответил.


"Johannson? Это Карнеги ". И по-прежнему никакого ответа. "Ответь мне, черт возьми. Кто это?"


В лабораториях приемник был оставлен. Его не заменили в "колыбели-хижине", оставив лежать на скамейке. На гудящей линии Карнеги отчетливо слышал обезьян, их пронзительные голоса.


"Johannson?" Потребовал Карнеги. "Ты здесь? Johannson?"


Но обезьяны продолжали кричать.


УЭЛЛС развел два костра из материала "Слепой мальчик " в раковинах, а затем поджег их. Они с энтузиазмом вспыхнули. Дым, жар и пепел заполнили большую комнату, сгущая воздух. Когда пожары были достаточно сильными, он бросил в огонь все кассеты, которые смог достать, и добавил все заметки Йоханнсона для пущей убедительности. Он отметил, что несколько кассет уже исчезли из файлов. Но все, что они могли показать любому вору, - это несколько дразнящих сцен превращения. Сердце секрета оставалось за ним. Поскольку процедуры и формулы теперь уничтожены, оставалось только смыть небольшое количество оставшегося вещества в канализацию и убить и сжечь животных.


Он подготовил серию смертельных подкожных инъекций, действуя с несвойственной ему аккуратностью. Это систематическое уничтожение доставляло ему удовольствие. Он не испытывал сожаления о том, как все обернулось. С того первого момента паники, когда он беспомощно наблюдал, как сыворотка для Слепого Мальчика оказывает свое устрашающее действие на Джерома, до этого окончательного устранения всего, что было раньше, было, как он теперь видел, одним непрерывным процессом очищения. Этими пожарами он положил конец притворству научного исследования. После этого он, бесспорно, стал Апостолом Желания, его Иоанном в пустыне. Эта мысль ослепила его для всего остального. Не обращая внимания на царапанье обезьян, он вытаскивал их одну за другой из клеток, чтобы ввести смертельную дозу. Он расправился с тремя и открывал клетку четвертого, когда в дверях лаборатории появилась фигура. Сквозь дымный воздух было невозможно разглядеть, кто это. Однако выжившие обезьяны, казалось, узнали его. Они прекратили свои спаривания и подняли приветственный гул.


Уэллс стоял неподвижно и ждал, когда новичок сделает свой ход.


"Я умираю", - сказал Джером.


Уэллс не ожидал этого. Из всех людей, которых он ожидал увидеть здесь, Джером был последним.


"Ты меня слышал?" - хотел знать этот человек.


Уэллс кивнул. "Мы все умираем, Джером. Жизнь - это медленная болезнь, ни больше, ни меньше. Но такой легкий, а? в процессе."


"Ты знал , что это произойдет", - сказал Джером. "Ты знал, что огонь поглотит меня.


"Нет", - последовал трезвый ответ. "Нет, я этого не делал. Правда".


Джером вышел из дверного проема на тусклый свет. Он был изможденным хаосом, лоскутным человеком с кровью на теле, огнем в глазах. Но Уэллс знал, что лучше не доверять очевидной уязвимости этого пугала. Агент в его системе сделал его способным на сверхчеловеческие поступки. Он видел, как Дэнса разорвало несколькими небрежными ударами. Требовался такт. Хотя Джером был явно близок к смерти, он все еще был грозен.


"Я не хотел этого, Джером", - сказал Уэллс, пытаясь унять дрожь в голосе. "Хотел бы я, в некотором смысле, заявить, что так и было. Но я не был настолько дальновиден. Мне потребовалось время и боль, чтобы ясно увидеть будущее. "


Пылающий человек наблюдал за ним пристальным взглядом.


"Такие огни, Джером, ждут, чтобы их зажгли".


"Я знаю..." - ответил Джером. "Поверь мне... Я знаю"


"Ты и я, мы - конец света".


Несчастный монстр некоторое время обдумывал это, а затем медленно кивнул. Уэллс тихо вздохнул с облегчением. Дипломатия смертного одра сработала. Но у него было мало времени, чтобы тратить его на разговоры. Если Джером был здесь, могли ли власти быть далеко позади?


"У меня срочная работа, мой друг", - спокойно сказал он. "Ты сочтешь меня невежливым, если я продолжу?"


Не дожидаясь ответа, он отпер другую клетку и вытащил осужденную обезьяну, умело повернув ее тело, чтобы облегчить инъекцию. Животное несколько мгновений билось в конвульсиях у него на руках, затем умерло. Уэллс отцепил высохшие пальцы от своей рубашки и бросил труп вместе с выпущенным шприцем на скамью, поворачиваясь с бережливостью палача, чтобы забрать свою следующую жертву.


"Почему?" Спросил Джером, глядя в открытые глаза животного.


"Акт милосердия", - ответил Уэллс, беря еще один шприц. "Вы можете видеть, как они страдают". Он потянулся, чтобы открыть следующую клетку.


"Не надо", - сказал Джером.


"Нет времени на сантименты", - ответил Уэллс. "Умоляю вас, прекратите это".


Сентиментальность, подумал Джером, смутно вспоминая песни по радио, которые впервые пробудили в нем огонь. Разве Уэллс не понимал, что процессы в сердце, голове и паху неразделимы? Это чувство, каким бы банальным оно ни было, может привести к неизведанным областям? Он хотел сказать это доктору, объяснить все, что он видел, и все, что любил в эти отчаянные часы. Но где-то между разумом и языком объяснения ускользали. Все, что он мог сказать, чтобы выразить сочувствие, которое он испытывал ко всему страдающему миру, было: "Не надо", когда Уэллс отпирал следующую клетку. Доктор проигнорировал его и полез в клетку с проволочной сеткой. В ней содержались три животных. Он схватил ближайшего и вырвал его, протестующего, из объятий товарищей. Без сомнения, он знал, какая судьба его ожидает; шквал визгов свидетельствовал о его ужасе.


Джером не смог переварить это небрежное обращение. Он пошевелился, рана в боку причиняла ему боль, чтобы предотвратить убийство. Уэллс, отвлеченный приближением Джерома, выпустил из рук своего извивающегося подопечного. Обезьяна убежала по скамейкам. Когда он пошел, чтобы поймать ее, заключенные в клетке позади него воспользовались своим шансом и выскользнули.


"Черт бы тебя побрал", - заорал Уэллс на Джерома, - "Разве ты не видишь, что у нас нет времени? Неужели ты не понимаешь?"


Джером понимал все и в то же время ничего. Лихорадку, которую он разделял с животными, он понимал; ее цель - преобразовать мир, он тоже понимал. Но почему это должно так закончиться - эта радость, это видение, - почему все должно свестись к грязной комнате, наполненной дымом и болью, к слабости, к отчаянию? Этого он не понимал. Как и, как он теперь понял, Уэллса, который был архитектором этих противоречий.


Когда доктор попытался схватить одну из убегающих обезьян, Джером быстро подошел к оставшимся клеткам и открыл их все. Животные вырвались на свободу. Однако Уэллсу удалось его поймать, и он держал протестующую обезьяну в своих руках, собираясь доставить панацею. Джером направился к нему.


"Пусть будет так", - крикнул он.


Уэллс ввел шприц в тело обезьяны, но прежде чем он успел нажать на поршень, Джером потянул его за запястье. Шприц выплюнул яд в воздух, а затем упал на землю. Обезьяна, вырвавшись, последовала за ним.


Джером притянул Уэллса ближе. "Я же сказал тебе оставить все как есть", сказал он.


В ответ Уэллс ударил Джерома кулаком в раненый бок. Слезы боли брызнули из его глаз, но он не отпустил доктора. Раздражитель, каким бы неприятным он ни был, не смог отговорить его от того, чтобы прижимать к себе бьющееся сердце. Обнимая Уэллса, как блудного сына, он желал, чтобы тот смог воспламенить себя, чтобы мечта о сжигании плоти, которую он вынес, теперь стала реальностью, всепоглощающей и созданной одним очищающим пламенем. Но его плоть была всего лишь плотью; его кость, кость. Чудеса, которые он видел, были личным откровением, и сейчас не было времени рассказывать об их славе или ужасах. То, что он видел, умрет вместе с ним, чтобы быть заново открытым (возможно) кем-то из будущего, только для того, чтобы быть забытым и обнаруженным снова. Похоже на историю любви, которую рассказывали по радио; та же радость, потерянная и обретенная, найденная и утраченная. Он уставился на Уэллса с новым пониманием, все еще слыша испуганное биение сердца мужчины. Доктор был неправ. Если бы он оставил человека жить, тот осознал бы свою ошибку. Они не были предвестниками тысячелетия. Они оба видели сон.


"Не убивай меня", - взмолился Уэллс. "Я не хочу умирать".


"Еще один дурак", - подумал Джером и отпустил мужчину.


Недоумение Уэллса было очевидным. Он не мог поверить, что его призыв сохранить жизнь был услышан. С каждым шагом ожидая удара, он пятился от Джерома, который просто повернулся к доктору спиной и ушел.


Снизу донесся крик, а затем множество криков. Полиция, предположил Уэллс. Предположительно, они обнаружили тело офицера, который стоял на страже у двери. Всего через несколько мгновений они будут подниматься по лестнице. Сейчас не было времени на выполнение заданий, ради которых он пришел сюда. Он должен был уехать до их прибытия.


Этажом ниже Карнеги наблюдал, как вооруженные офицеры исчезли, поднимаясь по лестнице. В воздухе чувствовался слабый запах гари. Он опасался худшего.


Я человек, который приходит после акта, подумал он про себя. Я постоянно нахожусь на сцене, когда лучшая часть действия заканчивается. Привыкший ждать, терпеливый, как верный пес, на этот раз он не смог сдержать свое беспокойство, пока остальные шли вперед. Не обращая внимания на голоса, советовавшие ему подождать, он начал подниматься по лестнице.


Лаборатория на верхнем этаже была пуста, если не считать обезьян и трупа Йоханнсона. Токсиколог лежал ничком там, где упал, со сломанной шеей. Аварийный выход, ведущий на пожарную лестницу, был открыт; через него отсасывался задымленный воздух. Когда Карнеги отошел от тела Йоханнсона, полицейские уже были на пожарной лестнице и звали своих коллег внизу искать беглеца.


"Сэр?"


Карнеги посмотрел на подошедшего к нему усатого человека.


"Что это?"


Офицер указал на другой конец лаборатории, на испытательную камеру. У окна кто-то был. Карнеги узнал черты лица, хотя они сильно изменились. Это был Джером. Сначала он подумал, что мужчина наблюдает за ним, но короткое прочтение опровергло эту идею. Джером со слезами на лице смотрел на собственное отражение в грязном стекле. Пока Карнеги смотрел, лицо исчезло вместе с полумраком комнаты.


Другие офицеры тоже заметили этого человека. Они двигались вдоль лаборатории, занимая позиции за скамьями, где у них была четкая линия у двери, оружие наготове. Карнеги и раньше оказывался в подобных ситуациях; у них был свой собственный ужасный импульс. Если бы он не вмешался, была бы кровь.


"Нет, - сказал он, - не стреляйте".


Он оттолкнул протестующего офицера в сторону и начал ходить по лаборатории, не делая попыток скрыть свое продвижение. Он прошел мимо раковин, в которые стекали останки Слепого мальчика, мимо скамейки, под которой сто лет назад они нашли Танец мертвых. Обезьяна, опустив голову, поползла поперек его пути, очевидно, не замечая его близости. Он позволил ей найти нору, чтобы умереть, затем двинулся к двери камеры. Она была приоткрыта. Он потянулся к ручке. Позади него в лаборатории воцарилась полная тишина; все взгляды были прикованы к нему. Он распахнул дверь. Пальцы напряглись на спусковых крючках. Однако нападения не последовало. Карнеги вошел внутрь.


Джером стоял у противоположной стены. Если он и видел, как вошел Карнеги, или слышал его, то никак этого не показал. Мертвая обезьяна лежала у его ног, одной рукой все еще цепляясь за подол его брюк. Другая скулила в углу, обхватив голову руками.


"Джером?"


Это было воображение Карнеги, или он почувствовал запах клубники?


Джером моргнул.


"Вы арестованы", - сказал Карнеги. Хендрикс оценил бы иронию этого, подумал он. Тайлман переместил окровавленную руку с колотой раны в боку на перед брюк и начал поглаживать себя.


"Слишком поздно", - сказал Джером. Он чувствовал, как в нем разгорается последний огонь. Даже если этот незваный гость решит пересечь комнату и арестовать его сейчас, последующие секунды лишат его возможности быть схваченным. Смерть была здесь. И что это было, теперь, когда он видел это ясно? Просто еще одно обольщение, еще одна сладкая темнота, которую нужно заполнить, доставить удовольствие и сделать плодородной.


В его промежности начался спазм, и молния пронеслась в двух направлениях от того места, вверх по стержню и позвоночнику. В его горле зародился смех.


Обезьяна в углу комнаты, услышав юмор Джерома, снова начала хныкать. Звук на мгновение привлек внимание Карнеги, и когда его взгляд вернулся к Джерому, близорукие глаза закрылись, рука упала, и он был мертв, стоя у стены. На короткое время тело бросило вызов силе тяжести. Затем ноги изящно подогнулись, и Джером упал вперед. Карнеги увидел, что он был мешком костей, не более. Удивительно, что этот человек прожил так долго.


Он осторожно подошел к телу и приложил палец к шее мужчины. Пульса не было. Однако остатки последнего смеха Джерома остались на его лице, отказываясь разлагаться.


"Скажи мне ..." - прошептал Карнеги этому человеку, чувствуя, что, несмотря на свое упреждение, он упустил момент; что он снова был и, возможно, всегда будет просто свидетелем последствий. "Расскажи мне. В чем была шутка?"


Но слепой мальчик, по обычаю своего клана, промолчал.